Пенни Винченци

Злые игры. Книга 1

Полу, с любовью

Лукаво сердце человеческое более всего

и крайне испорчено.

Книга пророка Иеремии, 17:9

Главные герои

Великобритания:

Вирджиния, графиня Кейтерхэм, американская наследница.

Александр, граф Кейтерхэм, ее муж.

Шарлотта и Георгина Уэллес и Макс, виконт Хэдли, дети Кейтерхэмов.

Джордж, сын Георгины.

Харольд и миссис Тэллоу, дворецкий и домоправительница в Хартесте, фамильном поместье Кейтерхэмов.

Няня Бэркуорт, няня Кейтерхэмов.

Алисия, вдовствующая графиня Кейтерхэм, мать Александра.

Мартин Данбар, управляющий Хартестом, и его жена Катриона.

Лидия Пежо, акушерка.

Энджи Бербэнк, помощница Вирджинии в компании по дизайну интеръеров.

Миссис Викс, ее бабушка.

Клиффорд Парке, друг миссис Викс.

М. Визерли Стерн, владелец отеля.

Чарльз Сейнт-Маллин, адвокат, друг Вирджинии.

Гэс Бут, директор лондонского отделения банка «Прэгерс».

Джемма Мортон, модель, девушка из богатой семьи, подруга Макса.

Соединенные Штаты Америки:

Фредерик Прэгер III, нью-йоркский банкир, и его жена Бетси, родители Вирджинии.

Малыш Прэгер (Фред IV), ее брат.

Мэри Роуз, его жена.

Фредди, Кендрик и Мелисса, их дети.

Мадлен Далглейш, английская родственница Мэри Роуз.

Пит Хоффман, старший партнер в банке «Прэгерс».

Габриэл (Гейб), его сын.

Джереми Фостер, один из главных клиентов банка «Прэгерс», и его жена Изабелла.

Чак Дрю, друг Джереми Фостера и партнер в банке «Прэгерс».

Томми Соамс-Максвелл, аферист, друг Вирджинии.

Пролог

Дети Вирджинии Кейтерхэм не знали своего отца. Ни один из них.

— Разумеется, они считают себя детьми моего мужа, — объясняла Вирджиния психиатру, при этом довольно вызывающе ему улыбаясь. — У них и в мыслях нет, что их появление на свет могло быть связано с чем-то необычным. Мне постоянно кажется, что я должна им все рассказать. Но стоит мне только внутренне решиться, как мужество покидает меня. А что вы думаете об этом, доктор: надо мне сказать им правду или нет?

Доктор Стивенс задумчиво разглядывал ее. Вплоть до сегодняшней встречи он искренне надеялся, что больше никогда не увидит Вирджинию у себя на приеме. Ведь у нее все шло так хорошо. Но раз уж потребовался очередной запой, чтобы она наконец заговорила о причинах, побуждающих ее пить, — что ж, нет худа без добра. До сих пор ему ни разу еще не удавалось разговорить ее на эту тему.

— Леди Кейтерхэм, а в каком возрасте сейчас ваши дети?

— Н-ну… Шарлотте тринадцать. Георгине одиннадцать. А Максу восемь.

Она сидела в большом кресле и в широкой юбке и свободно болтавшемся на ней вытянутом сером свитере выглядела очень хрупкой и сама казалась похожей на ребенка.

Тяжелые темные волосы все время падали ей на лицо, и она нетерпеливым жестом отбрасывала их назад. Огромные золотистые глаза — глаза необычайные и удивительные — смотрели, не мигая, прямо в его собственные.

— А… вы с ними близки?

Он тянул время, стараясь определить, как ему строить разговор дальше.

— Да, очень. Конечно, Шарлотта немного странная. Трудный возраст, сами понимаете. А мне из-за моей работы приходится часто бывать в отъездах. Но она для меня очень важна, я имею в виду работу. Однако… да, мне кажется, что мы близки.

Он попробовал зайти с другой стороны:

— Леди Кейтерхэм…

— Зовите меня просто Вирджиния, ладно? Как раньше.

— Вирджиния, что вас заставило снова начать пить? После того, как у вас так долго все шло хорошо. Что это было? Можете мне сказать?

— Ну что заставляет в таких случаях? — проговорила она. — Не бывает ведь какой-то одной причины, верно? Масса вещей. Слишком многое, обо всем и не расскажешь.

— Но, Вирджиния, мы ведь для того и встречаемся с вами, чтобы обсуждать все, что вас тревожит.

— Н-ну… не знаю. Я чувствовала себя одинокой. Была в отчаянии.

— Из-за чего? — очень мягко спросил он.

— Доктор Стивенс, ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. О детях. Мне важно знать, что вы думаете. Действительно важно. А потом поговорим об остальном.

— Ну что ж, — осторожно начал он, — мне крайне трудно сказать что-то определенное. Здесь очень много различных тонкостей и нюансов. А ваш муж знает, что вы… что в вашей жизни были другие мужчины?

— Доктор Стивенс, ну конечно же знает. — Она улыбнулась ему почти весело. — Я бы даже сказала, что именно в этом и заключается главный смысл нашего брака. Чтобы в моей жизни были другие мужчины.

Глава 1

Вирджиния, 1956–1957

В 1956 году приличные девушки этого еще не делали. А Вирджиния Прэгер была очень приличной девушкой.

Но ее, как и большинство ее ровесниц, весьма беспокоило то, что приличные молодые люди этим занимались.

По этому поводу она и высказалась как-то своему брату, Малышу Прэгеру. Произошло это в один апрельский день, уже в сумерки, когда по бодрящему легкому морозцу они ехали по направлению к Лонг-Айленду, чтобы провести Пасху с родителями в Хамптоне. В машине, кроме них двоих, никого не было; за рулем сидел Малыш. Это ужасно несправедливо, подумала вдруг она; временами ей кажется, что сильнейшее впечатление о первом годе, проведенном в Уэлсли, — это воспоминания о том, как ей постоянно приходилось отталкивать потные, жадные руки, стремившиеся забраться к ней то под лифчик, то еще ниже, под трусики; и при этом она еще чувствовала себя виноватой оттого, что к ней приставали; а потом выслушивала разговоры девчонок о том, что какой бы ты ни была там девственницей, но в первую брачную ночь лучше иметь дело с парнем, у которого уже есть кое-какой опыт и который понимает, что и как надо делать.

— Вашему брату дозволяется перебеситься в молодости. А почему же нам нельзя?!

— Потому что вы женщины, — объяснил Малыш, переводя новый, беззаветно любимый «порше-спайдер» на пятую скорость и разгоняя его почти до сотни миль в час. — Посматривай, нет ли полиции, сестренка, ладно?

— Тебя не поймают, — раздраженно заметила она. — Ты никогда не попадаешься.

— Могу однажды и влипнуть.

— Ах, как умно! Как мы здраво рассуждаем! Совсем как папа, когда он заявляет, что девушкам нечего соваться в банковское дело. Но ведь это же глупо!

— А тебе что больше нравится? — поинтересовался Малыш. — Банковское дело или секс?

— Банковское, — не задумываясь, ответила Вирджиния. — А тебе?

— Мне — секс. Надо нам поменяться местами, — расхохотался Малыш. — Обманщица ты, Вирджи! Тебе ведь на самом-то деле вовсе не хочется перебеситься, тебя это совсем не интересует. Тебе подавай банк. Ты что, действительно хочешь влезть в это дело?

— Не знаю… может быть, и нет. Но мне бы хотелось попробовать… Осторожно, Малыш, полиция!

Малыш мгновенно сбросил скорость и ушел вправо, в соседний ряд; стрелка спидометра легко и непринужденно скользнула вниз. Патрульная машина поравнялась с ними, и сидевший в ней полицейский посмотрел на Малыша так, словно готов был убить его; на протяжении нескольких следующих миль он так и держался с ними рядом, но потом откуда-то сзади, из сгущавшейся темноты вылетел на бешеной скорости «мерседес», скользнул мимо и мгновенно скрылся из виду, и полицейский устремился за ним в погоню. Малыша же он так и не остановил и не оштрафовал. Малыш в очередной раз не попался.

Вирджиния была права, он действительно никогда не попадался. Сколько он помнил и себя, и сестру — с того самого момента, как оба они начали ходить, — Малыш никогда не попадал ни в какие неприятности. Если в доме что-нибудь портилось или ломалось, если они опаздывали к чаю, забывали пригнать с пастбища своих пони, написать поздравительные или благодарственные открытки, выгулять собаку или вычистить клетку кролика, если они получали плохие отметки или замечания за поведение в школе, — у Вирджинии всегда бывали в таких случаях неприятности, а Малыш каким-то непостижимым образом непременно выпутывался. Ему никогда не приходилось ни врать, ни делать вид, будто он ничего не натворил, — ему просто всегда везло. Когда ему предстояло сообщить отцу о какой-нибудь своей провинности, тот или оказывался в деловой поездке, или его не было в нужный момент дома, или он был занят и не желал ничего выслушивать; или же мать оказывалась чем-нибудь занята — чаще всего очередным благотворительным мероприятием, которые у нее следовали одно за другим непрерывной чередой; или сам Малыш тихо и незаметно прокрадывался в дом попозже, когда миссис Уайни, их нянька, уже занималась какими-либо другими делами; или садовнику становилось жаль кролика, и он сам наводил порядок у того в клетке, не дожидаясь, пока кто-то другой об этом вспомнит.

Так или иначе, но Малыш никогда не попадал в неприятности.

Вирджиния же попадала в них постоянно. Несмотря на то что ее все любили, она вечно во что-нибудь вляпывалась. И чаще всего натыкалась при этом на отца. К тому же она все время оказывалась как бы в тени Малыша: за что бы она ни бралась, у всех и всегда возникало такое впечатление, что ему любое дело удается лучше, чем ей. И это было весьма странно, потому что Вирджиния превосходила Малыша умом. И хорошо понимала, что она умнее. Она легче все схватывала, быстрее соображала, отметки у нее всегда были лучше, она чаще, чем брат, добивалась различных успехов и реже терпела неудачи. Из года в год она училась только на отлично, тогда как Малыш вечно перебивался где-то между «удовлетворительно» и «посредственно». И тем не менее у нее было постоянное ощущение, что она неудачница. Отчасти это происходило по вине ее отца: не замечая выдающихся способностей дочери, проявляя полнейшее безразличие к ее успехам, он превозносил до небес куда более скромные достижения сына и даже отсутствие у него вообще каких-либо достижений. «Парень совершенно безнадежен, — говаривал отец, и его глаза теплели и смотрели на сына с любовью и гордостью. — Так же туп в математике, как и я был в свое время», — добавлял он, ожидая и предвкушая непременный взрыв льстивого смеха и деланых возражений слушателей и привлекая всеобщее внимание к умению Малыша казаться умным, упорным и работоспособным — к опасному, но полезному в общении умению, которым какая-то безмозглая фея наградила его еще в колыбели и которое стало для него подлинным даром судьбы, заменив собой все другие. Оно и вправду оказалось крайне ценным, и Малыш отлично сознавал это, затрачивая массу времени и усилий на то, чтобы оттачивать и совершенствовать его, а Вирджиния с обидой и возмущением наблюдала за ухищрениями брата, скованная цепями присущего ей послушания и потому производившая впечатление несколько туповатой.

К тому же Малыш был намного легче и проще ее в общении, гораздо свободнее и раскованнее держался; все были единодушны в том, что у Вирджинии хорошие манеры, но ей не хватало того обаяния, каким был наделен Малыш, не хватало его способности на любой вечеринке, в любой компании неизменно оказываться в центре внимания; ее никогда не относили к числу людей, чье присутствие на каком-либо событии абсолютно необходимо, чье одобрение или порицание много значит.

Разумеется, она пользовалась успехом; даже очень заметным успехом. Не было недостатка в молодых людях, пытавшихся забраться к ней под лифчик или под трусики, и нельзя сказать, чтобы ее обходили всевозможными приглашениями. Друзья Вирджинии говорили, что ее повсюду приглашают потому, что она не только хорошенькая, но и очень мила; враги же — их у нее было немного, но все они отличались красноречием и умением четко формулировать свои мысли — утверждали: ее приглашают только из-за того, что ей предстоит со временем унаследовать столь огромное состояние, что даже в колледже, где очень большие деньги не кажутся чем-то особенным, размеры этого состояния производят впечатление.

Фредерик Прэгер III был банкиром. В тех кругах, где вращались Прэгеры, это означало, что он был владельцем банка. Банк принадлежал еще его отцу, а основателем банка был дед Фредерика Прэгера III, и никто не сомневался, что со временем банк перейдет к Малышу, которого тогда уже станут называть не Малыш, а Фредерик Прэгер IV.

Начало состоянию Прэгеров было положено в 1760 году одним умным, но нахальным и дерзким молодым человеком по имени Джек Милтон, который служил клерком в маленьком банке в Саванне, штат Джорджия. До него доходили разговоры о том, что можно сделать неплохие деньги, финансируя так называемый золотой треугольник — торговый маршрут, на котором корабль покидал английский порт Ливерпуль с грузом металлических сундуков и оловянных вилок и ложек и шел к западному побережью Африки, где эти товары обменивались на рабов. После чего корабль направлялся к Бермудам, где рабов, которым предстояло в конечном счете попасть в южные штаты Америки, обменивали на мелассу;[1] на последнем, третьем этапе этого маршрута корабль с грузом сахара возвращался назад в Ливерпуль. Маршрут этот, при всей его кажущейся фантастической сложности, был практически вполне осуществим и, как правило, приносил обычно по сто пятьдесят процентов прибыли на каждом своем этапе.

Джек Милтон, который был расчетливым молодым человеком, сказал своему непосредственному начальнику в банке о возможности вложить деньги в «золотой треугольник» с американской его вершины; начальник же, который был менее расчетлив, покачал головой и сказал, что ему все это представляется крайне рискованным. На том бы все и закончилось, если бы однажды, когда Джек допоздна засиделся на работе, в банк не заглянул его владелец, некто Ральф Хобсон, заметно навеселе, чтобы забрать коробку сигар, подаренную ему днем одним из клиентов. Увидев Джека все еще за работой и будучи в благожелательном расположении духа, владелец проникся уважением к трудолюбию клерка и заговорил с ним, и Джек сам не заметил, как рассказал ему о возможностях, скрытых в «золотом треугольнике». Три месяца спустя Хобсон вложил некоторую сумму в снаряжение небольшого корабля; а еще через девять месяцев после этого вложенные им деньги учетверились. Хобсон повторил эту операцию; убедился, что доходы банка резко подскочили; и, будучи человеком честным, наградил Джека несколькими акциями своего банка. Со временем он сделал Джека своим партнером. Банк «Милтон и Хобсон» процветал; молодые мистер Милтон и мистер Хобсон получили его в наследство от своих отцов, а потом передали банк собственным сыновьям. Они жили в Джорджии, их плантации располагались по соседству друг с другом, и хлопок приносил им дополнительный — и немалый — доход; к тому же каждый из них владел несчетным количеством рабов. Но в самом начале 1850 года Дуглас Хобсон заразился холерой и умер, так и не успев оставить потомства; Джереми Милтон стал, таким образом, единоличным владельцем банка, однако его собственными наследницами были лишь дочери. Жена Джереми умерла при родах их единственного сына, а несколько часов спустя за ней последовал и новорожденный.

Сам Джереми тоже не отличался крепким здоровьем: он страдал легкими, и доктора опасались, что у него могла развиться чахотка. В свои тридцать пять лет он выглядел уже пожилым человеком и был всерьез обеспокоен будущим банка.

Коринна, старшая из его дочерей, была настоящей красавицей: с большими темными глазами и копной густых тяжелых волос, падавших вниз длинными темно-рыжими локонами; поскольку к тому же ей одной предстояло еще и унаследовать весьма значительное состояние, то естественно, что она была желанной партией. Никто так и не понял, почему она все-таки не вышла замуж ни за одного из увивавшихся вокруг нее блестящих красавцев, а выбрала в конце концов ничем не примечательного молодого человека по имени Фредерик Прэгер, рядового служащего в банке, правда серьезного и симпатичного, но безденежного и к тому же заику.

Они поженились в 1852 году, Джереми сделал Фредерика своим партнером в банке, и молодожены окунулись в полную страсти и блаженства жизнь; год спустя Коринна уже пользовалась в местном обществе репутацией молодой, но гостеприимной хозяйки. Фредерик процветал по-своему, вкладывая собственные деньги и средства клиентов банка в строительство железных дорог, которые бурно множились по всей стране; Джереми наблюдал за его успехами и ростом активов банка и был всем этим чрезвычайно доволен. Фредерик оказался достойным обретенного положения и как зять, и как будущий преемник.

Но чем ближе подходил конец 1850-х годов, тем чаще и больше все вокруг говорили о войне. О войне между Севером и Югом. Юг был самонадеян; уверен в том, что он не только способен победить, но обязательно победит; что его генералы — неподражаемые Борегар, Джонстон, Ли — непобедимы; и что янки с Севера представляют собой лишь банду выскочек, которые и воевать-то толком не умеют. Очевидная близость войны нимало не волновала подавляющее большинство южан; но у Джереми Милтона были друзья и партнеры на Севере, и он понимал, что вооружение и организация армии там гораздо лучше, чем на Юге, а люди по меньшей мере столь же храбры и подготовлены не хуже, чем солдаты армии конфедератов.[2] И к тому же у Севера было больше денег. Намного больше денег.

— Мне все это не нравится, — сказал как-то Джереми Фредерику. — Совершенно не нравится. Ну, мы-то от всего этого, не сомневаюсь, только выиграем. Война для банков — прекрасное дело. Перед войной все запасаются оружием, снаряжением, припасами, а после войны надо восстанавливать разрушенное. Но я боюсь за Юг. Боюсь за этот город. Боюсь за тебя и за свою дочь. По-моему, если война начнется, тебе надо будет сразу же отправить Коринну на Север.

Вот почему всю войну Коринна и ее отец провели в Филадельфии. Фредерик вступил в армию конфедератов и смог воссоединиться с семьей только в самом начале 1866 года — исхудавший, немного ослабевший от непрерывных приступов дизентерии, но каким-то удивительным, чудесным образом оставшийся живым и невредимым. Уцелела вся их семья. И не только уцелела, но сумела сохранить и почти все свое состояние. С самого начала войны Фредерик продолжал вкладывать деньги в строительство железных дорог. И несмотря на поражение, на блокаду, обстрелы, на то, что сгорела вся Атланта, стальные артерии устояли и теперь, когда война закончилась, снова вдыхали жизнь в штаты Юга. Более того, на протяжении двух лет подряд перед началом войны Фредерик продавал огромные партии хлопка напрямую непосредственно в Ливерпуль и оставлял вырученные за них деньги там, в местном банке, где никто не смог бы до них дотянуться. Теперь же он взял оттуда все эти деньги, а это были многие тысячи долларов. И еще — предстояло заново отстраивать Атланту. Весь Юг надо было отстраивать заново. Создавать промышленность, вдыхать в него новую жизнь. Семейство Прэгер вернулось в Саванну и оказалось там одной из очень немногих семей, которым повезло и они не разорились; и, по мере того как Юг, подобно фениксу, возрождался из пепла, Прэгеры становились все богаче и богаче.

В 1867 году Коринна забеременела; доктор сказал, что в тридцать два года, в принципе, уже поздновато заводить детей, но поскольку она женщина крепкая и в добром здравии, то все должно пройти прекрасно. Супруги Прэгер были довольны: быть может, наконец-то судьба ниспошлет им столь долгожданного сына. Джереми пребывал в таком же радостном ожидании и возбуждении, как и они: с самой свадьбы Коринны он мечтал о внуке, о наследнике.

Родился и вправду мальчик: крупный и здоровый ребенок, с такими же, как у Коринны, темно-голубыми глазами и светлыми, как у Фредерика, волосиками; но вместе с ним в семью пришла не радость, а горе. Коринна, с обычными для нее мужеством и стоицизмом перенесшая долгие и тяжелые роды, взяла ребенка на руки, с обожанием посмотрела на его маленькое сердитое личико, и тут вдруг у нее внезапно открылось сильнейшее кровотечение, и она умерла прежде, чем успели хоть что-нибудь предпринять для ее спасения.

Неделю спустя с Джереми, который был уже весьма слаб, случился удар; и хотя удар был несильный, Джереми после него так никогда уже полностью и не оправился. На Фредерика легла вся ответственность за жизнь и воспитание младенца.

Он нанял нянек, экономок, гувернанток, с истечением времени дом снова вошел в упорядоченный ритм жизни, но сам Фредерик оставался отчаянно несчастным человеком: память о Коринне продолжала жить в доме и преследовала его, словно привидение, а вид слабеющего, шаркающего ногами тестя наполнял безысходной тоской, от которой, казалось, нет спасения. В этом непрерывном кошмаре Фредерик прожил целых четыре года, на протяжении которых единственным убежищем, где он мог хотя бы на время скрываться, отвлекаясь от своих тяжких мыслей, был банк; в 1872 году Джереми умер, банк стал семейной собственностью Прэгеров и сменил название, а Фредерик переехал в Нью-Йорк.

Переезд отозвался немедленным успехом.

Фредерику не пришлось преодолевать чьего-либо сопротивления в делах; связи его чрезвычайно расширились, у многих из прежних его клиентов уже были в Нью-Йорке свои филиалы и представительства, и эти клиенты оказались счастливы снова встретиться с банком, к которому они привыкли; а экономика страны росла в те годы поразительными темпами.

Банк разместился в превосходном здании на Пайн-стрит — улице, параллельной Уолл-стрит, — выстроенном из темного песчаника, с потолками, украшенными лепными карнизами тонкой работы, с мраморными каминами в самых просторных комнатах, с резными ставнями на высоких окнах и стенами, отделанными деревянными панелями; к тому же Фредерик не поскупился на обстановку; он выложился полностью, насколько это было в его силах, и банк выглядел почти как семейный жилой дом — лампы от Тиффани, мебель из лучших в Нью-Йорке и Атланте салонов антиквариата, индийские ковры; предметом особой гордости банка «Прэгерс» было то, что в каждой комнате всегда стояли свежие цветы, а в шкафах вдоль стен выстроились рядами не только финансовые справочники, но и тома Чарльза Диккенса, Марка Твена, Вальтера Скотта, Шекспира. Клиентам нравилось приходить сюда, в этот своеобразный и благодатный мирок, где было приятно находиться, проводить время и где всегда можно было получить отличный деловой совет.

Нью-Йорк в те годы стремительно разрастался: Александр Т. Стюарт только что открыл тут первый в мире универсальный магазин, вслед за ним свои универмаги открыли Лорд и Тейлоры, Купер-Сигель и семья Мэйси, и в поистине лихорадочном темпе сложилось то, что позднее обрело известность как «женская миля». Строительство велось с огромным размахом и потрясающе быстро: буквально на глазах у Фредерика поднялись собор Святого Патрика, церковь Святой Троицы и многие прекрасные торговые и гражданские сооружения — такие, как музей «Метрополитен», Карнеги-холл. Привыкший к неспешной, размеренной и манерной жизни Юга, Фредерик постоянно ощущал здесь душевный подъем и прилив физических сил, исходившие и от присущей Нью-Йорку атмосферы энергичного стяжательства, и от царившего тут потенциально опасного, но исполненного кипучей жизни смешения рас и народов, на котором зиждилось все быстро разраставшееся богатство города. Феноменальная работоспособность Фредерика, его коммерческая прозорливость и мягкое обаяние, сочетавшееся с глубокой серьезностью, обеспечили ему и личный, и деловой успех; быстро поняв, что не сможет конкурировать с крупнейшими банками Уолл-стрит, но что у него есть отличное преимущество — возможность строить отношения с клиентами на более близкой, почти личной основе; возможность, которой лишены крупные банки, — он решил специализироваться на издательском деле и связи, и его клиентами стали процветающие компании — владельцы кабельных линий, а также книжные и быстро развивавшиеся журнальные издательства. Одним из первых его нью-йоркских клиентов оказался молодой человек по имени Ирвин Дадли, занимавшийся изданием романов, которые миллионными тиражами раскупали главным образом молодые американки из рабочих семей; однажды за ужином Фредерик и Дадли вместе задумали новое издание, еженедельник, составленный из повестей и рассказов, в том числе и с продолжением, что обеспечивало бы им постоянство читательской аудитории. Когда в 1885 году началось издание первого такого еженедельника — «Любовные истории», — спрос читательниц на него оказался поистине ненасытен и первый номер пришлось отпечатывать полным тиражом трижды; «Настоящая любовь», родственное издание, в котором помещались истории, якобы действительно имевшие место, а также колонки советов покинутым и страдающим от безответной любви, расходилось с такой быстротой, что для его печатания пришлось срочно завозить дополнительное количество бумаги с фабрик, расположенных на Юге, потому что в самом Нью-Йорке добыть столько бумаги в сжатые сроки оказалось невозможно. Фредерик, поручившийся в тот раз за Дадли всеми капиталами «Прэгерса», стал одним из директоров компании, издававшей эти еженедельники, а в результате и его личное состояние приятно увеличилось.

Клиентов у него теперь было больше чем достаточно, процветали и «Прэгерс», и сам Фредерик, особенно после того, как наиболее честолюбивые хозяйки нью-йоркских салонов обнаружили в его лице такую редчайшую социальную драгоценность, как привлекательный и свободный мужчина. Его всюду приглашали; за ним охотились и те, кто устраивал всевозможные званые обеды, и крупные процветающие строительные и железнодорожные компании из числа его клиентов, стремившиеся заполучить его в состав своих правлений; им восхищались, его чуть ли не боготворили, и он чувствовал себя настолько счастливым, что даже сам с трудом верил в это. Но всем тем бесчисленным молодым женщинам, которые, лелея в душе планы будущего супружества, старались сесть рядом на торжественных обедах или знакомились с ним в театрах и концертах либо на приемах, что устраивались в летнее время прямо на открытом воздухе, — всем им суждено было испытать разочарование. У Фредерика была только одна любовь в жизни — не считая привязанности к сыну и бережно хранимой памяти о Коринне, — и предметом ее был «Прэгерс». Банк вытеснил собой все другое не только из головы Фредерика, но и из его сердца; Фредерик относился к нему как к любимому ребенку; самая первая его мысль утром и самая последняя перед тем, как заснуть, были всегда о банке, да и во сне Фредерик часто видел его же. Нью-йоркские девицы на выданье и их матери напрасно намекали, что мальчику, наверное, необходима мать, что особняк в Верхнем Ист-Сайде, по-видимому, должен казаться без хозяйки слишком большим и пустым, что и самому Фредерику, надо полагать, бывает неуютно и тоскливо одному в свободные от работы часы; Фредерик в ответ только улыбался им с выражением легкого сожаления на лице, как будто извиняясь, — он отработал эту мину до полной безупречности — и говорил, что нет, нет, нет, все прекрасно, у малыша великолепные няньки и заботливые воспитательницы, экономка ведет хозяйство умело и энергично, а у него самого столько друзей, что ему просто некогда чувствовать себя одиноким.

Единственным, что его всерьез тревожило, был маленький Фредерик. Трудности начались, когда ему не было и года, и возрастали с каждым днем. Фредерик был красивым и очаровательным ребенком; нянька боготворила его, а молоденькая воспитательница, взятая специально для того, чтобы учить его читать и считать, была от него в таком восхищении, что полагала своей собственной, а не его виной поистине удивительную неспособность Фредерика освоить азбуку и счет.

С годами сложился молчаливый заговор сочувствия, призванный скрыть от окружающих тот факт, что юный Фредерик в умственном отношении несколько ограничен; но когда ему исполнилось тринадцать и он должен был все-таки отправиться получать формальное образование, пришлось посмотреть правде в глаза. Само собой разумеется, что его устроили в колледж при Нью-Йоркском университете, и появление имени Прэгера-старшего в числе тех родителей, которые выбрали для своих отпрысков именно этот колледж, добавило последнему славы; но уже с самого начала учебы стало совершенно очевидно, что Фред никак не сможет войти в число лучших студентов. Пребывая постоянно в бодром настроении и прекрасном расположении духа, он с удовольствием проучился в этом колледже пять лет, неизменно оставаясь по получаемым оценкам почти в самом конце списка своего курса; однако он пользовался успехом, чувствовал себя вполне счастливым, бесспорно блистал на спортивном поприще, проявив особые наклонности к легкой атлетике и теннису, и смог-таки — с энергичной помощью множества репетиторов — с грехом пополам сдать выпускные экзамены. После этого годы учебы в Йельском университете прошли почти так же, только тут перечень его достижений пополнился успехами на ниве секса; но в двадцать один год он был так хорош собой, так приятен в общении, столь желанен в любой компании, любом обществе, что отцу не стоило никакого труда не замечать его умственную ограниченность и в конечном счете усадить его в комнату, прозванную в банке Прэгера «кабинетом наследника»: она располагалась рядом с кабинетом самого отца и была обставлена, в соответствии со вкусом и указаниями молодого Фреда, антикварной мебелью, украшена индийскими коврами и оснащена наиновейшими техническими нововведениями и устройствами — такими, например, как телеграфный аппарат и телефон, по которому Фред почти весь день болтал с друзьями. Занимался он главным образом тем, что непрестанно продавал принадлежавшие ему лично акции и покупал новые, ежедневно весьма подолгу с кем-нибудь обедал и водил по зданию бесчисленное множество молодых женщин, демонстрируя им «Прэгерс» и попутно весьма преувеличивая собственные место и роль в банке.

В самом начале 1894 года Фредерик I внезапно и неожиданно скончался от сердечного приступа; к моменту своей скоропостижной смерти он был уже не то чтобы совсем слеп к недостаткам сына, но пребывал в твердой уверенности, что у него самого в запасе еще достаточно лет, дабы успеть отточить способность Фредерика-младшего самостоятельно вести банк. Убеждение это оказалось единственной, но зато тяжелейшей его ошибкой: Фредерик II был в меньшей степени готов возглавить банк, чем те мальчишки-посыльные, что ежедневно носились с бумагами между банком и биржей на Уолл-стрит. Но самого Фредерика II это не особенно тревожило: узнав размеры активов банка, он счел невероятным, чтобы столь внушительным накоплениям могло что-то угрожать, и принялся швырять деньгами — иногда в самом прямом смысле слова, поскольку был по характеру заядлым игроком и играл не только на бирже, но и вне ее, — так что по прошествии всего лишь пяти лет в банке оставалось менее сорока процентов от первоначально унаследованных молодым Прэгером вкладов. Клиенты и партнеры один за другим уходили из «Прэгерса»; запасы средств на счетах банка таяли; проценты, которые банк мог позволить себе выплачивать по вкладам, сократились до опасно низкого уровня. Старшие партнеры не раз во всеуслышание заявляли за столом, во время обеденного перерыва: хорошо, что мистер Фредерик-старший не дожил до этих дней, иначе сердце его не вынесло бы всего того, что теперь происходит.

Но, ко всеобщему удовлетворению, делу помог неожиданный и крайне удачный случай. Молодой Фредерик влюбился в очаровательнейшую девушку по имени Арабелла Инглиш. Отец ее занимал высокое положение в банке Морганов, поэтому Арабелла разбиралась в финансах и была много наслышана о той трагедии, что разворачивалась в «Прэгерсе». Получив от Фредерика II предложение выйти за него замуж, она с огромным удовольствием и неподражаемой снисходительностью приняла его, посоветовав Фредерику поговорить на следующий день с ее отцом, а сама тем временем попросила отца, чтобы тот со всем тактом, на какой только был способен, но совершенно недвусмысленно заявил бы Фредерику, что если он действительно хочет жениться на Арабелле, то должен проявлять более ответственное отношение к собственному банку. Фредерик оказался настолько влюблен в мисс Инглиш, так стремился заручиться благословением ее отца, что, видимо, послушался бы старого мистера Инглиша даже в том случае, если бы тот посоветовал ему, ради улучшения дел в «Прэгерсе», ежедневно висеть по полчаса на окне шестого этажа вниз головой, цепляясь за подоконник только пальцами ног.

Последовавшие за этим разговором перемены оказались поистине революционными. Фредерик II стал приходить на работу каждый день, точно к десяти утра, и просиживал в своем кабинете до начала пятого — для того золотого времечка это считалось очень долгим рабочим днем; начал постепенно лучше разбираться в том, что происходило на рынке; обедал он теперь только с клиентами банка; читал — сразу же после завтрака — одни лишь финансовые газеты; и при тех достаточно скромных способностях, какие у него были, сумел в конечном счете стать почти первоклассным банкиром. Когда в 1903 году появился на свет Фредерик Прэгер III, юного наследника снова ожидало весьма значительное состояние.

Фредерик III оказался интересным ребенком; как и все Прэгеры, он был блондин, хорош собой, а унаследованное им от деда чутье в денежных делах сочеталось у него с прекрасным даром прирожденного политика. Все, кто окружал его, ясно увидели и оценили эти качества, когда еще в семилетнем возрасте он однажды попросил у присматривавшей за ним няньки четверть доллара, сказав, что хочет взять монетку в школу и опустить там в банку для пожертвований на благотворительные цели. Мама, объяснил он (говоря неправду, но глядя при этом широко раскрытыми, влажными и честнейшими глазами), слишком занята своими общественными делами, и ей не до таких мелочей; и нянька, разжалобившись — как это сделала бы любая нянька на ее месте — от подобного проявления материнского жестокосердия и эгоизма, тут же выдала ему целых пятьдесят центов. По дороге в школу Фредерик купил на эти деньги пакетик мятных леденцов; шофера он уговорил сделать остановку, сказав, что хочет купить себе на завтрак еще одно яблоко. Мятные леденцы были распроданы потом в школе ребятам по центу за штуку; к концу дня Фредерик не только вернул себе свой первоначальный капитал, но и увеличил его на доллар и пятьдесят центов. К середине четверти он подобным образом сколотил уже больше двадцати долларов. Сами эти деньги были ему не нужны; ему просто приятно было сознавать, что, если понадобится, он всегда способен сам что-то заработать.

Ко времени, когда ему исполнилось двадцать пять, молодой Фредерик уже вовсю занимался в банке операциями, примерно соответствовавшими «мятным леденцам» в этой сфере, и постоянно сталкивал между собой Найджела Хоффмана — одного из старших партнеров в банке, человека ярких способностей, который был начальником отдела, где работал Фредерик III, а также и его крестным отцом и с которым у Фреда сложились довольно тесные и близкие отношения, — и своего отца, отношения с которым были довольно напряженными и колючими, поскольку тот давно уже и с глубоким неудовольствием успел понять, что сын существенно превосходит его и в способностях, и в знаниях и умениях, и в деловом чутье. Сегодня молодой Фред обедал с Хоффманом и жаловался ему, что отец обращается с ним как с ребенком, не дает ему никакой самостоятельности; а назавтра сетовал за обедом отцу, что, дескать, Хоффман ожидает от него слишком многого. В результате подобной тактики Фред II изо всех сил старался уберечь сына от чрезмерных служебных нагрузок и по возможности ничем не занимал его; Хоффман же стремился предоставлять ему все больше свободы и самостоятельности. Поэтому, когда молодой Фредерик ошибался, он всегда мог свалить вину на Хоффмана; если же он добивался в чем-то успеха, то всегда имел возможность заявить, что заслуживает больших доверия и независимости, нежели дает ему отец. Для него это была беспроигрышная игра.

Ко времени когда Фред III, как его все называли, влюбился в Бетси Брэдли, работавшую в «Прэгерсе» стенографисткой, он уже пользовался в банке таким влиянием, что с ним не мог сравниться никто, в том числе и его собственный отец, который, сохранив от былого главенствующего положения одно только название, теперь проводил все часы, когда бодрствовал, на поле для гольфа или же в клубе за игрой в триктрак.

Завершив этот по-своему выдающийся переворот в банке, Фред III сумел сделать так, что «Фостерс лэнд» открыла у него свой счет, чем он очень сильно укрепил свой авторитет и в «Прэгерсе», и за его пределами. «Фостерс» была гигантской строительной компанией с активами порядка миллиарда долларов; ее до неприличия молодой президент Джексон Фостер, которого все звали просто Джикс, когда-то учившийся в Гарварде вместе с Фредом, позвонил ему однажды утром и преподнес столь бесценный подарок так легко и небрежно, вскользь, словно подарил ему всего-навсего пару запонок. Сфера деятельности «Фостерс лэнд» не имела ничего общего с тем, чем до тех пор занимался «Прэгерс»; но Фред настолько великолепно повел ее дела, что дружба между ним и Джиксом Фостером ни разу не омрачилась даже тенью каких-либо профессиональных разногласий. Когда Фредерик III купил Бетси особнячок, ставший их первым домом, и во всеуслышание заявил, что она для него — единственная девушка в мире, то матери его это не понравилось. Не то чтобы она плохо относилась к Бетси, скорее наоборот — Арабелла старалась держаться с ней как можно мягче и приветливее и буквально из кожи лезла вон, чтобы вызвать ее на разговор, побудить к откровенности. Однако она все же призналась Фредерику II, что ни в коем случае не допустит, чтобы их сын женился на этой Бетси, которая Фреду никак не пара, совершенно не подходит на роль его жены и только изломает ему всю жизнь.

Арабелла очень твердо поговорила с Фредом, высказав ему насчет его невесты примерно то же самое, что незадолго перед этим говорила и его отцу; молодой Фред в ответ холодно посмотрел на нее и заявил, что любит Бетси, что именно такая жена ему и нужна и что, если Арабелла намерена не признавать ее, ему придется серьезно подумать о том, чтобы вообще прекратить всякие отношения с родителями.

Трещину, возникшую во взаимоотношениях Фреда III с матерью, со временем удалось загладить, но полностью она так никогда и не затянулась; одним из долговременных ее последствий стало пробудившееся у Фреда неуемное стремление отыскивать, брать на работу и продвигать выходцев из менее состоятельных и «неаристократических» семей; он делал это отчасти ради того, чтобы досадить матери, но отчасти и руководствуясь искренним и глубоким убеждением, что те, кому знакомы чувство голода и нравы улицы, будут служить ему добросовестнее, усердней и с большей отдачей, нежели привыкшие потакать собственным прихотям отпрыски из привилегированных слоев. А это, в свою очередь, наложило отпечаток и на «Прэгерс» в целом, придав ему облик, стиль и репутацию более жесткого и агрессивного банка, чем другие его коллеги по Уолл-стрит. Но самая большая ирония, как любил повторять впоследствии Фред III, заключалась в том, что со временем Бетси проявила себя не меньшим снобом, чем ее свекровь; она тоже стала тратить массу времени на чтение книг по этикету, вошла в многочисленные благотворительные комитеты и организации — выбирая, впрочем, такие, в составе которых не значилась Арабелла.

Поженившись, молодожены стали вести на удивление тихий и спокойный образ жизни; Бетси воспитали в убеждении, что жена обязана всячески ублажать мужа, чем она и занималась в меру своих способностей и умений, с полной самоотдачей, поведя дом с твердостью и уверенностью, удивившими даже Арабеллу. Бетси оказалась женщиной деловой, резкой, жесткой; но одновременно и нежной, и душевной, а для родившихся в 1935 году Малыша Фреда и в 1938 году Вирджинии она стала еще и любящей, заботливой матерью. И для нее самой, и для Фреда, мечтавшего о большой семье, о том, как у них будет много детей, жестоким горем и разочарованием стало то, что при появлении на свет Вирджинии, когда Бетси чуть не умерла во время родов, врач настоял на удалении матки.

Исходя из того, что у них обязательно будет много детей, Бетси настояла на покупке нового дома. Ей нравился их дом на 80-й Восточной улице в Нью-Йорке, куда они въехали год спустя после смерти родителей Фреда и где жили сейчас. Однако тот, что Фред II выстроил неподалеку от Ист-Хамптона, — большой и просторный, но чем-то похожий на сарай-переросток — она никогда не любила; ей всегда хотелось обзавестись солидным загородным домом, притом таким, который бы во всем отвечал ее вкусам.

— Ну хорошо, найди то, что тебе хочется, — заявил в конце концов Фред. — Только не морочь мне с этим голову до дня переезда. Если надо будет что-то подписать, я подпишу; но, кроме этого, я не хочу ни с чем иметь дело. Договорились?

— Договорились, — ответила Бетси и немедленно отправилась предупреждать шофера, что сегодня он ей понадобится: нужно будет свозить ее на Лонг-Айленд.

— Завтра переезжаем, — сообщила она Фреду в один из сентябрьских дней. — Предупреди Хадсона, чтобы вечером он отвез тебя в Хамптон, а не сюда. Больше от тебя ничего не требуется. Все твои костюмы уже там. Думаю, тебе там понравится.

Фреду действительно понравилось. Дом в Бичезе[3] гордо возвышался на высоких белых дюнах возле небольшой бухточки, по берегам которой океанский прибой намыл две неширокие, обращенные друг к другу полоски песка. Сам дом был весь белый, огромный и величественный, выстроенный в колониальном стиле; начинавшиеся сразу позади него просторные, казавшиеся безбрежными лужайки (усаженные белым делониксом — Бетси мечтала о таком обрамлении дома с того самого времени, как посмотрела «Унесенные ветром») переходили прямо в белые дюны. В доме было три больших зала для приемов, восемь спален, комната для игр и уютный кабинет; на участке вокруг особняка располагались теннисный корт, бассейн с просторными раздевалками, площадка, на которой маленький Фред мог играть в американский футбол, конюшня и огромный солярий с отапливаемой оранжереей — им пользовались в те дни, когда с Атлантики дул слишком резкий и неприятный ветер. Бетси отделала и украсила новый дом с большой сдержанностью (что было удивительно, особенно учитывая ее природную способность перебарщивать, проявившуюся в свое время в полную силу, когда по ее распоряжению были покрыты позолотой, в стиле Людовика XV, спальни в доме на 80-й Восточной улице); здесь же преобладали тона цвета морской волны, от бледно-голубого до зеленого, со всеми промежуточными оттенками; на медового цвета полированных деревянных полах лежали неброские ковры; мягкая мебель была обита ситцем, изобиловала в доме и плетеная мебель. Фред и дети, едва ступив в дом, сразу же влюбились в него; и уже под занавес самого первого дня их жизни на новом месте, в постели, нежно снимая с Бетси ночную сорочку, Фред заявил ей: этот дом в Бичез и то, как она его отделала и обставила, окончательно убедили его в том, что он женат на женщине, подходящей ему на все сто процентов и даже больше, и никаких дополнительных доказательств ему не нужно.

Вирджинии всегда нравился дом в Бичезе, она любила его, пожалуй, даже больше, чем другие члены семьи. В школьные каникулы она, Малыш и Бетси жили здесь, предоставленные самим себе; Фред приезжал только на уик-энды, и поэтому над ней не тяготела необходимость постоянно стараться чем-то угодить ему, добиваться его одобрения, делать что-то непременно лучше Малыша. Тут она могла расслабиться и побыть самой собой, понаслаждаться тихими радостями вроде прогулок вдоль моря, пополнить свою коллекцию морских ракушек, поиграть на пианино, почитать, спокойно проехаться верхом по берегу, не думая при этом о своей посадке, о том, как она держит поводья и не слишком ли медленно трусит ее пони. У Вирджинии было два пони; одного, которого звали Артур — маленького, серого, толстенького и спокойного, — она очень любила и чувствовала себя верхом на нем превосходно; другого, по кличке Нил, — норовистого гнедого, постоянно гарцующего и пританцовывающего, — она не любила и боялась; этот пони был словно создан для того, чтобы на нем красовались, и Фред, когда приезжал, всегда заставлял ее ездить именно на нем, требуя, чтобы она не отставала от Малыша, который скакал на столь же норовистом гнедом жеребце по кличке Кальпурний. Фред ехал обычно позади них на огромной гнедой охотничьей лошади, следя за каждым их движением и заставляя скакать как можно быстрее; это были не прогулки ради удовольствия, а сплошной кошмар. Вирджиния держалась в таких случаях в седле скованно, напряженно, стараясь убедить себя, будто бы и вправду управляет Нилом, и со страхом ожидала момента, когда Фред закричит: «Ну-ка, Вирджи, понеслись! Вперед, давай, давай!», — и буквально вся застывала, едва только Нил переходил на галоп: ее ужасала мысль, что она может свалиться, но еще больший ужас испытывала она от опасения, как бы пони не понес. Малыш обычно мчался впереди, нахлестывая плеткой Кальпурния и радостно крича от возбуждения что-то нечленораздельное; Фред скакал рядом с Вирджинией, требуя, чтобы она не отставала, и, несмотря на весь свой страх и ужас в такие минуты, Вирджиния не переставала ощущать, что отец недоволен ею и презирает ее. С подобных прогулок она возвращалась домой вся в поту, с серым от усталости лицом, ее трясло, нередко ей бывало физически плохо (но все равно она никогда не показывала Бетси пережитого страха, опасаясь, что та может рассказать потом об этом Фреду), и радовалась лишь тому, что на сегодня — а может быть, и на целую неделю вперед — все уже позади. На неделе же она нередко седлала Артура и отправлялась на прогулку вдоль берега океана, одна, медленным шагом или легкой трусцой; в таких случаях она испытывала истинное счастье и знала, твердо знала, что сидит на пони и управляет им гораздо лучше, чем во время верховых прогулок с отцом.

Малыша, которому с годами суждено было стать Фредом IV, с самого рождения называли Фредом Маленьким, и только в Гарварде он превратился уже просто в Малыша, хотя — тут ему повезло, так что его самолюбие и репутация никак не страдали от такого прозвища — ростом он был в шесть футов и четыре дюйма[4] и среди всех своих одногодков считался лучшим полузащитником. До сих пор, однако, он все еще не продемонстрировал никаких подтверждений того, что способен будет стать достойным преемником предназначенного ему банка; он был неглуп, обаятелен, обладал умением быстро схватывать, но необходимость усидчиво и напряженно работать вызывала у него отвращение; экзамены ему удавалось сдавать только при помощи испытанного временем метода — аврала в самую последнюю ночь; он постоянно перебирал лишнее со своего счета в банке и проводил массу времени не только на теннисном корте и спортплощадке, но и на танцах, вечеринках и в «Дельфийском клубе», где его немалые актерские способности находили прекрасное применение в студенческих капустниках и театральных вечерах. Весьма часто его можно было обнаружить в объятиях — а когда везло, то и в постелях — самых красивых девушек. Он унаследовал великолепную внешность своего деда: у Малыша были такие же густые светлые волосы, голубые глаза, какая-то удивительная, освещающая все лицо и очень заразительная улыбка; а еще от Фреда II ему достались ненасытное жизнелюбие и способность целиком и полностью отдаваться погоне за удовольствиями и наслаждениями, не задумываясь при этом об ответственности. Фред III, прекрасно помнивший отца и наслушавшийся в свое время разговоров и рассказов о том ужасающем состоянии, в которое поначалу вверг его отец «Прэгерс», изредка ловил себя на мысли, что Малыш как будто бы начинает повторять деда. Но его беспокойство на этот счет легко заглушалось любовью к сыну и гордостью за него — чувствами сильными и в самом прямом смысле слова слепыми. Вирджиния, которая по уму во всяком случае не уступала брату, но при этом безусловно больше и прилежнее трудилась, отличалась высокой ответственностью и моральной безупречностью, была бы счастлива умереть всего лишь за половину тех отцовских снисходительности и благоволения, что доставались Малышу.

Бетси постоянно укоряла Фреда за бесчувственность, превозносила до небес все, что делала Вирджиния, — но все ее усилия пропадали впустую. Даже внешность Вирджинии — а внешностью она могла бы поразить кого угодно: густые и темные, со слабым медным отливом волосы; идеальных пропорций лицо сердечком; прямой небольшой нос; красиво изогнутая линия рта и необычайно большие, золотисто-карие глаза («Прямо как у львицы», — сказала, вглядевшись в них, Бетси вскоре после того, как Вирджиния появилась на свет), — но даже и внешность ее не нравилась отцу. «Не повезло, — не раз говаривал он. — Малыш пошел в Прэгеров, а Вирджи чем дальше, тем становится все больше похожей на мою мать».

Легкость, с которой отец отметал все, что она делала, любое ее достижение и все ее таланты и достоинства, — легкость эта сильно задевала Вирджинию, и боль от этого она испытывала постоянно, каждый божий день, на протяжении всей своей жизни. Теоретически Вирджиния должна была бы возненавидеть и отца, и Малыша; но, вопреки всяческой логике, она любила Малыша больше всех на свете, благоговела перед ним и постоянно стремилась как-нибудь ему угодить. Малыш же по большей части совершенно не замечал ее страданий, что неоспоримо свидетельствовало: особой чуткостью он не наделен.

Фреду и раньше не часто приходили в голову тревожные мысли в отношении сына, но теперь они и вовсе перестали посещать его: Малыш влюбился в девушку, подходившую ему по всем статьям, и притом такую, которая в высшей степени благотворно влияла на него. Мэри Роуз Бруксон — ее отец занимался торговлей недвижимостью — была красива ледяной красотой, говорила на пяти языках и окончила два факультета: английской литературы и изящных искусств, причем оба с отличием; и она действительно способна была кого угодно обуздать и привести в чувство. По мнению Вирджинии, Мэри Роуз могла в лучшем случае вызвать по отношению к себе благоговейный трепет, в худшем же — была попросту невыносима; при всякой их встрече Мэри Роуз подчеркнуто старалась держаться так, чтобы Вирджиния чувствовала себя в ее присутствии непринужденно, и слегка снисходительно интересовалась ее успехами в учебе. Но Вирджиния видела, что Мэри Роуз и в самом деле благотворно влияет на Малыша, способна удерживать его от всяких крайностей; и что, если ей представится такая возможность, она сумеет стать Малышу отличной супругой, будет царить в их доме за обеденным столом, заведет нужные, полезные и правильные связи и знакомства. И несомненно, подарит ему нескольких отпрысков, которые достойно продолжат их аристократический род.

Нельзя сказать, чтобы будущее самой Вирджинии не было должным образом обеспечено; Фред III оформил распоряжение, от условий которого могла бы закружиться голова у любого достойного поклонника: один миллион долларов в акциях и ценных бумагах по достижении ею двадцати одного года, еще один миллион на правах бенефициария,[5] когда ей исполнится двадцать пять лет, и два с половиной процента в год со всех доходов банка по достижении ею тридцатилетнего возраста или же в случае, если банк перейдет по наследству к Малышу, — в зависимости от того, какое из двух последних условий наступит позже.

Когда Вирджинии исполнилось семнадцать лет, она выехала, в сопровождении отца, на один из тех специально устраиваемых ежегодных балов, на которых молодежь впервые официально «выходит в свет». Там она оказалась в числе двух или трех самых красивых девушек бала (даже Фред снизошел до того, чтобы сказать ей, что она очень недурно смотрелась). Но Малыш, который там тоже присутствовал, без малейших усилий с его стороны был признан самым красивым парнем вечера. Светловолосый, с голубыми глазами, с улыбкой, от которой у девушек начинали дрожать колени, и с плечами такой ширины, что, как выразился однажды какой-то острослов, любая из этих девушек могла бы спокойно вытянуться на них во весь рост. Малыш, естественно, попал в самый центр внимания и мамаш, и их дочерей. И хотя он напился и половину вечера провел в туалете, пытаясь отдать спиртное обратно, об этом никто так и не узнал; когда же Вирджиния тихо и незаметно уединилась в дамском туалете — ей стало нехорошо после двух бокалов шампанского, неудачно наложившихся на тот стаканчик, который ей дал Малыш для поднятия духа перед выходом из дома, сказав, что это пиво, — то получила за это резкий и суровый выговор от Бетси, узнавшей обо всем от матери другой дебютантки.

Ничто не в состоянии было поколебать восхищение Вирджинии своим братом, и, по крайней мере, хотя бы на это ее чувство отвечали взаимностью. Пусть Малыш и не понимал всех тех проблем, из-за которых переживала Вирджиния, но любил он ее так же сильно, как и она его; крайне важным для нее стало то, что он сумел сделать безоблачными и счастливыми самые первые дни и недели ее пребывания в колледже. Когда она впервые появилась в Уэлсли, он вылез из кожи вон, но взял ее под свою опеку, перезнакомил со всеми своими друзьями и позаботился о том, чтобы ей некогда было скучать. Вирджиния не была «звездой» среди студентов своего года, но пользовалась постоянным, хотя и негромким успехом; избавившись тут от ощущения, что за ней неотрывно следит тяжелый взгляд Фреда III, она чувствовала себя как никогда прежде счастливой и уверенной в себе.

Официальная помолвка Малыша Прэгера и Мэри Роуз Бруксон состоялась в конце августа. По этому случаю был устроен роскошный прием, и Мэри Роуз простояла весь вечер, повиснув на руке Малыша; в этой позе она чем-то напоминала хищницу. Вокруг только и слышны были разговоры о том, как они прекрасно подходят друг другу, какая это будет удачная пара, но Вирджинии чем дальше, тем все труднее было соглашаться с подобными оценками: Малыша отличали теплота, сердечность и обаяние, а Мэри Роуз всегда держалась как-то напряженно и подчеркнуто официально. Бесспорно, внешне она была чрезвычайно хороша, но какой-то холодной красотой: очень светлые, почти белесые волосы, бледно-голубые, порой кажущиеся бесцветными глаза, очень нежная и чистая кожа, сквозь которую на висках просвечивали тонкие голубые ниточки вен. Она была невероятно худа, но выглядела шикарно; одевалась она, как правило, очень скромно, даже строго, но в тот вечер на ней было темно-синее шифоновое платье от Олега Кассини, узкое в талии, с длинными рукавами и закрытой грудью; все говорили, что платье потрясающее, но, по мнению Вирджинии, подобный туалет скорее подошел бы пожилой женщине. На том приеме Малыша и Мэри Роуз сфотографировали, сделали потом очень большой портрет, и Бетси, оправив его в раму, повесила в гостиной на втором этаже в доме на 80-й Восточной улице; всякий раз, когда Вирджиния смотрела на эту фотографию, у нее портилось настроение.

Свадьба состоялась в июне 1957 года; венчание происходило в Ист-Хамптоне, в церкви Святого Спасителя, а само празднование — в доме Бруксонов неподалеку от Саут-Шора, на лужайке, накрытой огромным шатром кремово-персикового цвета; на Мэри Роуз было кремовое шелковое платье, в волосы ей вплели живые кремовые розы, и выглядела она очаровательно. Ее окружали десять крошечных девочек, все не старше шести лет, наряженных как цветы, так что каждая из них была сплошным каскадом кремовых и розовых рюшей и оборочек, единственной взрослой среди этого цветника была Вирджиния. Мэри Роуз настояла на том, чтобы она нарядилась точь-в-точь как эти девочки — вопреки мнению самой Вирджинии, которой хотелось одеться попроще; в результате на всех свадебных фотографиях Вирджиния, несмотря на улыбку, которой она ни на секунду не позволяла сойти с лица, выглядела все же выряженной и неестественной.

Шафер — Бинк Стратмор, парень, с которым Малыш в Гарварде делил комнату в общежитии, — незадолго перед этим сам был помолвлен и был настолько влюблен, что ему стоило величайшего труда оторваться от собственной невесты и выстоять рядом с Вирджинией даже те несколько минут, в течение которых новобрачных фотографировали; а Фред III, поднявшись, чтобы произнести несколько слов (надо сказать, делать это ему приходилось нечасто), начал долго распространяться о том, как гордится он Малышом, которого можно назвать просто идеальным сыном, и о том, как не менее горд он и Мэри Роуз, такой очаровательной, такой красивой и особенно такой умной, и если бы и нашлась когда-нибудь женщина, которая сумела бы убедить его, что ее можно пустить не только в комнату, где заседает обычно правление банка, но и ввести в само правление, то такой женщиной могла стать только она. «Но все равно в ближайшие сто и даже тысячу лет ничего подобного не случится», — закончил он под громкий хохот и аплодисменты.

Немного позже Фред взял Малыша под руку, подвел его к роялю, держа в свободной руке чечеточные ботинки, и попросил Вирджинию составить ему пару. Чечетку она танцевала изумительно; это было единственное достижение дочери, которым Фред III действительно искренне, по-настоящему гордился и в свое время настоял на том, чтобы Вирджиния научила и его. То, как она и Фред Прэгер отбивали «Ты лучше всех» в сопровождении Малыша, аккомпанировавшего им на рояле, стало одной из достопримечательностей Нью-Йорка, увидеть которую удавалось лишь немногим счастливчикам. Однако на этот раз Вирджиния отказалась — очень мило, непринужденно, но твердо. Фреду пришлось отстучать «Ты лучше всех» одному.

Впервые в жизни она не уступила ему, настояла на своем; и радость от этого слегка облегчила ту боль, которую она испытывала на протяжении всего этого долгого, преисполненного унижениями дня.

В колледж Вирджиния вернулась в подавленном состоянии. У нее было такое ощущение, что она навсегда потеряла Малыша; и она стала подумывать о том, что пора бы уже завести себе парня. Факультет изящных искусств она окончила с отличием и все лето провела на свадьбах своих друзей. К октябрю у нее появилась уверенность, что она смогла бы сама безошибочно совершить все венчальные и свадебные обряды; а однажды ей приснилось, будто бы она — организатор приема на пятьсот человек.

— И как тебе нравится квартира Мэри Роуз? — спросил ее Чарли Уоллес; дело происходило в воскресенье, в один из великолепных дней золотой осени в доме Хэмптонов, где был устроен небольшой прием с выпивкой. Поначалу Вирджиния не хотела на него идти: она еще раньше обещала Малышу сыграть с ним в теннис; но у нее разболелась голова, она вынуждена была отказаться от игры, а затем Бетси чуть ли не силой потащила ее с собой на этот прием.

— Ну, — состорожничала она, зная, что Чарли в приятельских отношениях с Мэри Роуз, — по-моему, очень приятная квартира. Очень приятная.

— Конечно. Но правда она молодец, что сумела первой заполучить Сейлу, раньше всех остальных?

— А кто такая эта Сейла? — немного рассеянно спросила Вирджиния. Мысли ее в это время были заняты совсем другим: ее мучил вопрос, сумеет ли она убедить себя в том, что Чарли с его отвисающим подбородком и манерой как-то по-ослиному смеяться — и при этом единственный в их окружении, кто то ли сам до сих пор не женился, то ли не нашлось желающих женить его на себе, — что этот Чарли может быть признан самым симпатичным парнем осени в штате Нью-Йорк, а возможно, и во всех Соединенных Штатах.

— Сейла дель Фуэго, — ответил Чарли и, по взгляду Вирджинии поняв, что ей это имя ничего не говорит, спросил: — Неужели она тебе не рассказывала? Обычно все, кому удается заполучить Сейлу, хвастают потом этим направо и налево.

— Чарли, ты говоришь загадками, — произнесла Вирджиния. — Кто такая эта Сейла дель Фуэго? Какая-нибудь новомодная штучка или что?

— Ничего подобного, — ответил Чарли. — Мэри Роуз сама не так проста, и какая-нибудь штучка ей и даром не нужна. А впрочем, кто знает, — добавил он, слегка дернув уголком рта, и Вирджиния тут же пришла к выводу, что все-таки Чарли симпатичнее, чем показался ей вначале. — Сейла — дизайнер по интерьерам. И притом потрясающий дизайнер. Она отделывала дом Банти Хэмпшира и квартиру Сары Марчмонт — ты ведь, по-моему, училась вместе с ее сестрой в колледже, верно? — да, а теперь она вроде бы будет отделывать и новый салон Кеннета; говорят, и миссис Бувье, мать Джеки, ты должна ее знать, ведет с ней переговоры. Ее проекты и эскизы печатают в каждом номере «Дома и сада».

— Господи, откуда ты все это знаешь? — с интересом спросила Вирджиния. Чарли не производил впечатление человека, который был бы близок к миру дизайнеров или интересовался его проблемами.

— Моя мать отделывает сейчас пентхаус, — ответил Чарли, — и пригласила для этого Сейлу. Вот так я и узнал, что она работала у Мэри Роуз. Может быть, Мэри Роуз нарочно тебе ничего не говорила, а хотела, чтобы ты думала, будто она все сделала сама. Дай слово, что не скажешь ей, что это я тебе все рассказал!

— Обещаю, — рассеянно ответила Вирджиния.

Сама мысль о том, что Мэри Роуз может прибегнуть к услугам профессионального дизайнера, а потом еще и скрывать это, поразила ее до глубины души. Это было совершенно непохоже на Мэри Роуз. Но, впрочем, раз уж она специалист по изобразительному искусству, то, возможно, считает, что должна сама справляться и с украшением интерьеров. Вирджиния отложила эту новость в укромном уголке памяти — пригодится на будущее — и решила, что завтра же утром отыщет среди объявлений «Дома и сада» телефон Сейлы, позвонит ей и договорится о встрече. Она не смогла бы объяснить, для чего ей это понадобилось; но в перспективе такой встречи было нечто манящее и интригующее.

В тот день на приеме у Хэмптонов Вирджиния познакомилась с Мадлен Далглейш. Это была англичанка, дальняя родственница Мэри Роуз, впрочем почти ничем на нее не похожая и гораздо больше располагающая к себе. Очень высокая, сухопарая, почти костлявая, с глубоко сидящими темными глазами и большим крючкообразным носом, она держалась более чем застенчиво и выглядела довольно странно, производя впечатление то ли немного эксцентричной, то ли малахольной, ее взволновали и растрогали внимание и искренний интерес, что проявила к ней эта молодая женщина, которая — как сообщила Мадлен хозяйка дома — не только была наследницей огромного состояния, но и по какой-то непостижимой причине до сих пор не вышла замуж.

Вирджинии же Мадлен показалась самым приятным человеком из всех присутствующих, и потому большую часть приема она проболтала с ней, тщательно избегая, однако, какого-либо упоминания о Мэри Роуз и обсуждения ее достоинств до тех пор, пока сама Мадлен Далглейш с лукавой искоркой в глазах не заявила, что у нее отлегло от сердца, когда она обнаружила: далеко не все молодые американки столь же холодно-неприступны, как ее троюродная сестра.

— Я ее всегда побаивалась, — сказала она о Мэри Роуз, уже в третий раз на протяжении беседы протягивая официанту свой бокал, чтобы его наполнили снова (вот чем объясняется ее откровенность, подумала Вирджиния), — даже когда она была еще маленькой девочкой. Она и тогда была такой же самоуверенной и самонадеянной. Впрочем, не сомневаюсь, что она станет прекрасной женой вашему брату, — поспешно добавила она.

— Я тоже не сомневаюсь, — ответила Вирджиния и постаралась побыстрее, насколько это позволяли приличия, перевести разговор на обсуждение того, что уже успела, а чего еще не успела посмотреть миссис Далглейш в Нью-Йорке.

— Знаете, куда мне действительно хотелось бы сходить, так это на биржу, — заметила та. — Мой отец работал брокером, и я почти все детство провела на галерее Лондонской биржи. Мне бы очень хотелось увидеть здешнюю и сравнить их.

— Давайте я вас свожу, — предложила Вирджиния. — Мое детство тоже прошло на здешней бирже. Прямо завтра с утра и отправимся, до обеда. Думаю, особых отличий от лондонской вы не найдете.

— С вашей стороны это очень любезно, — поблагодарила Мадлен. — С удовольствием схожу. А потом угощу вас обедом. Нет-нет, не возражайте.

Но поход на биржу так никогда и не состоялся: малолетний сын Мадлен, учившийся в Итоне, попал в больницу с аппендицитом, и ей пришлось срочно отправляться назад в Англию; так что на обещанную экскурсию просто не оставалось времени. Она позвонила Вирджинии, выразила свои искренние сожаления и сказала, что обязательно позвонит, как только снова окажется в Нью-Йорке. Это случилось девять месяцев спустя; Мадлен позвонила, как и обещала, и пригласила Вирджинию, необыкновенно обрадовавшуюся этому звонку, пообедать вместе в гостинице, где она остановилась.

Впоследствии Вирджиния часто возвращалась к мысли: как страшно, что вся ее дальнейшая жизнь висела, как выяснилось, на тоненькой ниточке и оказалась предопределенной в тот момент, когда судьба послала ей головную боль и забросила ее на этот прием.

Глава 2

Вирджиния, 1958–1959

— Дизайнеры бывают двух типов, — говорила Вирджинии Аманда Адамсон, внимательно изучая при этом патину на столике в стиле Людовика XV. — Есть крупные фирмы, такие как наша, или «Макмиллан», или «Пэриш Хэдли», с обширной и солидной клиентурой, с большим штатом специалистов; и есть независимые одиночки, у которых лишь несколько полезных контактов и ничего больше.

Она выпрямилась — худая как щепка, в твидовом, с рисунком в елочку, напоминающем по покрою ночную сорочку платье от Диора, — и уставилась на Вирджинию с выражением, не оставлявшим ни малейших сомнений относительно того, какого она мнения и об этих одиночках, и об их зависимости от везения.

— Так вот, если — и это очень серьезное «если» — вы к нам поступите, то будете всего-навсего одним очень маленьким зубчиком на очень большой и мощной шестерне. Но это не означает, что вы не будете ничего собой представлять. Наши клиенты, а они все сплошь из самых высших слоев общества, привыкли к тому, чтобы у них все — и я имею в виду именно все, в полном смысле слова, — было бы только самое лучшее. От фарфора, в котором им подают чай в нашей приемной, и до манер наших водителей и грузчиков, доставляющих сделанные у нас покупки.

— Да, — смиренно ответила Вирджиния. — Я понимаю.

— Нынешние девушки чаще всего не осознают разницы между хорошим и безликим, — вздохнула Аманда Адамсон. — Должна признаться, что, зная вашу мать и то, какое образование вы получили, я в данном случае склонна толковать свои сомнения в вашу пользу. Но все же объясните мне, почему вы хотите стать дизайнером по интерьерам?

— Ну, мне просто нравятся красивые дома и красивые вещи, — ответила, не мудрствуя, Вирджиния. — И потом, мне нравится работа с людьми… и мне кажется, что… ну, что это просто интересно, — договорила она, смущаясь и запинаясь.

Аманда Адамсон взглянула на нее еще суровее, чем смотрела до сих пор.

— Милая девушка, — проговорила она, — могу вас уверить, что наша работа не имеет ничего общего с удовольствием. Обустройство интерьеров — это серьезное занятие. Я управляю нашей компанией так же, как на Уолл-стрит управляют каким-нибудь брокерским домом. У меня в штате целых двадцать человек. У меня очень сложная система финансового учета и отчетности. Я никогда не выхожу из бюджета и всегда выполняю все сделки в срок. По одному моему слову, то есть на чистом доверии, мне привозят сюда мебель на многие тысячи долларов, и я ни разу не возвратила вещь с каким-либо, даже самым незначительным, повреждением. У меня клиенты по всей стране. Вот только на прошлой неделе я ездила в Колорадо с четырьмя сорокафутовыми грузовиками, забитыми мебелью. Такая работа может иногда приносить удовлетворение, но удовольствия от нее не получишь.

— Нет, конечно же нет, — поспешно согласилась Вирджиния. — Я не это имела в виду. Но по-моему, все равно должно возникать какое-то прекрасное чувство, когда знаешь, как хотел бы отделать дом или пусть даже одну только комнату, и видишь свои идеи воплощенными в жизнь. Это должно быть похоже на оживающую картину. Особенно когда вокруг нее ходят люди и им эта картина нравится.

Лицо Аманды Адамсон внезапно смягчилось.

— О да. — В ее голосе прозвучали нотки иронии. — Да. Люди. Знаете, что приводит этих людей ко мне? Что заставляет их тратить многие тысячи долларов, вместо того чтобы сделать что-то самим и сэкономить эти деньги?

— Нет, не знаю, — ответила Вирджиния. — А что?

— Страх, — сказала миссис Адамсон. — Страх показаться безвкусными. Наша задача — давать таким людям советы и так отделать им дом, чтобы он выдержал во всем, даже в мельчайших деталях, самые пристальные и критические взгляды со стороны их друзей. Точнее, со стороны тех, кто в этот дом приходит.

— Вот как, — кивнула Вирджиния. — Понимаю.

— Люди очень не уверены в себе, — проговорила миссис Адамсон. — Очень не уверены. И важно понимать это.

— Мне кажется, я знаю, что такое подобная неуверенность. — Говоря это, Вирджиния подумала о Мэри Роуз, которая при всех ее знаниях, внешнем лоске и претензиях на свой собственный вкус и стиль все-таки чувствует необходимость пригласить профессионального декоратора, а потом выдает результаты чужой работы за свои. — Я видела ее примеры среди тех, кого я очень хорошо знаю.

— Правда? — переспросила Аманда и внезапно улыбнулась Вирджинии. — Мне кажется, что у вас должно получиться, и даже хорошо. У меня какое-то предчувствие. Вот только понравится ли вам?

— Понравится, — заверила ее Вирджиния. — Обязательно понравится. Даже очень.

Она начала работать закупщицей в фирме миссис Адамсон; но название ее должности мало соответствовало тому, чем ей приходилось заниматься на самом деле: она почти ничего не покупала, а большую часть времени наводила порядок в демонстрационном зале, готовила кофе для клиентов, сидела на телефоне, записывая заказы, принимала то, что им доставляли. Однако время от времени ее отправляли и на закупки; тогда она получала задание объехать оптовиков и подобрать образцы. «Нужно голубое полотно, Вирджиния, шесть образцов разной плотности, на подушки для миссис Макколей; и раз уж вы будете этим заниматься, посмотрите заодно, нет ли где-нибудь шелка лимонного цвета на шторы». «Вирджиния, миссис Блэкхерст передумала, ей теперь хочется не пряжу, а сочетание шелка и шерсти, так что поездите и посмотрите, не попадется ли что-то максимально близкое к тому оттенку зеленого, который она так любит, а если будет набор образцов, то возьмите и набор». «Вирджиния, миссис Ватерлоо нужны на кухню красные кастрюли, а не алюминиевые, съездите и поищите, пожалуйста». «Вирджиния, нам от „Пэппа“ должны отправить три стола, которые мы просили; не могли бы вы к ним сбегать и посмотреть, нет ли у них еще таких серебряных рам, которые нам нужны».

Все это происходило в те времена, когда еще не открылся гигантский центр оптовой торговли «Ди энд Ди», собравший почти все под одной крышей, и когда поиски необходимого могли еще быть более или менее увлекательным занятием; практически большинство оптовых фирм были сосредоточены в одном и том же районе, там, где верхние 50-е улицы пересекали Третью авеню, а также в прилегающих к этому району улочках; но иногда имело смысл сходить и на барахолку, потолкаться там или даже съездить в Гринвич-Виллидж; Вирджинии всегда везло в таких поисках, и она часто возвращалась с чем-нибудь неожиданным и остроумным, что приводило в восторг и изумление тех испорченных, капризных женщин, которые после времени и усилий, потраченных на них миссис Адамсон, становились еще более капризными и испорченными.

Вирджинии нравился тот новый для нее мир, в котором она теперь оказалась; нравились присущие этому миру крайности вроде магазинов Карла Манна, где могли переписать настоящего Моне, чтобы тональность картины соответствовала цвету ковров в доме клиента, и где в копии хорошо известных полотен XVIII века могли, по желанию нового владельца, вписать изображение его любимого пони или собачки — а иногда и того и другой сразу. Ей нравились яркие незаурядные фигуры вроде Анджело Донгья или Джо Шмо, сумевших превратить дизайнерское дело в разновидность шоу-бизнеса. Однажды один из работавших у миссис Адамсон дизайнеров пригласил Вирджинию на прием в доме Донгья на 71-й улице; Донгья не уставал всюду и всегда повторять, что молодым должны быть открыты все двери, сам лично покровительствовал нескольким молодым дизайнерам и потому отнесся к ней с присущим ему снисходительным обаянием. Это был вечер в обществе звезд — актеров, модельеров, дизайнеров, журналистов; проходил он в большом парадном зале, вдоль стен которого стояли обитые белым атласом банкетки, и в примыкавшем к нему обширном холле с зеркальными стенами.

Все, что происходило в этот вечер, было для Вирджинии новым, казалось ей великолепным, действовало на нее возбуждающе, и в то же время она чувствовала себя здесь абсолютно в своей тарелке, свободно и непринужденно; она ощущала, что сможет кое-чего добиться в этом мире, знала, что сумеет какую-то его часть сделать частью самой себя.

Дельную мысль, которой Вирджинии поначалу так не хватало, подсказала ей мать Тиффи Бэбсон, ее лучшей подруги по колледжу, потенциальная клиентка миссис Адамсон. Миссис Бэбсон как-то упомянула, что купила некоторое время назад летний дом в Коннектикуте, неподалеку от Олд-Лайма, и хотела бы, чтобы ей помогли отделать там жилые комнаты. «Все остальное просто великолепно, и я не хочу ничего менять, но спальни там настоящий кошмар. Не могли бы вы попросить миссис Адамсон: может быть, она возьмется их отделать?»

Вирджиния попросила; миссис Адамсон ответила: «Извините, нет», — и по ее тону было понятно, что она возмущена тем, за кого ее принимают; но Вирджиния и так знала, что она действительно никогда не берется за отделку спален.

— Я еще могла бы подумать о том, — заявила миссис Адамсон, — чтобы сделать спальню кому-нибудь очень и очень знаменитому. Ну или, конечно, матери или дочери очень важного клиента. Передайте миссис Бэбсон, что ни один мало-мальски приличный дизайнер не станет заниматься отделкой одних только спален. Весьма сожалею.

Вирджиния в самой тактичной форме, на какую только была способна, передала все это миссис Бэбсон; та была очень расстроена. Вирджиния посмотрела на нее и решилась.

— Миссис Бэбсон, я… если вы не возражаете, я, возможно, могла бы чем-то вам помочь. Не надо только говорить об этом миссис Адамсон, но я, безусловно, могла бы посмотреть ваш дом и что-то предложить, а может быть, даже купить ткани для занавесок или что-то еще.

— Вирджиния, это было бы просто великолепно! — воскликнула миссис Бэбсон. — Приезжайте в ближайший же уик-энд и посмотрите.

Вирджиния съездила и посмотрела. Дом оказался очень милым, стоял он прямо на берегу. Вирджиния достала набор акварельных красок — в нем преобладали белые, зеленые и голубые тона — и образцы тканей — этот альбом постоянно валялся без дела у нее в конторе — и сделала набросок каждой комнаты, не забыв светильники (бронзовые, подвешенные на цепях), белую плетеную мебель и — на крашеных деревянных полах — ковры, которые она расписала под мрамор в тонах морской волны. Миссис Бэбсон была в восторге и попросила Вирджинию довести дело до конца; Вирджиния согласилась походить по магазинам и присмотреть подходящую мебель и ковры, но сказала, что не может рисковать работой и потому не сумеет ничего купить у оптовиков:

— Придется все покупать в розницу, и боюсь, что это окажется очень дорого.

— Ничего, — ответила миссис Бэбсон. — Мне не придется платить миссис Адамсон, и я сэкономлю массу денег. Но, Вирджиния, я отнюдь не ожидаю, что вы будете все это делать за просто так. Считайте меня своей обычной клиенткой и пришлите мне счет.

Вирджиния заявила, что и слышать об этом не хочет; но если миссис Бэбсон останется в конечном счете довольна ее работой, то, может быть, она порекомендует Вирджинию своим знакомым.

Миссис Бэбсон так и поступила; и почти сразу же к Вирджинии обратилась одна из соседок миссис Бэбсон по Коннектикуту, которая хотела переделать как-нибудь по-новому спальни и в своем загородном доме, и в нью-йоркской квартире; потом последовало еще одно обращение. Вирджинии нравилось заниматься отделкой спален: в них было гораздо больше личного, человеческого, не то что в официальных гостиных. Она вела долгие предварительные беседы с клиентами (этому Вирджиния научилась у миссис Адамсон), выясняя, что такое для них спальная комната: просто место для сна или еще и уголок, где можно посидеть, поболтать с кем-нибудь, почитать или даже позавтракать утром. Одной из своих клиенток она предложила выгородить в спальне при помощи плетеной ширмы закуток, который фактически превратился в небольшой кабинет; другой клиентке, миниатюрной девушке, которой хотелось жить в палатке, сделала кровать на четырех столбиках под огромным, ниспадающим с четырех сторон балдахином; к третьей, в Хамлтоне, пригласила художника, и тот расписал одну из стен крошечной спальни под бушующий океан. Все ее клиентки были единодушны в том, что спальня, отделанная Вирджинией Прэгер, больше говорит о личности ее владельца, чем весь остальной дом.

Так появилась на свет фирма «Спальни Ви-Ай-Пи». Вирджиния потом говорила Бетси: «Никогда не думала, что мое второе имя — Ирэн[6] — окажется для меня такой удачей».

К осени следующего года Вирджиния стала ощущать, как нарастает в ней дотоле неизвестное чувство: уверенность в себе. Список ее клиентуры разросся, время ее было до предела заполнено делами, встречами, переговорами, небольшой кабинет, который она подыскала себе в доме на 80-й Восточной улице, на этаже, где был устроен зимний сад, быстро оказался мал и тесен, и посетители, желающие обсудить с ней проблемы отделки и украшения своего жилища — а число их непрерывно возрастало, — вынуждены были переступать через набросанные на полу альбомы с образцами тканей, краски, справочники, прежде чем им удавалось добраться до ее маленького письменного стола и стоявшей с ним рядом большущей чертежной доски. Одна из ее работ, небольшая, но обворожительная однокомнатная квартирка-студия в Гринвич-Виллидж — строго говоря, выбивавшаяся из ее правила заниматься только спальнями, — привлекла к себе внимание настолько, что материал о ней вроде бы собирался опубликовать даже журнал «Семнадцать». Вирджиния понимала, что тут сказалось прежде всего обычное везение, а не что-то другое: дело в том, что парень ее клиентки, которая сама была молодым дизайнером, работал в этом журнале. В редакции в то время как раз готовили специальное приложение, посвященное квартирам тех, кто живет один; поэтому заместитель заведующего художественным отделом журнала специально приходил посмотреть квартиру, отделанную по эскизам Вирджинии, и ему понравились и слепящая белизна комнаты, и то, как строго был выдержан в отделке стиль квартиры-студии; на него также произвела большое впечатление написанная на большой стене картина-розыгрыш, создававшая иллюзию полной реальности: на ней была изображена открытая дверь, прямо за которой на фоне неба торчала голова статуи Свободы, как будто бы статуя эта стояла сразу за дверью. Вирджиния понимала, что если статья об этой квартире появится в журнале, то слава и известность будут ей обеспечены, ее имя можно будет считать сделанным. Как-то вечером, за ужином, она рассказала об этом Фреду III и Бетси; на Бетси ее рассказ произвел колоссальное впечатление, так что она стала даже выдвигать абсолютно неприемлемые идеи вроде того, чтобы послать Клэрри, их горничную, прибрать квартиру перед съемками; еще она предложила сама отвезти туда цветы.

— Мамочка, то, что ты предлагаешь, очень мило, но боюсь, что Дженни Бэнкс — это моя клиентка, хозяйка квартиры, — может счесть и то и другое за оскорбление. Нет, не надо ничего. Я уверена, что если «Семнадцать» найдут это необходимым, то сами пришлют и свои цветы, и своих уборщиков. Но правда здорово, что они этим заинтересовались?

— Это просто великолепно, — сказала Бетси. — А ты у нас — большущая умница. Правда, Фред?

— Что, что? Вы о чем? — спросил Фред, который сидел, погрузившись в статью в «Уолл-стрит джорнал» о том, какое влияние на Нью-йоркскую биржу может оказать в ноябре следующего года избрание очередным президентом Никсона или Кеннеди.

— Я говорю, что Вирджи у нас большущая умница и молодец, раз ее работами заинтересовались даже в журнале «Семнадцать».

— Ну, они пока еще ничего не напечатали, — ответил Фред. — Вот когда опубликуют, тогда посмотрим. И вообще, что это за журнал такой — «Семнадцать»? Какой-то паршивый листок для подростков. Вот когда о ней напишет «Дом и сад», это я оценю.

— Сомневаюсь, — проговорила Вирджиния, поднимаясь из-за стола. — Извини, мама, но у меня еще много работы, надо сегодня обязательно закончить.

— Фред Прэгер, вы просто невыносимы! — заявила Бетси, выдергивая у мужа из рук газету, едва только Вирджиния медленно и почти неслышно закрыла за собой дверь. — Как ты можешь ее постоянно обижать?! Она так старается; да даже если бы и не старалась, разве поддержка и поощрение помешали бы?

— Не верю я в пустые поощрения, — буркнул Фред. — Если она собирается всерьез вести дело, то надо обретать характер, надо стать немного более толстокожей, а не такой, какая она сейчас. И вообще, чем она занимается? Советует людям, в какой цвет им покрасить стены?! Что тут трудного или особенного? Это не занятие. На мой взгляд, так она просто убивает время до замужества. И откровенно говоря, Бетси, я бы предпочел, чтобы она поскорее вышла замуж. Ей уже двадцать один год, пора и мужа заиметь.

— Господи, что за чушь? — возразила Бетси. — Ты рассуждаешь, как какой-нибудь ретроград. С чего бы это ей торопиться замуж?

— Все девушки должны торопиться замуж, — ответил Фред. — Для этого они и созданы.

— Ты лишаешь ее всякой уверенности в себе. И так всю жизнь.

— Да брось ты, бога ради! С ней все в порядке.

— Ничего подобного.

— Ну, не знаю; на мой взгляд, с ней все в порядке. А когда у нее появится муж, так и вообще будет отлично.

— Если ты будешь так себя с ней держать, — проговорила Бетси, — то у нее появится совсем не тот муж, который ей нужен. Возьмет и выйдет за кого попало, лишь бы тебе доказать: вот, видишь, могу и мужа найти.

Вирджиния и вправду уже в течение некоторого времени присматривалась, кто мог бы оказаться подходящей кандидатурой — хотя никогда и ни за что не призналась бы в своих поисках даже под страхом смерти, — и испытывала при этом возрастающее беспокойство. Половина ее подруг были уже замужем, другая половина — помолвлены, и только у нее даже на горизонте не видно пока было ни первой перспективы, ни второй. Вирджиния все больше нервничала, ее уверенность в себе с каждым днем падала.

Ей помогала работа, помогало осознание того, что она сама, совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи преуспела хоть в чем-то. Она уже больше не считала себя таким полнейшим ничтожеством, каким казалась себе год с небольшим назад, когда только окончила Уэлсли. Однако за прошедшее с тех пор время она с немалым удивлением убедилась, что полученное образование имеет в реальной жизни очень небольшое значение. Она по-прежнему оставалась не уверена в себе, в своих возможностях, не знала, тянет ли к ней людей, интересно ли с ней; нередко ей приходила в голову мысль, что она еще даже вообще не научилась чувствовать.

Иногда, пытаясь представить себе, что ждет ее в будущем, Вирджиния думала о том, что так вот и будет стареть, никому не нужная, ни для кого не желанная, с нарастающим в душе чувством отчаяния, и подобная перспектива приводила ее в ужас. Тогда она встряхивалась и говорила себе, что ей всего двадцать один год, что такого рода мысли — глупость, что у нее удачно складывается работа, масса друзей, что жизнь ее полна и интересна. Однако полна и интересна она была как-то странно и однобоко, причем с такой стороны, с какой Вирджиния никогда к этому специально не стремилась; что же касается светской жизни, то в последнее время ее стали все реже приглашать на званые обеды и ужины и все чаще — на большие приемы, где среди скопления народа не имело значения то обстоятельство, что она приходит одна. Конечно, в ее возрасте смешно было переживать из-за подобных вещей; но в 1959 году и в тех кругах, в которых она вращалась, все это представлялось весьма существенным. Ей необязательно было выходить замуж, но рядом с ней должен был быть кто-то, с кем ее можно было бы приглашать. И с кем она могла бы вести половую жизнь. Вирджиния понимала, что в ее возрасте уже пора иметь какой-то сексуальный опыт. Одно дело быть девственницей в колледже; но теперь это уже становилось унизительным.

Разумеется, вокруг нее были молодые люди. Но какие-то они всегда оказывались не такие, как нужно. То слишком нахальные, то чересчур тихие и скромные, то очень уж шумные, любящие покрасоваться, то, напротив, чрезмерно незаметные и скучные. Тот зауряден, этот чересчур щеголеват, третий одержим погоней за деньгами, четвертый — своей карьерой. Ни одного из них даже отдаленно нельзя было бы назвать близким к идеалу. А Вирджиния во всем ожидала совершенства и требовала его. Она не собиралась идти на компромисс, соглашаться на посредственность. Она вынуждена была признаться себе, что, по-видимому, ищет кого-то, кто оказался бы хоть немного похожим на Малыша; кто обладал бы хоть долей присущих Малышу обаяния, легкости в общении, остроумия, внешней привлекательности. Как было бы славно встретить такого человека! Дойдя до мысли об этом, она обычно снова встряхивалась: «Господи, Вирджиния Прэгер! Неужели же ты не способна влюбиться ни в кого, кроме собственного брата?!»

На протяжении последнего месяца или, может быть, немного дольше она встречалась и выходила в свет с одним банкиром, всегда торжественно и довольно напряженно державшимся молодым человеком по имени Джек Хартли. Несмотря на свою внешнюю натянутость, он был, в общем-то, мил, доброжелателен, относился к ней с интересом и при немного излишнем весе и неуклюжей фигуре смотрелся в целом неплохо. Он приглашал Вирджинию в театры и концерты — ему самому особенно нравились последние — и втягивал ее в долгие и напыщенные разговоры о политике и текущем экономическом положении. Конечно, он был далек от идеала, но все же это было лучше, чем ничего. Всякий раз, провожая Вирджинию вечером домой, он с серьезным видом целовал ее на прощание, никогда не пытаясь добиваться чего-либо большего. В один из таких вечеров, после ужина в ресторане, во время которого он крепко перебрал, уже на обратном пути, в такси, он принялся ласково поглаживать ее грудь. Вирджиния в глубине души с облегчением вздохнула и позволила ему продолжать это занятие, подумав, что в конце концов это не ахти какая высокая плата за возможность иметь вполне приемлемого сопровождающего. Удовольствия его поглаживания ей не доставляли; но, с другой стороны, они не были ей и неприятны. Когда такси остановилось возле ее дома, она предложила (скорее просто чтобы показать, что никак не шокирована его поведением, чем с какой-либо иной, тем более сексуальной мыслью):

— Джек, хочешь зайти, выпить чего-нибудь?

Джек Хартли уставился на нее, взгляд его выражал неподдельное удивление.

Ее это несколько озадачило, но она решила не обращать внимания.

— С удовольствием, — ответил он. — Это было бы очень неплохо.

Наверху, в ее небольшой гостиной, она предложила ему виски, а себе налила бокал вина.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Прекрасный вечер, я получила большое удовольствие.

— Мне тоже понравилось. Я… да, понравилось.

Вирджиния уселась напротив него.

Джек посмотрел на нее как-то беспокойно:

— Я… то есть… ты не могла бы…

— Не могла бы что? — спросила Вирджиния; ее золотистые глаза постреливали то в одну сторону, то в другую.

— Ты не могла бы пересесть сюда… ко мне? Садись рядом.

— Ну что ж… пожалуйста.

Она поняла, что он имел в виду. Пересела к нему и немного подождала. Потом его руки обняли ее и снова начались почтительные, почти автоматические поцелуи. Вирджиния попыталась ответить на них. Что бы мне этакое вообразить, чтобы почувствовать хоть какое-то возбуждение, подумала она. Но единственное, чего ей сейчас действительно хотелось, так это чтобы поцелуи кончились, чтобы она могла допить свое вино, а потом, как только позволят приличия, выпроводить побыстрее Джека и лечь спать.

Рука Джека зашевелилась и стала потихоньку прокладывать себе путь вниз. Он посидел некоторое время, поглаживая ей грудь, потом вдруг резко запустил руку под кофточку, и рука поползла вверх, пока пальцы его не забрались под лифчик, нащупывая сосок груди. Вирджиния сидела, крепко зажмурив глаза, все ее мысли и чувства были сосредоточены на этой руке и на том, что в нее попало. Ощущения, которые она испытывала, не вызывали у нее неприятного чувства. Не было ничего похожего на те волны внезапно захлестывающего удовольствия, о которых ей приходилось столько слышать, но не было и ничего неприятного. Потом, совершенно внезапно, она вдруг почувствовала резкую и сильную боль: это браслет его «Ролекса», зацепившись за бюстгальтер, раскрылся и больно прищемил ей кожу. Вирджиния вскрикнула от боли и оттолкнула Джека, одергивая кофточку.

— Извини, — смущенно проговорила она. — Извини. Мне было… — Она хотела сказать «больно», но Джек не дал ей закончить фразу. Он резко поднялся, одергивая пиджак и поправляя галстук.

— Ничего, — произнес он слегка хрипловатым голосом. — Мне этого и следовало ожидать.

— Чего ожидать? — спросила Вирджиния, настолько заинтригованная, что всякое смущение у нее мгновенно прошло.

— А… ничего, — поспешно ответил Джек.

— Не упрямься, Джек. Чего тебе следовало ожидать? Я хочу знать. Слушай, если ты мне не скажешь, я закричу, прибежит отец и отлупит тебя.

— Да нет, Вирджиния, ничего, действительно ничего. — Джек выглядел не на шутку перепуганным. — Извини, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть.

— Ты меня и не обидел, Джек. Но я хочу знать, что ты имел в виду.

— Ну… ну… а, черт… ну, просто, Вирджиния, у тебя есть вполне определенная репутация.

— Какая именно?

— Ну… что ты очень… ну, недотрога…

— Недотрога? Что ты хочешь сказать?

— Н-ну… да не знаю я. Что ты старомодная. Э-э… очень высоконравственная… ну, добродетельная. В этом нет ничего плохого. Совершенно ничего. Очень хорошо, когда человек такой. Это очень хорошая репутация. И послушай, уже поздно, мне пора идти, у меня завтра такой тяжелый день. Спокойной ночи, Вирджиния.

— Спокойной ночи, Джек. Спасибо тебе за очень хороший вечер.

Она была слишком поражена и ошарашена, чтобы еще что-нибудь чувствовать.

Потом, уже в постели, когда она лежала, неподвижно уставившись в потолок, ее попеременно захлестывали чувства замешательства, удивления, унижения. Вот, значит, как. Ей двадцать один год, она богата, привлекательна, ее — по крайней мере, теоретически — хотел бы заполучить каждый; и в то же время она явно предмет всеобщих насмешек, олицетворение фригидности, ходячий пример старой девы, прославившейся своей моральной безупречностью. Но ведь это кошмар. Она теперь никогда не сможет встретиться взглядом с кем бы то ни было из людей привычного ей круга. Значит, у нее за спиной они все понимающе переглядываются, улыбаются друг другу и думают: вот, дескать, идет Вирджиния, бесполая бедняжка, навеки нацепившая пояс целомудрия; как странно, ведь брат у нее такой красавчик и такой любвеобильный; очень странно, будут они перешушукиваться: ей давно пора быть замужем, все ее одногодки уже давно повыходили, а она… бедняжка Вирджиния, какой позор, никто ее не хочет, все ее боятся, и почему только так получилось, ну что ж, у нее хотя бы есть ее работа, это все-таки лучше, чем ничего… подобные мысли одолевали ее всю ночь напролет, словно тягостная, бесконечная и заунывная песнь о ее сексуальной неполноценности. К утру она уже готова была совершенно открыто, публично лечь в постель с первым попавшимся мужчиной, на которого упал бы ее взгляд. Независимо от того, любила бы она его или нет, независимо даже от того, нравился он ей или не нравился.

Однако столь отчаянные и решительные шаги не потребовались. В десять утра зазвонил телефон. Звонила Мадлен Далглейш; она снова приехала в Нью-Йорк и была бы страшно рада, если бы Вирджиния смогла с ней пообедать. Вирджиния пришла в «Плазу» — прогулявшись до нее пешком — с раскалывающейся от боли головой, в самом скверном настроении и отлично отдавая себе отчет в том, что ее репутация никак не сможет измениться к лучшему, если ее будут видеть в компании перевалившей за средний возраст англичанки; метрдотель подвел ее к столу миссис Далглейш — и взгляд Вирджинии встретился со взглядом молодого человека такой красоты, какую ей до сих пор не приходилось даже видеть.

Впоследствии Вирджиния много раз задавалась вопросом, как бы могла сложиться ее жизнь, если бы она познакомилась с Александром Кейтерхэмом на день-два раньше или неделю-другую позже, то есть тогда, когда она была бы более собранной, не чувствовала себя столь уязвимой и уязвленной. Несомненно, она и тогда обратила бы внимание на его незаурядную внешность, пришла бы в восхищение от его элегантности, оценила бы его обаяние; оставалось, однако, только гадать, была бы ее реакция и в этом случае такой же сильной и эмоциональной. Но там, в «Плазе», когда Вирджиния впервые увидела его, внутри ее словно все перевернулось: она влюбилась с первого же взгляда. Она всегда сомневалась в том, что любовь с первого взгляда действительно существует; конечно, ей приходилось слышать и читать о такой любви, приходилось участвовать в спорах на эту тему, но она никогда не верила, что это возможно, и никогда не испытывала сама даже отдаленно ничего подобного. Любовью для нее были те чувства, которые демонстрировали ее родители: нежность, верность, со стороны матери — высокая степень готовности к тому, чтобы оставлять в стороне свое «я», а также явное удовольствие, которое оба получали, находясь в обществе друг друга. Вирджиния никак не могла поверить, что столь сложное сочетание чувств во взаимоотношениях двух людей может быть установлено, да даже просто распознано за одно какое-то мгновение. Но в тот день, в Пальмовом зале «Плазы», она поняла, что, по крайней мере, отчасти была не права. И впервые за всю свою жизнь почувствовала сильнейшее сексуальное желание. Стоя возле стола и с беспокойством глядя на молодого человека, поднявшегося, чтобы поздороваться с ней, она остро почувствовала, как глубоко внутри мгновенно нарастает огромный, физически ощутимый ком радостного удовольствия, и ее удивило и потрясло это чувство, но в то же время — учитывая все, что пережила она за предыдущие двенадцать часов, — оно вызвало у нее невероятное облегчение; своевременность, с которой это чувство пришло, показалась Вирджинии даже в чем-то забавной; она на мгновение прикрыла глаза, чтобы поплывший перед ней зал снова принял нормальное положение; и, когда это произошло, взяла протянутую ей для приветствия руку и снова испытала такой же горячий и мощный прилив желания.

— Александр Кейтерхэм, — произнес он, и голос его звучал негромко, слегка в нос и по-английски музыкально. А она настолько смешалась, была настолько потрясена своей собственной реакцией на него, что в самом прямом смысле слова забыла, как ее зовут, и так и стояла, не в силах отвести от него взгляд и мучительно соображая, что бы такое ей сказать, чтобы не выглядеть полной дурой.

Мадлен Далглейш, несколько удивленная и не вполне понимающая, что тут происходит, решила вмешаться:

— Мисс Прэгер! Страшно рада вас видеть! Я стольким людям в Англии рассказывала о том, как в зале, переполненном прекрасными молодыми людьми, вы так долго и с увлечением беседовали со старой занудой, что слава о вас облетела всю страну. Ведь правда, Александр?

— Истинная правда, — ответил Александр.

— Какая чепуха! — одновременно с ним заговорила Вирджиния. — Вы были самым интересным человеком на том ужасном приеме, я получила огромное удовольствие от нашего разговора и была так расстроена, когда на следующий день вам пришлось отменить нашу встречу.

— Ничего, — сказала Мадлен Далглейш, — это никогда не поздно. Александр и я с удовольствием осмотрели бы Уолл-стрит и его окрестности, если у вас найдется время показать их нам. Ой, простите меня, мисс Прэгер, это Александр Кейтерхэм. Он в Нью-Йорке по делам; его мать — моя старая подруга. Я пригласила его на обед, а потом подумала, что, быть может, вы не станете возражать против знакомства с ним.

— Разумеется, нет, — ответила Вирджиния. — Рада познакомиться с вами, мистер Кейтерхэм.

— Нет, это я рад, для меня это большая честь, — возразил он и слегка поклонился, не сводя с нее взгляда.

— Не «мистер», — поспешно и как бы извиняясь произнесла с улыбкой Мадлен. — Лорд.

— Простите? — переспросила Вирджиния.

— Александр — граф Кейтерхэмский. Так ведь, Александр?

— Боюсь, так, — ответил Александр. Взгляд его по-прежнему был прикован к Вирджинии.

— Мы с его матерью были вместе представлены ко двору, — в голосе Мадлен Далглейш слышался легкий оттенок самодовольства, — еще в 1920 году. И с тех пор всегда были добрыми подругами. Вирджиния, дорогая, садитесь и скажите, что вы будете пить.

— Думаю, — проговорил Александр Кейтерхэм, — надо заказать шампанское. И отпраздновать. По-моему, сегодняшний день — особенный.

— Я совершенно не знаю Нью-Йорка, — говорил на следующее утро по телефону Александр Вирджинии. — Поэтому простите, если мое предложение покажется вам глупым. Но мне бы хотелось вместе с вами посмотреть на город с Эмпайр-стейт-билдинг.[7] А потом мы могли бы где-нибудь поужинать. Как вам такое предложение? Вы в состоянии вынести подобную программу?

— Надеюсь, — смеясь, ответила Вирджиния. — Насчет ужина мысль неплохая. Эмпайр-стейт — ладно, так уж и быть; но перед этим заедем в какой-нибудь бар. Давайте встретимся в «Сейнт-Реджис». В зале Кинг-Кола.

— Отлично. Спасибо. В половине седьмого?

— В половине седьмого.

Когда она приехала, он уже ждал ее; она взглянула на него — изящного, красивого особой английской, томной, как бы несколько расслабленной красотой — и почувствовала, что хочет его еще больше, еще сильнее, чем накануне. Все ее сомнения и тревога насчет собственной сексуальности пропали бесследно, словно никогда и не существовали; второй раз на протяжении последних суток она опять ощутила где-то глубоко внутри себя нечто похожее на резкий и глухой удар, какое-то жаркое пульсирующее биение, одновременно и приятное, и болезненное. Он слегка прикоснулся губами к ее пылающей щеке, и она прикрыла глаза, испугавшись, что он прочтет в них это страстное голодное желание; а открыв, увидела устремленный на нее нежный и изучающий взор его голубых глаз.

— Крайне рад видеть вас снова.

— Спасибо. Удачный был день?

— Нормальный. Занимался главным образом тем, что думал о вас.

Ее потрясло и напугало, что он может так вот просто сказать нечто подобное, и одновременно захлестнула волна счастья и удовольствия. Вирджинии стало необыкновенно легко, и еще она почувствовала себя как будто немного поглупевшей от радости.

— Ну, значит, день прошел напрасно, — быстро возразила она и покраснела, подумав, как неуклюже и грубо должны были прозвучать ее слова.

— Ничего подобного. И даже совсем наоборот. По-моему, более полезное занятие и придумать невозможно.

— Вот как…

— Я заказал бутылку шампанского. Мне показалось, что оно будет кстати.

— Очень мило. — «Господи, — подумала Вирджиния, — ну почему я никак не могу сказать что-нибудь умное и запоминающееся!»

— Скажите, — спросил он, — сколько раз вы поднимались на Эмпайр-стейт-билдинг?

— Честно говоря, не знаю. Возможно, раз двадцать. А может быть, и больше.

— Вам это должно было уже смертельно надоесть.

— Ну, — ответила она, — это ведь смотря с кем идешь.

— Постараюсь вам не наскучить.

Они стояли на восемьдесят шестом этаже и смотрели на освещенное электрическим заревом нью-йоркское небо, на небоскреб Крайслера, изящная вершина которого чем-то напоминала цветок, на цепочку огней, медленно плывущих по реке.

— Как красиво! — проговорил Александр. — Мне нравится.

— Мне тоже нравится, — отозвалась Вирджиния. — Вам надо посмотреть отсюда на город еще и днем. Совсем другой вид. Еще более поразительный.

— Он и сейчас поразительный. — Александр поднял руку и нежно, едва прикасаясь, погладил Вирджинию по щеке.

Она снова почувствовала знакомый уже прилив удовольствия. Сглотнув, улыбнулась.

— Рада, что он вам нравится. Мы, ньюйоркцы, на удивление чувствительные люди. Нам необходимо, чтобы нами восхищались.

— Ну уж восхищения-то в ваш адрес, должно быть, больше чем достаточно.

— Да. Кое-что перепадает.

— Пойдемте поужинаем. И я еще повосхищаюсь вами.

Она предложила отправиться в «Лютее»; Александр согласился просто потому, что, не зная города, сам ничего предложить не мог. Вирджиния уже заказала столик в этом ресторане и сумела сделать это меньше чем за сутки, что было показателем того положения, которое занимал в городе ее отец; Александр не знал, однако, что обычно столики здесь заказываются недели за две, и потому не смог оценить ее достижение по достоинству, но ему очень понравились и сам ресторан, и меню, и карта вин.

— Очень хорошо, совсем как в Париже, — сказал он.

— А почему здесь должно быть хуже?

— Не обижайтесь.

— Мы, янки, очень обидчивы. Я вас предупреждала. Мы любим, чтобы нами восхищались.

— Я и восхищаюсь изо всех сил.

С ним было легко разговаривать: держался он непринужденно, с интересом слушал и сам был интересен. Много рассказывал ей о том, как он живет в Англии (ведет совершенно феодальный образ жизни, как он выразился с почти извиняющейся улыбкой) в огромном семейном имении. Очень долго говорил о самом доме, о тех парках и сельскохозяйственных угодьях, что его окружают, о домах садовника и привратника, об охотничьем домике и конюшнях и об изумительных садах, идеально выдержанных в стиле XVIII века: об исключительно прекрасной, как он сказал, греческой беседке, спроектированной Робертом Адамом, и о самих садах, распланированных Брауном Способным, которого подрядил его дед после того, как спалил дом, выстроенный в елизаветинском стиле, — заснул, мертвецки пьяный, в постели с папиросой; имение называлось Хартест-хаус.

— Оно настолько прекрасно, что, когда я возвращаюсь откуда-нибудь из поездки, у меня до сих пор при виде его на глаза наворачиваются слезы.

Вирджиния удивленно посмотрела на Александра; подобной поэтичности она уж никак не ожидала; он слегка улыбнулся ей в ответ:

— Я очень сентиментален. Семейный недостаток.

— А фотографий у вас с собой нет?

— Нет, эту красоту невозможно передать на фотографии. Я предпочитаю хранить ее образ в своей памяти. Но если хотите, я могу прислать вам фотографию.

— Была бы рада. И это прекрасное имение и дом — это все ваше?

— О да. Да. Все мое.

— А ваш отец?..

— Он умер, — коротко ответил Александр. — Два года назад. А ваш?

Она рассказала ему все: как она изо всех сил старалась заслужить от отца хоть какую-нибудь похвалу; как тот постоянно следил только за Малышом и восторгался им; как в детстве, когда она была еще маленькой, он иногда сажал ее к себе на колено и говорил: «Ну что ж, неплохо, для девочки неплохо»; как она боялась ездить с отцом верхом, как он не обращал никакого внимания на ее успехи в учебе, с каким презрением относится к ее нынешней работе.

Александр слушал внимательно, вежливо, несколько удивленно улыбаясь; потом, в тот момент, когда она живописала ему одно из самых ужасных своих поражений в соперничестве с Малышом, он неожиданно закинул руки за голову и расхохотался.

— Почему вы смеетесь?

— Потому что это все чепуха. Потому что никаких настоящих проблем и трудностей у вас никогда не было. Настоящих — нет.

— Я понимаю, что, в общем-то, все это были не трудности. Но для меня они имели значение. Огромнейшее. В конце концов, все в жизни относительно.

— Разумеется. Но, видите ли, мне довелось пережить действительно очень тяжелые времена. А то, о чем рассказываете вы, мне лично кажется просто раем.

— В таком случае, лорд Кейтерхэм, расскажите мне о ваших тяжелых временах.

— Ну, — произнес он, сразу становясь сухим и холодным, — это не очень приятная история. Когда мне было семь лет, меня отправили в школу. Там меня часто били. Травили, запугивали, изводили. Я очень редко видел мать. Никто меня не любил, не ласкал, не гладил по голове, не расправлял ночью одеяло на моей постели. За исключением няньки, конечно. И это еще самая счастливая часть моей истории.

Вирджинию охватила волна нежности и сочувствия. Она накрыла руку Александра своей:

— Очень грустная история.

— Да, так и было. Невесело. — Он вдруг как-то очень располагающе, трогательно-грустно улыбнулся ей. Вирджиния почувствовала, как сжимается у нее сердце.

— И никто, никогда и ничем не помог вам восполнить те годы?

— Да нет. Пока нет. Но я надеюсь встретить кого-нибудь, кто это сделает. Когда-нибудь.

— Обязательно встретите, я уверена, — ответила Вирджиния.

Александр пробыл в Нью-Йорке три недели и на протяжении этого времени встречался с Вирджинией почти ежедневно. Она показывала ему город, перезнакомила его со своими друзьями, а однажды пригласила его домой, на 80-ю Восточную, на ужин, во время которого Фред III хотя и поворчал немного, но все же проникся к Александру некоторой симпатией и предложил ему провести последний его нью-йоркский уик-энд в их загородном доме в Ист-Хамптоне. Александр с удовольствием и в очень изящных выражениях принял это приглашение. Бетси была вне себя от переживаний и волнения — как угощать, с кем его познакомить, как развлекать? Пригласили также Малыша и Мэри Роуз, но Мэри Роуз в субботу сама устраивала большой прием и ужин; она, однако, любезно предложила, что они с Малышом могут специально приехать в воскресенье к обеду.

— А что нам устроить в субботу вечером? — с заметным беспокойством спросила Бетси Вирджинию. — Торжественный ужин? Или обычный прием? А может быть, просто посидим вчетвером спокойно дома, одни? Да, кстати, где бы его поместить: в той маленькой комнатке на одного или в большой гостевой, которая для двоих? Я не хочу, чтобы он подумал, будто мы засунули его в какой-то старый чулан.

— Мама, для женщины, которая вот уже тридцать лет принимает у себя в доме весь Нью-Йорк, ты ведешь себя очень странно, — засмеялась Вирджиния. — Знаешь, что, на мой взгляд, было бы неплохо? Давай пригласим Мадлен Далглейш. Она пока еще здесь, и я уверена, что она с радостью приедет. А Александра надо, разумеется, поместить в маленькой комнате. И не суетись ты так из-за него. Отец обязательно скажет: «А кто он такой? Всего лишь один из друзей Вирджинии, подумаешь».

Вирджиния пребывала во взвинченном, крайне эмоциональном состоянии, вся во власти лихорадочного возбуждения и любовного головокружения, и была раздражена тем, что Александр ничего не предпринимает. Он много общался с ней, внимательно слушал при разговорах, звонил ей по три раза на дню, провожал ее вечером домой и целомудренно, как-то почти непорочно целовал на прощание — и все. Вирджиния вспоминала мальчишек в колледже с их вечно шарящими пальцами, делано-страстными поцелуями и, оглядываясь сейчас на это недавнее прошлое, удивлялась своей тогдашней ледяной реакции; а вот теперь она вся тает от любви — временами, казалось ей, в самом прямом смысле слова, — горит желанием, теперь она почувствовала свое тело, его движения, его внутренние порывы и потребности; никогда раньше она не ощущала ничего подобного и даже не предполагала, что подобные ощущения возможны, — и все это не находит никакого выхода, не встречает никакого ответа. Она была в полном отчаянии; Александр обходился с ней как с доброй и любимой сестрой или как с хорошим другом; возможно, дома его ждет какое-нибудь создание благородных кровей и происхождения, а тут он просто приятно проводит с ней время. Понимает ли он, спрашивала себя Вирджиния, как я его хочу, в каком я от него восхищении? Господи, только бы он всего этого не видел и не понимал! Ведь иначе это было бы полнейшим, непередаваемым унижением. Это было бы просто ужасно.

К концу заключительной недели его пребывания в Нью-Йорке Вирджиния несколько отдалилась от него, решила продемонстрировать свою холодность и равнодушие; она почувствовала, что Александр искренне удивился этому, начал стараться снова завоевать ее внимание, и это польстило ей и несколько успокоило и утешило. Но для себя Вирджиния твердо решила, что если в предстоящий уик-энд опять ничего не произойдет, если он не скажет или не сделает чего-либо такого, что показывало бы: она для него больше чем друг, пусть даже очень близкий, — то она выбросит из головы и его, и свое чувство к нему; она скорее умрет, чем станет гоняться за ним, чем хотя бы допустит возможность впечатления, будто она за ним бегает.

Александр приехал в субботу утром; они вчетвером долго просидели за обеденным столом — его накрыли в саду, а сам обед сопровождался обильной выпивкой, — а потом Александр и Вирджиния пошли прогуляться вдоль берега. Александр поднес ее руку к губам и поцеловал; Вирджинии понадобилось собрать всю свою волю и сделать над собой немалое чисто физическое усилие, чтобы не броситься ему в объятия.

— Здесь изумительно, просто изумительно, — сказал он. — И у твоих родителей такой прекрасный дом. Мне он очень понравился.

— Думаю, его вряд ли можно сравнить с Хартестом, — ответила Вирджиния.

— Ну, он просто совсем другой. Это все равно что сравнивать тебя с… ну, с королевой Англии.

— Спасибо, — рассмеялась Вирджиния.

— Да нет, это не такое уж идиотское сравнение. Она королева, очень важная фигура, очень глубоко погруженная в традиции. Как и Хартест. А ты молода, красива, ничем не опутана, свободна. Как и все здесь. Вы мне очень нравитесь.

— Я и королева Елизавета?

— Нет, ты и это взморье.

— Побережье.

— Ну пусть побережье.

— А ты когда-нибудь видел королеву?

— Ну конечно, — небрежно ответил он, — несколько раз. Не могу сказать, что она принадлежит к числу моих близких друзей. Но видел, и не раз. На всяких официальных событиях. Один раз на скачках.

— Обязательно расскажи об этом моей маме, — сказала Вирджиния, озорно блеснув глазами.

— Александр знаком с королевой, — объявила она за ужином.

Бетси только что взяла в рот солидный кусок курятины; она поперхнулась и закашлялась.

— С королевой Елизаветой? — переспросила она после того, как ей вначале долго стучали по спине, а потом она выпила целый стакан воды.

— С обеими.

— С обеими?

— Да. С нынешней и с ее матерью.

— А… а что… как… — Бетси смолкла, вся залившись ярким румянцем от благоговейного трепета.

— Она хочет спросить, — снисходительно произнес Фред III, — как выглядит королева. Дышит ли она, как все обычные люди; переставляет ли ноги при ходьбе или передвигается как-то иначе; жует ли, когда ест; навещает ли туалет, ну и так далее.

— Не говори глупостей, Фред, — возразила Бетси. — Тебя послушать, так я рассуждаю как какая-нибудь типичная американка.

— Странно. А я всегда и считал тебя американкой.

— Такие вопросы задают не только американцы, — улыбнулся Александр. — Сами англичане тоже от нее без ума. Стоит мне кому-нибудь сказать, что я знаком с королевой, и на меня обрушивается град вопросов. Она очень славная. Гораздо симпатичнее, чем выглядит на фотографиях. Немного застенчива, как бы нерешительна. Может быть, держится чуть начальственнее, чем стоило бы. Хотя, с другой стороны, она и должна так держаться. Но больше всего мне нравится королева-мать. Потрясающая старуха. Немного вульгарная, но потрясающая.

Вирджиния видела, что Бетси собирается с духом, явно намереваясь поинтересоваться, как это королева может быть вульгарной; и потому сама поспешила обратиться через весь стол к Мадлен:

— Миссис Далглейш, не хотите сыграть во что-нибудь после ужина? Может быть, в скребл[8] — Англия против Соединенных Штатов? Но предупреждаю, я была чемпионом Уэлсли по скреблу, — добавила она, обращаясь к Александру.

— Ну, меня и Малыша тебе никогда не удавалось обыграть, — сказал Фред.

— Малыш нечестно играет. Он придумывает собственные слова.

— Чепуха, — возразил Фред и, нахмурившись, сердито посмотрел на Вирджинию. Бетси поспешно повернулась к Александру.

— А в Англии играют в скребл? — спросила она.

— Вообще-то, играют, — ответил Александр. — Но я — нет.

— Вот как, — смутилась Бетси.

— Я абсолютно не способен ни к каким настольным играм. Особенно к скреблу. Но с удовольствием посмотрю, как вы будете играть. Честное слово.

— Нет, нет, — запротестовала Вирджиния. — Ни в коем случае. Скребл отменяется. А чем бы тебе хотелось заняться?

Он пристально посмотрел на нее. Выражение его голубых глаз было каким-то странным, напряженным. Вирджиния так и не смогла понять, что означал этот взор, и отвела взгляд.

— Простите, что я порчу компанию, — проговорил Александр, — но, честное слово, от меня никакого толку не будет, я уверен. Вчера я просидел за работой до трех часов утра, потом сегодня после обеда мы так долго гуляли, а сейчас за ужином было такое хорошее бордо, что меня просто тянет в сон. Вы уж извините…

В половине одиннадцатого вечера он поднялся наверх и улегся спать; перед его уходом все наперебой заверяли его, что тоже очень устали и с удовольствием лягут пораньше. Фред дождался, пока наверху за Александром стукнула закрываемая дверь, а потом выразил сожаление, что с ними нет Малыша, чтобы можно было как-то скрасить вечер. Вирджинии пришло в голову — и она с готовностью поверила в собственные фантазии, — что, наверное, Александр нарочно подстроил так, чтобы все пораньше разошлись спать и он мог бы потом прийти к ней, когда все уснут; она прождала больше полутора часов, неподвижно глядя в темноту, а потом разрыдалась и плакала до тех пор, пока не заснула.

Малыш и Мэри Роуз приехали на следующий день к обеду, но с опозданием и в явно скверном расположении духа. Бетси держалась напряженно, она настояла на том, чтобы обед был обставлен по всем требованиям этикета, состоял из положенных четырех блюд и был накрыт в столовой, — все это вместо легкого ланча на террасе; в результате никто почти ничего не съел и тарелки уносили практически нетронутыми. Фред III был не в настроении, потому что неудачно сыграл утром в гольф; Мадлен Далглейш с утра отправилась на прогулку, тоже опоздала к обеду и сидела за столом все еще раскрасневшаяся и возбужденная; Малыш был угрюм и замкнут; Мэри Роуз сидела рядом с Александром и заигрывала с ним так, что Вирджиния в конечном счете решила, что она, должно быть, просто не в себе, сама же Вирджиния чувствовала себя как-то неловко, скованно, боялась сказать лишнее слово из опасения, как бы оно не показалось окружающим глупостью или — хуже того — соперничающим заигрыванием.

После обеда все отправились на террасу и сидели там, подремывая; в четыре часа Фред, успевший каким-то чудом выспаться и прийти в отличное расположение духа, разбудил всех и поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь пойти погулять.

— Я хочу, — ответил Александр. — С большим удовольствием прогуляюсь.

— Отлично. Вирджи, малышка, ты идешь с нами?

— Нет, — отказалась Вирджиния, снова закрывая глаза. У нее дико болела голова.

Вернулись они через час, оба сияющие.

— Превосходно, — довольно заявил Фред III. — Что может быть лучше хорошей прогулки! И представляешь, Вирджиния, Александру, оказывается, нравятся фильмы Басби Беркли. Почему ты мне ничего об этом не рассказывала?

— Я сама не знала, — ответила Вирджиния, чувствуя себя дурой. Голова у нее не прошла и раскалывалась по-прежнему.

— Я ему пообещал, что мы станцуем для него чечетку. Иди-ка принеси свои чечеточные туфли. Малыш, к роялю, живо.

— Ой, папочка, я не могу.

— Можешь, можешь. Давай.

Малыш послушно поднялся и, еще не проснувшись окончательно, спотыкаясь побрел в дом.

— Давай, сестренка. Доставим старику удовольствие.

— Нет, — отрезала Вирджиния. — Честное слово, я просто не могу. И Александр не хочет, чтобы я сейчас танцевала. И не зови меня «сестренка». Ты знаешь, что я этого терпеть не могу.

— Ну почему же, я с удовольствием посмотрю, как ты танцуешь, — улыбнувшись ей, проговорил Александр. — Честное слово. Ну пожалуйста, Вирджиния. Судя по тому, что я слышал, это должно быть потрясающе.

— Ничего подобного, — возразила она и неохотно поднялась, поняв, что проще будет уступить, чем сопротивляться. — Ну ладно.

Каким-то образом она все-таки дотанцевала до конца. Она чувствовала себя так, словно угодила в глупое, даже смешное положение, но все-таки она дотанцевала. Малыш видел, что сестра нервничает, и потому аккомпанировал аккуратно и внимательно, во всем следуя за ней; Фред III был в великолепной форме. Когда они закончили, Александр похлопал в ладоши и сказал:

— Потрясающе. У тебя просто талант, — и Вирджиния почувствовала себя еще глупее. Наклоняясь, чтобы развязать чечеточные туфли, она увидела, что Мэри Роуз нагнулась к Александру и что-то прошептала ему на ухо. Он улыбнулся ей в ответ. Вирджиния буквально застыла в приступе непередаваемого горя и ужасной ревности. Малыш легонько подтолкнул ее:

— Давай, Пресвятая, пошевеливайся.

— Не зови меня так! — со злостью огрызнулась Вирджиния.

— А как ты ее назвал? — спросила заинтригованная Мэри Роуз.

— Пресвятая, — ответил Малыш, еще не вполне протрезвевший после выпитого за обедом. — Да-да, именно так, ты не ослышалась. Это ведь тебя в колледже так прозвали, дорогуша, да?

— Малыш, пожалуйста, заткнись, — взмолилась Вирджиния. — Очень тебя прошу.

— Как интересно, — не отставала Мэри Роуз. — А почему?

— Ну, это сокращенно…

— Малыш, пожалуйста!

— …от Пресвятой Вирджинии.

— По-моему, ничего особенного, — вежливо заметил Александр.

— Нет, это еще не все. Пресвятая Вирджиния, будущая Богородица. Имелось в виду крайне девственное состояние Вирджинии.[9] Тогда. В то время она прославилась именно этим. Конечно, никому не известно, как…

— Ну хватит, Малыш! — резко оборвал его Фред. — Вирджиния, пойди найди Бомонта и попроси его принести что-нибудь выпить.

Но Вирджинии рядом с ним уже не было. Сгорая от стыда и обиды, ничего не видя вокруг из-за брызнувших слез, она вылетела из комнаты, промчалась через холл, взлетела вверх по лестнице, домчалась до своей комнаты, захлопнула за собой дверь, заперла ее и бросилась на кровать. В горле у нее застыл такой комок боли, что она не в силах была даже рыдать. Она просто лежала неподвижно, разбитая, униженная, оскорбленная до глубины души, не зная, что же теперь делать. Ей показалось, что так прошли долгие часы; потом раздался стук в дверь.

— Вирджиния, это я, Малыш. Извини меня. Открой.

— Нет, — ответила Вирджиния. — Нет. Уходи.

Снова наступила тишина. Послышались удаляющиеся шаги Малыша. Потом опять раздался звук шагов, но других: они приближались медленно и как будто неуверенно. В дверь негромко постучали.

— Вирджиния? Это я, Александр. Открой дверь, пожалуйста.

— Нет.

— Тогда я буду сидеть здесь до тех пор, пока тебя нужда не заставит выйти.

Она немного полежала, раздумывая. Потом со смущенной и растерянной улыбкой на губах направилась к двери.

— Тебе пришлось бы долго дожидаться. У меня тут своя ванная.

— Можно мне войти?

— Почему же нет.

Он обнял ее одной рукой, подвел к кровати. Она тяжело опустилась на постель, он сел рядом с ней.

— Не понимаю, из-за чего ты так расстроилась. По-моему, в этом прозвище нет ничего обидного. Скорее даже наоборот. Слышала бы ты, как меня обзывали.

— Ну да, — она снова неуверенно улыбнулась ему, — поговорим опять о тебе и о твоем горьком детстве.

— Ну, что я думаю о твоем детстве, тебе известно.

— Дело не только в прозвище. А просто… во всем. В том, что меня заставили танцевать для тебя. Что Малыш, как всегда, одержал очередную победу. И в этой подлой Мэри Роуз.

— Подлой?

— Подлой. Вечно она старается чем-нибудь меня унизить. Она меня ненавидит.

— Мне она такой не показалась. Возможно, просто немного холодновата.

— Ну конечно! Я вижу, она тебе понравилась.

— Не особенно. Больше всего среди всех твоих домашних мне понравились твоя мама и ты.

— Вот как, — унылым голосом проговорила она.

— Вы не такие… ну, не такие уверенные в себе.

— Вот как, — повторила она.

Оба замолчали. Вирджиния подумала, что с его стороны это прозвучало почти как объяснение в любви и вряд ли он сможет объясниться лучше. Вряд ли.

Внезапно он повернулся к ней — лицо его было очень близко — и заглянул ей прямо в глаза.

— А ты все еще девственница? — спросил он.

Вирджиния была поражена, у нее в самом прямом смысле слова перехватило дыхание. Она изумленно уставилась на Александра.

— Зачем тебе это?

— Просто хочу знать.

— Вот как!

— Извини. Я понимаю, что это очень личный вопрос.

— Да.

— «Да», что личный, или «да», что ты девственница?

— И то и другое.

— Я так и думал, — сказал он. — Послушай… это никак одно с другим не связано. Но ты бы не согласилась выйти за меня замуж?

Глава з

Вирджиния, 1960

Венчание было намечено на апрель следующего года и должно было происходить в Нью-Йорке. Бетси и Фред и уговаривали, и умоляли Вирджинию, чтобы свадьба состоялась на Лонг-Айленде, но Вирджиния категорически отказалась. Она не стала объяснять причину, на самом деле заключавшуюся в том, что если бы свадьба и вправду происходила там, где хотели родители, то, несмотря ни на какие старания и усилия, она обречена была бы оказаться точной копией свадьбы Малыша и Мэри Роуз. Если бы это было возможно, Вирджиния вообще предпочла бы ограничиться тихой гражданской церемонией регистрации брака или же сбежала бы венчаться в Англию, но Александр заявил, что все графини в его роду выходили замуж с родительского благословения и устраивали соответствующие их положению свадьбы. Похоже, он не вполне сознавал всю странность того, что на свадебных торжествах не будет его собственной матери.

Александр оказался поразительно внимательным и предусмотрительным женихом; он настоял на том, что должен поговорить с ее отцом, и на том, что с ее матерью они поговорят вместе; он согласился с настояниями Бетси, что предварительно надо провести помолвку, а это означало, что ему придется лишний раз приезжать в Нью-Йорк после того, как он ненадолго съездит домой, чтобы сделать там все необходимое; он обаял и очаровал всю бесчисленную родню Прэгеров; он сводил Вирджинию в магазины Ван Клифа и Арпеля, чтобы подобрать обручальное кольцо («Только ничего кричащего и аляповатого, — заявила она, — ничего похожего на то, как у Мэри Роуз»; в результате, в соответствии с ее довольно-таки путаными описаниями, были специально изготовлены кольца, на которых по бокам от цепочки некрупных бриллиантов шел ряд более мелких рубинов, а снаружи все это замыкал ряд еще более мелких сапфиров); и он принял все пожелания Бетси и Фреда относительно того, как должна проходить сама свадьба (венчание в церкви Святого Иоанна, а потом обед на четыреста гостей в доме на 80-й Восточной, где специально ради этого над лужайкой, прилегающей к оранжерее, предстояло установить большой тент).

В список приглашенных Александр внес со своей стороны всего несколько имен: от его родительской семьи не было никого (как объяснил Александр, тщательно подбирая при этом слова, он был единственным ребенком в семье; отец его уже умер, а мать была женщиной со странностями, довольно слаба здоровьем и фактически вела отшельнический образ жизни); он пригласил лишь пожилую незамужнюю тетку, овдовевшего крестного отца и десятка два наиболее близких своих знакомых с их мужьями или женами.

— Надо ограничиться этим, иначе придется заказывать специальные самолеты и везти сюда всю Англию, — объяснил он Вирджинии. — Когда мы вернемся домой, я хочу устроить огромный прием, даже два: один в Лондоне, а другой в Хартесте, чтобы со всеми тебя познакомить; а кроме того, придется устроить праздник и для всех работников имения. Так что лучше подождать, пока будем дома.

Вирджиния, слегка удивленная всем этим и особенно тем, что на свадьбе не будет его матери, согласилась; она была слишком влюблена и счастлива, чтобы досаждать ему расспросами и вытягивать из него подробности. Но все-таки спросила:

— А может быть, мне стоит еще до свадьбы съездить в Англию? Посмотреть Хартест, познакомиться с твоей матерью? Честно говоря, так бы я себя гораздо лучше чувствовала.

— Не надо, — ответил он, целуя ее. — Я хочу, чтобы ты приехала туда как моя жена, как графиня Кейтерхэм и хозяйка дома. Я хочу, чтобы все было сделано наилучшим образом. Наилучшим и для тебя, и для меня.

— Ну что ж, — сказала она, тоже целуя его в ответ, — слова о хозяйке дома звучат утешительно. Но, Александр, если твоя мать не хочет приезжать на свадьбу, мне следовало бы самой съездить и познакомиться с ней. Еще до свадьбы. По-моему, нехорошо, если она увидит меня уже после того, как мы поженимся. Вряд ли ей это понравится.

— Вирджиния, позволь мне самому судить о поведении моей матери, — произнес Александр, и она впервые увидела, каким холодным может быть выражение его глаз. — Она очень трудный и очень замкнутый человек. Не любит людей. И совсем не выносит большие их скопления. Должен признаться, что сейчас она выражает некоторое… неприятие самой мысли о моей женитьбе.

— Неприятие? Но, Александр, почему? — Счастливое состояние Вирджинии впервые омрачилось облачком беспокойства. — Ты мне можешь это как-то объяснить? И тебе не кажется, что если бы я познакомилась с ней, приложила бы для этого усилия, то ее предубежденность могла бы уменьшиться?

— Нет, не кажется, — возразил Александр. — Извини, дорогая, но уж в этом я прошу тебя полагаться на меня.

То впечатление, которое произвел на нее Хартест-хаус, когда она в первый раз увидела его, осталось у Вирджинии на всю жизнь. Александр, вернувшись из Англии, привез специально для нее толстенную пачку фотографий, и она молча, с благоговейным трепетом просмотрела их; на всех снимках изображен был огромный дом, даже не дом, а великолепный дворец, элегантно возвышающийся на фоне многочисленных холмов, щедро украшающих собой уилтширский пейзаж.

— Адам говорил, что старался передать его архитектурой ощущение движения, — сказал Александр, — создать такое впечатление, будто это волны, то вздымающиеся, то падающие вниз. Мне, например, кажется, что Хартест не просто движется, а словно парит.

Выстроенный в греческом стиле и выдержанный в идеальных пропорциях дом с изгибающимися галереями, округлыми портиками, широкими террасами, узкими и высокими окнами как бы разбегался вширь, в стороны от увенчанной большим куполом Ротонды, что образовывала его центр. («А здесь, вот в этой Ротонде, видишь, находится одна из самых знаменитых в Англии лестниц: она двумя крыльями охватывает внутренний зал Ротонды с обеих сторон и словно взлетает наверх; ее приезжают посмотреть со всего мира».) И территория вокруг дома была тоже элегантной и ухоженной, парк раскинулся на много миль, повсюду в нем бродили овцы, олени, а с одной стороны озера был устроен греческий мостик. («В этом озере плавают лебеди, не только белые, но и черные».) Через поросшее лесом пространство, томно изгибаясь, неторопливо текла речка. («Это Харт, наша собственная река».)

— Фотографии не передают всей его красоты, — заключил Александр, — дом выстроен из очень светлого, чуть сероватого камня, цвета легкого тумана, и даже в самые мрачные и дождливые дни кажется, что он как будто светится.

— И представить себе не могу, — сказала, смеясь, Вирджиния, — как прореагирует мама, когда увидит эти снимки. Ее, наверное, удар хватит.

Но Бетси не хватил удар. Она молча просмотрела фотографии, потом так же молча поглядела на Вирджинию и только тогда негромко произнесла:

— Да, малышка, это очень большой дом.

Всю оставшуюся часть вечера она была необычайно подавлена и молчалива. Фред же, напротив, всячески восхищался домом (и требовал, чтобы все присутствующие попытались оценить его стоимость);

Мэри Роуз громко восторгалась его «изысканными пропорциями», «величественным великолепием» и тем, как «изумительно выдержаны» открывающиеся от дома перспективы. Малыш хранил по этому поводу полное молчание.

Малыш вообще хранил полное молчание по поводу предстоящего бракосочетания. Когда Вирджиния сказала ему об этом, он поцеловал ее, пожелал большого счастья, заявил, что Александру очень повезло, и больше ни разу ни единым словом не коснулся этой темы, если не считать обсуждения предстоявшей ему роли шафера (просьбу об этом высказал сам Александр, что всем показалось крайне странным, потому что у него наверняка должен был быть какой-то свой близкий друг; но Бетси решила, что это проявление чисто английских благородства и внимания по отношению к его новой семье); Малыш же познакомил Александра и с такими ритуалами американской свадьбы, как «обед у невесты» — его устроили в Рэкет-клубе,[10] — где присутствуют невеста, жених, шаферы и свадебная свита и во время которого происходит обмен щедрыми подарками (Вирджиния преподнесла своему жениху золотые часы на платиновой цепочке от Картье; двенадцать маленьких девочек, которым во время свадебной церемонии предстояло изображать цветочные клумбы, получили каждая по золотому браслету-цепочке; двенадцать шаферов — ремни от Гуччи; Александр подарил Вирджинии маленький викторианский медальон, который, как он сказал, принадлежал раньше его матери. Бетси была несколько шокирована тем, что подарок оказался столь скромным, и не раз потом повторяла Фреду, что все-таки англичане сильно отличаются от американцев). Холостяцкий ужин на двадцать четыре персоны тоже закатили в Рэкет-клубе, но прошел он скучно и тоскливо; хоть Александр и пытался сделать все, чтобы соответствовать настрою, который должен царить на такой пирушке, рассказывал он потом Вирджинии, однако уже к полуночи выдохся окончательно. «У парня яйца как будто вареные», — сообщил на следующее утро Малыш Мэри Роуз, на что та посоветовала ему не говорить пошлостей.

Месяц проходил за месяцем, и Вирджиния чувствовала, как она все глубже погружается в какое-то призрачное состояние. Она попробовала было продолжать работу, но это оказалось трудно, да и в любом случае ей предстояло постепенно сворачивать дела своей фирмы. Та сильная и романтическая страсть, которую она с самого начала испытывала к Александру, нисколько не ослабела: Вирджиния по-прежнему была им одержима. Но где-то в глубине ее сознания, за этой страстью, этой влюбленностью стали временами появляться какое-то странное беспокойство, необъяснимая тревога, для которых, как она ни старалась, не могла отыскать никаких причин и самую суть и смысл которых тоже не могла ни определить, ни ясно сформулировать. Такими причинами совершенно точно не были ни какая-либо вина Александра, ни недостаточные любовь или нежность с его стороны. Как раз наоборот: он любил ее, даже был от нее без ума, восхищался ею и обожал ее и говорил ей об этом ежедневно, иногда по нескольку раз в день; его влюбленность доходила почти до абсурда, и он писал ей длинные письма независимо от того, находился ли в тот момент в Англии или же в Нью-Йорке; он посылал ей цветы по всякому случаю, в котором можно было усмотреть хоть какие-то признаки юбилея (сегодня ровно месяц с тех пор, как мы с тобой познакомились; неделя со дня нашей помолвки; шесть недель с того дня, когда мы купили обручальные кольца; два месяца со дня, когда ты в самый первый раз сказала, что любишь меня). Он страстно увлекался чтением и любил читать ей вслух, особенно стихи; больше всего ему по сердцу и ближе всего к его собственным чувствам, говорил он Вирджинии, была поэзия Донна.[11] Прекрасную элегию этого поэта «О человеке, собирающемся отправляться в постель» (ту самую, в которой есть слова: «О ты, Америка моя! Земля, вновь обретенная!»), переписанную по его заказу от руки великолепным каллиграфом и вставленную в рамку, Александр преподнес невесте; он заказал художнику и ее портрет, на котором Вирджиния была изображена в том самом платье, что было на ней в день их знакомства; еще он заказал портрет-миниатюру, который потом всегда и всюду носил с собой «в нагрудном кармане, прямо рядом с сердцем». И тем не менее, несмотря на то что и он, несомненно, любил ее очень сильно, и сама она испытывала к нему такие же чувства, где-то в глубине ее сознания поселилось ощущение легкого беспокойства. Как-то вечером, когда они распрощались и Александр отправился к себе в гостиницу, Вирджиния попыталась проанализировать это ощущение и пришла к заключению, что оно — своеобразное проявление ее собственной фантазии, порожденное тем, что в их взаимоотношениях недоставало практической стороны. Она подавила тогда в себе эти мысли, приказала себе не бросаться в крайности, убедила себя в том, что впереди ее ждет прекрасная, почти идеальная жизнь, что жизнь более идеальную и представить себе невозможно и она просто ненормальная, если уже пытается выискивать в этой жизни какие-то изъяны.

Другим, что тоже ее несколько тревожило, была необычайно страстная привязанность Александра к Хартесту. Он говорил о доме и имении так, словно это был живой человек, женщина или, скорее, обожаемый ребенок. У него даже голос менялся, когда он заговаривал на эту тему, — становился более низким и звучным; а однажды, когда она осмелилась высказать что-то по поводу этого его отношения и немного поддразнить его, он разозлился и сразу же стал холоден.

— Хартест для меня — это все, — заявил он. — Я даже выразить не могу, насколько я его люблю. Тебе придется понять, что он для меня значит, и примириться с этим.

— Иногда мне кажется, что он для тебя значит больше, чем я, — сказала Вирджиния. — Интересно, что ты будешь делать, если мне это не понравится?

— Честно тебе признаюсь: полагаю, что в таком случае мне было бы очень трудно продолжать любить тебя и дальше, — и Александр улыбнулся ей довольно холодно.

— А если бы тебе пришлось выбирать между мной и Хартестом?

— Боюсь, что такой выбор оказался бы для меня невыносим. Хартест — часть меня самого, часть моего сердца. Если ты выходишь замуж за меня, Вирджиния, то, значит, и за Хартест тоже.

— Значит, ты бы выбрал не меня, а Хартест?

— Какой-то дурацкий разговор, — ответил Александр, и глаза у него вдруг стали очень жесткими. — Абсурдный. Но, — поспешно добавил он, и было заметно, что сделал над собой усилие, чтобы голос его зазвучал веселее и не так серьезно, — этого ведь не может случиться, мне никогда не придется делать такой выбор. Я тебя люблю, и ты станешь жить там, в Хартесте, это будет не только мой дом, но и твой. Ты его тоже полюбишь, Вирджиния, клянусь.

Этот разговор показался ей странным и неприятным, а потом, когда она мысленно возвращалась к нему, даже тревожным; но она вновь подавила в себе эти чувства. Не станет же она отказываться от свадьбы, от замужества, от почти идеального жениха только из-за каких-то туманных и ничтожных сомнений.

Свадебное платье Вирджинии было сшито у Анны Лоуэ — той самой, что делала подвенечное платье и для Джеки Кеннеди; оно казалось восхитительным водопадом белых кружев, а юбка была составлена из бесчисленного множества оборочек, каждая из которых закреплялась маленьким розовым бутоном. Расширяясь книзу, юбка переходила в двенадцатифутовый шлейф, который тянулся за Вирджинией по церковному проходу; лицо Вирджинии, когда она шла по этому проходу в середине собора, закрывала вуаль; голову украшала бриллиантовая тиара, вот уже двести лет принадлежавшая семье Кейтерхэм, с вплетенными в нее живыми бутонами роз; а когда Вирджиния откинула вуаль и повернулась к Александру, на лице ее была написана такая любовь, что почти у всех присутствовавших в церкви женщин, да и у многих мужчин тоже, на глаза навернулись слезы. Даже Фред закашлял и громко высморкался.

Фред произнес на удивление слащавую речь; он рассказал несколько приключившихся с Вирджинией смешных историй, всячески превозносил ее таланты и обаяние, сказал, что для него она всегда останется малышкой и что Нью-Йорк без нее погрустнеет. Потом вдруг резко изменил тональность и предложил Александру поговорить с королевой Елизаветой о выдаче его банку королевского патента, чем вызвал всеобщий смех, а затем заявил, что подумывает о покупке небольшой тиары для Бетси и горностаевой мантии для себя, чтобы было что надеть при случае в будущем. Александр пообещал посодействовать насчет патента, сказал, что выберет тиару сам, «хотя Бетси и без нее выглядит как самая настоящая королева», а потом так трогательно и нежно заговорил о своей любви к Вирджинии и о той колоссальной благодарности, которую он испытывает к Фреду и Бетси, доверившим ему свою дочь, что его слова проняли даже Малыша.

В семь часов все поднялись наверх и переоделись; Вирджиния появилась снова уже в белом костюме от Шанель, в маленькой, без полей и с плоским донышком шляпке — типа тех, что носила Джеки, — удачно открывавшей ее темные волосы; все уселись в «роллс-ройс» Фреда, и машина помчала их в аэропорт Айдлуайлд,[12] откуда Вирджинии и Александру предстоял долгий полет в Лондон и дальше в Венецию.

Вирджиния вступила в брак, будучи все еще девственницей; таково было желание Александра; тело ее требовало и предпочло бы иное, однако сердце ее было тронуто. Она испытывала настоящий голод по сексу (как и облегчение оттого, что у нее наконец-то появилось это чувство), ей не терпелось удовлетворить его, однако она согласилась ждать. Александр после их помолвки стал даже еще более пылок: он страстно, почти отчаянно целовал ее; нежно, едва дотрагиваясь, так что ей было удивительно приятно, ласкал ее тело, гладил груди, ягодицы; постоянно говорил ей о том, как она прекрасна и как он ее хочет; ей нравилось все это, доставляло удовольствие, и она страстно отвечала на его поцелуи, но еще слишком стеснялась, слишком боялась показаться неловкой и даже чем-нибудь задеть его, а потому и не пыталась тоже ласкать его в ответ. Но у нее ни разу не возникло ни малейшего опасения, что он может потерять над собой контроль, утратить то самообладание, которое он сделал нормой и порядком, обязательными для них обоих; совсем наоборот: однажды вечером, когда они уже несколько часов пролежали на кушетке в ее гостиной, в доме на 80-й Восточной, в объятиях друг друга и она ощущала столь стремительно нараставшее и острое желание, что оно становилось просто невыносимым, а взгляд не выражал уже ничего, кроме этого желания, она посмотрела на него потемневшими, широко распахнутыми от страсти глазами и полушутя прокомментировала ситуацию:

— Александр, честное слово, никому не нужны такие мучения!

Он же немного отстранил ее от себя, пристально уставился ей в глаза и проговорил:

— Нужны, Вирджиния. Мне нужны. Я из породы тех, кого здесь, у вас, называют старомодными. Я тебя очень, очень сильно люблю и потому хочу, чтобы в день нашей свадьбы ты была бы совершенно, безупречно чиста. Пожалуйста, постарайся понять.

В Венецию они прилетели вконец измученные. Вирджиния в самолете практически не спала, ей удалось лишь несколько раз урывками вздремнуть; и когда в аэропорту Марко Поло она сходила по трапу самолета, глаза у нее были покрасневшие, спина ныла, а голова раскалывалась от пульсирующей боли. Она чувствовала себя разбитой, была раздражена и злилась на Александра. Всякий раз, когда он дотрагивался до ее руки или пытался поцеловать в щеку, она отстранялась от него; все волшебство и очарование дня свадьбы, вся любовь, которую она испытывала к нему на протяжении последних шести месяцев, все желание, становившееся сильнее и сильнее с тех самых пор, когда она впервые увидела Александра, — все эти чувства разом покинули ее. У нее было такое ощущение, словно от всего этого осталась только пустая, холодная и твердая скорлупа. Словно она сама и была этой скорлупой.

Так и не произнеся ни слова, вся отупевшая от усталости, она дошла до пристани, возле которой стояли, дожидаясь пассажиров, водные такси, — и тут вдруг словно внезапно прозрела, враз увидев и отраженные в воде, как будто натекшие в нее, золотистые краски Венеции, и сам город, очертания которого прорисовывались сквозь легкую дымку, ощутив мягкое, наполняющее все тело тепло итальянского солнца; эти краски и это тепло тронули ее до глубины души; странно, но у нее почему-то возникло даже ощущение, что она наконец-то вернулась домой.

Уже в водном такси, когда они плыли вдоль белых указательных буйков вглубь лагуны, по направлению к городу, и он вырастал перед ними великолепием своих золотистых, белых, терракотовых красок, отражавшихся в голубой воде, в которую смотрелось еще более голубое небо, Вирджиния, охваченная радостным, почти физически ощутимым восхищением, не веря своим глазам и даже страшась этой открывающейся ей красоты, повернулась к Александру и улыбнулась.

— Ты был прав, — сказала она. — Прав, что заставил меня ждать.

Он взял ее за руку и улыбнулся в ответ.

— Все это — еще только начало, — ответил он.

Александр заказал для них люкс в старинной части отеля «Даниэль».

— В этом номере останавливался Шопен, — проговорил он.

Вирджиния, наполовину высунувшись из окна, с восхищением разглядывала лагуну, испытывая приятную слабость и от утомления, и от удовольствия.

— Правильный выбор, — одобрила она.

— Ну, — улыбнулся Александр, — у меня по сравнению с ним есть одно преимущество. У него ведь не было тебя. Ты счастлива?

— Очень!

— Иди сюда. — Он раскрыл объятия, и она упала в них. — Я тебя очень люблю, — проговорил он. — Очень. Попозже посмотрим город. Я хочу показать тебе все: и собор Святого Марка, и мост Вздохов, и Дворец дожей. Все, что здесь обязательно надо увидеть. А сейчас ты, наверное, хочешь отдохнуть?

— Нет, Александр, — ответила она, — нет, совсем не хочу. Вся усталость прошла и, мне кажется, уже никогда больше не вернется.

— Тогда… — он внимательно, испытующе посмотрел на нее, — тогда что бы ты сейчас хотела? — На губах его играла улыбка; он протянул руку и погладил ее по щеке.

— Н-ну… — она вдруг опустила глаза, смутившись и отчего-то занервничав, — ну, я…

— По-моему, ты нервничаешь.

— Честно говоря, Александр, да.

— Дорогая моя, — сказал он, наклоняясь к ней и нежно ее целуя, — бояться совершенно нечего.

— Разумеется. — Она постаралась улыбнуться. — Просто я… Ну, Александр, ты ведь хотел получить девственницу. Теперь она у тебя есть. И по-моему, мы оба немного боимся этого.

— Да, конечно, — согласился он. — Я понимаю. Я и сам тоже немного нервничаю. Может быть, тебе от этого будет легче.

— Чуть-чуть.

В комнате повисла тишина; Вирджиния ждала, что Александр что-то сделает, но он продолжал сидеть на том же месте и только смотрел на нее необычайно нежным взглядом.

Раздался стук в дверь. Официант принес шампанское и огромное блюдо лесной земляники.

— Поставьте вон там, — сказал ему Александр. — Возле кровати.

— Да, синьор.

Официант ушел, неслышно прикрыв за собой дверь. Александр подошел к столику, открыл шампанское, наполнил два бокала, протянул один из них Вирджинии.

— Иди сюда, ложись рядом, — позвал он, — я буду рассказывать тебе, как я тебя люблю.

Она быстро осушила бокал; пожалуй, слишком быстро. У нее слегка кружилась голова, и она испытывала какую-то неуверенность в себе. Она посмотрела на Александра, потом отвернулась, во взгляде ее появилась напряженность. Александр поспешно, очень поспешно поставил на стол свой бокал, это его движение было каким-то странно-решительным; казалось, он вдруг утратил свои прежние терпение и нежность. Он повалил ее на подушки и стал гладить ее волосы и целовать лицо, шею. Потом расстегнул блузку и принялся ласкать ее груди; Вирджиния, вся наполненная сладким и жарким пламенем, лежала, откинув голову назад, руки ее вначале лишь слабо шевелились, а затем страстно обвили его шею. Теперь он касался губами ее сосков, целовал их, лизал; она почувствовала, как возбуждение охватывает все ее тело, медленно опускаясь вниз, ощутила нарастающий жар между бедрами. Она застонала и сильнее прижалась к Александру; он вдруг сел на кровати и замер так, просидев неподвижно довольно долго; потом начал раздевать ее, нежно и осторожно целуя ее постепенно обнажавшееся тело; вот он дошел до ее живота, ласково погладил его, едва касаясь пальцами, и рука его двинулась дальше вниз, к ее бедрам; он снял с нее юбку, чулки, трусики; она ощущала жар и влагу между ног. Теперь она была обнажена, совсем обнажена; ее длинное и тонкое, стройное белое тело казалось вышитым на плотной красной парче, которой была покрыта кровать. Александр внимательно, изучающе оглядел ее, не переставая ласкать и целовать; она снова раскрыла объятия и улыбнулась радостно, уверенно и беззаботно, так, как улыбается только сама любовь.

— Иди ко мне, — сказала она.

Он снова замешкался, всего на мгновение, а затем опять принялся целовать ее, крепче, чем раньше; руки его гладили ее тело, прикасаясь то здесь, то там, изучая ее, вбирая в себя ее тепло, и она была вся в неистовстве, дрожа от любви и желания.

— Я тебя очень люблю, — произнес он, и голос его прозвучал вдруг как-то особенно нежно, почти грустно, — я тебя очень, очень, очень люблю. — Он оторвался от нее и начал медленно, очень медленно стягивать с себя одежду, ни на секунду не отводя взгляда от ее лица; потом встал, подошел к окну и закрыл ставни, так что комната погрузилась в темноту; затем вернулся к огромной постели и заключил Вирджинию в объятия.

Глава 4

Энджи, 1963

Энджи искренне надеялась, что сумеет все-таки удержаться и не наделать в штаны, однако, похоже, дело шло именно к этому.

Она поерзала на стуле, стараясь как-то заглушить неприятные позывы и гадая, сколько еще ей придется здесь дожидаться. О господи, нет больше сил терпеть! Нет, если за доступ к власти и успеху надо расплачиваться подобным образом, значит она все-таки не создана ни для того ни для другого. И чем только эта дура там занимается за закрытой дверью?!

Энджи оглядела крошечную комнатушку, в которой сидела; просто чтобы как-то отвлечься. Наверное, когда-нибудь здесь было нечто вроде комнаты для прислуги; графине Кейтерхэм, несомненно, должно было доставлять удовольствие заставлять посетителей дожидаться именно тут. Помещение вряд ли можно было назвать комнатой, скорее уж это был шкаф, внутри которого стояли лишь стул и маленький низенький столик с двумя аккуратно сложенными на нем стопками журналов: «Вог» в одной и «Дом и сад» в другой. У Энджи возникло желание полистать «Вог», но она понимала, что здесь ей следует проявлять интерес только к «Дому и саду»; попробовала было сосредоточиться на журналах, но испытываемое ею неудобство мешало это сделать. Энджи принялась считать. Когда дошла до пятидесяти пяти, дверь раскрылась, и прямо перед собой она увидела улыбающееся лицо, которое сразу же узнала: она много раз видела его на фотографиях в газетах и журналах, в колонках светских сплетен.

— Мисс Бербэнк! Простите, что заставила вас так долго ждать в этой ужасной конуре. Звонил один из моих клиентов, страшный зануда, вот и пришлось с ним столько времени объясняться. Заходите, пожалуйста!

Голос у говорившей был низкий, слегка хрипловатый, акцент ее оказался мягким и протяжным, вовсе не похожим на тот нью-йоркский диалект, резкий и как будто гундосый, который ожидала услышать Энджи. Она поднялась, с облегчением почувствовав, что мучившие ее позывы вдруг каким-то чудом прекратились сами по себе, и вошла вслед за графиней Кейтерхэм в ее кабинет. С порога Энджи осмотрелась, и ее поразило и приятно удивило то, что открылось ее взору: помещение, в которое она попала, оказалось совсем не похоже ни на что из виденного Энджи прежде; сама она и вообразить бы не смогла ничего подобного. Если представшая ее взгляду комната была примером работы леди Кейтерхэм, то такая работа Энджи определенно нравилась.

Весь подвальный этаж дома Кейтерхэмов на Итон-плейс был превращен в один большой зал; колонны, поддерживавшие потолок, были удачно скрыты за декоративными экранами, выполненными из затемненного густо-синего, с зеленоватым оттенком стекла. Выложенный керамической плиткой пол повторял эти же цвета, но только в очень бледных, холодных, почти ледяных тонах; стены же — там, где их можно было рассмотреть за бесчисленным множеством вставленных в рамки архитектурных схем и планов «под старину» и бесконечными, от пола до потолка, рядами полок, уставленных чем-то напоминающим раскрытые книжки с раскрашенными во все цвета страницами, — стены были абсолютно белыми.

Над двумя столами с крышками из вставленного в хромированные рамы дымчатого стекла низко висели выкрашенные в белый цвет, изумительно выполненные лампы из кованого железа; кресло же позади стола, явно принадлежавшего леди Кейтерхэм, было не из кожи и металла, как можно было бы ожидать, но деревянное: с прямыми, жесткими спинкой и сиденьем и украшенное превосходной резьбой.

Кресло это как бы венчало собой всю комнату; Вирджиния обратила внимание, что Энджи уставилась на него, и улыбнулась:

— Красивое у меня кресло, верно? Это стиль времен Карла Второго.[13]

— Правда? — делано-безразлично переспросила Энджи. Если леди Кейтерхэм попытается сейчас втянуть ее в обсуждение старинной мебели, значит она угодила явно не туда и надо будет немедленно отваливать, чтобы из нее тут не делали дуру.

— Правда. Но мне оно нравится прежде всего тем, что смотрится здесь совершенно неожиданно. Как и лампы. Я чуть было не купила дымчатые лампы у Тиффани, но потом подумала, что в таком интерьере они будут смотреться слишком уж предсказуемо. Такие тут и должны были бы висеть, особенно раз хозяйка здесь — американка. Вот поэтому я и заказала те, что висят сейчас, кузнецу в Хартесте — это там, где мы живем. Он их сделал. Как они вам, нравятся?

— Очень, — осторожно ответила Энджи, подумав, что лампы из дымчатого стекла выглядели бы здесь намного лучше. — А что это за книжки на полках? С разноцветными страницами?

— Это альбомы с образцами тканей, — пояснила Вирджиния. — Их показывают клиентам, чтобы те могли сделать выбор. И они требуют очень уважительного обращения — альбомы, а не клиенты, — потому что стоят огромных денег. И альбомы с образцами обоев тоже.

— Да уж, представляю себе, — проговорила Энджи, стараясь произвести впечатление знающей и понимающей, но при этом удивляясь, что такой заведомо очень богатый человек, как графиня, может задумываться о цене. — А это Хартест-хаус, да? Там, у вас за спиной?

Энджи тщательнейшим образом подготовилась к этой беседе. Сьюзи растолковала ей, насколько важна такая подготовка. Энджи сходила в расположенную в Вестминстере большую публичную библиотеку и посмотрела статью о Кейтерхэмах в справочнике «Кто есть кто»; оттуда она узнала, что Александр Кейтерхэм — девятый граф в своем роду и что свой титул и имение — Хартест-хаус в Уилтшире — он унаследовал, когда ему было девятнадцать лет. В апреле 1960 года он женился на Вирджинии Прэгер («единственной дочери Фредерика и Элизабет Прэгеров, проживающих на 80-й Восточной улице в Нью-Йорке и в имении Бичез в Ист-Хамптоне, Лонг-Айленд», говорилось в справочнике). У них была дочь, леди Шарлотта Уэллес, родившаяся в январе 1962 года.

— Да, это Хартест, — ответила Вирджиния, слегка удивленно посмотрев на девушку, а потом поворачиваясь к висевшему на стене позади ее стола чертежу, выполненному в свое время самим архитектором; на нем были рисунок и общий план дома. — Вы молодец, что сразу узнали его.

— Я же готовилась, — сказала Энджи, взглянув на хозяйку с быстрой, почти заговорщицкой улыбкой.

— Что значит «готовились»? — спросила заинтригованная Вирджиния.

— Ну, я понимала, что мне предстоит эта беседа с вами, и потому решила что-нибудь предварительно о вас узнать.

— По-моему, это весьма предусмотрительно. — Вирджиния улыбнулась ей.

«Какая у нее мягкая и теплая улыбка, — подумала Энджи, — словно лицо вдруг начинает светиться изнутри; а когда она не улыбается, лицо ее кажется очень грустным». Эту грусть Энджи замечала и раньше, на некоторых фотографиях. Она отметила про себя и то, что графиня оказалась чрезвычайно красивой. Намного красивее, чем она себе представляла раньше. Фотографии, даже если на них хорошо прорисовывались правильный, похожий на сердечко овал лица графини, ее до невозможности безупречно прямой нос и изящно изогнутые линии крупного рта, все же и отдаленно не могли передать все своеобразие ее темных, с медным отливом волос, очень бледной кожи слегка кремового оттенка и поразительного цвета ее золотисто-коричневых глаз. А еще Энджи понравилось, как была одета леди Кейтерхэм: если именно так одеваются люди со вкусом и средствами, то Энджи самой не терпелось как можно быстрее попасть в этот круг. На Вирджинии был бледно-розовый костюм из слегка жеваного твида, по кромкам воротника, рукавов и карманов отделанный темно-синим, с большими золотыми пуговицами. К жакету была приколота не брошь, а белый цветок; туалет завершали золотые сережки с жемчугом и двуцветные, темно-синие с белым, туфли с ремешком вокруг ноги. Энджи еще не понимала этого, но перед ней был ансамбль от Шанель, классический для этой фирмы по стилю и изготовленный на заказ.

— Ну что ж, — проговорила Вирджиния, — присаживайтесь, мисс Бербэнк. Хотите кофе?

— С удовольствием, — кивнула Энджи, которая терпеть не могла кофе и все бы отдала сейчас за чашку крепкого сладкого чая. — Спасибо. Без молока и сахара, пожалуйста, — добавила она, пока Вирджиния наливала и передавала ей чашку. «О господи, кажется, начало хуже некуда».

— Так вот, — продолжала Вирджиния, — давайте я вам расскажу, кто мне нужен. Наверное, это должна быть секретарша, потому что придется кое-что печатать и заниматься перепиской; но на самом-то деле мне нужна больше чем секретарша — или, скорее, меньше; мне нужен кто-то, кто мог бы быть моим помощником, но выполнять при этом самые заурядные обязанности: отвезти-привезти, доставить образцы клиентам, забрать из мастерской готовые занавески и тому подобное. Вы бы взялись за такую работу, мисс Бербэнк?

— Разумеется. — Энджи постаралась придать своему голосу такую интонацию, чтобы не показать, что она считает подобный вопрос идиотским.

— Знаете, многие от такой работы сразу отказываются. Считают, что их учили быть секретаршами, а не посыльными. А вы… водите машину?

— Не совсем, — осторожно ответила Энджи. — Я еще не сдала на права. — Трудно сдать на права, если для их получения тебе не хватает возраста.

— Очень жаль. Тогда, наверное, придется вам пользоваться такси. Какое-то время.

— Возможно, так будет даже лучше, — сказала Энджи. — Да у меня и машины-то нет.

— Ну, это не проблема, — с ноткой нетерпения в голосе проговорила Вирджиния. — Вы могли бы пользоваться моей. Это же ясно.

— Да. Конечно. — «Господи, похоже, с каждой минутой становится все жарче и жарче».

— Ну что ж. Насколько я понимаю, печатаете и стенографируете вы очень хорошо. Агентство дало о вас отличный отзыв.

— Спасибо. — Верная подружка Сьюзи; она действительно выложилась до отказа; Энджи надеялась, что сумеет не подвести ее.

— Э-э… а сколько вам лет, мисс Бербэнк? Действительно двадцать? На вид вам столько не дашь.

Золотисто-коричневые глаза с доброжелательным интересом внимательно смотрели на Энджи, и та вдруг почувствовала себя легко и улыбнулась в ответ:

— Нет. Конечно нет. Мне восемнадцать. На самом деле только восемнадцать. Но когда называешь свой возраст, все считают тебя такой молодой… Наверное, вы бы даже не стали со мной разговаривать.

— Ну почему же нет. Честно говоря, я так и подумала, что вам восемнадцать. Но, в общем-то, это несущественно.

— Спасибо. — Энджи снова улыбнулась. «Вот глупая корова. Небось, сочла бы существенным, если бы узнала, что на самом-то деле мне еще не исполнилось и шестнадцати».

— Расскажите мне о себе. Чем вы занимались до сих пор?

«Да ничем особенным, — подумала про себя Энджи, — во всяком случае, ничем таким, о чем я могла бы тебе рассказать».

— Так, главным образом пробовала то одно, то другое, — ответила она.

— Вот как? Наверное, это очень интересно, — сказала Вирджиния. — Каждую неделю новая работа. — В голосе ее был легкий оттенок тоски и сожаления.

— Не очень, — пожала плечами Энджи. — Только разберешься в делопроизводстве и запомнишь, кто какой кофе любит, как уже приходится уходить.

— И верно. А машинописи и стенографии вы учились в школе?

— Нет, на вечерних курсах, — осторожно проговорила Энджи.

Ей очень не хотелось, чтобы ее стали выспрашивать или попросили бы показать документ об образовании. Да и в самом деле, те ускоренные курсы, которые преподала ей Сьюзи, и бесконечные, до одури, упражнения, которые она проделывала сама, сделали из нее куда лучшую секретаршу, чем все эти финтифлюшки вроде Марси, с ее последнего места работы — она окончила школу Питмана, но терпеть не могла прикасаться к клавишам пишущей машинки, потому что от этого могли пострадать ее длинные красные ногти. Сьюзи и научила Энджи, и убедила в том, что она все умеет не хуже других; и действительно, это подтвердила самая первая временная работа, которую Энджи удалось получить; человек, у которого она тогда работала, сказал ей, что она превосходна и что лучшей у него не было за все лето. Конечно, отчасти такая оценка была связана с тем, что она не психовала, когда он щипал ее за задницу в укромных углах, и что всякий раз, когда она не поспевала за его диктовкой, перед тем, как попросить его диктовать помедленнее, она забрасывала ногу на ногу так, чтобы бедро ее было видно как можно выше; но фактом было и то, что она умела работать быстро, аккуратно и усердно и что на рабочем столе у нее никогда не скапливались бумаги. Она не могла понять других секретарш, работавших с ней вместе: те вечно дожидались, пока бумаги не начнут валиться со стола, и в результате сами создавали себе массу лишней работы; а кроме того, нужная бумага постоянно оказывалась где-то посреди этой груды и ее всегда приходилось искать.

— Расскажите мне о себе, — улыбнулась ей Вирджиния. — Вы живете с родителями?

— Н-не совсем… С братом.

— А где ваши родители?

— Мама умерла в прошлом году.

— Извините меня. Это всегда горе, а особенно когда теряешь маму в таком молодом возрасте, как вы. Вам должно ее очень недоставать.

— Да, очень, — серьезно и искренне ответила Энджи и вдруг с необычайной яркостью вспомнила, как стояла у могилы матери, смотрела на опускаемый туда гроб и не испытывала при этом совершенно ничего, хотя, казалось бы, должна была переживать горе.

— А отец?

— Он ушел от нас. Уже очень давно. Мы с Джонни живем сейчас с бабушкой и дедушкой.

— Хорошо, что у вас хоть брат остался. А чем он занимается? — Вирджиния явно была в некотором замешательстве от этой грустной истории; впрочем, так и должно было случиться.

— Да, это хорошо. Мы с ним довольно близки. Джонни работает в магазине. — «По крайней мере работал. Иногда».

— А почему вы хотите получить именно это место? — внезапно спросила Вирджиния. Столь резкая смена темы и настроения немного выбила Энджи из колеи.

— Н-ну… я бы предпочла работать у женщины.

Это должно ее растрогать. Так утверждала Сьюзи.

А кроме того, это было правдой.

— И потом, мне нравятся дома. Я, конечно, никогда еще не жила в красивом доме — по-настоящему красивом. Но мне нравится читать о них. И я люблю вызнавать все о том, как и почему дома такими становятся. Красивыми. Понимаете? И еще я очень люблю переставлять все в своей комнате, украшать ее как-то по-новому, ну и так далее.

— Здесь вам придется не просто обсуждать цветовые сочетания, — проговорила Вирджиния. — Это-то как раз самое легкое. Здесь вам придется иметь дело с очень специфическими и весьма капризными людьми.

Энджи молча и вежливо смотрела на нее. Она не совсем поняла, что означает слово «капризный».

— Они способны потратить целую прорву времени — дорогого времени — только на то, чтобы постоянно менять свою точку зрения. Они сами не знают, чего хотят, или не очень уверены в этом. Однако им доставляет удовольствие думать, будто они это знают. Или же они действительно знают, чего хотят, но это… ну, что-то такое, что не будет хорошо смотреться, а значит, их надо от этого отговорить. Вот почему наша работа во многом состоит из дипломатии. Понимаете? Из того, чтобы льстить таким людям, говорить им что-то приятное, производить на них хорошее впечатление и при этом стараться понять, что же им на самом деле надо.

— Например?

В Энджи внезапно пробудилась искренняя заинтересованность. Такого рода работа была ей по душе, с ней-то она справится.

— Ну, например, клиентка говорит вам, что хочет украсить свою комнату, или квартиру, или что там у нее есть, как-нибудь очень просто. Совсем невычурно. А вы смотрите на то, как она одета — в пышную блузку с глубоким вырезом, и прическа у нее какая-нибудь броская, аляповатая, и масса всяких колец и побрякушек, — и понимаете, что на самом-то деле она имеет в виду какое-нибудь простое сочетание цветов, но чтобы при этом в квартире была масса занятных безделушек, мелочей и тому подобного. Или, наоборот, какую-то очень сложную цветовую гамму, кричащие шелковые обои на стенах, занавески из двух контрастирующих друг с другом тканей, но при этом обивку на мебели и покрывала из какой-нибудь очень простой ткани и какие-то сверхсовременные на вид вазы и безделушки. Вот и надо с ней разговаривать. Надо, чтобы она посмотрела образцы…

— А что такое образцы?

— Куски тканей, обоев. Как в тех альбомах. И если вам повезет, то на чем-то она скажет: «Да, это именно то, что мне хочется», — и едва вы вздохнете с облегчением, как она добавит: «Только нельзя ли сделать все это в голубых тонах?» Так что это действительно трудная работа, и надо запастись огромным терпением. А иногда клиенты попадаются к тому же еще и очень грубые, а вам нельзя отвечать им тем же, вы должны держать себя исключительно доброжелательно. Справитесь?

— Думаю, да, — проговорила Энджи, вспоминая те бессчетные случаи, когда Джонни за что-то выговаривал ей, ругал ее последними словами, а она стояла молча, не возражая и не отвечая, чтобы он не начал к тому же и бить ее.

— Да, и вот еще что, — продолжала Вирджиния. — Совсем забыла. Мне нужен кто-то, кто смог бы вести бухгалтерию. Сама я так плохо разбираюсь в числах, что даже время не могу назвать правильно. Я для них просто не создана. Вы сумеете вести самый простой учет? Выписывать счета, рассчитывать время, которое мы затрачиваем на каждый заказ, и тому подобное?

— Да, конечно, — с деланой уверенностью в голосе ответила Энджи. — На курсах меня и бухгалтерскому делу тоже учили.

— Хорошо. Ну что же, мне нужно будет побеседовать еще с несколькими кандидатками, и к тому же вы немного моложе, чем… чем я думала. Но мне кажется, что мы бы смогли работать вместе. В любом случае спасибо за то, что обратились ко мне. Завтра или послезавтра я позвоню в агентство и дам ответ. Вас это устроит?

— Да, конечно. — Энджи старалась не показать своего разочарования. Она шла сюда, надеясь получить окончательный ответ прямо на месте, хотя Сьюзи и предупреждала ее, что это в высшей степени маловероятно. — Спасибо за то, что вы меня приняли, — вежливо добавила она, протягивая руку для прощания. Интересно: рукопожатие у графини оказалось твердым и энергичным; Энджи ожидала, что рука ее будет вялой и холодной.

Свое раннее детство Энджи провела в небольшом домике с террасой в Бермондси, на той же улице, что и Каледониан-маркет, только чуть подальше; она жила там вместе с матерью, которую звали Стеллой, с дедом и бабкой и с братом Джонни. Отца своего Энджи не знала, да и Стелла тоже туманно представляла себе, кто мог бы быть отцом ее дочери.

Когда Энджи было пять лет, Стелла вышла замуж за Эрика Добсона, владельца большого магазина тканей. По понятиям Стеллы, он был очень богатым человеком. Все трое — мать, Энджи и Джонни — переехали в его дом в Ромфорде. Брак лопнул, когда однажды ночью Энджи проснулась с громким криком оттого, что Эрик сидел на ее кровати и пижамные брюки у него были спущены; Джонни рассказывал потом, что с ним проделывались куда более серьезные вещи. Они вернулись в Бермондси, где Джонни начал потихоньку делать себе карьеру: он воровал разные мелочи в магазине «Вулворт», а потом перепродавал их на рынке. Иногда он позволял Энджи помогать ему красть; каждое такое соизволение она воспринимала как большую честь для себя.

Когда Энджи исполнилось семь лет, Стелла где-то увидела объявление, что фирме требуются дети-модели. Она одела Энджи в праздничное платье, аккуратно уложила колечками ее непокорные золотистые кудряшки и отвела дочь в агентство «Очаровательные малышки». Энджи приняли, и она провела целых три счастливейших года, позируя перед объективами в разнообразнейших пышных джемперах, с бесчисленными котятами на руках и демонстрируя детскую одежду на показах мод. Ее прозвали Ангелочком. Но когда приблизилось ее одиннадцатилетие, работе в агентстве пришел конец: такие большие дети там не требовались. Ей перевалило за одиннадцать, но семье было не по средствам купить нужную школьную форму, и потому ей пришлось пойти в обычную школу. И школа, и необходимость ходить в нее Энджи очень не понравились.

Когда Энджи исполнилось четырнадцать, у нее появился первый мальчик. Ему было двадцать пять лет, звали его Ги, он был владельцем стриптиз-клуба, и он показал Энджи, что такое секс. Секс ей понравился. Даже очень.

По предложению Ги она бросила школу и снова стала фотомоделью. Она была еще слишком юна, чтобы работать на обычных показах мод, и потому начала специализироваться на демонстрации нижнего белья. Разумеется, это нравилось Энджи гораздо меньше, чем работа Ангелочком, но платили ей хорошо. А если клиентам разрешалось заходить в примерочную и наблюдать за подгонкой бюстгальтера и резинок на поясе и на трусиках, то она получала еще и чаевые. Ее ангельское личико и локоны до плеч а-ля Брижит Бардо постоянно мелькали на бесчисленных рекламах и открытках. Примерно в ту пору она и сменила свою фамилию — Викс — на Бербэнк. Последнее попалось ей на глаза в каком-то из тех журналов, что писали о кино: так называлась одна из студий в Голливуде, и это имя сразу же понравилось Энджи. Она всегда терпеть не могла собственную фамилию, эту «Викс».

В пятнадцать лет она забеременела. Ги дал ей несколько десятифунтовых бумажек и отправил в сопровождении одной из своих танцовщиц, как он выразился, привести себя в порядок. Дело в конце концов завершилось тем, что она угодила в больницу и чуть не умерла. Врач сказал Энджи, что, если у нее когда-нибудь снова будет ребенок, она может считать, что ей здорово повезло. Потрясенная тем, что с ней случилось, и ослабевшая от потери крови, она не усмотрела тогда во всем этом особой проблемы.

Вскоре после того, как Энджи вышла из больницы, туда попала Стелла. Она много курила и постоянно кашляла; все считали это обычным кашлем курильщика; но оказалось, что у нее рак легких; шесть недель спустя она умерла.

А потом Энджи познакомилась со Сьюзи. У Сьюзи была квартирка в Кеннингтоне, в том же самом доме, где жил Джонни со своей подружкой Ди. Отец Ди был богат; сам он жил за границей, в основном в Испании, но платил за эту квартиру. Джонни говорил, что он находится в бегах и не может возвратиться в Англию. Энджи часто оставалась у Джонни и Ди, особенно по субботам, когда работала в их киоске. Со Сьюзи она познакомилась на лестнице, как-то в воскресенье после обеда, в сырой дождливый день; они вместе отправились в кино; и это стало для Энджи самым важным событием той недели, а потом превратилось у них в правило. Сьюзи казалась Энджи олицетворением и воплощением жизненного опыта, мудрости и знаний. Она работала в агентстве, предоставляющем секретарш на временную работу и по вызовам; у нее были меховая шубка и отличное, очень чистое произношение. Сьюзи много рассказывала о том, что такое жизнь секретарши, и о том, что личные секретарши зарабатывают много денег, а их работа считается весьма престижной. Для Энджи, которой уже порядком опротивело быть манекенщицей резинок для трусиков и подрабатывать перепродажей краденого, все это звучало как чудесная сказка; так она и сказала.

— Ну так что же, — предложила Сьюзи, — почему бы тебе, Энджи, не попробовать самой? Я могла бы научить тебя стенографии и машинописи. Мозги у тебя хорошие, так что должно получиться.

— Ты шутишь, — не поверила Энджи.

Сьюзи сказала, что нет, она вовсе не шутит. Спустя восемь месяцев после «боевого крещения» в фирме, торговавшей коврами, где в перерывах между ответами на телефонные звонки, печатанием и приставаниями владельца приходилось становиться иногда еще и моделью, Сьюзи заявила Энджи, что та вполне подготовлена для настоящей работы, и отправила ее на встречу с графиней Кейтерхэм.

— Места ты, скорее всего, не получишь, — предупредила она, — но попрактиковаться в том, как вести такие беседы, тебе будет полезно.

Когда леди Кейтерхэм позвонила в агентство Сьюзи, она начала с того, что, как ей кажется, Энджи еще слишком молода и неопытна для такой работы, какая от нее потребуется; Сьюзи вся погрузилась в размышления о том, каким образом преподнести эту новость Энджи, чтобы та не решила, что для нее все в жизни кончено; но тут вдруг леди Кейтерхэм нарушила течение этих мыслей и, слегка повысив голос, с удовольствием заявила, что, даже несмотря на эти недостатки, она не сомневается, что с Энджи ей будет приятно и интересно работать; а то, что Энджи перед своим приходом постаралась разузнать что-то о ней самой и о Хартесте, произвело на нее такое впечатление, что она решила рискнуть и взять ее к себе.

Новая работа Энджи никого в ее семье особенно не обрадовала; брат заявил, что на конторской работе много не заработаешь — как, интересно, она собирается платить за квартиру из тех восьми фунтов в неделю, которые положила ей графиня? Это же просто подлость, возмущался он: ведь графиня богата, как Крез. Миссис Викс, бабушка, качала головой: в общем-то, это неплохо, но аристократы — странная публика, и не лучше ли было бы устроиться куда-нибудь в большую контору? И только старый мистер Викс, с трудом выговаривая слова между приступами кашля, сказал Энджи, что она умница и что он гордится ею. Энджи купила ему пачку лучшего «Старого Холборна» и преподнесла с просьбой, чтобы всякий раз, когда будет сворачивать себе цигарку, он думал о ней. Вся семья была единодушна в том, что теперь уже незачем прислушиваться к советам доктора, требовавшего, чтобы дед бросил курить.

Энджи отправилась в «Уоллис» и купила себе то, что там называли «костюм в стиле Шанель»: из розового твида, такой, который, как она считала, должен был понравиться графине; потом пошла в «Либерти» и купила два очень простых прямых шерстяных платья, темно-синее и бежевое, на ярлыках которых стояло «Джейн и Джейн». Продавщица в «Либерти», исключительно милая и любезная, сказала ей, что она сделала очень правильный выбор и что создатель этого фасона, Джейн Мюир, со временем станет одним из величайших имен в истории английской моды. Продавщица же и предложила, чтобы к этим платьям Энджи купила идеально подходящие туфли — лодочки на низком каблуке, от Рассела и Бромли. «Сейчас конец сезона, они у нас в распродаже, так что вы купите их почти что задаром».

Энджи удивилась тому, что туфли должны быть на низких каблуках; ей всегда казалось, что признаком изысканности являются высокие, и чем выше и неустойчивее, тем элегантнее. Но она видела: продавщица понимает, что именно ей нужно, понимает даже лучше, чем Сьюзи, которая до сих пор была для Энджи законодательницей в вопросах стиля и вкуса; и потому она поблагодарила продавщицу, сказала, что если той когда-нибудь понадобится задешево отделать квартиру, то пусть обращается прямо к ней, к Энджи; и послушно отправилась на Бонд-стрит, где приобрела две пары лодочек на низком каблуке, черные и темно-синие, по десять фунтов стерлингов за пару; когда пойдем на воскресные танцы со Сьюзи, подумала она, я всегда смогу надеть те новенькие, белые, на высоких каблуках и с невероятно острым мыском; и уже на обратном пути, проходя по Бонд-стрит мимо магазина «Фенвик», она увидела в витрине прямое темно-синее пальто классического фасона и решила потратить на него последние двадцать фунтов, которые у нее были. Не то чтобы все эти вещи ей особенно нравились; но Энджи понимала, что они идеально соответствуют той новой жизни, которую она начинает. В конце концов, во всем этом было что-то от театральной комедии, какие-то притворство и поза; вот она и приобрела необходимые костюмы.

Примерно три недели спустя у нее исчезло ощущение, будто она участвует в какой-то комедии, и новая работа захватила ее целиком и полностью. Училась она быстро; уже к концу первого своего рабочего дня разобралась в той очень сложной — вынужденно сложной — системе образцов тканей и обоев, по которой Вирджиния расставляла свои альбомы; в том, сколько стоили эти альбомы и как рассчитывать стоимость комплекта занавесей для гостиной в зависимости от того, делаются ли эти занавеси на ширину всей стены или же только на ширину окна. К исходу четвертого дня она уже научилась отличать пустые телефонные звонки от тех, за которыми скрывался настоящий интерес и на которые стоило тратить время и усилия, делать предварительные расчеты и прикидки стоимости. По большей части она оставалась в приемной одна, потому что Вирджиния ездила на встречи с заказчиками; теоретически Энджи должна была в это время заниматься бумагами и печатать, практически же все это время ей приходилось разговаривать, говорить безостановочно, вежливо и терпеливо, отвечая клиентам, что да, леди Кейтерхэм работает над цветовой гаммой их заказа, или над его общим эскизом, или над планом оформления комнат, что они уже почти готовы и что леди Кейтерхэм позвонит им через день или два, потому что она дожидается поступления одного нового образца тканей, который хочет непременно показать им, прежде чем вынесет свои предложения на их суд, или же что ее задерживает архитектор, который доделывает кое-какие мелочи.

Энджи быстро убедилась в том, что, как и говорила ей леди Кейтерхэм во время их самой первой встречи, правильно подобрать нужную ткань для обивки дивана или что-либо иное было лишь малой, очень малой частью их работы.

— Ваша задача — разобраться в том, чего они действительно хотят. Масса людей приходит к специалистам по интерьеру потому, что они просто не в состоянии представить себе то, что им нужно. Им чего-то хочется, но они сами не знают, чего именно. Они очень не уверены в себе. И мы тоже не знаем, что им нужно. Вот почему я всегда говорю: «Давайте-ка прикинем, как будет выглядеть комната, если мы сделаем вот это и вот это? Или, может быть, ограничимся только занавесками? Если вот так вам нравится, можем двигаться дальше; если нет, можем попробовать другой вариант». Мы должны заручиться их доверием, должны добиться того, чтобы им с нами было легко. Очень часто они потом говорят: «Я и не думала, что это будет так выглядеть!» Им может нравиться что-то, может не нравиться, но их ни в коем случае нельзя пугать. Как только клиенты почувствуют, что вы ведете их в правильном направлении, они будут счастливы согласиться с вами во всем.

— А что делать, если им непременно хочется чего-то такого, что будет смотреться ужасно, и вы это понимаете? — спросила Энджи.

— Ну, — ответила, смеясь, Вирджиния, — в таком случае говоришь что-нибудь вроде: «Неплохая идея». А на следующий день звонишь и говоришь: «Я поразмышляла над вашим предложением. А вам не кажется, что будет еще лучше, если мы сделаем так-то и так-то?» Клиенты почти всегда соглашаются. Наша работа — это по крайней мере на пятьдесят процентов чистая психология. Некоторые идут к декоратору, когда им лучше бы обратиться к психиатру. И такое впечатление, что чем они труднее, тем больше их тянет ко мне. Может быть, потому, что я женщина, может быть, потому, что я американка, не знаю. Так или иначе, но подобных случаев немало, и по большей части я с ними вроде бы справляюсь.

Энджи относилась к Вирджинии со все возраставшим уважением; до этого ей никогда еще не приходилось сталкиваться с таким сочетанием творческой жилки, практицизма и глубокого знания психологии в одном человеке.

Вирджиния вела свое дело в Лондоне чуть больше года, но у нее было уже много клиентов, и все их имена были внесены во вращающуюся картотеку, стоявшую на ее письменном столе.

— Никогда не оставляй картотеку на столе, — поучала она Энджи. — Если днем куда-нибудь отлучаешься и здесь никого не остается, обязательно убирай ее в сейф. Она дороже всего остального, что тут есть, вместе взятого.

Иногда она говорила Энджи, что сама не понимает, почему ей удалось так быстро добиться здесь успеха.

— Здесь все по-другому. В Нью-Йорке принято хвастаться своим дизайнером, там специалисты по интерьерам — популярные личности, звезды, а тут они что-то вроде торговцев или ремесленников. Некоторые люди, особенно из провинции, умрут, но не признаются, что они не сами обставляли и украшали свой дом. Конечно, я не хочу набирать себе подобных клиентов. И потом, здесь не любят ничего менять. Я помогла как-то одной милой пожилой женщине, сделала ей гостиную: так она тридцать пять лет состояла в браке и только раз за все это время сменила в своей гостиной одну подушку. Но вообще-то, в Лондоне все с самого начала пошло так хорошо!

— Возможно, — осторожно заговорила Энджи, — это как-то связано с тем, кто вы такая. Я хочу сказать, я не думаю, что какая-нибудь Вирджиния Блоггс сумела бы добиться такого успеха. Даже если бы она была такой же талантливой, как вы, — поспешно добавила Энджи.

— Н-ну что ж… возможно, ты и права, — немного неохотно согласилась Вирджиния. — А теперь, Энджи, я должна уехать и сегодня уже не вернусь. Майк Джонс обещал сегодня привезти предварительные расчеты для той гостиницы. Если он до четырех не позвонит, разыщи его, ладно? К завтрашнему дню мы должны представить прикидку стоимости, иначе потеряем этот заказ. А когда он привезет, отпечатай его прикидку как наше предложение и обязательно отправь сегодня же по почте. Это очень важно.

— А может быть, лучше мне самой отвезти? — спросила Энджи.

— Нет, не лучше, потому что тогда здесь никого не будет. Отправь по почте. Дойдет. И до завтра. Всего хорошего, Энджи. Спасибо тебе. Ты прекрасно работаешь.

Как ни странно, но в тот день после обеда в конторе царило удивительное затишье; был уже конец ноября, и все действительно состоятельные женщины Лондона сидели по домам, психуя по поводу того, что вот, еще одно Рождество придется встречать в доме, обновить который за уходящий год так и не удалось. Заказы шли в основном мелкие: в одном месте — занавеси, в другом — новые покрывала и драпировки. Энджи привела в порядок бумаги, отпечатала несколько писем и счетов («Неплательщики — это худший кошмар в нашем деле, — сказала ей Вирджиния в самый первый ее рабочий день. — Счета надо отправлять как можно быстрее»), переговорила с несколькими раздраженными клиентами. В четыре часа она позвонила Майку Джонсу, строителю, с которым Вирджиния часто сотрудничала и который сейчас должен был сделать предварительную прикидку стоимости работ для небольшого, но в высшей степени роскошного отеля в Найтсбридже. Новый владелец гостиницы, американец, некий мистер М. Визерли Стерн, хотел, как он выражался, «переделать полностью в новом стиле» свое приобретение, и Вирджиния представила ему свои предварительные наброски, которые она назвала «Английский загородный дом» («Разумеется, никакой уважающий себя загородный дом никогда в жизни не захотел бы даже отдаленно напоминать что-то подобное», — заметила она Энджи): место, где должен был размещаться администратор гостиницы, и бар при вестибюле были забиты полками наподобие библиотечных, небольшими низкими столиками, на которых должны быть набросаны журналы, низкими кожаными диванами, мраморными каминами и нишами. Майку предстояло сооружать полки и ниши, бар, а также стойку администратора, которая должна была напоминать большой библиотечный стол. Мистер Стерн хотел, чтобы гостиница открылась к началу весны, и потому вел себя все более нетерпеливо. «Он забавный человечек, — рассказывала Вирджиния Энджи, — довольно приятный, явно жутко богатый, очень вежливый, но немного сальный. Мне бы не хотелось его сердить». Предложение от Майка опаздывало; дело шло к тому, что мистер Стерн должен был рассердиться.

Секретарша мистера Джонса ответила, что хозяина нет и после обеда он уже не вернется. А она не отправляла предварительные расчеты для леди Кейтерхэм? Голос Энджи был подчеркнуто многозначительно терпелив.

— Кому-кому? — Энджи прямо увидела, как секретарша отставила в сторону пузырек с лаком для ногтей и страдальчески закатила глаза.

— Вирджинии Кейтерхэм, — повторила Энджи с ледяным терпением в голосе.

— Это что, деловое предложение?

— Совершенно верно, — сказала Энджи, — и леди Кейтерхэм ждет его уже целых три дня.

— Ну, мистер Джонс — человек очень занятой. — Секретарша перешла к обороне.

— Он может оказаться намного менее занятым, если мы не получим этого предложения.

— Мне не нравится ваш тон, — заявила секретарша.

— Мне ваш тоже не доставляет удовольствия, — ответила Энджи, — но у меня к вам дело, и я обещала леди Кейтерхэм и нашему клиенту отправить эти предложения сегодня же. Так вот, не могли бы вы пошевелить задом и посмотреть у себя в бумагах или позвонить мистеру Джонсу? Если вас не затруднит, конечно. Или мне передать леди Кейтерхэм, чтобы она сама ему позвонила? Она знает, где сейчас мистер Джонс.

Последние слова были неправдой, и к тому же Энджи понимала, что она здорово рискует, разговаривая с девушкой подобным образом; сама Вирджиния, скорее всего, назвала бы сейчас ее тон «контрпродуктивным», это было ее излюбленное словечко; но Энджи была искренне возмущена, и ее обман сработал.

— Я вам перезвоню, — сказала девушка. — Через несколько минут.

«Ну ясно, ногти хочет докрасить, — подумала Энджи. — И высушить».

Секретарша перезвонила ей через полчаса:

— Я нашла это предложение, но оно очень приблизительное. И мне некогда его сейчас перепечатывать.

— Вот как? Считайте, что вам повезло: мне есть когда. Берите такси и привозите его сюда, все остальное я сделаю сама.

— Не уверена, что мистеру Джонсу понравится, если я воспользуюсь такси без его разрешения.

— А я уверена, что мистер Джонс не станет возражать, даже если вы воспользуетесь его членом без разрешения, если только это поможет сделать дело.

— Я считаю ваши выражения оскорбительными, — возмутилась секретарша.

— А на мой взгляд, мистер Джонс счел бы оскорбительным ваше поведение, — парировала Энджи. — Если я не получу это предложение через полчаса, он все будет знать. Хватайте такси и быстро привозите его сюда, на Итон-плейс, а потом сможете освободиться пораньше и сходить в парикмахерскую. Вы ведь это и собирались сделать, верно?

— Как вы… как вы смеете разговаривать со мной таким образом?!

— Смею. Хотите, чтобы мистер Джонс узнал и насчет парикмахерской?

— Давайте мне точный адрес. — По голосу девушки было слышно, что она рассердилась и надулась. — Получите.

Предложение, написанное от руки почти нечитаемым почерком Майка, доставили через сорок пять минут; к тому времени, когда Энджи расшифровала его, соединила с расчетами самой Вирджинии, ввела необходимые поправки и перепечатала, вечерняя почта уже ушла. Энджи вздохнула: ну что ж, придется отвезти самой. Это недалеко, возле «Хэрродса», рядом с Бошамп-плейс. Она уже достаточно хорошо изучила богатые кварталы Лондона. Вот черт, почти шесть вечера, такси сейчас не поймаешь. Жаль, что она не умеет водить сама. Но ничего, можно и прогуляться пешком. Лодочки от Рассела и Бромли оказались очень удобными. Она убрала картотеку в сейф, заперла контору и наполовину шагом, наполовину бегом направилась в сторону Слоан-сквер, оттуда вверх по Слоан-стрит, потом повернула за угол, прошла позади «Хэрродса» к Бошамп-плейс, непрерывно натыкаясь на раздраженных прохожих, устало тащившихся с предрождественскими покупками; до гостиницы она добралась вся раскрасневшаяся и возбужденная.

Стеклянная дверь гостиницы была широко распахнута; в замусоренном вестибюле стояло несколько легких пластмассовых стульев и низких столиков с раскоряченными ножками; лежал ковер с когда-то ярко-оранжевым и бежевым рисунком, за долгие годы хождений по нему протершийся до самой основы; подделанные под старину картины в золоченых рамах — написанные маслом пейзажи наиболее красивых мест Британских островов — не рассеивали, а, казалось, еще более сгущали царившую в вестибюле мрачную атмосферу. В помещении было холодно, а от обогревателя предусмотрительно поставленного кем-то в самом центре вестибюля, было не больше пользы, чем если бы он работал прямо на улице. Возле обогревателя в окружении двух высоких девиц стоял темноволосый, приземистый и полный человек с блестящими, как черная смородина, глазами. Он повернулся к Энджи и пристально и сердито посмотрел на нее.

— Гостиница закрыта.

— Да, я знаю. А вы — мистер Стерн?

— Совершенно верно. Он самый.

— Я Энджи Бербэнк. Я работаю у леди Кейтерхэм.

— Ах вот как?! Ну что ж, можете сказать леди Кейтерхэм, что она у меня работать не будет. Ни в коем случае, черт возьми. Ни в коем случае. Ее предложения опаздывают на три дня. Я хочу открыть эту гостиницу. Я занимаюсь делом, понимаете? В этой стране кто-нибудь хоть что-то слышал о делах?!

— Кто-то слышал, кто-то нет, — весело ответила Энджи. — Леди Кейтерхэм безусловно слышала. Над эскизами для вашей гостиницы она работала несколько суток напролет. Я все привезла. И предварительные расчеты тоже.

— Слишком долго она работала, — сказал М. Визерли Стерн. — Мне эти расчеты были нужны самое позднее сегодня после обеда. А теперь я веду переговоры с другим оформителем, и через тридцать минут он будет здесь. Мне очень жаль, мисс… как, вы сказали, вас зовут?

— Бербэнк. Энджи Бербэнк.

Она заметила, что над головой у Стерна две девицы обменялись насмешливыми, ехидно-довольными взглядами. Как всегда, когда чувствовала, что проигрывает, она ощутила спасительный прилив возбуждения и энергии.

Она протянула руку и очень мягко дотронулась до руки Стерна.

— Пожалуйста, мистер Стерн, — сказала она, — я знаю, что эти предложения опоздали. Это моя вина. Я… я потеряла их самый первый вариант. Если леди Кейтерхэм узнает об этом, она меня, наверное, уволит. Пожалуйста… пожалуйста, взгляните на ее эскизы. Они вам понравятся, я знаю. Честное слово.

Яркие, темные, удивительно большие, с очень длинными ресницами глаза Стерна встретились с ее. Энджи сосредоточилась изо всех сил и почувствовала, как в глубине ее тоже больших, зеленых глаз закипают слезы. Она всегда умела вызывать у себя слезы, когда это требовалось. Она опустила взгляд, сглотнула и снова подняла глаза; лицо Стерна стало вдруг медленно, очень медленно расплываться в улыбке, и какой-то мгновенной вспышкой своего сексуального инстинкта Энджи поняла, что он рассматривает ее, что у него не так уж много тех, кого он мог бы рассматривать вот так вот, сверху вниз, и что то, что он видит, ему нравится. Она мысленно поблагодарила продавщицу из «Либерти», в который уже раз, за то, что та уговорила ее купить туфли на низком каблуке, — будь она сейчас на высоком каблуке, их глаза оказались бы на одном уровне — и, чтобы проверить себя, улыбнулась ему. Он ничего не сказал. Она быстро прикусила губу и снова опустила взгляд. Все помолчали. Энджи вздохнула:

— Ну что же. Я вас понимаю. Повезу все назад.

Стерн вдруг расхохотался:

— Люблю честность! Давайте, посмотрю. Заслужили. Такие признания легко не даются. А вы, девочки… — он взглянул вверх на двух брюнеток, — вы, девочки, найдите где-нибудь кофейку и принесите сюда, пока я буду смотреть эскизы леди Кейтерхэм.

— Ой, спасибо, огромное вам спасибо, — поспешно проговорила Энджи. — Давайте положим эскизы вот сюда, на этот стол, пройдемся по ним, и я вам кое-что объясню. Я уверена, леди Кейтерхэм предпочла бы, чтобы я вам все объяснила. Вам эти наброски понравятся, я знаю, потому что они очень… очень английские. Мне кажется, вы очень хорошо уловили потенциальные возможности, заложенные в этой гостинице.

Стерн пока еще даже ни разу не взглянул на планы. Он продолжал внимательно разглядывать Энджи, взгляд его больших темных глаз ощупывал ее лицо, скользил по копне спутанных золотистых волос, по всей ее тоненькой, изящной фигурке.

— Вы ведь еще совсем девочка, — произнес он, — а делаете работу взрослого человека. Вы ведь еще школьница, верно? Сколько вам лет, только честно?

Энджи глубоко вздохнула и впервые за весь этот день сказала правду.

— Шестнадцать, — ответила она. — Ну, уже почти шестнадцать с половиной.

— Что ж, мисс Бербэнк, — сказал М. Визерли Стерн, — вы произвели на меня большое впечатление. Очень большое. А теперь давайте посмотрим ваши наброски. Как вам понравится, если мы это сделаем за бокалом шампанского?

— Мне очень понравится, — улыбнулась Энджи. — Спасибо.

— И вот он пригласил меня в «Гайд-парк», это гостиница, где он остановился, угостил меня шампанским, посмотрел все эскизы, а потом предложил мне на следующей неделе поужинать с ним вместе, — рассказывала наутро Энджи Вирджинии. — Я согласилась. А эскизы ему определенно понравились. Я уверена, что он вот-вот позвонит. Он обещал сделать это до десяти. Ой, это он, честное слово, это он!

Она схватила телефонную трубку.

— Доброе утро, М. Визерли. Да, я прекрасно себя чувствую. Огромное вам спасибо. Да, мне тоже все очень понравилось. Леди Кейтерхэм сейчас здесь, и она хотела бы переговорить с вами. Да, встретимся в следующую среду. Жду с нетерпением.

Вирджиния с удивлением отметила, что голос Энджи звучал с легким придыханием и как-то более «по-школьному», чем обычно.

М. Визерли Стерн заявил Вирджинии, что желает, чтобы оформлением его гостиницы занималась именно она; по его словам, ее эскизы произвели на него большое впечатление. Вирджиния пригласила Энджи в итальянский ресторанчик на Ибери-стрит, чтобы вместе отметить это событие и поблагодарить ее.

— Но я боюсь за тебя. Мне он кажется каким-то грязным стариком. Ты уверена, Энджи, что тебя не втягивают во что-то такое, из чего ты потом не сумеешь выбраться?

— Да нет, ничего подобного, — ответила Энджи. — Мне он нравится. Правда. Мне нравятся мужчины, которые старше меня. Первому моему парню было двадцать пять, а мне тогда было только четырнадцать. И мне он совсем не кажется грязным стариком. По-моему, он довольно милый. И уж во всяком случае не сальный. У него такие красивые глаза, большие и темные, и потрясающие ресницы, и он очень вежливый, очень уважительно ко мне относится, а волосы у него ну нисколечки не сальные, и у него очень хорошая улыбка, и изо рта не пахнет, и мне с ним очень интересно.

— Похоже, ты его неплохо изучила, — сказала Вирджиния. — Э-э… Энджи, можно мне тебя кое о чем спросить?

— Конечно. — Энджи догадывалась, какой, вероятнее всего, последует вопрос. Она подняла свой бокал с вином и сделала большой глоток.

— Энджи, сколько тебе на самом деле лет? Я знаю, ты сказала мистеру Стерну, что тебе шестнадцать, потому что подумала, что у него «комплекс Лолиты». Но тебе и вправду столько?

— Н-ну… да. Примерно, — ответила Энджи. — То есть я хочу сказать — да. Но, господи, что же в этом такого ужасного? Вы ведь не уволите меня, правда? За то, что я тогда вам наврала?

— Не говори глупостей, Энджи, — сказала Вирджиния. — Как я могу тебя уволить? Да я теперь и представить себе не могу, как бы я без тебя работала Но жаль, что во время нашей беседы ты не сказала мне правду.

— А вы бы тогда меня не взяли. Ведь даже восемнадцатилетнюю вы взяли к себе на работу с большим трудом, верно? Ну скажите, только честно?

— Что ж, пожалуй. В какой-то мере это так. Ладно, за тебя и за мистера Стерна. Но только не за вас двоих вместе! — торопливо поправилась Вирджиния.

— Он любит, чтобы его называли «М. Визерли», — сказала Энджи. — А почему бы и не за нас двоих вместе? Я думаю, это могло бы получиться занятно.

Получалось действительно занятно; ей нравилось быть в обществе М. Визерли больше, чем в обществе любого другого мужчины. С ним было исключительно интересно; он был внимателен и заботлив, вел себя по-джентльменски; его отличала прямолинейная честность, притягивавшая к нему Энджи, и он был очень, очень богат. Он без конца покупал ей красивые подарки — духи, часики от Гуччи, золотой браслет, жемчужное ожерелье-воротничок, шелковые блузки, кашемировые свитеры; он водил ее по театрам, приглашал на ужин в такие места, о которых она никогда и мечтать не могла и которые были известны ей только по названиям, вычитанным в колонках светских сплетен, — в «Каприз», «Риц», на знаменитую «Террасу» отеля «Дорчестер», к «Гаврошу» и в удивительно уютное, похожее на закрытый клуб место, которое располагалось на Брютон-лейн, рядом с Беркли-сквер, и называлось «Гинея». Он водил ее по магазинам, и они вместе выбирали ей вечерние платья; его вкус немного отличался от вкуса той продавщицы из «Либерти», ему нравились очень плотно облегавшие ее платья из черного крепа, ярко-алые кружевные блузки, длинные платья в греческом стиле из затканной золотыми и серебряными нитями парчовой ткани. Энджи принимала все; единственное, за чем она очень тщательно следила, так это за тем, чтобы на ногах у нее всегда были туфли только на низких каблуках. Она отыскала модельера по имени Жан Варон, который делал очень длинные платья с высоко поднятой талией и маленьким лифом, украшенным блестками, страусовыми перьями, иногда даже просто мелкими сборками; Энджи скупала их все — из белого крепа, красного атласа, черного шелка. М. Визерли водил ее на танцы в клуб «Аннабель», членом которого он был, угощал шампанским и постоянно повторял ей, что более прекрасной девушки ему еще встречать не доводилось. Ему было тридцать шесть лет, он находился в разводе, его бывшая жена жила в каком-то райском уголке в штате Нью-Мексико, детей у них не было.

Состояние свое он сделал на цементе; в двадцать три года, на волне строительного бума 1950-х годов в Европе, он уже был миллионером. Он рассказал Энджи о том, что у него было по дому и по любовнице в Нью-Йорке и в Париже: он считал нечестным обманывать ее. Раньше он никогда не жил в Лондоне, хотя знал город довольно хорошо; теперь подыскивал себе здесь дом, чтобы иметь возможность постоянно присматривать за гостиницей, которая, как он надеялся, станет первой в цепи ей подобных. После того как он трижды пригласил Энджи на ужин, он прямо спросил ее, согласится ли она спать с ним. Энджи, которой он казался на удивление привлекательным, ответила, что да, безусловно; первый опыт оказался приятным, но не потрясающим, М. Визерли нервничал и держался слишком уж джентльменски. Потом, когда они лежали рядом в приятной тишине и потягивали шампанское, она спросила его, есть ли у него какие-нибудь сексуальные фантазии. Последовало долгое молчание; затем М. Визерли повернулся к ней, медленно обвел пальцем ее маленькие твердые груди и немного стыдливо признался, что его всегда привлекали школьницы. Энджи, еще с самой первой встречи с ним предполагавшая нечто подобное, ничего не ответила, но на следующий день отправилась в магазин «Даниэль Нильс» и там купила себе спортивную курточку, рубашку, галстук, пояс, несколько пар темно-зеленых бриджей; вечером, когда они кончили ужинать, она заявила, что собирается ему кое-что показать. Они поднялись в его комнату, и Энджи попросила его подождать, а сама отправилась в ванную переодеваться; как она потом рассказывала Ди, когда она появилась из ванной — с немного смущенным выражением на лице, собранными в высокий пучок волосами, в черных чулках, плотно облегавших ее стройные тонкие ноги, в слегка сдвинутом набок галстуке и с небрежно болтающимся на правом плече школьным ранцем, — то вид М. Визерли, сидящего в напряженном ожидании на постели и занятого открыванием бутылки шампанского, выражение его лица в тот момент, когда он ее увидел, доставили ей большее наслаждение, чем все его подарки, вместе взятые.

— Ах, Анджела, — проговорил М. Визерли, — Анджела, как же ты прелестно выглядишь!

— Вот, — Энджи уселась рядом с ним на постель, — видишь, я все сохранила. Чувствовала, что может когда-нибудь пригодиться.

— И пригодилось, — с жаром ответил М. Визерли, — пригодилось!

— По-моему, — сказала Энджи, которая заранее очень тщательно продумала эту сцену, — у меня не на всех вещах стоят бирочки. Метки с моим именем. Я подумала, что, может быть, ты захочешь все проверить. И знаешь, ты мне очень напоминаешь моего классного руководителя. Он был очень строгий. И если у нас не было на всех вещах меток, он обычно страшно на нас сердился. Иногда он нас даже шлепал за это по заднице. Почему бы тебе не начать с моих чулок, а потом проверить и все остальное?

— Анджела, — прошептал М. Визерли, начиная нежно развязывать ей галстук, — мне кажется, я люблю тебя.

На следующий день он купил ей умопомрачительно дорогой бриллиантовый браслет и преподнес его со словами: «Самой прелестной семнадцатилетке, какую я знаю».

Энджи ничего не рассказывала Вирджинии о подробностях своих отношений с М. Визерли, считая, что та будет шокирована. Она сказала только о том, что он два или три раза приглашал ее поужинать и что, по ее мнению, он просто приятный немолодой мужчина, которому доставляет удовольствие бывать в ее обществе.

Энджи не могла поручиться, что Вирджиния ей верила, но это избавляло от необходимости испытывать чувство вины перед ней или размышлять о том, что она может подумать. Энджи было интересно, работа у нее ладилась, и она чувствовала себя счастливой. К Рождеству Вирджиния подарила ей оранжевую шубку из искусственного меха, дала премию в сто фунтов стерлингов и пятифунтовую прибавку к недельному жалованью. Она пригласила Энджи в «Каприз» на обед, во время которого сказала, что и представить себе не может, как теперь сумела бы вести дело без нее; и что она хочет надеяться, что Энджи никогда от нее не уйдет. Энджи ответила, что никогда этого не сделает.

За две недели до Рождества у Энджи состоялся первый настоящий разговор с Александром. Она видела его и раньше бессчетное число раз; середину недели он обычно проводил в Лондоне вместе с Вирджинией, приезжая, как правило, в понедельник вечером, а уезжая в четверг.

— Ему все это не очень нравится, но он мирится. Когда-нибудь я тебе расскажу почему, — сказала как-то Вирджиния.

Днем он подчеркнуто старался не появляться в их конторе и по большей части где-то отсутствовал; он был членом правления нескольких компаний и производил впечатление постоянно занятого человека. Вечерами же заезжал за Вирджинией, чтобы, как он выражался, «забрать ее домой»; это была какая-то шутка, от которой он всегда получал большее удовольствие, чем его жена. Энджи не могла понять, нравился ли ей Александр: он казался ей каким-то постоянно внутренне напряженным, а очень часто словно преисполненным некоей непонятной угрозы, готовым взорваться неизвестно из-за чего. Но внешне он был потрясающе красив; увидев его в самый первый раз, Энджи в полном смысле слова ощутила, что у нее слабеют колени. Как-то она задержалась на работе почти до половины седьмого вечера, подбирая цветовую гамму для очередного клиента, она услышала чьи-то шаги, но даже не повернула голову, подумав, что это дворецкий, который часто приносил вниз поднос с напитками для Вирджинии.

— Боже мой, — раздался чей-то голос, — какая преданность делу!

Она подняла взгляд и увидела прямо перед собой пару таких ярко-голубых, таких удивленных и так внимательно и изучающе разглядывающих ее глаз, что перед ними мгновенно поблекло и растаяло даже воспоминание о горячих черных глазах М. Визерли.

— Ой! — воскликнула она. — Лорд Кейтерхэм!.. Наверное, — добавила она, с каждым мгновением все сильнее ощущая, что, должно быть, выглядит довольно глупо.

— Вы совершенно правы. А вы, как я предполагаю, мисс Бербэнк? Я столько о вас всего слышал, в том числе и о том, какие перемены вы внесли в рабочий распорядок моей жены, но даже и не предполагал, что вы так красочно выглядите. Весьма рад познакомиться. Добрый вечер!

Он протянул руку; Энджи вскочила со своего места и поспешно схватила ее. Рука была очень твердая, но довольно холодная; у Энджи возникло странное побуждение взять ее в обе ладони и согреть.

— А что, супруга моя здесь? В святая святых?

— Простите? Ой, да! Да, здесь. Работает над заказом, с которым мы опаздываем. Я уверена, она вам обрадуется.

— Не сомневаюсь, — ответил он, и она снова почувствовала себя дурой и рассердилась на себя за то, что сказала такую глупость.

— Я прямо из Хартеста, — продолжал Александр.

— О да. Прекрасный дом, — сказала Энджи.

— А вы знаете о Хартесте? — Он был явно польщен.

— Немного. Что это здание восемнадцатого века, что оно построено… э-э-э… Адамом, и что оно считается очень красивым.

— Оно не только считается, оно и на самом деле очень красиво. Надо вам как-нибудь приехать и посмотреть. Вам понравится. — «Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем я и вправду получу такое приглашение», — подумала Энджи; она была уверена, что это произойдет еще очень и очень не скоро. — Ну а теперь простите, но я вынужден оторвать жену от ее крайне важной работы; иначе если мы не поторопимся, то опоздаем на один весьма нудный ужин.

— Да, конечно. Проходите, пожалуйста.

Энджи в очередной раз почувствовала себя глупо: получилось так, словно она ведет себя с ним как хозяйка в его собственном доме; она встала и посмотрела ему вслед; и, когда он уже вошел в кабинет Вирджинии и закрывал за собой дверь, услышала его слова: «Дорогая! Какое у тебя там сидит милое создание! И презабавное!» — и почувствовала себя еще более глупо. Хорошо было бы, подумала она, оказаться с графом чуть более на равных. Но тут же одернула себя. Ей еще очень далеко до того, когда нечто подобное может стать возможным.

В предрождественскую неделю, в среду Александр снова объявился в их конторе: им с Вирджинией предстояло идти на какой-то благотворительный бал. Облаченный в смокинг, он нетерпеливо вышагивал взад-вперед по гостиной; Энджи, уже собравшаяся уходить, как раз направлялась к двери и, увидев сзади его напряженную спину, вдруг почувствовала смущение и постаралась проскользнуть мимо него незамеченной. К тому же она еще и торопилась: М. Визерли пригласил ее на ужин перед своим отъездом в Нью-Йорк на Рождество. Как объяснил ей М. Визерли, после рождественских праздников ему предстояло заняться в Нью-Йорке каким-то делом, которое в его отсутствие оказалось совершенно заброшенным; и он обещал Соне, своей нью-йоркской подружке, провести Рождество с ней. «Хотя, должен честно признаться, Анджела, я бы предпочел остаться здесь, с тобой». Он не стал дальше распространяться на эту тему, а Энджи и не пыталась вытянуть из него больше. Она любила его и доверяла ему и не хотела, чтобы в их взаимоотношениях возникали какие-нибудь сложности. Чем больше у него будет всяких Сонь и Марианн (так звали его парижскую любовницу), тем, считала она, лучше.

— Энджи! — Александр повернулся ей навстречу с самой широкой и доброжелательной улыбкой, на какую был способен. «Ишь, тренируется перед Рождеством, как он будет улыбаться на праздники своим арендаторам», — непочтительно подумала Энджи. — Вы что это, пытаетесь ускользнуть так, чтобы я вас не заметил? Позвольте мне пожелать вам счастливого Рождества. И давайте выпьем по бокалу шампанского. Тем более что моя жена соберется еще явно не скоро.

Энджи улыбнулась ему и вошла в гостиную. На черной мраморной каминной доске стояли бутылка шампанского и два бокала; один из них был уже наполнен. Александр протянул ей другой:

— Надеялся выпить с женой, но она этого не заслуживает. А вы, судя по всему, что я о вас слышу, очень даже заслуживаете. — Он налил бокал почти до краев и улыбнулся ей. — С Рождеством, милочка!

Это «милочка» заставило Энджи почувствовать себя униженной, как будто ее поставили на одну доску с его арендаторами или даже еще ниже, но она все-таки взяла бокал, отпила немного и улыбнулась ему в ответ:

— Спасибо, лорд Кейтерхэм. И вас тоже.

— Нет, пожалуйста, зовите меня просто Александр. Терпеть не могу эти формальности, и к тому же я знаю, что вы с Вирджинией — большие друзья.

Она слегка удивленно посмотрела на него. Удивило ее то, что Вирджиния, выходит, считала ее своей подругой, а еще больше то, что ему было об этом известно.

— Да, — ответила она, — мы, кажется, отлично ладим друг с другом.

— Я очень рад, — кивнул он, — ей нужна подруга. У нее их не так много.

— Вот как? Но ведь она… вы с ней постоянно ходите на всякие приемы, обеды и все такое.

— Да-да, конечно, но я имею в виду не светское общение. Я говорю о друге. Ей нравится одна из наших соседок там, за городом, некая миссис Данбар; но, кроме как с этой соседкой, у нее ни с кем не сложились особенно близкие отношения. После Америки ей оказалось очень трудно прижиться здесь, войти в новую жизнь; гораздо труднее, чем я ожидал. — В голосе его послышалось какое-то отчаяние, легкий надрыв; Энджи внимательно посмотрела на него, перевела взгляд на бутылку и поняла, что он уже успел выпить несколько бокалов.

— Ну что ж, это всегда нелегко, — осторожно заметила она. — Уехать от своей семьи, от всего остального…

— Да, да, от семьи, — подхватил он. — Она очень скучает по своим. Особенно по брату. По Малышу. Вы о нем никогда не слышали? Странные прозвища придумывают эти американцы. Малыш! В нем шесть футов четыре дюйма росту, и он здоров как бык. Представляете себе такого малыша?

— Мне она кажется вполне счастливой, — сказала Энджи, пытаясь как-то уйти от этой темы: ей совершенно не хотелось обсуждать ни Вирджинию, ни ее семью, ни даже ее национальность. — И дела у нее идут так успешно. Я уверена, что для нее это много значит.

Она чувствовала, что попала в крайне глупое положение: в ее-то шестнадцать лет обсуждать проблемы душевного равновесия своей работодательницы с ее мужем!

Александр взглянул на нее, и глаза его вдруг погрустнели.

— Да, — проговорил он, — да, это много значит. Вы правы. Этот успех дал ей больше, чем смог дать я или любой из нас, он для нее даже больше значит, чем Шарлотта. О Вирджиния, дорогая, ты прекрасно выглядишь! Я тут пока поболтал с Энджи и отдал ей твой бокал: ты так долго не спускалась. Может быть, мы прямо пойдем, а то ведь мы и так опаздываем, а?

— Нет-нет, я тоже хочу выпить, — быстро произнесла Вирджиния, — ты же знаешь, Александр, мне перед такими выходами всегда надо набраться немного храбрости. Самую малость, это быстро. Давай мне твой бокал, вот и все. Как доехал, как Шарлотта?

— Доехал ужасно, такое впечатление, что все, кто живет в прилегающих к шоссе районах, выехали на него одновременно. С Шарлоттой все в порядке. Я ей сказал, что еду к тебе. Она ждет не дождется, когда ты к ней приедешь.

В голосе его чувствовалось какое-то раздражение; так вот в чем дело, подумала Энджи; ну что ж, ничего удивительного.

— И я тоже. — Вирджиния вдруг почему-то с гораздо большей решимостью потянулась к бокалу. — А теперь, Александр, поехали. — Выглядела она на этот раз просто потрясающе; даже Энджи, уже привыкшая к ее красоте, была поражена; на Вирджинии было белое креповое платье с длинными и широкими свободными рукавами, приспущенное на одном плече, на шее — стоячий воротничок из жемчуга; темные волосы собраны в высокую, греческого стиля прическу; а над большими золотистыми глазами наклеены искусственные ресницы. Она улыбнулась Энджи:

— Хорошего тебе вечера, Энджи. Увидимся утром.

— Спасибо, — ответила Энджи. — До свидания. До свидания, лорд Кейтерхэм.

— Александр. Я же вас просил. До свидания, милочка. И с Рождеством вас, на случай, если больше до праздника не увидимся. Вы его где встречаете — со своими?

— Да, наверное.

— Это хорошо.

«Вы себе и представить не можете, — подумала Энджи, — какое у меня будет Рождество; и ничего-то хорошего в нем не будет, а совсем даже наоборот».

Она действительно встречала Рождество со своими домашними; действуя в порыве чистого великодушия, она отправилась домой к старикам Виксам (Джонни и Ди вместе с отцом Ди ушли в «Марбеллу»). В универмаге «Маркс и Спенсер» Энджи купила свитер из овечьей шерсти для миссис Викс и красивый шарф для мистера Викса, по паре новых домашних тапочек — ему из красивой шотландки, ей — розовые, пушистые; потом она зашла в «Фортнам и Мэйсон» и купила там две бутылки вина, бутылку шампанского, бутылку портвейна специально для миссис Викс, а также засахаренные фрукты, коробку шоколадных конфет и огромный пакет с набором разных орехов; после этого она зашла еще в продуктовый отдел «Хэрродса» и приобрела там рождественский пудинг с приложенным к нему пакетиком шестипенсовых монеток. И только когда все покупки были уже сделаны, она вдруг осознала, что пошла во все эти магазины автоматически, даже не подумав; и мысль об этом доставила ей почти иррациональное удовольствие. Значит, ее социальное образование продвигается вполне успешно и она явно на пути к шикарной жизни.

Миссис Викс приготовила каплуна, и всякий раз, когда разговор за столом стихал — а это случалось довольно-таки часто, — Энджи восхищалась, что каплун получился вкусный и сочный. Пудинг оказался превосходным, каждый из них загадал на своей монетке желание, а миссис Викс крепко налегала на портвейн. Шампанское вызвало у стариков возгласы восторга, оба они наперебой говорили, что Энджи слишком роскошествует и что кто бы мог подумать, что в их доме когда-нибудь появится шампанское, однако само оно ни ему, ни ей не понравилось, и в результате всю бутылку пришлось выпить Энджи; она это и сделала в полночь, когда вручала им подарки. Миссис Викс расспрашивала ее о том, как встречают Рождество граф и леди Кейтерхэм, а потом заявила, что они трое никогда еще так не сидели и не ужинали так шикарно, и Энджи согласилась, что да, действительно никогда. Миссис Викс подарила ей нейлоновую косынку, а мистер Викс всунул в ладонь грязную смятую пятифунтовую бумажку и сказал, что пусть она сама купит себе то, что ей хочется.

После Рождества они еще сильнее сблизились с Вирджинией. Между ними двумя установилась на первый взгляд странная, но тем не менее вполне реальная связь. Ее первоосновой была работа, и их разговоры начинались обычно с обсуждения глупости одной клиентки, которой непременно хотелось иметь в кухне шелковые занавески, или ужасающего вкуса другой, которая собиралась закрыть превосходнейший, медового цвета паркет ковровым покрытием с глубоким, по щиколотку, ворсом, или же с того, что не стоит пока приобретать для третьей клиентки пятьдесят ярдов шелка, потому что она еще обязательно передумает в тот самый момент, как этот шелк доставят в их контору; а затем эти разговоры легко и естественно переходили на философские, общежитейские темы, переливаясь потом во взаимные признания относительно того, что у кого из них было в прошлом. Вечерами Вирджиния часто оставалась одна; два или три раза в неделю она ночевала в Лондоне, и если Александр был не с ней, если он находился в Хартесте или же сам уезжал в какую-либо деловую поездку, Вирджиния приглашала Энджи наверх, немного посидеть, поболтать и выпить. Вирджиния всегда получала особенное удовольствие от того, что она называла первым стаканчиком за день; она постоянно следила за часами, говоря Энджи, что никогда не позволяет себе ничего раньше половины седьмого вечера; но как только наступало это время, немедленно, минута в минуту, откупоривала бутылку белого вина и выпивала сразу же не меньше двух больших бокалов, которые держала внизу, в офисе. Энджи, которой было безразлично, пить или нет, обычно составляла компанию Вирджинии и обратила внимание, что та очень быстро расслабляется после первого же бокала.

— Скажите, — осторожно спросила Энджи в один из таких вечеров после того, как на ее глазах были довольно быстро опорожнены три бокала, — скажите, а что ваш муж… ой, то есть лорд Кейтерхэм… думает о том, что вы здесь работаете? Мне кажется, он бы предпочел, чтобы вы постоянно были вместе с ним в Хартесте, чтобы вы были там доброй женой и матерью, принимали бы гостей, ездили верхом, занимались псовой охотой с гончими, ну и все такое…

— Видишь ли, — вздохнула Вирджиния, — конечно, ему это не очень нравится. Но он с этим мирится. Я ведь тебе говорила.

— Правда? — небрежно переспросила Энджи. Тема была очень деликатная, и незачем было оставлять у Вирджинии впечатление, будто ее, Энджи, эта тема особенно интересует.

— Да. Он, в общем-то, вынужден мириться.

— Почему?

— Понимаешь, после того как у меня родилась Шарлотта, я впала в очень сильную депрессию. Это было ужасно. У меня до сих пор случаются из-за этого кошмары по ночам. Это называется «послеродовая депрессия»; мистер Данвуди — он был моим акушером — говорил, что это вполне естественно, особенно если первые роды были трудными. А они были очень трудными. Боже мой, такими трудными! Мне казалось, что им и конца не будет. — Она замолчала, взглянула на Энджи, потом слегка неуверенно улыбнулась. — Меня всегда пугала перспектива родов. С тех самых пор, как я прочла «Унесенные ветром». Мне обещали, абсолютно твердо обещали, что все будет в порядке, что мне дадут, если надо будет, это чудесное новое лекарство, оно называется петидин, что вообще роды в наше время происходят легко и я совсем ничего не почувствую. Я всему этому верила, а верить не надо было. Я все чувствовала, и еще как! Никогда не соглашайся принимать петидин, Энджи: единственный его эффект заключается в том, что ты как будто перестаешь себя контролировать, а в результате боль становится только хуже. О господи, это было просто ужасно! И должна признаться, вела я себя не очень хорошо. — Она снова улыбнулась слабой улыбкой. — Я себе все время напоминала, что английской графине не пристало вести себя подобным образом, так орать и вопить, но я просто ничего не могла с собой поделать. А потом наконец она, то есть Шарлотта, родилась, и мне сказали, что у меня девочка, а я никак не могла поверить. Единственное, что помогло мне продержаться все эти долгие кошмарные часы, была мысль о том, что скоро все кончится и мне никогда уже не придется проходить через это снова. А тут оказалось, что ребенок — девочка и все придется начинать сначала.

— Почему? — спросила Энджи.

— Как «почему»? Чтобы у Александра был наследник, разумеется, — голос Вирджинии звучал как-то странно-цинично, почти горько. — Я для этого здесь и нужна. Затем и претерпела все это. И вдруг оказывается, что наследника-то и нет. Некому унаследовать Хартест, некому унаследовать титул. Поэтому, когда мне сказали, что родилась девочка, я впала в полнейшее, крайнее отчаяние; я не хотела брать ее на руки, не хотела ничего делать. Помню, я говорила мистеру Данвуди, что мой муж так рассердится, что и слушать ничего не захочет, а тот убеждал меня, что это все чепуха, что муж будет доволен, и когда Александр вошел ко мне, я стала перед ним извиняться, а он сказал именно то, о чем говорил акушер: что все это чепуха, что он очень рад, что ему всегда нравились девочки; но я-то понимала, что даже если это и правда, ему все равно нужен мальчик. Ну, так или иначе, но это состояние растянулось у меня на долгие, долгие недели: какая-то ужасающая, тупая, ноющая тоска и одновременно злость, раздражение; мистер Данвуди сказал, что все должно пройти через день-два и я буду в полном порядке, но ничего не проходило. Я думала, что никогда уже больше не смогу вернуться в нормальное состояние. Два месяца спустя я все еще была крайне слаба и каждый день плакала, плакала по многу часов, причем всякий раз в одно и то же время, после обеда. Я ждала этого времени, плач был для меня чем-то вроде катарсиса. Спустя некоторое время я отказалась кормить Шарлотту; стыдно, конечно, я вполне могла это делать, у меня было молока хоть залейся, а она была таким красивым и хорошим ребеночком; и Няня, это нянечка Бэркуорт, она нянчила еще Александра и живет в доме давным-давно, всю жизнь, она такая душенька и живет в Хартесте, ее комнаты наверху, рядом с детскими, так вот, она полностью взяла всю заботу о Шарлотте на себя, стала кормить ее искусственным питанием. Мне от этого стало еще хуже, хотя я ведь сама отказалась ее кормить. А кроме того, так и не приехала мать Александра. Она так и не познакомилась со мной после свадьбы, я ее никогда в жизни не видела, ты можешь поверить?! Она, конечно, очень странная женщина, как Александр говорит, ведет замкнутый образ жизни, меня это всегда выводило из равновесия, но мне казалось, что уж теперь-то, когда у меня родился ребенок, она наконец-то приедет; нет, она так и не приехала. Я решила, что сама виновата, что это все из-за того, что у меня родилась девочка.

— Красивое имя — Шарлотта, — осторожно вставила Энджи.

— Да, верно? — Вирджиния снова налила себе вина. Лицо у нее было бледное, напряженное. — Я сама его выбрала и настояла, чтобы девочку назвали именно так; они хотели дать ей имя Алисия, так зовут мать Александра, но уж этого я никак не могла допустить, и это единственное, в чем я сумела проявить твердость. И теперь ее зовут Шарлотта Элизабет: Элизабет в честь моей матери, а Шарлотта — потому, что это мое любимое имя.

— А ваша мать приезжала? — спросила Энджи, испытывая некоторую неловкость. Ее приводила в известное замешательство эта внезапно открывшаяся ей возможность увидеть душевные муки и страдания своего босса, у которой, как она привыкла считать раньше, все в жизни обстоит в высшей степени безмятежно и благополучно.

— Да, приезжала и прожила с нами два месяца. — Вирджиния вдруг рассмеялась. — Мне кажется, что, вопреки всему, она никогда в жизни не чувствовала себя счастливее, чем в эти два месяца. Она жуткий, ужасный сноб, и для нее было верхом райского блаженства оказаться в родовом английском имении, ежедневно общаться с настоящим английским лордом. Пусть даже рядом собственная чокнутая дочка.

— Но вам это не помогло?

— Нет, мне ничего не помогало. Приезжал психиатр, без конца беседовал со мной. Он говорил, что я нахожусь в шоке. Может быть, и так. Мне давали какие-то лекарства, но они тоже не помогали или, во всяком случае, не очень. Я бродила по дому и по имению, как зомби, и ни с кем не разговаривала.

— Не понимаю, почему же вы оказались в шоке.

— У меня были кошмарнейшие роды, — быстро ответила Вирджиния. — Настолько ужасающие, Энджи, что я и описать тебе этого не могу.

Энджи решила поскорее свернуть эту тему. Конечно, сама она была гораздо более сильным человеком, чем Вирджиния, это уже очевидно. Тем не менее даже ей начинало казаться, что дальнейшего обсуждения она не выдержит, с нее хватит.

— И что же в результате вам помогло? Что вас вернуло к жизни? — вежливо поинтересовалась она.

— Ну, моя мать, по-видимому, очень много обсуждала все это с Александром, и они вместе предложили, что, может быть, мне стоило бы оставить на время ребенка и все остальное, уехать в Нью-Йорк и пожить там с родителями. Когда они мне это предложили, у меня было такое ощущение, словно с меня свалился тяжелый груз, словно начала понемногу отпускать какая-то страшная боль. Я едва дождалась отъезда. И хотя, когда машина тронулась, я расплакалась, очень хорошо помню, что расплакалась, я не хотела, чтобы Александр ехал в аэропорт, и расплакалась, когда прощалась с ним, но в тот самый момент, когда мы выехали на Большую аллею — ох, Энджи, тебе надо как можно скорее побывать в Хартесте, тогда все эти названия будут для тебя что-то значить, — в этот самый момент я перестала плакать, просто перестала, и все, и опять появилось такое ощущение, словно с меня свалилась еще одна тяжесть.

— А разве вам не нравится Хартест? — удивилась Энджи. — Мне казалось, вы его любите.

— Люблю. Очень люблю. Но это имение… оно и очень много отбирает у тебя… очень многого требует. Когда Александр привез меня в Хартест и я его в самый первый раз увидела, я глазам своим не поверила. Никогда не думала, что такое изумительное место, я имею в виду не только сам дом, но и озеро, и парк, и беседки, все-все, может оказаться когда-нибудь моим, стать мне домом. Я даже заплакала, когда увидела все это. Помню, Александр когда-то говорил мне, что всякий раз, когда он возвращается откуда-нибудь, при виде Хартеста у него на глаза наворачиваются слезы; вот и со мной стало происходить то же самое. Но… Хартест многого и требует. Или, во всяком случае, мне тогда так казалось. Сейчас я уже постепенно привыкаю к этому.

— И поездка в Нью-Йорк излечила вас?

— Нет, не совсем. Но я стала чувствовать себя лучше. Постепенно повидала старых друзей, понемногу стала отказываться от успокоительного. Но проблемы все равно оставались. Отец — он всегда относился ко мне очень критически — не одобрял то, что я, как он выражался, «сбежала». Он постоянно говорил, что я отлично выгляжу и что, по его мнению, я просто симулянтка. Он говорил это как бы в шутку, но в то же время и всерьез, понимаешь? Мне это было тяжело. И мама, в общем-то, тоже не понимала, что со мной происходит. Она все время суетилась, лезла со всякими пустяками, проверяла, принимаю ли я лекарства, говорила, что я слишком много пью.

— Правда? — Энджи задумчиво посмотрела на нее.

— Да. В общем, приставала с разными глупостями. Нет, настоящий толчок к исцелению мне дал Малыш. Он пригласил меня как-то на обед в устричный бар на Центральном вокзале, это великолепное место, Энджи, тебе бы оно понравилось, я его никогда не забуду, угостил меня устрицами, самыми первыми в том сезоне, и сказал, что, по его мнению, было бы здорово, если бы я опять пошла работать. Он сказал, что Мэри Роуз снова работает, что у нее все идет хорошо и что это пошло ей на пользу. Мэри Роуз, если ты не знаешь — это жена Малыша, она жуткая, как бы тебе это сказать…

— Зануда? — подсказала Энджи.

— Нечто в этом роде. Когда она рожала Фредди, это их сын, то все роды заняли у нее только три часа, всего лишь, и она мне постоянно говорила об этом, причем таким тоном, что, дескать, если бы я заранее вела себя осторожнее и лучше бы подготовилась, то и у меня все прошло бы так же. Ничего, посмотрим, как ей повезет в следующий раз.

— Будем надеяться на лучшее, — сказала Энджи. — Значит, Малыш. Господи, Вирджиния, а почему его так зовут?

— Потому что когда он был еще маленький, а его настоящее имя Фред, у нас в семье всегда самого первого сына называют Фредом, так вот, тогда его называли Фредом Маленьким или просто Малышом, а потом, уже в Гарварде, он был самым молодым игроком в футбольной команде; ну, как-то так и пошло с тех пор. Ему нравится, — не очень уверенно добавила Вирджиния.

Если Малыш действительно больше шести футов ростом и такой здоровый, как говорил Александр, подумала Энджи, то вряд ли ему это может нравиться; однако вслух она этого не сказала. Для Вирджинии Малыш явно был темой, не подлежащей критическим замечаниям.

— Так, значит, Малыш считал, что вам надо снова начать работать?

— Да. Я рассказывала ему о том, что дни в Хартесте тянутся так долго и что мне надо туда возвращаться, а я не знаю, смогу ли, потому что боюсь снова впасть в депрессию. И тогда Малыш сказал, что на работе дни покажутся намного короче. Он был, в общем-то, прав, я действительно скучала по своей прежней работе, чувствовала себя одинокой, ужасно одинокой, а те англичане, с которыми я познакомилась — соседи, старые друзья Александра, — были приятными людьми, но меня к ним как-то не тянуло. Я только подумала, что Александр будет очень против того, чтобы я работала. В общем, я ему позвонила, страшно долго с ним разговаривала и почувствовала, что эта идея ему не нравится, совсем не нравится, но он отреагировал потрясающе. Просто потрясающе. Я ему рассказала, что боюсь возвращаться назад, что хотела бы снова начать работать дизайнером, и он ответил, что конечно, если я этого действительно хочу, мы можем об этом подумать. Сказал, что его всегда тревожило, что я там одна и мне скучно; что вполне понимает, почему мне трудно подружиться с живущими там людьми; но его беспокоит, что будет с Шарлоттой. Не заброшу ли я ее окончательно. Я пообещала, что этого не произойдет и что к тому же у нее есть Няня, а он ответил, что поговорит с Няней, и в самом деле поговорил, и она, великое ей спасибо, сказала, что считает мою мысль пойти работать очень удачной. Она здесь мой самый лучший друг, Энджи; она и ты. Вот так вот все и решилось. И я вдруг почувствовала в себе смелость вернуться. Но, боюсь, Александру все-таки не нравится, что я работаю. А еще больше — что его дочь воспитывает нянька, а не мать. Поначалу мы думали, что по воскресеньям Шарлотта и Няня будут уезжать вместе со мной в Лондон, но с течением времени они все чаще и чаще предпочитали оставаться в Хартесте. Конечно, деревенский воздух для детей полезнее, верно ведь? И Александр тоже рад, что его дочь растет в доме, который он так любит. Но ему все равно не нравится, что я работаю, — хотя, с другой стороны, он очень боится и того, что может произойти, если я перестану работать. И я сама тоже этого боюсь. О господи, ты только посмотри, сколько уже времени! Энджи, извини меня, я бы отвезла тебя домой, но боюсь, я слишком много выпила. Я тебе вызову такси.

— Не говорите глупостей, — ответила Энджи. — Мы так хорошо поговорили. И никакое такси мне не нужно. Мы встречаемся с М. Визерли в «Карлтон-тауэрс», и я с удовольствием прогуляюсь пешком. Честное слово.

Медленно идя по Слоан-стрит, Энджи думала о том, как странно, что Вирджиния, такая богатая и благополучная, лучшими своими подругами называет двух женщин, предельно далеких от нее и по возрасту, и по социальному положению.

По мере того как шло время, Энджи стала замечать в Вирджинии все больше перемен. Она казалась все более уверенной в себе, все более счастливой; Энджи объясняла это ширившейся известностью Вирджинии и ее деловыми удачами; после успеха с оформлением той гостиницы, которую они делали для М. Визерли, заказы к ним стали приходить почти каждый день, и они даже всерьез обсуждали, не взять ли им кого-то третьего, чтобы справиться с растущим объемом работы (предложение, на которое Энджи отреагировала наполовину с удовлетворением, наполовину — с внутренним сопротивлением); но тут однажды, в самой середине августа, Вирджиния как-то сильно опоздала утром на работу, а когда пришла, то была очень бледная и заявила Энджи, что почти наверняка беременна.

— У меня задержка уже больше чем три недели, а сегодня утром меня тошнило, — с гордостью произнесла она.

— Ой, Вирджиния, как здорово! — воскликнула Энджи, и это прозвучало немного неловко. За свою жизнь она еще не имела возможности научиться поздравлять людей с предстоящим появлением ребенка. — А как вы себя чувствуете? Ой, что я, дура, спрашиваю, ведь вам же было плохо! Садитесь, я вам принесу воды. А может быть, еще чего-нибудь?

— Ты просто ангел, Энджи. Сделай мне травяной чай, хорошо? Пожалуй, ромашку. Чувствую я себя не так уж скверно. Ничего. Я пока еще не имею окончательного подтверждения, то есть я не сдавала пока никаких анализов, но думаю, что это мне и не нужно. Вчера я была у своего гинеколога, я к нему ездила, а вовсе не к этой кошмарной леди Туайнэм. Вечером позвонила маме, чтобы рассказать ей, и она мне сказала, что Мэри Роуз тоже ждет ребенка. Странно, правда?

— Действительно, — согласилась Энджи.

— У нее беременность примерно на месяц больше моей. Я страшно рада. У меня в последнее время стало складываться впечатление, что Малыш… ну, что их брак угнетает его. Но мама говорит, что он сейчас просто на седьмом небе. Так что слава богу.

— А… а Александр как отреагировал?

— Я ему тоже сказала только вчера вечером. Он весь трепещет в ожидании. И уже молит Бога, разумеется, чтобы это был мальчик.

— Ну конечно. На этот раз так и будет, я уверена.

— Будем надеяться.

— Будем надеяться, что на этот раз все пройдет хорошо, — проговорила Энджи.

— Да.

— По-моему, Вирджиния, вы очень смелая женщина.

— Ну, должен же у Хартеста быть наследник. Конечно, я волнуюсь, но думаю, что на этот раз мне все удастся лучше. Я много читала о естественных родах и полагаю, что это как раз то, что мне нужно.

— По-моему, это очень здорово, — повторила Энджи, — и давайте я вам помогу всем, чем только смогу. Может быть, нам действительно взять сейчас кого-то третьего — но только с условием, что ее положение будет не выше моего, — с усмешкой добавила она.

— Нет, Энджи. Я об этом много думала в последнее время, и если… если у меня будет двое детей, наверное, я уже не смогу работать так, как я это делала в последнее время. Не смотри на меня такими глазами, я вовсе не собираюсь все тут сворачивать и заниматься только одними пеленками. И дел у тебя будет больше, чем раньше. Но мне кажется, нам надо немного сбавить обороты. По крайней мере, не расширяться. И потому я после всех этих размышлений решила, что на протяжении следующего года мы будем брать только те заказы, которые придутся нам по душе, и только у тех, кто нам понравится. Как тебе такой подход?

— Прекрасно, — ответила Энджи, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее звучал жизнерадостно.

Несколькими днями позже на Итон-плейс приехал Александр. Когда он появился, Вирджиния была наверху, отдыхала после обеда. Как она ни храбрилась и ни отрицала, но чувствовала она себя с каждым днем все хуже и хуже. Александр же, напротив, прекрасно выглядел, был загорелым, счастливым и в игривом расположении духа.

— Энджи, дорогая моя, привет, как поживаете? — Он неторопливо подошел к ее столу и стал небрежно перелистывать лежавшие на нем разноцветные альбомы. — Какое в большинстве своем безобразие эти образцы, а? Вирджиния как-то грозилась приложить все свое умение к Хартесту. По счастью, мне удалось отговорить ее. Надеюсь, я сделал это достаточно тактично.

— Разве вам не нравится то, что она делает? — искренне удивилась Энджи.

— Между нами говоря, как правило, нет. Я не сомневаюсь, что она очень много знает, но должен сказать, основная часть того, что она делает, крайне вульгарна. Или, скажем так, не в моем вкусе. Да, кстати, а где она сама?

— Прилегла немного. Она не очень хорошо себя чувствует.

— Да, боюсь, беременность — это не для нее, — со вздохом произнес Александр. — Будем надеяться, что теперь родится мальчик и она сможет больше об этом не думать.

— А разве… разве девочка не может унаследовать Хартест? — спросила Энджи наполовину в шутку, наполовину всерьез.

Александр повернулся к ней, и ее глубоко поразило выражение, появившееся у него на лице. Под улыбкой, которую он сумел из себя выдавить, улыбкой слабой и грустной, лицо было напряженным, почти свирепым, а рот сжат так плотно, что вокруг него образовалась тонкая бледная линия.

— Ни в коем случае, — ответил он, — это абсолютно исключено. Дело не только в Хартесте, дело в титуле. Наследником должен быть мужчина, и только мужчина. Я… и Вирджиния, конечно… мы оба это сознаем. И в данный момент наша главная обязанность заключается в том, чтобы обеспечить наследника.

— Я понимаю, — Энджи была искренне удивлена и заинтригована его столь эмоциональной реакцией, — я понимаю, что это было бы идеально… даже очень важно… но если у нее… у вас родится не мальчик, то что ж тут поделаешь? Ведь девочка, ну например Шарлотта, наверное, тоже могла бы унаследовать титул, разве нет? Или ее двоюродный брат, или кто-то еще?

— Никаких двоюродных сестер и братьев, я не допущу, чтобы имя Кейтерхэмов исчезло из-за того, что оно будет унаследовано по женской линии. — Александр прилагал огромные усилия к тому, чтобы голос его звучал легко и непринужденно, и только глаза, смотревшие одновременно и грустно, и жестко, выдавали его. — По-моему, это завело бы женскую эмансипацию слишком уж далеко. Нет, у нас будет мальчик, разумеется, будет. У моего друга, лорда Дадли, сейчас уже пять дочерей. Мне кажется, он уверен, что следующим у него обязательно будет мальчик. Ну, так или иначе, не стоит вам забивать свою прелестнейшую головку такими проблемами. Пойду поднимусь к матери моего будущего сына и наследника и попробую уговорить ее уехать на несколько недель в Хартест, пока она не почувствует себя лучше.

— Да, пожалуйста, — сказала Энджи. — Я здесь легко справлюсь одна, ничего особенного у нас сейчас нет. И я с удовольствием сделаю все, что будет необходимо, честное слово.

— Не сомневаюсь. Спасибо вам. — Теперь он уже окончательно овладел собой и был таким же, как обычно: обаятельным и непринужденным; но Энджи все еще внутренне дрожала после их разговора, оставившего у нее в душе ощущение непонятной тревоги.

В тот же день, некоторое время спустя, ей вдруг срочно понадобился один номер телефона: звонил рассерженный клиент, заявивший, что строители настаивают на перестилке полов, а в смете, которую составила Вирджиния, это не предусмотрено. Энджи хорошо знала, что они включили эти расходы в смету, и решила позвонить архитектору и попросить его, чтобы он сам подтвердил это клиенту. По какой-то причине нужного ей номера не оказалось ни в их картотеке, ни в тех бумагах, что у нее были; расстроенная, что ей придется беспокоить из-за этого Вирджинию, но думая, что та уже должна была к этому времени достаточно хорошо отдохнуть и что Александр, наверное, уже уехал, она вышла в холл и тихо поднялась по лестнице на просторную площадку, с которой был вход в спальню Вирджинии; противоположной своей стороной эта спальня выходила на фасадную часть здания, глядевшую прямо на площадь. Энджи остановилась перед дверью, прежде чем постучать, прислушиваясь, не раздастся ли в комнате какой-нибудь шум, не работает ли у Вирджинии радио — та обычно всегда слушала классическую музыку по третьей программе, — и вдруг услышала голос самой Вирджинии, капризный, немного раздраженный, но с теми стальными нотками, которые Энджи успела уже узнать очень даже хорошо. Не будучи человеком щепетильным в подобных вопросах, Энджи стояла и слушала.

— Александр, пожалуйста, выслушай меня. Мне кажется, что ты не принимаешь меня всерьез. Я хочу рожать дома. Не здесь, а в Хартесте. Мне кажется… нет, я уверена, что на этот раз все будет лучше, у меня гораздо меньше страхов и опасений.

— Что, в самом доме?!

— Да, в доме.

— Но, дорогая, по-моему, это не очень удачная мысль. А если что-то случится?

— Я уверена, что ничего не случится. Я уже посоветовалась на этот счет с гинекологом.

— С мистером Данвуди?

— Нет, не с мистером Данвуди. Его я не желаю больше видеть.

— Но, дорогая, он же самый лучший гинеколог.

— Только не для меня. Нет, я нашла очень приятную женщину-гинеколога. Она всего лишь лет на пять старше меня, страшно благожелательная, симпатичная, и она сделает абсолютно все, что мне может понадобиться. Ее зовут Лидия Пежо.

— Вирджиния, мистер Данвуди — это лучший гинеколог, какой только может быть.

— Ничего подобного, Александр. Он устроил мне адские пытки. Мне не нравится ни он сам, ни его высокомерное отношение к пациенту. Лидия Пежо такая же, как я сама, и она меня понимает. Не смотри на меня так, Александр, сейчас уже XX век. И она не какая-нибудь деревенская повивальная бабка. Пусть она и женщина, но она специалист. Она консультирует в госпитале королевы Шарлотты. Ну, раньше консультировала. Сейчас она работает в больнице в Свиндоне и ведет собственную частную практику. И главное различие между ней и мистером Данвуди заключается в том, что у нее у самой есть ребенок. Даже два. Одного она рожала традиционным способом, а второго по-новому. И она говорит, что безусловно предпочитает современный подход. А она знает, что говорит и почему. К тому же она много занималась психологической профилактикой, самоконтролем процесса родов, естественным снятием болей и…

— Господи, Вирджиния, только не надо этого рассчитанного на дешевый эффект американского жаргона…

— Это не американский жаргон и не трескучие фразы, Александр, и самое большее, что от тебя требуется, это выслушать меня и постараться понять, что я чувствую. Я это все делаю только для тебя, если ты помнишь, но у меня складывается сильное впечатление, что тебе совершенно наплевать на мои чувства и страхи.

— Не говори чепухи.

— Это не чепуха. Я просто не понимаю, почему ты не хочешь согласиться. Я прошу не так уж много. Я хочу родить своего ребенка в Хартесте, в привычной для меня обстановке, и Лидия Пежо готова мне в этом помочь, принять у меня там роды и проследить за тем, чтобы я была к ним должным образом подготовлена.

— Вирджиния, я просто не хочу, чтобы ты там рожала. Извини. Хорошо, пусть тобой занимается эта женщина, если тебе так нужно, при условии, что я смогу убедиться в ее должной квалификации, но я не хочу, чтобы ты рожала в Хартесте.

— Ну почему нет? По-моему, тебе эта идея должна быть ближе и понятнее, чем кому бы то ни было. Я уверена, что все лорды Кейтерхэмы, вплоть до самого последнего времени, появлялись на свет именно там. Еще даже десять или двадцать лет назад.

— Не спорю. Но мне эта идея не нравится. Я понимаю, это звучит странно, но я не нахожу в ней ничего привлекательного.

— Александр, тебе не обязательно при этом присутствовать. Если не хочешь, тебе не обязательно даже быть в имении. Да даже и в стране. И потом, дом большой, так что никаких моих криков или воплей ты и не услышишь.

— Не в этом дело. Я просто предпочитаю, чтобы ты рожала ребенка в больнице.

— Александр, — в голосе Вирджинии появилась какая-то странная нотка, — или я буду рожать в Хартесте, или я не стану рожать этого ребенка вообще.

— О господи! — застонал Александр, и Энджи услышала, как затрещали полы, когда он начал ходить взад-вперед по комнате; она молниеносно сбежала вниз по лестнице. Она была уже внизу и открывала дверь в их офис, когда Александр прокричал: — Хорошо, рожай этого проклятого ребенка в Хартесте. Но не вини потом меня, если что-то выйдет не так и тебе придется повторять все снова, и снова, и снова!

— Энджи? Это Вирджиния. Извини, но я очень коротко. Мне хотелось, чтобы ты узнала самой первой. У меня родился ребенок. Полчаса назад. Все прошло великолепно. Да, немножко преждевременно, дней на десять раньше, чем должно было, я знаю. Но с ней все в порядке. Шесть фунтов. Она красавица. Настоящая красавица. Что? Нет, ни капельки не расстроена, что девочка. И все так легко прошло, я готова повторить снова хоть десять раз. Что? Нет, он отправился на верховую прогулку. Он еще даже ничего не знает. Я проснулась, и вдруг у меня началось, я сказала Александру, чтобы он позвонил миссис Пежо, она жила тут, в гостинице «Лодж», и когда она приехала, Александр сказал, что, раз она здесь, он, пожалуй, на время исчезнет, и примерно через полчаса после этого родилась малышка, как будто просто выскользнула из меня наружу, и все. Этот новый метод прямо изумителен. Абсолютно без всяких трудностей, почти без боли, только надо очень сильно стараться. Я даже улыбалась, когда она появлялась на свет. Ой, да, ее зовут Георгина. Очень, очень длинненькая и тощая. И совершенно не похожа ни на кого из нашей семьи. Послушай, мне хочется, чтобы ты меня навестила как можно раньше. Обещай, что приедешь. Я попрошу Александра встретить тебя на станции или даже привезти прямо из Лондона. Ой, Энджи, я так счастлива! А теперь мне надо позвонить маме. И знаешь, что самое приятное? Я все-таки обскакала Мэри Роуз. У нее ребенок должен родиться где-то на этой неделе, и я боялась, что она родит первой и опять начнет хвастаться. Энджи, дорогая, до свидания, увидимся через несколько дней!

Десять дней спустя Энджи приехала в Хартест; стояла ранняя весна, день был изумительный; дневным поездом, который шел с вокзала Паддингтон, она доехала до Свиндона и теперь, с огромным букетом лилий и бутылкой шампанского в руках, стояла возле станции и неуверенно оглядывалась по сторонам, высматривая шофера, который, как ей сказали, обязательно ее встретит; тут-то она и услышала громкий гудок и увидела на противоположной стороне маленькой пристанционной площади довольно старый «бентли», за рулем которого сидел сияющий Александр. Он вышел из машины, радостно обнял ее, потом открыл другую дверцу и подержал, помогая ей сесть; одет он был очень необычно, Энджи никогда еще не видела его в таком облачении — коричневые брюки из рубчатого плиса, клетчатая рубашка и темно-синяя шерстяная фуфайка; светлые волосы его были растрепаны, и выглядел он не тем внутренне напряженным человеком, что приезжал к ним на Итон-плейс, а совсем другим — он улыбался, держался непринужденно и, казалось, помолодел не меньше чем лет на пять.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он, трогая машину с места, — и очень хорошо сделали, что приехали. Какие великолепные цветы! Вирджиния обрадуется. О, и шампанское тоже! Очень мило. Но, если не возражаете, мы его лучше на несколько недель припрячем, миссис Пежо считает, что Вирджинии не надо сейчас пить или, во всяком случае, если и пить, то крайне мало, а она все время старается найти какой-нибудь предлог, чтобы глотнуть шампанского. Конечно, ей есть что праздновать, но все же… А вы успели пообедать? Потому что если нет, то миссис Тэллоу на всякий случай кое-что для вас держит.

— Успела, спасибо. Я купила в поезде пирог со свининой.

— Бедняжка, он же, наверное, был несвежий?

— Нет, отличный, — возразила Энджи, которая была еще очень молода, мало что видела в детстве и потому любила почти все съедобное и никогда не могла понять, почему отталкивают от себя то или иное блюдо Вирджиния, М. Визерли и другие сверхсостоятельные люди — а они отталкивали добрую половину того, что им подавали, заявляя, что это отвратительно.

— Ну и хорошо. Я приехал за вами сам, потому что Гарольд Тэллоу, который работает у нас дворецким, а заодно и шофером, страшно занят — завтра приезжают родители Вирджинии; а кроме того, я хочу сам показать вам Хартест в ваш первый приезд сюда. — Он говорил возбужденно, почти восторженно, как маленький мальчик, которому предстоит вот-вот получить какое-то удовольствие.

— Спасибо большое, — ответила Энджи, — мне жаль, что пришлось вас беспокоить. Я не знала, что прибывают родители Вирджинии, я ведь могла бы приехать и на следующей неделе.

— Энджи, Вирджиния сгорает от нетерпения увидеть вас и показать вам девочку. Она от вас без ума, вы же это знаете. Она даже собиралась сама приехать встретить вас…

— Она что, настолько хорошо себя чувствует?

— Да, настолько хорошо. Все прошло совершенно по-другому, чем в первый раз, это просто поразительно. Должен признаться, я возражал против всей этой… чуть было не сказал «чепухи»… против родов дома, естественного обезболивания и всего остального, но я был не прав. Она уже давно встала с постели, ходит по дому, чувствует себя сильной и здоровой, счастлива, сама кормит ребенка и уже говорит о том, как все будет в следующий раз.

— Ну, это прекрасно, — сказала Энджи. — Я рада.

После этих слов Александр замолчал и почти всю дорогу ничего не говорил. Они проехали через самый центр Мальборо, который Александр назвал классически идеальным типом маленького провинциального городка и который Энджи показался похожим скорее на детскую игрушку — распланированный по крупным квадратам, с совершенно одинаковыми жилыми домами и зданиями из красного кирпича; никто специально его таким не замышлял, просто так уж сложилось, — выехали из него и поехали по идущей слегка в гору дороге, у начала которой стоял щит-указатель с надписями «Долина Сэлсбери» и «Кэлн». Через несколько миль дорога раздваивалась: одна ее ветвь шла вниз, где виднелось огромное, унылое, пустое, казавшееся каким-то мрачным пространство — это и была долина; а другая устремлялась дальше вверх прямо перед ними. Александр поехал по той, что шла вверх, неопределенно помахав рукой в направлении Обэри и каких-то выложенных окружностями камней: «Видели когда-нибудь это место? Или то, что в Стоунхендже?»

Энджи отрицательно помотала головой; у нее появилось какое-то странное ощущение, навеянное этой молчаливой поездкой; она никогда не думала, что в Англии могут быть подобные места — одновременно и величественные, и мрачно-торжественные, и чем-то бередящие душу, и теперь чувствовала себя словно околдованная; так они проехали еще минут пятнадцать, прежде чем Александр свернул на узкую дорогу, резко отходившую в сторону и вниз, и они сразу же словно погрузились в совершенно иной пейзаж, гораздо более мягкий и приятный, каким-то непостижимым образом изолированный от безмерных, будто бы уходящих в бесконечность пространств ровной травы и безбрежного неба. Дорога была очень узкая, она непрерывно петляла в разные стороны, ныряла то вверх, то вниз; мили через две Александр снова свернул; они въехали в большие ворота с каменными столбами по бокам и широко распахнутыми чугунными створками и оказались в еще более умиротворяющей обстановке, как бы в тоннеле, образованном деревьями, растущими так плотно, что даже сейчас, когда на ветвях не было листьев, внутри этого тоннеля царили полумрак и спокойствие, напоенные звуками весны, пением птиц, пронизанные косыми лучами солнца.

— Господи, как все сразу изменилось, — сказала Энджи, и Александр повернулся к ней, улыбнулся и проговорил:

— Да, как будто входишь в какую-то потайную дверь и видишь чудо.

Их взгляды встретились, и на мгновение между ними словно возникло что-то очень теплое, приятное, возбуждающее, что-то такое, что Энджи, с ее жизненным и эмоциональным опытом, была бы совершенно не в состоянии объяснить. Она отвернулась и стала смотреть на открывавшуюся впереди дорогу; деревья немного отступили, стало светлее, дорога чуть расширилась, потом они въехали во вторые ворота, более широкие и величественные, чем первые, с небольшими домиками по обе стороны при въезде, изящными невысокими строениями из серого камня, и дорога, пройдя между ними, повернула вправо и пошла немного под уклон. Буквально через минуту Александр остановил машину и выключил мотор. Энджи встревоженно взглянула на него; он улыбнулся ей в ответ и, протянув руку, похлопал ее по маленьким, сложенным на коленях ладошкам:

— Не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Просто хочу показать вам мое… — Он запнулся, потом поправился: — Одно из моих величайших наслаждений.

— Наслаждений? — с сомнением в голосе переспросила Энджи. К чему это он, черт возьми, клонит, подумала она; все происходящее стало вдруг ей казаться немного противным.

— Да, наслаждений. — Он замолчал и задумчиво посмотрел на нее. — Наслаждение ведь очень важный фактор в жизни человека, вам не кажется?

— Н-ну… пожалуй, — осторожно ответила она.

— Я всегда провожу различие между наслаждениями невинными и порочными, — Александр улыбнулся ей, — и Хартест для меня одновременно и величайшее, и самое невинное из всех моих наслаждений.

Энджи опустила стекло, и в машину устремился приятный, сладкий, напоенный запахами земли воздух, весь звенящий от пения птиц; она выставила руку в окно, и у нее возникло ощущение, что можно физически потрогать этот чудесный день, наполненный золотыми лучами солнца и теплом недавно прошедшего весеннего дождя.

— Правильно, — кивнул он, — мне всегда хочется, чтобы все именно так и поступали, чтобы человек почувствовал, впитал в себя все это, чтобы он подготовил себя к дальнейшему.

— А что же будет в дальнейшем? — спросила Энджи, улыбаясь Александру и чувствуя, что он ей нравится как никогда раньше, зачарованная этой его детской радостью и гордостью за то, что у него есть, — за имение, за землю, за эту красоту, которые, как внезапно выяснилось, служат для него главным смыслом его существования.

— Дом, — ответил Александр, посидел немного неподвижно, глядя прямо перед собой, с ничего не выражающим лицом, и только потом мягко, почти неохотно запустил двигатель и медленно, очень медленно тронул машину вперед.

Энджи по-прежнему смотрела вбок, на деревья, мимо которых они проезжали; но тут машина довольно резко свернула влево, она повернулась, увидела Хартест и даже вскрикнула от неожиданности и радостного удивления; дом располагался примерно в четверти мили перед ними, внизу, в самом конце длинной и прямой аллеи, в обе стороны от которой отходили просторные лужайки, где паслись овцы и олени, а справа от дома было видно озеро, голубой овал, окруженный зарослями камыша; на берегу озера стояло какое-то старое деревянное строение с примыкающей к нему пристанью, где была привязана лодка. Еще дальше справа, за озером, был виден лес, а за ним, красиво изгибаясь, парк пересекала река, протекавшая под изящным трехарочным мостом, по оба конца которого стояли какие-то сооружения, показавшиеся Энджи просто развалинами.

Энджи и до приезда сюда знала, как выглядит дом; она много раз видела на фотографиях и эти плавные изгибы широких ступеней, ведущие к просторному парадному входу, и линию колонн вдоль фасада, и цепь идеальных по своим пропорциям окон, и этот возвышающийся над самой серединой крыши купол; но теперь она собственными глазами убедилась, что фотографии не могли передать ничего, совершенно ничего; надо было воочию увидеть всю цветовую гамму: нежный бледно-серый цвет камня, словно инкрустирующего голубое небо, немного более темную окраску крыши, светло-серую, почти белую гравийную аллею, заканчивающуюся у нижних ступеней, мягкий блеск окон, в которых отражались все краски дня; надо было видеть все расположение дома, весь окружающий его неторопливо разворачивающийся пейзаж, как будто специально созданный для того, чтобы это здание было построено именно здесь.

— Господи, — выдохнула Энджи, — господи, как прекрасно! — и почувствовала, чуть не рассердившись, как на глаза у нее наворачиваются слезы; Александр увидел эти слезы и снова улыбнулся ей:

— Я очень рад, что вам здесь так понравилось. Этот дом придает смысл всему, что я делаю.

Вспоминая впоследствии эти его слова, Энджи поняла: они раскрыли ей Александра больше, чем все остальное, что он говорил ей в жизни, вместе взятое.

Они очень медленно проехали по Большой аллее, названной так еще самим Робертом Адамом, и, сделав поворот, остановились у нижней ступени лестницы; навстречу им бросились, радостно лая и стараясь лизнуть, две золотисто-рыжие охотничьи собаки, наскакивавшие на машину так, словно они не видели Александра долгие-долгие годы. Александр несколько раз прикрикнул на них, приказывая сидеть, однако собаки продолжали скакать, не обращая внимания на его команды, и он в итоге выбрался из машины, продрался через мелькающие со всех сторон когтистые лапы и лижущие языки, открыл с другой стороны машины дверцу для Энджи и жестом показал ей, чтобы она поднималась по лестнице. Энджи посмотрела вверх, испытав при этом прилив благоговейного страха и почувствовав — снова с некоторым раздражением, — что она здесь совершенно неуместна; и вдруг мгновенно повеселела, увидев, что наверху лестницы появилась улыбающаяся Вирджиния, которая махала ей рукой и кричала:

— Энджи, Энджи, как я рада, что ты приехала!

Энджи бросилась вверх по лестнице, обняла Вирджинию, потом, вспомнив, что лилии остались в машине, побежала опять вниз за ними (заметив там, несмотря на нервное возбуждение, в котором пребывала, что лежавшая на сиденье бутылка шампанского оказалась уже чем-то прикрыта, и почувствовав в связи с этим какое-то неясное беспокойство).

— Вот, — слегка задыхаясь, проговорила она, когда оказалась снова рядом с Вирджинией, — это вам. Поздравляю! Вы действительно прекрасно выглядите, Вирджиния, а я-то знаете что думала? Что вы лежите в постели, обложенная со всех сторон подушками.

— Я и в самом деле очень хорошо себя чувствую, — сказала Вирджиния, — я поднялась в первый же день, правда, Няня?

Позади Вирджинии возникла высокая, весьма основательная фигура; в ней не меньше пяти футов девяти дюймов росту, подумала немало удивленная Энджи, представлявшая себе всех нянечек низенькими и полными; серебристо-седые волосы были уложены сзади во впечатляющий пучок, кожа на лице была немного желтоватая, как будто болезненная, ярко блестели серые глаза, нос был маленький, но удивительно симпатичный, а рот, даже когда она была спокойна, привычно сжимался так крепко, что губ почти не было видно. Вопреки ожиданиям Энджи, одета Няня была не в форму, а в какую-то совершенно бесформенную юбку и столь же бесформенные шерстяной джемпер и блузу; все это было абсолютно одинакового оттенка бежевого цвета. Толстые бежевые чулки плотно обтягивали ноги, на удивление длинные и стройные; обута она была в добротные коричневые ботинки со шнуровкой. Няня посмотрела на Энджи и вдруг улыбнулась, коротко, но как-то очень тепло, после чего ее лицо снова мгновенно приняло привычное выражение почти неумолимого неодобрения.

— Няня, это Энджи Бербэнк, та самая, что работает у меня, и так здорово; я вам о ней говорила много-много раз. Энджи, это мисс Бэркуорт, но ты зови ее просто Няня, ее все так зовут, верно, Няня?

— Верно, мадам, и спасибо им всем хотя бы за это, — отозвалась Няня; ее ответ показался Энджи несколько странным, однако Вирджиния рассмеялась:

— Ну, Няня, вы много за что можете сказать спасибо, вот хотя бы за тех двух очаровательных девчушек, за которыми вы приглядываете; да, кстати, а где Шарлотта? Я хочу, чтобы Энджи с ней тоже познакомилась.

— Шарлотта на кухне, мадам, с миссис Тэллоу, но мы должны уже скоро идти с ней на прогулку. — По тону Няни было ясно, что даже всеобщая конференция всех Объединенных Наций безнадежно померкла бы по своему значению в сравнении с предстоящей прогулкой.

— Да, конечно, — ответила Вирджиния, — но мы успеем ее перехватить до этого, пойдем, Энджи, а потом попьем чаю. Ты, наверное, умираешь с голоду, Энджи?

— Да нет, но чашечку чая выпила бы с удовольствием.

— Миссис Тэллоу тебе заварит, она тоже любит такой же крепкий и густой чай, как и ты. Пошли.

Вирджиния пошла вперед, показывая дорогу, и через большие парадные двери они вошли в холл; он был просторный, высокий, квадратный и почти пустой, только возле одной из стен стоял большой стол, а на нем — очень внушительная ваза с цветами и лежала большущая и довольно потрепанная книга в кожаном переплете, на котором витиеватыми золотыми буквами было вытиснено: «Книга посетителей». Полы в холле были деревянные, стены выкрашены белым и голубым и украшены сложной лепниной — Энджи к этому моменту испытывала уже слишком сильное замешательство, чувствовала себя не в своей тарелке и потому не в состоянии была воспринимать детали, но уловила, что там было множество летящих куда-то нимф, урн и свисающих откуда-то кистей винограда, — а из холла вело неизвестно куда множество дверей. Вирджиния повела ее через одну из тех дверей, что находились в задней стене холла; за дверью оказался второй холл — как позднее узнала Энджи, называвшийся Ротондой, — огромный, наполненный льющимся сверху светом; взглянув вверх, она увидела, что они стоят прямо под стеклянным куполом, переплет которого напоминал отсюда по своему рисунку гигантскую паутину. И это помещение тоже было почти пустым, если не считать стоявших на противоположных его концах двух столов, окруженных креслами; комплекты были разные, но подобранные в тон друг другу; по стенам висело несколько картин; а в тыльной части Ротонды начиналась широкая, изящно изогнутая и необыкновенно красивая лестница, которая, насколько могла судить Энджи, совершенно ни на чем не держалась.

— Это и есть знаменитая парящая лестница, — кивнула на нее Вирджиния, — красивая, правда? Не спрашивай меня, на чем она держится, потому что я все равно не знаю, и Александра тоже не спрашивай, он тебе сам все расскажет. Пойдем пока сюда, на кухню, я тебе покажу мою милую Шарлотту.

Они вышли через дверь в тыльной части Ротонды на лестницу, ступеньки которой шли вниз и выводили в длинный коридор; от этого коридора вправо вел еще один, более длинный, освещенный падающими откуда-то лучами дневного света; в конце его была дверь; они свернули влево, вошли в другую дверь и оказались на кухне, в которой, как отметила про себя Энджи, легко поместился бы весь дом, где жили ее бабушка и дедушка. Пол кухни был выложен большими каменными плитами, стены были тоже из крупного камня, окна устроены довольно высоко, однако на улицу они выходили на уровне ног; в самом центре кухни стоял громадный стол из неполированной сосны, окруженный множеством стульев, а в дальнем конце был устроен большой камин, обвешанный щипцами и другими приспособлениями, которые напомнили Энджи разнообразные средневековые орудия пыток; возле камина стояли мехи, а за железной решеткой лежали аккуратно уложенные поленья.

Около противоположной стены располагалось несколько моек, казавшихся такими же старыми, как и каминные приспособления; там же стояли шкафы для посуды, а над мойками были устроены деревянные полки для сушки чашек и тарелок; рядом с мойками находилась большая плита, металлические прутья над которой были обвешаны чулочками и штанишками — по-видимому, это сушилась одежда Шарлотты, — а на самой плите вовсю кипел большой черный чугунный чайник.

Несмотря на размеры помещения и на то, что в таком каменном мешке в принципе могло бы быть достаточно промозгло, в кухне было тепло и уютно; по обе стороны плиты стояли два больших старых кресла, в одном из которых лежал огромный рыжий кот, а в воздухе навечно повисли чудесные запахи, в которых опьяняюще смешивалось что-то выпекаемое с чем-то жарящимся.

— Здравствуйте, миссис Тэллоу, это Энджи Бербэнк, она работает у меня. Няня сказала, что Шарлотта должна быть здесь.

— Она была, ваша светлость, но только что пошла с мистером и миссис Данбар посмотреть овечек. Они должны вот-вот вернуться.

Миссис Тэллоу улыбнулась Энджи; полная и миловидная, с темными волосами и светло-голубыми глазами, она была одета в белый халат и внешне гораздо больше походила на повариху, чем мисс Бэркуорт — на няньку.

— Рада познакомиться с вами, мисс. Хотите чаю и, может быть, пирога или чего-нибудь еще? Шарлотта мне помогает, ваша светлость, она уже прекрасно освоилась на кухне, и она испекла очень хороший маленький имбирный пирожок, я его только обмазала сверху маслом.

Энджи сидела в удобно провалившемся под ней большом и глубоком кресле, ощущая идущее от плиты приятное тепло, и пила очень крепкий и очень сладкий чай, заедая его пирогом. Вирджиния потягивала из довольно большого бокала, который она достала из холодильника, вино: «Не смотри на меня так, Энджи, это осталось от обеда» — и расспрашивала миссис Тэллоу о том, что та собирается приготовить на завтра, к приезду ее родителей: «Моя мама больше всего на свете обожает цыплят, нельзя ли сделать их?» — и тут из коридора до них донесся звук шагов по каменным плитам и в проеме кухонной двери появились мужчина и женщина, а между ними маленькая девочка, которую они держали за руки. Оба взрослых были очень высокого роста, особенно он; у него было узкое худое, похожее на ястребиное, лицо, небрежно свисающие светло-русые волосы и большие, слегка запавшие бледно-голубые глаза. Одет он был в сильно поношенный костюм из зеленовато-коричневого твида, воротничок его кремовой шерстяной рубашки заметно обтрепался. Руки у него были очень большие и, как заметила Энджи, исключительно красивые, тонкие, с длинными пальцами; ноги, угадывавшиеся под старыми, свободно болтающимися брюками, тоже были неимоверно длинны. Энджи подумала, что в нем должно быть не меньше шести футов шести дюймов росту. У жены его — или, вернее сказать, у вошедшей с ним вместе женщины, которую Энджи сочла за его жену, — было приятное и простое, испещренное веснушками лицо; она тоже была высокой, но более плотного телосложения и выглядела не так обтрепанно: на ней были шерстяная юбка и блузка, поверх теплая куртка-безрукавка на молнии, а пышные волосы прикрывал завязанный узлом платок. Шею ее украшала нитка жемчуга, и Энджи готова была поспорить на свою годовую зарплату, что жемчуг настоящий.

Вирджиния поставила на стол свой бокал и лучезарно улыбнулась вошедшим:

— Так мило с вашей стороны, что вы все время возитесь с Шарлоттой. Энджи, познакомься с Мартином и Катрионой Данбар. Катриона — моя лучшая подруга здесь, мы с ней много обо всем говорим, и она даже не осуждает меня за то, что я не люблю охоту; а Мартин — управляющий нашим имением и следит за тем, чтобы и наши дела, и мы сами были в полном порядке. Особенно Александр. А это Энджи Бербэнк, моя лондонская помощница. Столь же бесценный для меня человек.

Катриона и Мартин обменялись с Энджи рукопожатиями; сделали они это как-то нервно, словно соприкосновение с человеком, столь очевидно не принадлежащим к их здешнему миру, могло оказаться для них чем-то опасным.

— Здравствуйте, — сказала Катриона. — Добро пожаловать в Хартест. Мы всегда считали: то, что Вирджиния делает в Лондоне, очень талантливо, правда ведь, Мартин?

Очень странная она подруга для Вирджинии, подумала Энджи; ведь между ними даже отдаленно не может быть ничего общего.

Мартин Данбар взял ладонь Энджи в свою, большую и костистую. Рукопожатие его оказалось на удивление мягким.

— Здравствуйте, — произнес он, и необычайно приятная улыбка разом изменила его лицо, из сурового и ястребиного превратив в почти мальчишеское, ласковое. — Очень рад наконец-то с вами познакомиться, мы тут о вас много наслышаны.

Энджи робко улыбнулась им обоим, хотела было сказать что-нибудь подходящее к случаю, но так и не сумела найти нужных слов.

— Нам пора идти, Вирджиния, — проговорил Мартин. — Мне нужно еще увидеться с Александром, а Катриона отправляется по магазинам за покупками. Увидимся позже, если получится.

— Да, разумеется, — ответила Вирджиния, — заходите на чай, — и улыбнулась ему; как-то равнодушно, почти холодно, подумала Энджи. Данбары направились к задней двери; Вирджиния проводила их, а потом вернулась назад, на ходу протягивая руки к Шарлотте.

— Шарлотта, ангел мой, иди сюда, поздоровайся с моей самой лучшей подругой, мисс Бербэнк. Думаю, тебе можно называть ее Энджи. Ты не возражаешь, Энджи?

— Конечно нет. — Энджи тоже протянула руку. — Здравствуй, Шарлотта, рада с тобой познакомиться. — И тут же опять смутилась, вспомнив, как Сьюзи предупреждала ее: никогда не произноси этих слов.

Однако Шарлотта не очень еще освоилась с тонкостями английского этикета и ни капельки не обиделась; она улыбнулась, взяла протянутую Энджи руку, поздоровалась и изучающе уставилась ей в лицо.

— Ты очень красивая, — сказала она через минуту или две.

— Спасибо, — засмеялась Энджи, — ты тоже. — И это было правдой. Энджи не любила детей, считая их утомительными и слишком много требующими, но и она должна была признать, что Шарлотта очаровательнейшая малышка, пожалуй, чуть излишне полноватая, с копной блестящих темных кудряшек и личиком херувима, с ямочками на щечках и легкой россыпью веснушек; у нее были такие же, как у мамы, золотисто-коричневые глаза и ротик, похожий на маленький розовый бутон.

— А вы работаете вместе с мамочкой в Лондоне? — спросила девочка, и Энджи ответила, что да; тогда Шарлотта заявила, что ей надо переехать в Хартест и работать здесь, так было бы намного лучше; но тут в дверях кухни появилась Няня с маленьким байковым пальто и парой высоких красных резиновых сапожек в руках.

— Пора идти на прогулку, Шарлотта, — произнесла она.

— А можно, эта новая леди тоже с нами пойдет? — улыбнувшись Няне, с надеждой в голосе спросила Шарлотта. — Я ей овечек покажу. — Но рот Няни сжался в ответ еще крепче, чем обычно, и Вирджиния тоже сказала, что нет, не в этот раз, что Энджи приехала к ней посмотреть второго ребеночка и они будут сейчас говорить о работе, а это очень скучно, но если Шарлотта будет хорошо себя вести, то потом они смогут все вместе попить чаю.

— Пойдем наверх, в мою комнату, — предложила Вирджиния, когда Няня и Шарлотта ушли, — посмотришь Георгину, а потом поболтаем всласть. Не возражаешь, если я тебя проведу по задней лестнице?

Энджи с улыбкой ответила, что нет, не очень, и они поднялись на два пролета по темной винтовой лестнице, вошли в какую-то дверь и очутились в широком, залитом солнцем коридоре; Вирджиния прошла еще несколько ярдов вперед и резко распахнула одну из дверей:

— Вот это моя комната. — Она подошла к колыбели, стоявшей около большой кровати. — А вот это Георгина. Посмотри, ну разве она не чудо?

Георгина, неотличимая от любого другого младенца — такая же сморщенная, так же завернутая, как и все они, — крепко спала, сжав маленькие кулачки; Энджи повосхищалась ею так экспансивно, как только смогла, а потом повернулась к окну. Комната Вирджинии располагалась с тыльной стороны здания; из окна открывался вид на безбрежный лес, за которым далеко-далеко виднелись разливы таких же бескрайних полей; прямо под окном была длинная терраса, и ступени с нее вели в парк с тщательно подстриженными клумбами и растениями; дальше шла высокая живая изгородь, за которой явно тоже располагались сады и парк, настоящая изысканная симфония из зелени, а еще дальше шли круто спускающиеся вниз газоны, сплошь засаженные крокусами и ранними нарциссами; эти газоны обрывались у какой-то скрытой от взгляда черты («Это нечто вроде большущей канавы, — пояснила Вирджиния, — она защищает сады от оленей и овец»), вдоль которой сады снова соединялись с парком. Влево от дома шли выгоны, на которых паслись несколько лошадей; а за верхушками деревьев чуть виднелись какие-то строения, по-видимому конюшни. Энджи сделала сверхчеловеческое усилие над собой, чтобы сказать что-нибудь приличествующее случаю, что-нибудь достаточно умное и приятное, и тогда из самой глубины ее души заговорила Энджи Викс.

— Ну и повезло же тебе, дрянь ты этакая! — произнесла она и, поняв, что она только что сказала, мгновенно зажала себе рот рукой и в ужасе уставилась на Вирджинию. — Ой, Вирджиния, простите. Сама не знаю, как это у меня вырвалось.

— Ничего страшного, — расхохоталась Вирджиния. — Я не обиделась. Конечно, все это слишком много для одного человека, и я этого точно не заслужила. Я все время чувствую себя из-за этого виноватой: у меня здесь все есть… кроме разве что сына…

— Ну, он у вас тоже будет, тем более теперь, когда, как говорят, вы уже не против попробовать еще раз; или не так?

— Не совсем так. — В словах Вирджинии послышалось нечто похожее на потаенный вздох, впрочем, очень слабый. — Нет, конечно, я в принципе готова. Ох, Энджи, я действительно так рада тебя видеть, пусть даже тебе из-за этого и пришлось немножко помучиться завистью!

— Простите меня, — повторила Энджи, — и я нисколечки не завидую. Просто, наверное, все, что я увидела, выбило меня из колеи. А вы, я думаю, ждете не дождетесь приезда мамы, — осторожно добавила она, зная, что как только у женщины появляется ребенок, та начинает мечтать о приезде мамы; правда, что касается самой Энджи, она и представить себе не могла, чтобы лично у нее появилось бы подобное желание.

— Да, да, конечно. Хорошо было бы, если бы Малыш тоже смог приехать; но он все еще сидит в домашнем заключении у Мэри Роуз.

— А другая леди Кейтерхэм на этот раз приедет? Мать Александра? — снова осторожно спросила Энджи.

По лицу Вирджинии пробежала тень, но она сделала над собой усилие и улыбнулась:

— Нет, не приедет. Ну что ж, это ее потеря. Я ей на этот раз даже написала. Сообщила, что ребенка зовут Георгина, что второе ее имя — Алисия, в честь нее; приглашала приехать, познакомиться со мной и с обеими внучками, но она даже не ответила. Александр говорит, что она звонила и просила передать, что не сможет приехать. Ну и ладно, я ставлю точку.

Энджи подумала, что сама она тоже давно уже поставила бы точку. Чем больше она наблюдала семейство Кейтерхэмов, тем лучше понимала, как мало на самом деле о них знает. И как много ей нужно о них узнать.

Глава 5

Вирджиния, 1965–1966

Она слишком много пила. Она понимала это, и понимала, что другим должно быть об этом известно, но она еще не решила для себя, действительно ли все это волнует ее настолько, чтобы что-нибудь предпринимать. Она никогда не напивалась, то есть не напивалась по-настоящему, но каждый день к вечеру бывала навеселе. И почти каждый день что-нибудь пила за обедом. По счастью, под градусом она не становилась безобразной: контролировала себя, ничего не опрокидывала и не сшибала на пол, только начинала гораздо свободнее говорить, слишком много хихикала и беззастенчиво флиртовала с любым мужчиной, который попадал в такой момент в ее поле зрения. Поскольку она принадлежала к привилегированному кругу, ее поведение ни с чьей стороны не вызывало особых нареканий: мужчинам все это нравилось, а их жены по большей части относились к подобным вещам терпимо.

Но каждое утро она просыпалась с жуткой головной болью, а нередко ее даже и тошнило; конечно, это было не настоящее похмелье, не такое, как у Малыша, когда он появлялся, нетвердо держась на ногах, с красными глазами и серым лицом, и со стонами смешивал себе какие-то омерзительные коктейли. Нескольких чашек кофе, а когда ей бывало действительно плохо, то освежающей таблетки за завтраком было вполне достаточно, чтобы она снова почувствовала себя хорошо. Так что неверно было бы говорить, что у нее какие-то проблемы на почве алкоголя. Если бы она только пожелала, то могла бы остановиться в любой момент; разумеется, могла бы. Ей просто доставляло удовольствие пить, особенно шампанское. Но если кто-нибудь высказывался в том смысле, что это занятие ей слишком уж нравится, она злилась и выходила из себя, становясь очень агрессивной.

За исключением сомнений, стоит ли ей столько пить, во всем остальном Вирджиния была очень счастлива. Георгина росла здоровым и крепким ребенком, и Вирджинии это доставляло огромную радость.

А гордость и удовлетворение, которые она испытывала, вспоминая свои легкие роды, подготовленные и проведенные при помощи психопрофилактики, многократно возросли, когда Вирджиния узнала, что Мэри Роуз своего второго ребенка рожала исключительно тяжело, вопила так, что все остальные женщины, находившиеся в больнице, стали жаловаться, и роды пришлось заканчивать в итоге хирургическим путем, под полным наркозом.

У Мэри Роуз родился мальчик, и она назвала его Кендриком. Все считали, что это жуткое имя, однако Мэри Роуз во время своей беременности изучала гэльский язык и наткнулась на него в процессе своих занятий; всем, кого она только могла заставить себя слушать, Мэри Роуз объясняла, что имя это восходит к двум словам: к имени Каин, означающему «королевский», и к слову «рик», что значило «власть», «сила». Малыш заявлял, что не видит тут никакой связи, но против имени сына не возражал; Вирджинии он сказал, что очень гордится мальчишкой, который похож на него гораздо больше, чем Фредди. Все они приезжали в Хартест на крестины Георгины.

Когда Георгине было еще только шесть месяцев, Вирджиния забеременела снова.

Она понимала, что немного поторопилась; однако все время твердила и Энджи, и Александру, и собственной матери, и вообще всем вокруг, что она стареет и что если у нее вскорости не появится мальчик, то потом будет уже поздно. Доказывать, что ей всего лишь двадцать семь и что впереди у нее масса времени, было совершенно бесполезно: она раздражалась, глаза у нее оказывались на мокром месте, и она начинала утверждать, что нет, ничего подобного. Если опять родится девочка, значит будут понапрасну потеряны целых два года; нет, на этот раз у нее непременно должен быть мальчик.

Лидия Пежо пробовала как-то успокоить и отговорить ее.

— При таком маленьком разрыве между родами, если ребенок снова окажется девочкой, вы опять угодите в очень серьезную послеродовую депрессию. Вам надо успокоиться, отвлечься и постараться вообще не думать о том, кто у вас будет, — твердила она, но тоже безуспешно.

Александр пришел на прием к Лидии вместе с Вирджинией — что само по себе было событием почти что неслыханным. Лидия истолковала это как показатель его беспокойства.

— Поверьте, я тоже пытался отговорить ее, миссис Пежо, — заявил Александр. — Мне кажется, жена придает этому обстоятельству гораздо большее значение, чем я сам. Я ей говорил множество раз, что не имею ничего против того, что Хартест окажется в руках дочерей, но она мне просто не верит. Или не хочет верить.

Лидия и Вирджиния молча уставились на него.

— Простите меня, лорд Кейтерхэм, — проговорила Лидия, — но если вы это говорили, то ваши слова, могу сказать вам с полной уверенностью, не дошли до цели. Ваша жена считает, что она вас подводит. Насколько я понимаю, за последние двести лет она первая графиня Кейтерхэм, у которой нет сына. До сих пор в вашей семье явно доминировала четко выраженная и сильная мужская линия.

— Да, — раздраженно произнесла Вирджиния. — Мне ужасно не везет. — Она чувствовала себя совершенно выбитой из колеи и очень жалела, что не может прямо сейчас выпить.

— Я не считаю, будто тебе не везет, — возразил Александр. — Мне просто жаль, что ты так думаешь. Честно говоря, меня все это мало интересует. Разумеется, я бы хотел, чтобы у меня был сын. Но еще больше мне хочется, чтобы ты была счастлива и чтобы беременность приносила тебе радость. Это куда более важно, правда ведь, миссис Пежо?

— Александр, — резко бросила Вирджиния, — по-моему, тебе незачем врать мне подобным образом.

— Я не вру. — Он улыбнулся самой нежной улыбкой, на какую был способен. — Я и в самом деле так думаю.

— Ну вот видите, леди Кейтерхэм. — Лидия тоже улыбнулась. — Теперь вы это услышали из первых уст. Постарайтесь отвлечься и не думать об этом.

— Не могу! — Вирджиния вдруг почувствовала себя преданной и страшно разозлилась. — Пошли, Александр, нам пора домой.

Эта беременность тянулась очень долго. Вирджиния работала мало; она неизменно приезжала в Лондон и приходила в их офис, но по большей части чувствовала себя очень уставшей и ее хватало лишь на несколько часов в день. С делами разбиралась Энджи и старалась как могла, но положение их фирмы ухудшилось. Однако Вирджинии это было безразлично. Ее все меньше и меньше интересовало что бы то ни было, кроме нее самой. Ей все надоело, она постоянно раздражалась, и с ней становилось все труднее. Дочек своих она совсем забросила. Общения с Александром почти не выносила. Вразнос ругала Энджи и все, что та делала. Александр постоянно уговаривал ее бросить работу и жить спокойно в Хартесте. Это доводило ее до бешенства, и каждый разговор на эту тему оканчивался безобразной сценой. С ней можно было как-то общаться только после того, как она выпьет два-три бокала вина.

Она даже поругалась с Няней. Это было нечто совершенно неслыханное; а поводом стал спор о том, когда должна ложиться спать Шарлотта. Вирджиния обычно настаивала на том, чтобы она ложилась попозже, а перед сном брала ее в свою постель и читала ей на ночь сказки. Однажды Няня заявила, что девочка должна отправляться спать, что времени уже больше семи вечера, на что Вирджиния ответила, что нет, она хочет, чтобы Шарлотта еще побыла с ней. Разыгрался скандал; плачущую и кричащую Шарлотту в конце концов увели в детскую.

Через полчаса Няня вернулась.

— Я понимаю, что вы не в себе, мадам, — сказала она, — но в таком случае тем более всю заботу о девочках нужно полностью передоверить мне. Я уже не такая молодая, какой была когда-то, — добавила она с присущим ей изумительным отсутствием логики.

Вирджиния взяла книгу, демонстративно раскрыла ее и стала перелистывать страницы, подчеркнуто не обращая внимания на Няню.

Потом, чуть позже, она позвонила Няне по внутреннему домашнему телефону:

— Нянечка, дорогая, пожалуйста, спуститесь ко мне. Я хочу перед вами извиниться.

— Я сейчас занята, — отрезала Няня. — Глажу одежду детям.

— Нянечка, ну пожалуйста!

— Спущусь попозже, мадам.

— Няня, попозже я буду спать. Я только что выпила горячего молока. Я не отниму у вас много времени. — Она явственно услышала слезы в собственном голосе и почувствовала, что Няня смягчается.

— Через минуту буду, мадам.

Вирджиния извинилась перед Няней, искренне попросила у нее прощения, сказала, что никто не понимает, как она боится и тревожится. Няня похлопала ее по руке и ответила, что она-то понимает. Потом Няня прихватила стоявшую возле постели пустую чашку и направилась к двери. Вдруг она остановилась, внимательно посмотрела на чашку и обернулась к Вирджинии:

— Извините, мадам, что я вам об этом говорю, но мне кажется, что виски для вас сейчас очень вредно. Даже с горячим молоком.

— Ой, Няня, оставьте! Не будьте такой старой перечницей. Там и была-то всего одна капля, просто чтобы заснуть.

Схватки у Вирджинии начались на месяц раньше положенного срока. Ее сразу же отправили в больницу. Лидия Пежо приехала, когда до появления ребенка на свет оставалось всего полчаса. Роды оказались более трудными, чем когда рождалась Георгина, но тем не менее все завершилось за шесть часов; ребенка поместили в инкубатор.

Вирджиния лежала в постели, испытывая состояние безграничного, почти благоговейного счастья. Наконец-то у нее получилось. Теперь у нее есть мальчик. Она совершила то, что должна была совершить. Сотворила собственное маленькое чудо. Больше можно было ни о чем не беспокоиться.

К ней заглянула Лидия Пежо:

— Мальчик слабенький и немного истощенный. Но все будет в порядке. В наше время тридцать четыре недели — это не катастрофа.

На следующий день ее усадили в кресло на колесах и повезли посмотреть на ребенка. На ее сына, маленького виконта Хэдли, наследника Хартеста.

Она взглянула на лежащего в инкубаторе малыша и испугалась. Он показался ей таким беззащитным, так легко уязвимым. Он непрестанно шевелился и дергался, суставы у него были непропорционально большими, а ручки и ножки — невероятно тонкими.

— Это потому, что он недоношенный, — объяснила наблюдающая за ребенком сестра, увидев, как поражена его видом Вирджиния. — Поэтому он и тощенький. Они набирают жирок только в самый последний месяц.

На головке у малыша была копна черных волосиков, а глаза, странно маленькие даже на его крошечном личике, незряче глядели на мир.

Несмотря на все свои страхи, Вирджиния нежно улыбнулась ему:

— Здравствуй, Александр Маленький! Ты ведь будешь сильным и крепким, правда? Пожалуйста, будь сильным. Ради меня.

У нее появилось такое чувство, что теперь она может все. Абсолютно все. Она будет теперь хорошей женой. Более тепло и чутко станет относиться к Александру. Станет гораздо лучшей матерью. Будет играть с девочками. Заниматься с ними, проводить с ними больше времени. Сделает так, чтобы они полюбили своего маленького братика. Сделает так, чтобы они никогда не догадались, что он в сто, тысячу раз важнее, чем они сами.

И она бросит пить, это уж совершенно твердо, она обязательно бросит пить. И работать тоже бросит. Займется имением, фермой. Просто станет хорошим человеком, лучшим, чем была до сих пор. Должна же она как-то выразить Богу свою благодарность.

Александр, виконт Хэдли, умер спустя два дня. Врач убеждал Вирджинию, что он ничего не мог сделать, что помочь в данном случае вообще было невозможно. Дело не только в том, что ребенок родился недоношенным, это-то как раз не страшно; но у него были и другие нарушения. У него было нездоровое сердце и легкая форма волчьей пасти; он не мог правильно сосать, а некоторые его суставы имели врожденные дефекты. Наедине и в личном порядке врач сказал Лидии Пежо, что это был явный случай алкогольного ребенка. По-видимому, мать его очень сильно пьет. Лидия, которая и сама видела еще раньше все признаки этого и понимала, что она бессильна что-либо изменить, но все же надеялась, что ребенок выживет, только кивнула головой и снова отправилась к Вирджинии, чтобы посмотреть, может ли она чем-нибудь, ну хоть чем-нибудь ей помочь.

Вирджиния сидела в постели, неподвижно глядя в окно. Когда Лидия вошла, Вирджиния повернулась и посмотрела на нее.

— Это ведь я виновата, да? — спросила она ужасным, мертвым голосом. — Я виновата. Ребенок умер потому, что я слишком много пила. Я должна была остановиться, должна была.

— Н-ну… — беспомощно произнесла Лидия, — конечно, пользы от этого не было…

— Лидия, дело же не в том, что не было пользы. Я убила его. Я допилась до того, что уморила его, моего ребеночка, моего бедного, бедного маленького крохотулечку!.. — Она заплакала, потом разрыдалась, вцепившись в руки Лидии; через некоторое время она заговорила снова: — Я ненавижу себя, Лидия. Я себя так ненавижу! Боже, Лидия, если бы вы знали, если бы вы только…

— Я знаю. — Лидия гладила ее по голове. — Уж я-то знаю.

— Нет, Лидия, вы не знаете, вы не можете знать. Вы же ведь сами никогда не сделали ничего подобного, ничего столь же ужасного и гадкого. Ведь правда?

— Н-ну… Я думаю, это неважно. Не так уж существенно, что я делала или чего не делала. А вы… вы сегодня видели… видели ребенка?

— Да. Да. Видела. Я держала его на руках, когда он умер. Мне казалось… что я должна для него сделать хотя бы это. Он был такой крошечный. И за всю его жизнь его никто не любил. Никто к нему не прикасался. Мне сказали, что я могу подержать его. Что его можно вынуть из инкубатора, что ему это не повредит, больше уже не повредит. Вот я и взяла его. — Слезы ручьями покатились по ее лицу, и она заговорила лихорадочно, словно стремясь как можно быстрее выговориться: — Я держала его и разговаривала с ним. Мне и вправду казалось, что, может быть, это хоть как-то ему поможет. Вопреки всему, о чем говорили врачи. Он был совсем холодненький, и я прижала его к себе. Совсем крошечный, почти как маленькая птичка. Я попросила, чтобы ему принесли одеяльце и укрыли его. Это одеяльце так долго искали! Как вы думаете, если бы его искали не так долго, это могло бы его спасти? Если бы его принесли побыстрее? Он был такой холодный. И ножки у него были холодненькие.

— Нет, мне кажется, что это ничего бы не изменило, — тихо и через силу проговорила Лидия, — к этому времени уже ничего.

— Да нет, я просто спрашиваю. Когда его вынули из инкубатора, он был такой спокойненький. Раньше он был очень беспокойный. Но, мне кажется, он не страдал. Правда ведь, а? Или вы считаете, я неправильно сделала, что взяла его из инкубатора, а? Если бы он оставался там, он, может быть, остался бы жив, как вы думаете?

— Нет, — ответила Лидия, — нет. Он бы, конечно, не выжил. Но я уверена, что он не страдал. А то, что вы его держали на руках, это хорошо. — Теперь и у нее самой на глазах были слезы. — Ему от этого, наверное, было легче. Утешало его. Я уверена, вы поступили правильно. Совершенно правильно.

— Мне показалось, что он просто заснул. Да он и вправду вначале заснул. У него просто закрылись глазки. А потом он замер и лежал тихо-тихо. Но еще дышал. Знаете, я все время надеялась, до самого конца. Даже после того, как он перестал дышать. Почему-то я даже и тогда еще надеялась. Спрашивала, просила. Заставила их совершенно точно проверить, действительно ли он умер. Стетоскоп… он казался у него на груди таким огромным. У него ведь была такая крохотная грудка. Крохотная и тоненькая. Наверное, слишком крохотная.

— Да, — с трудом выговорила Лидия. — Да, конечно. Он и весь-то был крошечный. Слишком крошечный.

Александра, виконта Хэдли, похоронили в Хартесте, его могилка с маленьким свежим надгробием резко выделялась среди потемневших от времени старых могильных камней, и от этого было как-то особенно больно.

— Оно тоже потемнеет, — сказал Александр Вирджинии, — затянется временем. Как и наше горе.

— Не хочу, чтобы затягивалось, — ответила Вирджиния.

Александр сам, один отнес в часовню маленький гробик с прикрепленным к крышке венком из белых роз. Единственной, кому было позволено присутствовать на похоронах, была Няня; Вирджиния запретила приезжать даже Бетси.

— Мы должны перестрадать это сами, одни, — прямо объяснила она матери по телефону. — Помочь никто не может.

После службы Александр тоже сам вынес гробик из часовни и отнес его к могилке, вырытой возле тисового дерева; Вирджиния видела, как он опускал гроб так мягко и нежно, будто внутри лежал живой ребенок. Она выбрала белую розу из букета, который держала в руках, ласковым движением положила ее на крышку гробика, поцеловала кончики своих пальцев и прикоснулась ими к крышке; и только тут поняла, что же чувствует человек в тот момент, когда у него сердце разбивается на части.

— Вирджиния, тебе нужна помощь, — проговорил Александр.

Они сидели за завтраком в доме на Итон-плейс, стоял холодный январский день; детей не было, их отправили надолго погостить к бабушке и дедушке в Нью-Йорк. Вирджиния с ними не справлялась, и было решено, что лучше всего вообще на время удалить их. Няня отправилась с ними вместе, но три недели спустя вернулась со сжатыми до предела губами и заявила: миссис Прэгер, похоже, воображает, будто она в состоянии сама присматривать за детьми с помощью какой-то глупой девчонки; так вот, лично для нее, Няни, в подобном доме места быть не может. Послушать ее, так дом в Бичез был не домом, а каким-то борделем. Александр ответил, что нечего сердиться, он уверен, дети будут там в полном порядке и вообще они скоро возвратятся домой, потому что Вирджинии уже намного лучше. Но, когда он говорил это, голос его звучал не очень убедительно.

Вирджиния вышла на кухню и вернулась со стаканом апельсинового сока; он спросил, нельзя ли и ему отпить пару глоточков, и Вирджиния поспешно ответила, что нет, нет, нет, она сейчас принесет ему другой стакан, и вышла снова. Александр пригубил содержимое ее стакана: в сок была добавлена изрядная доля джина.

— Нет, — возразила она, — нет, помощь мне не нужна, я справлюсь сама. Не подгоняй меня, Александр, после смерти малыша прошло всего лишь два месяца. Я справлюсь, со мной все будет в порядке.

— Я имел в виду помощь не в том, чтобы прийти в себя после его смерти. А в том, чтобы ты бросила пить.

— Только, ради бога, не надо этих разговоров. Почему все говорят со мной так, как будто я алкоголичка?

— Да потому, — прямо заявил он, — что ты и есть алкоголичка.

Вирджиния молча уставилась на него. Она понимала, что, должно быть, выглядит сейчас ужасно. Только сегодня утром она сама не смогла смотреть на собственное отражение в зеркале и отвернулась. Лицо у нее было белым и отекшим; темные волосы, хотя она недавно сделала новую прическу, потеряли блеск и казались безжизненными. Она сильно похудела, золотистые глаза ее потускнели, а вокруг них пролегли темные круги. Но все это вовсе не означало, что она алкоголичка. Абсолютно не означало.

— Не смей со мной так разговаривать. — Она попыталась возмутиться. — Я не пьяница. Может быть, я перебираю немного лишнего по вечерам. Видит Бог, мне необходимо как-то притупить все то, что я переживаю. Но я не пьяница. А сейчас извини, Александр, мне нужно подняться наверх.

— Вирджиния, — сказал он, — ты действительно алкоголичка. И если бы ты не пила непрерывно на протяжении всей беременности, то ребенок был бы сейчас жив.

— Не говори так! — воскликнула она, и это был настоящий крик боли. — Не говори! Он бы все равно не выжил, все равно! Ты лжешь, и это жестоко и подло. Я тебе запрещаю даже думать об этом!

— Вирджиния, это правда. Если ты не веришь мне, то спроси миссис Пежо. Спроси врачей в больнице. Ты убила этого ребенка, и если будешь все продолжать по-прежнему, то убьешь и себя.

— Не понимаю, — проговорила она, глядя на него в упор; лицо ее при этом приняло ледяное, каменное выражение и страшно побледнело, — откуда в тебе по отношению ко мне такая жестокость.

— Я знаю, ты мне не поверишь, — он нежно взял ее за руку, — но это оттого, что я люблю тебя. И хочу тебе помочь.

Она вдруг заплакала, гневными и яростными слезами, время от времени она хватала свой стакан и отхлебывала из него; когда он опустел, она попыталась встать и пойти наполнить его снова, но Александр вырвал стакан у нее из рук.

— Нет, — резко заявил он, — нет. Начнем прямо сейчас. И будем бороться вместе.

— Я не могу, не могу, — простонала она. — Это единственное, что у меня еще остается. Все остальные бросили меня.

Она не заметила промелькнувшего во взгляде Александра выражения глубокой и острой боли, но увидела появившуюся следом в его глазах вспышку гнева и почувствовала ожегший ее удар по лицу.

— Как ты смеешь! Сидишь тут пьяная, от тебя несет перегаром, упиваешься жалостью к себе и еще смеешь говорить, будто все тебя бросили! Это кто, мама тебя бросила? Которая звонит каждый день, умоляет, чтобы ей разрешили приехать навестить тебя? Или дети тебя бросили? Шарлотта, которая каждый день рисует для тебя картинки, чтобы мамочка быстрее поправлялась? И которая уже вся изнылась от тоски, так ей хочется к тебе сюда приехать? Скорее уж она должна чувствовать себя брошенной, Вирджиния; это было бы, по крайней мере, понятно. Или Няня тебя бросила, которая сейчас обо всех заботится и никому ни одного слова худого про тебя не сказала? Или, может быть, тебя бросила Энджи, которая покрывает тебя тут, в конторе, и делает все, чтобы постараться сохранить хотя бы несколько оставшихся клиентов? Или я тебя бросил? Разыгрываю перед всеми какие-то дурацкие игры, вру друзьям и слугам, что ты больна, когда на самом деле ты так пьяна, что на ногах иногда не стоишь, убираю за тобой блевотину, пытаюсь тебя успокаивать! Как ты смеешь говорить, будто тебя все бросили?! Это ты нас всех бросила, Вирджиния, и у тебя нет и не может быть никаких оправданий, совершенно никаких!

Она смотрела на него, внезапно успокоившись; наступила долгая, бесконечная тишина. Потом раздался голос Вирджинии:

— Думаю, какие-то оправдания у меня есть. Хотя и немного. Одно или два. И я виновата, Александр. Извини меня.

— За последние месяцы ты это говорила много раз, — ответил он. — Мне было бы гораздо приятнее, если бы ты от слов хотя бы попыталась перейти к делу.

— Хорошо. — Ее маленький острый подбородок вдруг задрался вверх, а глаза оживились, и в них промелькнуло нечто похожее на смешинку. — Хорошо, я попытаюсь.

Она и в самом деле попыталась. Она рассказала Энджи о том, чего хочет добиться; предупредила ее, что Александр будет жить здесь, в Лондоне, чтобы помогать ей; сказала, что она не в состоянии уехать в Хартест и постоянно находиться там под взглядами слуг; и настойчиво просила Энджи проявлять к ней терпимость, потому что сделать то, что она хочет, наверняка будет тяжело.

Это оказалось очень тяжело. Она совершенно ничего не пила целых два дня; но это воздержание произвело ужасающее впечатление, потому что ясно показало, сколько же она пила раньше и насколько зависимой стала от алкоголя: она сильно потела, ее били судороги, время от времени тошнило; в конце концов Александр, не на шутку встревоженный, уступил ее мольбам, налил ей немного, чтобы она успокоилась, и они согласились друг с другом, что надо будет обратиться к специалисту. В те минуты, когда ей было особенно плохо, она клялась и божилась, что обратится в общество «Анонимные алкоголики», но потом отказалась от своего обещания и заметила, что Александр испытал при этом явное облегчение — такое обращение означало бы величайшее унижение; вместо этого Александр сам превратился в специалиста: он прочел гору книг об алкоголизме и сам составил программу постепенного освобождения Вирджинии от алкогольной зависимости.

Казалось, эта программа возымела действие; через три недели Вирджинии стало лучше, у нее почти восстановился сон, и Александр стал поговаривать о том, чтобы привезти в Лондон детей. Но потом он как-то на целое утро отлучился по делам; Вирджиния, которая впервые за все это время осталась совершенно одна в доме так надолго, снова поддалась чувствам горя, вины, самобичевания и потеряла контроль над собой; уже к обеду она выпила полбутылки джина.

— Господи, Вирджиния, ради всего святого, зачем ты это делаешь? — устало спросил Александр, увидев, как она тяжело опустилась на стул в маленькой столовой, где они усаживались обедать. — Мы столько всего вынесли, мы тебя уже почти вытащили, зачем же ты снова начинаешь втаптывать себя в грязь?

— Не понимаю, о чем ты.

— Вирджиния, ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Ты пьяна. Где ты это достала?

— Я не пьяна.

— Пьяна.

— Ну и ладно, — вдруг вспылила она, и по лицу ее полились рекой слезы, — да, я пьяна. И мне хорошо. Хорошо. Я больше не боюсь. И не чувствую себя плохо. Мне просто хорошо.

— Так где ты взяла?

— В подвале.

— Но подвал заперт.

— Знаю. Это ты хитро придумал, Александр. Это-то меня и завело. Я начала искать ключ. А когда не нашла, взяла отвертку и вывинтила замок.

— Ну хорошо, Вирджиния. Давай тогда все это бросим, ладно? Пей сколько хочешь, убивай себя и всех своих будущих детей, и помогать я тебе больше не буду.

— О детях ты лучше помолчи.

— Это почему?

— Ты знаешь почему. Да и в любом случае это сейчас пустой разговор.

— Конечно пустой, если ты собираешься и дальше убивать их.

Она вдруг вскочила и подошла к нему, держа в руках бутылку, которую незадолго до этого поспешно спрятала под стул.

— Ах ты подонок! — прошипела она, и глаза ее сузились, превратившись в тонкие щели. — Подонок!

Он легко выхватил у нее бутылку и толкнул ее назад, на стул.

— Прекрати, Вирджиния, хватит этой мелодрамы. Допивайся до смерти, если хочешь, а меня оставь в покое.

Он отвернулся и направился к двери; она схватила свой стакан, отбила кромку о край стола и бросилась вслед за Александром, обезумев от горя и ярости. Догнала и вонзила ему обломанный стакан сзади в шею; во все стороны жутко брызнула кровь.

Александр прижал ладони к ране, и руки его мгновенно стали красными; он посмотрел на свои руки, потом на Вирджинию и очень спокойно произнес:

— По-моему, надо вызвать врача.

Разумеется, все было аккуратно замято; Вирджиния, трясясь от ужаса, вызвала их семейного врача и рассказала ему о случившемся. Тот приехал, зашил Александру рану на шее, потом отослал Вирджинию из комнаты и очень долго беседовал с Александром; потом он вышел, отыскал Вирджинию и объяснил ей, что Александр действительно очень неудачно упал и сильно повредил себе шею, но все будет хорошо, он поправится, за ним только нужно очень внимательно ухаживать; и за ней тоже, потому что ей понадобятся все ее силы, чтобы заботиться об Александре. Он добавил, что она может сейчас зайти и посмотреть на Александра, — тот, довольно бледный, но бодрый, сидел в кресле и тоже заявил, что поправится и что Вирджинии не нужно слишком сильно переживать случившееся. Александр передал ей, что врач настоятельно советовал, чтобы она пришла к нему на прием, ей необходима консультация; и в том состоянии сожаления и раскаяния, в котором она тогда пребывала, Вирджиния согласилась, заявила, что обязательно сделает это, и в тот же день записалась на прием.

Но к врачу она не пошла. Она записывалась еще не раз, но так у него и не появилась, и в конце концов тот сам приехал на Итон-плейс под предлогом, что ему якобы надо сделать Александру перевязку, а в действительности для того, чтобы встретиться с Вирджинией и постараться втолковать ей, что ей срочно необходима помощь.

Но Вирджинии не было дома; Энджи сказала, что она уехала прямо с утра на встречу с несколькими потенциальными клиентами. Она даже оставила Энджи список их имен и телефонов. Но ни с какими клиентами она не встречалась; она мчалась сломя голову по автостраде М4, и когда полиция наконец остановила ее, она оказалась настолько пьяна, что с трудом сумела выбраться из машины.

В конце концов она все-таки пошла к психиатру. Тот отправил ее в больницу на деинтоксикацию. Психиатр объяснил Вирджинии, что эта процедура не решит раз и навсегда всех ее проблем, что она — лишь самый первый шаг; а решение — только в ее собственных руках; объяснил он ей и то, что алкоголизм есть форма саморазрушения личности и что она должна попытаться проанализировать, почему она вступила на этот путь. Позднее он говорил Александру, что случай Вирджинии сбивает его с толку, но что в процессе его бесед с ней всплыло одно обстоятельство: самая мысль о том, чтобы находиться в Хартесте, казалась Вирджинии почти невыносимой.

— Я полагаю, что это может быть из-за ребенка, из-за того, что он там похоронен. Она хочет какое-то время пожить в Лондоне. Я бы очень рекомендовал именно так и поступить.

Шел третий день, третий день без единого глотка спиртного. Чувствовала она себя ужасно, но все-таки ей было не так плохо, как она ожидала. Самым неприятным был страх: необъяснимый и неопределенный, но невероятно сильный страх, постоянно висевшее над ней ощущение, что должно произойти нечто ужасное. И был еще один страх, отнюдь не неопределенный и гораздо худший, чем первый: страх, что теперь придется всю жизнь прожить без алкоголя. Вот это было поистине ужасно.

Вирджиния сидела в маленькой больничной палате и старалась не думать о том, как она станет жить без спиртного. Но не думать об этом не могла. Предполагалось, что она сейчас должна была заниматься чтением; но ей совершенно не удавалось сосредоточиться. Рядом стояла коробка шоколадных конфет, но их ей тоже не хотелось. Единственное, о чем она могла думать, — это о том, как сложится в будущем ее жизнь, если ей все-таки удастся совершить то, что, кажется, на этот раз становилось возможным. Никогда уже не будет того приятного легкого головокружения, которое наступает, когда шампанское расходится по сосудам; невозможно станет легко обретать почти автоматическую уверенность в себе на приемах и торжественных обедах; не будет простого способа заглушать ее постоянные головные боли и боли в спине; и невозможно станет мгновенно снимать душевную муку при мысли об умершем крошке — мысли, которая ежедневно преследовала ее, и с каждым днем все сильнее и мучительнее. А какая же может быть хорошая и вкусная еда, если к ней не подают вина; как можно загорать без бокала вина; как бесконечно сидеть за столом и легко болтать с друзьями и подругами, если нет вина; как это — жить и не сметь позволить себе немножечко виски; как не наградить себя мартини после успешных переговоров с трудным и грубым клиентом?! Нет, все это выглядело положительно невыносимым.

И кроме того, у нее все болело. Абсолютно все тело. Болела голова, было больно глазам, болели даже зубы. Один глоток снял бы всю эту боль. Врач говорил ей, что эта боль временная; но, если доверяться собственным ощущениям, она вовсе не казалась временной. Вирджиния припомнила слова, сказанные когда-то Скоттом Фицджеральдом, что ему никогда не удавалось оставаться трезвым достаточно долго для того, чтобы испытать от этого удовольствие. Сейчас она понимала, что он хотел сказать. Трудно представить себе, чтобы подобное состояние могло кому-нибудь доставить удовольствие. И еще труднее — вообразить, что оно могло бы для кого-то стать нормой.

Но что бы ей ни приходилось сейчас претерпевать, она, по крайней мере, вроде бы справляется с этим. Не так уж все плохо, яростно убеждала она себя, отчаянно пытаясь сосредоточиться на книжке. Не так уж все плохо.

Та ночь оказалась хуже некуда. Чувствовала она себя отвратительно. Она не могла больше терпеть. Ее охватил ужас. Она взглянула на часы. Было три. Три часа утра. Ей говорили, что ее, вероятно, будет мучить бессонница. Мучить! Это не мучения, это просто адовы пытки. Кошмар. Физическая боль. Ей надо что-то сделать, что-то предпринять, неважно что. Иначе она убежит отсюда, найдет какого-нибудь самогонщика, разобьет витрину, сотворит что угодно, только бы достать спиртное.

Что он ей говорил, этот врач? Потерпеть десять минут. В течение десяти минут можно вытерпеть все, что угодно. Только десять минут, больше не надо. Ну ладно, десять минут она потерпит. Взгляд ее замер на циферблате часов. Пять минут. Лучше не стало. Восемь. Десять. Она выдержала эти десять минут. Но ей стало только хуже. Гораздо хуже. Ей все наврали. О господи, что же ей делать?

Телефон! Точно, ей же говорили, что она может звонить в любое время. Звонить своему врачу. Он будет у аппарата. Круглосуточно. Он ей, конечно же, поможет справиться с этими муками. Она схватила трубку и набрала его номер.

— Да? — немедленно ответил ей энергичный, уверенный голос.

— Это Вирджиния. Пожалуйста, зайдите ко мне. Я не могу больше терпеть.

— Вирджиния, — голос звучал теперь утешающе, успокаивающе, почти удовлетворенно, — вы в состоянии это выдержать. До сих пор у вас все шло хорошо. Вы можете.

— Не могу. Вы мне нужны.

— Я зайду утром.

— Я не сумею дождаться. — Ее голос дрожал от боли.

— Сумеете. Думайте о чем-нибудь. Вспоминайте, как вы дошли до худшего. Вспоминайте, что при этом чувствовали, что переживали, как это выглядело со стороны. Вы же ведь не хотите снова возвратиться в такое состояние. Или хотите, а, Вирджиния? Подумайте обо всем этом десять минут. Десять минут вы можете потерпеть. А потом следующие десять минут.

— Я это только что делала.

— Вот и хорошо. Молодец. Значит, можете продержаться еще десять минут. А потом еще. Заварите себе цветочного чая. Чай у вас есть?

— Не хочу я цветочного чая! — в отчаянии закричала она. — Я выпить хочу! Пожалуйста, спуститесь ко мне, ну пожалуйста.

Его голос изменился.

— Хорошо. Иду.

Врач просидел у нее целый час; они разговаривали, выпили за это время целый чайник цветочного чаю. Боль ее несколько притупилась, паническое настроение прошло. В шесть часов она заснула. Врач в задумчивости смотрел на нее. Не так уж много она и пила раньше, и тем не менее выход из алкогольной зависимости давался ей с таким огромным трудом. Почему? Интересный случай.

Ей все время говорили: вспомни самое худшее, до чего ты докатилась. Вспомнить это было очень важно, чтобы излечиться. Ее самое худшее произошло тогда, когда она однажды очнулась на могиле сына: ее рвало, в руке она сжимала бутылку виски, а другой рукой пыталась разрыть могилу. Именно тогда она окончательно поняла, что пора сдаваться и отправляться в клинику. Послушаться наконец Александра, начать делать то, что говорят врачи. В определенном смысле оказалось даже хорошо, что она дошла до подобного унижения и безобразия, до столь ужасного состояния. Конечно, то, что она ударила Александра стаканом в шею или что ее арестовали за вождение в нетрезвом состоянии, тоже было достаточно скверно. Но валяться на могиле — это уж действительно дойти до самого худшего, до низшей точки. Отсюда надо было уже только подниматься вверх. Она обязана была это сделать.

Вирджиния была трудным пациентом. Она не участвовала по-настоящему в сеансах групповой терапии, а при беседах с психиатром один на один тоже была очень сдержанна. Ее убеждали, что надо разговориться, надо постараться понять, что именно заставило ее изначально обратиться к алкоголю, сделало зависимой от него. Н-ну, пожалуй, это была послеродовая депрессия, туманно заявляла она в один день. На другой день утверждала, что причиной всему была ее низкая самооценка, заложенная еще в детстве, когда она постоянно чувствовала, что Малыш ее всегда и во всем опережает. Потом говорила, что причиной стала смерть ее ребенка. Никакой последовательности в ее словах не было, и никогда она не раскрывалась до конца.

С ней случались приступы гнева, и тогда она демонстрировала те «запасы ярости», которые, как хорошо знает любой психотерапевт, скрыты в каждом алкоголике, но и тут ни разу не назвала подлинной причины, из-за которой накопилась эта злоба. Один раз она уже почти призналась: «Ну ладно, я вам расскажу, все расскажу, слушайте, сейчас я вам все выложу», — но так и не сказала, заявив, что нет, она не хочет, не может, она сама толком не знает и не понимает, в чем дело; и опять укрылась в своем панцире одиночества и внутренней душевной боли.

Но она больше не пила. Пить она бросила.

Вирджиния категорически не желала возвращаться в Хартест. Она говорила, что может перенести пребывание в клинике, что сумеет, по всей вероятности, жить в Лондоне или, если необходимо, даже в Нью-Йорке; где угодно, но только не в Хартесте. Требовать, чтобы она жила там, — это чересчур. Никто не мог понять, в чем дело. Ее расспрашивали, но она не могла объяснить. Или не хотела.

Проведя три недели в клинике, она вернулась домой, на Итон-плейс. Она была страшно перепугана, не отпускала руку Александра ни на минуту и, когда машина остановилась перед домом, в ужасе взглянула на него и спросила:

— Что же они все обо мне думают? Как я стану смотреть им в лицо?

— Все считают тебя мужественной, сильной и будут рады, что ты вернулась домой, — ответил Александр, нежно целуя ее. — И Энджи здесь, она ждет не дождется, когда сможет увидеть тебя, ей очень нужны твое мнение и помощь по массе дел. Какая-то богатая клиентка доводит ее до сумасшествия. Пошли, Вирджиния, не бойся. И я всегда с тобой.

Она попробовала работать, потому что понимала, что это должно помочь, но работа давалась ей с большим трудом. И душевно и физически она была еще очень слаба. Она сознавала, что, настаивая на собственном участии, только создает этим для Энджи дополнительные трудности, но ничего не могла с собой поделать. Дела фирмы шли очень плохо: у них остались считаные клиенты. Вирджиния находила в этом некое противоестественное удовлетворение и говорила Энджи, что это хорошо, они смогут начать все заново и это будет даже интересно.

Однако ничего интересного в этом не оказалось: несколько недель ушло только на то, чтобы заполучить одну-единственную клиентку. Но тут выяснилось, что Вирджинии трудно сосредоточиться на работе, даже просто заставить себя интересоваться ею, и в результате они потеряли и эту клиентку. Что страшно расстроило Вирджинию, вызвав у нее вначале приступ рыданий, а потом вспышку ярости.

На следующее утро Вирджиния сидела за своим письменным столом, неподвижно глядя в окно, и думала о том, станет ли ее жизнь хоть когда-нибудь в будущем пусть отдаленно, но напоминать ту, какой она была раньше; и в этот момент в комнату вошла Энджи. Выглядела она внутренне напряженной и какой-то странной, как будто настроенной на демонстративную дерзость.

— Мне нужно поговорить с вами.

— Да? О чем?

— Я решила уйти.

Вирджиния молча смотрела на нее, пытаясь до конца осознать смысл только что услышанного.

— Я не понимаю.

— Чего тут понимать? — В голосе Энджи чувствовались нетерпение и, что задело Вирджинию больнее всего, нотки осуждения. — Я ухожу. Простите, что я это делаю в момент, когда вам так трудно, но я ухожу.

— Энджи, ты этого не сделаешь, — проговорила Вирджиния. — Ты мне сейчас так нужна.

— Еще раз простите, — сказала Энджи, — но я старалась, Вирджиния, очень старалась быть для вас и опорой, и всем. А вышло… неважно, что вышло. Дело в том, что я хочу уехать. М. Визерли предложил мне работу в Америке. Для меня это отличная возможность, и я хочу ею воспользоваться. Очень хочу.

— Но, Энджи… — начала было Вирджиния и остановилась. Плакать или что-то доказывать было бессмысленно. В ясных зеленых глазах Энджи она прочла все, что та на самом деле хотела сказать. Что она натерпелась и с нее хватит. Более чем достаточно. И, как ни больно все это было Вирджинии, она понимала, что не вправе в чем-то упрекать Энджи.

— Ну что ж, — через силу кивнула она, — конечно же, тебе надо ехать. Не могу же я требовать, чтобы ты тут вечно за мной приглядывала.

— Да, — отозвалась Энджи, — боюсь, что не можете.

Слова эти больно ужалили Вирджинию; она только молча посмотрела на Энджи, надеясь, что ничем не выдала внешне своих переживаний.

— Ну что ж, — еще раз повторила она, усилием воли заставив свой голос звучать бодро, — по крайней мере, ты наконец-то сможешь познакомиться с Малышом. Я ему скажу, что ты приезжаешь, и попрошу позаботиться о тебе.

— Не надо мне, чтобы обо мне заботились, — отчеканила Энджи. — Со мной и так все будет в порядке, в полном порядке.

— Да, — проговорила Вирджиния, сознавая, что голос ее заметно дрожит, — да, скорее всего, ты права.

Через месяц Энджи отправилась в Америку; она прилетела в аэропорт Кеннеди уже в самые сумерки холодного ветреного дня; сложив свой багаж на тележку, она медленно продвигалась вперед в очереди к чиновнику иммиграционной службы — очереди, которая, казалось, займет многие часы, — и думала о том, что зря она начала новую жизнь так глупо, не дождавшись, пока М. Визерли вернется из поездки на Багамские острова; и в этот самый момент красавец, каких она в жизни не видела, подошел к ней, улыбнулся и забрал ее тележку. Он был очень высок и крепко сложен, одет в прекрасно сшитый серый костюм, под которым видны были кремовая рубашка с пристегнутыми на пуговичках уголками воротничка и красный галстук. Зубы у него были почти противоестественно белые и ровные, кожа чересчур идеально загорелая, глаза неправдоподобно голубые; Энджи стояла, молча уставившись на него, и чувствовала, как у нее в самом прямом смысле слова слабеют колени; а он весело произнес:

— Вы ведь Энджи, правда? Я — Малыш Прэгер. Вирджи мне сказала, чтобы я обязательно вас встретил. Могу признаться: теперь, когда я вас увидел, я бы не променял эту возможность ни на что на свете.

Глава 6

Малыш, 1967–1968

«Радостная весть.

Графиня Кейтерхэм, красавица-американка, супруга графа Александра Кейтерхэма, наконец-то произвела на свет долгожданного мальчика, наследника титула и Хартеста, расположенного в Уилтшире изысканного семейного гнезда. Мальчик, об имени которого пока ничего не сообщается и которого величают только виконт Хэдли, родился в „Лондонской клинике“ две недели тому назад. Лорд Кейтерхэм, с которым мы связались вчера вечером по телефону в его лондонском доме на Итон-плейс, заявил, что ребенок очень крепкий и здоровый, что его супруга быстро восстанавливает силы после родов и что она весьма обрадована и довольна. „Это изумительный подарок к Рождеству“, — сказал он. Граф сообщил также, что две его дочери, леди Шарлотта и леди Георгина Уэллес (на снимке они изображены во время ежегодного летнего пикника в Хартесте), возбуждены известием, что у них теперь есть братик, и оживленно обсуждают, как его лучше назвать.

Крещение виконта Хэдли состоится в церкви Хартеста.

На крещении обеих дочерей лорда Кейтерхэма отсутствовала леди Кейтерхэм-старшая, вдова, живущая практически в полном уединении в собственном доме на северо-западе Шотландии. Ходит много предположений относительно того, совершит ли она теперь поездку в Англию, чтобы познакомиться с внуками; близкий к семье источник сообщил мне вчера вечером, что она крайне неодобрительно отнеслась к тому, что ее сын женился на американке, и по этой причине отказывается встречаться со своей невесткой. Граф, который все еще очень близок со своей матерью, отрицает это и утверждает, что просто все более слабеющее здоровье до сих пор не позволило ей познакомиться с леди Кейтерхэм. Соседи леди Кейтерхэм-старшей в Троссаке, где она живет, утверждают, что часто видят, как графиня, облачившись в высокие болотные сапоги, удит рыбу».

— Будь он проклят, этот Демпстер, — выругался Александр, запуская «Дейли мейл» через всю комнату. — И почему только он не может оставить нас в покое? Одному Богу известно, как теперь все это аукнется.

— Ему платят именно за то, чтобы он не оставлял нас в покое, — возразила Вирджиния, которой нравился Найджел Демпстер и которая время от времени выигрывала на том, что имя ее появлялось в его колонках. — Это его работа: копаться в грязном белье. Он всегда говорит, что если писать не о чем, так он и не сможет ничего написать. Нам просто всем надо вести себя аккуратнее и не давать ему материала. А если ты имел в виду свою мать, то надеюсь, эта заметка заставит ее хоть на минуту почувствовать себя неудобно.

— Нет, не заставит, — коротко ответил Александр.

Вошла Няня.

— Ваша светлость, ребенок плачет. Наверное, вам пора его кормить.

— Да, Няня, наверное, — отозвалась Вирджиния. — Я сейчас поднимусь.

— Полагаю, вы заметили, что сейчас уже четверть десятого, — с весьма многозначительной интонацией произнесла Няня.

— Да, конечно, Няня. Спасибо.

— Тогда я его поднимаю, — тяжело вздохнула Няня. — Надеюсь, нам не придется потом об этом сожалеть. Ведь это же все-таки мальчик. — Она вышла из комнаты, ее подчеркнуто прямая спина выражала крайнюю степень неодобрения. Вирджиния подмигнула Александру и встала.

— Что это все должно было означать? — полюбопытствовал Александр.

— То, что детей не кормят в четверть десятого, — объяснила Вирджиния. — Их кормят в десять. Потом в два. В шесть. И снова в десять. Иначе обязательно случится нечто ужасное. Это всем известно.

— Насколько я помню, Шарлотту и Георгину кормили, в общем-то, обычно тогда, когда они начинали просить.

— Да. Но, как сказала Няня, ведь это же все-таки мальчик. Его надо с самого начала воспитывать должным образом. Без новомодных выкрутасов вроде кормежки, когда ему захочется. В конце концов, ведь ему же предстоит поступать в Итон. — Она улыбнулась, увидев несколько ошарашенное выражение на лице Александра, подошла и, нагнувшись к нему, поцеловала. — Не волнуйся, дорогой. Он выживет.

Малыша окрестили через шесть недель, назвав Максимилианом Фредериком Александром. Он был очаровательнейшим ребенком, таким же светлым и голубоглазым, как Александр, и улыбался, жмурясь, каждому, кто попадал в поле его пока еще не очень отчетливого зрения. Он был тихим и спокойным; кормить его надо было только раз в пять часов; и Няня, которую вроде бы все это должно было только радовать, ворчала, что это сбивает ее с толку, что она никогда не знает, когда и что надо делать, потому что одну ночь ей приходится вставать, чтобы дать ему бутылочку, в три часа, а на следующую — в четыре. Когда Макс, как все стали его звать, уже в шесть недель сделал Няне одолжение и стал спокойно спать всю ночь, с десяти вечера до семи утра, не просыпаясь, то Няню это окончательно вывело из душевного равновесия и она заявила, что всегда знала: подобное обращение с ребенком рано или поздно добром не кончится.

Сидя в самолете и обозревая безбрежные пустынные пространства Арктики, над которыми они пролетали, Малыш, возвращавшийся с крестин, на которых он был крестным отцом, заказал себе двойную порцию виски. Ему всегда нужно было выпить чего-нибудь крепкого, когда предстояла встреча одновременно и с отцом, и с Мэри Роуз. Эти двое вместе были страшной силой.

Малыш знал, что поначалу не все в Мэри Роуз понравилось Фреду III; то, что сам Малыш воспринимал в ней тогда как милый, дразнящий и манящий к себе холодок, его отец сразу истолковал — и совершенно правильно, мрачно отметил про себя Малыш, с удовольствием проглатывая виски, — как холодность, сдержанность и полное отсутствие чувства юмора. Но время шло, и Фреду вдруг открылось, что Мэри Роуз — великолепная, способная добиваться многого жена для высокопоставленного служащего компании. Фред, не теряя времени даром, тут же изложил свои соображения на этот счет Малышу. Она не только постоянно устраивала от имени банка различные приемы, принимала и развлекала нужных банку людей, но и публично ассоциировала себя с теми начинаниями, той благотворительной деятельностью, от которых выигрывали банк и его образ в глазах общественности. А «Прэгерс» значил для Фреда даже больше, чем его собственные жена и дети. В детстве и юности он мог наблюдать, как его отец управлял банком менее чем разумно; он много раз слышал от старейших работников банка, как «Прэгерс» чуть было не дошел до полного разорения; и его постоянно преследовал болезненный страх, что нечто подобное может случиться снова и что его родной сын может оказаться далеко не лучшим хранителем и продолжателем дела «Прэгерса». Малыш знал это и с годами все лучше понимал, что сам он — совершенно не тот банкир от природы, каким был его отец. Ему не хватало того чутья, что было у отца, широты и глубины его кругозора в финансовых вопросах, не хватало отцовского умения точно определить момент, когда надо предпринимать те или иные деловые инициативы. Сознавая все это, Малыш нервничал; и еще сильнее нервничать заставлял его тот факт, что отец постоянно и внимательно следил за его все менее удачной деятельностью, проверял каждый его шаг в делах и даже не считал нужным это скрывать. И уж разумеется, уверенность Малыша в себе существенно подрывалась пониманием того, что Фред и Мэри Роуз вступили друг с другом в своего рода тайный сговор. И чем сильнее раздавалась критика в адрес Малыша, тем больше стремился он найти себе отдохновение в чем-то ином, заняться не делами, а чем-либо другим, главным образом развлечениями. Он разыскал своих старых друзей, тех, что окружали его, когда он был еще холост, и стал проводить уик-энды с ними на яхте, вечерами играть в покер, вернулся к некоторым своим прежним привычкам и, в частности, снова стал пить и напиваться. А поскольку фигурой он был весьма заметной, эти перемены в нем обратили на себя внимание, и пошли разные слухи и сплетни, что вызвало сильное недовольство Фреда и такое же сильное недовольство Мэри Роуз. Тогда-то между двумя последними окончательно сложился союз, доставлявший Малышу много неприятных минут и болезненных переживаний.

Но в самые последние месяцы Малыш работал изо всех сил, стараясь восстановить свое прежнее доброе имя. Он делал это отчасти потому, что понимал: это надо делать, если он хочет встать когда-нибудь во главе «Прэгерса», прежде чем достигнет пенсионного возраста; а отчасти по другой, совершенно другой, гораздо более приятной для него и столь же действенной причине: он ощутил себя самостоятельным и сильным человеком, мужчиной, судьба которого находится в его собственных руках. Он забросил карты и вечерние попойки, принялся работать по-настоящему и засиживался на работе допоздна, он вошел в некоторые из тех благотворительных организаций, членом которых была Мэри Роуз, и стал часами обсуждать с отцом дела банка и его будущее.

Все это уже начало понемногу приносить свои результаты: Малыш вернул себе уважение Фреда, у него выросла уверенность в себе, и, как следствие, работа его стала более успешной. Тем не менее он по-прежнему нередко чувствовал себя в положении скверного ребенка, проходящего испытательный срок; и всякий раз, когда ему удавалось на время вырваться куда-то, ускользнуть из-под постоянного наблюдения и опеки над собой — как, например, в этот раз, с поездкой на крестины, от которой он получил огромное удовольствие, — необходимость возвращаться назад угнетала его.

Но, конечно, во всем этом была и другая, более приятная сторона…

Той весной Фред III и Бетси предложили Вирджинии приехать вместе со всеми детьми погостить у них на Пасху. Почти все то время, пока Вирджиния болела, Шарлотта прожила у дедушки с бабушкой, и Фред III, можно сказать, почти влюбился во внучку: он ее страшно баловал и несколько раз даже не пошел после обеда снова в банк — что было совершенно беспрецедентно: «Ради меня он никогда ничего подобного не делал», — колко заметила Бетси, — а отправлялся вместе с Шарлоттой в кино или в театр; они посмотрели «Мейм», и «Кабаре», и «Хэлло, Долли!», где были заняты только черные артисты, — этот спектакль особенно гремел на Бродвее; Фред водил Шарлотту в Радиосити, который она обожала, и на «Желтую подводную лодку» — мультфильм, где песни исполняли «Битлз». Он водил Шарлотту и по магазинам — к Лорду и Тэйлору, Саксу и Бонвитсу — и накупал ей горы одежды и вообще все, что ей понравится; Бетси говорила, наполовину с удивлением, наполовину с возмущением, что Шарлотта — единственный известный ей ребенок, у которого есть сумочка от Шанель, и что ей с огромным трудом удалось уговорить Фреда III не покупать девочке меховую шубку.

Но тогда он купил внучке пони, чтобы она могла кататься по Лонг-Айленду. Пони назвали Мистер П, это был низенький, полный спокойный гнедой жеребец, которого поставили в конюшню «фермы Топпингз», где давали лошадей и пони напрокат и где катались все жившие в Хамптоне дети. Шарлотта оказалась очень смелой девочкой, у нее от природы была естественная посадка, и они часто и подолгу ездили с Фредом верхом по окрестностям и вдоль берега; он катался с ней на яхте под парусами по заливу и даже начал учить ее гольфу, заказав для нее специально маленькие клюшки. Фред III был в полном восторге от внучки и ее способностей, что крайне раздражало и сердило Мэри Роуз.

А теперь, как сказала Бетси Вирджинии по телефону, Фред подумывает о том, чтобы купить Шарлотте нового пони, потому что она уже переросла Мистера П; а кроме того, ей самой не терпится подержать на руках маленького Макса.

— И вы, голубушка, тоже сможете отдохнуть, — сказала Вирджиния Няне, обсуждая с ней предполагаемую поездку. — По-моему, вы очень устали.

— Не знаю, смогу ли я отдыхать, — мрачно ответила Няня, — когда Макс будет там. Он ведь может там чем-нибудь заразиться. — Америка до сих пор казалась Няне опасным местом, чем-то вроде диких районов Австралии или африканского буша.[14]

— Няня, с Максом все будет в порядке. А кроме того, бабушке страшно хочется его увидеть.

— Вот это меня тоже тревожит, — заявила Няня, — он нахватается американских привычек.

— Ну, он ведь все-таки наполовину американец. И к тому же он еще слишком мал, чтобы начать жевать резинку или говорить: «Общий привет!»

— Что ж, это ваш ребенок. — Тон Няни не оставлял ни малейшего сомнения в том, что на деле все обстоит совершенно иначе. — Вам и решать.

— Да, наверное, мой. И я решила, что мы поедем.

— А его светлость поедут?

— Полагаю, да. Вы же знаете, он не любит выпускать меня из своего поля зрения.

— Ну хорошо, я подумаю, — кивнула Няня.

Вирджиния, правда, не совсем поняла, о чем именно Няня собиралась подумать.

Но его светлость в Нью-Йорк не поехал. Вечером того же дня он зашел в кабинет Вирджинии и сообщил, что вместо этого собирается на Пасху навестить свою мать.

— Она в последнее время неважно себя чувствует, и меня это тревожит.

— Очень жаль, — через силу проговорила Вирджиния. — А что с ней?

— Ничего страшного, обычный грипп. Но она ведь все-таки стареет, ты же знаешь.

— Она сравнительно молодая женщина, Александр. Ей всего шестьдесят два.

— Ей будет приятно, если я приеду. Поэтому я решил поехать.

— Александр, а тебе не кажется… н-ну, может быть, мне стоит поехать с тобой? Положить конец этому глупому разладу? Я готова протянуть ей оливковую ветвь, если она ее примет.

— Вирджиния, мы уже много раз с тобой об этом говорили. Дело вовсе не в разладе, и я думаю, что тебе лучше не ездить.

— Но, Александр, я хочу познакомиться с твоей матерью. Это же абсурд. — Она почти готова была разрыдаться. — Ну пожалуйста!

— Вирджиния, я понимаю, что ты этого хочешь, но это невозможно. У нее к тебе очень сильная антипатия, и я не думаю… да нет, я просто знаю, что мы ничего не сможем тут изменить. Я сожалею, но это так. Ничего, если ты поедешь без меня?

— Ничего. Конечно ничего. Меня просто… все это очень расстраивает. И только. И мне казалось, что она должна была бы захотеть увидеть если не девочек, то хотя бы Макса.

— Вирджиния, пожалуйста, давай оставим этот разговор, ладно?

— Ладно, Александр, хорошо. Давай оставим.

Пасху они провели превосходно. Вирджиния с детьми приехала за неделю до праздника; все держались весело и непринужденно и казались необыкновенно счастливыми, даже Мэри Роуз, которая со своими детьми приехала в четверг, с тем чтобы остаться на весь уик-энд; она сказала, что у Малыша в этот день должен быть важный деловой ужин, а в пятницу он собирался в одиночестве доделать накопившуюся работу, но что в субботу он обязательно приедет. Говоря все это, она выглядела весьма самодовольно.

Ее самодовольство заметно поубавилось, когда она увидела, как на лужайке перед домом Шарлотта с дедом отрабатывают правильный удар клюшкой в гольфе.

— Не понимаю, — обратилась она к Фреду III в то время, как он целовал ее в щеку, — почему бы тебе не купить этому ребенку машину, и пусть она себе катается. Думаю, ей бы понравилось.

— Несомненно, — Фред нарочно сделал вид, будто не понял истинного смысла ее слов, — и уверен, она бы научилась очень хорошо водить.

— А как обстоят дела с гольфом?

— Получается, и неплохо.

— Знаешь, папа, Фредди иногда немного обижается, что вы с Шарлоттой не принимаете его в свои игры и развлечения. Почему бы вам как-нибудь не прихватить его с собой, когда пойдете в кино или в «Плазу» пить чай?

Одна из подруг Мэри Роуз как-то в начале той недели видела Шарлотту с дедом, когда они сидели в «Палм-корт» и, как она выразилась, обжирались пирожными с кремом. При одной мысли об этом у Мэри Роуз потом несколько дней возникало несварение желудка.

Фред III внимательно посмотрел на нее. При том что он высоко ставил достоинства Мэри Роуз и ценил все то, что она делала для Малыша и для банка, в чисто личном плане ему трудно было заставить себя относиться к ней с симпатией, да к тому же еще с годами она подрастеряла ту красоту, что была присуща ей в юности: изящная, холодноватая девушка постепенно превращалась в сухопарую и весьма холодную женщину. Сейчас Мэри Роуз было тридцать четыре года; она была элегантна, внешне все еще обращала на себя внимание, но в ней стало проявляться, пока еще очень слабо, что-то непривлекательное, отталкивающее. В тот день на ней был твидовый брючный костюм цвета ржавчины; он подчеркивал ее длинные ноги, изящную походку, но вместе с тем и слишком узкие бедра и слишком маленькие груди. Лицо у нее было исхудавшее, в глазах застыло какое-то голодное выражение; Фред подумал вдруг о том, каковы ее личные отношения с Малышом, и впервые его симпатии и сочувствие оказались на стороне сына. Но тут он вспомнил, какой изумительный ужин устроила Мэри Роуз в день рождения Малыша, как превосходно организовала она благотворительный вечер, сколько полезных связей и контактов приобрел Малыш благодаря ей, — и Фред III улыбнулся невестке так тепло и лучезарно, как только смог.

— Прости меня, дорогая. Наверное, я немного старомоден. Мне почему-то нравится женское общество. Знаешь что, свожу-ка я на следующей неделе Фредди и Шарлотту в цирк. Как тебе такая идея?

Мэри Роуз уже открыла было рот, чтобы сказать, что Фредди предпочел бы пойти без Шарлотты, но поспешно закрыла его и улыбнулась Фреду III:

— Это было бы превосходно. Фредди, Кендрик, вылезайте и поздоровайтесь с дедушкой.

Кендрик выбрался первым; это был красивый мальчик с копной густых темно-золотистых волос и очень темными голубыми глазами. Все, кто его видел, постоянно говорили о том, что он удивительно похож на Малыша. Но сходство было только внешним: на самом деле мальчик был далеко не таким обаятельным, как Малыш, гораздо более тихим и спокойным, несколько углубленным в себя; и улыбка у него была не такая широкая и сердечная, от всей души, как у Малыша, а намного более сдержанная, просто вежливая. Вот и теперь он подошел к деду, держась за мамину руку, образцовый ребенок в бледно-голубом пальто с вельветовым воротничком, в белых носочках и в ботиночках на кнопках; Фред нагнулся, потискал его в объятиях и спросил:

— Ну, как поживаешь?

— Спасибо, ничего, — вежливо улыбнулся Кендрик.

Следом подошел Фредди, одетый в идеально сшитые длинные брюки, свободную рубашку и свитер со шнуровкой на плече; он снисходительно протягивал деду руку.

— Как поживаешь, дедушка? — проговорил он. Его улыбка тоже была не похожа на улыбку Малыша: улыбка была мамина, натянутая, смущенная; но внешне он на нее совсем не походил — волосы у него были темные, телосложение более крепкое; все это были черты, унаследованные со стороны семейства Брэдли.

Фред III добродушно потряс ему руку, а потом ласково потрепал по голове:

— Поедем кататься вместе со мной и с Шарлоттой? Мы возьмем для тебя пони у Топпингов.

Мальчик оглянулся на маму, в глазах его читалась паника.

— Э-э-э… Фредди немного простужен, — быстро вступилась Мэри Роуз. — Я думаю, ему лучше сегодня посидеть дома.

— Ну ладно. — В голосе Фреда раздражение смешалось с чувством явного облегчения. Фред понимал, что дело не в легкой простуде, а в боязни верховой езды; он недолюбливал этого мальчишку и едва сдерживал себя в тех случаях, когда Фредди, соглашаясь отправиться на верховую прогулку, старался по большей части идти пешком, ведя пони в поводу, в седле сидел напряженно, был бледен от страха и резко натягивал поводья всякий раз, когда пони чуть-чуть прибавлял шагу. Шарлотта, напротив, ни капельки не боялась и скакала легким галопом рядом с дедом на своем похожем на небольшой бочонок пони, смеясь от удовольствия, когда ветер подхватывал и развевал ее волосы.

— Шарлотта, голубушка, подойди поздоровайся с кузенами, а потом мы с тобой поедем на прогулку.

Подбежала Шарлотта; на ней были джинсы и просторный свитер, длинные темные волосы спутались и ниспадали на плечи, а золотистые глаза, точно такие же, как у Вирджинии, весело сверкали. Фред с обожанием посмотрел на нее; этот взгляд не ускользнул от внимания Мэри Роуз. Шарлотта протянула руку:

— Привет, Фредди. Привет, Кендрик. Очень рада вас видеть. — Ее английская интонация и манера слегка формально строить фразу звучали чрезвычайно мило. — Фредди, поехали, покатаемся, будет здорово!

— Э-э-э… нет, у меня немного болит горло, — смущенно пробормотал Фредди. — Мама считает, что мне надо сегодня посидеть дома. Пойду поздороваюсь с бабушкой.

— Фредди, возьми Кендрика. И смотри внимательно, чтобы он не поскользнулся на лестнице.

— Да, мама.

Взгляды Шарлотты и Фреда III на мгновение встретились, и в них промелькнуло полное взаимопонимание и какое-то злое удовольствие оттого, что оба они так хорошо все понимают; потом Шарлотта обратилась к Фреду:

— Пойду переоденусь для верховой езды. Увидимся позже, тетя Мэри Роуз.

— Кажется, она немного располнела, — приторным голосом проговорила Мэри Роуз, глядя вслед умчавшейся в дом Шарлотте.

— Ну, она прекрасно выглядит, — возразил Фред. — Не люблю я тощих детей. Да и Вирджи в ее возрасте была кубышкой. Но она чудесный ребенок. Смелая! И жуть какая умная, — добавил он, наказывая Мэри Роуз за то, что та покрывает и тем самым укрепляет трусость Фредди. — Она умеет складывать в уме целые ряды цифр быстрее, чем я. И разбирается в балансе, понимает, что такое дебет и кредит. Потрясающе! Она еще станет когда-нибудь президентом «Прэгерса». Честное слово, станет.

Выпрямившись, как палка, Мэри Роуз обошла его и молча направилась в дом.

Малыш приехал в субботу утром на белом «мустанге», своей новой машине, которую называл своей новой любовницей и которая, как он утверждал, дала ему возможность снова почувствовать себя молодым. Ему нравилась эта шутка; ему вообще всегда нравилось ходить по острию; теперь, когда построили новую автостраду, до Хамптона можно было домчаться гораздо быстрее, да и сам процесс езды доставлял ему наслаждение. Он любил приезжать в Хамптон; каждый раз, очутившись на его широких, как-то по-особому изысканных улицах, застроенных бесконечными рядами белых, колониального стиля домов, снизив скорость и вдохнув свежий соленый воздух, он чувствовал себя так, словно родился здесь и прожил всю жизнь — хотя он и был до мозга костей городским человеком. Вот и сейчас, когда он свернул на Уотерлили-драйв и совсем медленно поехал по широкой дороге с заросшими травой обочинами, с высокими живыми изгородями вдоль нее, дружески махая рукой знакомым, которые все были одеты так, как неизменно одеваются весьма состоятельные люди, когда хотят казаться небрежными в одежде, — то ощутил, что его словно обволакивает со всех сторон теплая волна благополучия и благодушия, и почувствовал себя абсолютно счастливым и в полном смысле слова дома.

Он свернул еще раз и поехал по длинной гравийной дороге, которая поднималась вверх и круто заворачивала к тому месту, где на берегу, высоко над морем, стояло имение Бичез; и здесь на него налетел шквал приветствий: Шарлотта с разбегу бросилась ему в объятия, Георгина обхватила его за ноги, а Вирджиния просто стояла на месте и широко улыбалась ему. Он с удовольствием отметил про себя, что выглядела она великолепно: чувствовала себя явно хорошо, смеялась, держалась без малейшего внутреннего напряжения.

— Так рада тебя видеть, — сказала Вирджиния, здороваясь с ним за руку, когда он наконец-то постепенно высвободился из детских объятий. — Знаешь, я скучаю по тебе. А ты прекрасно выглядишь!

Малыш улыбнулся и ответил, что он и чувствует себя тоже превосходно.

— Как ты этого добился, Малыш? Какой-нибудь новой чудотворной диетой?

В сознании Малыша возникло вдруг, как живое, видение этой его новой чудотворной диеты, и он с большим трудом заставил себя возвратиться в реальный мир.

— С тебя пример беру, — проговорил он. — Бросил пить. И чувствую себя просто потрясающе.

Вся семья в разговорах придерживалась той версии, что Вирджиния сама, добровольно перешла в разряд трезвенников. Ее это очень забавляло: она не имела бы ничего против, если бы прямо назывались истинные причины; но она понимала, что так ее родителям легче примириться со всем происшедшим, и поэтому не возражала.

— Тебе пошло на пользу. Ты так здорово похудел. Значит, и похмелий больше не бывает?

— Нет. Если честно, то я без них даже скучаю.

Вирджиния рассмеялась:

— И Мэри Роуз тоже выглядит лучше, чем раньше. Немного оттаявшей. Видимо, от тебя польза передается и ей.

— Угу. — Он поспешил сменить тему. — А как Александр?

— Прекрасно.

— Доволен, что получил сына и наследника?

— Безмерно, — улыбнулась Вирджиния. — И я тоже могу больше об этом не думать. Теперь у Хартеста есть наследник.

— Больше рожать не будешь?

— Нет, хватит.

— А как с работой?

— Потихоньку. Александру теперь не нравится, что я всю неделю живу в Лондоне, а это создает мне определенные трудности. Точнее, он не возражает против того, чтобы я сама там жила, но не позволяет мне брать с собой детей. Говорит, они должны привыкнуть к тому, что их дом в Хартесте.

— Ну что ж, может быть, он и прав.

— О господи, Малыш, ну почему вы, мужчины, всегда друг друга поддерживаете?!

Фред III находился в потрясающей форме. Он поговаривал о том, что уже думает над торжественным приемом в честь своего ухода в отставку — а это надо будет сделать незадолго перед следующим Рождеством (Фред часто говорил о своей отставке, но потом всегда находил какую-нибудь причину, которая мешала этому). Ему ведь уже почти шестьдесят пять, а Малыш трудится на все сто процентов своих способностей. Так что банк останется в хороших руках. Вирджиния про себя отметила: всякий раз, когда Фред III заговаривал об этом, у Мэри Роуз был такой вид, словно она вот-вот испытает оргазм. Вирджиния очень жалела, что ей не с кем поделиться этим своим наблюдением.

В понедельник после обеда Малыш только было позволил себе мысленно с удовольствием унестись в Нью-Йорк, как Вирджиния пригласила его прогуляться с ней вместе по берегу. Он пошел, но несколько неохотно и настороженно: видел, что сестре хочется поговорить по душам, и, понимая, насколько хорошо она его знает, боялся, что она сможет прочесть в его душе слишком многое.

— Я и вправду без тебя скучаю. — Вирджиния взяла его за руку; они шли вдоль самой кромки воды, и ветер, гнавший соленый воздух, развевал их волосы. — В Англии у меня нет никого, с кем я могла бы поговорить так, как с тобой.

— Что-то не верится, — полушутя возразил Малыш.

— Нет, честное слово, это правда. Ну разве что с Катрионой, но даже и ее я бы не назвала очень уж близким мне по духу человеком.

— Да уж, ее родной душой не назовешь, — согласился Малыш, вспоминая шумную, любящую поразглагольствовать и поизливать чувства Катриону и недоумевая, как они с Вирджинией вообще смогли подружиться, а тем более сойтись достаточно близко.

— А с тех пор, как уехала Энджи, стало совсем плохо. При всех ее отрицательных чертах и недостатках я по ней ужасно скучаю. Мне было очень жаль, что она не смогла приехать на крестины. Насколько я понимаю, сюда она несколько раз приезжала. Маме она очень нравится. Ты с ней не встречаешься, Малыш?

— Изредка.

Оба замолчали.

— Что с тобой, Малыш? — спросила вдруг Вирджиния. — Ты сам на себя не похож.

— Да нет. Нет, ничего. Извини, Вирджиния. Просто голова настолько забита. Всякие дела, понимаешь. Меня сейчас опять запрягли, и я тащу изо всех сил. Я сейчас та курица, что несет золотые яйца. Делаю все. Не могу пока сказать, чтобы папа был мной доволен, но он уже не в такой мере недоволен, как бывало.

— Ну что ж, — рассмеялась Вирджиния, — похоже, и Мэри Роуз тобой довольна. Выглядит она, во всяком случае, в сотню раз лучше, чем прежде.

У Малыша возникло столь сильное желание поделиться с сестрой, что оно ощущалось почти физически, как голод.

— Вирджи, — начал он.

— Да, Малыш?

— Вирджи, я… н-ну… — огромным усилием воли он заставил себя остановиться. Он же обещал себе, что никому ничего не станет рассказывать; это был своеобразный договор с самим собой. Раз никто ничего не знает, то не будет и никаких разговоров; а как бы ни любил он сестру, он все же понимал, что она может кому-нибудь разболтать. Ему, правда, было не совсем понятно кому, но ведь может! — Да нет, ничего, — проговорил он наконец, — ничего существенного. Расскажи лучше, как ты там живешь, в Англии? Как там этот парень… такой приятный, долговязый, кажется, Мартин? Который женат на твоей подружке Катрионе. Мне он нравится, он славный малый.

— Как у нас там, в Англии, говорят.

— Да, как у вас говорят. — Ему показалось, что сестра смотрит на него как-то странно.

В тот же день, но уже ближе к вечеру, когда он помогал Мэри Роуз укладывать в машину багаж, Вирджиния предложила:

— Малыш, давай как-нибудь на этой неделе пообедаем вместе?

— Обязательно, — согласился он, — с удовольствием. Если только у меня будет время. Я тебе позвоню с работы. — Он понимал, что Мэри Роуз слушает их разговор и что его ответ прозвучал несколько уклончиво; и то и другое ему было неприятно.

— Ну, если не на этой неделе, то на следующей. Я тут пробуду почти месяц. Хочу снова восстановить здесь свое дело. Есть кое-кто, с кем мне надо встретиться.

— Н-ну… я…

— Вирджиния, — заговорила Мэри Роуз с интонациями, типичными для классной наставницы, — Малыш в обеденное время бывает обычно очень занят. У него каждый день деловые ланчи.

Малышу и в голову не приходило, что он сможет когда-нибудь испытать к Мэри Роуз искреннее чувство благодарности.

— Это правда, Вирджи, — подтвердил он. Потом взглянул на ее обиженное лицо и почувствовал угрызения совести. — Но я обещаю, что позвоню и постараюсь выбрать время. А ты что, собираешься работать в Нью-Йорке? Я думал, Александр хочет, чтобы ты почаще бывала в Хартесте.

— Да, — ответила она, — ты прав.

И на лице у нее при этом было выражение, которое стало появляться теперь достаточно часто; Малыш не мог понять, что именно оно означает, но оно ясно показывало, что данная тема не подлежит дальнейшему обсуждению.

Два дня спустя Вирджиния села за руль и укатила в Нью-Йорк. Она начала работать, используя пока в качестве своей базы дом на 80-й Восточной улице, и рассчитывала, что сможет заниматься там делами хоть круглые сутки. Бетси, наслаждавшаяся общением с внуками, фактически вытолкала ее из Бичеза. Фред III не собирался выходить на работу до самого конца недели, решив, что будет помогать Бетси присматривать за детьми. Он купил Шарлотте, в качестве пасхального подарка, карманный калькулятор, и теперь горел нетерпением показать ей, как он действует.

Стоял один из тех ясных, ветреных, золотисто-голубых дней, для которых и создан Нью-Йорк: когда улицы внезапно заливает поток солнечного света и здания становятся светлее, веселее, не давят так, как в сером зимнем полумраке. После в высшей степени удовлетворительной встречи с одним из новых клиентов и посещения вслед за ним универмага «Ди энд Ди» Вирджиния не спеша шла по Мэдисон-авеню. В такие дни у нее всегда бывало приподнятое настроение, ей словно передавался от города заряд радости и энергии.

Ожидая, когда можно будет перейти улицу, и равнодушно, от нечего делать глядя на снующие взад-вперед машины, она вдруг поймала себя на том, что смотрит на желтое такси, в котором видна чья-то знакомая фигура. Она видела только широкую спину и затылок со светлыми волосами, больше ничего, потому что обладатель этих спины и затылка был полностью занят тем, что целовал сидевшую с ним рядом женщину. Но вот такси дернулось вперед, мужчина со смехом откинулся на спинку сиденья, и Вирджиния смогла хорошо разглядеть его; разумеется, это был Малыш. А рядом с ним, разбросав золотистые локоны по его вытянутой вдоль спинки сиденья, полуобнимающей ее руке, смеясь и глядя на него своими зелеными глазами, сидела Энджи.

— Малыш, мне обязательно надо срочно с тобой увидеться.

— Вирджи, дорогая, только не сегодня.

— Именно сегодня. Сегодня же вечером. Здесь, дома.

— Вирджиния, я не могу. Я жутко занят. Я сейчас работаю над одной колоссальной сделкой, и у меня скопилась масса бумаг.

— Ничего удивительного. Работать надо, а не кататься на такси. И поменьше тратить времени на все эти деловые ланчи, которые так одобряет Мэри Роуз.

Первым чувством, которое испытал Малыш, было облегчение. Наконец-то он может говорить откровенно, не нарушая при этом заключенный с самим собой договор.

— А-а-а… — протянул он.

— Вот именно. Малыш, ты что, с ума сошел?

— Вирджиния, ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь.

— Ну, попытайся мне объяснить. Если тебе так удобно, можешь прийти поздно, даже очень поздно. Я не возражаю.

— Ладно. Но мне придется придумать какое-нибудь объяснение для Мэри Роуз.

— Полагаю, — весело заявила Вирджиния, — что в этом ты уже успел неплохо напрактиковаться.

Он приехал в семь вечера и сразу же налил себе изрядную порцию виски.

— Мне казалось, ты бросил.

— Только по хорошим дням, — ответил Малыш. Он вдруг понял, что таких дней за последнее время у него было очень много, и улыбнулся ей одновременно и сконфуженно, и счастливо. — Вирджиния, дай я все тебе объясню. Это… ну, это совсем не то, что ты думаешь.

— Малыш, я знаю, что это такое. Это всегда одно и то же. Какой же ты дурак, Малыш. И с кем — с Энджи! Другой не нашел.

— Ну, — он старался, чтобы голос его звучал беззаботно, — она для меня лучше всех других.

— Честно говоря, Малыш, меня поражает она. И это после… после того, как я столько для нее сделала.

— А может быть, — Малыш как-то странно взглянул на сестру, — именно то, что ты столько для нее сделала, как ты выражаешься, и заставило ее так поступить.

— Не понимаю, о чем ты, Малыш.

— Я хочу сказать, что она несколько устала от необходимости испытывать благодарность. И от того, что для нее много делают. У нее появилась возможность сделать что-то самой. Потому что… ну, потому что…

— Потому что тебе ее захотелось?

— Да, — ответил он с легким вызовом. — Да, потому что мне ее захотелось. Должен тебе сказать, Вирджиния, что я ее действительно обожаю.

— Ну разумеется. Она молода, она соблазнительна, и она…

— Красива, — закончил он. — Ты никогда мне не говорила, насколько она красива.

— Не считала нужным об этом говорить. Да, она красива. И напрочь лишена всякой морали. Пожалуй, она даже не знает, что это вообще такое. Ну, да не в этом дело. Малыш, это же страшно опасно. Уж если тебе так необходима любовница, неужели нельзя найти такую, которая никак не была бы связана ни с кем из нашей семьи? Где-нибудь в другом городе? Ты с ума сошел! Как к этому отнесется Мэри Роуз, если узнает? А папа?!

— Мэри Роуз от этого только выигрывает, — грустно произнес он. — Впервые за многие годы я обрел способность относиться к ней по-человечески. Я так счастлив.

— В подобных ситуациях все так говорят.

Он посмотрел на нее и в конце концов все-таки набрался мужества спросить о том, что ему давным-давно уже страшно хотелось узнать.

— Вирджиния, а ты когда-нибудь… ну…

— Господи, Малыш, не говори глупостей! — Она вспыхнула и явно рассердилась; потом зажгла сигарету. — Как я могу пойти на такой риск? Я слишком заметная в обществе фигура, моя задача — стать основательницей династии.

— Да, но… ты хоть когда-нибудь думала об этом?

— О да, часто, — беззаботно ответила она.

Малыш налил себе еще виски, и Вирджиния вздохнула.

— Вирджиния, если бы ты только знала… Я себя чувствую совсем другим человеком. Я так счастлив. Я могу работать, и как следует. Знаешь, я ее и в самом деле очень люблю, правда. Вот почему это все так важно. Она для меня не просто любовница, это не ради того, чтобы только потрахаться. Я люблю ее.

— А как тебе кажется, она тебя любит?

— Не знаю. Она говорит, что да.

— Знаешь, Малыш, она очень крепенький орешек, сильно себе на уме. И до умопомрачения честолюбива. Тебе не приходило в голову, что она может просто использовать тебя?

Малыш вдруг представил себе Энджи, сидящую совершенно голой на большой постели в той маленькой квартирке, которую он снял для нее в Гринвич-Виллидж, увидел ее глаза, ласково и нежно глядящие на него, — и ощутил столь острую неприязнь к Вирджинии, что, скажи ему кто-нибудь раньше, будто он может испытывать к сестре нечто подобное, он бы не поверил.

— Ты просто не понимаешь, — коротко ответил он.

— Ну что ж, попробуй мне объяснить. Давай, рассказывай, — потребовала Вирджиния.

Она сразу же показалась ему потрясающей, с самого первого взгляда. И дело было не только в тонких чертах ее лица, в зеленых глазах, в водопаде золотистых волос, не в странной, дерзкой и беспечной, слегка распутной ее улыбке; и не в ее маленьком стройном теле; и даже не в том, что она как бы излучала вокруг себя секс; дело было и не в ее жесткости, смелости, привычке открыто смотреть жизни в лицо и бить ей в ответ, при необходимости, прямо меж глаз. (Она работала у одного модного молодого дизайнера, уйдя от прежнего своего покровителя, некоего мистера Стерна. Как она рассказала Малышу, с мистером Стерном она рассталась по собственной инициативе, когда миссис Стерн, с которой тот незадолго перед этим помирился и сошелся снова, стала выказывать ревность и устраивать скандалы из-за того положения, которое занимала Энджи в жизни и в фирме этого самого Стерна. «Да так или иначе, он все равно видел во мне только секретаршу, и ничего больше. А в жизни, Малыш, как я считаю, надо куда-то двигаться. По крайней мере, на том жизненном этапе, на котором я сейчас нахожусь».) Нет, наиболее неотразимым в ней для Малыша оказалась ее способность во всем отыскивать развлечение и удовольствие. Когда после того, как они в самый первый раз пообедали вместе, он предложил ей прогуляться по парку, она ответила, что предпочла бы прокатиться вокруг Центрального парка в карете; однако сидеть с ним рядом в карете не пожелала, а убедила возницу — непрерывно сетовавшего, что, если кто это увидит, он лишится своей лицензии, — разрешить ей сесть рядом с ним на козлы. Когда они в самый первый раз очутились вместе в постели, Энджи не пожелала воспользоваться для этого обычной гостиницей, где подобное в порядке вещей, а потребовала, чтобы они отправились в «Плазу» и зарегистрировались бы там у администратора как мистер и миссис Смит. Она заявила, что если Малыш осмелится проделать такую штуку, то она сделает для него все, что он захочет, — «действительно все, в полном смысле слова».

Потом как-то она заставила его ждать на улице возле универмага «Мэйси» и сказала, что вынесет ему оттуда, не заплатив, любые три вещи, какие он попросит; в другой раз нацепила темный парик и черные очки и, когда они зашли в ресторан, сделала вид, будто не знает Малыша, будто он подсел к ней только что здесь, в ресторане; все оборачивались и смотрели на них, она даже позвала на помощь метрдотеля, и в конце концов бедняга Малыш и сам запутался, она это или не она. А тот вечер, когда она пообещала, что пойдет с ним ужинать, но только если он предварительно кое-что купит, и вручила ему список — «Ничего особенного, Малыш, я уверена, что ты проделывал все это множество раз в твоем сверхблагополучном детстве», — где, наряду с прочим, были указаны пачка «тампакс», надувная секс-кукла и два билета на порнографический фильм; или другой случай, когда она устроила соревнование: «Кто из нас придумает больше поз, в которых можно потрахаться: проигравший делает то, чего захочет победитель».

И практически всякий раз, когда они встречались, у нее наготове была какая-нибудь новая идея, новый розыгрыш; и всякий раз он находил ее все более неотразимой и любил все сильнее.

Но была и еще одна причина, по которой она казалась ему неотразимой: она сама считала его замечательным парнем. Девять лет супружеской жизни с Мэри Роуз начисто деморализовали Малыша; первые же девять часов романа с Энджи полностью восстановили его уверенность в себе и самооценку, дали ему возможность снова почувствовать себя умным, сильным, сексуально привлекательным и просто человеком, с которым интересно. Все это ударяло в голову, действовало опьяняюще.

Их роман поначалу развивался очень медленно; Малыш проводил ее в небольшую гостиницу неподалеку от Грэмерси-парк, которую порекомендовала Вирджиния, пригласил на следующий вечер в бар, помог установить контакт с М. Визерли и как-то весной, в воскресенье, свозил ее на Лонг-Айленд и познакомил с Фредом и Бетси. Он видел, насколько она сексуально притягательна, и чувствовал себя из-за этого несколько стесненно — еще и потому, что совершенно очевидно был для нее не менее притягателен; однако они тогда легко и почти беззаботно профлиртовали друг с другом целый день (к раздражению, но не более чем раздражению Мэри Роуз, которая с тех самых пор стала неизменно отзываться об Энджи «эта англичан очка», причем ее ледяной тон ясно указывал, что между двумя этими словами подразумевалось еще «заурядная»). Энджи между тем занималась своими делами, устроилась в Нью-Йорке, налаживала свою новую жизнь; и в следующий раз Малыш столкнулся с ней, в самом прямом смысле слова, только осенью, во время парада на День благодарения. Малыш взял Фредди на парад — вопреки сильным возражениям Мэри Роуз, которая утверждала, что с балкона квартиры Морганов, находившейся в самом начале Парк-авеню, Фредди увидит все гораздо лучше, — но Малыш настаивал, что никакие впечатления не сравнятся с теми, что получаешь непосредственно на улице, и повел Фредди на Бродвей; они стояли в толпе на Таймс-сквер (Фредди сидел у Малыша на плечах) и, вытягивая шею, старались рассмотреть Белоснежку и семь гномов, когда чей-то голос у них за спиной произнес: «Еще шаг назад, и вы меня раздавите»; Малыш оглянулся и увидел Энджи; на ней были джинсы и клетчатая жакетка, вокруг шеи повязана красная косынка, волосы подняты вверх и завязаны «лошадиным хвостом»; она смеялась, но по глазам было видно, что и вправду побаивалась, как бы ее тут не затоптали. «Извините, пожалуйста, — проговорил Малыш и только тут узнал ее. — Энджи, это вы? Здравствуйте. Как жизнь?»

Энджи ответила, что все в порядке, повосторгалась парадом, сказав, что это лучшее, что ей удалось увидеть за все время в Нью-Йорке, — отсюда можно было заключить, что видела она немного, — и Малыш поинтересовался, какие у нее планы на остальную часть дня; Энджи сказала, что собирается провести его сама с собой, в собственной компании, на что Малыш возразил, что это просто кошмар, и пригласил ее в дом на 80-й Восточной, познакомиться со всеми Прэгерами и побыть в его и их обществе. Энджи сказала, что это было бы прекрасно и она с удовольствием принимает приглашение, но в таком случае ей нужно будет зайти домой переодеться; ради бога, ответил Малыш, в любое время после двух мы вас ждем. Когда Энджи появилась на 80-й Восточной, на ней были красное мини-платье из джерси и высокие белые сапоги; Мэри Роуз держалась по отношению к ней очень холодно, но Бетси была страшно рада, что Энджи пришла к обеду в такой праздник, а Фред III флиртовал с ней так отчаянно, что у Малыша не было возможности не только вставить словечко, но хотя бы перекинуться с Энджи взглядами. Может быть, именно поэтому, отвозя ее в тот вечер домой, он счел себя обязанным заявить, что, если бы не отец, он тоже не оставил бы ее без внимания; одно за другое, и вскоре они уже вовсю целовались, на следующий день он пригласил ее на обед, и так у них все и началось.

— И не спрашивай меня, когда и чем это закончится, потому что у меня нет на этот счет ни малейшего представления, — закончил он, и выражение его лица было каким-то странно беззащитным. Он посмотрел на сестру: — И обещай мне, Вирджи, что ты никому ничего не скажешь. Даешь честное слово?

— О господи, Малыш, ты что, считаешь, что я сейчас же начну обо всем трезвонить? — обиделась Вирджиния. — Разумеется, я никому ничего не скажу. Я просто боюсь за тебя, вот и все.

— Не надо, — сказал Малыш. — Я вполне способен сам позаботиться о себе.

Спустя три дня Энджи явилась к нему прямо со встречи, на которую ее пригласила Вирджиния. Настроение у нее было очень странное.

— Она ведет себя так, Малыш, словно она все еще моя хозяйка. Мне это не нравится.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — примирительно произнес Малыш.

— Ничего подобного. Она с самого начала прямо заявила мне, что видела нас с тобой вместе в такси и что лучше бы она этого не видела; а потом прочла мне целую лекцию, что ты женат и все такое. Как будто я сама этого не знаю. А потом стала распространяться насчет того, сколько ваша семья всего для меня сделала. Ну, тут я ей кое-чего ответила.

— Что именно? — с беспокойством спросил Малыш.

— Правду. Что да, действительно, вы все были ко мне очень добры, помогли никому не известной бедной девушке, продемонстрировали, какие вы хорошие. Но это не было благотворительностью, и что-то получала от всего этого не я одна: я работала на нее, вкалывала изо всех сил, покрывала ее, когда она пила запоем, и вообще вела себя по отношению к ней более чем лояльно. Да, а еще я сказала ей, что это было довольно легко — что-нибудь делать для меня. Я ей сказала, что, может быть, я немного заурядна, но я не злючка, не из тех, кто вечно на что-то дуется, не совсем дура и умею говорить «пожалуйста» и «спасибо». Тогда она запела иначе: что она не хотела меня обидеть, но она встревожена, у тебя трудные отношения в браке, и я могу внести в ваш брак дополнительные осложнения. А я ей ответила, что совсем наоборот, со мной ваши отношения стали лучше и ты мне даже говорил, что тебе теперь не так противно трахать Мэри Роуз.

Малыш вдруг почувствовал, что ему становится немного не по себе.

— Энджи, по-моему, ты зашла слишком далеко. Незачем было упоминать все эти подробности.

— А мне кажется, что это она зашла слишком далеко. Но после этого она малость попритихла, а потом сказала, что она просит меня отказаться от тебя, что если твой отец узнает, он тебя уничтожит. И еще она выразила надежду, что я не думаю, будто ты оставишь ради меня Мэри Роуз, и заявила, что Прэгеры не бросают своих жен. Она хотела сказать, не бросают их ради таких, как я.

— А ты ей что ответила?

— Что не могу от тебя отказаться. — Энджи поцеловала его. — Что нам сейчас очень здорово вдвоем, что я люблю тебя, а ты любишь меня, что все это настоящее, а остальное меня не волнует. Тогда она сказала, что, если я уеду, ты обо всем забудешь, а я ответила, что не хочу, чтобы ты забывал. И после этого я ушла. Знаешь, мне наш разговор с ней даже понравился, — добавила она. — Гораздо больше понравился, чем ей.

Малыш посмотрел на Энджи; на ней была черная шелковая блузка, золотой браслет, который он ей подарил, сережки от Шанель; она выглядела как вполне современная, искушенная и очень дорого одетая женщина.

— Ну что ж, — вздохнул он, — надеюсь, Вирджиния заметила в тебе некоторые перемены.

— Да, — весело отозвалась Энджи, — я тоже надеюсь.

То лето Малыш прожил в состоянии непрерывного радостного возбуждения и душевного подъема. Дело было не только в том, что он был счастлив с Энджи или что, по иронии судьбы, у него также улучшились отношения с женой; но, похоже, он восстановил свое былое место под солнцем и на Пайн-стрит. Причиной последнего было не особое его прилежание и даже не его возросшее мастерство финансиста. В конце 60-х годов вся экономика бурно шла вверх, хоть это и происходило на неприятном фоне войны, вспышек насилия, политических неурядиц; на протяжении предыдущего года, когда стоимость войны во Вьетнаме поднялась до 21 миллиарда долларов, рынок акций впервые в его истории подошел к отметке в тысячу пунктов по индексу Доу-Джонса; на Нью-йоркской бирже совершалось такое количество сделок, что для ее немеханизированных недр этот объем работы стал почти невыносимым бременем. Сотрудники, работающие за закрытыми дверями — не в торговом зале, а в тех внутренних отделах биржи, где осуществляется вся, как ее называют, черновая работа: оформляются на бумаге все заключаемые сделки, — часто вынуждены бывали оставаться на своих рабочих местах круглые сутки. Одно время биржу закрывали по средам просто для того, чтобы дать возможность ее работникам справляться с потоком дел; на какой-то период нормой стало сокращение торговых операций биржи на два часа в день.

Для всего этого было две причины; одна заключалась в том, что множество мелких компаний расширяло свою деятельность, а другая — в том, что появился небывало массовый спрос на ценные бумаги: рядовой Джо с улицы скупал акции в неслыханных масштабах. Запах денег разливался в воздухе, вызывая всеобщий аппетит и выделение слюны; достаточно было протянуть руку и схватить, и все хватали. Даже некоторые из самых крупных фирм — такие, как «Меррилл Линч» или «Д. Г. Блэар», — обзавелись индивидуальными клиентами. У «Прэгерса» таких клиентов было очень много. Один из ведущих брокеров, Чарльз Плон, нахватал себе столько выпусков, что получил от клиентов прозвище «По одному в день». В результате всего этого индексы ценных бумаг непрерывно возрастали, достигая рекордных отметок. Для человека с улицы это означало, что, пока фирмы процветают, доходы на купленные им акции будут и дальше расти, а потому и сами акции оценивались и переоценивались в расчете на то, что биржевой их курс будет и впредь возрастать крайне быстро. Почти не принималось во внимание, что подобный рынок в значительной мере связан обычно с высокой долей риска, что цены акций определяются не по фактическим итогам деятельности фирм, но на основании ожидаемых результатов и количества выпущенных акций, что, как только на рынке ценных бумаг наметится тенденция к понижению, такие акции станут менее привлекательными и их цена упадет. Вопреки тому, что жизнь множества людей складывалась очень непросто, — а может быть, как раз по этой самой причине — все, похоже, жили исключительно сегодняшним днем; о том, что будет завтра, не думал никто.

Малыш, обладавший уже отточенным мастерством, давал советы своим клиентам, какие акции покупать, какие продавать, и многие фирмы, пользовавшиеся в то лето его услугами, заработали на этом очень хорошие деньги. Клемент Дадли основал новую компанию, которая стала выпускать книги и журналы только для тех, кому еще не исполнилось двадцать пять лет; в разговоре с Малышом он оценил успех этого начинания, окрещенного им «Апбит», как «сто один процент», а самый первый номер основного журнала — «Поп», еженедельника, посвященного музыке и моде, — мгновенно разошелся полностью. Группа, издающая местные газеты на Юге, утроила размеры своих первоначальных капиталовложений; небольшая телевизионная компания, испытывавшая затруднения с финансированием, последовав рекомендациям Малыша, учетверила число своих клиентов. Как-то вечером, ужиная с председателем правления «Глочестер букс», весьма известного и уважаемого издательства, специализирующегося на выпуске академически подготовленных и великолепно оформленных книг по искусству, Фред III узнал от него, что Малыш руководил финансированием нового начинания «Глочестера», несколько более коммерциализированного, чем те, какими обычно занималось это издательство в прошлом — а именно изданием книг по искусству, предназначенных специально для школ, — причем использовал акции издательства для финансирования части стоимости этого проекта; услышав об этом, Фред III впервые испытал непривычное для себя ощущение — он как будто понежился немного в лучах славы сына, — и ощущение это показалось ему очень приятным.

Обычно, когда Фред бывал чем-либо доволен или чем-то гордился, Малыш узнавал об этом от матери. На сей раз Фред снова с уверенностью и даже оптимизмом говорил о своей предстоящей отставке и о том, что ему надо уходить из «Прэгерса».

Рассказывая обо всем этом Энджи вечером в постели, после восхитительнейшего секса, Малыш вдруг с восторгом ощутил, что ему по силам абсолютно все.

В августе Энджи вызвали в Англию. Умирал мистер Викс; его наконец-то положили в больницу, у него открылось кровотечение в обоих легких, и врач говорил, что будет чудом, если он протянет еще два дня. Он протянул целых три; вцепившись Энджи в руку тонкими, трясущимися пальцами, он сказал ей, что протянул бы и три месяца ради того, чтобы иметь возможность попрощаться с ней. Энджи сидела, держа миссис Викс за руку, смотрела, как он сравнительно безболезненно уходит из жизни, и вспоминала, сколько раз он покрывал и защищал ее, когда мать за что-нибудь на нее сердилась; как, посмеиваясь, говорил ей, что от нее никогда не знаешь, чего ждать; как прикалывал ее фотографии на стенку вокруг всего камина и никогда не разрешал миссис Викс снимать их; на глаза ее набежали слезы, и она так и не увидела того момента, когда его голова вдруг бессильно упала набок.

— Умер, — без всяких эмоций проговорила миссис Викс, вытягивая руку из ладони Энджи и подавая ей довольно грязный носовой платок. — Держи, девочка, продуй нос, у тебя кошмарный вид, такая сопля на носу болтается, слава богу, что он тебя не видит, а то с каким бы воспоминанием он ушел на тот свет. — И тут она сама разрыдалась, а Энджи сидела, обнимая ее, вдыхала хорошо знакомый запах сигарет, дешевого лака для волос и еще более дешевых духов и думала, что же теперь будет с ее бабкой.

Похороны прошли шумно и даже довольно весело; когда потом Энджи рассказывала о них Малышу, то в ее описании эти похороны показались ему куда более жизнерадостными, чем большая часть так называемых праздников, которые устраивала Мэри Роуз. Все друзья покойного мистера Викса по пивнушке «Флаг и ягненок» сложились и организовали поминки; Энджи предложила миссис Викс нанять духовой оркестр, который мог бы идти за катафалком. Миссис Викс вначале категорически запротестовала, а потом внезапно сдалась и сказала, что да, так может оказаться немного веселее, да и мистер Викс больше всего любил, из всей музыки, именно духовые оркестры. Джонни и Ди прислали венок, выдающийся даже по стандартам Бермондси (здесь Энджи пришлось объяснить Малышу, что похороны считались в Бермондси особым событием и расходы на них были обычно совершенно непропорциональны доходам семьи), одни только буквы на ленте в слове «ДЕДУ» были высотой в двенадцать дюймов; венок этот закрепили вертикально на крышке гроба; миссис Викс была этим очень глубоко тронута и потом говорила Джонни, что, стоя в церкви рядом с гробом, она чувствовала себя совсем как королева. Джонни и Ди сняли во «Флаге и ягненке» лучший зал и устроили шикарный обед с пивом, которое разливали здесь же прямо из бочек; Ди заявила миссис Викс, что пусть та ни о чем не волнуется, что это ее отец прислал на все чек, передав на словах, что поскольку сам он не может быть на похоронах, ибо власти не склонны оказать ему гостеприимство, то этот чек — самое малое, что он может сделать.

В церковь пришло не меньше двухсот человек, и примерно сотня из них отправилась потом во «Флаг и ягненок»; после обеда и очень хорошей речи, которую произнес капитан команды по игре в дартс, заявивший: «Я уверен, что даже уже сейчас, пока мы его тут оплакиваем, старина Альфред обставляет там всех вчистую», — все начали пить по-настоящему, а потом снова заиграл духовой оркестр, и когда в перерыве между его выступлениями все освежились пивком, Джек Хастингс, который сидел вместе с мистером Виксом в окопах («Это еще в Первую мировую войну, представляешь себе, и до сих пор жив!» — рассказывала Энджи), уселся за пианино, и все вдохновенно спели хором «Типперери» и «Покажи мне дорогу домой»; самые последние из скорбящих разошлись уже после одиннадцати часов, оставив миссис Викс раскрасневшуюся, всю в слезах и необыкновенно счастливую. Джонни, Ди и Энджи отвезли ее домой, уложили спать, а потом уселись на первом этаже ее маленького домика, возле горящего камина, на том самом месте, где столько лет просидел мистер Викс, и стали негромко обсуждать, что теперь делать с ней дальше.

— У нас она жить не может, — заявил Джонни, — у нас нет места, да и вообще мы еще не очень обустроились сами, верно ведь, Ди?

— Правда, — поддакнула Ди, глядя на него, как всегда, с покорным обожанием, а потом добавила (осмелев от большого количества выпитого дюбонне и горькой лимонной), что, конечно, у них бывали времена и похуже, но места у них нет, это верно.

И оба они уставились на Энджи, которая очень твердо сказала, что совершенно никак не может взять с собой бабушку в Нью-Йорк, что это абсолютно исключено…

— А почему нет? — наивно спросил Малыш, когда Энджи пересказывала ему потом этот разговор. — Судя по твоим рассказам, она довольно славная старушка.

Энджи так же твердо и прямо объяснила ему, что миссис Викс даже и думать не станет о том, чтобы переехать в Нью-Йорк, что ей это категорически не понравится, потому что в этом случае она остается без всех своих знакомых и подруг — ну, по крайней мере, тех, что пока еще живы.

— По-моему, тебе стоило бы попытаться что-нибудь для нее сделать, — покачал головой Малыш. — Она-то ведь для тебя очень много сделала, верно? Ты же сама говорила, что она была тебе в большей степени матерью, чем настоящая мать.

— Господи, Малыш, я столько всего болтаю! Просто не представляю, как ты все это запоминаешь.

— Я тебя люблю. Вот поэтому мне и нетрудно помнить то, о чем ты говоришь.

Энджи нагнулась и поцеловала его.

— Я тебя тоже люблю. И… да, ты прав, она действительно очень, очень хорошо ко мне относилась. И конечно, мне бы хотелось что-то для нее сделать. Но что я могу? У меня и денег-то нет.

Малыш посмотрел на нее. В ее повлажневших глазах застыла тоска. Уже, наверное, в тысячный раз он спросил себя, чем заслужил ее, за что ему такое счастье и как он сможет ее удержать. Они помолчали.

— Я бы мог найти деньги, — проговорил он. — Мне было бы приятно, если бы твоя бабушка была хорошо устроена и тебе не нужно было за нее беспокоиться. Присмотри какое-нибудь хорошее место, Энджи, куда ее можно пристроить, а оплату счетов я, если хочешь, возьму на себя. Я себя чувствую в какой-то мере в долгу перед теми, кто помогал тебе в жизни.

— Нет, Малыш, — твердо возразила Энджи. — Я никак не могу тебе этого позволить. Мы, Виксы, независимые люди; да и, кроме того, это не твоя проблема.

— Твои проблемы — это мои проблемы, — ответил Малыш, — и мне, честно говоря, нравится их решать.

Они снова помолчали. Энджи очень серьезно смотрела на него. Потом улыбнулась ему мягкой, нежной, почти детской улыбкой:

— Господи, Малыш, как я смогу тебе когда-нибудь отплатить за все, что ты для меня делаешь?

— Ну, я подумаю об этом, — произнес Малыш, и рука его потянулась к теплому влажному месту у нее между ног. — Есть один простой способ, которым мы можем воспользоваться прямо сейчас.

В том, что за этим последовало, Энджи проявила максимум энтузиазма и изобретательности; впоследствии всякий раз, когда Малышу приходил очередной счет из очень хорошего частного пансионата в Борнмуте, постоянным обитателем которого стала миссис Викс, он всегда вспоминал об этом эпизоде с огромным, почти физическим удовольствием.

То событие, о котором пойдет речь дальше, случилось на лестнице дома Кейтерхэмов на Итон-плейс; но прежде Малыш позвонил Вирджинии в Хартест в тот самый день, когда Энджи улетала в Лондон, и принялся упрашивать ее разрешить ему воспользоваться на уик-энд этим домом.

— Я так или иначе должен быть в Лондоне. По делам. Всего на несколько дней, а потом мы приедем к вам и будем жить у вас.

С некоторыми оговорками, но он согласился с довольно настойчиво высказанным предложением Мэри Роуз, чтобы летом все они провели несколько недель в Хартесте.

— Ну конечно, тебе это было бы очень удобно. Нет, Малыш. Я не могу разрешить тебе воспользоваться этим домом. Особенно если ты собираешься поразвлекаться в нем вместе с Энджи.

— Вирджи, ну пожалуйста. Это же настолько безопаснее, чем в гостинице…

— Почему?

— Да потому, что там нет этой дурацкой обслуги, которая может начать рассказывать Мэри Роуз всякие сказки…

— Сказки?! Ну знаешь, Малыш!

— Ну, ты меня поняла. Мэри Роуз всегда желает знать, в каком именно номере я поселился, и какой там номер телефона, и…

— Странно, с чего бы это! Нет, Малыш, это исключено. Я не могу по отношению к ней так поступить. У меня все-таки есть чувство, что все мы — одна семья. И я бы потом, когда вы приедете, просто не смогла смотреть ей в глаза. И, кроме того, в доме сейчас нет слуг. Ни дурацких, ни каких. Сейчас ведь август. Вам пришлось бы все делать самим. А потом наводить за собой порядок.

— Но я же ведь тоже член семьи, правда? А что касается того, чтобы делать все самим и навести потом порядок, так это даже приятно.

— Ну конечно! Я как-то не очень представляю себе, как бы ты стал чистить ванну или менять постельное белье. И Энджи я за этими занятиями тоже себе не представляю.

— Я кого-нибудь найму. Вирджиния, ну пожалуйста, это было бы так здорово.

— Нет, Малыш. Не могу, честное слово. А кроме того, что скажет Александр, если узнает? Он же с ума сойдет.

— Ничего он не узнает. Да и откуда? Ты представляешь, как было бы здорово: только я и Энджи, вдвоем, в полной безопасности, в своем собственном маленьком мире. И только на двое суток. Сорок восемь часов. Не так уж о многом я прошу.

— Малыш, я считаю, тебе нужно быть немного осмотрительнее в отношении Энджи. Я тебе уже говорила, что она крепкий орешек и себе на уме. По-моему, ты ее излишне романтизируешь: она вовсе не идеалистка и не романтик.

— Ничего подобного, — ответил он и с ужасом почувствовал, что голос его дрожит, — я ее просто люблю, вот и все.

— Но ты же понимаешь, что из этого ничего не может выйти. Никогда. И ты должен осознавать, как я за вас обоих боюсь. Это же страшно опасно и… и глупо, то, что вы делаете.

— Знаю, — голос Малыша звучал теперь тихо и был преисполнен раскаяния, — но мы пытаемся что-то придумать. Честно. Это будет… ну, может быть, последняя для нас такая возможность. Ну пожалуйста, Вирджиния! Жаль, что ты меня сейчас не видишь: я тебя на коленях умоляю!

— Н-ну… — (он чувствовал, что она старается не расхохотаться, не сдаться, что она уже поняла: ему опять, как и всегда, удалось уговорить ее сделать так, как ему хочется), — ну, если это последний раз, то зачем он вообще нужен? Но если тебе так уж на самом деле необходимо…

— Очень.

— Ну ладно. Я оставлю ключ в том агентстве, что присматривает за домом в течение августа. Я их предупрежу, что ты возьмешь ключ… когда?

— В четверг. Вирджиния, честное слово, я тебя обожаю.

— Знаешь, Малыш, — весело проговорила Вирджиния, — по-моему, тебе уже давно пора бы повзрослеть.

— Мне и так хорошо, — хохотнул он.

Это были очень счастливые двое суток. Энджи, страшно довольная тем, что в ее распоряжении внезапно, пусть и ненадолго, оказался дом ее бывшей работодательницы, взяла на себя инициативу доставить Малышу удовольствие по возможности во всех комнатах и уголках этого дома. Особенно запомнившийся эпизод на лестнице произошел в воскресенье после обеда; перед этим они только что, в спальне хозяев дома, почти прикончили бутылку шампанского и полтора фунта клубники, валяясь совершенно голыми на огромной кровати; по подушкам были разбросаны пустые бокалы и крупные, похожие на больших пауков плодоножки от ягод; из бутылки, опрокинутой Малышом, когда ему захотелось сию же минуту расцеловать живот и бедра Энджи, текла ровная тонкая струйка, падавшая на бесценный индийский ковер.

— Надо уже начинать приводить все в порядок, — проговорил Малыш, неодобрительно оглядываясь вокруг. — Я обещал Вирджинии, что мы оставим все в полном порядке.

— Потом уберу. — Энджи ласково поцеловала его. — Я жуть как хорошо могу прибирать в доме. И знаешь что, тебе бы понравилось смотреть, как я это делаю. А пока, Малыш, милый, мы уже были в гостиной, и в столовой, и на кухне, и в двух ванных, и почти во всех комнатах; пора и на лестницу!

Малыш посмотрел на нее: она раскраснелась, золотистые локоны перепутались у нее на плечах, зеленые глаза сияли. Он протянул руку и нежно погладил ее по волосам, она склонилась над ним и снова поцеловала, а потом села, улыбаясь и устремив глаза на его пенис, который уже послушно напрягся и слегка подрагивал.

— Я поражена. — Она наклонилась, чтобы поцеловать и его тоже. — Поражена, что ты до сих пор держишься, Малыш. И это после такого бурного уик-энда. Ты просто потрясающий мужчина. Пойдем, у меня есть хорошая мысль, как нам закончить день.

Она взяла его за руку и выскользнула из постели; он послушно следовал за ней, разглядывая, почти с физической болью в сердце, ее четко прорисованные, упругие маленькие ягодицы, тонкие и изящные ноги. Они подошли к верхней части лестницы, и она, улыбаясь, обернулась к нему.

— Я думаю, на середине, — произнесла она, — как герцог Йоркский. Ты ведь слышал о герцоге Йоркском, Малыш, а?

Малыш ответил, что нет.

— Ну, когда он был сверху, то у него стоял. Как у тебя, — добавила она, опускаясь на колени; взяла его пенис в рот и начала нежно и ритмично ласкать его своим языком; Малыш сразу весь напрягся, напружинился и, закрыв глаза, громко застонал. Наряду со многим другим, Энджи научила его не стесняться шума во время секса; Мэри Роуз же проводила всю процедуру, от начала до конца, почти в церковной тишине.

Внезапно Энджи вскочила, выпрямилась, пригнула к себе его голову и крепко поцеловала; на ее губах он почувствовал собственный вкус, легкий и слегка солоноватый.

— Когда он был внизу, у него ничего не выходило, — снова заговорила она, когда они оторвались друг от друга, — а когда бывал не сверху и не снизу, то был ни то ни се. А мы все сделаем по-другому, Малыш.

Она повела его вниз, туда, где лестница, изгибаясь, образовывала небольшую площадку; здесь она толкнула его на пол и вновь принялась целовать, а руки ее нежно гладили его живот, бедра, мошонку. Он опять застонал и изо всех сил потянулся к ней; она оттолкнула от себя его руки, отвела их ему за спину, вынудив его откинуться назад. Он чувствовал, как болит его пенис, как он хочет ее, хочет оказаться в ней, внутри, в ее тепле, ее влаге, ее сжимающем объятии, во власти ее нежного и страстно нарастающего желания. Очень, очень медленно и нежно она повернулась спиной, обратив к нему зад, и стала надвигаться на него, приближаться к нему, а потом, еще более медленно, ласково касаться и поглаживать его, приглашая войти внутрь. Он почувствовал знакомое мягкое тепло, ощутил испытываемое и ею самой удовольствие; почувствовал ее движения, поначалу нежные и легкие, а потом, как всегда, все более жадные. Он вскрикнул, резко выпрямился и сел, обхватив ее руками за талию и прижимая к себе, чувствуя, как его пенис проникает в нее все глубже и глубже, ощущая ее каждой своей клеткой, любя ее, становясь частью ее самой и превращая ее в часть самого себя, и скоро — как это часто бывало, слишком скоро — почувствовал мощный прилив, волну напряжения и вслед за этим мгновенное облегчение, свой оргазм и сразу же вслед за ним — ее, как бы обрушивающийся на его собственный мягкими, приятными и сильными спазмами, как бывало у них практически всегда; потом они так и лежали там долго-долго, она сверху, на нем, слегка откинув назад и повернув к нему голову, волосы ее рассыпались по его груди, она держала его за руку и непрерывно повторяла: «Это было так хорошо, Малыш, так хорошо»; а он слушал ее и думал, что никогда еще в жизни — а ему в своей жизни довелось испытать массу удовольствий, — никогда в жизни не бывало у него таких мощных и радостных ощущений, как те, которые он пережил только что.

Двенадцать часов спустя Энджи уехала; ей предстояло возвращение в Нью-Йорк. В доме она в результате так ничего и не прибрала. Собралась было, но вид у нее был грустный и усталый, и Малыш заявил, что нечего ей этим заниматься, что утром он нагонит сюда целую армию уборщиц. Они поели на кухне малинового мороженого, которое запили остатками шампанского, а потом сидели в гостиной, закрыв шторы, и смотрели по телевизору какую-то очень скверную пьесу. На середине спектакля позвонила Мэри Роуз; Малыш ушел в кабинет Александра, тут он мог разговаривать относительно нормально и уравновешенно и в то же время не причинять боль Энджи, которой в противном случае пришлось бы слушать, как он говорит Мэри Роуз, что с нетерпением ждет встречи с ней в аэропорту через три дня. Перспектива этой встречи казалась Малышу таким кошмаром, что легкая головная боль, возникшая у него от шампанского, превратилась в тяжелейшую, рвущую голову на части.

Ту ночь они спали вместе, в другой, чистой комнате и не занимались любовью; среди ночи Малыш проснулся: оказывается, он сжал Энджи в объятиях с такой силой, что она, испугавшись, стала вырываться от него. Он со смущением обнаружил, что по щекам у него текут слезы; потом, когда Энджи уехала, они полились снова. Тогда-то он и понял: что бы он там раньше ни думал, но до сих пор он не знал, что такое любовь.

На протяжении двух последующих недель, проведенных в Хартесте, он непрестанно пытался поговорить с Вирджинией об Энджи; однако все более убеждался, что сестра не слишком восприимчива к его душевным излияниям. Мэри Роуз работала над книгой, посвященной живописи XVIII века, и потому постоянно ходила по картинным галереям и ездила по стране, осматривая частные коллекции; Малыш высказал искреннее желание заниматься детьми, чтобы им было весело и интересно, но потом как-то совершенно забыл об этом, так что бремя всех забот свалилось на Вирджинию и Няню. Дети доставляли немало трудностей, каждый по-своему: и Кендрик, и Георгина обладали потрясающей способностью устраивать истерики из-за какой-нибудь сущей мелочи вроде того, недоварено или переварено яйцо всмятку, которое им подали к завтраку; Шарлотта большую часть времени вытворяла всякие фокусы на своем новом пони, нарочно выставляя при этом Фредди трусишкой и заставляя всех переживать за сохранность ее рук и ног; Фредди же страдал от бесконечной череды того, что его мать называла приступами головной боли, а другие дети — выпендрежем. Только Макс никому не доставлял никаких хлопот, он часами спокойно и безмятежно сидел в своем манеже, но и его к концу августа тоже как будто какая-то муха укусила; Няня, как заметила Шарлотта, ходила постоянно, словно ощетинившаяся.

Александр держался ото всех подальше и большую часть времени проводил на ферме: как он объяснял, шла уборка и там не хватало рабочих рук. Домой он приходил по вечерам измотанный, крайне раздражительный и засыпал прямо за ужином.

Как-то уже поздно вечером, когда Малыш спустился вниз в поисках последнего стаканчика виски с содовой, он случайно услышал разговор в библиотеке.

— Мне очень нравится твой брат, — говорил Александр Вирджинии, — но пожалуйста, не приглашай их больше сюда всех вместе. Я этого второй раз уже не выдержу.

— Это моя семья, Александр, — отвечала Вирджиния. — Я люблю их. И этот дом не только твой, но и мой. Сейчас я им нужна. И самое главное, я сама нуждаюсь в них.

— Ну, мне ты тоже нужна, — возразил Александр, — и думаю, мой голос должен быть весомей.

Не желая слушать этот неприятный для себя разговор дальше, Малыш тихонько ускользнул вверх по лестнице; разговор показался ему каким-то странно зловещим, хотя он сам бы не смог объяснить почему.

Глава 7

Малыш, 1969–1970

В тот год, сразу же после Рождества, Мэри Роуз заявила, что намерена обзавестись собственным летним домом. После месяца интенсивных поисков, когда она с присущей ей и весьма похвальной дотошностью осмотрела не меньше тридцати семи домов, она сообщила, что нашла наконец именно то, что им нужно. Присмотренный ею дом находился в Нантакете — месте, которое, по ее словам, обладало всеми достоинствами Лонг-Айленда: точно такими же белыми песчаными пляжами, тихими и спокойными окрестностями, размеренным ритмом жизни, очаровательными, преимущественно XIX века домами, напоминающими те, которыми был застроен Хамптон, — но при этом не было Лонг-Айлендом. Дом, который она собиралась приобрести, стоял на Сиасконсете и внешне напоминал, как она выразилась, дачу-переросток.

— Сконсет, как его называют, — это прекрасное место, Малыш; первоначально там селились художники. Пляж просто изумительный, он тебе понравится, я знаю. Я сказала, что мы приедем в следующий уик-энд и останемся на всю субботу. Сможем показать дом детям. Им там будет очень хорошо, подальше от городской жизни и ее стрессов. Большинство тех, кто там живет, ездит по поселку на велосипедах, так что там очень тихо и безопасно; а в августе там обычно устраивают детский театральный фестиваль. Я абсолютно уверена, что этот дом — именно то, что нам нужно, и нам очень повезло, что подвернулась возможность его купить. И цена очень подходящая, я обо всем уже договорилась. В Нантакете редко продают дома, а особенно в Сконсете. Я уже сказала агенту, что твой приезд — это в значительной мере только формальность.

— Ну, в таком случае, — буркнул Малыш, необычно раздраженный после тяжелого дня на работе, проведенного в компании Фреда, — зачем мне вообще туда ехать? Покупай сама этот чертов дом, и дело с концом. Ты ведь давно уже все решила, это же ясно.

— Не говори глупостей, Малыш, — запротестовала Мэри Роуз, — это наш семейный дом, и решение должно быть общим.

— Ну разумеется, — тяжко вздохнул Малыш.

Ему и в самом деле понравились и Нантакет, и дом, когда он их увидел. Дом назывался «Шелз» и был несколько больше дачи-переростка: шесть спален, огромная кухня, столовая, гостиная и комната, которую можно было приспособить под кабинет или библиотеку; но при этом он действительно был очарователен — невысокий, весь белый, построенный из камня и облицованный кедровыми дощечками, совсем как на Лонг-Айленде; при нем был большой сад с домиком для детских игр, с высокого кедра свешивались качели; к дому была пристроена просторная терраса, на которой могла бы усесться обедать вся их семья; фасад террасы был обращен к берегу и густо зарос вьющимися розами.

Август они провели в этом доме вместе с детьми, их няней и с гостями, наезжавшими сюда непрерывной чередой. Малыш даже не ожидал, что из Нью-Йорка к ним будет приезжать столько друзей, и ему это нравилось: так было оживленнее, интереснее, разнообразнее. Приезжали Фред и Бетси и остались просто в восторге и от дома, и от всего того, что его окружало; Фреду особенно пришлось по душе, что неподалеку, вдоль Майлстоун-роуд, располагалось поле для гольфа, на котором была предусмотрена также и детская трасса: Фред подчеркнуто заявил, что Шарлотту и его самого это устроит как нельзя лучше, и в его словах Мэри Роуз послышалась какая-то скрытая угроза. К концу августа приехали Вирджиния и Александр со своими детьми; Малыш удивился появлению Александра, он еще помнил, что тот сказал прошлым летом относительно отдыха вместе с родственниками Вирджинии, но Вирджиния довольно туманно объяснила, что Александру хотелось, чтобы вся их семья была вместе. Слова сестры прозвучали как-то неубедительно, и Малыш подумал, суждено ли ему узнать истинную причину, и если да, то когда это может произойти.

Пока семейство Кейтерхэмов еще гостило в Шелзе, Фред и Бетси приехали как-то на уик-энд с таким расчетом, чтобы захватить не только выходные, но и конец текущей недели, и начало следующей; результатом, однако, стала напряженность в отношениях между всеми членами семьи. Стоило только деду появиться, как Шарлотта буквально приклеилась к нему и больше уже не отходила ни на шаг. Они совсем как влюбленные, заметила Бетси с некоторым оттенком грусти в голосе, и это действительно было так: они вместе гуляли, играли в гольф и в теннис, катались под парусом, всегда сидели рядом за столом, обменивались шутками, понятными только им двоим, и вообще не пускали в свои занятия и общение никого третьего.

В понедельник вечером, перед тем как Фред и Бетси должны были возвращаться в Нью-Йорк, четверым старшим детям было разрешено не ложиться спать, а остаться на ужин вместе со взрослыми; само собой разумеется, что после ужина Фред приказал Малышу, чтобы тот сел за рояль, а сам он с Шарлоттой исполнит «Ты лучше всех».

— Не хочу, — заявил Малыш. Он был уже довольно навеселе; в последнее время он пребывал в таком состоянии каждый вечер. Фред колюче посмотрел на него.

— Я сыграю, — поспешно вызвалась Вирджиния. — Малыш устал.

Представление удалось как нельзя лучше; но Бетси и Вирджиния были единственными, кто аплодировал в конце с искренним энтузиазмом. Малыш уже почти спал, Александр казался смущенным и чувствовал себя неловко, Фредди, утонув в глубоком кресле, весь погрузился в игру в фишки, чем-то напоминавшую пасьянс, Кендрик и Георгина незаметно улизнули на кухню за дополнительной порцией мороженого, а Мэри Роуз, еле-еле прикасаясь ладонью к ладони и холодно улыбаясь танцорам, старалась скрыть свое отвращение к происходящему.

— Очень хорошо, — проговорила она, когда выступление закончилось. — Но я удивлена, Шарлотта, что ты до сих пор не выучила чего-нибудь новенького. Разве ты больше не ходишь на занятия танцами?

— Хожу, — ответила Шарлотта, — но мне сейчас не с кем разучивать новые номера, нет партнера. Ну, такого, которого можно было бы назвать приличным.

Фред III улыбнулся ей, притянул к себе и усадил на колено.

— Вот это по-моему, девочка. Хороший партнер — это все. Это еще Джинджер[15] говорила.

Наступила тишина; ее нарушил громкий храп Малыша. Фред с неприязнью посмотрел на него.

— Малыш, — негромко, но таким тоном, от которого, казалось, сейчас начнут лопаться стекла, произнесла Мэри Роуз, — Малыш, не мог бы ты нам всем принести еще чего-нибудь выпить?

Малыш проснулся и, волоча ноги, потащился на кухню; у Бетси вид был откровенно страдающий.

— По-моему, он и так уже выпил достаточно, — заметила она.

— Ничего подобного, — возразил Фред, привыкший всегда и во всем ей противоречить. — Он много пьет, но знает, когда надо остановиться.

Фред бросил мимолетный взгляд на Вирджинию; в комнате повисла напряженная тишина.

— Пожалуй, — с трудом выговорила Вирджиния, чувствуя, как в глазах у нее начинает жечь от подступающих слез, — пожалуй, с вашего разрешения, я пойду и лягу сегодня пораньше. Я страшно устала. Макс поднял меня сегодня в половине шестого утра и заставил петь ему колыбельную.

— Да, дорогая, конечно, — поспешила ответить Бетси, — у тебя и вправду очень усталый вид. Фредди, голубчик, поди сюда, покажи мне, чем это ты там занят?

— У меня ничего не получается. — Фредди подошел к ней с доской, на которой пять фишек стояли слишком уж далеко друг от друга.

— Кто же так играет, — хмыкнул Фред. — Вот Шарлотта может это сделать в один миг, ведь правда, детка? Покажи-ка Фредди, как ты это делаешь.

Шарлотта забрала у Фредди доску и, самодовольно улыбаясь ему, расставила фишки в исходную позицию.

— Ну, это нетрудно. Смотри.

Ровно через минуту на доске осталась одна-единственная фишка — точно в центре. Фред III торжествующе улыбался:

— Каково, а? Она мне это только сегодня утром показала. Шарлотта, девочка, а со мной своим секретом не поделишься?

— Только если ты пообещаешь, что утром сыграешь со мной в гольф.

— Обязательно сыграю. Обещаю.

Мэри Роуз выглядела так, словно ей вот-вот станет плохо.

«Иногда мне кажется, — подумала Вирджиния, выходя из комнаты, — что я ее понимаю и даже могу ей посочувствовать».

Александр тоже вел себя не лучшим образом. Ему было откровенно и мучительно скучно. Ему не нравилось ходить под парусами; не нравились ему и друзья Малыша и Мэри Роуз — богатые, замкнувшиеся в собственном, очень узком кругу, всячески подчеркивающие свою принадлежность к клану «старых денег», давно уже сложившихся крупных семейных состояний; жены здесь были воспитаны в таком же ревностном отношении к своему семейному долгу, своей общественной роли и выполняли то и другое с такой же мучительной серьезностью, как и Мэри Роуз; мужья являли собой неприятный и неудобный в общении сплав самых необузданных амбиций и того мужского товарищества, что царит обычно в предбанниках и спортивных раздевалках; всю свою жизнь, изо дня в день, они проводили в обществе друг друга, в очень тесно спаянном, духовно замкнутом кругу и, прощаясь вечерами, договаривались о том, чтобы пойти назавтра на яхте, сыграть в теннис или просто выпить, с такой дотошностью и обязательностью, как будто сама мысль о возможности провести день в одиночестве повергала их в ужас. Александр по большей части слонялся один, купался или тоже один, или же прихватывая с собой Георгину, которая явно была его любимицей, и отказываясь брать с собой других детей; обычно он говорил, что это слишком большая ответственность и что, с его точки зрения, на пляже или на яхте на каждого ребенка должно быть по одному взрослому.

Вирджиния заявила, что ей нужно поехать в Нью-Йорк.

— А оттуда на Лонг-Айленд, — объясняла она за ужином Александру. — Возникли некоторые трудности с тем коттеджем в Сэг-Харборе, над которым я работаю. Меня не будет до конца недели. Ты не возражаешь?

— Вообще-то, возражаю. — Он странно посмотрел на нее. — Но, насколько я понимаю, мне придется с этим смириться.

— Да, Александр, придется.

Оставшись без Вирджинии, Малыш почувствовал себя на удивление одиноко. Он вдруг осознал, насколько ему не хватает Энджи, как он без нее соскучился. К тому же его беспокоило, что она одна в Нью-Йорке, предоставленная самой себе. Перед этим она съездила в Англию навестить миссис Викс, а потом вместе со Сьюзи провела отпуск во Франции; деньги на отдых дал им Малыш, который был рад хоть таким образом сбросить с себя часть вины за то, что вынужден проводить лето со своими домашними; но теперь Энджи уже должна была вернуться.

— К этому времени, Малыш, мне пора будет выходить на работу. Но это всего одна неделя, а потом ты тоже вернешься, и тогда мы отпразднуем наше воссоединение, и сделаем это как следует, с шумом, удовольствием и до последних сил. Не беспокойся обо мне, со мной все будет в порядке.

— Я не могу не беспокоиться о тебе, Энджи. Ты мне кажешься такой беззащитной. Я сам не понимаю почему.

— Я тоже не понимаю почему, — ответила Энджи.

Утро пятницы было чудеснейшим; золотистые лучи солнца вначале целеустремленно пробились через легкую дымку к сиренево-голубому морю, а потом и вовсе разогнали ее. День явно обещал быть очень жарким. Малыш проснулся рано; настроение у него было жизнерадостное и спокойное, что за последний месяц случалось нечасто; и он решил пойти искупаться. Дети уже встали и были на кухне, там их кормила замотанная нянька; Фредди и Шарлотта потребовали, чтобы им разрешили пойти вместе с Малышом.

— Пошли, конечно, — добродушно согласился Малыш. — Буду только рад вашей компании.

Фредди плавал хорошо; это было единственное, что он делал лучше, чем Шарлотта. Прибой был довольно сильный, а снизу, под волнами, шло мощное обратное течение.

— Будьте осторожны, — предупредил Малыш ребят, — не заходите глубже чем по шею.

Шарлотта, против обыкновения, поступила так, как ей было сказано; Фредди же, хохоча от удовольствия, заплывал все дальше, раскачиваясь на бурунах, подныривая под них или же стараясь удержаться на них. Сердце Малыша переполнялось любовью, когда он смотрел на сына; и что бы там ему самому ни доводилось претерпевать от Фреда и от Мэри Роуз, все это стоило того, лишь бы только видеть, что дети счастливы, и знать, что будущее Фредди обеспечено.

Потом они сидели на причале, завернувшись в огромные полотенца, и пили горячий шоколад. Появился Александр. Он улыбался и тоже был настроен много лучше, чем все последние недели.

— Только что звонила Вирджиния. Она приедет завтра, прямо с утра.

— С ней все в порядке?

— Разумеется. А почему должно быть иначе?

— Н-ну… я… просто спросил, — неуверенно проговорил Малыш. — Она была какая-то бледная, когда уезжала.

— С ней все в порядке, — коротко ответил Александр. Потом он словно бы сделал над собой какое-то усилие, внутренне собрался и объявил: — Я еду кататься на велосипеде. Кто-нибудь хочет поехать со мной?

— Я бы поехал, — отозвался Малыш, — но после этого купания я совершенно без сил. Ребята, хотите поехать?

— Я хочу, — сказала Шарлотта. — Папа, можно?

— Конечно. Иди одевайся.

Они отъехали, Александр впереди — смеясь, он что-то говорил через плечо Шарлотте, — а та сзади, страшно вихляя из стороны в сторону на своем велосипеде; Малыш задумчиво посмотрел им вслед. Странный он какой-то, этот Александр, почти постоянно застегнут на все пуговицы, напряжен, так трудно с ним разговаривать. Может быть, англичане все такие.

Малыш глубоко вздохнул и, сбросив с себя полотенце, удобнее расположился на досках настила, вытянув длинные ноги и подставив их теплому солнцу. Осталось дотерпеть всего три дня, а потом — назад, в Нью-Йорк. К Энджи. «Все-таки жизнь — хорошая штука», — подумал он, окончательно расслабляясь и погружаясь в приятное полудремотное состояние.

Потом он снова поплавал. Затем сходил в теннисный клуб, сыграл там три партии в теннис, поболтал с друзьями, потягивая при этом не пиво, как обычно, а содовую воду: выбор был сделан сознательно, Малыш уже начал приводить себя в отличное состояние к следующему понедельнику и к встрече с Энджи. Сама мысль об Энджи, свидание с которой становилось все ближе и ближе, приводила Малыша в неистовство; стараясь как-то умерить свои оголодавшие чувства, он в конце концов перестал волноваться о собственном здоровье, выпил за обедом почти целую бутылку калифорнийского шардоне — обедал он в этот день очень поздно — и улегся за домом в гамаке; в его воображении маленькая, ладная фигурка Энджи то приближалась, то отдалялась от него, представая в разных видах и словно раскачиваясь на волнах его мечтаний совсем так же, как утром качался на бурунах прибоя Фредди. Малыш положил себе чуть пониже живота большую шляпу от солнца, чтобы никто не увидел чудовищной эрекции, возникавшей у него при этих мечтаниях, и потихоньку заснул.

Разбудила его трель телефона. Звонил Фред.

— Приезжай в Нью-Йорк, Малыш, и немедленно. Немедленно в самом прямом смысле слова.

Первым чувством, охватившим Малыша при этих словах, было ощущение сильнейшего, липкого ужаса: что-то произошло с банком; наверное, он допустил какую-нибудь кошмарнейшую, непроходимую глупость; он ощутил, что его захлестывает волна безотчетной, нерассуждающей, слепой паники. Но Фред продолжал говорить, голос его был предельно ледяным, исполненным презрения и негодования, и прежний ужас сменился в сознании Малыша новым, не менее потрясающим.

— Ты обманщик, Малыш. Обманщик и дурак. Интересно, понимает ли Мэри Роуз, за какое дерьмо она вышла замуж? И это после всего, что она для тебя сделала!

Малыш запаниковал еще сильнее, он понял, что Фред говорит об Энджи, о его отношениях с Энджи, что ему все известно, что кто-то все ему рассказал. Чуть позже, когда он уже лихорадочно собирал сумку и думал, как и чем сможет объяснить Мэри Роуз необходимость своего столь срочного отъезда в Нью-Йорк — и это в пятницу, в три часа дня! — позвонила Вирджиния; голосом, напряженным от слез и внутренней боли, она призналась, что это она все рассказала Фреду, это ее вина.

— Но я была вынуждена, Малыш, я просто была вынуждена, ты должен это понять, я все объясню тебе при встрече. Я тебя буду ждать на Центральном вокзале. Прости меня, Малыш, мне очень жаль, мне ужасно, ужасно жаль, что так вышло.

Дорога в город показалась ему страшно долгой; на пароме он мучительно раздумывал над тем, что же произошло, и без конца курил, а в поезде ему физически стало так плохо, что он полпути провел, запершись в туалете, и сидел там на унитазе, обхватив голову руками; на Центральный вокзал поезд пришел, когда Нью-Йорк уже погружался в сумерки, однако в городе все еще было невыносимо жарко и влажно; Вирджиния встречала его на вокзале, у нее был совершенно пепельный цвет лица и, что самое странное, такие же пепельные губы. Она приехала на машине Фреда, за рулем сидел Хадсон; они устроились на заднем сиденье, причем Малыш отодвинулся от сестры как можно дальше, и по мере того, как она рассказывала ему, что же случилось, раздражение и враждебность Малыша все усиливались, доводя его чуть не до тошноты; а случилось то, что перед самым обедом кто-то позвонил Бетси, представился сотрудником знаменитого Чолли Никербокера, который вел колонку светских сплетен, и сказал, что хотел бы поговорить с Фредом.

— Мама, разумеется, ответила, что его нет дома, что он на работе, и этот парень сказал, что уже звонил ему на работу и не застал его там, что, конечно, будет дозваниваться до него и что ему очень нужно с ним поговорить. Мама спросила о чем, и он ответил, что не знает, доводилось ей слышать об этом или нет, но в городе ходят разговоры, что ты появляешься в разных местах с молодой англичанкой, которая раньше работала у меня. Мама ответила, что ничего подобного не может быть, что это полная чепуха, откуда только берутся подобные сплетни; тогда этот человек сказал, что узнал об этом от одного из друзей Фреда Прэгера-старшего, и попросил маму передать папе, чтобы он ему обязательно позвонил, когда вернется с работы, потому что ему необходимо все это перепроверить. И вот тут, Малыш, я запаниковала, да мы обе запаниковали, что папа узнает обо всем либо от своего приятеля, либо от этого журналиста. А журналисту явно было все известно на сто процентов, он не брал нас на пушку, это сразу чувствовалось, и мы решили, и мама, и я, что будет лучше, если папе обо всем расскажет кто-то другой. И постарается сделать это так, чтобы он понял.

— Хорошенькую же ты мне услугу оказала, — с горечью произнес Малыш. — О господи, Вирджиния, ну почему ты не позвонила сперва мне?

— Я звонила. Звонила. Ты был в клубе, на теннисе. Фредди сказал, что никто не знает, когда ты вернешься. И тогда… ну, тогда я согласилась с мамой, что мне нужно успеть поговорить с папой прежде, чем до него доберутся журналисты, и я позвонила ему на работу, узнала, где он обедает, и поехала к нему туда, прямо в ресторан. Малыш, не гляди на меня так, у нас совершенно не было времени, мне ничего другого не оставалось, как рассказать ему все первой.

— Почему тебе не пришло в голову позвонить Энджи?

— Разумеется, мне пришло это в голову. — Вирджиния впервые посмотрела на него с некоторым оттенком готовности к самообороне во взгляде. — Ее там не было. Не было дома.

— Разумеется, не было. Она была на работе.

— Нет, Малыш, на работе ее тоже не было. Там мне заявили, что она звонила два дня назад и сказалась больной.

— Н-ну… — и без того бледное лицо Малыша побелело еще сильнее, — по-видимому, она у кого-то из своих подруг.

— По-видимому.

— И значит, ты ему все рассказала?

— Да.

— Абсолютно все?

— Ну… кое-что. Почти все. Да, рассказала. Извини, мне очень, очень жаль.

— И ты даже не подумала позвонить вначале Чолли Никербокеру?

— Малыш, мне казалось, что в этом не было бы никакого смысла. Ты же знаешь, что это за публика: чем больше им говоришь, тем глубже увязаешь. Я думала, что папа сможет все это как-то уладить.

— Вирджиния, бывают вещи, которые никто не в состоянии уладить. Даже папа.

— Да. Наверное, бывают.

Фред обрушился на Малыша и буквально разодрал его на части. Он бушевал вовсю, заявив сыну, что тот испорчен, привык потакать своим прихотям и к тому же еще и дурак; что у него нет чувства собственного достоинства, он не умеет контролировать свои эмоции и поступки; что ему еще повезло, что эта история пока нигде не всплыла; и что он вообще не заслуживает ни одного из тех благодеяний, которыми Судьбе было почему-то угодно усеять его жизненный путь.

— Я должен был бы лишить тебя за это наследства, — заключил Фред. — Вышвырнуть тебя вон, и все. Ты не заслуживаешь ни своей жены, ни своей семьи и уж безусловно не имеешь права на «Прэгерс».

— О господи, брось ты это, — возразил Малыш, терпение которого внезапно лопнуло. — Наивный ты человек. Ты что, считаешь, что я единственный во всем Нью-Йорке женатый мужчина, который завел роман на стороне?

— Другие меня не интересуют, — отрезал Фред. — Ты мой сын, а я не люблю скандалов. Ты мне начинаешь все больше и больше напоминать своего деда, Малыш, и это меня здорово пугает. Чертовски пугает. Я не хочу оставлять «Прэгерс» в руках некомпетентного человека и к тому же распутника. И если уж тебе так необходима любовница, мог бы выбрать, по крайней мере, женщину, принадлежащую к твоему же классу и понимающую, что такое приличия. А не юную дешевку, которая работала у твоей собственной сестры.

— Пожалуйста, не называй Энджи дешевкой. — Теперь Малыш уже по-настоящему рассердился, и его прежде бледное, как воск, лицо стало багроветь.

— Разумеется, она дешевка, кто же еще, — пожал плечами Фред. — Кстати, где она сама? Я бы хотел с ней встретиться. Мне есть что сказать и ей тоже.

— Послушай, — начал Малыш, — я знаю, ты думаешь, что заправляешь у нас в доме всем. Что все мы делаем только то, что ты велишь, и что…

— Я не просто думаю, Малыш. Это так и есть, — перебил Фред.

— Ну, может быть. Но весь остальной мир вертится не по твоей указке. — Малышу даже стало не по себе, когда он это произнес: никогда еще в жизни он не отваживался так противоречить отцу. — С чего ты взял, что Энджи станет поступать так, как ты скажешь?

— Она сделает то, что я ей скажу, — только и ответил Фред.

— Не думаю. И это совсем не то, что тебе кажется. Не легкое увлечение. Я люблю Энджи. А она любит меня.

— Правда? Ну вот и посмотрим. Где она сейчас?

— Она… ее нет в городе.

— Ну так, может быть, стоит ее разыскать?

Энджи появилась, объяснив, что прокатилась на три дня «с подругой» во Флориду развеяться; держалась она очень собранно, хорошо контролируя себя. Одета по такому случаю была продуманно и тщательное, весьма короткое, но неожиданно скромно выглядевшее серое фланелевое платье с белым воротничком, волосы были завязаны сзади черной бархатной лентой; она сидела, сложив руки на коленях, и внимательно слушала Фреда, не бросая ни единого взгляда в сторону Малыша.

Предложение, которое сделал ей Фред, было достаточно простое: в будущем между ней и Малышом не должно быть совершенно ничего общего, ни в какой форме и ни под каким предлогом. Она должна хранить полное молчание насчет того, что было в прошлом: ни одного слова ни прессе, ни вообще кому бы то ни было. Подругам, которые знали о ее отношениях с Малышом, надо будет сказать, что Малыш ее бросил.

— Было бы лучше всего, — продолжал Фред, — если бы вы вообще уехали из Нью-Йорка, вернулись бы назад в Англию. Как бы вам понравилось такое предложение?

— Это мне совершенно не подходит, — прямо ответила Энджи. — Мне здесь нравится. Нравится моя работа. У меня… у меня тут друзья. В Англии я теперь уже не хотела бы жить.

— Ну, посмотрим. Я был бы готов на компенсацию, если бы вы согласились вернуться назад.

Малыш почувствовал, как откуда-то из глубины в нем нарастают гнев и возмущение, настолько мощные, что ощущаются почти физически.

— Отец! — проговорил он. — Не смей так разговаривать с Энджи. Не смей!

— Почему? — взглянув на него, спокойно спросил Фред.

— Потому что она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Ты… Это же оскорбление, страшное оскорбление. Энджи и я… мы были… глубоко привязаны друг к другу. И ты не имеешь права… ну, просто… откупаться от нее. Я тебе этого не позволю. И она не позволит.

Энджи бросила на него довольно странный взгляд. Потом снова повернулась к Фреду.

— Так… а что произойдет, если я не стану всего этого делать? Если Малыш и я решим по-прежнему быть вместе?

— Нет, — со всей решимостью и определенностью отчеканил Фред, — это совершенно исключено.

— Вот как?

— Совершенно.

— Малыш, — внезапно обратилась к нему Энджи, — а что ты насчет всего этого скажешь?

— Н-ну… — голос Малыша звучал неуверенно, — ну… я…

— О боже, — не выдержала Энджи, — так, значит, ты со всем этим согласен, да? Готов поступать так, как велит папочка. Как хороший послушный мальчик. Бедный Малыш. Бедненький маленький беззащитный Малыш.

— Энджи, — взмолился Малыш, — ты не понимаешь!..

— Да нет, — ответила она, — мне кажется, я все понимаю.

— Не совсем, — вмешался Фред, — не совсем. Дело в том, мисс Бербэнк, что если брак Малыша распадется и если эти… отношения будут продолжаться, то Малыш лишится своего положения в банке.

Энджи уставилась на него, в ее зеленых глазах ясно читалось недоверие. Потом она чуть улыбнулась.

— Не верю. Не верю, что вы фактически лишите его наследства только за то, что он немного потрахался на стороне! Мистер Прэгер, сейчас ведь уже XX век, пора бы кое к чему привыкнуть. Это же абсурд! Какая-то дремучая древность! Малыш, ты же не собираешься с этим мириться, правда? В конце концов, дело даже не во мне, просто тебе уже пора бы научиться хоть немного постоять за себя.

— Энджи, — совсем тихо и не глядя на нее проговорил Малыш, — Энджи, я вынужден с этим смириться. Я женат на Мэри Роуз и должен думать не только о своем будущем, но и о будущем сына, что гораздо важнее. Я не могу всем этим рисковать. Действительно не могу.

— Значит, таковы условия сделки, да? — спросила Энджи. — Ты перестаешь спать со мной, остаешься с Мэри Роуз, и тогда банк достается тебе и Фредди. А если нет? Если ты попытаешься постоять за себя, начнешь вести себя как взрослый?

— Тогда банка у него не будет, — спокойно сказал Фред. — Тогда я вынужден буду изменить структуру капитала и передать большую часть акций партнерам.

— И вы вправду это сделаете? — В голосе Энджи слышалось изумление.

— Да, безусловно. Завтра же. Мне небезразлична судьба их семьи. А Мэри Роуз великолепная жена, она готова и дальше оставаться с Малышом и помогать ему.

— Вы хотите сказать, что развод ей не нужен? Ну что ж, Малыш, выходит, ты уже фактически продался, верно? Честно говоря, могу тебя понять. Тебе сейчас уже сколько… почти тридцать пять, так? Наверное, немножечко поздно начинать с нуля: оказаться бедным, всеми отринутым, бороться. Лишиться всех этих прекрасных домов и модной одежды, всех этих слуг и людей, готовых по первому твоему сигналу мчаться куда угодно и выполнять твои прихоти. Наверное, такие потери невозможно восполнить ничем; я-то уж точно, мне кажется, их не стою.

Она мельком взглянула на Малыша, потом снова повернулась к Фреду; взгляд ее был холоден.

— А что же буду иметь я?

— Ну, — ответил Фред, — если вы вернетесь в Англию, я был бы готов остановиться… ну, скажем, на ста тысячах долларов. Чтобы вы могли создать собственную компанию. Купить себе дом. В общем, ваше дело, как израсходовать эти деньги. Меня это не волнует. Естественно, сумма поступала бы частями; я не хочу, чтобы вы передумали в тот самый момент, как только чек придет на ваш счет. Ну а если вы решите остаться в Нью-Йорке, тогда… ну, скажем так, поддержка… уменьшится вдвое: пятьдесят тысяч. Что выбирать, решать вам.

— Папа, ну нельзя же так, — нудно пробубнил Малыш. — Нельзя же подобным образом покупать людей. Это шантаж, и Энджи его не потерпит. Она тебе не банк и не биржа. То, что ты предлагаешь, просто аморально…

— Помолчи, Малыш, — вежливо перебила его Энджи. — По-моему, право решать принадлежит здесь мне. И твоя роль во всем этом мне тоже не кажется особенно моральной. Вопреки всему, что ты наговорил мне в прошлом, любовь тут вроде бы совсем ни при чем. Все дело в деньгах.

Потрясение, которое пережил Малыш, оказалось для него весьма болезненным. Крайне болезненным. Он безумно скучал по Энджи, скучал настолько, что это было почти непереносимо; ему приходилось терпеть презрительно-высокомерное всепрощение со стороны Мэри Роуз; он понимал, что, как совершенно верно заметила Энджи, целиком и полностью запродал душу отцу; но, в дополнение ко всему этому, чудовищную душевную боль доставляло ему сознание того, что Энджи все-таки взяла деньги Фреда, что она сама оказалась готова к тому, чтобы от нее откупились, и приняла это хладнокровно, даже весело, не бросив и прощального взгляда ни на него, ни на их отношения. Малыш понимал, что подобные переживания с его стороны нелогичны, что он не должен был бы чувствовать ничего подобного; но то, что сказал ему тогда, тем памятным утром, милый и ясный голосок, что он увидел и прочел в холодных зеленых глазах, — все это открыло ему совершенно иную Энджи, которую он, как выяснилось, никогда не знал. И все, что дали ему их взаимоотношения — душевное спокойствие, тепло, уверенность в себе, — все это покинуло его, но не сразу и до конца, а медленно, тяжко, и процесс этот был подобен страшной и мучительной смерти.

На протяжении долгого времени после этого вся семья каждый день со страхом разворачивала газеты и просматривала колонки светских сплетен; но нигде ничего так и не появилось, совсем ничего.

— Ты думаешь, — однажды утром, сидя у Малыша в кабинете, устало спросила Вирджиния, — ты думаешь, папе удалось все как-то уладить? Уговорить их ничего не печатать?

— Нет. — Малыш взглянул на нее, и Вирджиния никогда в жизни еще не видела в его глазах выражения такой неприязни к себе. — Нет, я так не думаю. Не думаю, что ему бы это удалось. Я начинаю склоняться к мысли, что все это было какой-то ужасной ошибкой. Розыгрышем. Или обманом, надувательством. И ты, Вирджиния, могла бы его предотвратить, если бы не так торопилась и хоть немного подумала.

— Ну прости меня, — в сотый, наверное, раз повторила Вирджиния. — Говорю же тебе, я считала, что поступаю так, как будет лучше. Мне очень жаль, Малыш; но и мама думала точно так же. Она не сомневалась, что звонил действительно журналист, и к тому же он говорил с очень сильным бруклинским акцентом. Он сказал…

— Ну конечно, — перебил ее Малыш, — раз говорит с бруклинским акцентом, значит журналист; так, что ли? Вот цена всем вашим размышлениям.

— Малыш, я…

— А что касается убедительности одного-единственного телефонного звонка, так ты, Вирджиния, просто запаниковала и кинулась действовать там, где еще ровным счетом ничего не произошло. Бросилась рассказывать отцу, совершенно ничего не перепроверив. Так только ненормальный мог поступить. Ненормальный. Я тебя абсолютно не понимаю. Ну ладно, этот роман все равно должен был когда-то кончиться; но зачем же с такой оглаской и с такой болью?

— Мне очень жаль, Малыш, очень, очень жаль, — снова повторила Вирджиния. У нее было такое ощущение, словно все это происходит в каком-то кошмаре, от которого она в любой момент может очнуться. — Ну хорошо, я не подумала. Поторопилась. Поступила неправильно. Я была не права. Извини.

— Честно говоря, никогда не ожидал от тебя ничего подобного.

Вирджиния посмотрела на брата долгим взглядом, глаза ее были грустными и отупевшими.

— Малыш, — произнесла она после паузы, — Малыш, я думала только о твоем благе. Честное слово. Мне казалось, что я могу тебе помочь.

— Ничем ты мне не помогла, — ответил он. — Занимайся лучше своими собственными делами. Надеюсь, там у тебя будет получаться лучше. — И он отвернулся от сестры.

Прошло немало месяцев, прежде чем он заговорил с ней снова.

Глава 8

Вирджиния, 1973

Малыш первым сделал шаг к тому, чтобы отношения между ними восстановились; у Вирджинии никак не хватало силы духа заставить себя проявить инициативу. Однажды утром ее разбудил в Лондоне телефонный звонок; голос Малыша в трубке звучал громко и весело, заставляя ее проснуться до конца:

— Дорогая, это я. Послушай, не знаю, как ты, но я уже больше не могу это выносить. Давай опять будем дружить?

«Будем дружить» прижилось у них с детства; в тех редких случаях, когда они ссорились — обычно из-за того, что Малышу сходило с рук что-то, чего он не должен был делать, а все упреки доставались Вирджинии, — так всегда заканчивались их размолвки: Малыш прибегал к ней с глупым выражением на лице, размахивая белым платком, и кричал: «Перемирие! Мир! Будем дружить!» На что Вирджиния всегда отвечала ему: «Не хочу я с тобой дружить», а он начинал уговаривать, улещивать ее и в конце концов неизменно добивался своего; вот и в то утро, пытаясь сесть на кровати и одновременно и плача, и смеясь в трубку, она проговорила:

— Да, Малыш, да, конечно!

— Слава богу, — ответил он, и тут Вирджиния поняла, что он пьян, что язык у него заплетается и что вообще в Нью-Йорке сейчас два часа ночи. — Прекрасно, Вирджи. Великолепно. Наверное, я был в последнее время немного… ожесточившимся. Будешь в следующий раз здесь, заглядывай ко мне, ладно?

— Хорошо, Малыш. И по-моему, ты имел право побыть некоторое время… ожесточившимся. Ты сейчас где?

— А-а, дома. — Вслед за этим послышались старательно заглушаемый смех и какое-то бормотание.

— Дома? Малыш, не может этого быть.

— Нет, честное слово. Не у себя дома, конечно. А в гораздо более приятном местечке. В одном очень, очень хорошем доме. С очень приятными людьми. Ну, мне надо идти, Вирджи. До скорой встречи. Будь осторожна.

— Ты сам будь осторожен, Малыш.

Со времени этого разговора прошло уже больше года, и за этот период они стали ближе друг другу, чем когда-либо раньше; единственным негласным правилом в их взаимоотношениях было никогда не упоминать об Энджи и о том месте, которое она занимала в прошлой жизни каждого из них: Малыша это расстраивало, Вирджинию сердило, поэтому лучше всего было вообще не касаться этой темы.

— Ну так что, — спросил он, — чем я могу быть тебе полезен?

— Малыш, я тебе звоню за советом. Не для себя. Речь об Александре. У него… финансовые проблемы. Он просил узнать, не будешь ли ты возражать, если он зайдет к тебе посоветоваться.

— Да нет… пожалуйста. Конечно, пусть заходит. — Чтобы Александр вдруг захотел обсуждать с Малышом свои финансовые проблемы… это все равно что Малыш вознамерился бы обсуждать с ним свои грешки на любовной ниве; иными словами, это было нечто совершенно невероятное.

— Ты как-то… без особого энтузиазма это говоришь.

— Понимаешь, сейчас у нас трудное время. Но, Вирджи, я с удовольствием помогу, если смогу. Честное слово. Слушай, приходи ко мне… ну, скажем, в понедельник, пообедаем вместе. Сегодня у меня встреча с группой наших банковских аналитиков, и мне бы страшно не хотелось ее переносить. А в понедельник в двенадцать тридцать в «Четырех сезонах» — идет?

— Прекрасно. Спасибо, Малыш.

Малыш чудесно выглядит, подумала она, здоров и явно счастлив. Вирджиния не видела его с самого Рождества. Она с улыбкой поднялась ему навстречу; Малыш подошел к столику, потискал ее в объятиях — в отличие от других обедающих здесь же, которые, здороваясь, предпочитали целовать воздух — и широко улыбнулся ей в ответ.

— Великолепно выглядишь. Мне нравится это платье. И шляпка первый сорт!

На Вирджинии было бежевое шелковое платье от Валентино, нарочито небрежно подрубленное, и в тон ему шляпка-колпак. За последнее время она полностью сменила стиль и теперь казалась старше, более умудренной жизнью; глаза у нее были густо обведены темной краской, губы накрашены темной блестящей помадой вишневого цвета. Она сразу же поняла, что этот стиль пришелся не совсем по вкусу Малышу — он до сих пор отдавал предпочтение женщинам, выглядящим как типичная американская студентка (по иронии судьбы, Энджи была ходячим воплощением такого стиля), — но она привлекала к себе всеобщее внимание, и это ему должно было понравиться. Малыш любил внимание. Вирджиния не просто очаровывала и пленяла внешне, она была теперь известной фигурой в избранном нью-йоркском обществе, и все, кто обедал сейчас в «Четырех сезонах», знали, что она — крупный дизайнер. Несколько человек подошли к их столику, чтобы поздороваться с ней и показать, что они с ней знакомы; незадолго перед этим она перестроила прелестную гостиницу «Оксфорд», расположенную в районе верхних 80-х улиц, превратив ее внешне в подобие частного дома, очень строгого, но элегантного, оформленного в сдержанном стиле, но предельно роскошного, соединившего в себе европейский шик с нью-йоркским великолепием; эта ее работа получила широкий отзвук, о ней много писали, фотографии и статьи появились в журналах «Нью-Йорк» и «Дом и сад»; и теперь владелец этой гостиницы, разбогатевший на нефти техасец неподражаемой вульгарности, который, однако, умел отличать настоящее от всевозможных подделок, попросил Вирджинию оформить еще три его гостиницы — в Лос-Анджелесе, Палм-Бич и Сан-Франциско.

— Ну, — спросил Малыш, — что новенького? Расскажи-ка мне, что там за проблемы возникли у Александра.

Проблема была одна и называлась Хартест. Дом постепенно высыхал и разваливался, как бы гнил изнутри, объяснила Вирджиния. Все здание целиком было охвачено этим разрушением.

— Его ремонт обойдется по меньшей мере в шесть миллионов фунтов стерлингов.

— Да, в таком случае Александру действительно нужна помощь, — покачал головой Малыш. — Не знаю. Дела у нас сейчас идут плохо, как тебе известно. Биржа все еще чувствует на себе последствия спада. И очень многие потеряли массу денег.

— Я не думаю, чтобы папа понес большие потери.

— Папа-то нет. Он, как всегда, поднялся еще на ступеньку вверх. Переключил часть средств с биржи на то, чтобы купить живой лес, и много. На бумагу, — объяснил он, увидев удивление на лице Вирджинии. — Это очень перспективное дело. А при нашей опоре на издательский бизнес тем более. Да, и еще он купил несколько тысяч голов скота.

— А как с банком?

— С банком все в порядке. — Малыш слегка вздохнул.

Вирджиния внимательно посмотрела на него:

— А как папа?

— Папа тоже отлично; говорит, что с каждым днем чувствует себя все моложе. Говорит, что вот дождется конца спада и тогда уйдет.

— Малыш! Ты думаешь, он и правда уйдет?

— Нет, не думаю. — Он улыбнулся сестре, заставив себя говорить легко и весело. — Давай-ка закажем, а? По-моему, сегодня неплохие омары: видишь, почти все их заказывают?

— Давай. Но все-таки, твое мнение, Малыш? Ты бы дал Александру такие деньги?

— Нет, — ни секунды не раздумывая, автоматически ответил Малыш. Потом заговорил уже обдуманнее и осторожней: — Послушай, Вирджи, мне надо вначале поговорить с папой. Узнать его мнение. Он бы мог просто… да нет, вряд ли. В общем, я хочу сказать, предоставь это целиком и полностью мне. По крайней мере, Александру не придется унижаться и объяснять самому все неприятные подробности.

— Спасибо тебе, Малыш.

Малыш позвонил ей в тот же вечер и сказал, что мало чего смог добиться. Фред III отнесся к проблемам Александра с легким высокомерием и презрением.

— Ты же его знаешь, он никогда не был способен понять никого, кто живет иначе, чем он сам. — Малыш изо всех сил старался не обидеть ее. — Он совершенно не отдает себе отчета в том, как много работает Александр. Но он сказал, что, конечно, Александр должен приехать и поговорить с ним, он подумает, что мог бы предложить.

— Звучит не очень-то обнадеживающе.

— Да, боюсь, что не очень. Но с отцом всегда так: никогда не знаешь, чего от него ждать. Разумеется, Александру не стоит надеяться, что ему просто выпишут чек, и все.

— Ну, это понятно, — ответила Вирджиния. Она, однако, склонна была полагать, что Александр рассчитывал именно на это.

Александр позвонил Фреду III, и тот в разговоре с ним заявил, чтобы он приезжал как можно быстрее и прихватил бы с собой Шарлотту; Александр ответил, что предпочел бы оставить Шарлотту дома, но что в августе был бы счастлив приехать со всей семьей на Лонг-Айленд. Фред III сказал, что подумывает отправиться вместе с Бетси на Багамы — почему бы Александру со всей семьей не присоединиться к ним там? Когда Вирджиния услышала, как Александр говорит, что будет рад это сделать, она поняла: положение дел у него, должно быть, действительно серьезное.

Малыш предложил поехать вместе с Вирджинией встречать Александра в аэропорт Кеннеди, чтобы по пути в город, в контору Фреда, рассказать ему все самые последние новости: Фред потребовал, чтобы Александр прямо из аэропорта направился бы к нему на Пайн-стрит.

— Другое время у меня сегодня занято, — заявил он Вирджинии, — а завтра и послезавтра меня не будет в городе. Если ему необходимо мое внимание, пусть приезжает тогда, когда я могу его уделить.

Она вздохнула. Фред явно наслаждался сложившимся положением.

Вирджиния была потрясена и повергнута в ужас тем, что Александр говорил Фреду III. Время от времени она обменивалась с Малышом беспокойными взглядами. Фред захотел, чтобы Малыш присутствовал при разговоре — может быть, он что-то подскажет, — но сам Малыш понимал, что подлинной причиной этой просьбы было стремление еще сильнее унизить Александра. А унижение оказалось весьма значительным. Александр необдуманно вложил деньги в акции и потерял на этом несколько сот тысяч; еще несколько сот тысяч он потерял на неудачном проекте создания конного завода, который так и не был доведен до конца. Все это было не так уж страшно, доходы от сдачи в аренду земли и размеры его личного состояния позволяли пережить такие потери; но настоящей проблемой был Хартест.

— И во сколько это обойдется? — поинтересовался Фред.

— Первые прикидки указывают на что-то между пятью и шестью миллионами. Фунтов.

— О Боже, — произнес Фред.

— Да, но Он нам не поможет. Я Его уже просил, — попытался пошутить Александр, чтобы разрядить обстановку.

— Ну и откуда же вы собираетесь заполучить такие деньги? И что я могу вам посоветовать?

Вирджиния внимательно наблюдала за Александром. Она знала, на что он надеялся, и знала, что Фред это тоже понимает; быть может, Александр в конце концов получит то, на что рассчитывает, может быть, и нет, но в любом случае предстоит долгая и изощренная игра кошки с мышкой.

— Я пока еще не очень все это себе представляю, — ответил Александр.

— У вас же гигантские средства должны быть вложены в картины.

— Да. Около десяти миллионов.

— Ну вот вам и выход. Продайте несколько штук.

— Фред, я не могу. Ван Гог, Моне — я не могу с ними расстаться. Любая из этих картин — это часть дома.

— Странно будет смотреться эта часть, когда на нее начнет лить дождь. Продайте какую-нибудь одну, а остальные используйте как залог.

— Н-ну… пожалуй.

— А деньги Вирджинии? У нее должно быть немало. Разве она не может помочь? — Он говорил так, словно Вирджинии не было в комнате.

— Я и мысли не допускаю о том, чтобы воспользоваться деньгами Вирджинии, — мгновенно откликнулся Александр. — А кроме того, у нее нет таких денег, которые тут необходимы.

— Вот как? Мне помнится, я ей выделил неплохую долю.

— Да, но, папа, многое из нее уже потрачено, — быстро вставила Вирджиния, — а значительная часть тех вложений, что я сделала, пропала во время спада.

— Не надо было менять вложения, не проконсультировавшись со мной, — заявил Фред, холодно глядя на нее.

— Я… я понимаю.

— А кто тебе посоветовал? Какой-нибудь полудурок — выпускник Итона, у которого папочка работает в Сити? — резко спросил он.

— Нет.

— А кто?

— Ну… у меня действительно был английский брокер. Но он не полудурок…

— Я хочу знать, как его зовут. Чтобы никогда в жизни не иметь с ним дела. А твои капиталовложения здесь? У тебя ведь пока еще есть акции ранчо, верно? И акции Дадли?

— Да, конечно. Но, отец, все это не тянет на шесть миллионов фунтов стерлингов. Это же… ну, что-то около десяти миллионов долларов.

— Спасибо, я пока не разучился пересчитывать сам. Но мне кажется, что ты безусловно могла бы помочь.

— Да. Я, конечно же, могла бы помочь.

— И кстати, что ты вообще обо всем этом думаешь? У меня такое впечатление, что тебя немного удивило то, о чем здесь шла речь. Хорошая жена должна вменить себе в обязанность знать проблемы своего мужа. Твоя мать всегда знала, чем я живу, во всех подробностях.

Последнее заявление настолько вопиюще не соответствовало действительности, что Вирджиния не могла оставить его без ответа.

— Папа! Да она не знает даже названий всех твоих компаний!

— Она бы тут же узнала, если бы в любой из них что-то пошло не так, — отрезал Фред. — Ты меня удивляешь, Вирджиния.

— Но она очень загружена своей работой, — вступился Александр, — а потом, конечно, и детьми, и домом. Я не хочу ее зря беспокоить.

— Мне не кажется, что она слишком много занимается детьми, — возразил Фред, — дети вечно в одном доме, а она в другом. Ну да не об этом разговор. Мне представляется совершенно очевидным, что вы должны сделать. Откройте Хартест для публики. Устройте там какие-нибудь развлечения, что-нибудь в этом роде. Наймите несколько гидов. Организуйте музей старых автомобилей. Или лотерею. Или передайте его стране, в собственность королевы. В таком случае вы начнете получать государственные дотации, так ведь? Вот что вам надо делать.

Александр поморщился. Вирджиния ощутила волну сочувствия ему. Фред III откровенно смаковал ситуацию, наслаждаясь самим собой. Но она промолчала: отец и так был настроен резко против нее, и любые ее слова только ухудшили бы дело; однако она подошла к креслу, в котором сидел Александр, и встала у него за спиной. Ей казалось, что так она оказывает ему хотя бы моральную поддержку; он бросил на нее быстрый взгляд и улыбнулся слабой, едва заметной улыбкой.

— Ты хотела что-то сказать, Вирджиния? — спросил Фред.

— Нет. Благодарю.

— Ты вполне могла бы бросить эту свою дурацкую работу и помочь. Вам надо передать Хартест в Национальный фонд, или как он там называется. И ты сама могла бы водить по имению людей.

— Ну… пожалуй. Наверное, да, могла бы, — согласилась она, стараясь не раздражать его еще сильнее и надеясь повернуть разговор в конструктивную сторону.

— Я бы никогда не попросил Вирджинию бросить работу, — твердо проговорил Александр, — для нее работа исключительно важна.

— Ну и дурак, — бросил Фред. — Но это ваше дело.

— А кроме того, не думаю, что это бы что-то дало. Если подсчитать все плюсы и минусы. — Александр слегка улыбнулся. — Э-э…

— Да?

— Я, в общем-то, думал о возможности займа. Разумеется, на сугубо деловой основе.

— О господи, нет! — Фред сделал протестующий жест. — Я никак не мог бы просить банк дать взаймы такие деньги. Во всяком случае, не для того, чтобы починить крышу какого-то дома. — Он говорил так, словно Хартест был обычным садовым сараем. — Если, конечно, вы не согласитесь открыть его для посетителей. В таком случае я бы чувствовал себя несколько более уверенно.

— Ну что ж. — Александр вздохнул. — Я, разумеется, обдумаю все, что вы мне сказали.

— Да, пожалуйста. А если вам нужен покупатель того Моне, то я знаю одно очень заинтересованное лицо. — Он улыбнулся Александру, и его светло-голубые глаза зловеще сверкнули на фоне симпатичного пожилого лица. — Я бы дал вам лучшую цену, чем кто угодно другой. Можете проверить у специалистов, если захотите. Просто чтобы убедиться.

— Нет, — коротко ответил Александр, — она не продается.

В тот же самый день Мэри Роуз решила вечером пригласить Вирджинию и Александра к ужину. Момент для такого приглашения был выбран совсем неподходящий: Вирджиния пребывала в подавленном состоянии, Александр был физически и морально измучен, а Малыш — раздражен. Он изо всех сил пытался отговорить Мэри Роуз от этого намерения, однако она настояла на своем.

— Не пригласить их было бы просто невежливо, — заявила она, — а ты знаешь, как я отношусь к любым проявлениям дурного тона. И, Малыш, перестань все время хватать орешки, ты и так уже страшно растолстел!

Естественно, что за столом обсуждалось высказанное Фредом предложение.

— У меня такое чувство, — говорил Александр, — что, если только я открою Хартест для публики, я умру.

— Но почему? Что в этом такого плохого? — Вирджиния явно склонялась к принятию этой идеи. — Хартест от этого не испортится, останется таким же прекрасным. Посмотри на Бленхейм. На Больё. На замок Говард. Они же не стали хуже.

— Боже, Вирджиния, мне просто странно слышать от тебя нечто подобное. — Мэри Роуз проговорила это так, словно Вирджиния предлагала превратить Хартест по меньшей мере в публичный дом. — Стоит только открыть такое место для публики, и оно сразу же теряет душу.

— Мэри Роуз, при всем моем к тебе уважении думаю, что в этих делах я разбираюсь лучше. Я все-таки, знаешь ли, сама живу в Англии.

— Время от времени, — заметила Мэри Роуз с самой ледяной из всех своих улыбок. — Когда я работала над книгой об искусстве и архитектурном наследии XVIII века, то получила возможность побывать во многих английских домах. И у меня осталось такое впечатление, что только те из них, которые все еще в частных руках, сохранили присущий им дух, какую-то таинственность, собственную атмосферу, ощущение, что о них заботятся; а из таких мест, как Бленхейм, все это ушло начисто. Конечно, все это трудноуловимые вещи…

— Трудноуловимым по счетам не расплатишься, — хмыкнул Малыш. Он уже крепко набрался.

— Платить по счетам — это еще не все в жизни, — заметил Александр.

— Мне казалось, что ты сюда приехал именно из-за этой проблемы, — возразил Малыш.

— По крайней мере, это позволило бы привести в порядок дом, — быстро вмешалась Вирджиния. — Если бы ты… если бы мы открыли его для посещений. Мне всегда казалось, что самое главное для тебя — сохранность дома.

* * *

— Ты что, и в самом деле ничего не понимаешь? — произнес Александр, и в глазах его появилась такая из самой глубины идущая мрачность, что Вирджиния даже вздрогнула. — Похоже, что не понимаешь. Для тебя Хартест — просто место, дом и земля вокруг него.

— А для тебя оно что такое? — Вирджиния ощутила вдруг прилив сильной и слепой ярости. — Я понимаю, что это красивейший дом, что им очень приятно владеть, что еще лучше было бы и передать его по наследству твоим детям. Я понимаю, что все это для тебя очень важно. Но что изменится, если позволить людям осматривать дом и брать с них за это какую-то плату? На мой взгляд, так даже наоборот: сможешь похвастать своим домом, тебе это должно быть по душе.

— Иногда мне кажется, — медленно проговорил Александр, — что ты ревнуешь меня к Хартесту. Ревнуешь к тем чувствам, какие я к нему испытываю. Другого объяснения твоему отношению я просто не вижу.

Вирджиния, вся красная от злости, молча смотрела на него.

— Мэри Роуз, — поспешно обратился к жене Малыш, — не перейти ли нам в гостиную и не выпить ли кофе? А то уже довольно поздно.

На следующий день Александр улетел назад в Англию. Вирджиния задержалась, чтобы уладить некоторые проблемы, возникшие при осуществлении одного из ее проектов, но за два дня до начала пасхальных каникул тоже отправилась домой. Своим она сказала, что обещала Александру и детям провести Пасху вместе с ними.

В аэропорту Хитроу ее встречал Гарольд Тэллоу.

— Тэллоу, вы?! Я думала, что приедет муж. Может быть, даже с детьми.

— Шарлотта и Макс в машине, мадам, вместе с Няней. У меня для вас письмо от лорда Кейтерхэма.

— Письмо? Боже милостивый, какие формальности! Погодите минутку, Тэллоу, дайте я его прочту.

Она молча прочла письмо. Тэллоу, внимательно наблюдавший за ней, увидел, как вначале шея, потом лицо ее залились краской, а затем, спустя несколько мгновений, она вдруг сильно побледнела. Потом улыбнулась ему, быстро и весело.

— Ну вот и все, можем идти. Посмотрим на ребят. Надеюсь, с ними все в порядке?

— В полном порядке, ваша светлость.

Они подошли к машине; Макс выскочил из нее и бросился к Вирджинии, чуть не сбив ее с ног.

— Мамочка, мамочка, ты такая красивая, что ты мне привезла?

Он всегда задавал этот вопрос, и всегда Вирджиния при этих словах не могла удержаться от смеха.

— Стетсон, Макс, вот что я тебе привезла, настоящую ковбойскую шляпу, какие носят в Техасе, и такую большую, что в нее целое ведро вылить можно. Шарлотта, дорогая моя, ты так подросла! И постройнела! Я тебе говорила, что так и будет. Ты настоящая красавица. Вот только боюсь, джинсы, которые я тебе купила, окажутся теперь слишком коротки. И слишком свободны. Но не расстраивайся, все бы неприятности были такими, как эта. Поцелуй меня. Няня, здравствуйте, как ваши дела?

— Очень хорошо, спасибо, мадам, — ответила Няня. — Тут у нас, правда, было довольно холодно, но с Максом все в порядке.

— Вот и хорошо, — сказала Вирджиния, как всегда несколько сбитая с толку непоследовательностью Няниных высказываний и не успевшая еще решить, на какую часть этих высказываний необходимо отвечать. — Мне так не терпится оказаться наконец дома! Мы больше часа кружились над Хитроу, нас все никак не сажали. Надеюсь, вам не пришлось дожидаться все это время в аэропорту?

— Мы звонили в справочную, ваша светлость, — пояснил Тэллоу. — И нам сказали, что рейс опаздывает.

Шарлотта критически оглядела Вирджинию:

— Мамочка, ты страшно похудела. И выглядишь очень усталой.

— Да будет мне позволено заметить, вы жжете свечу с обоих концов, — сурово проговорила Няня. — Как и его светлость.

— Возможно, и так, — согласилась Вирджиния. — Но, слава богу, теперь я уже дома. А лорд Кейтерхэм, как я понимаю, в отъезде?

— Да, мадам. — Лицо Няни оставалось совершенно бесстрастным. — Он вчера уехал навестить свою мать.

— И взял Георгину с собой?

— Да, мадам, совершенно верно.

— Мамочка, правда это все очень странно? За все эти годы бабушка ни разу никого из нас не видела, и вдруг она ни с того ни с сего звонит и заявляет, что хочет увидеть Георгину. А… — Шарлотта выдержала некоторую паузу, чтобы слова ее произвели наибольший эффект, — а Макс и я поедем к ней на следующей неделе. Ты разве не знала об этом?

— Нет, — ответила Вирджиния. — Нет, не знала. — Она вдруг покачнулась и прислонилась головой к стеклу; Няня пристально посмотрела на нее.

— Вы себя хорошо чувствуете, мадам? Это разница во времени или что-то другое?

— Разница во времени, Няня. Да, скорее всего, из-за этого. Не беспокойтесь. Шарлотта, а когда это все произошло? Когда пришло приглашение от бабушки приехать к ней в гости?

— Папа звонил сегодня утром. Он сказал, что ей так понравилась Георгина, что она захотела познакомиться со мной и Максом тоже. Я просто сгораю от нетерпения скорее туда попасть. Ты знаешь, она живет в замке, в самом настоящем, с башнями!

— Как интересно! Ну что ж, буду затаив дыхание ждать ваших рассказов обо всем. Но вы ведь несколько дней еще со мной пробудете, да?

— Ну… в общем-то, да. Меня пригласили на выходные погостить у Джоанны Лейвенхэм. Ничего, если я поеду? Папа сказал, что можно. А Макс останется здесь.

— Поезжай, — автоматически проговорила Вирджиния. Она чувствовала, что у нее начинает раскалываться голова.

Пасха без детей проходила уныло. Дом казался слишком огромным и молчаливым. Вирджиния бродила по нему, пытаясь найти какое-нибудь занятие и всеми силами поддерживая в себе бодрое настроение. В конце концов, это ведь всего несколько дней, уговаривала она себя. И потом, она-то сама уезжала от них так часто. Нельзя же требовать, чтобы они постоянно сидели на месте и дожидались, когда она появится.

В понедельник позвонила Георгина:

— Мамочка! Здесь так чудесно! И бабушка очень симпатичная, совсем не такая, какой мы ее себе представляли. Она довольно молодо выглядит, и знаешь еще что? Ни за что не догадаешься! Она приготовила каждому из нас пони! А вчера мы в ее лесу искали пасхальные яйца, с собаками! Это какая-то охотничья помесь, они не очень красивые, но зато такие умные! А одна сучка только что ощенилась, и бабушка говорит, что я могу взять себе щенка. А завтра мы пойдем ловить рыбу. Погоди, Макс хочет с тобой поговорить. — В трубке послышались оживленное хихиканье и смех. — Мамочка, извини, он не хочет, его позвала бабушкина повариха, он ей будет помогать готовить ужин. Ой, здесь так прекрасно! Как жаль, что мы раньше сюда не приезжали. До свиданья, мамочка, увидимся на следующей неделе.

— Мамочка? Это Шарлотта. Здесь просто великолепно. Бабушка очень, очень приятный человек. У меня очень симпатичная комната, с видом на озеро, и громаднейшая кровать. Послушай, ты не будешь возражать, если мы тут останемся еще на недельку? Дело в том, что бабушка устраивает в этот уик-энд, как она говорит, небольшое веселье и приглашает массу народа, будет много ребят моего возраста, и это все должно быть очень интересно. Ты ведь не возражаешь, правда? Папа передает тебе привет. Нет, сейчас его нет дома, он ловит рыбу. Оказывается, он очень здорово умеет это делать.

— Вирджиния? Как твои дела? Ты там себя не очень одиноко чувствуешь? Ну и хорошо. Да, кажется, им здесь понравилось. И с мамой у них установились прекрасные отношения. Она говорит, что ей надо было пригласить их уже давным-давно. Что? Нет, мне кажется, она еще не готова с тобой познакомиться. Не торопи ее, все придет в свое время. Да, послушай, прости меня, ради бога, я совершенно забыл: в тот день, когда ты должна была вернуться, звонила некая миссис Уард. Она сказала, что это не срочно, но она хотела бы обсудить с тобой вопрос о коврах. Согласишься ты или нет с какой-то ее идеей. Извини, пожалуйста, что я тебе не передал. Но она, наверное, уже сама тебе позвонила. Что, не звонила? Ну, тогда позвони сама. Прости, мне очень жаль, что так вышло. Да, у меня все в порядке. Ну конечно, беспокоюсь. Страшно беспокоюсь. Очень жаль, что твой отец не хочет помочь. Что? Извини, Вирджиния, но мне это не кажется помощью. Да, я понимаю, что повлиять на него ты никак не можешь. Ты мне постоянно об этом говоришь. Боюсь, что я себя во всем этом деле чувствую очень одиноким. Послушай, мне надо идти. До свидания, Вирджиния. До встречи.

Никогда еще он не разговаривал с ней так холодно и отчужденно.

Когда Вирджиния позвонила Сюзанне Уард, та тоже разговаривала с ней очень холодно.

— Извините, Вирджиния, но я не могла дожидаться. По-моему, я совершенно ясно дала понять тому, с кем тогда говорила, что мое дело не терпит отлагательства.

Вот сука высокомерная, подумала Вирджиния. Ясно же, что ничего она не «дала понять», Александр всегда крайне аккуратно и точно, до малейших подробностей, передавал все, что ему говорили.

— Так вот, мне пришлось действовать самой, я купила ковры и теперь, все тщательно взвесив, вижу, что они не совсем в тон той окраске стен, которую вы предложили. Поэтому я решила перекрасить их немного поярче, но теперь меня не устраивает и ткань, которую вы выбрали для штор. Весьма сожалею, но таковы дела. Я же вас предупреждала с самого начала, что чрезвычайно тороплюсь и хочу, чтобы все было сделано быстро.

— Мне очень жаль, что так получилось, — ответила Вирджиния с большим смирением в голосе, чем, по-видимому, этого требовали обстоятельства.

Она положила трубку и отправилась на прогулку. Гуляла долго, но удовольствия почти не получала: Александр увез с собой даже собак.

Потом она пообедала, попозже выпила чаю; и то и другое — в полном одиночестве. Именно в такие моменты ее обычно сильнее всего тянуло выпить. Вирджиния поехала в расположенную неподалеку деревушку и купила там шоколадные конфеты и французские сигареты. Когда она впадала в мрачное расположение, ей бывало нужно и то и другое.

Она решила поговорить с Катрионой Данбар. Катриона уже на протяжении нескольких месяцев не раз подступалась к ней с предложением войти в состав подготовительного комитета благотворительного бала в пользу инвалидов; Александр тоже настоятельно советовал ей сделать это, однако она тогда сказала ему, что у нее нет времени. «Время у тебя бы нашлось, если бы ты почаще тут бывала». Но сейчас вдруг даже такая перспектива показалась Вирджинии привлекательной. По крайней мере, это дало бы ей повод съездить повидаться с Катрионой, возможно даже пообедать с ней вместе.

— А, Вирджиния. Привет. — Голос Катрионы был суховат и сдержан.

— Привет, Катриона. Как дела?

— Спасибо, Вирджиния, все просто превосходно.

— Э-э… Катриона, я звоню насчет этого бала в пользу инвалидов.

— Да… А что?

Голос ее звучал очень холодно. Неужели же я ее тогда так допекла своими отказами, подумала Вирджиния.

— Знаешь, Катриона, если еще не слишком поздно, я бы очень хотела…

— Вирджиния, я страшно сожалею, но уже поздно. Мы ведь не можем ждать до бесконечности: бал же назначен на сентябрь. К нам в комитет вошла Дженнифер Комптон Смит.

— А-а-а. Ну что ж, я понимаю. Если я чем-нибудь могу быть полезной…

— Да, большое спасибо, Вирджиния. Очень мило с твоей стороны. Послушай, извини, я спешу, мы с Мартином идем сейчас на бега.

— А я не могла бы… — «…пойти вместе с вами?» — чуть было не произнесла Вирджиния, которой вдруг страшно захотелось оказаться хоть в каком-нибудь обществе; немного странное и дурацкое желание, конечно; но она вовремя сдержалась и оборвала фразу на полуслове. Не так уж плохо она себя чувствует и в одиночестве, и к тому же Катриона явно настроена отнюдь не дружелюбно. Видимо, в свое время Вирджиния не поняла, что ответ насчет этого проклятого комитета надо дать к определенному сроку, и к тому же она была уверена, что обещала Катрионе ответить сразу после Пасхи. О господи, женщины, которые забивают свою жизнь всяческой чепухой, положительно несносны!

— Извини, Вирджиния. Я должна бежать.

— Счастливо, Катриона.

Вирджиния медленно опустила на место телефонную трубку. Глупая стерва! Устраивает сцены неизвестно из-за чего. Ну и пожалуйста, пусть там у них всем занимается эта Дженнифер Комптон Смит! Слава богу, у нее самой есть пока еще собственная работа. Она решила съездить на денек в Лондон, походить по магазинам, кое с кем повидаться. На одном из коктейлей, как раз перед последней поездкой в Нью-Йорк, они с Александром познакомились с женщиной по имени Энн Лайгон, владелицей компании недвижимости, которая пригласила Вирджинию отделать в одном из ее новых зданий в Сити показательную квартиру. Это была очень многообещающая работа, которая обеспечила бы ей еще большую известность, и Вирджиния отнеслась к приглашению с энтузиазмом. Она сделала предварительные наброски, причем в совершенно новом для себя ключе, в самом современном, подчеркнуто техницистском стиле, в черно-белых тонах, с массой плексигласа и нержавеющей стали; Энн Лайгон понравились эти эскизы, и она дала добро на их осуществление; вот ей-то и решила позвонить сейчас Вирджиния.

— Энн? Это Вирджиния Кейтерхэм. Послушайте, я сегодня в Лондоне, и у меня появились кое-какие новые идеи; мне бы очень хотелось заглянуть к вам и посоветоваться. Вам это было бы не слишком неудобно?

— Вирджиния, я сегодня очень занята. — Голос Энн Лайгон звучал вежливо, но сдержанно.

— Да, я понимаю, что вы не можете ради меня все бросить. — Вирджиния старалась говорить легко и непринужденно, чтобы подавить возникшее у нее внутри и постепенно нараставшее ощущение сдавливающего холода. — Я могла бы приехать завтра или даже в пятницу.

— Послушайте, Вирджиния, мне очень жаль, но боюсь, что на этот раз ничего не получится. — Энн казалась смущенной. — Я действительно сожалею, но у меня сейчас масса неотложнейших дел. Я думала встретиться с вами, но где-то позже. Не на этой неделе.

— Хорошо. — Вирджиния уже больше даже не старалась придать своему голосу жизнерадостность и скрыть охватившее ее уныние. — Хорошо. До свидания, Энн.

— До свидания, Вирджиния. — Голос Энн Лайгон звучал с явным облегчением.

Вирджиния отправилась в Лондон и потратила кучу денег на новую норковую шубку.

Если Александру не хватает шести миллионов, то тремя тысячами больше или меньше — невелика разница.

В ее отсутствие звонила Шарлотта и попросила, чтобы мама перезвонила ей, оставив бабушкин телефон. Вирджиния никогда прежде не набирала этот номер, и ее охватил какой-то суеверный страх. Она только надеялась, что к телефону подойдет не мать Александра. Это было бы просто кошмаром, ей бы пришлось повесить трубку, и все. Вирджиния вдруг почувствовала, что почему-то вся мелко дрожит. Не набрав номер до конца, быстро положила трубку и закурила. С сигаретой она почувствовала себя лучше. Снова набрала номер. Ответил мужской голос с сильным шотландским акцентом:

— Замок Кинлох.

— Доброе утро. Пожалуйста, попросите леди Шарлотту Уэллес.

— Позвольте узнать, кто ее спрашивает?

— Леди Кейтерхэм. Ее мать.

— Одну минутку, леди Кейтерхэм.

Она ждала, постукивая пальцами по столу и оглядывая комнату, как бы заново открывая ее для себя, внимательно изучая богатую лепнину карнизов, идеальные линии камина; иногда, хотя и очень редко, она была способна понять, почему Александр так любит этот дом. Надо будет помочь ему справиться со всеми этими трудностями, да и вообще больше помогать ему. В последнее время она мало что для него делала, надо признать честно.

— Леди Кейтерхэм?

— Да? — Вирджиния не ожидала, что ответит не Шарлотта, а кто-то другой.

— Леди Кейтерхэм, я сожалею, но дети уже уехали.

— Уехали? — Странно, в этом слове ей почудилось что-то угрожающее. Вирджиния поняла, что впадает в совершенно нелогичную, бессмысленную панику. — Что значит уехали?

— Видите ли, леди Кейтерхэм, они уехали на два или три дня. Лорд Кейтерхэм и леди Кейтерхэм-старшая повезли их на острова. Они должны возвратиться в субботу.

— Ах вот как. Понимаю. Видимо… видимо, дочь мне позвонила именно для того, чтобы об этом сказать.

— Да, ваша светлость, я так полагаю. — Голос звучал успокаивающе, но как-то снисходительно. Вирджиния почувствовала раздражение.

— Ну что ж, когда вернутся, передайте им, пожалуйста, что я звонила.

— Да, леди Кейтерхэм. Разумеется.

Она положила трубку, ощущая, как у нее словно мороз пробегает по коже. Такое впечатление, что от нее все вдруг отвернулись, бросили ее. Потом она встряхнулась. Чепуха. Дней через пять они все вернутся и будут снова дома. Надо пойти и просто заварить себе крепкого кофе. Очень крепкого. Она закурила французскую сигарету, спустилась вниз, в холл, и направилась к двери на кухню.

В общем-то, по-настоящему помочь ей могло на самом деле только одно. Всю оставшуюся часть дня Вирджиния слонялась по дому, курила, пила кофе, съела целую коробку шоколадных конфет; и в конце концов ей не осталось ничего иного, кроме как поступить самым очевиднейшим образом. Выпить. Только одну рюмку. Всего одну. Чтобы облегчить ощущение боли, обиды, одиночества.

Какая кошмарная неделя! Все, ну абсолютно все пошло не так. Дети уехали и явно угодили там под влияние бабушки; клиентка раздражена; заказ от Энн Лайгон сорвался; даже дружба с Катрионой оказалась под угрозой. Ужасно. Ужасно. И за всем этим, на заднем плане, в глубине постоянно грызущий жуткий страх из-за Хартеста, из-за отсутствия денег, из-за того, что Александр страшно несчастен и потому отдаляется от нее, становится каким-то чужим и враждебным. И не к кому, совершенно не к кому обратиться за помощью. Только… только к выпивке. Вот тот единственный друг, который никогда не изменял ей. Эта мысль вытеснила у нее из сознания все, она не могла думать ни о чем другом. Этот друг способен успокоить, приласкать, утешить ее, снять боль, притупить чувство беспокойства. Он так доступен и ничего не требует для себя в ответ.

Красное вино, вот что ей нужно. Шампанское недостаточно холодное, и, кроме того, она не сможет удержаться и ограничить себя одним бокалом: раз уж откроет бутылку шампанского, придется ее допивать, иначе пропадет. А красное вино можно будет снова заткнуть пробкой и растянуть до завтра, до ужина. Она достала бутылку кларета, зажала ее под мышкой и тихонько поднялась наверх. Штопор она возьмет в кабинете Александра, там их сколько угодно.

В кабинете было холодно, комната выглядела до отвращения прибранной и потому какой-то обезличенной. Такое впечатление, будто никто никогда в жизни ею не пользовался. Вирджиния взяла с подноса штопор, дошла по коридору до своей комнаты, вошла и заперла за собой дверь.

Теперь она уже больше не думала о том, что дети уехали без нее; ее не волновало, не растеряет ли она всех своих клиентов. Теперь она испытывала радостное возбуждение, даже подъем. Чувствовала себя так, словно должна вот-вот встретиться с давно потерянным любовником. Ну пусть не любовником. С другом. Сердце у нее билось сильно и учащенно. Она уселась на кровати, раскупорила бутылку и налила чуть-чуть вина в стакан, который взяла из ванной. Посидела так некоторое время, рассматривая вино, думая, чего-то выжидая. Потом подняла стакан и тихонько, задумчиво пригубила из него самую малость.

Когда дети и Александр, промчавшись на «даймлере» по Большой аллее, остановились возле дома, на ступеньках лестницы их встречала Вирджиния, и в глазах ее стояли слезы счастья. Она едва держалась на ногах.

Проводив потом Шарлотту и Георгину в школу — Георгина храбро отправилась в интернат на первый в своей жизни семестр, — распрощавшись с ними и уступив предложению Александра, что он сам отвезет детей, а она сможет остаться дома и немного поработать, Вирджиния поднялась к себе наверх и напилась до бесчувствия.

Потом и Макс тоже уехал в школу в Мальборо, в первую подготовительную группу; на прощание он обнял мать у ворот и сказал: «Скоро я тоже буду в интернат ездить, скорее бы уж»; а она отправилась в Лондон, в дом на Итон-плейс, и там двенадцать часов подряд пила, а потом на протяжении следующих полусуток пыталась протрезвиться. Потом снова двенадцать часов пьянства и двенадцать — отрезвления. И снова, и снова.

В конце концов приехал Александр, он и обнаружил ее в соответствующем состоянии; посмотрев на нее странным, одновременно и грустным и любящим взглядом, он проговорил:

— Поехали, дорогая. Давай я отвезу тебя домой.

Затем опять был курс лечения, короткое пребывание в клинике и возвращение домой — на этот раз, как она надеялась, окончательное, — но когда Александру пришлось ненадолго уехать, чтобы встретиться с несколькими людьми и провести переговоры о судьбе Хартеста, вокруг снова наступила тишина и Вирджиния снова почувствовала себя такой одинокой, до ужаса одинокой — и опять напилась.

Как раз когда она была в этом беспробудно пьяном состоянии, позвонил Малыш; позвонить его просил Александр, сказавший, что звонок приободрит ее, что она сильно скучает без брата и что она остается одна; рыдая от счастья, Вирджиния бормотала в телефон что-то нечленораздельное и даже не обратила внимания на то, что на другом конце провода Малыш вдруг как-то странно затих, а потом довольно неожиданно попрощался с нею.

Александр пребывал в постоянном беспокойстве, мысли его были непрерывно заняты Хартестом и поиском денег; в конце концов он даже заявил, что, может быть, согласится открыть имение для посетителей. Никто и никогда не сможет убедить его в том, сказал он, что такое решение правильное; но, похоже, ничего другого уже не остается. Вирджиния предложила продать все ее акции, но он ответил, что это не имеет никакого смысла:

— Этих денег даже на окраску одних только стен не хватит.

В тот вечер Вирджиния напилась очень сильно. Она продолжала пить и весь следующий день, и следующий. И очень скоро снова очутилась в клинике.

Неделю спустя, когда худшее было уже позади, она сидела в комнате и читала; вошел Александр, он был в удивительно бодром расположении духа.

— Ты лучше выглядишь, дорогая.

— Я и чувствую себя лучше. Извини меня, Александр. Я страшно, страшно виновата.

— Ничего.

— Я больше не буду, на этот раз я уже больше не начну снова, честное слово.

— Я тебе верю. Ничего, мы с тобой справимся. Вместе.

— Ты ко мне так хорошо относишься, Александр.

— Ну, я тебя просто люблю, так что мне это нетрудно.

— Не могу тебе поверить.

— Тем не менее это так.

— Ты тоже лучше выглядишь.

— Да; а знаешь, у меня есть хорошие новости.

— Какие?

— Сегодня утром мне звонил твой отец. Он передумал. И он согласен дать мне заем.

— Александр, это просто чудесно! Я так рада!

— Да; и тебя это тоже должно поддержать. Помочь тебе выбраться из всего этого. Можно, по крайней мере, больше не бояться того, что окажемся на улице.

— Да. Это прекрасно. Просто прекрасно. — Она задумчиво, почти с благоговением посмотрела на него. — Но какой неожиданный поворот! Интересно, что же заставило его передумать?

Александр отвернулся и отошел к окну.

— Один Бог знает, — ответил он.

Глава 9

Шарлотта, 1974

Мысленно возвращаясь к этой теме снова и снова, Шарлотта чувствовала, что для нее нет ничего более трудного, чем время от времени задавать матери Этот Вопрос. Спрашивать об этом было намного тяжелее, чем о других, тоже непростых вещах вроде того, когда у нее появятся груди, для чего нужны тампоны, что именно означает быть лесбиянкой; ужасная ирония положения заключалась еще и в том, что, в отличие от всех других, Этот Вопрос — или различные его вариации — она задавала уже на протяжении ряда лет и ни разу не получила ответа, который бы ее удовлетворил.

Этот Вопрос возник у нее в голове — как, кстати, и вопрос насчет лесбиянок — в результате разговора с одной из учениц в школе. Шарлотте было тогда одиннадцать лет, и она последний год училась в Саутленд-плейс, подготовительной школе-интернате, в которую отправили сначала ее, а потом и Георгину, когда каждой из них исполнилось по восемь лет.

В самый первый раз тема эта всплыла, когда Шарлотта и Георгина сидели как-то рядышком на скамейке возле площадки для игры в лапту; Георгина подобрала под себя длиннющие, казавшиеся бесконечными ноги, обхватила их худющими руками и положила маленький заостренный подбородок на колени; рядом с ней присела Шарлотта, фигуру которой никак нельзя было бы назвать худенькой или стройной; сейчас, после семи сыгранных партий, она была вся мокрая, влажные темные локоны прилипли к ее маленькому, но полному и хорошенькому, блестевшему от пота личику.

— Ну ты, толстушка, подвинься, — беззлобно бросила Шарлотте Ровена Паркер, — а то я с ног валюсь.

— Не называй мою сестру толстушкой. — Георгина подняла голову и негодующе посмотрела на Ровену.

— Это почему? Она и есть толстушка. Она толстушка, а ты худышка, каждому видно. Вы что, приемные или какие?

— Что ты хочешь сказать? — проговорила Шарлотта, глядя на нее скорее с интересом, нежели с возмущением. — Разумеется, мы не приемные.

— Никогда не встречала сестер, которые были бы так не похожи друг на друга, — фыркнула Ровена. — Нет, честное слово: ты невысокая и… ну, во всяком случае, не худая и с темными волосами, а она высокая, кожа да кости, и волосы у нее какого-то мышиного цвета.

— Не говори глупостей. — Шарлотта нахмурилась. — Ты тоже на свою сестру не очень-то похожа.

— Верно; но, по крайней мере, между нами нет такой разницы, чтобы она была на два года младше меня и на целый фут выше. Мне это кажется довольно странным.

— А мне ты кажешься довольно странной, — отмахнулась Шарлотта. — Поднимайся, Георгина, пойдем чай пить.

— Не съедайте весь пирог, — крикнула вслед Ровена. — А то я тебя знаю. Шарлотта Уэллес.

— Глупая корова, — проворчала Шарлотта, когда они отошли уже достаточно далеко и Ровена не могла их услышать.

— Глупая-то глупая, — ответила Георгина, — но ведь это и вправду так, Шарлотта, верно? Мы и в самом деле очень не похожи друг на друга. Я тоже часто об этом думаю.

— Шутишь! — Шарлотта повернулась к сестре и уставилась на нее.

— Нет, не шучу. Даже Макс говорил об этом, когда мы последний раз ездили домой на каникулы. Он заявил, как рад тому, что не похож ни на одну из нас, потому что мы обе такие безобразные, и я его ударила, а он тогда сказал, что мы все равно безобразные, только каждая по-своему. И это действительно так.

— Что? Что мы безобразные?

— Ну, я точно уродка. Ты — нет. Но мы действительно очень не похожи друг на друга.

— Георгина, никакая ты не уродка.

— Ну некрасивая.

— Мне ты не кажешься некрасивой, — со стоическим упрямством произнесла Шарлотта.

Она очень любила Георгину; однако в голосе ее при этих словах не чувствовалось должной убежденности. В свои девять лет Георгина в лучшем случае могла бы быть названа, как говорят французы, «jolie laide»:[16] необыкновенно высокая, угловатая и неловкая; лицо небольшое, узкое, сильно вытянутое, с очень резко очерченными скулами, крупным ртом и высоким лбом; тонкие ноги, казалось, вот-вот подломятся под ней; а ребра у нее торчали так, что их очертания были хорошо видны даже через спортивную безрукавку. В школе ее прозвали Б, сокращенно от Биаффры;[17] всякий раз, когда за едой ей попадалась куриная дужка, и в каждый свой день рождения она загадывала желание — хоть немного пополнеть. Желание Шарлотты было прямо противоположным; она действительно была толстушкой, очень симпатичной, даже красивой, с ямочками на щеках и густой копной темных кудрей, и хотя в последнее время она начала немного вытягиваться и потому стройнеть, все же рядом с похожей на фавна Георгиной казалась маленьким, толстым и мохнатым очаровательным щенком. Ее это страшно расстраивало; по меньшей мере дважды в день она плакалась на судьбу, говоря, что это абсолютно нечестно, что она тщательнейшим образом следит, чего и сколько съесть, тогда как Георгина вполне могла умять за завтраком четыре порции пшеничных хлопьев с молоком и после этого еще тост с медом, всегда просила вторую порцию всего, даже пудинга с патокой, привозила с собой после каникул из дома вдвое больше всякой еды и сладостей, чем Шарлотта, — и все это совершенно никак на ней не отражалось: она как была, так и оставалась тощей.

— На сестер мы уж во всяком случае не похожи. Неужели же ты никогда об этом не думала?

— Нет, — помотала головой Шарлотта, — никогда. И я уверена, если бы мы были не сестры, то мы бы об этом знали. Мама ведь все время говорит, что она от нас ничего не скрывает.

Однако с тех самых пор эта мысль стала постоянно преследовать ее.

Она собрала все свое мужество и решила в следующие же каникулы задать этот вопрос матери; ей пришлось дожидаться случая, когда бы они остались наедине, а это бывало нечасто; но вот как-то после обеда они оказались на озере, и в старом деревянном ялике, в котором они сидели, делая вид, будто удят рыбу, никого, кроме них двоих, не было. Георгина еще раньше убежала поиграть с подругой, а Макс отправился с Александром на верховую прогулку. Стояло чудное лето, и наконец-то завершились работы по реставрации Хартеста, подведению под дом нового фундамента и покрытию его новой кровлей, которым, казалось, не будет конца.

Задать вопрос оказалось очень непросто, пришлось собрать все свое мужество; Шарлотта уже трижды открывала было рот, но ее захлестывала волна страха, и она опять закрывала его; но в конце концов она выдавила из себя одно только слово — «Мама?» — и произнесла его с вопросительной интонацией, на что Вирджиния вынуждена была ответить: «Да, что?» — как она отвечала всегда, после чего Шарлотте уже ничего не оставалось делать, кроме как продолжать.

— Можно мне тебя кое о чем спросить? Мне неудобно, но… можно?

— Шарлотта, только не о лесбиянках, — засмеялась Вирджиния. — Конечно же можно. И между мной и тобой не может быть ничего неудобного. Я ведь все-таки твоя мать.

— Правда? — Выпалив это, Шарлотта почувствовала, что ей становится нехорошо, что у нее перехватывает дыхание; но все же, не опуская взгляда, посмотрела прямо в глаза Вирджинии.

Вирджиния тоже посмотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда и не мигая, однако лицо ее при этом вспыхнуло; потом она как бы через силу улыбнулась:

— Разумеется, дорогая. Что за странные мысли приходят тебе в голову. Ты об этом хотела спросить?

— Да. Примерно об этом. Прости меня. Я… ну, я должна была спросить. Некоторые девочки у нас в школе считают, что мы… приемные.

Ну вот, наконец-то она высказалась. Сумела произнести это слово. Шарлотта сидела в лодке, выпрямившись и глядя в лицо матери.

— Шарлотта! Что за странный вопрос? И с чего они это взяли, ну с чего?

Теперь Вирджиния явно рассердилась, золотистые глаза ее яростно засверкали:

— И кто только вбивает подобную чушь тебе в голову?

— Одна дура, ее зовут Ровена. Но…

— Что «но»?

— А ты разве сама не видишь, почему она так думает?

— Нет, — ледяным голосом произнесла Вирджиния. — Не вижу.

— Мамочка, не сердись. Это не так уж важно.

— Я не сержусь, но это очень важно. Не могла бы ты мне объяснить, почему она так думает?

— Просто потому, что мы настолько непохожи друг на друга. Все мы, но особенно я и Джорджи.

— Не зови ее так, — автоматически одернула дочь Вирджиния. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь называл Георгину уменьшительным именем.

— Извини. Но она уже почти шести футов росту и худа как жердь, а я низенькая, но шести футов в ширину, и волосы у меня темные, а у нее мышиного цвета. А Макс — блондин, симпатичный и вроде бы нормального телосложения.

— Как папа.

— Ну да. Как папа.

— А ты темноволосая и хорошенькая. Ну, может быть, есть немного лишнего веса. Со мной в детстве тоже так было.

— Н-ну… да.

— Георгина действительно очень высокая и худая, но это от возраста; а кроме того, насколько я знаю, бабушка Кейтерхэм очень высокого роста.

— Да… она высокая.

— И потом, и у тебя, и у Георгины мои глаза. А у них очень необычный цвет. Ты об этом не подумала?

— Нет, пожалуй, — смутилась Шарлотта. Она уже жалела, что начала этот разговор, мама была совершенно очевидно расстроена.

— Дорогая, — проговорила Вирджиния, делая над собой огромное усилие, чтобы улыбнуться и казаться непринужденной, — даю тебе честное слово, что вы не приемные. Я сама, лично, всех вас родила, а если ты мне не веришь, то могу познакомить тебя с прекрасной акушеркой, которая мне при этом помогала. Когда рождались Георгина и Макс, то помогала она. Когда появлялась на свет ты, то акушером была жуткая старая кляча, некто мистер Данвуди, но я уверена, что и он подтвердит мои слова. Ну что? Теперь ты мне веришь?

— Да, — ответила Шарлотта, и она говорила правду. Она действительно поверила, и от этого ей стало гораздо лучше. На какое-то время.

В следующий раз Этот Вопрос поднял Макс. Дело было во время пасхальных каникул, ему только что исполнилось семь лет, и в качестве самого первого этапа на неизбежном для него пути в Итон его отправляли в школу-интернат Хотри. Своим наставникам в школе Макс причинил не меньше страданий и мучений, чем до этого доставлял родителям; он не был блестящим или даже просто способным учеником, но его нельзя было назвать и тупицей; директор приготовительной школы окрестил его «изобретательно ленивым». Макс (почти так же, как и Малыш, его дядюшка) превыше всего ставил удовольствия и развлечения; он был открыт и доброжелателен по натуре, отличался колоссальным обаянием, у него была масса друзей и приятелей; занятия же в школе казались ему бессмысленными и вызывали отвращение. Время от времени Шарлотта на правах старшей сестры наставительно замечала ему, что если бы он тратил на дело хотя бы четверть той энергии, какая уходила у него на увиливание от выполнения домашних заданий, то легко мог бы стать первым учеником в классе по всем предметам.

— Нет, не мог бы.

— Мог бы, не спорь.

— Я не хочу превращаться в такую зубрилу, как ты.

Шарлотту вечно обвиняли в том, что она зубрила, и в какой-то мере это действительно было так. Она отличалась весьма незаурядными способностями, и ей на самом деле учеба доставляла удовольствие; в результате она стала настолько круглой отличницей, что среди ее одноклассниц появилось и прижилось выражение «я самая первая, не считая Шарлотты Уэллес». Она не просто одинаково хорошо успевала и по естественным, и по гуманитарным предметам — она блистала по всем предметам без исключения; на экзаменах в конце учебного года ей удалось добиться почти неслыханного результата — высших оценок по латыни, математике и французскому языку. Математику она любила больше всего и занималась ею не только для того, чтобы что-то выучить, но и просто для отдыха; вечерами, когда другие девочки писали письма своим мальчикам, вышивали или смотрели телевизор, Шарлотта с удовольствием решала сложные задачи и уравнения.

— Я собираюсь вести собственное дело, — отвечала она, если кто-нибудь интересовался, чем она собирается заняться, когда станет взрослой. — Возможно, банк. Как мой дедушка. А может быть, стану адвокатом.

Макс рассказал, что Фэншоу, один из мальчиков в его школе, тоже считал их всех не родными, а приемными: «Потому что мы все так не похожи друг на друга и все такие странные, но каждый по-своему». Макс в ответ ударил Фэншоу, и тогда тот наговорил еще больше и даже сказал, что слышал, как его мать говорила о том же самом. Сестрам Макс заявил, что подобное предположение ему нравится: может быть, его отцом был какой-нибудь интересный человек, кто-то вроде цыгана или бродяги, а не самый заурядный граф; Георгина всерьез расстроилась и сказала, что ей становится нехорошо от одной только мысли, что ее родителями могут оказаться чужие люди, и будто она страшно боится узнать нечто в этом роде; Шарлотта приказала им обоим заткнуться, потому что все такие разговоры просто чушь, ей мама сама об этом говорила и заверила ее, что это неправда; но все-таки и сама Шарлотта не в состоянии была полностью и окончательно выбросить эту мысль из головы. С Вирджинией заговаривать больше на эту тему не имело смысла, в последний раз она так на нее рассердилась (как-то странно рассердилась, подумала Шарлотта, припоминая тот случай: как будто она… что? испугалась?). И Александру подобный вопрос она уж точно не могла бы задать. Придется действовать как-то иначе.

* * *

Вирджиния уехала на несколько дней в Лондон; Шарлотта как-то утром дождалась, пока все занялись своими делами, потом зашла в кабинет матери и открыла нижний ящик ее письменного стола — очень медленно и осторожно, словно содержимое ящика могло выпрыгнуть и ужалить ее. «Я похожа сейчас на Пандору с ее ящиком», — подумала Шарлотта, недовольная и собой, и своим страхом. Руки у нее были холодные, влажные и слегка дрожали; прежде чем достать из ящика папку, на которой было написано ее собственное имя — «Шарлотта», — и открыть ее, она на мгновение зажмурила глаза. В папке с самого верха лежало ее свидетельство о рождении.

— Ну вот видите, все действительно так и есть. Мама говорила правду. Можешь передать это Фэншоу, Макс, и, если хочешь, треснуть его еще раз. Все в порядке, мы действительно родные, а наши родители — мама и папа, это точно.

— Ты сама догадалась посмотреть наши свидетельства? — восхитилась Георгина. — Ну и умная же у тебя голова, Шарлотта. Тебе надо будет стать сыщиком, когда вырастешь.

— Ну нет, я хочу вести собственное дело, — возразила Шарлотта. — Какое-нибудь очень большое и мощное дело. Вот это мне понравится.

— Тебе надо как-то избавиться от этого дурака Фредди и стать во главе дедушкиного банка, — заявила Георгина.

— Это будет нетрудно, — вмешался Макс, — он же такой слабак. Можно столкнуть его в озеро, и он утонет, или заманить на дерево, и он никогда не сумеет оттуда слезть и так там и умрет от голода.

Шарлотта задумчиво посмотрела на брата.

— По-моему, есть куда лучшие способы, — проговорила она.

Глава 10

Малыш, 1978

Был день рождения Фреда III. Ему исполнялось семьдесят пять лет. И юбилейные торжества были отмечены из ряда вон выходящим событием — его уходом в отставку. За два дня до годовщины был устроен прощальный ужин для всех его коллег, друзей, соратников и восторженных поклонников с Уолл-стрит. А в этот вечер в доме на Лонг-Айленд устраивался колоссальный прием для всех членов семьи и личных друзей.

После приема Фред III и Бетси должны были отправиться в длительную поездку на Бермуды, чтобы как следует там отдохнуть и чтобы, как выразился юбиляр, он не путался в ногах у Малыша в те самые первые дни, когда тот будет осваиваться в банке в новом качестве.

Малышу даже не верилось, что эти перемены должны вот-вот произойти. Когда у него исчезли уже самые последние надежды на это, Фред вдруг как-то утром зашел в кабинет Малыша и как будто между делом сказал, что ему хотелось бы проводить побольше времени за игрой в гольф и поэтому через три месяца, в день своего рождения, он уйдет в отставку. Вот так вот просто взял и высказался. После чего повернулся и вышел из кабинета, и второй раз Малыш услышал его высказывание на эту тему только через три дня, когда в заключение заседания правления банка он повторил то же самое Питу Хоффману (сыну Найджела, который давно уже был в отставке) и другим старшим партнерам, причем сказал это так спокойно, словно информировал их о повышении полугодовых премий или о том, что прихватит лишний денек отдыха на празднование Дня благодарения.

До сих пор Малыш даже не осмеливался рассказать обо всем Мэри Роуз; но в этот вечер он вернулся домой с огромной охапкой красных роз в одной руке и бутылкой самого лучшего «Боллинжера» в другой.

— Добился, — выдохнул он. — Извини. Мы добились. — Ей незачем было даже спрашивать его, что он имеет в виду.

* * *

С тех пор каждый день, абсолютно каждый день он жил под страхом: под страхом того, что отец передумает; что сам он может совершить какую-нибудь глупость; что на бирже начнется очередной спад и Фред почувствует себя обязанным остаться и, как он любил выражаться, «привести дела в порядок». Но проходили дни, за ними недели, и не происходило ничего такого, что побудило бы Фреда изменить принятое им решение; на протяжении последнего месяца своего пребывания в банке он устроил целую серию деловых ланчей с основными клиентами, старшими партнерами по банку и Малышом, всякий раз повторяя за ланчем принятое им решение. Партнеры были явно польщены этим, решение его воспринимали в высшей степени одобрительно, обещали Малышу всяческую помощь и поддержку, а в частных разговорах друг с другом, за плотно закрытыми дверями, говорили, что уже давно пора было это сделать. Больше всех был доволен Пит Хоффман; вначале Малышу это показалось странным, но потом он наконец сообразил, что сын Пита, Габриэл, должен был вскоре окончить Гарвард и начать делать первые неуверенные шаги на Уолл-стрит. Фреду III Гейб не нравился: он говорил, что молодой человек чересчур доволен сам собой. Поскольку Фред никогда не менял ни о ком своего мнения, это означало, что будущее в банке «Прэгерс» Гейбу явно не светило; но когда во главе банка встанет Малыш, его шансы могут возрасти. Однако Малыш считал, что Питу еще придется попотеть над этой задачкой: у него и у самого было невысокое мнение о Гейбе. Но Малыш просто не мог поверить, что все-таки это наконец происходит. Что банк станет в конце концов его банком. Что он сможет управлять им, направлять его развитие, совершенствовать его. Сейчас, когда перспектива всего этого была как никогда близка, Малыша охватили нетерпение и возбуждение, удивившие даже его самого.

И вот наконец она настала, эта Суббота перед Понедельником, когда он переезжал из «кабинета наследника», которому теперь предстояло несколько лет стоять пустым, пока в нем не поселится Фредди, в огромный и темный кабинет, где громоздились книжные полки, где стоял старинный письменный стол, который Фредерик I привез с собой из Атланты, где в углу пристроился его же, теперь молчавший, телеграфный аппарат, где стояли и висели великолепные лампы, не выключавшиеся ни ночью ни днем, — и где обитали воспоминания. Они почти осязаемы, эти воспоминания, подумал Малыш; еще вчера он сам наблюдал, как его отец долго и неподвижно стоял в дверях в последний раз и вспоминал, переживая все заново: свою молодость, крах, потом медленное восхождение, тот день, когда раздался звонок Джикса Фостера — «Фред? Это Фред Прэгер? Фред, мне нужен банк», — появление среди стенографисток банка мисс Бетси Брэдли, войну, депрессию, лихорадочный рост города… И за всем этим, как общий фон всех и всяческих воспоминаний, — гигантские, вызывающие благоговейный трепет приливы и отливы денег в город и из него; сопутствовавшие этому страхи и надежды, победы и поражения, те колоссальные сила и власть, что несли с собой эти деньги, — все то, что любой хороший банкир способен был чуять носом и даже физически ощущать, просто стоя на улице. Единственное, что сейчас по-настоящему волновало Малыша, — сумеет ли он сам — и если да, то в какой степени — проявить необходимую чувствительность ко всему этому.

— Малыш, ты изумительно выглядишь! — воскликнула Вирджиния. — Помолодел лет на пять.

В поисках детей она заглянула сюда, под огромный бело-желтый тент; накрытое им пространство было так велико, что ей пришлось несколько минут оглядываться, прежде чем она их увидела: все ребята крутились возле сцены и на ней, баловались с микрофоном, рассматривали уже расставленные на главном столе карточки с именами гостей. И казалось, что все это громадное пространство под тентом заполняют цветы, тоже белые и желтые: по всему периметру стояли необъятные вазы с белыми и желтыми розами, длинные связки фрезий, переплетенные мхом, обвивали поддерживавшие тент столбы, а по обеим сторонам сцены и на столах мелкими желтыми и белыми цветами были выложены цифры «75».

Малыш стоял, смотрел на оккупировавших сцену ребят, и выражение лица у него было при этом какое-то чудное: он улыбался, но одновременно в нем чувствовалась и странная внутренняя напряженность… Однако выглядел он действительно изумительно: ярко-голубые глаза смотрели ясно и чисто; в смокинге, с бронзовым от загара лицом и почти выцветшими после проведенного в Нантакете лета волосами, он опять казался таким же привлекательным, беззаботным и счастливым, каким был когда-то.

— Ты смотришься прямо как прекрасный принц из сказки, — продолжала Вирджиния.

— Скоро уже не принц, — улыбнулся ей Малыш. — Король. Наконец-то.

— Да, наконец. Я так рада за тебя, Малыш.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, Вирджи. Даже не верится, что ты и вправду мать тех вон двух уже почти взрослых барышень.

Шарлотта сидела на краю сцены, болтая ногами, пожалуй немного полноватыми; одета она была в кремового цвета платье от «Хлое», украшенное кружевами шантильи,[18] с массой оборочек на лифе, дразняще-низким вырезом и широкой юбкой, короткой ровно настолько, чтобы она еще не утратила права называться длинной; Шарлотта отлично сознавала, что такой туалет придает ей вид уже сексуально зрелой девушки. Волосы у нее были зачесаны вверх и до предела взбиты, золотистые глаза подведены, а губы слегка тронуты блестящей бледно-розовой помадой, что подчеркивало чувственность ее маленького, совсем еще детского рта, на котором как будто не обсохло молоко матери. «Очень даже привлекательная девушка», — подумал Малыш; правда, ее внешность создает о ней неверное впечатление: тот, кто видел Шарлотту впервые, скорее всего, принял бы ее за симпатичную и немного туповатую простушку. Малышу вдруг пришло в голову, что детское личико и острый ум — на самом-то деле весьма странное и опасное сочетание.

Он понимал, что Шарлотта, как любимая внучка деда, была фактически на положении кронпринцессы и что поэтому ему следовало бы относиться к ней, как относилась Мэри Роуз, с таким же недоверием и подозрительностью; однако племянница была столь обезоруживающе мила, так неиспорченна, обладала такими хорошими манерами, что он не мог заставить себя не любить ее.

Вместе с тем Малыш знал, что не только Мэри Роуз, но и Фредди относится к Шарлотте совершенно иначе. Он кузину терпеть не мог. Он ненавидел ее всегда, все свои детские годы: за то, что на ее фоне сам смотрелся неизменно хуже, за то, что она была умнее и храбрее его, за то, что при малейшей возможности помыкала и командовала им, — и еще за то, что она была неизмеримо ближе его самого к деду. Малыш — которому было трудно ладить со старшим сыном, отличавшимся сдержанностью, способностью действовать другим на нервы, скрывавшим за внешней холодностью болезненную застенчивость, не умеющим и не любящим развлекаться, — не раз пытался как-то повлиять на отношение сына к Шарлотте, успокоить его на ее счет, уверить Фредди в том, что именно он — единственный наследник банка, что никто не сможет отнять у него «Прэгерс», что его дед — убежденнейший сторонник традиций и упорядоченной преемственности и никто и ничто на свете не сможет разубедить деда в том, что только Фредди должен будет со временем получить банк в свою собственность; банк создан на таких условиях, доказывал Малыш, что тридцать процентов всех его акций перейдут к Фредди сразу же в момент смерти Фреда III, и это так же точно и определенно, как и то, что пятьдесят процентов банка станут его прямой собственностью. Но Фредди все равно продолжал испытывать беспокойство. Он боялся Шарлотты, не доверял ей, весьма опасался ее влияния на деда, и никакие доводы отца не в силах были развеять его страхи и подозрения.

«Фредди очень медленно взрослеет физически», — подумал Малыш; возможно, этим и объясняются многие его проблемы. Ему было уже девятнадцать лет, но внешне он все еще производил впечатление скорее мальчика, чем мужчины, и совершенно не обладал теми уверенностью в себе и апломбом, которыми с избытком были наделены и Фред III, и Малыш. Кендрик — вот кто уж скорее соответствовал классическому типу мужчины из рода Прэгеров: он был выше и крупнее брата, смелее и решительнее его, хватало ему и обаяния, но понять его Малышу было еще сложнее. Кендрик по природе был артистической натурой, он любил ярко и крикливо одеваться и делал это всегда, когда ему разрешали, что случалось не часто; ему предстояло вскоре отправиться в Лоренсвиллскую школу, и в глубине души он этого страшно боялся, поскольку был абсолютно неспортивен, но вслух всем заявлял, что ждет этого события с нетерпением. Он обладал весьма умеренными умственными способностями и, занимаясь изо всех сил, учился чуть выше среднего; у него, однако, был один ярко выраженный дар — способности к рисованию. Он говорил, что, когда вырастет, станет архитектором; и всякий раз, когда ему случалось бывать в Хартесте, который Кендрик очень любил, он старательно и кропотливо трудился над эскизами дома. Пока что он не обнаруживал ни малейшего интереса к девочкам; Малышу как-то раз пришла в голову ужасная мысль: а что, если Кендрик — голубой? Он безжалостно гнал эту мысль прочь, но она упорно не желала покидать его.

— Привет, папочка. Ты очень здорово выглядишь. Ой, Шарлотта, какое на тебе потрясающее платье!

— Спасибо, Мелисса. Ты тоже очень нарядная.

Шарлотта спрыгнула с возвышения и поцеловала свою двоюродную сестричку. Мелисса (появившаяся на свет ровно через девять месяцев после того, как Энджи исчезла из жизни Малыша) была облачена в нечто, состоящее из одних только складок и оборочек, а ее золотистые кудряшки украшал сзади большой розовый бархатный бант. В свои восемь лет она была очаровательнейшей девчушкой — симпатичной, милой и доброй по натуре, очень общительной и дружелюбной — и пользовалась всеобщей любовью. «По-моему, из всех их детей Мелисса единственная, кто похож на Малыша», — заметила как-то Вирджиния Александру; тот рассмеялся и сказал, что, на его взгляд, Мелисса куда красивее, чем Малыш; но даже и Александр, которого утомляли все дети, кроме своих собственных, любил племянницу и с удовольствием играл с ней.

Вслед за Мелиссой подошли и ее братья.

— Папочка, а когда начнут собираться гости? — спросила девочка.

— Думаю, где-нибудь через четверть часа. Кендрик, Фредди, слушайте внимательно: я вас прошу сегодня вечером тщательно следить за тем, чтобы никто из гостей не чувствовал себя потерянным. Знакомьте людей друг с другом, заговаривайте с ними сами, сделайте так, чтобы гости общались между собой. И не неситесь первыми в буфет. Дети должны быть там в последнюю очередь.

— Папа, никто из нас первым в буфет не понесется. — Голос Фредди звучал слегка обиженно. — Ты и сам это знаешь.

— Я понесусь, — вздохнула Мелисса. — Быстрее всех. Мне уже сейчас есть хочется.

— Тогда сходи на кухню и сделай себе сэндвич, потому что ждать придется еще долго. И не приставай к миссис Берридж, у нее и без того хватает дел. Сделай сама, что тебе хочется, ладно? И не пропадай потом никуда и не испачкай маслом платье, а то мама с ума сойдет. И я тоже, — поспешно добавил он. — Давай-ка я лучше схожу с тобой.

— Я с ней схожу. — Шарлотта взяла Мелиссу за руку. — И послежу, чтобы она не испортила платье.

— Вот за это спасибо, — ответил Малыш. — Чем только мне потом тебя отблагодарить?

— Я что-нибудь придумаю, — улыбнулась ему Шарлотта.

Триста пятьдесят человек, собравшиеся сейчас под тентом, и были тем, что Фред III называл семьей. Вместе с этими людьми был проделан очень долгий путь. С некоторыми из присутствующих совместная деятельность объединяла Прэгеров на протяжении уже трех поколений, с очень многими — на протяжении двух; были здесь и такие, кто играл вместе с Фредом еще в его детские годы (хотя из друзей и подруг детства Бетси не было никого); все это были богатые и влиятельные люди, обладающие крупными состояниями; в их компаниях или, по крайней мере, в сферах их деятельности отец сменял деда, сын — отца, внук — сына; все они вели одинаковый образ жизни, и эта общность жизненного пути поколений, самого уклада жизни была так же неотвратима, как смена дня и ночи или времен года. Тот, кто появлялся на свет, с рождения принадлежа к этому специфическому миру, так в нем и оставался потом всю свою жизнь: внутри его и женился или выходил замуж, воспитывал детей; вырваться из него можно было, только поставив под серьезную угрозу все, чем обладал человек.

Здесь присутствовал Клемент Дадли, надменный, державшийся так, что сразу было видно, какая он важная персона, со своей женой Анунсиатой, еще более важной и надменной, чем он сам; разумеется, присутствовали и Джикс Фостер с миссис Фостер IV, которая была всего на несколько лет старше своего пасынка Джереми. Находился тут и он сам, в бодром настроении и с женой Изабеллой, известной манекенщицей; они поженились два года назад, и свадьба, на которой присутствовали почти тысяча родственников и гостей, проходила на Стэгхорн-Кей, одном из Багамских островов, принадлежащем Джиксу.

С самой свадьбы ходили слухи, что в двухэтажной квартире на Парк-авеню — в раю, где поселились Джереми и Изабелла, — дела обстоят не блестяще: она продолжала заниматься своей карьерой и проводила с Джереми намного меньше времени, чем со своими парикмахерами и специалистами по поддержанию фигуры, а имя Джереми постоянно фигурировало в колонках сплетен, обычно вместе с названием какого-нибудь пользующегося скверной репутацией клуба. Но в последнее время вроде бы что-то изменилось к лучшему: Изабелла была беременна, о чем очень много писали, и она с удовольствием излагала бесчисленным журналистам свои не отличавшиеся просвещенностью взгляды на проблемы материнства; Джереми же стал ночевать дома, а днем сидеть на работе. «Американские пригороды», личная компания Джереми — кусочек, отрезанный для него от огромной империи Фостера, — процветала даже несмотря на то, что рынок на протяжении последних двух лет был нестабилен: Джереми запустил программу строительства «домов-заготовок», новинку, которая пришла ему как-то в голову во время одного из нечастых, но всегда блестящих озарений, посещавших его, когда он начинал думать о чем-нибудь постороннем. «Дом-заготовка» представлял собой коробку, добротно построенную, но совершенно не отделанную изнутри: в ней не было даже оконных рам. Такая коробка была очень дешевой; она предназначалась молодым семьям, которым отчаянно необходимо было собственное жилье. Для подобных семей это был подарок судьбы: они могли приобрести коробку, а потом сами выполнить все отделочные работы — поставить окна, двери, оштукатурить, покрасить, сделать электропроводку, оборудовать кухню, — и все это обходилось лишь в малую часть той цены, которую пришлось бы заплатить за те же работы, но выполненные специалистами. В тот год «Американские пригороды» были, пожалуй, единственной строительной компанией, акции которой поднялись в стоимости.

Малыш сам проследил за тем, как происходило финансирование проекта «Дом-заготовка», и Фред III остался очень доволен результатами; Малыш не был уверен, оставался бы Фред столь же довольным, если бы узнал, какая часть личных доходов Джереми, полученных в ходе осуществления этого проекта, была изъята им из оборота и припрятана от налогов за бронзовой вывеской банка в Нассау; Малыш, однако, не считал необходимым ставить Фреда об этом в известность.

Супружеские пары Фостеров и Дадли сидели вместе с членами семьи за главным столом: Фред III и Бетси занимали места в центре, справа от Фреда расположились Вирджиния и Александр, а слева от Бетси — Малыш и Мэри Роуз. Наверное, со стороны все это должно казаться немного похожим на Тайную вечерю, пришла в голову Малышу святотатственная мысль при взгляде на собравшуюся под тентом, освещенную зажженными свечами, ровно гудящую толпу: сходство со знаменитой сценой, несколько стилизованное и странное, было тем не менее очевидным. Малыша всегда раздражало, когда ему говорили, что он и Александр очень похожи друг на друга, но сегодня, увидев в большом зеркале, что висело в гостиной над камином, одновременно и свое, и его отражение, он вынужден был признать, что они вполне могли бы сойти за братьев: оба высокие блондины с голубыми глазами, смокинги же скрывали, сглаживали те резкие различия, что были в их манере держаться. Жены их, напротив, в этот вечер отличались друг от друга еще сильнее, чем обычно: на Вирджинии было плотно облегающее платье из белого крепа, красиво уложенные темные волосы венчала тиара Кейтерхэмов; Мэри Роуз же была в длинном платье из холодновато-голубого атласа, с расширяющейся книзу юбкой, ее светлые волосы гладко зализаны, а единственным украшением был бриллиантовый кулон, подаренный ей Малышом в день их свадьбы.

Дети вели себя превосходно, хотя под конец вечера явно подустали и начали скучать; Шарлотта, сидевшая рядом с Фредди, старательно поддерживала разговор, Георгина и Кендрик молча ели, и только Макс и Мелисса, опасно высоко нагрузив свои тарелки, оживленно болтали и жестикулировали; Макс время от времени прерывал этот разговор, чтобы предложить Мелиссе что-нибудь особенно вкусненькое со своей тарелки или же подозвать официанта, чтобы тот подлил ей в бокал кока-колы.

— У мальчика все задатки настоящего дамского угодника, — сказала Бетси Фреду, с обожанием понаблюдав некоторое время за Максом. — Никогда еще не видела, чтобы в его возрасте флиртовали так профессионально.

Ужин закончился; всех присутствующих обнесли шампанским — теперь предстояли тосты; Малыш встал и постучал по столу массивной серебряной солонкой.

— Уважаемые гости, леди и джентльмены, — начал он, — мы собрались сегодня по особой причине. Наша семья счастлива, что мы можем вместе отметить это событие, и счастлива вдвойне оттого, что вы отмечаете его вместе с нами. Большинство из вас знает моего отца уже многие-многие годы, а те, кому возраст пока не позволяет знать его так долго, несомненно, вырастут в окружении легенд и рассказов о нем. Безусловно, отец — выдающийся человек: выдающийся семьянин и выдающийся бизнесмен. Я мог бы очень долго стоять тут и перечислять все его таланты, достоинства и достижения, но я не стану этого делать. Прежде всего потому, что вы устанете слушать; но, самое главное, потому, что отцу бы это не понравилось. Отец не любит лести, и он не любит суесловия. Но он любит веселиться, любит радоваться жизни. Он всем нам дал возможность радоваться жизни, и он хочет, чтобы сегодня здесь царило веселье. Так что больше хвалебных гимнов не будет, и в заключение только одно: отец — ты лучше всех! — Раздался взрыв хохота. Малыш посмотрел на отца и поднял бокал. — Я прошу всех выпить за моего отца в этот особенный день, в день его семидесятипятилетия.

Присутствующие поднялись со своих мест, бокалы заколыхались в воздухе; со всех сторон понеслись приветственные выкрики: «Фред!», «За тебя, Фред!», «С днем рождения, Фред!»

Фред тоже встал.

— Спасибо. Спасибо всем. Я бы хотел сказать несколько слов, совсем немного, но они вас удивят. Однако прежде всего я прошу всех снова сесть: вас ждет, не сомневаюсь, коронный номер вечера. Шарлотта, дорогая, ты готова?

Малыш обернулся и пристально посмотрел на Вирджинию, которая уже отодвинулась от стола и собиралась встать и выйти вперед; она еще раньше успела незаметно выскользнуть в туалет и переобуться, и теперь туфли для чечетки были уже на ней. Услышав слова отца, она откинулась на спинку стула с чувством отчасти облегчения, отчасти обиды. Малыш понимал, какие эмоции захлестывали сейчас Вирджинию: она, в общем-то, не хотела танцевать, она боялась предстать перед такой большой аудиторией, не выпив предварительно для храбрости и успокоения шампанского. Но, с другой стороны, танцевать должна была бы все-таки именно она: это была ее законная роль, она всю свою жизнь была партнершей отца в этом танце, это было ее и только ее особое место под солнцем, и оказаться подобным образом публично изгнанной с этого места было унизительно.

Малыш перевел взгляд на Шарлотту: она поднялась, слегка смущенная, улыбаясь навстречу аплодисментам, и подошла к деду, уже протягивавшему ей руку; он взял ее руку в свою и поцеловал ее; Малыш, тоже чувствуя смущение, пересел к стоявшему в углу сцены большому белому роялю и начал играть, почти не слыша ясный, грудной, музыкальный и удивительно сексуальный голос подпевавшей Фреду Шарлотты.

Гром аплодисментов был похож на ураган. Раздавались крики «бис!», и только то, что Шарлотта отчаянно замотала головой, а потом спрыгнула вниз, прямо в объятия с удовольствием подхватившего ее Джереми Фостера, который уже стоял перед самой сценой и аплодировал подчеркнуто энергично, — только это смогло убедить присутствующих, что представление действительно окончено.

Фред, слегка задохнувшийся, стоял на сцене, подняв вверх руки и призывая всех к тишине.

— Великолепно, девочка, — произнес он, — абсолютно великолепно. Сейчас я скажу то, что хотел, но сперва пусть наполнят бокалы. На это уйдет какое-то время.

— А пока их будут наливать, — поднялась с места сияющая Бетси, — мы для тебя кое-что приготовили. С днем рождения, Фред!

Лампы под тентом померкли; свет падал теперь только из раскрывшейся двери, через которую два официанта ввезли на столике торт; это было подлинное произведение искусства — скульптурное изображение банка, в четыре фута высотой, выполненное со всеми мельчайшими подробностями, включая двери, ступеньки лестницы, колонны; а из центрального окна, расположенного прямо над входными дверями, высовывалась улыбающаяся фигурка седого человека; в руке он держал воздушный шарик, на котором было написано «75». На тротуаре около банка тоже стояли фигурки с воздушными шариками, и все это сооружение было окружено зажженными свечами и горящими, разбрасывающими во все стороны искры бенгальскими огнями. Оркестр заиграл «С днем рождения!», все присутствующие подхватили мелодию и запели; Фред стоял и немного застенчиво улыбался. Потом подошел к Бетси и поцеловал ей руку.

— Помоги мне задуть свечи, — сказал он. — У меня никогда ничего толком не выходит, если тебя нет рядом.

Под тентом разнеслись многочисленные «ффу, ффу, ффу!», дети бросились помогать задувать свечи, вокруг слышался смех.

Потом детей отправили на место, Фред вернулся к микрофону; все сидели, смотрели на него, от души улыбались и ждали, что он скажет. Вирджиния, теперь уже полностью овладевшая собой, откинулась на спинку стула и внимательно разглядывала отца. Облаченный в смокинг, он выглядел не больше чем лет на шестьдесят пять. Фигура у него была поджарая и подтянутая, волосы хоть и седые, но все еще густые и жесткие, а в загорелом лице не было совсем ничего старческого. Он сам и присущее ему невероятное жизнелюбие словно обманули все прожитые годы: Фред до сих пор еще был поразительно привлекательным мужчиной.

Сейчас он стоял раскованно, непринужденно, явно наслаждаясь происходящим: он всегда испытывал приливы высшего счастья, когда видел перед собой внимающую ему аудиторию. Бетси сидела с таким же, как и у всех остальных, выражением напряженного внимания на лице: эту роль она исполняла на протяжении всей своей жизни и делала это всегда с большим мастерством и обаянием. Наступила долгая выжидательная пауза.

— Ну что ж, — произнес Фред, — спасибо вам всем за то, что пришли сегодня. Спасибо за подарки. Их столько, что, наверное, мне придется распаковывать до следующего дня рождения. Спасибо вам за вашу щедрость.

Теперь он уже больше не улыбался и оглядывал зал спокойным и почти трезвым взглядом.

— Мне есть за что испытывать благодарность, — продолжал он. — За очень многое. Я прожил прекрасные семьдесят пять лет, из них сорок пять вместе с моей чудесной и горячо любимой Бетси. Я прошу всех вас выпить за нее. За Бетси Брэдли Прэгер — лучшей жены и быть не может!

— Истинная правда, — проговорила Бетси, улыбаясь сквозь слезы; все рассмеялись, и висевшее в воздухе напряжение несколько спало.

— Я любил все, чем жил все эти годы, — снова заговорил Фред. — Люблю всех своих домашних: и прекрасных внуков, и своих детей; по-моему, им здорово повезло. Александр, Мэри Роуз, — вы бы украсили собой любую семью. Спасибо вам за то, что вы стали членами именно нашей семьи. Конечно, и банк тоже стал для меня одним из членов моей семьи, и даже больше: неотрывной частью моих души и тела. Я видел, как банк рос, иногда даже — как он ужимался, — (взрыв хохота), — видел, как он развивался, менялся, как набирал силу и укреплял свое положение. И сознание того, что и я тоже был участником всех этих дел, наполняет меня гордостью. Оно дает мне и глубочайшее удовлетворение.

Компания — это та же семья, в ее жизни тоже очень много различных граней, нюансов, тонкостей. И надо все это учитывать, на все реагировать, стараться сделать так, чтобы каждый член семьи получал то, что ему необходимо.

От семейных уз невозможно освободиться полностью, семья всегда остается с человеком, она в любые времена служит источником сил, энергии, но также налагает и моральные обязательства; точно так же и компания: из нее нельзя уйти совсем, просто взять и все бросить…

Сердце у Малыша екнуло и словно куда-то провалилось, во рту мгновенно пересохло. Он заметил, что Мэри Роуз непроизвольно зажмурилась, как от внезапной резкой боли. «О господи, — мысленно ахнул Малыш, — кажется, он передумал».

Под тентом повисла напряженная тишина. Никто не издал ни звука; глаза всех присутствующих были устремлены на Фреда. Даже маленькая Мелисса слушала так, будто от этого зависела вся ее жизнь.

— Конечно, дети в семье растут; они обретают самостоятельность; меняется и ваше отношение к ним. Но все равно за ними нужен постоянный присмотр. И если им потребуется ваша помощь, вы должны быть готовы ее оказать.

Еще одна пауза.

— Никогда нельзя сказать: «Я сделал свое дело. Детям я больше не нужен». Вы всегда будете им нужны. Им необходимы ваше внимание, ваша забота, ваша любовь. Нередко бывает и так, что вы раньше, чем они сами, оказываетесь в состоянии увидеть и понять то, что им будет нужно завтра. И с банком, друзья мои, все обстоит точно так же.

Снова томительная пауза и гробовая тишина в зале. Малыш почувствовал, что лоб у него покрывается испариной. Он сидел, крепко сцепив пальцы рук и не ощущая, как ногти вонзаются в кожу.

— Мне уже семьдесят пять лет. Пора передать банк в другие руки. Что я и делаю сегодня. С большой радостью.

Малыш физически ощутил, как все его тело залило приятное, прохладное чувство облегчения.

— Отныне банк возглавит мой сын, Прэгер Маленький — или нет, теперь его уже надо называть Фредом Прэгером Четвертым. Он станет председателем и будет поступать так, как сочтет необходимым. Отныне его заботой будет и развитие банка, и внесение перемен, и повседневное руководство. Он прошел долгую подготовку к этой роли; наверное, сам он считает, что даже слишком долгую, — а может быть, и говорил кому-нибудь об этом. — (Снова взрыв хохота.) — Он будет хорошим руководителем. Я в нем совершенно уверен. И прошу всех вас поднять бокалы — за Фреда Четвертого!

— За Фреда Четвертого! — Бокалы опять заколыхались в воздухе. Малыш улыбнулся, потом вдруг резко провел рукой по глазам, словно стряхивая что-то. Мэри Роуз с несвойственной ей нежностью положила свою руку на руку Малыша. Улыбаясь свекру необычайно тепло и приветливо, она начала было подниматься с места, но он махнул ей рукой, как бы приказывая сесть.

— Еще несколько слов. Совсем немного, обещаю. Я хочу продолжить то сравнение с семьей, которое начал. Так вот: я вижу, что банку предстоит отвечать на новые вызовы, справляться с новыми проблемами. Мы живем в самый разгар огромных социальных потрясений; к власти и влиянию выходят новые классы, новые расы и народы. Предстоят глубокие перемены во всех сферах жизни. Мир сегодня уже не тот, каким он был раньше. Было бы очень опасно игнорировать эти препятствия и эти перемены.

— О господи, к чему это он клонит? — прошептала Мэри Роуз Малышу.

— Банк, который для меня как вторая семья, всегда был для меня глубоко личным делом. Я третий Фредерик Прэгер, кому довелось возглавлять его. Малыш будет четвертым. Следующим наследником по праву станет его сын, Фредди. Такова установившаяся традиция. Фредди, встань, покажись.

Фредди поднялся, по-мальчишески угловатый, нервно и неуверенно поклонился. Все захлопали.

— Однако, — продолжал Фред, — однако…

— О боже, — произнес Малыш. Костяшки его пальцев побелели.

— …есть и еще один источник, который может многим обогатить нас. Источник влиятельный, наделенный ясным видением будущего, быстрее других повышающий свое значение. Самый сильный во всем мире с тех самых пор, как человек поднялся и встал на две ноги. Я имею в виду женщин. Возможно, мои слова многих из вас удивят. Раньше я как-то не числился среди сторонников женской эмансипации. Наоборот, к стыду своему, должен признаться, что всячески мешал этому. Но признание своих ошибок — это признак силы и мужества, и потому я признаю, что тут я ошибался. Теперь я научился уважать женщин, стал ценить их, восхищаться ими.

— Давно пора, — вставила Бетси, и ее реплика, вызвав новый взрыв хохота, разрядила сгустившееся было напряжение.

— Верно. И без тебя, дорогая, я бы никогда не пришел к таким радикальным переменам в своих взглядах. Но мои взгляды изменились, и с этим связаны и некоторые практические соображения. Я хочу, чтобы банк оказался в состоянии воспринять этот щедрый подарок, который преподносит нам судьба. Я хочу, чтобы он был чуток ко всем происходящим в жизни переменам. А потому я хочу, чтобы в банке на высоких постах работали женщины. И вношу изменения в устав банка.

Под тентом стояла такая тишина, что, казалось, ее можно было потрогать руками; никто даже не шелохнулся.

— В соответствии с имеющимся у меня правом, в пределах той доли акций, которой я распоряжаюсь, я делаю одно изменение в уставе. — Он выдержал паузу, нашел глазами ту, кого искал, и остановил на ней добрый, ласковый взгляд. — Я вношу условие, что моя старшая внучка, Шарлотта, наследует банк вместе со своим двоюродным братом, Фредди, в равных долях. Я прошу всех встать и выпить за Шарлотту. И за то новое будущее, которое она олицетворяет.

Все снова поднялись, но несколько неуклюже, неловко, испытывая какое-то замешательство и неудобство; послышались возгласы «За Шарлотту!», но звучали они как-то странно: без всякого воодушевления, вяло, почти равнодушно.

Малыш посмотрел на Фредди — тот сидел совершенно белый, неподвижно глядя перед собой ничего не видящим взором, — а потом перевел взгляд на Шарлотту — раскрасневшаяся, ошеломленная, растерянно улыбавшаяся, но полностью сохранившая свое обаяние, она принимала поздравления, и было очевидно, что чувства переполняют ее, — и ощутил такой приступ ненависти к ней, что в тот момент вполне мог бы ее убить.

Глава 11

Шарлотта, 1978–1980

Впоследствии Шарлотта не раз повторяла, что именно в тот самый момент она и повзрослела — сразу же, решительно и бесповоротно. Прямо на глазах у всех она резко изменилась, превратившись из миловидной и обаятельной девочки в молодую женщину, на которой уже лежала печать успеха, невероятного богатства и — потенциально — значительного влияния. Именно последнее больше всего и возбуждало, приятно волновало, но и пугало ее. Она сидела там, вместе со всеми, опустив взгляд на сложенные на коленях руки — само воплощение скромности, — и чувствовала, как при одной только мысли о том, какой подарок она только что получила, в ней поднимается волна почти физического возбуждения и восторга. А потом это ощущение вдруг прошло, и она сразу же вспомнила о Фредди и подумала о том, что должен был чувствовать он. Впоследствии Шарлотта этим всегда гордилась: значит, она все-таки лучше, чем сама о себе думала. Похоже, время остановилось: никто за столом не пошевелился, не произнес ни слова. Шарлотта посмотрела на сидевшего рядом с ней Фредди: он был бледен, яростно глядел прямо перед собой, то сжимая, то разжимая кулаки; ей стало нехорошо, но она не знала, что надо делать или говорить; и тут она увидела, что к ним подходит Малыш; его мягкий и озабоченный взгляд был устремлен на Фредди, он подошел, положил руку на плечо сыну, что-то сказал ему на ухо; Шарлотта вскочила и проговорила: «Садитесь на мое место, дядя Малыш»; он очень приветливо улыбнулся ей и ответил: «Спасибо, Шарлотта. Поздравляю тебя», и она даже подумала, какой он благородный и щедрый человек, раз не испытывает к ней никакой ненависти и ему не хочется удавить ее или хотя бы двинуть ей под столом ногой (в тот же самый момент ей пришла в голову удивившая ее непрошеная мысль, что если он и вправду такой хороший, то, значит, им легко манипулировать, а это может оказаться очень плохо и для него самого, и для того положения, в котором он отныне пребывал); она стала спускаться с возвышения в зал, и ее обступила толпа улыбающихся людей, каждый из которых считал для себя удовольствием и обязанностью поздравить ее.

— Шарлотта, — услышала вдруг она чей-то голос, — извините… леди Шарлотта! Могу я пригласить вас на первый танец?

Шарлотта подняла глаза и увидела прямо перед собой весьма привлекательного молодого человека. Он был высок ростом, очень плотного телосложения, с темными, слегка вьющимися волосами и карими глазами, с потрясающе ровными, идеальной формы зубами, которые отличают очень многих богатых американцев; от него исходили волны несомненной и очень сильной сексуальности.

— В последний раз мы виделись, когда вам было двенадцать лет, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Габриэл Хоффман. Или просто Гейб. Мой отец один из партнеров в «Прэгерсе». Похоже, со временем нам предстоит работать вместе.

— Вот как? — холодно произнесла Шарлотта. Почему-то, несмотря на всю его внешнюю привлекательность и сексуальность, он ей не понравился. — А вы сами уже начали там работать?

— Не совсем, — ответил Гейб. — Но начну. Я буду партнером, как и отец. Так что, как я и сказал, будем работать вместе.

— Я и не знала, что партнерство передается по наследству, — все так же холодно проговорила Шарлотта. — Так что не исключено, что и не будем. Извините, мне нужно кое о чем поговорить с Фредди.

Она прошла мимо Гейба и направилась к Фредди, который стоял в одной из дверей с таким видом, словно наступил конец света, и пристально смотрел на нее через бокал с шампанским. Она обратила внимание — и удивилась, что никогда не замечала этого раньше, — на его глаза: они были точно такие же бесцветные и холодные, как у его матери, и в тот момент в них читалась только откровенная, жуткая неприязнь.

— Пойдем, Фред Пятый, — сказала она, забирая у него бокал и ставя его на ближайший стол. — Потанцуй со мной. И давай будем друзьями. Ведь нам все-таки придется заниматься всеми делами вместе.

Несколько мгновений Фредди просто смотрел на нее, ничего не говоря; потом процедил:

— Извини, Шарлотта, я не люблю танцевать. И по-моему, наивно воображать, будто мы сможем быть друзьями. Деловыми партнерами — да, возможно, но друзьями — нет.

Он повернулся и вышел.

* * *

Шарлотта молча смотрела ему вслед. Она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой, ощутила озноб, ее охватила паника, в груди возник какой-то холодный, почти материальный комок. Она поняла в тот момент, с полной силой и отчетливостью, всю меру ненависти Фредди к себе; поняла, как была глупа и наивна, рассчитывая, что сумеет разговорить его, расположить к себе, сможет внушить ему, что она вовсе не та жуткая, смертельная угроза, какой он привык ее считать, и совсем не покушается на то, что принадлежит ему от рождения, что он с самого раннего детства привык считать своим и только своим. Шарлотту нелегко было испугать, но сейчас она испугалась; она поняла, что вместе с банком получила в придачу и войну, от которой ее ничто не может спасти, войну, которую ей предстоит вести долгие-долгие годы; но потом, вслед за первоначальным испугом, быстро пришла знакомая волна той безрассудной храбрости, с которой Шарлотта всегда встречала опасность; девушка улыбнулась вслед удалявшейся спине, обернулась к залу и поискала глазами Гейба Хоффмана. Но на прежнем месте его не было; Шарлотта увидела, что он уже танцует с какой-то очень симпатичной девушкой намного ниже его ростом и оба они смеются; Гейб оглянулся, заметил, что Шарлотта наблюдает за ними, и взгляд его сразу же стал холодным и недружелюбным. Шарлотта ответила ему тем же и вдруг до боли ясно поняла, что успела совершить серьезную тактическую ошибку. Гейб был ей нужен; ей вообще нужны были любые союзники, которых удалось бы заполучить. Она проиграла уже даже не одну, а две первые стычки в войне, которая со всей очевидностью обещала быть очень долгой. Впрочем, все равно невозможно выигрывать подобные стычки при помощи глупого флирта и любовных игр.

Шарлотта открыла для себя силу своей собственной сексуальности еще прошлым летом; и, совершив это открытие, в дальнейшем с удовольствием пользовалась этой силой. В то лето она неделю гостила у своей подруги Джоанны Лейвенхэм в доме ее родителей неподалеку от Сэлкомба, в Девоне. Там же был и брат Джоанны, Тоби, который не только пришел от Шарлотты в восторг, но и попытался пробудить в ней интерес к себе.

Тоби было девятнадцать лет, он учился в Оксфорде, уже успел соблазнить там половину своих однокурсниц и был уверен, что ему не составит труда добиться того же и от умненькой и сексуальной леди Шарлотты Уэллес. Как-то после обеда он подстроил так, что они остались вдвоем, предложил ей покататься на лодке, потом причалил лодку к берегу в укромном уголке, под тем предлогом, что здесь можно искупаться, а когда они поплавали и устроились на берегу, начал неторопливо и уверенно целовать Шарлотту; ей это и польстило, и понравилось, она чувствовала некоторое смущение, но одновременно и подступавшее сильное желание.

После примерно получаса таких поцелуев его рука забралась под верхнюю часть ее бикини; раз или два она довольно вяло оттолкнула эту руку, но потом закрыла глаза и отдалась нарастающему чувству наслаждения; рука его двигалась все более настойчиво и уверенно и вскоре очутилась уже под нижней частью ее бикини и принялась поглаживать то место, которое было скрыто под волосами. Это оказалось еще приятнее; но в тот самый момент, когда она уже почти утонула в этом наслаждении, равно как и в удовольствии от осознания того, что ее счел столь явно желанной сам великолепный Тоби Лейвенхэм, он вдруг оторвался от нее и принялся стаскивать с себя трусы.

— Нет, — твердо сказала Шарлотта, садясь и поправляя на себе бикини. — Нет, Тоби. Извини.

— Дорогая, я ничего тебе не сделаю, — ответил Тоби, — честное слово. Я просто хочу лучше тебя чувствовать, только и всего.

Шарлотта снова опустилась на песок и задумчиво посмотрела на него. Он был очень высокого роста и хорошо сложен, с копной небрежно взлохмаченных каштановых волос, с серыми, чрезвычайно сексуальными глазами. Тело у него было стройное, но не тощее, густо поросшее темными волосами, а тот предмет, который до сих пор был скрыт под спортивными трусами, оказался обескураживающе большим и довольно страшным на вид. Шарлотта попыталась представить себе, как она сумеет его принять, но представить это было нелегко. «И не надо, — подумала она, — я ведь все равно не собираюсь этого делать».

— Откровенно говоря, — Шарлотта улыбнулась предельно холодно, — я тебе совсем не верю. Надевай трусы, Тоби, мне кажется, что мы зашли слишком далеко.

Тоби минуту-другую смотрел на нее, потом, насмешливо усмехаясь, произнес:

— Ну и ладно. Школьниц я не трахаю. Вставай, пошли домой.

Всю оставшуюся часть недели он с ней не разговаривал, разве только за столом, если надо было попросить что-нибудь передать; но в самый последний день их всех позвали на вечеринку; Шарлотта там сильно напилась и пригласила Тоби потанцевать, а потом он вывел ее на улицу подышать воздухом; здесь он принялся целовать ее, и занимался этим так долго и с таким знанием дела, что она уже перестала соображать, где она и что делает, ей только хотелось его, хотелось изо всех сил; казалось, она уже не контролирует собственное тело, оно ей не принадлежит, в нем где-то глубоко-глубоко возникло ощущение странной пустоты, дрожащего, почти болезненного жара; Шарлотта чувствовала, как все ее тело само рвется к Тоби.

— Ты потрясающе сексуальная девчонка, — пробормотал он наконец, отрываясь от нее и тяжело дыша, — так бы тебя и заделал, прямо здесь.

— Ну так в чем же дело, — тоже с трудом произнося слова, ответила Шарлотта, — почему не попробуешь?

— А тебе хочется? — ухмыльнулся Тоби.

— По-моему, да. Да, да, хочется.

Он взял ее за руку и повел к стоявшей в конце лужайки беседке; Шарлотта испытывала смешанные чувства — одновременно и страх, и огромное возбуждение — и сама не могла поверить, что все это может происходить именно с ней. Она начала уже с беспокойством думать о том, не поздно ли еще что-нибудь сделать и что именно, чтобы предохраниться, но тут сверху, из широкого французского окна, послышался голос миссис Лейвенхэм:

— Тоби! Шарлотта! Вы там? Пора домой.

— Черт! Вот черт! — выругался Тоби. — А точнее, ни черта не выйдет. Извини, Шарлотта. Как-нибудь в другой раз.

С того самого времени ее тело стало жить совершенно новой, своей собственной жизнью, доставлявшей Шарлотте немало беспокойства: оно не находило себе покоя, отличалось любопытством и сгорало от желания. После этого случая Шарлотта часто и много думала о сексе: что это такое, что при этом чувствуешь, каким может быть диапазон получаемых от секса удовольствий; она была заворожена и заинтригована сексом, страстно его хотела; однако больше всего остального ей нравилось доводить мальчишек до такого состояния, когда они хотели ее. Она еще оставалась девственницей; но ей не терпелось расстаться со своей девственностью.

И вот теперь, всего лишь за один вечер, за какой-то час, да практически за одно мгновение, она вдруг обнаружила, что должна стать взрослой. И на этом фоне проблема того, когда и с кем она ляжет в постель и произойдет ли это вообще, потеряла свое значение, стала выглядеть мелкой, даже ничтожной.

После всего происшедшего было очень трудно снова вернуться в школу, подчиняться ее распорядку и правилам, опять надеть школьную форму и превратиться в ребенка. У нее резко изменилось мироощущение, по-иному стала она теперь смотреть и на саму себя. Отныне все, что она делала, было подчинено той огромной цели, которая целиком и полностью захватила ее. Почти ни о чем другом Шарлотта просто не могла думать. Она притворялась: делала вид, что рада, но не больше, чем рада; что напугана теми последствиями, которые неизбежно вытекают из ее нового положения и предстоящего ей наследования — например, тем, что придется оставить родных и переехать жить в Америку, — и что вся ее жизнь уже фактически расписана наперед; но на самом деле она не испытывала никаких подобных ощущений и переживаний, а была во власти отчаянного возбуждения и лихорадочного нетерпения. Шарлотта также обнаружила, что у нее появилась какая-то странная уверенность в себе. Даже мысли о том, что Фредди настроен к ней враждебно, не волновали ее всерьез. Она была уверена, что сумеет справиться и с этой его враждебностью, и с предстоявшей ей работой, и со всем тем новым миром, в который теперь окуналась; свою будущую роль, в привычных и знакомых ей понятиях, она воображала как что-то вроде заместителя старосты класса; она не имела ни малейшего представления о том, с чем ей придется столкнуться на самом деле, но ни секунды не сомневалась, что сумеет добиться успеха.

Два заключительных года в школе, которые давали право сдавать экзамены высшего уровня — «А», открывавшего дорогу в любой университет, — Шарлотта проучилась с огромным удовольствием. Учеба давалась ей легко, а углубленные знания по некоторым предметам доставляли истинное наслаждение. Она читала намного больше всех своих сверстниц, и при этом круг вопросов, интересовавших ее, был гораздо шире; и тем не менее, когда пришло время экзаменов, она страшно переживала, была в постоянном напряжении, вся вымоталась, в любой момент из глаз у нее готовы были политься слезы, она даже не могла нормально спать по ночам. Никто не мог понять, в чем дело, все ей говорили, что она обязательно сдаст хорошо, она такая умная, а если и не сдаст, тоже ничего страшного не будет. Но подобные утешения только делали Шарлотту еще более раздражительной. Взгляды всего мира — или, по крайней мере, той части мира, которая лично для нее была наиболее значима, — будут следить за тем, какие результаты покажет она на экзаменах; и просто из уважения к самой себе она должна была продемонстрировать всем, что способна сдать эти экзамены не хорошо, а блестяще; что величайший подарок судьбы достался ей не просто так и не потому, что она была любимой внучкой баловавшего ее дедушки, но потому, что она заслужила этот подарок и может доказать это каждым своим прожитым днем.

Накануне того дня, когда должны были прийти результаты экзаменов, Шарлотта почти не сомкнула глаз: она пролежала всю ночь, молча и неподвижно глядя в темноту, потея и трясясь от страха; ее даже дважды стошнило. К рассвету она наконец заснула и очнулась — как ей показалось, буквально в следующий же момент — оттого, что до нее донесся возбужденный голос Макса:

— Джорджи, смотри, вот они!

— Не зови меня Джорджи, Макс. Ты же знаешь, что мама из-за этого сердится. Что там у тебя?

— Мама из-за всего сердится. Результаты Шарлотты.

— Ни хрена себе!

— Джорджи, не ругайся. Папа сердится, если кто ругается. Ты ей отнесешь или мне самому подняться?

— Прямо, разбежалась!

Вот что значит встать пораньше и встретить почтальона еще у ворот! Шарлотта вскочила с постели, ощущая одновременно и приступ гнева, и то, что ей опять становится нехорошо, и распахнула дверь своей спальни. Сердце у нее колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит наружу. Шарлотта сглотнула образовавшийся в горле тугой комок, глубоко вздохнула и бросилась вниз по лестнице.

— Давай сюда! — воскликнула она, выхватывая у Макса из рук конверт. — И мотайте оба отсюда, мотайте!

Макс и Георгина скрылись в библиотеке; Шарлотта дрожащими, непослушными пальцами вскрыла конверт, на несколько мгновений зажмурилась, потом открыла глаза и заставила себя опустить взгляд на бумагу. Наступила тишина, а затем под купол Ротонды взвился, отдаваясь эхом, громкий, почти первобытный клич победы.

— Дедушка? Дедушка, это Шарлотта. Как ты? Ну и хорошо. Послушай, я получила результаты экзаменов. Все четыре «отлично». Правда, здорово? Ты ведь гордишься мной, правда, скажи? Да, теперь на следующий год поеду в Кембридж. Да, она в восторге, и папа тоже. Мы ведь с тобой увидимся на следующей неделе в Нантакете, верно? Да, теперь я чувствую, что уже могу об этом думать. А как остальные? Передавай привет бабушке. До свиданья, дедушка.

Она отправилась в лес, одна, и гуляла там, наслаждаясь обретенным ощущением облегчения, счастья, уверенности в ожидавшем ее прекрасном будущем. Кембридж! Свобода, взрослая жизнь, масса интересного, развлечения, удовольствия; а в конце всего этого — наследство, которое дожидается ее в «Прэгерсе». «Нет, — подумала она, — слишком все это хорошо, и за что только мне такая благодать! Не заслужила я всего этого. Где-то что-нибудь наверняка сорвется и пойдет не так».

Но в Нантакете все прошло как нельзя лучше. Она отправилась туда, преисполненная решимости разделаться наконец с проблемой, которая, как ей казалось, имела первостепенное значение: избавиться от своей девственности, что в один прекрасный день она и сделала, лежа на днище парусной лодки, в миле от берега, с помощью своего инструктора по парусному спорту, откликнувшегося на ее призыв с большим энтузиазмом. Шарлотте часто приходилось слышать, что обычно в первый раз испытываешь только боль и разочарование; но ей не пришлось пережить ни первого, ни второго. Потом она лежала, чувствуя, как тело ее наполняется радостным изумлением, и улыбалась от удовольствия; а инструктор по парусному спорту — которого звали Бо Фрейзер и который на самом деле был студентом из Питс-берга, а никаким не инструктором — тоже улыбался, глядя на нее сверху вниз, и все время переспрашивал, неужели у нее это и вправду был самый первый раз: невозможно поверить, говорил он, почти никому не удается испытать в первый же раз оргазм, а уж два оргазма! Он только было собрался осуществить то, что назвал — довольно остроумно, подумала Шарлотта, — «третьим пришествием», как вдруг поднялся ветер, и ему пришлось заняться лодкой; Шарлотта, сидя на крошечном баке, пыталась натянуть на себя бикини, поскользнулась и свалилась в воду; Бо втащил ее назад в лодку, но бикини так и уплыло; когда они вернулись к причалу, на Шарлотте не было ничего, кроме спасательного жилета. По счастью, единственным человеком, оказавшимся в тот момент на причале, был Малыш, который взглянул мельком на ее несколько эксцентричное одеяние, широко улыбнулся, снял с себя полотняную куртку и набросил ей на плечи.

— Скорее беги и чего-нибудь найди, — сказал он, — а то дед собирался заехать за тобой, чтобы пойти вместе в кафе.

Шарлотта и раньше всегда очень любила Малыша; но после этого случая она готова была при необходимости умереть за него.

Начиная с этого же дня и вплоть до самого своего отъезда из Нантакета она готова была умереть и за Бо Фрейзера; они каждый день отправлялись походить под парусами и каждый день занимались любовью. Шарлотта никак не могла им насытиться; было такое впечатление, словно она всю свою жизнь голодала и только теперь наконец-то дорвалась до еды. На протяжении всех этих недель она не могла думать ни о чем другом; она просыпалась по утрам, и тело ее уже возбужденно предвкушало те удовольствия, что ждали его впереди; первую половину дня она обычно проводила с Фредом на поле для гольфа или с Малышом на теннисном корте или же пыталась сломить ледяную сдержанность Фредди, непрестанно обращаясь к нему во время завтрака и стараясь разговорить его; она пробовала сосредоточиться на том, чем занималась, но не могла заставить себя думать ни о чем, кроме Бо Фрейзера, его чрезвычайно умелых и опытных губах и руках; о том, как они станут ласкать ее тело, вызывая в нем жар и нарастающее желание; о тех всегда разных, но неизменно приятных ощущениях, которые возникали, когда он входил в нее и начинал двигаться в ней внутри, и все ее тело радовалось ему, поднималось и опускалось в такт его движениям и трепетало от страсти. Она жила в постоянном страхе перед тем, что кто-нибудь или что-нибудь может помешать их послеполуденным встречам; за обедом она сидела теперь необычайно молчаливая и не принимала участия в обсуждениях, которые вели другие члены семьи, — относительно планов различных пикников, барбекю, поездок верхом и тому подобного.

В последнюю неделю их пребывания в Нантакете приехали Александр и Вирджиния. Между ними был явный разлад, и, похоже, оба они стремились досадить друг другу как можно сильнее. Александр, как всегда, проводил время по большей части в одиночестве, рано отправлялся спать и отказывался принимать участие в семейных играх и развлечениях; единственным человеком, с которым он готов был общаться, была Георгина; он подолгу ездил с ней на велосипеде, ходил купаться, так что практически Георгина тоже оказалась исключенной из семейной компании. Александр часто в присутствии Вирджинии называл ее Джорджи — чего никогда не делал дома, — и Вирджинию это злило. Александр совершенно не воспринял всерьез слова Малыша о том, что Макс «постоянно лижется», как выразился Малыш, в беседке с Мелиссой; не стал он и наказывать Макса, как этого требовал Малыш.

— Боже мой, Малыш, они же еще дети. Что там между ними может быть?

Малыш ответил, что не в этом дело, на что Александр возразил, что дело именно в этом и ни в чем другом, и вышел из комнаты; больше этот вопрос не поднимался. Шарлотта в глубине души была солидарна с Малышом; ей казалось, что ее отец проявил в данном случае отсутствие чуткости. Что было на него совершенно непохоже.

Спустя четыре дня Вирджиния опять уехала; ей необходимо было встретиться в Нью-Йорке с одним из ее клиентов, который дал ей заказ на отделку своего летнего дома в Ки-Уэсте, во Флориде; до этого она украсила, как она сказала, во французском провинциальном стиле его квартиру в Шерри, в Голландии.

— У него не квартира, а какая-то гостиница, там вечная неразбериха и свалка, — весело заметил Александр. — Не представляю себе, как там может прижиться нечто французское, да еще и провинциальное. Джорджи, не заглатывай так, будто тебя целый год не кормили!

— Ну, воображением ты никогда не отличался, — возразила Вирджиния. — И не зови ее Джорджи.

В тот день Вирджиния была в особенно обидчивом и раздражительном настроении; даже Макс вынужден был признать, что без нее лучше.

В Англию дети возвращались вместе с Александром; Вирджиния уехала в Ки-Уэст. Уже оттуда она позвонила в Нантакет и сообщила, что, возможно, задержится еще на некоторое время.

— Но ведь это не так уж важно, верно? — сказала она разговаривавшей с ней Шарлотте. — Макс и Георгина будут в школе, а ты уже уедешь в университет. Так что скучать по мне все равно никто не будет.

— Будут, — ответила Шарлотта, — но мы к этому привыкли. — И положила трубку, даже не попрощавшись.

Ей предстояло убить еще целый месяц перед тем, как ехать в Кембридж, и, оказавшись вдруг предоставленной самой себе, Шарлотта чувствовала себя одиноко и тоскливо. Она читала, много ездила верхом, но ей невыносимо не хватало Бо, да и по брату с сестрой она тоже скучала. Александр был постоянно занят делами поместья и не мог уделять ей много времени; она попыталась найти себе каких-нибудь друзей, но с ними ей было неинтересно. Шарлотта уже подумывала о том, чтобы снова съездить в Штаты повидаться с матерью и начать что-то узнавать о банке, как вдруг ей позвонил Тоби Лейвенхэм.

— Шарлотта, привет! Как провела лето?

— Хорошо. А ты?

— Отлично!

Они встречались почти каждые каникулы, но никогда не пытались восстановить прежние отношения; вначале просто не подворачивался случай, а потом у него возник в Оксфорде какой-то роман, по словам Джоанны — серьезный. «Но у него еще к тебе что-то теплится, Шарлотта. Не удивлюсь, если он в конце концов к тебе все-таки вернется. Не отчаивайся!»

Шарлотта не стала говорить, что она вовсе и не отчаивается: Джоанна обожала своего брата.

После Бо он показался ей напыщенным и надменным; даже разговаривать с ним и то было неприятно.

— Шарлотта, я в эти выходные буду здесь, у родителей. Можно мне будет заглянуть к тебе?

— Конечно. В любое время. — Голос ее звучал скучно и незаинтересованно.

— Э-э… а что, если нам в субботу съездить куда-нибудь поужинать? Скажем, в Мальборо? Хочешь?

— Ну… пожалуй. Да, это было бы неплохо. — Давай, Шарлотта, сделай над собой усилие, уговаривала она себя. Он же не виноват, что он не Бо.

— О'кей. Я за тобой заеду примерно в половине седьмого. Покатаемся перед ужином, заедем куда-нибудь в бар.

— Хорошо. До встречи, Тоби.

Повинуясь непонятному капризу, Шарлотта к приезду Тоби расстаралась, чтобы выглядеть как можно лучше. Ей хотелось показать ему, что она теперь уже совершенно взрослая, зрелая женщина. Не школьница.

На ней было черное, плотно облегающее тело платье из джерси с застежкой на пуговицах сверху донизу; она оставила незастегнутыми несколько пуговиц сверху и большую их часть снизу, так что, когда она садилась, ноги были видны почти целиком. Ноги Шарлотты не могли соперничать с ногами Георгины, но тем не менее они были стройными. Шарлотта с радостью подумала, что за лето ей удалось сильно сбросить вес: время, проведенное с Бо, не только раскрыло ей радости секса, но имело и другие приятные последствия. После восхитительного катания под парусами она почти ничего не могла есть за ужином; а днем, во время обеда, в ожидании предстоявшей встречи была так внутренне напряжена, что тоже не могла есть. «А теперь, — печально вздохнула она, — наверное, вес снова подскочит».

Она сильно накрасила глаза, взбила волосы, зачесав их со лба назад и открыв лицо, от души попрыскалась «Рив Гош» и, вполне довольная собой, спустилась вниз к Тоби. Он двинулся ей навстречу, улыбаясь и протягивая руки. Шарлотта даже удивилась, что ей приятно его видеть; она уже успела позабыть, как он хорош собой; приподнявшись на цыпочки, она легко чмокнула его в губы.

— Шарлотта! Ты просто потрясающе выглядишь. Прическа хороша, мне нравится. Это что, так ходят в Массачусетсе?

— Это я так хожу в Массачусетсе.

— Жаль, что меня там не было. Как там, здорово?

— Очень здорово. — Перед глазами Шарлотты возник вдруг Бо, совершенно раздетый, стоящий над ней на коленях в тихо качающейся лодке. Она слабо улыбнулась Тоби.

— Это хорошо. Ну что, поехали? А твой отец дома? Я бы хотел зайти поздороваться с ним.

— Нет, он где-то на территории имения, — поспешно ответила Шарлотта. Александр не любил Тоби.

— Ну ладно. Посмотри, как тебе мои новые колеса?

Новыми колесами был «астон мартин» темно-зеленого цвета, с белыми шинами и открывающимся верхом. Шарлотта восторженно присвистнула:

— Потрясающе, Тоби. Это результат твоей новой работы в Сити?

— Ну… отец считает, что у меня должна быть приличная машина. Знаешь, это важно. Чтобы производить хорошее впечатление.

— Разумеется, — улыбнулась она ему и подумала: «Идиот напыщенный».

Тоби очень быстро домчал ее до Мальборо; на полпути они остановились у какого-то паба и пропустили по стаканчику. А может быть, и не по одному. Во всяком случае, когда добрались до ресторана, голова у Шарлотты уже приятно кружилась.

Тоби заранее заказал бутылку шампанского, и она дожидалась их рядом со столиком, в ведерке со льдом.

— Тоби! — проговорила Шарлотта. — Какая щедрость!

— Ну, мне кажется, что сегодня у нас особенный вечер. Мы никогда еще никуда не выбирались вдвоем. А я… ну, я думал, что…

Он серьезно посмотрел на нее; она смущенно засмеялась и огляделась вокруг.

— Мне тут нравится, а тебе? Ой, погляди-ка, вон там Сара и Доминик. Давай пойдем поздороваемся.

Они не просто поздоровались с Сарой и Домиником: Шарлотта предложила устроиться всем четверым вместе.

— Так будет веселее. Давай, скажи официанту, Тоби, чтобы он принес сюда два стула, ну и еще одну бутылку шипучки.

— Хорошо, — ответил Тоби. Губы у него были слегка поджаты.

Они, все четверо, знали друг друга давно; Сара была обычной, ничем не примечательной девушкой, в которой было нечто лошадиное, а Доминик — внешне грубоватым, но сердечным и общительным парнем, который сейчас с трудом заканчивал учебу в сельскохозяйственном колледже в Сайренсестере. Он всегда был без ума от Шарлотты; она же, успев довольно сильно опьянеть, принялась изо всех сил флиртовать с обоими парнями.

— Давай-ка, Сара, ты садись в углу, а ты, Дом, — вон там, с внутренней стороны. Так Тоби будет легче разговаривать с официантом. Ой, Доминик, я страшно рада тебя видеть. Ты так выглядишь… словно иссечен ветрами и, знаешь, очень сексуально. Что, в сельскохозяйственном колледже все такие? Тоби, дорогой, может быть, и тебе стоило бы лучше пойти не в Сити, а в сельское хозяйство? Тогда бы ты не был таким красавчиком и таким бледным. Так, что же мы будем есть? У них тут значатся омары. Слушайте, если бы вы только видели, каких омаров мы ели в Нантакете! Гигантских, и с огромными, фаллических форм клешнями. Ко мне потом приходили такие странные мечты и сновидения. Ну а вы тут что делали все лето, пока я там занималась омарами? До чего я рада, что мы все встретились! Мне было так скучно, никого нет, все разъехались, а сейчас так здорово, лучше и не придумаешь!

К концу ужина Тоби погрузился в мрачнейшее расположение духа, Сара хихикала и пыталась вести себя так же раскрепощенно, как Шарлотта, а Доминик клевал носом над бокалом портвейна. Шарлотта решила, что ей хочется танцевать, и настаивала, чтобы Тоби отвез ее в «Трэмп».

Когда они вышли на улицу и уселись в машину, Тоби некоторое время молча смотрел на нее. Потом включил мотор и на огромной скорости рванул по главной улице.

— Тоби, мы не туда едем. Это не к Лондону, а от него. Разворачивайся.

— Нет, Шарлотта. Я не буду разворачиваться. Ты не в том состоянии, чтобы ехать в «Трэмп». Я отвезу тебя домой.

— Тоби! Ты что, хочешь сказать, что я пьяна?

— Не хочу, а прямо говорю: ты пьяна.

— Ничего подобного. — Она дотянулась и потрепала его сзади по шее. — А ты любишь командовать, Тоби. Очень любишь командовать. Прекрасный вечер сегодня получился, правда? Как тебе кажется?

— По-моему, нет, — отрезал Тоби. — Нет.

— Да? Очень жаль. — Она некоторое время помолчала, разглядывая его. — А ты действительно очень красив, Тоби. Очень красив.

— Спасибо.

— Останови на минутку машину, а?

Он испуганно взглянул на нее, но съехал на обочину и остановился. Шарлотта наклонилась к нему и крепко поцеловала в губы.

— Великолепно, — пробормотала она. — Изумительно. Господи, секс — это такое удовольствие.

Тоби снова запустил машину и резко тронулся с места; выехав из города, он круто свернул с шоссе влево, под указатель, показывавший в сторону Сейвернейк-форест. Шарлотта дремала, откинувшись на спинку сиденья.

Очнулась она сразу, внезапно почувствовав, что машина остановилась. Тоби затормозил в самом конце неизвестной проселочной дороги, в глубокой колее, и теперь смотрел на Шарлотту с каким-то странным выражением.

— Господи, — проговорила Шарлотта, сразу же трезвея, — что стряслось? Мы что, сломались? Тоби, в чем дело?

— Нет, — ответил он. — Мы не сломались. А вот я могу сейчас сломаться. Давай выйдем из машины, Шарлотта.

— Нет. Ну ладно. Только ненадолго.

Она выбралась из машины. Тоби вытащил из-за заднего сиденья коврик и расстелил его на траве возле дороги.

— Иди сюда, — позвал он, усаживаясь. — Иди ко мне, Шарлотта. Нам еще много надо сегодня сделать, верно?

— Ну, я…

— Брось, Шарлотта, незачем разыгрывать передо мной эту застенчивость. Ты же знаешь, что ты всегда мне нравилась.

— Тоби! Насколько я слышала, ты не так уж плохо проводил время без меня.

— Да, верно. Но тебя, Шарлотта, я никогда не забывал. Не мог забыть. Помнишь ту вечеринку, а? Я-то помню.

— Нет, — фыркнула Шарлотта. Впрочем, какую вечеринку? О чем он говорит? Голова у нее кружилась.

— Иди сюда ко мне, садись. — Тоби похлопал рукой по коврику. — Садись и устраивайся поудобнее.

Шарлотта недоверчиво посмотрела на него. Потом села. Тоби повалил ее на спину и принялся целовать. Теперь она вспомнила: он всегда умел хорошо целоваться. Не так хорошо, как Бо, но тоже неплохо. Она ответила на его поцелуи.

Рука Тоби забралась к ней под платье. Шарлотта почувствовала, как он оглаживает ее груди, как уверенно и целеустремленно ласкает соски. Некоторое, не очень долгое, время она разрывалась между теми приятными ощущениями, которые вызывали у нее движения рук Тоби, и чувством, что она вроде бы нарушает верность Бо; но потом внезапно успокоилась. Бо был за тысячи миль отсюда. Немного любовных игр не нанесут ему никакого ущерба. Уже обе руки Тоби были у нее под платьем и продвигались вверх, потом пошли вниз, лаская ее обнаженные загорелые ноги, поглаживая бедра и все больше сосредоточиваясь на них. Вот он добрался до ее трусиков; она почувствовала, как его пальцы неуклюже и осторожно, словно проверяя, коснулись ее волос. Ощутив, вопреки собственному желанию, возбуждение, она слегка застонала и потянулась, и Тоби понял смысл этого сигнала.

Он резко сел, отодвинувшись от нее, и расстегнул молнию на брюках, Шарлотта предусмотрительно отвела взгляд в сторону.

Потом он снова склонился над ней и принялся снимать с нее трусики; она улыбнулась и стянула их с себя сама. Не в силах больше сопротивляться совокупному эффекту от выпитого и тех ощущений, что пробудили в ней воспоминания о пережитых раньше сексуальных радостях и удовольствиях, она лежала на спине, и ее поза, выражение ее лица, ее взгляд, ее разметавшиеся волосы — все это властно звало к себе. Она уже не ощущала ничего и ничего не помнила, кроме собственного возбуждения, кроме силы и пульсирующего жара охватившего ее желания; Тоби опять начал ее целовать, а потом, когда она выгнулась навстречу, прижимаясь к нему, вдруг вошел в нее резко, твердо и безжалостно. Шарлотта снова закрыла глаза и вся отдалась наслаждению.

Но наслаждения не было. Тоби четыре или пять раз дернулся, не переставая лихорадочно целовать ее, и она только-только стала привыкать к нему, чувствовать его, ощущать какое-то удовольствие, как он застонал, кончил и бессильно опустился на нее. Шарлотта лежала, освещенная луной, смотрела в высокое небо, и ей казалось, что ее грубо предали. Где же та радость, которую она привыкла испытывать, где тот нарастающий ритмичный жар, тот оглушающий взрыв и наступающее потом приятное умиротворение? Сейчас она чувствовала лишь какую-то ноющую пустоту, похожую на боль. Она лежала, не шевелясь, почти полностью протрезвев, и вдруг ее окатила горячая волна стыда.

— Это было прекрасно, — произнес Тоби, перекатившись рядом с ней на спину. — Просто прекрасно. Тебе хорошо?

— Э-э… да, — несколько неуверенно ответила Шарлотта.

— Извини, что я не натянул резинку. Как-то потерял голову. Но у тебя ведь все должно быть в порядке, верно? Как у тебя по дням — порядок?

— Э-э… да, — повторила Шарлотта. — По-моему, да. — Теперь ощущение пустоты у нее проходило, уступая место ярости. Разумеется, она и не подумает сказать Тоби, что постоянно принимает таблетки: пусть немного помучается.

— Так, значит, тебе хорошо? По-моему, было просто потрясающе.

Шарлотта повернула голову и посмотрела на него. Ей показалось, что никогда в жизни она ни к кому не испытывала такой ненависти, какую почувствовала в тот момент к Тоби, все еще валявшемуся со спущенными ниже колен штанами и самодовольным выражением на лице.

— Нет, ничего хорошего, — холодно возразила она и села, ища глазами трусики.

— Что? Ну, извини, дорогая. Но знаешь, в первый раз часто ничего особенного не чувствуешь. Со временем научишься.

Шарлотта уставилась на него и долго молча смотрела, нарочно сосредоточив взгляд на его маленьком, съежившемся пенисе. Потом улыбнулась — высокомерно, зло, почти не разжимая губ.

— Тоби, — процедила она, — мне кажется, это тебе надо поучиться. И многому. Ты, конечно, весьма удивишься, но у меня это был не первый раз; и если что удивляет меня, так это то, что ты этого не понял. Больше того, я не думаю, что мне надо чему-то учиться, потому что я очень часто получала от этого громаднейшее удовольствие. А вот твое умение — если то, что мне пришлось испытать, можно назвать этим словом — оставляет желать очень много лучшего. А теперь поехали домой. Я устала.

Она поднялась, натягивая трусики, и направилась к машине, и уже почти дошла, когда Тоби вдруг схватил ее сзади за плечи и резко повернул к себе.

— Ах ты сука, — прошипел он, — потаскуха. Грязная самодовольная потаскушка, вот ты кто. Ну что ж, дурная кровь сказывается. Как ни скрывай, все равно вылезет наружу.

Шарлотта недоумевающе воззрилась на него.

— Совершенно не понимаю, о чем ты, — произнесла она наконец.

— Вот как? Ну конечно, что еще тебе остается говорить!

— Объясни, Тоби, — потребовала она. — И отпусти меня. Мне больно.

— Ладно, садись в машину. — Он уже явно сожалел о вырвавшихся у него словах. — Садись, и поехали.

— Тоби, — настаивала Шарлотта, — я хочу знать, что ты имел в виду. Что должно было вылезти наружу?

— Ничего, — буркнул Тоби. — Садись в машину.

Шарлотта молча села. Тоби запустил мотор, выехал задним ходом на шоссе и на большой скорости погнал машину вперед. Шарлотта смотрела на его лицо, которое в свете луны казалось совершенно белым и застывшим, и чувствовала, как в ней все сильнее поднимается непонятное беспокойство. Но она молчала до тех самых пор, пока Тоби не въехал в Хартест и не остановился перед самым домом. Только тогда она повернулась к нему.

— Тоби, — проговорила она, — если ты мне не объяснишь, что ты имел в виду, я сейчас всех перебужу и скажу, что ты меня изнасиловал.

— Не посмеешь. И тебе никто не поверит.

— Безусловно посмею, и мне все поверят. Я хорошая актриса, ноги у меня в грязи, в волосах остались листья и травинки, а кроме того, есть одно неоспоримое доказательство в моем теле. Отцу будет очень трудно мне не поверить. Так что давай выкладывай, черт побери, о чем ты там трепался.

— Шарлотта, не вынуждай меня. Пожалуйста. Извини, я не должен был ничего говорить.

— Теперь уже поздно сожалеть. Давай начинай, Тоби, ну?

— Нет.

— Ну хорошо. — Она вышла из машины и приоткрыла рот, готовясь закричать. Тоби в мгновение ока втащил ее назад и зажал ей рот рукой.

— Заткнись. Я тебе все расскажу. Только заткнись.

— Хорошо, заткнусь. Начинай.

— Ты… тебе будет неприятно это слышать.

— Ничего.

— А потом, это всего лишь сплетня. Глупая уилтширская сплетня.

— Прекрасно. Обожаю сплетни. Начинай, пожалуйста.

— Будь по-твоему, Шарлотта. Я только поражен, что ты до сих пор ничего об этом не слышала.

— Ничего о чем?

— Вот об этом. Об этой сплетне.

— Так вот случилось, не слышала. Ты будешь самым первым, кто мне расскажет. Главным Сплетником. Начинай, Тоби.

— Н-ну… ладно. Только не говори потом, будто это я сам все выдумал.

— Ну что ты, мне бы и в голову не пришло.

Наступила долгая пауза. Тоби с отчаянием во взгляде смотрел в окно. Шарлотта сделала движение, чтобы открыть дверцу. Он схватил ее за руку и так и держал, удивительно нежно.

— Мне страшно не хочется говорить об этом, — произнес он, — не хочется причинять тебе боль. Ты мне всегда очень нравилась. Может быть, сегодня вечером я не сумел этого показать, но это действительно так. Ну а сплетня, Шарлотта… суть ее в том, что ты и твоя сестра на самом-то деле дочери не вашего отца. И что у твоей матери было много связей на стороне.

Повисла долгая тишина. Очень долгая. Шарлотта сидела, не шевелясь, с неподвижным лицом, и молча, неотрывно смотрела на него, не отдергивая свою руку. Потом спросила:

— Когда ты об этом услышал?

— Ну, — ответил он, — я это слышал несколько раз. Честное слово. Но никому об этом не рассказывал. Даже говорил, что я всему этому не верю.

— От кого ты это слышал?

— Ну… от пары девчонок. Девчонки всегда сплетничают, ты же знаешь.

— Нет, не знаю.

— Но они действительно сплетничают. А один раз я слышал, как об этом говорили моя мать и ее подруга на теннисном корте. Георгина там с кем-то играла, а тебя не было. И моя мать сказала что-то насчет того, какие вы разные, а ее подруга ответила, что недаром говорят, что вы обе не… ну, что вы — дети не лорда Кейтерхэма… Шарлотта, не смотри на меня так, ты и Георгина и вправду поразительно не похожи друг на друга. Уж это-то верно. И ни одна из вас ничуточки не напоминает Макса. А вот он похож на вашего отца.

— Да, он действительно похож, — как-то рассеянно сказала Шарлотта. — Это верно. — Голос ее звучал странно, она говорила словно бы в состоянии шока. — Но видишь ли, Тоби, какое дело, я страшно похожа на бабушку Прэгер. Это все говорят. А Георгина, она… в ней от каждого что-то есть. Бабушка Кейтерхэм тоже очень высокая. И у Георгины мамины глаза. У нас у обеих глаза от мамы. Дедушка Прэгер говорит, что это глаза львицы. Так что все эти разговоры — сплошная чушь. Просто обычные сплетни. Спокойной ночи, Тоби. Спасибо тебе за ужин.

Она вылезла из машины, очень медленно поднялась по ступенькам ведущей к дому лестницы, повернула за угол, где с южной стороны дома была небольшая дверь, которой часто пользовались члены семьи, и вошла, так ни разу и не оглянувшись назад.

Шарлотта прошла вниз, на кухню, и постояла там некоторое время, оглядываясь по сторонам. У нее было такое ощущение, будто она попала сюда впервые в жизни, никогда раньше не видела того, что ее сейчас окружало; она даже вообще не могла понять, где находится.

Потом она подошла к шкафу с посудой, достала кружку и согрела себе немного молока. Усевшись за стол, она уставилась перед собой и принялась обдумывать услышанное, пытаясь и осмыслить суть того, что узнала, и разобраться в собственных чувствах.

Разумеется, она сейчас в замешательстве, но этого и следовало ожидать. И паникует. Однако, поразмыслив, Шарлотта поняла: замешательство это вызвано не столько услышанным ею, сколько собственной спокойной, безропотной готовностью допустить, что в этом услышанном может быть изрядная доля здравого смысла. Во всяком случае, по сравнению с их прежней версией о том, что они приемные, такой вариант представлялся куда более возможным.

Вся ее душа восставала и против такой возможности, и против внутреннего примирения с ней. Но тем не менее она признавала эту возможность, хотя сама не могла бы объяснить почему. Большинство людей, столкнувшись с тем, с чем пришлось столкнуться ей, испытали бы гнев, возмущение, стали бы все отрицать. Почему же она ничего подобного не чувствует и не делает? Ее родители всегда производили впечатление вполне счастливой пары. Конечно, мама часто отсутствовала, но когда она возвращалась из своих поездок, отец всегда был страшно рад ее видеть, он веселел уже накануне ее возвращения, ходил по дому, что-то напевая. Они никогда не ссорились, ну почти никогда. Отец ни разу в жизни не сказал ничего хоть в малейшей степени дурного о Вирджинии; напротив, он всегда изо всех сил оправдывал ее отлучки, объяснял детям, почему для нее так важно не бросать работу, вести свою собственную жизнь. И быть уверенной в том, что дети знают, как она их любит. И мама тоже никогда не говорила об Александре ничего плохого. Она и спорила-то с ним чрезвычайно редко. Конечно, она держалась немножко холодновато и как бы отстраненно, но уж такой она человек. Тут она была не похожа на Александра, который открыто выказывал свою любовь, демонстрировал свои чувства. Но было совершенно очевидно, что и она его тоже любит.

Они часто отправлялись на длинные пешие прогулки вокруг имения; при этом обычно шли, держась за руки, и бесконечно, безостановочно о чем-то говорили друг с другом. Прогулки эти пользовались даже определенной славой и известностью. Макс особенно любил присоединяться к ним, и его часто брали, но иногда и отказывали, с улыбкой объясняя, что хотели бы побыть вдвоем.

Да, конечно, у мамы были свои проблемы. Она пила, и время от времени такие запои повторялись; но это в прошлом, и она сумела это преодолеть, причем с огромной помощью и поддержкой со стороны отца. Если жена настолько неверна своему мужу, что двое из ее детей не от него — да пусть даже не двое, а хотя бы один, — муж ведь не станет с ней возиться, когда она целыми днями ходит пьяная, когда ее задерживает полиция, когда ее помещают в клинику; несомненно, все это могло бы стать вполне уважительной причиной для развода.

А потом, Шарлотта еще очень хорошо помнила, в какую ужасную депрессию впала мать после смерти первого мальчика, как она упала и потеряла сознание на его могиле, как ее потом отправляли в Америку; и она помнила, как терпелив был тогда отец, как спокойно и ласково звучал его голос, как он никогда не выходил из себя, не раздражался, — а ведь мама плакала тогда и за столом, и в машине, и по всему дому. Разве мог бы он так вести себя, если бы существовали какие-то, хоть самые малые сомнения в отношении того, кто был действительным отцом ребенка!

А потом, был же ведь Макс. Уж если какой ребенок и похож на своего отца, так это именно Макс. Блондин с голубыми глазами, высокий, стройный. Макс, несомненно, его ребенок. Так что даже если ее отцом и отцом Георгины был кто-то другой, то с тех пор их брак улучшился настолько, что стало возможным появление Макса. Стало возможным начать все сначала. А разве было бы это возможно, если бы жена продолжала демонстрировать такую вопиющую и откровенную неверность?!

Кроме того, было и еще кое-что. Александр относился и к ней, и к Георгине с любовью, с огромной любовью. Если у него и ходил кто-то в любимчиках, так это был не Макс, а Георгина. Разве мог бы он так держать себя, если бы знал, что они — не его дети? Или хотя бы только подозревал это?

Конечно, было и кое-что другое. Она как-то сразу об этом не подумала. Она исходила из того, что если все это правда, то Александр должен был бы обязательно об этом знать. Но возможно, он ничего не знает? Хотя, с другой стороны, он же не дурак. Если жена часто уезжает, если у нее одна беременность за другой и если дети даже отдаленно не похожи ни на мужа, ни на других членов семьи и родственников, то надо быть полным кретином, чтобы ничего не заподозрить.

А потом, господи, подумала Шарлотта, ведь мама — современная, образованная светская женщина; если бы у нее и в самом деле были романы налево и направо, то она бы не забеременела. Она была бы страшно осторожна, да и сейчас не XIX век. В наше время заблудшие жены не приносят домой незаконных детей… Незаконных? «Так что, может быть, я — незаконнорожденный ребенок? — подумала она. — Я?!»

Нет, не может такого быть, это же ясно. Это просто полная чепуха. Грубая, грязная ложь, вот что это такое; и отец сумел подняться над этой клеветой, потому что он — настоящий джентльмен, любящий муж и отец; а опровергать эту ложь, публично отрицать ее значило бы вытаскивать ее на всеобщее обозрение, способствовать ее распространению, даже в какой-то мере придавать ей оттенок правдоподобности.

Но откуда все пошло, с чего началось? И почему, ну почему у нее такое ощущение, что какая-то доля правды во всем этом есть?

Шарлотта покачала головой, поставила кружку в мойку и медленно поднялась по узкой лестнице, которая вела из кухни. Она выводила на лестничную площадку второго этажа с тыльной стороны здания, а оттуда шел еще один пролет на третий этаж, где были детские комнаты и спальня Няни. По мере того как дети подрастали, их переводили в более просторные и великолепные комнаты второго этажа, но детские так и оставались, «в ожидании внуков», как неоднократно с улыбкой говорил Александр. Шарлотта посмотрела вверх и вдруг подумала, сможет ли она впредь вспоминать свое детство так, как помнила его до сих пор: как спокойное, безмятежное и счастливое; подумала так и вздохнула, потом сняла туфли и поднялась наверх. Проходя мимо Няниных дверей, она улыбнулась: оттуда несся громоподобный храп. Она вошла в ту комнату, в которой они обычно играли днем; сейчас комната была залита ярким лунным светом; Шарлотта подошла к окну, по пути непроизвольно качнув деревянную лошадку. Встала у окна и стала смотреть вниз, на расстилавшийся перед ней парк; луна отражалась в озере, на поверхности которого спали, спрятав головы под перья, лебеди; высокий камыш у берега казался темным, таинственным, как будто своей собственной тенью. Шарлотте были отлично видны все детали моста Паладинов и широкая протока под ним; через парк по направлению к воде медленно шла олениха с олененком, освещенные лунным светом, почему-то бодрствующие в этот заполночный час. Как же здесь прекрасно, подумала Шарлотта, сразу забывая про свои несчастья; прекрасен не только дом, но и все имение, вся эта маленькая страна, которая зовется Хартест, их наследие, которое так любит отец и в которое он вложил столько энергии, средств и сил. Она прислонилась головой к стеклу, вбирая в себя эту красоту, упиваясь ею, и попыталась снова разобраться в своих беспорядочно скачущих мыслях.

Шарлотта устало спустилась вниз по парадной лестнице и пошла через широкую площадку к своей комнате. Она чувствовала себя измотанной и вконец больной.

На стене рядом с дверью в комнату матери висела картина, написанная восемь лет назад знаменитым портретистом Леопольдом Мэннерсом, на которой были изображены она, Георгина и Макс; она и Георгина были в кремовых кружевных платьях, а Макс в голубом бархатном, с кружевным воротничком костюмчике пажа. Портрет сильно приукрашивал действительность: Леопольд Мэннерс заработал себе имя и состояние отнюдь не на том, чтобы изображать своих заказчиков такими, какими они были на самом деле; поэтому Шарлотта выглядела на портрете гораздо стройнее, чем была в то время, Георгина же, тогда совершенно тощая и абсолютно невыразительная, смотрелась намного мягче и привлекательнее. Только Макс был изображен таким, каким и являлся в действительности: восхитительный малыш с копной пепельно-светлых вьющихся волос и огромными голубыми глазами. «Но господи, — подумала Шарлотта, включая подсветку, чтобы лучше рассмотреть картину, — господи, мы же все совершенно не похожи друг на друга. Ни один человек, не зная этого, даже и не подумал бы, что это могут быть брат и сестры».

— Боже мой, мамочка, — проговорила Шарлотта вслух, когда наконец-то забралась в постель и лежала без сна, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, — боже мой, если уж тебе обязательно нужны были любовники, почему ты не постаралась подыскать таких, которые бы хоть немного походили на папу?

Глава 12

Шарлотта, 1980

— Это отвратительно, — заявила Георгина. — Отвратительно. Не хочу ничего больше об этом слушать. Хочу только вернуться в школу и обо всем забыть.

— Джорджи…

— Не зови меня так. Ты же знаешь, как это выводит маму из себя.

— Георгина, мамы здесь нет. Plus ga change.[19]

— И что это должно означать?

— Ничего, — устало ответила Шарлотта. — Только то, что мамы здесь нет и сердиться некому. Она в отъезде. Как всегда. Вот все, что я хотела сказать. — Она приложила руку к лицу, сильно покрасневшему в том месте, куда ее ударила Георгина. — Больно, знаешь ли.

— Очень хорошо. Я именно этого и хотела. Лучше бы я не приезжала домой.

Георгина взяла кусочек сахара и принялась макать его в чай. Она это постоянно делала — ела сахар. Шарлотта наблюдала за ней, и злость и обида смешивались у нее с переживаемыми муками и чувством вины. Это же просто нечестно. Если бы она сама стала есть сахар кусками, у нее уже давным-давно был бы шестнадцатый размер, а не тот двенадцатый, в который она сейчас еле-еле втискивается.

— Шарлотта, — снова заговорила Георгина, — ты на что намекаешь? Что из-за маминого частого отсутствия в твоей грязной истории может быть доля правды?

— Нет, не думаю. — Шарлотта выговаривала слова очень медленно. — Хотя его можно было бы принять в качестве косвенного доказательства.

— О господи. Не переходи ты на этот юридический жаргон.

— Извини, Георгина, я понимаю, почему ты так расстроена. Но разве тебе непонятно, почему я затеяла этот разговор?

— Нет. Непонятно. Я искренне и честно не понимаю. — Она взялась за следующий кусок сахара.

— Послушай, — терпеливо растолковывала ей Шарлотта, — ты же ведь все равно бы узнала. Честное слово. Я хочу сказать, что так или иначе, но эти слухи до тебя бы дошли. Как они дошли до меня. И для тебя это стало бы страшным ударом. Как и для меня. Извини, Георгина, но я должна была об этом заговорить. Я чувствовала, что иначе просто сойду с ума.

— Но я все-таки не понимаю, почему ты считаешь, что все это правда.

— Я и сама не знаю почему, — ответила Шарлотта, — но я так чувствую.

— А Макс? Он же явный Кейтерхэм. Достаточно только посмотреть на него и на папу, когда они рядом. Они страшно похожи.

— Да, — кивнула Шарлотта, — я согласна. Мне кажется, в отношении Макса не может быть сомнений в том, кто его родители.

— Это же еще хуже, чем если бы мы были приемными. — Георгина вздохнула.

— Да, и вот еще что, — вспомнила вдруг Шарлотта. — Мама как-то странно реагировала на расспросы об этом, всегда так сердилась. Тогда я об этом не задумывалась. Но детям часто начинает казаться, будто они приемные, и когда они об этом спрашивают, их матери не срываются из-за этого с цепи. Наверное, потому-то я так и считаю. Очень уж мама остро реагировала, словно прикасались к ее обнаженному нерву.

Георгина с тоской посмотрела на сестру; вся ее агрессивность вдруг куда-то пропала.

— И что, копание во всей этой грязи может, по-твоему, принести какую-нибудь пользу?

— Не знаю, принесет это пользу или нет. Не могу сказать тебе наверняка. Но неужели же тебе не кажется, что мы должны разобраться, в чем тут дело? Лично мне это представляется крайне важным. И если ты не хочешь разбираться, то я, например, хочу. Если я не Шарлотта Уэллес, то кто я такая? И знал ли папа? А если знал, то почему он со всем этим мирился? Мне необходимо узнать, Георгина. Обязательно.

— А мне противно, — поморщилась Георгина. — Просто противно. И потом, как, интересно, ты собираешься это выяснять? — Она снова вскипела от злости. — Подойдешь к папе и спросишь: «Слушай, говорят, что ты не наш отец. Ты бы не мог рассказать нам об этом поподробнее?» Или: «Мамочка, мы слышали, что у тебя была масса романов и от них появилась куча детей, так не могла бы ты нам рассказать, кто наши отцы?» Так, что ли?

— А что, ты не хотела бы узнать?

— Я знаю, кто мой отец, — отчеканила Георгина, и лицо ее опять обрело замкнутое выражение, — и это наш папа. Я знаю, что это так. Ничьей другой дочерью я просто не могу быть. Не могу, и все. Я это чувствую.

— Да, — сказал Александр, — да, боюсь, что это правда. — Он улыбнулся Шарлотте, улыбнулся как-то неуверенно и осторожно. — Ты и представить себе не можешь, как я сожалею о том, что тебе пришлось узнать это таким вот образом. Я всегда надеялся, молил Бога, чтобы эти слухи до тебя не дошли. Наверное, глупо было на это надеяться. Наивно. Но, с другой стороны, никакой альтернативы таким надеждам я не видел.

— Ты мог бы сказать нам правду, — возразила Шарлотта. Она сидела злая, раскрасневшаяся. — Тогда ни мне, ни особенно Георгине не пришлось бы переживать всю эту боль. А то, что все произошло именно так, папа, ужасно. Просто ужасно.

— Дорогая, я понимаю. Я и сам этим потрясен. Тем, что вам пришлось пережить. И должен сказать, я очень сожалею… — он очень серьезно посмотрел на Шарлотту, — очень сожалею, что ты не обратилась ко мне прежде, чем затевать этот разговор с Георгиной. Если бы мы с тобой предварительно переговорили, то могли бы ослабить тот удар, который ей пришлось испытать. Она ведь еще очень маленькая. И все мы всегда были так близки друг другу. Для нее это должно было стать страшным потрясением.

— Да, так и произошло. Потрясение было действительно страшное. Может быть, мне и вправду не стоило с ней говорить. Но ведь с кем-то я должна была поговорить. А ее все это касается самым непосредственным образом.

— Ну, — поднял брови Александр, — по-моему, меня это тоже касается довольно непосредственно, позволь тебе заметить. Но я понимаю, дорогая, что тебе действительно необходимо было с кем-то об этом поговорить. И понимаю, почему ты решила обсудить все именно с ней. Понимаю.

— Но почему ты сам нам ничего не сказал? — с ноткой отчаяния в голосе проговорила Шарлотта. — Почему?!

— Дорогая, ну как бы я мог? Как? И с чего вдруг? В какой момент? Когда ты закончила школу? Или когда тебе исполнилось шестнадцать лет? Или когда ты стала взрослой, начала что-то узнавать о жизни? Это же было просто невозможно. Я все время откладывал и откладывал такой разговор. И молил Бога, как я тебе сказал.

— Но что-то ты ведь мог бы сделать, — продолжала упрямо стоять на своем Шарлотта. — По крайней мере, сказать нам, что мы приемные.

— Нет, не мог! — протестующе возразил он. — Я не хотел вам врать.

— Ну спасибо. — В голосе Шарлотты звучала горечь. — Очень мило с твоей стороны!

Александр во время этого разговора сидел за письменным столом. Сейчас он наклонился вперед и взял Шарлотту за руку:

— Дорогая, ну не сердись.

Шарлотта повернулась к нему, лицо у нее было бледное и напряженное.

— Разумеется, я буду сердиться, папа. А чего же ты ожидал? Я только что обнаружила, что я… что Джорджи и я… жертвы колоссальнейшего… обмана. Что мы вовсе не те, кем привыкли себя считать. Что мы обе незаконнорожденные. И ты не сделал ни одного шага, чтобы как-то защитить нас от такого открытия. А после всего этого ты мне говоришь, чтобы я не сердилась.

— Шарлотта, — проговорил он, и в голосе его послышалась сильнейшая боль, — Шарлотта, подумай немножко и обо мне. О том, как я себя чувствовал, что переживал. Что, по-твоему, я мог испытывать все это время? Я же ведь столько лет прожил, все это зная. И это было непросто. Я вас обеих очень люблю и не хочу, чтобы у вас появились какие бы то ни было сомнения на этот счет, но, видит Бог, все это было очень непросто.

Теперь в его голосе появились и нотки гнева. Шарлотта удивленно подняла глаза на Александра.

— Да, наверное, ты прав. Я об этом как-то не подумала. Извини. А… а что же было на самом деле? Как все это случилось? И почему?

— Честно говоря, мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Ничего, кроме лишней боли, это нам обоим не принесет. Но твоя мать всегда была… н-ну, очень независимой. Ты и сама знаешь, сколько времени она проводит в разъездах, вне дома. Вдали от меня, от всех нас. И она… н-ну, очень привлекательна. И сексуально очень привлекательна. Мне было очень трудно удерживать ее при себе. Боюсь, что так пошло с самого начала. Но я любил и всякий раз прощал ее. Видишь ли, в очень многих отношениях она была превосходной женой.

— Да уж, превосходной! — перебила его Шарлотта. — Просто изумительной! Папа, тебе надо было с ней развестись.

— Я не мог, — бесхитростно ответил Александр. — Я просто не мог. Я не хотел ее терять, не хотел скандала, а потом, понимаешь… — он взглянул на Шарлотту так, словно ему было очень стыдно чего-то, — я бы выглядел глупо, ужасно глупо. Если бы признал, что почти с самого начала нашей совместной жизни у нее уже были любовники. Тебе это может показаться ерундой, но так уж я был воспитан. Внешняя сторона для меня очень много значит. И для моей семьи. Для… для Хартеста.

— Вот как. — Она посмотрела на него и почувствовала, что сердце у нее смягчается, что она даже начинает испытывать к нему сочувствие. Александр вдруг показался ей каким-то страшно грустным и подавленным, и она нежно накрыла ладонью его руку: — Бедный папочка.

— Вот так вот. Наверное, я вел себя не очень умно. Проявил слабость. Но что было, то было. То, что мы… что я решил сделать, казалось самым простым. В то время.

— И по крайней мере, у тебя был Макс.

— Что? А, да, конечно, у меня был Макс. Он мой сын.

— Папа…

— Да, Шарлотта?

— Папа, мне страшно не хочется задавать тебе этот вопрос, но я просто обязана. А кто… кто мой отец? И кто отец Георгины? Какой он? И где он сейчас? Расскажи мне, пожалуйста. Я должна это знать.

— Я не знаю. — Он пожал плечами. — В самом деле не знаю.

— Но этого не может быть. Ты не можешь не знать.

— Нет, я действительно не знаю. И никогда не хотел знать. Я тогда сказал твоей матери, что только так смогу все это пережить… не зная, с кем она… ну, кто был… в общем, только так я смогу продолжать жить с ней дальше. И по-прежнему любить ее. Знаешь, я ее действительно любил. Я и сейчас ее люблю. Очень. Он вдруг обхватил голову руками, в голосе его прорвались рыдания. Шарлотта подошла и обняла его.

— Папа, ну, папочка, не надо. Извини меня, я виновата, я страшно виновата. Не плачь, пожалуйста, не плачь.

Он обнял ее и крепко прижался к ней, словно это он был ребенком, а она — его матерью.

— Извини, Шарлотта, я очень перед вами виноват. И передай Георгине, что я и у нее тоже прошу прощения. Обязательно передай ей, пожалуйста.

До того времени, когда ей предстояло уезжать в Кембридж, оставалось еще десять дней. Шарлотта с трудом представляла себе, как сможет прожить эти полторы недели. Она целиком и полностью сосредоточилась на том, что скоро уедет в университет и начнет там новую жизнь: ей казалось, что там все это потеряет значение, что она сама станет другой, почувствует себя в безопасности, сумеет спрятаться от переживаний. С Александром они почти не общались, за едой обычно оба что-нибудь читали, а после ужина избегали друг друга. Шарлотта понимала, что ей надо как-то встретиться и опять поговорить с Георгиной, передать той содержание своего разговора с отцом, но почему-то она все время откладывала это на потом. У нее было чувство, что ей не выдержать еще одной сцены; к тому же ей все время казалось, что беседу с отцом она провела совершенно неправильно.

Георгина пару раз звонила из своей школы домой, голос у нее по телефону звучал почти бодро и весело. Она говорила, что больше об этом совсем не думает и что она уверена: все это лишь злые сплетни. Шарлотта, не желая ни соглашаться с сестрой, ни вступать с ней в спор, ответила только, что раз Георгина чувствует себя спокойней и уверенней, то она очень рада.

Больше всего на свете Шарлотте сейчас хотелось, чтобы поскорее вернулась мама; и в то же время она страшно боялась ее возвращения. Шарлотте хотелось поговорить с матерью, но она опасалась начинать этот разговор; ей хотелось услышать от матери какое-то опровержение, но ее бросало в дрожь при мысли, что в ответ она получит лишь дополнительное подтверждение. Вирджиния должна была вернуться перед самым отъездом Шарлотты в университет.

— Так что я смогу отвезти тебя на машине, дорогая, — весело сказала она Шарлотте, когда они в последний раз говорили друг с другом по телефону, как раз в тот самый вечер, когда Шарлотта собиралась с Тоби в ресторан. — Проведем вместе целый день, будет очень здорово.

— Да, конечно, — ответила ей тогда Шарлотта, сознавая, что голос ее звучит очень холодно: она расстроилась из-за того, что мама не приехала, как обещала, когда должны были отправляться в школу Георгина и, самое главное, Макс; и когда мама в тот раз позвонила, Шарлотта все еще пребывала во власти этого расстройства. О господи, если такая чепуха смогла ее тогда вывести из равновесия, то как же она сумеет нормально общаться с матерью теперь, после всего, что узнала?! И тем не менее, несмотря ни на что, Шарлотта страшно хотела с ней увидеться, поговорить, даже… да, даже поскандалить с ней, если это будет необходимо. Такой скандал мог бы как-то утешить, сгладить боль. Помог бы не только выведать всю правду, но и излить собственную душу, свои чувства.

Интересно, думала она, рассказал ли уже отец Вирджинии, что она, Шарлотта, обо всем знает? Нет, явно не рассказал, иначе мама бы уже давно вернулась домой. А вернулась бы? Ну нет, это уже нечестно: в чем другом, а в силе духа маме не откажешь. А с другой стороны, если Александр до сих пор ничего не сказал ей, то почему? Это же все-таки какой-никакой, но семейный кризис. Он должен был рассказать. Просто должен. Значит, мама решила не торопиться. Уклоняется от встречи с ней, продумывает, что и как станет говорить. От таких мыслей Шарлотте было еще горше.

Александр заявил, что сам поедет в Хитроу, чтобы встретить Вирджинию.

— Мне хочется с ней поговорить. Попробую объяснить ей, что ты сейчас чувствуешь. И постараюсь убедить ее, чтобы она вместе со мной поехала прямо сюда.

— Если у нее есть хоть какое-то воображение, — с горечью заметила Шарлотта, — и хоть какие-то материнские чувства, то ничего объяснять ей не потребуется.

— Дорогая, постарайся на нее не сердиться. Она ведь наверняка считает, что у нее… ну, были какие-то свои причины.

— Не сомневаюсь.

Он позвонил из Хитроу. Самолет Вирджинии опоздал, она очень устала, поэтому он везет ее на Итон-плейс.

— Но завтра, прямо с утра, она приедет. Ей не терпится тебя увидеть.

— Ну да, как же.

Чуть позже, бесцельно бродя по дому, Шарлотта вдруг почувствовала, что не в силах больше ждать. Она взяла трубку и позвонила в дом на Итон-плейс. Ответила сама Вирджиния. Шарлотта так обрадовалась, услышав ее голос, что весь гнев у нее сразу же прошел.

— Мамочка? Это Шарлотта.

— Шарлотта?! Я думала, ты уже в Кембридже.

— Нет, — моментально обиделась Шарлотта. — Пока еще нет. И знаешь, странно, что ты так думала. Ты же говорила, что отвезешь меня сама.

— Да, но… наверное, я что-нибудь перепутала. Как ты, дорогая, с тобой все в порядке?

— По-моему, да. Во всяком случае, я в большем порядке, чем Георгина.

— Шарлотта, мне очень жаль, что тебе пришлось узнать обо всем. И таким вот образом.

— Что ж поделаешь, — с ледяной вежливостью произнесла Шарлотта. — Конечно, было бы лучше, если бы ты нам доверяла и попыталась бы сама все объяснить.

— Похоже, ты настроена очень враждебно.

— Да нет, не то чтобы враждебно. Ну, может быть, немного и есть, но главным образом я себя чувствую страшно запутавшейся. Мамочка, мне очень хочется с тобой поговорить. Об этом. И обо всем. Я просто должна это сделать. Ты правда приедешь завтра утром?

— Да. Да, конечно. Я очень рада, что ты хочешь поговорить. Мне кажется, мне самой будет легче все тебе объяснить, чем папе. Ну, или, по крайней мере, что-то. Например, то, почему… как все это случилось.

— Мне так жаль, что ты сейчас не здесь, — проговорила Шарлотта. В голосе ее вдруг зазвучала тоска.

— Ну, дорогая, я бы и была там. Если бы знала, что ты не уехала.

— Но теперь же ты это знаешь. А мне здесь так одиноко…

— Бедняжка. Шарлотта, а как быть с Максом?

— А как с ним быть?

— Ну, ему ведь тоже надо сказать. Ты с папой об этом не говорила?

— Нет. Нет, не говорила. Но с ним ведь совсем другое дело, верно? Я хочу сказать, что, конечно, о нас ему надо рассказать. Но у него-то не совсем такое же положение. С ним ведь иначе.

— Но почему же иначе? — Вирджиния была явно удивлена. — Точно так же.

— Мамочка, совсем не так. Как может быть так же?

— Шарлотта, что ты хочешь сказать?

— Ну… Макс ведь папин. Так что ему-то не так трудно будет справиться. С этой новостью. Я вот о чем.

В трубке наступила долгая тишина. Потом Вирджиния проговорила:

— Шарлотта, думаю, что я все-таки приеду сегодня. Мой «гольф» здесь, так что я доеду сама. Часам к десяти я буду.

— Ой, мамочка, спасибо тебе! Это просто чудесно.

К десяти, как она обещала, Вирджиния не приехала. Не было ее и к одиннадцати. Вскоре после двенадцати появилась полиция. На шоссе М4, сразу же за поворотом на Марлоу, произошла катастрофа. От машины Вирджинии осталась только груда обломков. Сама она умерла почти сразу же после того, как ее привезли в больницу.

Глава 13

Малыш, 1980

Малыш стоял в церкви Хартеста, уставившись на гроб, в котором лежала Вирджиния, и вспоминал сестру; к глазам его подступали готовые вот-вот хлынуть слезы, но он не осмеливался дать им волю. Он вспоминал сейчас не ту Вирджинию, что была восхитительной, обаятельной и преуспевающей графиней Кейтерхэм; и не ту очаровательную девушку, что шла когда-то по центральному проходу церкви навстречу ему и Александру в белом, усыпанном розами платье; не Вирджинию, готовую разрыдаться, преисполненную раскаяния, ту, что тогда выдала его и Энджи отцу; не мать наделенной ярким умом и блестящими способностями дочери, которая теперь лишала его собственного сына того, что должно было принадлежать ему по праву рождения; не легко уязвимую и ранимую женщину, бог ведает по какой причине превратившуюся в алкоголичку; и не ту Вирджинию, что чуть не потеряла от горя рассудок, когда умер ее младенец-сын. Он вспоминал не грациозную, весело хохочущую Вирджинию, неизменную партнершу отца в их ритуальном танце; и не гарвардскую достопримечательность — недотрогу, возмущенно протестовавшую, когда ее называли Пресвятой, за девственность которой поднимали тосты в студенческих компаниях. Нет, перед его мысленным взором была сейчас совсем другая Вирджиния: маленькая, пухленькая, слегка неуверенная в себе девчушка со спутанными локонами темных волос и покорным, безропотным взглядом золотисто-коричневых глаз, которая постоянно попадалась на чем-то и вечно влипала в неприятности, в то время как сам он, Малыш, совершая такие же проступки, никогда не попадался и жил вольно и свободно.

И вот теперь она лежала мертвая, неподвижная, навсегда ушедшая от него, от детей, от мужа, от всех, кто ее любил, а Малыш вспоминал, как же она была прелестна, но при этом какой хрупкой нежностью, а часто и грустью окрашивалась ее красота; вот и сейчас ей опять не повезло, а он, Малыш, счастливо избежал всяческих неприятностей и стоит тут, целый и невредимый, в полной безопасности, никем и ничем не наказанный, вольный и свободный.

Чувства вины и раскаяния, угрызения совести, которые он испытывал, были, пожалуй, даже сильнее, чем боль потери.

Приехав на похороны, Малыш оказался посреди потрясенной, раздавленной горем семьи. Двое младших ребят переживали случившееся еще острее, чем Шарлотта; Макс изо всех сил старался держаться бодро, но ему это совершенно не удавалось, а Георгина даже и не старалась, а почти безостановочно плакала. Александр двигался по дому как автомат, с неподвижным, окаменевшим лицом и молча, отдавая только необходимые распоряжения; Няня, казалось, совсем рассвирепела и ходила целыми днями мрачная, насупив брови, хлопая дверями и сжав губы еще плотнее, чем обычно. Малыш выкладывался как мог, чтобы всех утешить, поддержать, даже немного приободрить: обнимал и успокаивал девочек, уговаривал Макса тоже поплакать, считая, что от этого ему станет легче; попытался он заговорить и с Александром, однако натолкнулся на резкий, почти на грани приличия, категоричный отпор.

Шарлотта, как он выяснил, страдала не только от горя, но и от чувства собственной вины: она непрерывно повторяла, что в гибели Вирджинии виновата именно она.

— Детка, дорогая, но этого же просто не может быть, — возражал он ей. — Наверное, она слишком быстро ехала, водитель она была никудышный, вот и разбилась. Никакой твоей вины здесь нет.

— Но ведь я же ей сказала, что мне очень нужно с ней увидеться. Сказала, что мне хотелось бы, чтобы она была здесь. Она ведь только что прилетела, была уставшая, и я это знала. Я должна была потерпеть, дождаться.

— Шарлотта, тебе не за что себя винить. Ты ей сказала, что очень хочешь с ней увидеться, и только. Думаю, это доставило ей удовольствие.

— Да, но я не должна была, не должна была этого говорить. Зная, что она так устала. И к тому же шел дождь. Боже мой, почему, ну почему я не оставила ее в покое?

— Ну что ж поделаешь, что случилось, то случилось. — Малыш вздохнул и сильнее прижал к себе Шарлотту. — Надо уметь принимать последствия своих поступков. А тебя никто, никто на свете не стал бы ни за что винить. Хотя я понимаю, почему ты винишь себя сама.

— Значит, ты меня тоже винишь?

— Нет, конечно. Я же тебе только что сказал, что нет. Послушай, детка, думай только о том, как она, наверное, была обрадована, что тебе так хочется ее поскорее увидеть. Договорились?

— Ладно, но…

Она замолчала. У Малыша осталось ощущение, что она чего-то недоговаривает, но давить на нее он не стал.

Фред, Бетси и Мэри Роуз с детьми приехали на похороны через четыре дня после Малыша; он был рад их появлению, снимавшему с него часть напряжения и тяжести. Его дети были расстроены и подавлены, они любили Вирджинию. Даже Фредди сумел преодолеть свое враждебное отношение к Шарлотте и выразил ей сочувствие, добавив, что будет очень скучать без тети. Шарлотта, целиком погруженная в свое горе, не обратила внимания на его слова.

Бетси была потрясена и раздавлена обрушившимся на нее горем; Фред же злился, точь-в-точь как Няня: он злился на тех, кто ехал тогда по шоссе; на Александра, за то что он отпустил Вирджинию одну; злился и на саму Вирджинию. «Если бы она была там, где должна была быть, — дома, с семьей, а не моталась бы по Соединенным Штатам из-за каких-то дурацких дел, то никогда бы ничего подобного и не случилось. Все это идиотизм, один сплошной идиотизм! Надо же так глупо погибнуть!»

Малыш сидел и молча кивал. Спорить с Фредом было всегда бесполезно; а кроме того, Малыш чувствовал, что на сей раз в его словах что-то есть. Невозможно отрицать, что Вирджиния действительно уделяла семье слишком мало времени; у нее явно были для этого какие-то причины, и Малыш склонен был думать, что такими причинами были вовсе не ее стремление к карьере и успеху; скорее наоборот, Вирджиния всегда казалась ему человеком, почти начисто лишенным какого бы то ни было честолюбия, и если уж она не отдавала семье должного, значит, для этого должны были быть какие-то серьезные основания. Впрочем, теперь уже поздно об этом говорить, решил Малыш; и если Фреду будет немного легче оттого, что он побрюзжит в ее адрес, — ну что ж, пусть себе брюзжит.

В день накануне похорон Александр, спустившись к завтраку, заявил, что на похороны приезжает его мать и что через два часа он поедет в Хитроу встречать ее. Сообщив эту явно сенсационную новость, он снова исчез.

— Я не хочу, чтобы она приезжала, — проговорила Георгина, уставившись на закрывшуюся за Александром дверь. — Она ни разу даже не видела маму, когда мама была жива, так с чего бы это заявляться на порог, когда она умерла? Мне будет очень трудно держать себя с ней прилично.

— Не говори глупостей, — устало возразила ей Шарлотта. — Разумеется, тебе придется вести себя с ней прилично. Она всегда хорошо относилась ко всем нам. А теперь ее явно мучают угрызения совести. На мой взгляд, решение приехать на похороны потребовало от нее немалого мужества.

— Я тоже не хочу, чтобы она приезжала, — подал голос Макс.

— Э-э… просветите-ка меня, — сказал Малыш, ставя на стол кофейную чашку. — Это та самая бабушка, что не желала ни приезжать, ни встречаться с Вирджинией, верно?

— Верно, — ответила Шарлотта. — Мы никогда не понимали почему. И мама никогда не могла этого понять. А когда мы познакомились с бабушкой Кейтерхэм, она никогда не упоминала маму, абсолютно никогда.

— Я ее спрашивал, почему она к нам не приезжает, — вдруг проговорил Макс. — Она мне сказала, что страшно не любит ездить. Что поезда она терпеть не может, а в машине ее укачивает…

— Да, но это никак не объясняет, почему она не хотела, чтобы мама сама к ней туда приехала, — перебила Шарлотта.

— Папа говорил, что бабушка не была против, — вмешалась Георгина, — что ей даже хотелось, чтобы мама приехала, но мама сама уперлась из-за того, что бабушка не приезжала ни на крестины, ни на другие события, и отказалась поехать.

— Этого я не знала, — удивилась Шарлотта.

— Как-то все это странно, — медленно проговорил Малыш.

— Дело в том, — повернулась к нему Шарлотта, — что бабушка Кейтерхэм постоянно отказывалась встречаться с мамой и приезжать сюда. Даже когда мы появились на свет. И нам никогда не разрешалось спрашивать почему. Я имею в виду, что мы даже папу не смели спросить об этом. Это было совершенно исключено. Даже после того, как мы у нее побывали и познакомились с ней. За всем этим явно скрывается какая-то очень серьезная размолвка или ссора, даже скандал.

— А… а что она за человек? — спросил Малыш.

— Довольно приятная, — ответила Шарлотта. — Честное слово. Нам всем она понравилась. Нам из-за этого было даже трудно, потому что мы не могли сказать этого маме. Раз или два бабушка приглашала нас к себе на каникулы, и было очень неплохо. Мы с ней обычно виделись где-то раз в год.

— А ваша мама так никогда с ней и не виделась?

— Никогда, ни разу.

Вдовствующая графиня Кейтерхэм-старшая приехала к обеду. На Малыша, ожидавшего увидеть какую-нибудь ненормальную, она, напротив, произвела довольно приятное впечатление. Внешне она очень походила на Александра, такая же высокая, держалась подчеркнуто прямо, у нее был удивительно низкий, грудной голос; одета она была в костюм из простого, но добротного твида, седые волосы собраны сзади в аккуратный пучок; на протяжении всего обеда она не сводила с сына своих ярко-голубых, блестящих глаз. Какое-то у ее взгляда странное выражение, подумал Малыш и попытался проанализировать его: не то чтобы забота и уж явно не любовь и не нежность; скорее отстраненный интерес, как будто она изучает экземпляр некоего необычного животного, с которым раньше ей не приходилось сталкиваться.

Говорила она очень немного, и когда заговаривала сама, то обращалась только к детям, которых, несомненно, любила; после обеда она предложила всем ребятам отправиться вместе с ней на прогулку. Александр извинился и тоже вышел вслед за ними из комнаты.

— Ну что ж, — проговорила Бетси, тщетно стараясь подавить в себе естественную ревность, которую всегда испытывает одна бабушка по отношению к другой, — лично мне она совершенно не понравилась.

— А мне так показалось иначе, — заявил Фред. — Ты ведь ей разве что реверанс не сделала, когда вас представляли друг другу.

— Ничего подобного. И по-моему, она очень странная и холодная женщина.

— Такая же, как ее сын, если хотите знать мое мнение, — добавил Фред.

— Нужно нам твое мнение, — ответила Бетси.

Как ни странно, но сам день похорон прошел легче, чем думал и опасался Малыш. Этому способствовало и то, что все они настроились как-то пережить этот день, и подчеркнутая, искусственная простота в общении за столом во время поминок, и спиртное, которое было в изобилии. За столом Малыш оказался рядом с Катрионой Данбар; он уже встречался с ней раньше, считал ее достаточно приятной в общении, хотя и крайне непривлекательной внешне, и при этом настолько отличной во всех отношениях от Вирджинии, что дружба между ними всегда казалась ему абсолютно необъяснимой.

— Вы, наверное, страшно переживаете, — проговорила она резковатым, немного неприятным голосом, передавая ему голландский соус. — Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — ответил Малыш. — Вам, наверное, тоже будет ее не хватать.

— Да, конечно. Даже очень. Правда, мы с ней редко виделись, но от каждой нашей встречи я получала такое удовольствие…

— Но мне казалось…

— Что? — Она улыбнулась ему, слишком широко раздвинув в улыбке губы; между двумя передними зубами, сильно смахивающими на лошадиные, у нее застрял кусочек семги, что придавало ее лицу странно-грозное выражение.

— Нет, ничего. Просто мне казалось, что вы с ней были близкими подругами.

— Ну, если она так считала и даже вам об этом говорила, то с ее стороны это очень мило! Но нет, на самом-то деле мы были не так уж близки. Мартин, конечно, бывал здесь очень часто, потому что он управляющий имением и старый и хороший друг Александра, и Вирджиния часто приглашала и меня вместе с ним к завтраку, или к обеду, или к ужину, но главным образом ради того, чтобы Александр и Мартин могли как следует пообщаться друг с другом. А мы с ней не были особенно близки. Честно вам признаюсь, я перед ней всегда немного трепетала. — Она снова улыбнулась ему; теперь к кусочку семги между зубами добавился листочек салата; Малыш отвел глаза в сторону. Катриона уронила на свой темно-синий костюм здоровенную каплю голландского соуса и теперь безуспешно пыталась соскрести ее ножом, только размазывая грязное пятно все больше и больше. Малыш не удивился тому, что она должна была трепетать перед Вирджинией. — Она всегда была такая великолепная, блестящая, такая умная, а платья у нее какие были! И эта ее потрясающая работа! Я, правда, никогда толком не понимала, чем именно она занималась, но это явно было что-то страшно серьезное и жутко интересное…

— Я тоже не понимал, — ответил Малыш. Он был озадачен. Вирджиния всегда всячески расписывала и превозносила дружбу с Катрионой, утверждала, что Катриона — единственный человек во всем Уилтшире, с которым она в состоянии общаться, говорила, что очень радуется каждому ее приезду в Хартест. Ну что ж, может быть, она просто придумала всю эту дружбу только из-за того, что не в состоянии была признать, у нее вообще нет ни одной подруги. Бедняжка Вирджи. С какой стороны ни посмотри, грустная у нее должна была быть жизнь.

Он посмотрел на Мартина Данбара, сидевшего напротив; тот был очень бледен, слишком много пил и почти ничего не ел. Ему вместе с самим Малышом, Александром и Фредди пришлось нести гроб, и во время церковной панихиды он казался совершенно потрясенным и разбитым. Но с другой стороны, у него всегда был болезненный вид, он вечно выглядел каким-то измученным, изможденным; Малыш и раньше несколько раз встречался с ним, и когда увидел впервые, у него создалось впечатление, что этот человек должен сейчас рухнуть на месте и скончаться. На самом же деле, как объяснил ему Александр, Мартин отличался великолепным здоровьем.

— Есть такой тип англичан, которые выглядят подобным образом, словно живые трупы. Почему-то их необыкновенно много в Винчестере.

— А что, Мартин учился в Винчестере? — спросил Малыш.

— Что-что? Ну нет. Он из Хэрроу.

Иногда Малышу казалось, будто все англичане говорят невпопад, совсем как Няня.

Няню он обнаружил после обеда в библиотеке, со стаканчиком шерри, что было из ряда вон выходящим событием; выражение лица у нее было крайне свирепое. Он подошел и обнял ее одной рукой.

— Все самое худшее уже позади, — проговорил он.

— Все самое худшее еще только начинается, — отрезала Няня.

В библиотеку тихонько вошла Бетси. По ней было видно, что она только что плакала.

— Здравствуйте, Няня, — сказала она.

— Здравствуйте, мадам.

— Я подумала, что, может быть, мне стоит задержаться на несколько дней, помочь присмотреть за детьми.

Няня посмотрела на нее мрачно и неодобрительно:

— По-моему, это очень неудачная идея. Дети так расстроены. Очень сильно расстроены.

Ее интонация давала понять, что, во-первых, Бетси не сумела сама увидеть этого обстоятельства, а во-вторых, совершенно неспособна сделать хоть что-то такое, что могло бы это обстоятельство изменить; Бетси холодно взглянула на нее в ответ.

— Я это понимаю, Няня. — Чувство горя явно прибавило ей мужества. — Попрошу вас запомнить, что я бабушка этих детей. И полагаю, что могу им чем-нибудь помочь.

— Мне не нужно об этом напоминать, — возразила Няня, на которую эта тирада не произвела никакого впечатления, — никто не любил ее светлость больше, чем я.

Няня сочла, что ее последние слова исчерпывают тему, повернулась и вышла из комнаты; впервые за все время с тех пор, как Бетси узнала о гибели Вирджинии — а узнала она об этом в тот момент, когда перелистывала каталог, выбирая подарки к Рождеству («Господи, и как я только могла заниматься такой чепухой, как я только могла?» — повторяла она то и дело, такая же раздраженная, возвышенная и непоследовательная в своем горе, как и Няня), — впервые за все это время она улыбнулась; это была слабая, бледная, но все же несомненная улыбка.

— А старая перечница все-таки неплохой человек, верно? — сказала она Малышу. — Вирджиния всегда говорила, что она для нее лучший друг, а я этому никогда не верила.

— Она хороший человек, почти отличный. — Малыш слегка улыбнулся матери. — Только манеры у нее странные. Но не забывай, она все-таки англичанка. Как ты себя чувствуешь, мама?

— Скверно, — вздохнула Бетси. — А ты?

— Тоже.

Отъезд им всем предстоял на следующий день после обеда. Малыш с нетерпением ждал момента, когда можно будет вырваться из здешней гнетущей, замкнутой атмосферы, хотя и испытывал из-за этого некоторые угрызения совести; в таком настроении он сидел после завтрака в библиотеке и читал, когда в комнату вошла графиня Кейтерхэм-старшая. Он сдержанно, суховато улыбнулся ей:

— Доброе утро.

— Доброе утро, мистер Прэгер. Извините, нам почти не пришлось поговорить друг с другом.

— Так уж сложились обстоятельства, — вежливо отозвался Малыш.

— Да, верно. — Наступила пауза. Ярко-голубые глаза довольно пристально разглядывали его. — Насколько я знаю, вы очень любили сестру.

— Да, — коротко ответил Малыш. Потом добавил: — Чаще всего так и бывает. Я хочу сказать, в большинстве случаев своих сестер обычно любят.

— Ну, не всегда, — возразила леди Кейтерхэм. — Я свою так просто ненавидела.

— Бывает и так.

— Знаете, я очень хотела познакомиться с ней. С вашей сестрой.

— Вот как?

— Кажется, вы мне не верите.

— Простите меня, леди Кейтерхэм, но Вирджиния была крайне оскорблена вашим… вашим нежеланием встречаться с ней. Крайне.

— Моим нежеланием? Ничего не понимаю, мистер Прэгер. С моей стороны никакого нежелания не было. — Леди Кейтерхэм смотрела на него холодно, почти презрительно.

Малыш в недоумении уставился на нее:

— Но…

— Мистер Прэгер, — перебила она его, — если вам заявляют, что с вами не хотят встречаться, то вы обычно, мягко говоря, не настаиваете на своем. Даже если… я бы сказала, особенно если человек, который не хочет с вами встречаться, — жена вашего сына.

— Леди Кейтерхэм, я вас заверяю, что Вирджиния никогда не могла сказать ничего подобного. Она страшно хотела с вами познакомиться. Хотела, чтобы вы жили здесь. Я ничего не понимаю.

— Возможно, мистер Прэгер, что вам она говорила именно так. — Низкий, грудной голос графини звучал все более раздраженно. — Но я вас уверяю, что мне это было заявлено очень четко и ясно. Мне было дано понять, что в Хартесте я нежеланная гостья и никогда не стану желанной. Должна вам признаться, мне было очень больно читать в газетах сплетни о том, будто бы я сама отказывалась приезжать сюда. Насколько мне известно, у вашей сестры было среди журналистов немало друзей.

— Если подобные утверждения не соответствовали истине, — мягко возразил Малыш, — вы могли подать в суд.

— Я не богатая американка, мистер Прэгер. И предпочитаю тратить свои деньги более разумно, нежели обогащать ими наши газеты. Могу вам сказать, что, если бы я предприняла хоть что-то для опровержения того, о чем писали друзья вашей сестры, это только обернулось бы против меня же самой еще большими неприятностями.

— Ничего подобного, если это была действительно ложь, — снова возразил Малыш.

— Некоторые вещи очень трудно доказать. А впрочем, незачем сейчас во все это углубляться. У меня есть чувство собственного достоинства, и я предпочитаю не обсуждать эту тему.

— Но… я все-таки не понимаю, как возникло это недоразумение, с чего, — упрямо продолжал Малыш. — Как вы узнали, что она не желает вас видеть? Она вам написала об этом? Или вам кто-то передал?

— Нет, мы с ней ни разу не общались, — произнесла леди Кейтерхэм. Она на глазах становилась все более сдержанной и сухой. — Никогда. Она даже не поблагодарила меня за то, что я подарила ей тиару Кейтерхэмов. Разумеется, эта тиара по праву принадлежит ей, но все равно мне было бы приятно… а впрочем, ладно. Не имеет значения. Теперь уже все равно поздно. Я довольна хотя бы тем, что мне было позволено познакомиться с внуками, пусть и несколько поздновато. Простите, мистер Прэгер, что мне пришлось высказать вам такие вещи о вашей сестре в такой момент, но у вас явно в высшей степени превратные представления.

— Да, по-видимому. Должен признаться, я совершенно поражен…

— Я тоже, мистер Прэгер. — Она вдруг улыбнулась ему. — Чем это я могла вселить в человека такой ужас, не представляю. Неужели я похожа на чудовище?

— Да нет, не похожи, — вежливо ответил Малыш. — Но… кто вам все-таки сказал? Если вы узнали это не от Вирджинии, то от кого?

— От сына, разумеется, — вздохнула она. — От Александра. От кого же еще? И он тоже был всем этим очень расстроен и обескуражен.

Малыш отправился на поиски Александра. Ему просто необходимо было поговорить с ним. Он всегда сочувствовал Вирджинии из-за того, что леди Кейтерхэм отказывалась признавать и принимать ее. Вирджинию это всю жизнь выводило из равновесия. Что за дурацкие игры вел тут Александр? Почему он помешал отношениям между своей матерью и женой, почему делал вид, будто это исходило от леди Кейтерхэм, почему он врал Вирджинии? Александра он нашел в его кабинете, где тот работал над какими-то бумагами. Выглядел Александр все еще ужасно. Малыш почувствовал острый прилив угрызений совести и хотел было повернуться и уйти, но потом все же вошел и закрыл за собой дверь.

— Александр…

— Да, Малыш?

— Мне надо с тобой поговорить. Насчет Вирджинии… и твоей матери.

— Вот как? — Его голубые глаза стали вдруг совсем ледяными.

— Александр, объясни, ради бога, зачем ты врал?

— Врал? Кому?

— Вирджинии. О том, будто бы твоя мать не желала с ней встречаться.

— Я не врал.

— Брось, Александр. Вирджиния мне всегда говорила об этом. Для нее это было источником постоянных переживаний и расстройства. А теперь вдруг твоя мать заявляет, что была бы рада познакомиться с Вирджинией.

— Это так.

— Что так? — уставился на него Малыш.

— Она действительно была бы рада познакомиться с ней. Вирджиния испытывала по отношению к ней какую-то ревность, даже одержимость. Она сама отказывалась с ней встречаться.

— Я тебе не верю. Я тебе просто не верю.

Александр пожал плечами:

— Послушай… извини. Но это так. Малыш… я знаю, ты очень любил Вирджинию. И я тоже. Я очень, очень ее любил. Всегда. Я готов был сделать для нее что угодно. И я делал. Но в ней была… и темная сторона. Она была алкоголичкой. Как ты сам знаешь. Но это было еще не все. Многие вещи она просто не в состоянии была делать нормально. И как все алкоголички… ну, она врала. Много врала. Я не обращал на это внимания. Я понимал, почему так происходит, и все равно любил ее. Однако мне приходилось как-то жить со всем этим. Думаю, и тебе надо знать правду. Она была… не совсем уравновешенной, Малыш. Я никогда об этом раньше никому не говорил. Но, по-моему, ты должен это знать. Извини. — Он поднял взгляд на Малыша, в глазах у него стояли слезы.

— Но… — проговорил Малыш. — Но, видишь ли…

— Малыш, — перебил его Александр, — Малыш, мне сейчас очень трудно говорить обо всем этом. И вообще трудно. Я бы предпочел, чтобы мы пока оставили эту тему. Если ты не возражаешь. Ты же знаешь, я делал для нее все, что мог. Абсолютно все, что мог.

— Да, — задумчиво протянул Малыш. — Да, это правда. Прости, Александр. Прости.

Глубоко потрясенный, расстроенный и несчастный, он вышел из кабинета и отправился в лес; состояние у него было подавленное, и возникло такое чувство, как будто он только что потерял Вирджинию еще раз.

Возвратившись в Нью-Йорк, он поехал прямо к себе на работу: ему отчаянно хотелось заняться каким-нибудь делом, чтобы отвлечься от обуревающих его мыслей о Вирджинии — ни о чем другом он до сих пор не мог думать. В груде бумаг, что дожидались его на письменном столе, лежал и конверт с английской почтовой маркой. Это было письмо от Энджи.

Глава 14

Энджи, 1980

Впоследствии Энджи часто ужасалась тому, что первой ее реакцией на известие о смерти Вирджинии была радость. В общем-то, она не считала себя из-за этого таким уж плохим человеком. И, кроме того, немного позже к ней пришли более подобающие обстоятельствам чувства: скорбь, печаль, ощущение искренней и очень глубокой благодарности и сожаление, что сама она так ничего и не предприняла для того, чтобы преодолеть возникший между ними разрыв. Но все-таки самой первой, мгновенной ее реакцией была острая, сильная вспышка радости, и Энджи знала почему: случившееся давало ей вескую, обоснованную причину связаться с Малышом.

Никогда раньше она не думала, что на самом деле любит Малыша. Она всегда воображала, что просто пользуется им: пользуется его деньгами, его терпеливым обожанием, его способностью доставлять ей радость и удовольствие. Он ей нравился, даже очень нравился, она считала его необыкновенно красивым и привлекательным — хотя его способности в сфере собственно сексуальных наслаждений вызывали у нее легкое разочарование. За свою жизнь она испробовала и сексуальных интеллектуалов, и шумных, впечатлительных евреев, и грубых мужланов, и негров, и арабов, и в каждом из них было что-то такое, что ей импонировало, своя изюминка. (В данный момент ей особенно нравились арабы; последний, с которым она встречалась, носил на теле, под всей одеждой, пояс с деньгами и снимал его очень неохотно; в этом поясе было пять миллионов фунтов стерлингов. Она не поверила, когда он сказал ей об этом, и заставила его все пересчитать у нее на глазах; пока он пересчитывал, она сидела на постели совершенно голая и с некоторым интересом отметила для себя то обстоятельство, что на протяжении всей этой операции эрекция у араба нисколько не ослабела; деньги явно действовали на него так же возбуждающе, как и на нее саму.) Но в конечном итоге Энджи больше всего нравились мужчины англосаксонского типа — высокие блондины с аристократическими лицами, одним словом, породистые, а в Малыше породы было больше чем достаточно. Нравилось ей и то, как он с ней обращался — всегда уважительно, как разговаривал с ней, рассказывал ей о разных вещах, как всегда интересовался, чего ей хочется, и не только в постели, но и куда бы она хотела пойти, где пообедать, в какой гостинице остановиться. И делать вид, будто после Казановы он величайший самец в мире, было, в общем-то, небольшой ценой за все это и за то, что с тобой обращались как с леди. Он, конечно, был несколько мягковат, временами производил впечатление какого-то простофили или молокососа, и это ей в нем не нравилось: ну, например, как он сам предложил, что будет платить за миссис Викс (и продолжал платить до сих пор, несмотря на все, что произошло), или как он безропотно оплачивал ее поездки на отдых и верил всему, что она ему врала. Правда, врала она ему не так уж много. Он ей слишком нравился. А когда все кончилось и на ее глазах отец протер Малышом, как половой тряпкой, роскошный и жутко дорогой паркет своего банка, она думала, что ощутит неприязнь, презрение, ну, может быть, легкую грусть по тому, что было; но вместо этого испытала вдруг настоящую боль, неподдельное горе и одиночество и была рада тому, что согласилась уехать в Англию, — рада не только из-за того, что при этом получала больше отступного, но потому, что так не было опасности где-нибудь случайно с ним столкнуться, можно было не видеть газет с постоянными упоминаниями о нем (чаще в экономических разделах, но время от времени и в колонках светских сплетен); так она могла начать все заново, жить своей собственной жизнью и постараться сделать вид, будто вовсе никогда не была с ним даже знакома.

Дела у нее пошли хорошо; в Англию она вернулась с первым полученным от Фреда III чеком и с одной очень неплохой идеей. Идея эта была не то чтобы оригинальная, но хорошая. Энджи принялась прочесывать быстро обновлявшиеся в то время, в ожидании более состоятельных жильцов из растущего среднего класса, улицы немодных тогда районов Лондона — таких, как Беттерси, Клэпхэм, Пекхэм, — в поисках домов, еще не подвергшихся ремонту и реставрации. Если такие дома стояли бок о бок с уже обновленными и благоустроенными, тем лучше. Она засовывала в щели дверей письма, в которых говорилось, что она подыскивает именно такой дом и готова предложить его владельцам цену, совсем немного ниже рыночной. Она могла предлагать такую цену, поскольку собиралась приобретать этот дом сама и потому экономила на услугах посредника. На каждые сто таких писем она получала в среднем порядка десяти ответов, и среди каждой такой десятки находила пару устраивавших ее домов. Все это происходило в 1970 году, когда спрос на недвижимость подскочил как бешеный. Обычно она покупала небольшой дом из трех спален с террасой за десять тысяч фунтов, делала из него конфетку — это она умела, Вирджиния ее кое-чему научила, во всяком случае, окон из выпуклого стекла или дверей в псевдогеоргианском стиле она не признавала, — оснащала дом ванной комнатой и полностью оборудованной кухней, ставила перед входной дверью пару вазонов для цветов и три месяца спустя продавала такой дом уже за пятнадцать тысяч. Подобные операции Энджи повторяла снова и снова, десятки раз. Когда в 1972 году спрос на недвижимость несколько упал, она просто чуть-чуть сбавила темпы: спад этот продлился недолго. За четыре года она удвоила полученный от Фреда капитал, а к своему тридцатилетию уже была миллионершей.

Она никогда не испытывала искушения перейти на операции с более дорогостоящими домами: прибыль там могла бы оказаться выше, но, как Энджи считала, и риск тоже. К тому же не так уж много таких домов предлагалось к продаже. Она попробовала было заняться тем, что приобретала трех-, четырехэтажные дома и перестраивала их в многоквартирные, но с такой работой было гораздо больше возни, а процесс переделки подобных домов превращался иногда в сплошной кошмар. Энджи предпочитала иметь дело с маленькими домами и коттеджами и работать с бригадами тех строителей, кого она знала лично. Тогда все можно было легко контролировать самой. И ей нравилась такая работа, нравилось следить за тем, как серые, грязные, прокопченные домики и даже целые цепочки таких домиков под ее управлением и наблюдением, под ее опытным взглядом хорошеют, становятся яркими, нарядными и красивыми.

Для самой себя она купила в 1975 году довольно красивый дом в Сент-Джонс-Вуд; это была небольшая вилла, построенная в раннем викторианском стиле, вся заросшая глициниями, с сохранившимися старыми ставнями, карнизами, лепкой, каминами и с разбитым позади дома небольшим, но изысканно спланированным двориком-садом, где росли карликовые деревья, в том числе даже фиговое деревце, вьющиеся растения и кустарники и стояло несколько очаровательных каменных статуй. Дом довольно заметно возвышался над улицей, полуподвальный этаж у него был просторный и светлый, и Энджи переоборудовала его в квартиру для миссис Викс.

Энджи никогда не доставляло радости, что миссис Викс пришлось поместить в приют для престарелых; она искренне разделяла присущее всему тому классу, к которому принадлежала, глубокое убеждение, что о родственниках необходимо заботиться. Поэтому однажды в субботу, после обеда она отправилась в приют, забрала оттуда миссис Викс, заявила администрации приюта, что в знак своей благодарности будет продолжать вносить прежнюю сумму — для Малыша, решила она, эти деньги все равно ничего не значат, а в приюте к миссис Викс относились хорошо, — и привезла старушку в Лондон.

— Вот, бабуля, можешь здесь делать, что хочешь, — объявила она, — приводи каждый вечер нового мужика, разводи котов, тропических рыбок, другую живность, давай уроки французского, в общем, делай, что тебе нравится. Пенсию свою оставляй себе, за квартиру мне, разумеется, ничего платить не надо, а если тебе понадобятся деньги сверх этого, ты только скажи. У меня их полно. Но не вмешивайся в мою жизнь, ладно?

— Ладно, — весело согласилась миссис Викс. — Я тебе отплачу, милочка, ты у меня будешь ходить чистая, нарядная и ухоженная. С удовольствием буду это делать. Ты молодец, Энджи, что привезла меня сюда.

— Ты же обо мне заботилась, — ответила Энджи.

Когда миссис Викс окончательно обустроилась в доме в Сент-Джонс-Вуд, для нее наступила жизнь, полная блаженства. Вместе с Энджи они сделали несколько крупных вылазок в магазины, и миссис Викс накупила себе массу шелковых блузок, элегантных, как она их назвала, брюк, а также и еще кое-что, о чем она мечтала всю жизнь, меховую шубу. Шуба была из норки, и Энджи сказала бабушке, что ей удалось приобрести эту вещь очень недорого; но на самом деле шуба обошлась ей больше чем в тысячу фунтов. Теперь миссис Викс носила эту шубу постоянно, делая исключение только для тех дней, когда стояла действительно очень теплая погода. Она выкрасила волосы в рыжий цвет, каждую неделю ходила в местную парикмахерскую, делала прическу и даже маникюр. Она по-прежнему выкуривала по две пачки сигарет в день, но теперь обзавелась мундштуком, «как у Марджи Прупс, моей подруги», — объяснила она Энджи. С миссис Прупс, которая тоже жила в то время в Сент-Джонс-Вуд и часто ходила по местным магазинам, миссис Викс познакомилась как-то в субботу и тут же заявила, что восхищается ею больше, чем любой другой женщиной в мире, даже больше, чем королевой; Марджи была растрогана, и они обе зашли в «Глориетту» и выпили там по чашке чая с пирожными; после этого миссис Викс стала во всем подражать Марджи, даже купила себе точно такие же очки, а обручальное кольцо, которое носила сорок девять лет, сменила на новое, плоское и широкое, точь-в-точь как то, что было у ее кумира. Миссис Викс исполнилось уже шестьдесят семь лет, но с каждым годом она выглядела все моложе и моложе, она всегда была очень тонкой и стройной, но бедность старила ее. Теперь, когда она избавилась от необходимости заботиться о старом Виксе и думать о том, как заплатить за квартиру, миссис Викс временами казалась просто девочкой.

Когда она привыкла к своей новой жизни, к парикмахерской и магазинам, то поначалу заскучала; но как-то утром, когда она неторопливо шла по улице, наслаждаясь солнцем и думая о том, чем можно было бы занять те восемь-девять часов, что оставались до возвращения домой Энджи, она вдруг увидела, что возле калитки ее поджидает женщина, что жила в соседнем доме.

— Доброе утро! — поздоровалась та. — Отличный денек!

— Это ненадолго, — ответила миссис Викс. — С запада обязательно нагрянет дождь.

Она всегда это заявляла, независимо ни от погоды, ни от того, что обещал прогноз. На всех это производило большое впечатление.

— Вот как. — На соседке был белый костюм, и выглядела она очень элегантно. — Послушайте, надеюсь, вас не обижает, что я к вам обращаюсь, даже не будучи с вами знакомой, но, насколько я понимаю, вы работаете у той молодой женщины, что живет в этом доме. Скажите, а вы у нее сильно заняты?

— Не очень, — честно ответила миссис Викс.

— Видите ли, — продолжала соседка, — от меня ушла домашняя работница, просто взяла и ушла, даже не предупредив, у этих людей нет никакого чувства лояльности…

— Совершенно верно, — согласилась миссис Викс.

— И теперь, естественно, мне нужна помощница, дом большой и…

— Естественно. — Миссис Викс достала сигареты и мундштук. — Закурите?

— Нет, благодарю вас. Так вот… я подумала, может быть, у вас найдется свободное время. Много мне не надо.

Миссис Викс задумчиво посмотрела на нее:

— Что ж, может быть, и найдется. Сколько вы платите?

— Четыре шиллинга.

— Нет, за такую плату я не могу.

— Вот как? Боюсь, это самое большое, что я могу предложить. Очень жаль.

— Да, — ответила миссис Викс.

— А сколько вам платит миссис… мисс?..

— Бербэнк. Она мисс. Видите ли, я живу у нее. Так что это совсем другое дело. Но это соответствует пяти монетам. Мы так договорились.

— Да. Да, я понимаю. Э-э… а гладить вы могли бы?

— Наверное. Если вы будете платить.

— И сможете приходить каждый день на пару часов?

— Да, наверное.

— Ну что ж… может быть, я бы могла дать вам пять шиллингов.

— Дело ваше, — пожала плечами миссис Викс.

— Хорошо. Давайте тогда так и договоримся. Когда вы могли бы начать?

Миссис Викс все это уже смертельно надоело.

— Прямо сейчас, — сказала она.

Энджи была несколько раздражена.

— Мы же добились успеха, бабушка, у нас теперь более высокое положение. И нечего тебе ходить по соседям гладить.

Миссис Викс возмутилась:

— Почему это нечего?! Мне нравится работа по дому, и к тому же она будет платить мне пять монет в час. Это гораздо больше, чем принято. Она интересовалась, кем ты работаешь.

— И что ты ей сказала?

— Что ты врач.

— Господи! Бабушка, зачем?

— Чтобы произвести на нее впечатление. Корова она самодовольная, вот она кто.

Миссис Хилл действительно воображала о себе невесть что и поначалу относилась к миссис Викс с пренебрежительной снисходительностью; кроме того, она ходила за ней по всему дому, следила, как и что миссис Викс делает, постоянно говорила ей, что та оставляет невытертыми капельки воды — «Тарелки с настоящей позолотой потом так трудно отчищать» — и раскладывает декоративные салфетки не так, как они лежали раньше, — «Знаете, миссис Викс, мы потратили уйму времени на то, чтобы найти для каждой из них постоянное место; мой муж в этом деле настоящий художник». Миссис Викс отреагировала на подобную снисходительность очень просто: она заявилась на работу в своей норковой шубе, вручила ее миссис Хилл и попросила повесить как можно аккуратнее.

Миссис Хилл посмотрела на шубку и сказала, что вещица очень милая, а мех подделан просто поразительно хорошо.

— Это не подделка, — ответила миссис Викс, — мех настоящий.

— Ну что вы, миссис Викс! Уж отличить настоящую норку от поддельной я умею.

— Боюсь, что нет, — весело возразила миссис Викс, — эта шуба куплена у Максвелла Крофта, а если вы мне не верите, то могу показать чек.

Миссис Хилл слегка побледнела и ответила, что в чеке нет никакой необходимости.

Еще трижды после того, когда миссис Викс приходила на работу, миссис Хилл неотступно ходила за ней по всему дому; на четвертый раз миссис Викс вручила ей тряпку, которой протирала пыль, и заявила, что уходит:

— Я вижу, у вас полным-полно времени и вы прекрасно можете все это делать сами. Нанимая меня, вы только зря тратите деньги.

Миссис Хилл извинилась и наконец оставила ее в покое; она рассказала нескольким своим подругам о том, какая у нее появилась прекрасная новая прислуга, и две ее знакомые тоже обратились к миссис Викс. Очень скоро миссис Викс набрала себе таким образом предложений на полный рабочий день; на работу она всегда приходила в норковой шубе и часиках с бриллиантами, что подарила ей на Рождество Энджи; то и другое она снимала, входя в дом, и отдавала хозяйке со словами: «Боюсь, как бы они не запачкались».

Часто во второй половине дня миссис Викс отправлялась поиграть в бинго; ей необычайно везло, и редкая неделя проходила без того, чтобы она что-нибудь не выиграла; раз в неделю она ездила в Паддингтон в школу бальных танцев на занятия, и там у нее объявилось несколько ухажеров; один из них каждое воскресенье водил ее попить где-нибудь чаю, после чего они шли в ресторан в Риджентс-парке, а потом в кино. Звали его Клиффорд Парке; он постоянно повторял ей, что из всех женщин, каких ему довелось встретить в жизни, миссис Викс больше всех похожа на настоящую леди. Энджи он нравился, и она часто наливала ему стаканчик, когда вечером он доставлял миссис Викс домой; потихоньку, так, чтобы не слышала сама миссис Викс, Парке заверял Энджи, что относится к ее бабушке со всем уважением и внучка может ни о чем не беспокоиться. Энджи отвечала, что она и не беспокоится.

По вечерам, если Энджи оставалась дома и к ней никто не приходил, они разогревали себе пакеты с готовым ужином и ели на кухне у миссис Викс, где, как она считала, было гораздо уютнее, чем в столовой у Энджи; когда Энджи принимала гостей, миссис Викс облачалась в черное платье и исполняла роль официантки, причем делала это с удивительным умением. И примерно раз в неделю Энджи выводила миссис Викс в какой-нибудь шикарный ресторан, приучая ее к хорошей кухне; к концу первого года их совместной жизни норковая шубка миссис Викс успела повисеть в гардеробах ресторанов «Риц», «Кларидж», «Гросвенор-хаус», «Каприз», «Рулз», «Вилерс», в «Меридиане», «Сан-Фредиано» и «Гавроше».

При всем успехе, которого она добилась, и притом что в ее жизни хватало удовольствий и развлечений, Энджи так и не позабыла Малыша; она не переставала постоянно сравнивать его с другими своими любовниками (хотя такие сравнения не всегда оказывались в его пользу) и друзьями, не переставала и постоянно думать о том, как все могло бы сложиться, если бы они не расстались, и даже о том, что может получиться, если им доведется снова встретиться. Мысль о возможности такой встречи завораживала и мучила ее и с течением времени превращалась уже почти что в навязчивую идею. И вот теперь гибель Вирджинии сделала вдруг эту идею осуществимой; естественно, Энджи не могла упустить столь благоприятный случай и немедленно написала Малышу письмо:

Дорогой Малыш! Я была страшно огорчена, узнав о смерти Вирджинии. Она для меня так много сделала, и я всегда сожалела о том, что наша с ней дружба так и не восстановилась. Наверное, тебе сейчас очень плохо, и я хочу, чтобы ты знал, что я думаю о тебе. Пожалуйста, передай мои соболезнования остальным членам семьи, если сочтешь это удобным.

В будущем месяце я должна быть в Нью-Йорке (это было полнейшей неправдой), и я подумала, а не встретиться ли нам в память о прошлом. Была бы рада тебя увидеть.

Твоя Энджи

— Еду в Нью-Йорк, — заявила Энджи миссис Викс, когда они в очередной раз ужинали у той на кухне.

— Когда? — спросила миссис Викс, с наслаждением подгребая ложкой остатки соуса для спагетти. — И зачем?

— По делам, — ответила Энджи, не моргнув под ее пристальным, пронизывающим взглядом.

— Не знала, что у тебя есть дела в Нью-Йорке.

— Есть вот.

— Что за дела?

— Такие же, как и тут. Дома.

— Да ну? Надеюсь, ты не собираешься с ним встречаться, а?

— С кем с ним? — как ни в чем не бывало переспросила Энджи. — Бабушка, смотри, у тебя же соус на рукаве. Не для того я тебе покупаю джемперы из настоящего кашемира, чтобы ты купала их в томате.

— Не пытайся сменить тему, — отпарировала миссис Викс.

— Ну, — проговорил Малыш, — ты нисколечко не изменилась.

— Врунишка! — отмахнулась Энджи. — Я уже женщина в возрасте. Мне целых тридцать два.

— Боже, какой ужас! Хотел бы я, чтобы мне тоже снова было тридцать два.

— А тебе сколько, Малыш?

— Сорок пять.

— Ну, ты прекрасно выглядишь. И ты изменился.

— Да уж надо полагать, — рассмеялся Малыш. — Я ведь не в возрасте, я уже почти старик.

— Чепуха, — возразила Энджи, — у тебя потрясный вид. Когда я сказала, что ты изменился, я имела в виду, изменился к лучшему.

— Вот как?

— Да. Ты выглядишь… ну, как большой босс. Стал более холеным. Более уверенным, спокойным. Хорошо, тебе идет. — Она улыбнулась ему.

— Спасибо. А я действительно большой босс. Банк теперь подо мной. Я председатель.

— Я знаю. Читала об этом. Рада за тебя, Малыш. Поздравляю. Ну и как, нравится?

— Очень нравится, — без притворства ответил он. — Я люблю эту работу. Но дожидаться пришлось очень долго. Да и сейчас есть… скажем так, кое-какие проблемы.

— В самом деле? Какие?

— Н-ну… отец немного выбил из-под меня… из-под нас почву. Сделал Шарлотту одной из наследниц. Теперь она когда-нибудь получит половину банка. Фредди придется владеть им наравне с ней.

— О боже, — проговорила Энджи.

— Вот так. Ловкая работа.

— Как она сейчас?

— Кто? А, очень мила. Приятная девочка. Не думаю, что у меня из-за нее будут какие-нибудь трудности. Она очень стремится во все вникнуть, делать все так, как я говорю…

— Прекрасно. Она хорошенькая?

— Да, очень хорошенькая. Но еще по-детски, не взрослой красотой.

— А как остальные?

— Георгина превратилась в настоящую красавицу. Очень необычное лицо, и страшно высокая. Макс, как и следовало ожидать, на редкость обаятелен. Не по годам развитой. Вот он вызывает во мне настороженность. Этим летом я застал его в беседке с Мелиссой.

— Малыш! Ему же сейчас всего… сколько?

— Тринадцать.

— А Мелисса — это твоя младшая дочка?

— Да. Самая младшая.

— Она родилась… уже после того, как мы расстались?

— Да.

Они замолчали. Энджи разглядывала Малыша. Она сказала правду, он действительно выглядел теперь более уверенным в себе, более привыкшим и способным распоряжаться. Но он и постарел, в прежде белокурых волосах у него появилась проседь, загорелое лицо избороздили морщины, а великолепно сшитый костюм не мог скрыть значительно увеличившейся в обхвате талии. Толстым его бы никто не назвал, но лишнего веса у него было многовато. Энджи вдруг с болью вспомнила, каким прекрасным было его тело — смуглое, плотное, мускулистое, — и ей стало грустно.

— Ну а как ты? — спросил он. — Надеюсь, процветаешь?

«Как мило, — подумала она. — Считает, небось, будто все свое благополучие я создала только на том чеке, что с такой готовностью приняла тогда от его отца».

— Да, процветаю, — ответила она.

— И в какой сфере?

— Недвижимость.

— Вот как? Крупный воротила мисс Бербэнк?

— Ну… не то чтобы воротила. Но дела идут отлично.

— Прекрасно. Рад слышать.

Они снова замолчали. Потом он вдруг произнес:

— Я соскучился по тебе, Энджи. Очень соскучился.

Она взглянула ему в глаза: совсем не измаслившиеся, такие же голубые, как когда-то, наполненные легкой грустью, смотревшие на нее как и прежде, — и время вдруг повернулось вспять, она почувствовала, что ей снова только восемнадцать лет, что она снова сгорает в нетерпении от жажды любви и удовольствий и ничего другого ей не надо; и она проговорила:

— Я тоже, Малыш. Я тоже по тебе соскучилась.

Наступила долгая пауза; Энджи прекрасно понимала, чем сейчас занят Малыш: он соображал, взвешивал, прикидывал — стоят ли возможные радости сопряженных с ними опасностей, риска, боли; она сознавала, что, если в ней есть хоть что-то хорошее, она должна облегчить Малышу эти страдания, встать, сказать, что ей пора идти, что она была рада с ним увидеться и что, когда она будет в Нью-Йорке в следующий раз, неплохо бы встретиться снова. Она должна была подумать о нем, о его семье, его детях, о том, как мучительно для него сейчас сделать выбор, который показался бы ему правильным, подумать о его новом общественном положении — ведь возглавлять банк очень и очень непросто, это огромная и постоянно давящая ответственность. «Если я действительно люблю его, — подумала она, — я должна вскочить, немедленно уйти, раз и навсегда, и оставить его в покое».

Но было уже поздно, он ее опередил, заговорил сам, первым, и произносил теперь эти смертельно опасные слова, не слова, а приговор: «Может быть, у тебя найдется время и мы поужинаем как-нибудь вместе…» — и она была уже бессильна что бы то ни было сделать, как-то сопротивляться; больше того, ей абсолютно не хотелось даже пытаться оказывать такое сопротивление, поэтому она просто улыбнулась ему и ответила — голос ее при этом дрогнул, она мысленно выругала свой голос за то, что он подвел ее, предал, выдал ее чувства:

— Да, Малыш, конечно. С удовольствием.

Глава 15

Георгина, 1981

Георгина только-только начала ощущать приближение оргазма, как в комнату вошла старшая воспитательница; она еще купалась в стремительных волнах бурного наслаждения, то вздымавших ее вверх, то внезапно бросавших куда-то в бездну, она еще раскрывалась этим волнам, все сильнее прижимаясь к Джейми Ханту, обвивая его своими длинными ногами, тело ее выгибалось, голова запрокинулась назад, она кусала губы, стараясь удержать стоны радостного исступления, которые, она знала, все равно вырвутся у нее, как бы она ни уговаривала себя, что этого делать нельзя.

И в этот момент вспыхнул свет, и вместо напряженного от удовольствия лица Джейми чуть в отдалении, за его обнаженными, равномерно двигавшимися спиной и ягодицами она увидела старшую воспитательницу; та стояла и смотрела на них с выражением крайнего омерзения и презрения на лице; тело Георгины сразу же словно одеревенело, ощущение наслаждения мгновенно исчезло; однако она не почувствовала ни страха, ни стыда — ее охватила только злость из-за того, что такое наслаждение оказалось испорченным, но одновременно на нее напал и неудержимый смех; и звук, который все же вырвался из ее губ, был не вскриком оргазма, но хриплым и веселым хихиканьем.

Ее исключили немедленно; послали за Александром, и в тот же самый день она была отправлена с ним домой. Администрация школы была очень корректна, даже доброжелательна; но, как было сказано Александру, его дочери дважды делали предупреждения по поводу ее поведения, не раз в ее комнате обнаруживали мальчиков, хотя за столь возмутительным занятием застали впервые; и ее отношение к этим предупреждениям было таково, что не дает им оснований снова делать ей снисхождение. Георгина, похоже, не испытывала никаких угрызений совести и даже не собиралась извиняться; она только заявила, что старшая воспитательница должна была постучаться, что у нормальных людей принято стучать, прежде чем заходить в чью-то спальню.

В машине, уже по дороге в Уилтшир — ехали они, пожалуй, чересчур быстро, — она сидела молча, смотрела по сторонам, чувствовала себя явно совершенно спокойно и непринужденно и только время от времени принималась грызть и без того сильно обкусанные ногти. Когда они уже почти приехали и впереди показался дом, Александр остановил машину на вершине холма, перед самым въездом на Большую аллею, посмотрел на Георгину и проговорил:

— Меня это все сильно огорчает, Георгина, очень сильно огорчает. Я совершенно не понимаю твоего отношения. Твое поведение я еще как-то могу понять. Но твоего отношения — нет, не понимаю.

— Не вижу особой разницы, — ответила Георгина. — И не понимаю, что такого плохого мы делали. А потому и не вижу, из-за чего это я должна так уж раскаиваться. Но если я тебя огорчила, извини. — У нее было какое-то странное внутреннее состояние; по характеру своему человек, в общем-то, неагрессивный, скорее даже наоборот, мягкий, дружелюбный, временами даже чересчур уступчивый и сговорчивый, она, с тех пор как Шарлотта рассказала ей о матери, и особенно после смерти Вирджинии, чувствовала себя как будто потерянной, дезориентированной, утратившей свое настоящее «я». И теперь с оскорбленным, озадаченным, сердитым видом смотрела на отца и просто не могла взять в толк, чего такого он никак не может понять.

— О господи, — произнес Александр, — и как только ты можешь говорить, будто не понимаешь, что вы сделали плохого? То, чем вы занимались, прямо и ясно запрещено школьными правилами, тебя об этом предупреждали и раньше; а кроме того, Георгина, мне бы хотелось верить, что у тебя достаточно чувства собственного достоинства, чтобы не бросаться в постель с первым же мальчишкой, который тебе предложит. Мне бы очень хотелось в это верить.

— Он был не первый, — ответила Георгина.

— Георгина! О боже. — Он уронил голову на лежащие на руле руки.

— Ну, папа, извини меня. — Она сознавала, что голос ее звучит очень холодно, однако ничего не могла с этим поделать. — Это, наверное, моя плохая наследственность сказывается.

Александр поднял голову и уставился на нее:

— Не понимаю, о чем ты?

— Правда? В самом деле не понимаешь?

— Да. В самом деле.

— Ну, папа! Я хочу сказать, что явно пошла по стопам матери. Тоже сплю с кем попало. Не забывай, я ведь понятия не имею, кто мой…

Александр поднял руку и сильно ударил ее по лицу:

— Не смей, никогда не смей так говорить о матери! Чтобы я этого больше не слышал!

— Почему? Ведь это же правда, разве не так?

— Это неправда. И я не позволю тебе так говорить!

— Да? — Она посидела немного молча, держась за щеку рукой, глядя на отца и удивляясь одновременно и тому, откуда может быть у него такая верность матери, и тому, почему она сама ведет себя подобным образом, почему оскорбляет человека, которого любит больше всех на свете. — Ну что ж, — вымолвила она наконец, — то, что ты остаешься так ей верен, производит большое впечатление. Очень большое. Говорить о ней так я больше не буду. Но боюсь, что не думать так не смогу.

Наступила долгая тишина; Александр сидел, глядя прямо перед собой, на дом, лицо его внезапно сильно постарело, на нем появилось выражение полнейшего отчаяния. Потом он повернулся к Георгине и обнял ее.

— Георгина, прости меня. Прости, что я тебя ударил, я просто не понимаю… О господи, что я говорю… ты, наверное, хочешь поговорить обо всем этом…

— Папа, не надо, пожалуйста, не надо… — Она высвободилась из его объятий, немного отодвинулась от него, помолчала, потом уселась как прежде, взглянула на отца, и вся ее бравада вдруг пропала, теперь она стала маленькой, незащищенной, готовой вот-вот разреветься девочкой. — Так мне и надо, меня и стоило ударить. И не хочу я ни о чем говорить, мне все это противно. Пожалуйста, не надо. Мне трудно, я пытаюсь как-то со всем этим справиться. Но говорить я ни о чем не хочу. И уж обсуждать это именно с тобой тем более не хочу. Я тебе очень сочувствую, мне страшно стыдно, что меня исключили и что я тебя опозорила. Прости меня, но, пожалуйста, не заставляй говорить о маме и, пожалуйста, никогда больше не пытайся заставить меня хорошо о ней думать. Ладно? А теперь поехали, пожалуйста, домой. Я страшно устала.

— Да, конечно. — Он включил двигатель и тронул машину.

Когда они уже ехали по Большой аллее, Георгина незаметно взглянула на него. Выражение лица Александра ее поразило. На нем было написано колоссальное облегчение.

Ужинали они на кухне, вдвоем. Атмосфера была удивительно непринужденной.

— В какую же школу тебя теперь определить, ума не приложу, — достаточно бодро проговорил Александр. — После исключения попасть куда-нибудь непросто.

— Не хочу я ни в какую школу.

— Ну не можешь же ты не учиться. Тебе надо хотя бы получить среднее образование.

— Я знаю. Но я ведь тебе говорила, что не хочу идти в полную среднюю школу. И уж во всяком случае не в эту. Я хочу в колледж, который берет с неполным средним, и хочу заниматься архитектурой. Я могла бы поступить в тот, что в Свиндоне, правда? По-моему, они должны меня взять с удовольствием.

— Не знаю, не уверен. Могут и не согласиться. Не думаю, что они с радостью кинутся на тебя только из-за того, что ты из нашей семьи.

— Ну, папа! Не говори глупостей. Я вовсе не это имела в виду. И, кроме того…

— Да?

— Нет, ничего. Я хотела сказать, что ведь неполную среднюю я закончила неплохо, оценки для поступления в колледж у меня достаточные, и к тому же я точно знаю, чем хочу заниматься.

— Ну что ж, может быть, ты и права. Напишем в колледж. В любом случае, я думаю, тебе придется начинать там сначала, те два года, что ты проучилась в полной средней, здесь тебе не засчитают. Сейчас уже май, догнать ты не успеешь.

— Ничего, я не против. Все лучше, чем заниматься латынью и историей Древнего мира.

— Я вообще не понимаю, почему ты выбрала в школе эти предметы.

— Наверное, чтобы пооригинальничать, — еле заметно усмехнулась Георгина.

Колледж в Свиндоне отказался ее принять, но другой, тот, что в Сайренсестере, согласился, с тем, однако, условием, что она начнет курс обучения с самого начала. Георгина ощутила вдруг прилив бодрости. Она по-прежнему чувствовала себя потерянной, но, похоже, жизнь начинала обретать какой-то смысл. Напевая, она бегала по дому, занималась разными делами, помогала на кухне миссис Фоллон, складывала вместе с работниками сено на ферме и вообще стала держаться гораздо милее и дружелюбней, чем до этого. В самом начале июня приехала Шарлотта, бесконечно гордая тем, что закончила год самой первой из тройки лучших студентов своего курса; но, пробыв дома всего несколько дней, снова уехала, отправившись с компанией друзей путешествовать по Европе; договорились, что в августе она присоединится ко всей семье, которая будет в то время в Нантакете.

Потом, к концу июня, Георгина вдруг почувствовала себя плохо. Все началось с какой-то общей усталости, вялости и апатии, затем ее стало мутить и подташнивать, спустя неделю ее уже тошнило по три-четыре раза в день, а то и чаще. Никакие обычные в таких случаях средства ей не помогали. Вскоре ее уже тошнило после каждой еды независимо от того, чего и сколько она съела, за очень непродолжительное время она похудела так сильно, что это стало вызывать тревогу.

Ее осмотрел доктор Саммерфилд, пожилой уже человек; он диагностировал заторможенный шок и посоветовал ей побольше отдыхать, принимать как можно больше глюкозы, есть понемногу, но часто и через равномерные промежутки времени. Однако и при таком питании ее организм продолжал избавляться от съеденного точно так же, как делал это, когда она ела помногу и как придется. Так прошла еще неделя.

Первой, кто понял, в чем тут дело, была Няня. Она привела Георгину к себе в комнату, усадила ее, уставилась ей прямо в глаза и спросила, когда у той в последний раз были месячные. Георгина принялась было вспоминать, не смогла вспомнить сразу, и тут до нее дошел подлинный смысл того, о чем именно спрашивает ее Няня; Георгину затрясло, у нее перехватило дыхание, и ей показалось, будто она стремительно проваливается в какой-то бесконечно длинный черный колодец.

— О господи, — проговорила Георгина, — боже мой!

— Давай-ка мы кое-куда сходим, — только и сказала Няня.

Они вдвоем отправились в Свиндон — сказав Александру, что едут к специалисту, которого порекомендовал им доктор Саммерфилд; расчет их строился на том, что в силу своей загруженности делами и общего душевного смятения Александр не станет звонить доктору Саммерфилду и выяснять, кто этот специалист и в чем именно он специализируется, — на самом же деле они ехали к Лидии Пежо, которая раньше была гинекологом Вирджинии; выслушав по телефону слегка закодированное сообщение Няни, миссис Пежо согласилась принять и осмотреть Георгину немедленно.

Поездка оказалась сплошным кошмаром: по пути им пришлось трижды останавливаться, потому что Георгине становилось плохо и нужно было срочно выйти из машины; уже в больнице, пока они дожидались приема, Георгина дважды бегала в уборную и надолго запиралась там. В конце концов перед миссис Пежо предстало трясущееся, смертельно бледное существо с провалившимися глазами.

— Предупреждаю, — проговорило оно с подобием какой-то улыбки, опустившись в кресло в кабинете врача, — мне может понадобиться срочно убежать.

Лидия Пежо ободряюще улыбнулась ей:

— Разумеется. Туалет вон там. — Она показала рукой на дверь у себя за спиной.

Георгина устроилась поудобнее в кресле и стала думать, что же ей следует говорить дальше.

— Ну что ж, выглядите вы не очень хорошо, — сказала Лидия. — Вы всегда были такой худой?

— Да, — ответила Георгина. — Всегда.

— В общем-то, ничего плохого в этом нет. Для здоровья это даже лучше, чем быть толстой. Так на что же мы жалуемся?

Она опять ободряюще улыбнулась Георгине. И та вдруг почувствовала себя свободно и непринужденно и тоже улыбнулась в ответ. Выглядела она сейчас на удивление веселой.

— По-моему, я беременна, — заявила она. — Не знаю, почему мне раньше не пришло это в голову. Наверное, я полная дура.

— Н-ну что ж… может быть. Когда у вас в последний раз были месячные?

— Двадцать пятого апреля.

— Так. А сегодня у нас двадцать девятое июня. Солидный срок. Какой у вас обычный цикл?

— Каждые четыре недели, железно, — как ни в чем не бывало ответила Георгина. — Неизменно.

— Да… это уже можно считать косвенным доказательством. И с какого времени вас начало тошнить?

— Примерно три недели тому назад. А за неделю до этого я стала чувствовать себя страшно усталой.

— И вам не пришло в голову, что, возможно, вы беременны?

— Нет. Я понимаю, это звучит глупо. Но у меня тогда было много поводов для переживаний.

— Да, конечно, — негромко проговорила Лидия. — Вы, наверное, очень тоскуете по маме. Я вам сочувствую.

— Спасибо, — только и сказала Георгина. Она видела, что Лидия внимательно смотрит на нее, и поспешила сменить тему разговора, чтобы уйти от того кошмара, каким стало бы для нее обсуждение ее чувств по отношению к матери. — Но я, в общем-то, не это имела в виду. Меня тогда только что исключили из школы.

— За что?

— За то, что застали в постели с мальчиком.

— Вот как? И после этого вам не пришло в голову, что вы можете быть беременны? Это уж действительно звучит странно.

— Я понимаю. Няня первая об этом подумала. Она-то меня и спросила о последних месячных.

— Умница ваша няня. Это та же самая, что была и раньше? Поразительная старушка!

— Да, — кивнула Георгина, — та же, она меня сюда и привезла.

При мысли о том, что Няня со свирепым видом дожидается ее сейчас в коридоре, глаза у Георгины от страха наполнились слезами. Мысль о маме никогда не вызывала у нее такой реакции. Она опустила взгляд и уставилась себе на колени.

— Ну что ж, — мягко произнесла Лидия, поднимаясь с места и сочувственно улыбаясь Георгине, — давайте-ка вас осмотрим. Не исключено, что мы обе ошибаемся.

Они не ошибались. По словам миссис Пежо, Георгина была на седьмой или восьмой неделе беременности.

— Разумеется, для полной уверенности надо проделать все анализы. Но у вас напряженные груди, и есть другие достаточно типичные признаки. Лично у меня сомнений практически нет. Может быть, вы хотели бы обсудить со мной практические вопросы?

— Не знаю, — ответила Георгина. — А что это за практические вопросы?

— Я буду рада вам помочь, — объяснила Лидия. — Со всем, что может понадобиться. Вам, наверное, нужно обо всем этом немного подумать. Но если вы хотите прекращения беременности, то времени у нас в запасе мало. И разумеется, вы должны будете сказать об этом своему отцу. Или он уже знает?

— Нет, конечно же нет.

— А… а как вы поступите с отцом? Я имею в виду отца ребенка. Вы собираетесь что-нибудь ему говорить?

— Я не могу, — объявила Георгина.

— Ну что ж. А почему, есть какая-нибудь причина?

— Я не знаю, кто он.

Лидию Пежо специально учили никогда не показывать своих чувств. Но в ее практике еще не было случая, когда выполнить это требование оказалось бы так трудно, как на сей раз.

— Понятно. Ну, в таком случае я вам очень и очень рекомендую прекращение беременности. Разумеется, решать вам. Если вам понадобится посоветоваться со мной, пожалуйста, я в вашем распоряжении в любое время, в любое время. Наверное, вам сейчас очень одиноко.

— Да… немного. — Сказав это, Георгина вдруг осознала, что на самом-то деле ей почему-то довольно весело. — Но думаю, что все будет в порядке, я справлюсь. У меня ведь есть Няня. И все равно, спасибо вам большое.

— Не за что. А теперь пройдите к сестре, она возьмет у вас анализы. Сегодня к вечеру я вам позвоню.

— Спасибо. Огромное спасибо, миссис Пежо. Я вам очень благодарна. — Георгина широко улыбнулась врачу. — Мне теперь стало намного легче. Во всех отношениях. — Она на секунду замешкалась, а потом вдруг сама удивилась вылетевшим у нее словам: — Да, и должна вам сказать, я не хочу никакого прекращения беременности.

Лидия в этот момент писала направление к сестре; она остановилась, встревоженно подняла глаза на Георгину, потом начала писать дальше.

— Ну что ж. Решать, разумеется, вам. Но обдумайте все как следует, хорошо? Подумайте обо всех последствиях. Очень тщательно. И через несколько дней опять приходите ко мне. Что бы вы ни решили, вам нужна будет медицинская помощь. Так дальше продолжать нельзя.

— Конечно. Конечно, нельзя. Я даже… — Она вдруг вскочила. — Ой, извините, можно мне воспользоваться вашим туалетом?

Выйдя из кабинета, она только кивнула Няне, сказала негромко: «Похоже, что да», — и больше не произнесла ни слова, пока они не вернулись в Хартест.

Уже дома Георгина спросила:

— Можно я зайду к тебе? Поговорить?

— Конечно можно. Я поставлю чайник.

— Чудесно. Совсем слабый чай, если можно. Надеюсь, от такого меня не вытошнит.

— Ну так вот, — заявила она, опускаясь в Нянино кресло-качалку и с довольным видом складывая руки у себя на животе, — я беременна. — Всю ее переполняла радость; Георгина улыбнулась Няне, чувствуя себя невероятно счастливой.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — ответила Няня.

— Вот именно, а я и не хочу ничего делать. Спасибо тебе, Няня, за то, что ты сразу поняла, в чем дело. Не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, разродилась бы в гостях у бабушки прямо на Рождество.

— Здравым смыслом ты никогда не отличалась, это уж верно, — проговорила Няня.

— Я знаю. Но ведь это же прекрасно, правда?

— Нет, — возразила Няня, — я бы так не сказала.

— Нет, прекрасно. Я так рада, сказать тебе не могу.

— Георгина, — начала Няня, и на этот раз испытанное ею потрясение подвигло ее на совершенно обычную в подобных случаях реакцию, — Георгина, ты говоришь чепуху. Ну как, интересно, ты можешь быть рада? И чему? Должен же быть у тебя какой-то здравый смысл. Что ты собираешься делать дальше?

— Разумеется, рожать этого ребенка. Я тебе не могу передать, какие изумительные чувства я сейчас испытываю из-за него, Няня. Хотя, конечно, мне и очень плохо. Но я страшно счастливая, просто жуть какая счастливая.

— Георгина, тебе нельзя оставлять ребенка. Нельзя. Это убьет твоего отца.

— А мне кажется, — возразила Георгина, — что ничего подобного, а вот мне будет намного лучше. — Она прямо, не отводя взгляда, смотрела на Няню. — Послушай, мне не очень хочется обо всем этом говорить, мне это противно, но, может быть, тогда ты меня поймешь. Поймешь, что и почему я чувствую. Это касается… мамы. Понимаешь ли, мы… то есть папа… о господи, даже и не знаю, как тебе сказать…

Няня взглянула на нее, и Георгина вдруг почувствовала, что между ними двумя не осталось больше никаких секретов.

— Я все знаю, Георгина, — произнесла Няня.

Георгина почувствовала себя так, словно ей сказали, что мир стал вращаться в обратную сторону. Долгое время она молчала, не в силах произнести ни слова, и только не мигая взирала на Няню.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она наконец.

— Я много чего знаю, — ответила Няня.

— Да… но… — Георгина развела руками, не в состоянии поверить услышанному. Она могла заподозрить в таком знании кого угодно, но уж только не Няню с ее нравственной непоколебимостью, крайне щепетильным отношением ко всему, с ее преданностью Вирджинии. — Но, Няня, ты же так любила маму. Не желала никогда слушать ни одного худого слова в ее адрес.

— И правильно. — Няня взяла отложенное вязанье и принялась быстро-быстро вязать. На Георгину она не смотрела. — Я была твоей маме подругой. Ей было очень одиноко.

— Но, Няня, ты же когда-то и за папой ухаживала, воспитывала его, ты ведь его наверняка любила.

— Да, любила. Я их обоих любила.

— Но, Няня… — Георгину внезапно осенила мысль, и с этой мыслью пришло чувство облегчения. — Если ты все знала, то, может быть, ты сможешь объяснить. Мы не знаем, ни Шарлотта, ни я, почему… папа не хочет говорить об этом…

— И правильно, что не хочет, — строго, почти официально проговорила Няня. — А почему он должен об этом говорить?

— Потому что мы… — Она чуть было не сказала «его дети», но остановилась и смолкла.

— Такие вопросы обсуждают со взрослыми, — сказала Няня, — а не с детьми.

— Няня, мы не дети. И мы должны знать.

— Ничего вы не должны, — возразила Няня. — Вам хочется узнать. Ты забыла то, что я тебе много раз говорила, Георгина: между тем, что должны, и тем, что хочется, есть большая разница.

— Я считаю, что мы должны знать.

— Я тебе все равно не могу ничего рассказать. Я обещала твоей матери, что никогда никому не скажу.

— Но мы же все равно знаем, Няня.

— Не больше, чем вы должны знать. И кстати, откуда это вы узнали? И когда? Надо вам было мне об этом сказать.

— Ну… до Шарлотты дошли какие-то сплетни. Она это услышала от Тоби Лейвенхэма. Спросила папу, и папа сказал, что это правда. Это было незадолго до того, как погибла мама.

— Я всегда не любила этого мальчишку, — заявила Няня. — Очень уж у него манеры гладкие. А отец сказал только то, что это правда? И ничего больше?

— Ничего.

— Правильно сделал.

— Няня!

Няня посмотрела на Георгину, и выражение ее лица вдруг смягчилось.

— Тебе, наверно, тяжело было это узнать. Жаль мне тебя. Я часто говорила ее светлости, что она сама должна вам все рассказать. Она говорила, что обязательно так сделает, как только вы станете постарше.

— Но не сделала, — с легкой горечью в голосе произнесла Георгина, — а как только мы узнали сами, ее не стало.

Она заплакала и ткнулась лицом Няне в колени; Няня отложила вязанье и стала нежно гладить ее по голове.

— Бедняжка, — негромко и сочувственно проговорила она.

Некоторое время спустя Георгина подняла голову и взглянула на Няню.

— Не могу поверить, что ты все знала. И знала все это время. Господи! И ты мне так ничего больше и не скажешь? Совсем ничего?

— Нет, — коротко ответила Няня. — Я не имею права тебе говорить. Это не я должна делать.

— Ну… ладно. Оставим это пока. Я вот что хотела сказать, Няня: все это время я себя чувствовала такой одинокой, потерянной. А теперь у меня ощущение, как будто я снова нашла себя. Потому что у меня есть ребенок. Ты это можешь понять?

— Нет, не могу. — Няня снова посуровела. — Я абсолютно не могу понять, как ты можешь даже думать о том, чтобы оставить ребенка. Без мужа. И в твоем возрасте.

— Не совсем понимаю, какое отношение ко всему этому имеет мой возраст, — поморщилась Георгина. — Но так или иначе, я могу его оставить, и я его оставлю. Я думала, Няня, ты обрадуешься тому, что, когда родится малыш, тебе снова будет за кем ухаживать.

— Я бы обрадовалась, если бы у него был отец. А кто его отец, Георгина? Кто-нибудь из той школы? Я никогда не любила школьную форму.

— Э-э… да, — уклончиво ответила Георгина, несмотря на свое восторженное состояние все-таки сообразившая, как трудно будет Няне справиться с сообщением о том, что отцом ребенка может быть любой из тех троих. — Да, из школы.

— Ну, так ведь он же на тебе женится, верно? Не знаю, успеем ли мы еще организовать свадьбу.

— Нет, Няня, он на мне не женится. Совершенно определенно нет.

— Он обязан жениться, — заявила Няня, — и я сама с ним об этом поговорю.

— Нет, Няня, не сможешь. Я тебе не скажу, кто он такой.

— Ну, отцу-то ты должна будешь это сказать.

— Да, — вздохнула Георгина, — он, конечно, захочет это узнать. Послушай, Няня, ему я скажу, я просто должна буду это сделать, я понимаю. Но дай мне еще денек или два. Хорошо?

— Ладно, — согласилась Няня, — ты ведь все равно ничего не ешь.

Подобная логика показалась непостижимой даже Георгине. Она поднялась и поцеловала Няню.

— Спасибо тебе, — сказала она.

Лидия Пежо позвонила на следующий день. Результаты анализов оказались положительными.

— Как я и думала. Так что, Георгина, надеюсь, вы со мной свяжетесь, когда почувствуете себя готовой.

— Спасибо, — ответила Георгина.

— И позвольте мне еще вам сказать — я, конечно, понимаю, вы можете возразить, что это не мое дело, — позвольте все же сказать, что девушка вашего возраста, даже столь благополучная в материальном отношении, как вы, не должна с легкостью бросаться в материнство. Было бы гораздо лучше… всерьез подумать о возможности прекращения беременности.

— Это действительно не ваше дело, — весело отозвалась Георгина, — хотя я на вас и не обижаюсь. Нисколько. Но честное слово, миссис Пежо, ни о каком прекращении беременности я даже думать не буду. Я очень, очень хочу этого ребенка.

— Не сомневаюсь, — проговорила Лидия, — и я вас понимаю. Но как вы думаете, он вас хочет? В вашем нынешнем положении? Подумайте об этом, Георгина. Пожалуйста.

— Подумаю. Но решения своего я не изменю.

Разговора со своим отцом она не испугалась. Георгина рассказала ему все. Что она не знает, кто отец ее ребенка; что в лучшем случае число потенциально возможных претендентов может ограничить тремя; и что по этой самой причине никому из них не может предъявить никаких претензий — да и как бы она могла это сделать? А также что собирается оставить ребенка и что отцу никоим образом не удастся убедить ее поступить иначе.

Александр выслушал все это молча. Он не кричал, не устроил скандала, не ругал ее. Он лишь напряженно и внимательно слушал, ни на мгновение не спуская с нее холодного, отстраненного взгляда. Никогда еще Георгина не видела Александра в таком состоянии. Она привыкла к тому, что он всегда относится к ней с теплотой и любовью, с юмором и доброй иронией; иногда он сердился на нее, как это было, когда ее исключили из школы, но в таких случаях его реакция была оправданна и всегда естественна. Теперь же она испугалась.

Наконец она произнесла последнюю фразу:

— И миссис Пежо обещала помочь мне с родами и со всем остальным, — и замолкла.

Тогда заговорил он:

— Георгина, я почти ничего не могу во всем этом изменить. Разумеется, ты можешь жить здесь, и твой ребенок тоже. Я не собираюсь выгонять тебя на улицу, как отец из какой-нибудь мелодрамы времен королевы Виктории. Но я тебя не прощу, и не ожидай этого. И любить твоего ребенка я тоже не смогу. Боюсь, что ты мне уже больше не дочь.

Странно, но ее глубоко задела его реакция.

— Разумеется, нет, — ответила она, — может быть, потому-то все так и вышло.

— Конечно, ты не моя дочь, — произнес он. — Ты не моя плоть и кровь. Но я всегда так тебя любил, так тобой гордился; да простит мне Бог это признание, но ты была моей любимицей. Существуют ведь не только гены и хромосомы, но и какие-то другие нити, которые объединяют и связывают людей. Для меня ты всегда была дочерью. Самой любимой дочерью. Подчеркиваю: была. Теперь, после всего этого, я к тебе отношусь иначе.

Александр повернулся и вышел из комнаты.

* * *

В конце концов она все-таки сделала аборт. Прикидывала так и эдак, терялась и мучилась в раздумьях, и это продолжалось до тех пор, пока под тяжестью чувства вины, горя и отчаяния она вообще не утратила способность что-либо соображать; тогда, в состоянии полнейшей безысходности, она позвонила Лидии Пежо и попросила ее о немедленной операции.

— Только не говорите, не говорите мне, что я поступаю правильно, — заявила Георгина, — а то я вообще с ума сойду.

— Не буду, — сказала Лидия, — обещаю. И никому другому тоже не позволю так вам говорить.

Все прошло легко, быстро и безболезненно. Георгина предпочла бы, чтобы лучше уж было наоборот. Ей казалось, что, убивая своего ребенка, которого так любила, она должна была, просто обязана была немного пострадать. То, что ребенка так легко и просто, без боли и мучений, даже без каких-либо неприятных для нее ощущений взяли и выбросили из ее теплого, кормившего и растившего его тела, показалось ей верхом предательства. Она проснулась после операции на узкой больничной кровати, лежала, кровоточа и душой, и плотью, и ей страстно хотелось, чтобы тело ее испытывало боль. Но оно не желало страдать.

— Я хочу, чтобы мне было больно, — говорила она пришедшей навестить ее Няне, прижимаясь к ее руке лицом, по которому градом катились слезы. — Ты это можешь понять или нет? Я хочу, чтобы мне было больно. Для меня невыносимо, что у меня совсем ничего не болит.

— Тебе и так больно. — Няня откинула ей со лба волосы. — У тебя только болит не так, как тебе хочется.

Георгина удивленно посмотрела на нее:

— Да, и в самом деле. Ты права. Мудрый ты человек, Нянечка. Что бы я без тебя делала? Что бы мы все без тебя делали?

Боли она в конце концов все-таки натерпелась. Она подхватила инфекцию, у нее резко подскочила температура, и она много дней пролежала в жару, зовя в бреду то маму, то Александра, то Няню.

— Знаете, она пошла на это только ради вас, — сказала Няня. — Запомни это, Александр, и никогда не забывай, хорошо?

— Да, — ответил он, — запомню. Обещаю.

Постепенно, медленно, но ей становилось лучше. Через неделю она уже сидела в постели, все еще очень бледная, но выздоравливающая, и пила слабый сладкий чай, который так любила.

— Так-то лучше, — проговорила Няня, заходя в комнату, чтобы забрать у нее чашку и тарелку с недоеденными бутербродами с маслом. — Понемногу поправляемся.

— Да. Я так рада, что заболела. Мне от этого стало как-то легче. Я себя чувствую не такой виноватой. Ты меня понимаешь. — Она вдруг улыбнулась. — Я начинаю рассуждать совсем как ты, Няня, да?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — кивнула Няня. — Отец совсем осунулся, выглядит изможденным.

— Да, я видела. Он ко мне заходил сегодня. Мы с ним поговорили. Он надеется, что я его прощу.

— А ты ему что ответила?

— Что ему не за что просить прощения. Все это очень грустно, и я еще чувствую себя совсем разбитой, но я понимаю, что в конце концов должна была пойти на это — ради него. Он для нас всю жизнь так много делал, всегда нас так любил — одно это было очень не просто. Я этого раньше не понимала.

— А я понимала.

— Разумеется. Но ты ведь у нас старая и мудрая.

Георгина одновременно и улыбнулась, и вздохнула.

— Не очень у меня все здорово выходит, да, Няня? Но это так трудно. Все трудно. Ты и сама знаешь.

— Да, — согласилась Няня, — знаю.

— Я так завидую Максу. — Георгина внезапно расплакалась, став вдруг похожей на обиженную маленькую девочку. — Ужасно, ужасно ему завидую.

— Нечего тебе ему завидовать. — Няня обняла ее и стала гладить по голове, похлопывая ласково по плечу. — Особенно завидовать-то и нечему. Подумаешь, мальчишки: что в них такого? — добавила она, помрачнев.

— Конечно, есть чему, — возразила Георгина, удивленно и озадаченно глядя на нее и утирая слезы, — я хочу сказать, есть чему завидовать. Ты и сама должна это понимать.

— Что? — спросила Няня. — Я не понимаю.

— Но как же ты не понимаешь? С ним ведь совсем иное дело. Совершенно иное.

— Нет, Георгина, я не понимаю. — В потускневших от времени глазах Няни сквозило искреннее недоумение. — Боюсь, что я ничего не понимаю. Почему с Максом совсем другое дело?

Глава 16

Шарлотта, 1981–1982

— Я начинаю думать, что папа просто сошел с ума, — проговорила Шарлотта. — Или, может быть, мы все сумасшедшие.

— Возможно, она его довела до такого состояния, — отозвалась Георгина, — своим поведением.

— Господи, и что же нам теперь делать?

— Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

Они сидели в библиотеке, в Хартесте, и смотрели, как за окном целеустремленно льется на землю августовский дождь.

— Слава богу, что есть на свете Нантакет, — мрачно произнесла Георгина. — Уже несколько недель так льет.

Разговор их происходил за день до того, как им предстояло отправляться в Америку. Шарлотта только что вернулась из своих путешествий по Европе; Георгине пришлось мучительно дожидаться ее возвращения и этого разговора целых шесть недель. Ей особенно нужны были и присутствие старшей сестры, и ее утешения и совет в те дни, когда она боролась с собственной совестью, решая, сохранять ей ребенка или нет; она страстно хотела, чтобы Шарлотта в тот момент была рядом с ней, но именно та неделя оказалась единственной за все лето, когда Шарлотта ни разу не позвонила домой.

Сейчас Шарлотта страдала от угрызений совести, ей было невероятно жаль сестру, на которую обрушились такие испытания и которой пришлось столько пережить.

— Джорджи, как я жалею, что меня тут не было! Если бы только я знала!

— Ничего, мне было не так уж плохо. Со мной была Няня, она великолепно держалась и так сильно мне помогла! Она какое-то ходячее противоречие: я думала, будет потрясена, а она никак не отреагировала, просто как скала. Самое большое неодобрение, какое она высказала за все это время, было то, что она никогда не любила школьную форму. — Георгина подмигнула Шарлотте. — Да, я это сделала ради папы.

Я вдруг поняла, сколько он для всех нас сделал, как он нас любит, как заботится о нас, беспокоится, подумала о том, что он нас не бросил, постоянно поддерживал маму, никогда и ничем даже не намекнул нам на то, что мы не его дети. И я подумала, чем может стать для него мой ребенок, и решила, что не должна так по отношению к нему поступать. Как бы мне ни хотелось оставить этого ребенка. Я хочу сказать, что дети у меня еще будут…

— Георгина, — перебила ее Шарлотта, — я не собираюсь читать тебе лекцию. Я, конечно, не…

— И не пробуй, — с мрачноватой решимостью в голосе произнесла Георгина. — Лучше даже и не пытайся.

— Не собираюсь. Я тебе только что это сказала. Но по-моему, тебе надо взяться за ум.

— Если ты имеешь в виду таблетки, то я это уже сделала. Лидия Пежо прописала мне и объяснила, как их надо принимать.

— Хорошо. Но я имею в виду не только это. Нельзя ложиться со всеми мужиками подряд, как только у них встанет.

— Почему нельзя? — возразила Георгина. — Это же приятно.

— Да, может быть, и приятно. Но ничего хорошего от этого не будет, только заработаешь себе скверную репутацию, а может быть, еще и венерическую болезнь. Поняла? Найди себе кого-нибудь, кто тебе хотя бы нравится, и сделай его постоянным партнером.

— Слушаюсь, мисс. — Георгина бросила на Шарлотту сердитый взгляд, но потом широко улыбнулась ей.

— Извини, Джорджи. На этом лекция окончена. Думаю, — Шарлотта старалась, чтобы ее слова звучали не особенно назидательно, — думаю, если бы мама была жива, ничего подобного бы не случилось.

— Возможно, и нет. Но бог его знает, какие гены она нам передала. Может быть, что-то ужасное. Иногда мне кажется… ну да ладно, ничего.

— Кажется, что ты, возможно, пошла по ее стопам? Ты этого опасаешься? — Шарлотте давно уже хотелось как-то подвести Георгину к этой мысли.

— Немного.

— Не думай об этом. Так можно с ума сойти. В каждом из нас, несомненно, заложена масса скверных генов. В любом человеке. Но нельзя, чтобы плохая наследственность превращалась в объяснение или оправдание того, что делает сам человек. Мы те, кто мы есть. Больше мы ничего не знаем. И надо с этим жить. Ладно, послушай, а что нам теперь делать с Максом?

— Я думаю, рассказать ему. Мы просто должны это сделать.

— Да, но когда? Он же еще такой маленький.

— Шарлотта, никакой он не маленький. Ему четырнадцать, а понимает он все, как двадцатичетырехлетний. Он страшно развитой. Боюсь даже подумать, чем он и эта секс-бомбочка Мелисса будут заниматься в Нантакете.

— В некоторых отношениях да, ты права. Но в других он еще абсолютный ребенок. — Шарлотта вздохнула: у нее было к Максу двойственное отношение. С одной стороны, она его сильно не одобряла; но с другой — души в нем не чаяла. — Не знаю, просто не знаю. А ему обязательно надо узнать об этом прямо сейчас? Повтори-ка мне еще раз, что именно сказала Няня. Как это все выплыло.

— Ну, я ей сказала, что жутко завидую Максу, я вообще была в раздрызганных чувствах; она спросила, почему я завидую, я ответила, потому что с ним совсем другое дело, а она сказала, что никакого другого дела там нет. И только тут поняла, что проговорилась и сказала мне что-то такое, чего я не знала, поэтому пришла в страшное смятение, заявила, что ничего больше не может сказать, что она обещала маме никогда никому ничего не рассказывать. Бедный папа. Бедный, бедный наш папа.

— Да. — Шарлотта помолчала. — Ну что ж, давай пока не будем ничего ему говорить. Он, скорее всего, все равно воспользуется этим только как оправданием, чтобы вообще не учиться и ничего не делать. А потом, о нем ведь сплетни не ходят. Наверное, к тому времени мама сообразила, что надо выбирать любовников с голубыми глазами.

— Не говори так. — Лицо Георгины вдруг приобрело мягкое, ласковое и ранимое выражение. — Не надо. Мне это все так неприятно.

— Я знаю. Прости. Но в любом случае мы можем позволить себе какое-то время выждать. Честно говоря, не думаю, что я смогла бы сейчас завести на эту тему разговор с папой.

— Да. И я бы тоже не смогла. Мне кажется, он все больше и больше уходит в какой-то свой собственный мир. Так что мы решаем с Максом? Не говорить ему пока?

— Я думаю, да. Подождем. Но вот что я тебе скажу. Мне все сильнее и сильнее не терпится узнать о том… о моем настоящем отце. Правда. И я это выясню. Может быть, на это понадобятся многие годы, но я все равно выясню. Не знаю как; не знаю даже, с чего мне начинать. Но я узнаю.

Только год спустя она узнала о платье, в котором ее крестили. Шел второй год ее учебы и ее славы в Кембридже — она уже была заместителем главного редактора «Гранты», университетской газеты, часто выступала на собраниях студенческого дискуссионного клуба, блистала как настоящая звезда в «Театральном обществе»; и в какой-то момент она дала себе слово, что, когда наступит лето, она не поедет ни в какие путешествия и даже не станет проводить все три летних месяца в Нантакете с Бо Фрейзером, о чем тот умоляет ее в каждом своем письме, но целиком и полностью посвятит себя тому, чтобы выяснить историю своего происхождения.

Из университета она приехала уже в самом конце июня, весь дом практически оказался в ее полном распоряжении (Георгина уезжала в Сайренсестер в восемь утра и возвращалась домой обычно уже за полночь, Макс был еще в школе, а отец, как и всегда в это время года, целые дни напролет был занят работами на ферме), и потому она могла спокойно весь день заниматься тем, чем считала нужным, и никто ей не мешал.

Начала она с того, что просмотрела личные бумаги Вирджинии. Отец до сих пор не разобрался в ее письменном столе; он так и стоял в том идеальном порядке, в котором Вирджиния содержала все, что касалось ее жизни.

Это был огромный стол из красного дерева, не стол, а монумент, с мощными тумбами; он стоял в кабинете Вирджинии у самого окна, и сидящему за этим столом открывался вид на парк и лес; в самый первый день своих поисков, сев за стол, начав открывать аккуратно уложенные ящики, просматривать толстые записные книжки, заполненные наклонным американским почерком матери, перелистывать папки с бумагами, сложенными в строго хронологическом порядке, часто поднимая почти невидящий взгляд на открывающуюся из окна панораму, которая должна была постоянно представать взору матери, Шарлотта вдруг необычайно сильно и ясно почувствовала, что Вирджиния где-то здесь, рядом.

Несколько верхних ящиков заполняли папки с бумагами, целиком и полностью относящимися к делам Вирджинии: перепиской с клиентами и поставщиками; фотокопиями чертежей, рисунков, смет, счетов, налоговых деклараций; все это было разложено в безупречном порядке.

Из дневников Шарлотта не извлекла для себя ничего полезного. Заметки о деловых встречах, семейных торжествах, даты и время приемов, походов в гости. Ни малейшего намека на что-либо неуместное, странное; ни одного имени, которое не было бы прекрасно известно Шарлотте и прежде; ни одной встречи, в отношении которой могли бы зародиться самые ничтожные сомнения или подозрения.

За дневниками последовали личные письма: от родителей Вирджинии, от Малыша, от Энджи Бербэнк — Шарлотте показалось, что она вроде бы на что-то наткнулась, когда нашла написанное от руки письмецо Энджи, в котором говорилось: «Я за вас так рада; судя по вашим словам, он действительно великолепен»; но, проведя несложные сопоставления, Шарлотта была вынуждена с некоторым для себя сожалением признать, что письмецо связано с рождением Макса.

Потом пошли личные документы: свидетельство о браке, все их свидетельства о рождении (в том числе и маленького Александра, в которое было вложено отозвавшееся в сердце Шарлотты болью свидетельство о его смерти). Фотографии всех членов семьи, вызвавшие у нее странное, щемящее чувство: Александр и Вирджиния улыбаются друг другу на палубе парома кольцевой линии Нью-Йорка, на фоне силуэта города — снимок был сделан еще до их свадьбы; она сама, совершенно голенькая, счастливо плещущаяся в детской ванночке, и еще один снимок: она лежит, улыбаясь, в ночной рубашечке на коленях у Вирджинии; надутая Георгина в самой первой ее школьной форме, даже тогда уже очень длинная и худая, за руку с Няней, на ступенях у северного фасада дома, Макс в крестильной рубашке на руках у Малыша, Малыш на церемонии университетского выпуска, в мантии и шапочке, смеющийся, протягивающий руки к фотоаппарату, которым снимала Вирджиния; Фред III и Вирджиния, танцующие в гостиной дома на Бичез, смеющиеся, явно репетирующие новый номер и снятые очень давно, много лет тому назад.

— Господи, — проговорила Шарлотта, и глаза ее в который уже раз за эту неделю наполнились слезами, — мамочка, как же мне тебя не хватает!

Теперь оставался неразобранным только один ящик, и вряд ли можно было ожидать, что там найдется что-нибудь интересное. В ящике этом лежали папки, а в папках были собраны счета: за одежду, драгоценности, мебель, детские игрушки, за подарки к рождественским праздникам. Шарлотта сидела, скрупулезно просматривая эти счета и пытаясь представить себе то, о чем в них упоминалось: изумительный дом для кукол, который им подарили однажды на Рождество, прекрасно, со всеми мельчайшими деталями, сработанный резчиком из Йоркшира; бальные платья, что носила ее мать; новый большой рояль, который мама купила, когда Шарлотте исполнилось десять лет и у нее обнаружились особые способности к музыке; ее и Георгины конфирмационные платья; костюмы, которые шили Максу к Итону, — счет за них был в папке одним из последних.

Вот она добралась до самой последней папки — фактически до самой первой, потому что она просматривала их в обратном порядке, — здесь были счета за всю их детскую одежду: за платья и пальтишки, за полные комплекты для младенцев, за детские кроватки, манежи и коляски. Здесь же лежал и счет за платье, в котором ее крестили, даже не счет, а красивый фирменный бланк, какие обычно отправляют клиентам в знак благодарности, — и тут Шарлотта вдруг остановилась, замерла на мгновение, перестав перелистывать бумажки, слегка удивилась, потом ее удивление резко возросло, и она насторожилась. Зачем платье для крещения? Почему для нее понадобилось новое платье? Им много, очень много раз рассказывали, что у них в семье есть крестильная рубашка, сшитая когда-то давно из подвенечного платья прапрабабушки Александра. В ящике Вирджинии лежала фотография, на которой был изображен Макс в этой рубашке; на другом снимке улыбающаяся Вирджиния стояла в гостиной перед самым большим из их каминов, торжественно держа на руках маленькую Георгину, облаченную в ту же рубашку. Это одеяние было одной из очень важных тем в их семейных преданиях, всем им приходилось по многу раз слышать о нем; так почему же ей, Шарлотте, не надели эту рубашку? «Возможно, просто потому, что я оказалась самым первым ребенком», — подумала она и покачала в удивлении головой: с чего вдруг она решила, что это может иметь какое-то значение? Может быть, это платье подарила ей Бетси; может быть, семейная рубашка куда-то запропастилась или была в это время в починке, в чистке, в стирке. Может быть. Все может быть.

В верхней части бланка округлым, псевдогалльским шрифтом было написано: «Мора Мейхон»; стоял адрес — Тринити-стрит, Дублин, и был указан дублинский номер телефона. Текст на листке гласил: «В соответствии с заказом. Одно белое батистовое платье для крещения. Ручная вышивка».

Невероятно, подумала Шарлотта, совершенно невероятно, чтобы эта самая Мора Мейхон все еще продолжала работать; но в любом случае стоит попытаться, стоит попробовать позвонить. Сегодня уже поздно, сейчас уже больше семи вечера. Придется отложить до утра.

Она поднялась — неохотно, с чувством какой-то странной внутренней тревоги, — еще раз посмотрела на написанные от руки слова. Почему мама купила, а быть может, заказала это платье? И может ли оказаться так, что именно здесь-то и таится ключ к разгадке?

Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чашку чая и спросить миссис Фоллон насчет ужина; там была Няня, наполнявшая печеньем коробку, которую она постоянно держала в своей комнате.

— Сделать тебе чаю, Няня?

— Пожалуй, да, — ответила Няня, — сейчас все-таки июнь.

Шарлотта на минуту задумалась, стоит ли разбираться в смысле этой фразы, но сразу же отказалась от этого намерения, решив, что ей с этим все равно не справиться.

— Няня, а ты помнишь, как меня крестили? — Она постаралась, чтобы вопрос ее прозвучал как обычное, ничего не значащее любопытство. — Мне тут попалась фотография, и я увидела, какая у меня тогда была гримаса на физиономии. Я себя хорошо вела или ревела?

— Немного поплакала, — уточнила Няня.

— А в платье для крещения я красиво смотрелась? Как мне фамильная ценность, шла? Это ведь было то самое, перешитое из подвенечного платья прапрабабушки?

— Ну, ты бы в нем смотрелась неплохо, но ты была не в нем.

— Почему?

— Твоя мама не захотела.

— Странно.

— Да. Она тогда сказала, что оно тебе не идет. Глупость какая, ты была таким красивым ребенком. Но она так настаивала. И отец уступил ей, потому что она тогда была в таком подавленном состоянии. Правда, он был очень расстроен. Ну или разочарован. Ты же знаешь, как для него много значат семейные традиции. Разумеется, леди Кейтерхэм-старшая тоже бы возражала, но ее на крестинах не было.

— Да, я знаю, — сказала Шарлотта. — Так… а что же тогда на мне было?

— Ты же ведь видела снимки, — оживилась Няня, — по-моему, платье было довольно симпатичное. Но слишком короткое. Совершенно непристойное для такого случая. — Она произнесла эти слова с таким выражением, словно Шарлотте, когда ее крестили, было уже лет шестнадцать и она стояла на церемонии, выставив из-под мини-юбки длинные голые ноги.

— Вот как, — задумчиво проговорила Шарлотта. — А откуда оно взялось?

— Твоя мама где-то его раздобыла. Еще до твоего рождения. Я не знаю откуда. Я ей говорила, что оно мне не нравится.

Шарлотта почувствовала, что перед лицом подобных возражений от мамы явно потребовались немалые мужество и сила воли, и мысленно отдала ей должное.

— Думаю, — решительно встала она на мамину сторону, — она имела право решать, во что мне быть одетой.

— Можно и так посмотреть. Наверное. — Няня ясно давала понять, что с ее точки зрения такой подход был неуместен.

— А оно еще где-нибудь существует, это платье? Я бы хотела взглянуть на него.

— По-моему, да. Оно должно лежать в сундуке. В той детской, где вы спали. Я потом посмотрю.

— Не возись, я сама пороюсь.

— А чего это ты вдруг заинтересовалась этим платьем? — подозрительно взглянула на нее Няня.

— Да так просто, — ответила Шарлотта. — Любопытно стало, в чем я в самый первый раз предстала перед публикой.

* * *

Платье, в котором ее крестили, лежало на самом дне сундука — простое маленькое платьице из белого батиста, изящно украшенное мелкими сборками, с маленькими потайными пуговками и ручной вышивкой на воротничке и манжетах. Оно было аккуратно сложено, тщательно завернуто в оберточную бумагу, обвязано снаружи розовой лентой, в складки платья был запрятан пожелтевший уже листок бумаги, на котором почерком Вирджинии было написано: «Шарлотта, 14 марта 1962 г.».

Вот и все. Ничего особенно значимого.

Но то одеяние, в котором крестили всех других членов семьи, не было завернуто, и в нем не лежали записки с датами крещения Георгины и Макса. Это показалось Шарлотте несколько любопытным.

Утром она позвонила в Дублин по найденному номеру. Там никто не отвечал. В справочной службе ей ответили, что этот номер отключен, но не смогли сказать, с какого времени. Ни нового номера Моры Мейхон, ни ее нового адреса в справочной службе телефонной станции не было: ни среди частных лиц, ни в перечне фирм и компаний. Шарлотта вздохнула. Что ж поделаешь.

Но потом она все-таки села и написала Море Мейхон письмо. Она писала, что двадцать лет тому назад ее крестили в платье с ярлыком «Мора Мейхон», что мать ее, которая заказывала это платье, умерла и что платье было сделано так великолепно, что у нее самой возникло желание заказать похожее на крестины ребенка своей подруги; и что даже если мисс Мейхон не занимается больше пошивом таких платьев, ей все равно было бы приятно получить хотя бы короткий ответ.

Она написала адрес: Тринити-стрит, — прибавила слова «прошу обязательно найти адресата» и отправила письмо, почти уверенная в том, что никогда не получит никакого ответа.

Она ошиблась. Но прежде чем пришел ответ, произошли другие, более важные события, заставившие ее на время позабыть об этом деле.

Три недели спустя как-то после завтрака она сидела в качалке на открытой веранде дома в Нантакете и лениво болтала с Мелиссой, обсуждая сравнительные достоинства Брюса Спрингстена и Боба Марли и одновременно думая о том, что потрясающая сексуальность Бо Фрейзера действует на нее, пожалуй, слишком уж сильно; и тут она услышала, что зазвонил телефон.

— Я подойду, — крикнула она Мэри Роуз, которая лежала во дворе в гамаке. — Это, наверное, папа, он обещал сегодня позвонить.

Но это был не Александр. Звонили из Нью-Йорка, из госпиталя Святого Винсента. У Малыша произошел сердечный приступ, и он был сейчас в этом госпитале, в критическом состоянии.

* * *

Вместе с Мэри Роуз, Фредди и Кендриком Шарлотта помчалась в Нью-Йорк. Новости, которые ждали их в госпитале Святого Винсента, были неутешительными. Малыш действительно находился в критическом состоянии, произошедший с ним приступ оказался очень серьезным. Но с другой стороны, заверил их доктор Робертсон, хорошо уже то, что после поступления в госпиталь Малышу не становится хуже. Все решат ближайшие двенадцать часов. Эти двенадцать часов, а потом еще шесть Мэри Роуз провела в больнице; и только под конец Малыш открыл свои большие голубые глаза, подмигнул миловидной сестре, которая устанавливала ему контакты для снятия электрокардиограммы, и снова закрыл их.

Срочно вызванный доктор Робертсон счел это, хотя и с осторожностью, обнадеживающим признаком; спустя еще двенадцать часов он констатировал, что непосредственная опасность миновала. Напряжение, в котором все эти часы пребывала Мэри Роуз, внезапно спало с нее, она устроила истерику и пожелала немедленно узнать то, что удивляло и мучило ее с самого начала: почему Малыша доставили в госпиталь Святого Винсента, находящийся в Гринвич-Виллидж, а не в городскую больницу Нью-Йорка, которая была гораздо ближе к их дому.

Джефф Робертсон, не найдя удовлетворительного объяснения, вынужден был сказать ей, что приступ случился в тот момент, когда Малыш был в постели одной молодой женщины, живущей в Гринвич-Виллидж; она-то и вызвала «скорую».

— Не повезло дядюшке Малышу, — заявил Макс, когда услышал обо всем этом. — Надо же, бедняга, чтобы так не повезло!

Шарлотта, стараясь, чтобы слова ее прозвучали не чересчур нравоучительно, возразила, что, когда у человека происходит тяжелый сердечный приступ, это гораздо серьезнее, чем «не повезло»; Макс огрызнулся, что он имел в виду не сам приступ, а то место, которое избрал для этого Малыш.

— Теперь ему тетя Мэри Роуз устроит, голову даю на отсечение. Так, что у него и второй приступ будет.

— Интересно, кто была эта женщина? — сказала Георгина.

— Какая-нибудь шлюха, наверное, — не задумываясь ответил Макс.

— Но самая плохая для бедняги Малыша новость, — проговорила Шарлотта, — это то, что дедушка вернулся в банк.

Глава 17

Малыш, 1982

Вопреки столь уверенно высказанному предположению Макса, Малыш был тогда в постели не со шлюхой, а с Энджи. И если бы его спросили, стоило ли это сердечного приступа, он бы без колебаний ответил утвердительно.

Он с удивлением оглядывался теперь назад, на те десять лет, что прожил без Энджи: как мог он все эти годы считать себя счастливым, да хотя бы только удовлетворенным?! Он испытывал к Энджи не привязанность, не влечение, даже не страсть, и когда бывал с ней, то не просто получал огромное наслаждение. Он действительно любил Энджи, не сомневался в своем чувстве, и одна только эта уверенность уже делала его счастливым.

Энджи очень сильно изменилась за эти десять лет; внешний шик и обаяние юности сменились опытом, знанием и пониманием жизни; вместо наивной прямолинейной хитрости появились проницательность и тонкая практичность; откровенная ранняя сексуальность уступила место чувственности. Теперь она была богатой, добившейся успеха женщиной, и Малышу, как ни странно, это нравилось и даже льстило. Прежде его постоянно преследовала мысль, что она может просто использовать его — пусть и не очень уж сильно, но пользоваться его деньгами; что ее может привлекать в нем пусть и в самой небольшой мере, но все-таки его власть, а не он сам. Теперь же, когда она сама стала богатой и влиятельной, ей незачем было оставаться с ним ради того, что он мог бы ей дать или для нее сделать; теперь уже было очевидно, что ей нужен он сам, и осознание этого наполняло его таким счастьем, которого он никогда в жизни раньше не испытывал. Он хорошо помнил, какая буря эмоций охватила его, когда он увидел на конверте ее аккуратный, но некрасивый почерк: он тогда так разволновался, что вынужден был сесть, выпить чашку очень крепкого кофе и только после этого смог заставить себя вскрыть конверт. Потом он сидел и перечитывал письмо, тронутый тем, что она не поленилась написать ему, взволнованный ее предстоявшим приездом в Нью-Йорк, обрадованный тем, что она явно хотела забыть прошлое и восстановить их дружбу; он перечитывал и видел, как листок дрожит в его руке.

И в тот самый момент, как он увидел ее — она сидела такая прекрасная, притягивавшая к себе, — заговорил с ней, дотронулся до ее руки, ощутил запах ее духов, — в тот самый момент он понял, что чего бы это ни стоило и что бы ни произошло, но он обязательно должен вернуть ее.

Сделать это оказалось не очень трудно. Она сама ясно дала понять, что хочет того же. Через два дня после первой их встречи они вместе поужинали, а потом отправились прямо к ней в номер, в гостиницу «Пьер».

— Занятно, правда, — проговорила Энджи, доставая из холодильника шампанское и наливая Малышу бокал, — что теперь я тебя принимаю с шиком, а не наоборот? Мне это нравится.

— Мне тоже, — согласился Малыш. — Зачем только мы зря потеряли десять лет?

— Действительно.

Наступила пауза; оба они испытывали смущение и держались несколько напряженно, так, словно до этого и не сидели вместе в ресторане. Энджи подошла к окну.

— Надо нам что-нибудь придумать. Как в доброе старое время. А не пойти ли покататься в карете? Вон их там сколько.

— Только если ты сядешь рядом со мной, в карету. На козлах, рядом с кучером, я тебе быть не позволю.

— Малыш, обещаю, что сяду с тобой. Пошли.

Они спустились вниз и перебежали через улицу к длинной веренице стоявших у обочины экипажей.

— По самому длинному маршруту, какой у вас есть, — велела Энджи вознице, забираясь в карету.

Карета двинулась в сторону парка; Малыш сидел, ужасаясь при мысли, что может попасться на глаза кому-нибудь из знакомых, но одновременно и млея от удовольствия. Энджи посмотрела на него и широко улыбнулась.

— А я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Не надо. Кто тебя тут увидит или узнает? Дай мне руку.

Малыш протянул ей руку, она нежно поцеловала ее и потянула под полог, которым возница их укутал.

— А теперь, — сказала она, — пожалуй, немного припомним старое.

Почти со страхом, как острый укол боли, он ощутил прикосновение к ее бедрам — гладким, шелковистым и теплым; на ней были чулки, а не колготки, и она стала медленно, очень медленно и мягко продвигать его руку вверх, туда, где становилось все жарче, время от времени приостанавливая ее движение, задерживая ее, а потом вдруг, сразу его рука оказалась там, именно там, куда и хотела попасть, прямо поверх ее густых волос. Малыш застыл, охваченный радостью и желанием; трусиков на Энджи не было, под черным платьем из джерси она была совершенно голой. Энджи, приведя его руку к цели, начала шарить под пледом своей рукой, отыскивая его молнию; Малыш ощутил ее необыкновенно ласковое и нежное прикосновение к своим бедрам, почувствовал движение ее руки, потом она медленно, очень медленно расстегнула молнию, и рука ее осторожно, словно нащупывая путь, двинулась дальше, внутрь, отыскивая его пенис. Он почувствовал легкое касание ее пальцев, потом они ласкающе забегали вверх и вниз, задерживаясь на головке; Малыш застонал, она хихикнула и, повернувшись к нему, прильнула к его губам своими. Ее упругий, энергичный язык принялся жадно искать встречи с его языком; у Малыша возникло вдруг такое чувство, как будто впервые после долгой, очень долгой голодовки ему дали поесть; будто с палящего солнцепека он попал наконец в спасительную тень; он откинулся назад и принялся ласкать ее, с удовольствием ощущая рукой теплую влагу и радостно, с необычайной живостью вспоминая неизменно страстные, ждущие и зовущие ее глубины; она тоже застонала и вдруг, словно позабыв обо всем, повернулась к нему спиной, приподнялась со своего места и опустилась к нему на колени; Малыш ощутил ее влажный жар и почувствовал, что пенис оказался уже внутри ее, плотно охваченный со всех сторон, и она задвигалась, то принимая его глубже, то немного отпуская. Он обнял ее за талию, и руки его двинулись вниз по ее животу, туда, к волосам, отыскивая клитор, вот пальцы нащупали его, он был горячий и твердый; Энджи тяжело дышала и постанывала, то сжимая в себе Малыша, то слегка расслабляясь, и он почувствовал, как, подобно урагану, с какой-то первобытной силой в нем нарастает, приближается оргазм, как она отзывается на его возбуждение своим, как накапливавшееся напряжение взрывается радостью и ликованием, как она отвечает на этот взрыв, все сильнее и энергичнее вжимаясь в него, пока их оргазмы не сливаются вместе; потом, когда все было кончено, они полулежали под пледом, избавившиеся от сжигавшего их желания, странно умиротворенные, и смотрели вверх на звезды, а карета респектабельно и достойно продолжала свой путь вокруг Центрального парка.

После этого все остальное было уже сугубо практическим делом. Теперь Малыш ни за что не позволил бы ей снова исчезнуть из его жизни.

— Я люблю тебя, — проговорил он, когда они расслабленно лежали в постели у нее в гостинице после второго приступа страсти. — Я просто сумасшедший, что позволил тогда тебе уйти.

— Вот именно. — Энджи потянулась через него за своим бокалом. — Я где-то читала, что, если окунуть член в шампанское, вкус будет абсолютно потрясающий.

— У члена или у шампанского?

— Не помню. Давай попробуем.

— Мой член в этот бокал не влезет.

— Ну прямо. Тоже мне гигант.

— Какой есть.

— Спорим, влезет.

— Ну ладно.

К огромному удовольствию Малыша, он действительно не влез, поэтому Энджи просто вылила на него шампанское, а потом улеглась поудобнее и принялась слизывать. Малыш, улыбаясь, поглаживал ее золотистую головку и чувствовал, как пенис у него снова наливается эрекцией.

— Малыш, а ты за эти десять лет ничуть не растратил свои способности, — заметила Энджи.

— Да нет, растратил. — Тон его мгновенно погрустнел. — Это только ты со мной такие чудеса творишь.

— Правда? — Ей явно весьма польстила эта мысль. — Ты хочешь сказать, что иногда у тебя не получается? А с кем?..

— Иногда не получается. С кем угодно.

— Малыш! У тебя что, есть другие женщины? Кроме Мэри Роуз?

— Боюсь, что да. — Взгляд его, обращенный к ней, выражал безграничную любовь. — Но должен тебе сказать, что на протяжении всех этих десяти лет, с кем бы я ни был в постели, не было ни разу, чтобы я не думал о тебе.

Энджи вдруг резко села и посмотрела на Малыша. Глаза ее как-то странно блестели, она в нетерпении провела по ним тыльной стороной ладони.

— Черт, — проговорила она, и голос ее слегка дрожал. — Черт возьми, Малыш, не надо так говорить.

Он стал расспрашивать, как она жила все эти годы; она ответила, что у нее была пара романов, но так, ничего серьезного, они довольно быстро закончились.

— Меня не очень тянуло на секс, — сказала она, превращаясь вдруг в деловую женщину. — Я становилась воротилой, и это отнимало все время.

— Горжусь тобой. По-моему, ты потрясающая женщина. А ты одна живешь?

— Да. У меня дом в Сент-Джонс-Вуд, очень красивый. Мне просто не терпится тебе его показать.

— Целый дом для тебя одной?

— Ну, почти. В нижнем этаже со мной живет бабушка.

— Вот как? Что ж, это хорошо.

— У меня было такое чувство, что я, как говорится, просто обязана что-то для нее сделать, и, кроме того, она очень мила, несмотря на то что ей уже семьдесят с лишним. О господи, Малыш, я только сейчас вспомнила, я ведь не распорядилась о том, чтобы прекратили переводить деньги тому приюту в Борнмуте! Извини меня, пожалуйста. Но там прошло не больше двух или трех месяцев, я все сделаю сразу же, как только вернусь.

— Ничего, дорогая, спешить некуда. Кстати, насчет спешки. Мне уже пора идти.

— А где тебе надо быть? — спросила она, водя пальцем по его плечу.

— На очередной говорильне. У меня теперь масса новых обязанностей, Энджи, ты удивишься, когда узнаешь. Я занялся финансированием шоу-бизнеса. Отцу это очень не нравится.

— Но у него ведь теперь нет слова в делах банка?

— Слов у него полным-полно, — рассмеялся Малыш, — но на том все и кончается. Слава богу.

— Расскажи мне, что ты делаешь в шоу-бизнесе.

— В другой раз. Ты сколько здесь пробудешь? Я боялся тебя раньше об этом спросить.

— Не знаю, — ответила Энджи. — Неделю. Может быть, две. У меня есть клиенты, которые хотели бы приобрести тут какую-нибудь недвижимость.

На Малыша эти слова произвели большое впечатление.

По общему признанию, банк «Прэгерс» заметно изменился с тех пор, как к его руководству пришел Малыш. Некоторые полагали, что перемены эти к лучшему, другие считали, что они — к худшему; но никто не мог отрицать того, что перемены действительно произошли. Малыш активно занялся всевозможной показухой: он выступал спонсором всяческих начинаний, делал крупные пожертвования на культуру и благотворительность, выступил в роли организатора нескольких крупных соревнований. Созданная банком команда ветеранов бейсбола играла со всеми желающими (почти неизменно проигрывая) и постоянно была в центре повышенного внимания газет и телевидения, а присутствие на ежегодных соревнованиях по гольфу, которые Малыш стал проводить в Палм-Спрингс, стало обязательным для каждого, кто что-то из себя представлял (или хотел бы представлять).

У Фреда III все это вызывало резкое неприятие, и он не скрывал своего отношения, постоянно заявляя, что все эти начинания, а особенно личная роль в них Малыша, которую тот всемерно подчеркивал, кажутся ему потенциально опасными.

Малыш, спокойно уверенный и в самом себе, и в своих способностях, — этой уверенности немало способствовал тот мягкий климат, который вообще воцарился в то время на Уолл-стрит, — возражал отцу, что тот ничего не понимает, что теперь наступило время, когда все решает личность, и что Фреду стоило бы брать пример с Брюса Вассерштейна, Питера Коэна, Денниса Левина. «Их имена постоянно у всех на слуху, все знают, что это динамичные и преуспевающие люди, вот клиенты к ним и ломятся». Фред отвечал, что все это опасно; да, сегодня эти имена притягивают к себе клиентов, но когда клиенты к ним приходят, их бросают на произвол судьбы, ими никто не занимается; правильная система поведения банка — та, что была принята когда-то у Голдмана, где человека изучали десять лет, прежде чем взять его хотя бы в партнеры.

— Времена изменились, папа, — возражал ему Малыш.

Положение, которое сложилось в «Прэгерсе» с партнерами, действительно несколько беспокоило Малыша. Со старшими партнерами все обстояло благополучно: Пит Хоффман, Крис Хилл, Майк Стивенс и еще семеро — все это были люди крепкие, как скала, опытные, сильные, способные, готовые поддерживать его до конца. Но Малыш с внутренним огорчением сознавал, что на протяжении последнего года допустил в банк в качестве младших партнеров людей несколько менее крепких, далеко не как скала, и менее способных; особенно это относилось к Чаку Дрю, обаятельному дружку Джереми Фостера, которого взяли с самых нижних этажей служебной иерархии банка «Чейз» и ввели в члены правления главным образом для того, чтобы польстить Джереми, а вовсе не из соображений того, какое благо принесет он «Прэгерсу»; и к Генри Кирсу, хваткому, общительному, честолюбивому, который неплохо показал себя — но не более того — в быстро разраставшемся отделе банка, что занимался вопросами слияний и новых приобретений. Генри нередко выступал в роли главного толкача на заседаниях правления и явно стремился создать себе в банке репутацию звезды первой величины; именно такого типа люди и вызывали у Фреда наибольшие подозрения. По-настоящему опасным в двух последних назначениях было, как хорошо понимал Малыш, то, что они лишали его возможности противостоять на заседаниях правления допуску в банк тех, кого он не хотел бы здесь видеть. Между тем Пит Хоффман исподволь подготавливал местечко для своего сына Гейба, одаренного, привыкшего вкалывать и жутко честолюбивого, который сейчас работал в банке первым вице-президентом. Все это беспокоило Малыша, но не тревожило его по-настоящему: в жизни было слишком много удовольствий.

Новые отношения с Энджи складывались очень непросто. Ее собственное дело было в Лондоне, а потому и сама она должна была тоже находиться там. Она не играет в бизнес, объяснила она Малышу, а занимается им серьезно, в дело вложены большие деньги, и она не может взять и все бросить. Малыш это прекрасно понимал.

В тот, самый первый раз она провела в Нью-Йорке две недели, подыскивая — по большей части безуспешно, по ее словам, — недвижимость для одного из своих клиентов, а потом вернулась в Лондон. Малыш скучал по ней так, что это было почти невыносимо. Эта разлука оказалась для него такой же — если не более — болезненной, как их расставание десять лет тому назад. Но тогда он проявил решимость, просто выбросил Энджи из головы и намеренно не обращал внимания на душевные муки; теперь же, снова влюбившись в нее, он едва владел собой.

Он слетал в Лондон и пробыл там двое суток; остановился он в «Савое», и все это время они провели вместе, не покидая гостиничного номера, а по большей части и постели. Раз или два Малыш предупреждал гостиничного оператора, чтобы на все звонки говорили, что его сейчас нет в номере — дабы создать у своих секретарей и у Мэри Роуз, если они будут звонить ему, впечатление, будто он действительно занимается тут делами, а не сидит безвыходно в гостинице. На самом же деле единственный выход, какой они совершили, ограничился коротким посещением «Хэрродса», чтобы купить подарки детям; все остальное время он провел в ненасытных объятиях Энджи. Когда он уезжал, она плакала и обещала приехать в Нью-Йорк, как только сможет, но не раньше чем через месяц, потому что сейчас, как она объяснила, она готовит несколько сделок, заниматься которыми, кроме нее, некому.

— Неужели ты не можешь взять помощницу? — мрачно спросил Малыш, проглатывая тройное виски (они сидели в зале для высокопоставленных лиц аэропорта Хитроу); нет, ответила она, нет, это совершенно невозможно, это ей абсолютно не по средствам, а потом, разве сам Малыш смог бы оставить «Прэгерс» в руках Пита Хоффмана или Криса Хилла больше чем на несколько дней? Малыш заявил, что безусловно смог бы, что он очень часто именно так и делает, когда уезжает по делам или в отпуск, и что вообще такое сравнение в данном случае неправомерно. У Энджи небольшое дело, с которым справляется одна-единственная женщина, а не банк с многомиллиардными капиталами.

— Должна тебе сказать, — проговорила Энджи, и в ее зеленых глазах зажегся опасный огонек, — что пропорционально числу сотрудников я и моя компания стоим гораздо больше, чем ты и твой банк.

— Возможно, — поспешил согласиться Малыш. Он вдруг понял, что понятия не имеет, как надо обращаться с самостоятельными и властными женщинами.

В конце концов они достигли компромисса, который мог бы показаться абсолютно неприемлемым, если бы только не устраивал их обоих и не давал им возможности чувствовать себя счастливыми. По крайней мере один раз в месяц Энджи прилетала в Нью-Йорк, и по крайней мере один раз в месяц Малыш отправлялся в Лондон (а иногда в Париж или в Цюрих, чтобы не возбуждать подозрений со стороны Мэри Роуз). Большую помощь в этом им оказал «Конкорд», сокративший время перелетов на четыре часа; Энджи особенно нравилось то, что она может вылететь из Хитроу в восемь утра и прилететь в Нью-Йорк, в аэропорт Джона Кеннеди, в то же самое время или даже чуть-чуть пораньше. Как-то раз она прилетела только для того, чтобы пообедать с Малышом — просто ей так захотелось, и все, — и в тот же день возвратилась назад; ей не терпелось похвастать Малышу, как она купила целую улицу красивых георгианских коттеджей в Кембервилле, обойдя при этом две крупные фирмы невероятно простым способом: она привлекла на свою сторону жильцов, оплатив им расходы по переезду; и она решила, что обед с Малышом в «Лютесе» позволит достойным образом отметить эту удачу. Энджи заявила, что даже не ляжет с ним в тот день в постель: поездка запомнится как более экстравагантная, если целью ее был всего лишь ланч; отчаяние Малыша было во многом смягчено необычайностью и прелестью ее жеста. Спустя некоторое время Энджи, приезжая в Нью-Йорк, опять стала селиться в старой своей квартире в Гринвич-Виллидж; Малыш за все годы так и не нашел в себе сил продать эту квартиру, по его поручению агент сдавал ее на непродолжительные сроки, и потому теперь ее удалось быстро освободить. Квартира была на редкость хороша, с просторными и светлыми комнатами, с высокими потолками, располагалась она практически рядом с Винсент-сквер, и Энджи, поначалу немного поспорив, согласилась, что гораздо разумнее жить здесь, чем платить сумасшедшие деньги за гостиницу. А кроме того, подчеркнул Малыш, в Гринвич-Виллидж у них гораздо меньше шансов оказаться кем-нибудь узнанными, чем в районе гостиницы «Пьер».

Чтобы как-то оправдать ранние утренние визиты к Энджи, Малыш занялся бегом. Он накупил себе тренировочных костюмов и кроссовок, стал вставать по утрам очень рано и резвой трусцой устремлялся от дома в направлении Центрального парка. Отбежав достаточно далеко, чтобы его уже невозможно было увидеть из окон их квартиры, он переходил на неторопливый прогулочный шаг, выпивал чашечку кофе в одном из тех небольших кафе, что открываются спозаранку, и, если погода была хорошей, действительно шел в парк и сидел там на скамейке, с удовольствием разглядывая пейзаж, выгуливаемых собак и женщин, что пробегали мимо него спортивной трусцой. Этот ставший уже привычным распорядок нарушался только тогда, когда в городе была Энджи; тогда Малыш ловил такси, ехал в Гринвич-Виллидж, сбрасывал с себя тренировочный костюм и забирался к ней в постель. Мэри Роуз, всегда уходившая на свои занятия не позже чем в половине восьмого, естественно, не видела его возвращений (когда он снимал с себя чистый, отнюдь не пропотевший тренировочный костюм и без всякой необходимости принимал душ), однако крайне одобрительно относилась к этому новому режиму, потому что на протяжении вот уже многих лет постоянно твердила мужу, чтобы он занялся какими-нибудь упражнениями. И когда Малыш в очередной раз лежал в объятиях Энджи, то получал особое удовлетворение при мысли, что физические упражнения, которыми он тут занимается, имеют мало общего с тем, что самодовольно рисует в своем воображении Мэри Роуз.

Он был очарован новой Энджи, пленен ею; все эти годы он не забывал ее красоты, ее особого, немного резкого обаяния, той радости и тех удовольствий, что испытал с ней, ее врожденной сексуальности; и все эти ее качества, которыми она по-прежнему владела в избытке, он воспринимал сейчас острее и сильнее после их многолетней разлуки. Но теперь в ней появилось и нечто новое, нечто абсолютно неожиданное, но столь же важное и ценное для него, как и прежние ее достоинства, — то, что каким-то непостижимым образом она была теперь равной ему, стала для него как бы деловым партнером, с которым он мог свободно обсуждать любые вопросы. Она и раньше всегда внимательно его слушала, высказывала любопытные наблюдения, обладала здравым смыслом; теперь же она способна была посмотреть на любую проблему или ситуацию с разных точек зрения, рассмотреть различные аргументы, сформулировать собственные подходы и предложения. Те часы, что они проводили за обсуждением финансовых вопросов, тактики в делах, опасностей и потенциальных успехов, связанных с тем или другим проектом, начинанием, стали значить для Малыша так же много, как и то время, что непосредственно предшествовало у них занятиям любовью; они почему-то и действовали на него так же возбуждающе. Обсуждение с Энджи какой-либо деловой операции или сделки — их общей концепции, последующего хода дел, связанных с ними трудностей и неудач и, наконец, их завершения — доставляло Малышу странное, но очень сильное удовольствие.

Он, однако, никогда не обсуждал с ней — пока не оказалось уже слишком поздно — то, что стал впоследствии называть про себя «делом Чака Дрю».

Самым первым, кто обратил его внимание на махинации Чака Дрю, был Пит Хоффман, сказавший, что, по его мнению, Чак как-то слишком глубоко влезает в те сделки, что проходят через отдел слияний и новых приобретений, и, кроме того, слишком много об этих сделках болтает. И к тому же он стал на очень короткой ноге с Генри Кирсом. «Он вращается в кругу весьма известных людей, Малыш. Мне кажется, тебе надо бы поговорить с ним о том, чтобы он проявлял осмотрительность. Один неверный шаг, и можно оказаться замешанным в утечке информации».

Малыш вежливо улыбнулся и проигнорировал этот совет. Он также ухитрился не обратить внимания и на то обстоятельство, что Чак явно жил не по средствам: за очень непродолжительное время он приобрел себе «мазерати», закончил постройку собственного дома во Флориде, а его нью-йоркскую квартиру отделал сам Роберт Метцгер. Даже Джереми Фостер, ужиная как-то вместе с Малышом, обратил его внимание на все это; в целом же на протяжении почти всего ужина Фостер плакался по поводу ужасного состояния своего брака: Изабелла грозила начать процедуру развода, если Фостер не будет наконец, по ее выражению, вести себя как подобает взрослому человеку. Малыш посоветовал ему принять совет Изабеллы. Джереми ответил, что он честно и искренне пытается это сделать, что он любит Изабеллу больше всего на свете, и, проглотив еще несколько порций бурбона, снова вернулся к разговору о Чаке Дрю.

— Услуги Метцгера очень недешевы; говорят, он берет сотню тысяч только за то, что переступает порог квартиры. «Мазерати» тоже немало стоит. Пойми меня правильно, я рад за него. Но ты ему, наверное, платишь дикие деньги.

Все еще не испытывая особого беспокойства, Малыш на следующий день позвонил в отдел зарплаты.

Никаких диких денег Чаку Дрю не платили: того, что он получал в «Прэгерсе», было явно недостаточно для покупки «мазерати» и особняков во Флориде. И тут в памяти Малыша всплыли вдруг слова Пита Хоффмана насчет утечки информации.

* * *

Он крупно поговорил с Чаком; напрямую спросил его, откуда тот берет деньги. Чак — впрочем, достаточно вежливо — посоветовал ему не совать нос не в свое дело, на что Малыш возразил, что считает это как раз своим делом: он должен быть абсолютно уверен в том, что под эгидой «Прэгерса» не происходит ничего неуместного, и если Чак не расскажет ему всей правды, он все равно сам все выяснит. Малыш расспросил Чака во всех подробностях о состоянии его финансовых дел, в частности есть ли у него личные счета в Цюрихе или на Багамах. Чак поклялся, что никаких счетов у него нет; на протяжении всего разговора он оставался почтительно-самодоволен и почти спокоен, по контрасту с возбужденным состоянием самого Малыша. Эта его реакция сбила Малыша с толку, и он принялся убеждать самого себя, что если бы Чак действительно занимался чем-то неподобающим, то не проявил бы такого безмятежного спокойствия. К тому же проверка его кредитоспособности и банковских счетов вроде бы показала, что он говорил правду. Но Малыш не верил ему. Он заявил, что если Чак не расскажет все честно, без утайки, то дело будет передано в комиссию по контролю за банковской деятельностью. Чак все так же спокойно и самодовольно посмотрел на него и ничего не ответил.

Спустя два дня Малышу позвонил Джереми Фостер: не могли бы они встретиться, чтобы поговорить о Чаке?

Джереми, по его словам, был потрясен, потрясен просто насмерть: Чак признался ему, что пользовался внутренней информацией банка и проводил на ее основе собственные сделки, что заработал огромные деньги на нескольких последних контрактах, которые проходили через «Прэгерс», купив акции на имя двух своих теток — одна из них живет в Айове, а другая в Висконсине, и фамилии обеих тоже Дрю, что, конечно же, в высшей степени удобно, — и переведя полученную таким образом прибыль на их счета. Малыш, потрясенный не меньше Фостера, решительно объявил, что сообщит о Чаке в комиссию, поскольку в данном случае может оказаться затронутой репутация «Прэгерса».

— Ты и вправду собираешься так поступить? — взглянул на него Джереми.

— Конечно, Джереми. Разумеется.

— Мне этого не хочется, Малыш. — Взгляд Джереми стал вдруг пустым и жестким. — Наше совместное сотрудничество, я имею в виду сотрудничество наших семей, Фостеров и Прэгеров, продолжается уже многие годы. Будет очень жаль, если что-нибудь испортит наши добрые отношения.

— Господи, Джереми, — удивился Малыш, — о чем это ты?

— Ты понимаешь о чем, — ответил Джереми, и взгляд у него стал еще более пустым. — Я хочу, чтобы Чак оставался здесь. Как партнер.

Обещаю тебе, что ничего неподобающего впредь никогда не случится. Давай просто сделаем вид, будто ничего не произошло. Прошу тебя, Малыш, пожалуйста.

Малыш задумчиво посмотрел на него. Он вспомнил о счете Фостера, о тех миллиардах долларов, которые из года в год проходили через этот счет; подумал о том, что сам факт сотрудничества с фирмой Фостера придавал банку «Прэгерс» такой вес и создавал репутацию, каких сам он никогда бы не имел; вспомнил слова отца о том, что не существует ничего, совершенно ничего такого, чего банк не сделал бы для одного из своих клиентов, тем более для важного клиента; довольно долго молчал, а потом проговорил:

— Хорошо, Джереми. Но я хочу услышать от самого Чака заверения в том, что ничего подобного никогда больше не повторится. Ладно?

— Договорились! — Облегчение, которое испытывал Джереми, было очевидным, даже почти ощутимым физически. — Спасибо. Большое тебе спасибо, Малыш. — Он улыбнулся самой обаятельной и обезоруживающей из всех своих улыбок; выражение его лица снова изменилось, теперь он опять был прежним Джереми, жесткость и враждебность исчезли. — Угостить тебя обедом?

— Нет, спасибо, — несколько суховато поблагодарил Малыш.

Много месяцев спустя ему все окончательно стало ясно после случайного разговора с Изабеллой. На одной из вечеринок, где им обоим случилось быть, Малыш обнаружил ее в ванной комнате; она была сильно пьяна, ревела и не понимала, что говорит.

— Что, так скверно, да? — спросил Малыш. — А мне казалось, что у вас с Джереми все наладилось.

— Не знаю, Малыш, ничего не знаю, — всхлипнула она. — Я его все время прощаю, а потом опять узнаю про него что-нибудь ужасное. Теперь вот он завел себе какое-то черное ничтожество, причем в полном смысле слова ничтожество, их постоянно видят вместе.

— Изабелла, бедняжка. А ты не можешь подсыпать ей яду в чай или еще что-нибудь в этом роде?

— Малыш! Если бы ей в чай! Это мужик! Невыносимо, невыносимо. Для меня это полнейшее унижение. Я думала, что все уже кончилось… я имею в виду эти его особенности. После той истории с Чаком мне…

Она вдруг замолчала и уставилась на Малыша, слезы у нее мгновенно высохли, глаза широко раскрылись от ужаса.

— О господи, Малыш, черт побери, я тебе ничего не говорила, я забыла, что Чак работает у тебя, пожалуйста, не обращай внимания на то, что я тут наболтала, забудь, что я сказала, пожалуйста…

— Ну конечно забуду. — Малыш рассеянно похлопал ее по руке. — Разумеется. Не бойся, Изабелла. Я хорошо умею хранить секреты. На, держи платок, и давай-ка я тебе принесу чего-нибудь выпить.

Он вышел из ванной комнаты и направился к бару за бокалом для Изабеллы. Он никак не мог собраться с мыслями, и ему было очень паршиво.

В тот день, когда у него случился сердечный приступ, Малыш чувствовал себя особенно хорошо. Они уже провели с Энджи несколько превосходных дней вдвоем; Мэри Роуз была с детьми в Нантакете, большинство знакомых уехали на лето из Нью-Йорка, и им с Энджи ничего не грозило. Ночевал он обычно дома, на случай, если бы позвонила Мэри Роуз, поднимался очень рано, часа в четыре или даже в три, натягивал тренировочный костюм и отправлялся в Гринвич-Виллидж, к Энджи; Нэнси, их горничная, спала очень крепко и обычно видела Малыша, только когда он уже возвращался назад; несколько раз она отвечала Мэри Роуз по телефону, что мистер Прэгер отправился на пробежку, а нередко и добавляла при этом, что, с ее точки зрения, не очень хорошо заниматься бегом при той жуткой жаре, какая обычно стоит в Нью-Йорке в августе.

Малышу впоследствии много раз приходила в голову мысль, что если бы он и в самом деле хоть немного бегал, возможно, с ним бы не произошло никакого приступа.

Глава 18

Шарлотта, 1983

Коттедж «Дикая роза», Уотери-лейн, Теллоу, Норд-Скибберин, Вест-Корк.

Уважаемая леди Шарлотта!

Благодарю Вас за Ваше письмо. Мне было очень приятно получить его и прочесть те добрые слова, которые Вы написали о платье, надетом на Вас в день Ваших крестин. Простите меня за то, что я не ответила Вам раньше; но Ваше письмо добиралось до меня довольно долго (три месяца, подумала Шарлотта; что ж, это очень по-ирландски), вначале его пришлось пересылать дальше из Дублина, где теперь по адресу моей прежней мастерской проживает новый, очень неторопливый владелец, а потом оно долго лежало в Теллоу, на деревенской почте, где для меня откладывали всю корреспонденцию, пока я навещала свою сестру в Америке.

Я крайне польщена предложением сшить Вам новое платье, но, увы, вынуждена отказаться: у меня сейчас стало очень плохое зрение, и мне пришлось давно уже бросить работу. Это все очень грустно, но чему быть, того не миновать. Возможно, Ваша подруга могла бы воспользоваться для своего ребенка Вашим платьем? Хорошо, когда крестильные одежды передаются от человека к человеку.

Если Вам случится быть в наших краях, пожалуйста, не откажите в любезности и навестите меня, и обязательно прихватите с собой фотографию Ваших крестин. Мне это доставило бы величайшее удовольствие. С наилучшими пожеланиями счастливого и радостного Рождества.

Искренне Ваша,

Мора Мейхон.

Шарлотта заказала билет на самолет в Корк на шестое января, а потом, немного поразмыслив, решила заказать и машину. Фирма, дававшая в Корке автомобили напрокат, была очень небольшой, и Шарлотту заверили, что для нее оставят самую хорошую машину.

Она собиралась вначале поехать одна, но за два дня до намеченного отъезда к ней в комнату, где она лихорадочно пыталась успеть дочитать то, что должна была прочесть за время рождественских каникул, вошла Георгина с сообщением, что Макс пьян.

— По крайней мере, мне кажется, что пьян. Он как-то очень странно себя ведет.

— Это что, горит сейчас?

— В определенном смысле — да. Папа хочет его прямо сейчас видеть, чтобы договориться о поездке на лыжах в середине семестра, а он лежит в своей комнате пластом и не встает. Папа, если узнает, с ума сойдет.

— Ну ладно, схожу посмотрю, что с ним там. Господи, кошмар, а не человек, — тяжело вздохнула Шарлотта.

— Это верно. Слушай, ты посмотри, что с ним, а я скажу папе, что не нашла его, что он, наверное, гуляет. Сунь ему голову под холодную воду и вообще сделай что-нибудь.

Макс не был пьян, он просто накурился до потери сознания. Шарлотта обнаружила у него в комнате большие запасы конопли, она была разложена в несколько серебристых пакетиков и запрятана под матрасом; как он объяснил, когда она его растолкала, он курил эту травку на протяжении всего Рождества, но осторожно. А сегодня, пребывая в скверном состоянии духа из-за того, что через несколько дней предстояло снова возвращаться в школу, он решил выкурить больше, чем обычно.

— Прости меня, прости, — беспомощно хихикал он, пока Шарлотта отчитывала его, рассовывая пакетики по карманам своей жакетки. — Зря ты это делаешь, я ее легко достану снова.

— Макс, как ты можешь быть таким идиотом? И где ты ее достаешь? В школе?

— Конечно же нет. У приятеля. У одного хорошего приятеля. Кстати, завтра я с ним встречаюсь.

— Где? Кто этот приятель?

— В Свиндоне. А кто — не скажу, не могу. Но очень хороший приятель. Он бы тебе понравился. Шарлотта, иди-ка сюда ко мне, садись, тебе надо немного расслабиться. У меня осталась сигаретка, можем ее выкурить на двоих.

— Ради бога, Макс, неужели ты не понимаешь, что делаешь? Ты с ума сошел. Отец же тебя просто выпорет.

— И не подумает. Он ничего не узнает. Шарлотта, перестань пилить. Иди сюда ко мне и садись. Давай. Передай-ка мне вон ту коробочку, если тебе не трудно, и мы…

— Макс, я иду вниз и скажу папе, что ты заболел. Он тебя искал. А тебя я запру в твоей комнате и завтра попробую вбить в твою глупую, пустую башку хоть немного здравого смысла. Как ты думаешь, что с тобой будет дальше, если ты станешь продолжать в том же духе? Ты уже и так влип из-за того, что устроил в школе казино. Тоже мне, нашел место. Тебя же выгонят, если ты будешь так себя вести. И папа говорит, что не будет даже пытаться пристроить тебя в какое-нибудь приличное заведение, пойдешь в самую обычную школу.

— Ну, лично меня это вполне устраивает. — Макс улыбался Шарлотте так, как это делают слегка подвыпившие люди. — Мне всегда нравилось совместное обучение. Оно мне кажется более естественным. А потом я бы мог поступить в колледж, как Джорджи, и заниматься чем-нибудь осмысленным: стать поваром или плотником.

— Интересно, с чего ты взял, что тебя туда примут? — потеряла терпение Шарлотта.

— Ты себя очень глупо ведешь, — объявил Макс, перекатываясь на спину и радостно улыбаясь в потолок, — очень, очень глупо. Я даже не берусь тебе растолковать, насколько глупо.

— Утром попробуешь. — Шарлотта забрала коробку с папиросной бумагой и машинку для скручивания сигарет, стоявшие у Макса на письменном столе. — А пока что я это все уношу к конюшне и там сожгу.

— На здоровье! — хихикнул Макс. — Получишь большое удовольствие, это хорошая штука.

Наутро он нисколько не раскаивался, однако немного нервничал, не зная, рассказала Шарлотта Александру или нет.

— Я ничего ему не скажу, — заявила Шарлотта, — если ты пообещаешь мне никогда больше этого не делать.

— Не стану я ничего обещать! — возмутился Макс.

— Почему? — поинтересовалась Шарлотта. — Тебя что, уже взяли на крючок?

— Шарлотта, голубушка, какая же ты наивная. Никто тебя не возьмет на крючок, если ты куришь травку. Она не больший наркотик, чем… чем кукурузные хлопья.

— Это ты бабушке можешь рассказывать, — весело ответила Шарлотта. — И папе.

— Шарлотта, ты ему ничего не скажешь, хорошо?

— Скажу, если ты не пообещаешь.

— Черт побери! — взревел Макс. — Шарлотта, не смей!

— Обязательно, Макс.

— Ну ладно, — покорно вздохнул он. — Ладно. Твоя взяла.

— Ты никогда, никогда больше не станешь этого делать. А если я узнаю, что ты этим занимаешься, я заявлю прямо в полицию. И учти, Макс, я не дурочка, я буду постоянно следить и проверять. Постоянно. И я искренне надеюсь, что ты не настолько глуп, чтобы таскать это в школу.

— Ну, много я с собой не ношу. Иногда прихвачу малость. Самую чуточку. Но ладно, нет так нет. И не смотри на меня так. Сказал — значит брошу. Мне даже доставит удовольствие показать тебе, как это легко и просто. Чтобы ты убедилась, что к травке не привыкают. Идет?

— Идет, — медленно проговорила Шарлотта. — Но завтра я собираюсь на несколько дней уехать. Доверять тебе в мое отсутствие я не могу. Поэтому я тебя возьму с собой. Чтобы за тобой присматривать и не спускать с тебя глаз.

— А куда мы поедем? Это отлично. Люблю путешествовать.

— В Ирландию.

— В Ирландию? Господи, зачем?

Шарлотта посмотрела на него и вдруг почувствовала, что мозг ее начал работать быстро-быстро и решение, которое она так долго откладывала, оказалось принятым почти без ее участия.

— Я тебе расскажу, когда мы туда приедем. А пока собери в дорогу то, что тебе понадобится. Я уже заказала тебе билет.

— А Джорджи едет?

— Нет. Она говорит, что не может, у нее экзамены в колледже сразу же после каникул.

— А она знает, почему ты едешь?

— Да, конечно, — ответила Шарлотта.

Когда они прилетели в Корк, там шел дождь — мелкий, серый, больше похожий на водяную пыль. Шарлотта принюхалась: воздух был какой-то странновато-сладкий, нежный и приятный.

— Похоже, мне тут понравится, — проговорила она.

Она забронировала по телефону места в гостинице «Ферма Хилскелин»; туда они добрались довольно поздно, потому что Макс по дороге настоял на том, чтобы заехать в Бларни и подняться там на сорокавосьмифутовые крепостные укрепления — поцеловать знаменитый камень.[20] Сама гостиница оказалась небольшим домиком в георгианском стиле, стоящим на полпути между Корком и Бэндоном; она ничуть не напоминала собой ту старую развалину, которую нарисовала в своем воображении Шарлотта.

Они ужинали (семгой, шотландским тетеревом и молочным пуншем, причем к ужину предложили несколько великолепных вин) в столовой таких идеальных пропорций, что она прекрасно смотрелась бы и в Хартесте, если бы ее туда перенести. После ужина сидели в гостиной возле громадного камина и пили кофе по-гэльски; Шарлотта посмотрела на Макса, вытянувшегося в кресле напротив нее, и вдруг подумала, что он выглядит совсем как взрослый и что он очень даже приятный попутчик; а подумав так, вздохнула.

— Боже, это еще что такое? — удивился Макс. — Мне вот хочется прыгать от радости, а не вздыхать.

— Так… ничего.

— Ну и ладно. Ничего так ничего. А ты мне собираешься все-таки рассказать, для чего ты сюда приехала?

— Да. Только вначале наполни стакан. И сядь получше, Макс: тебе придется выслушать кое-что неожиданное.

— Вот это да! — проговорил Макс, когда их очень длинный разговор подошел все же к концу. — Нет, чтоб мне провалиться!

— Крайне изысканная реакция, Макс.

— Да, я понимаю. — Он сидел сильно побледневший, и было видно, что ему стоит огромных усилий казаться веселым и непринужденным и делать вид, будто услышанное нисколько не выбивает его из равновесия. — Но и я не тот изысканный человек, каким считал себя до сих пор.

— Не думаю, что кому-нибудь из нас следует менять стиль и манеру поведения, к которым мы привыкли, — ответила Шарлотта, стараясь не подыгрывать тому настроению, которое только что прорвалось у него.

— Ну… не знаю. А если мой дорогой и любимый папочка был банковским клерком? Или мусорщиком? Никакой я не виконт. Во всяком случае, не настоящий. Так, подделка. Какой поворот в судьбе, а?

— Верно, — спокойно проговорила Шарлотта. — Но тебя пока еще зовут виконт Хэдли. Тебе по-прежнему предстоит унаследовать и имя, и титул, и все остальное. Ты и внешне похож на графа. Ты очень похож на папу. Именно это и сбивало нас с толку так долго. Не думаю, что для тебя теперь что-нибудь изменится.

— Наверное, — очень медленно произнес Макс, — наверное, именно поэтому я такой тупой.

— Макс, опомнись! Что за глупости ты говоришь! И откуда этот снобизм? В самых знаменитых домах Англии сколько угодно тупых графов.

— Да, но только не в Хартесте. Папа… Александр очень умен. И мама тоже была умной. И талантливой. Способной к творчеству. А у меня ничего этого нет. — Он мрачно пнул камин ногой. — Я давно уже стал задавать себе этот вопрос. Теперь мне все понятно. О боже. О боже. Лучше бы ты мне ничего не рассказывала.

— Макс, не говори глупостей. Я обязана была тебе рассказать. Я тянула с этим, сколько было возможно.

— Почему? Почему ты была обязана? Я был вполне счастлив.

— Ты можешь и дальше продолжать быть вполне счастливым.

— Возможно. — Таким мрачным, подавленным и угрюмым Шарлотта еще никогда в жизни его не видела.

— Прости меня, Макс, но я убеждена, что ты должен был обо всем этом узнать. Мы обе в этом убеждены. Я хочу сказать, что рано или поздно тебе все равно стали бы известны те слухи, что ходят обо мне и Георгине. И ты начал бы расспрашивать. Это могло стать для тебя страшным ударом.

— Ну, это и так страшный удар. — Он улыбнулся ей слабо, неуверенно. — Не знаю, как ты можешь относиться к этому так спокойно.

— Макс, я отнеслась не спокойно. Тогда, когда узнала. Это было ужасно. Но это произошло больше двух лет тому назад. Теперь я уже свыклась с такой мыслью. И Георгина была тоже очень, очень сильно расстроена. Ты же знаешь, она всегда была папиной любимицей. Они просто обожали друг друга. Они и сейчас друг друга любят. Она сумела пережить все это.

— И он совсем не хочет… говорить об этом? Ты абсолютно не знаешь, почему все так произошло? Что заставило маму так поступить?

— Нет. Он не хочет об этом говорить. То есть он признает, как я тебе сказала, что да, все это правда и что мама всегда жила своей собственной жизнью. Ему это явно причиняет ужасную боль. И кстати сказать, он продолжает думать, что мы-то все считаем тебя его сыном. Конечно, вполне может быть и так, что всему этому есть какое-то очень простое и естественное объяснение. Мы, например, с Георгиной с самого начала подумали, что, может быть, у него просто не могло быть детей; но в таком случае не было бы вокруг всей этой бессмысленной таинственности, он мог бы прямо нам об этом сказать, они могли бы взять приемных детей, сделать еще что-нибудь.

— Мой бог, — проговорил Макс, — бедный старикан. Заставила же она его покрутиться! Какой это, наверное, был для него ужас.

— Да, конечно. И он тем не менее всегда так благородно держался. Оставался верен ей, сохранял лояльность. Я имею в виду, когда у нее бывали запои, ну и все такое. Он ведь никогда, ни единого раза ничем не дал понять, будто она хоть на йоту меньше, чем само совершенство. Наверное, это и есть любовь.

— Да, наверное. Ты не…

— Я не что?

— Не думаешь, что, может быть, я и вправду папин? Я ведь действительно очень на него похож.

— Честно говоря, Макс, не думаю.

— Ну что ж. — Макс резко поднялся и от этого движения показался ей особенно высоким и совсем взрослым. — Незаконнорожденный сын отправляется спать. Он очень устал. Увидимся за завтраком, Шарлотта. Не буди меня рано.

Он вышел из комнаты, шагая тяжелее, чем обычно, и понурив голову, что было уж совсем на него не похоже. Шарлотта посмотрела Максу вслед и вздохнула. Она не думала, что разговор подействует на него так угнетающе. Глупость она сделала. Большую глупость. Для него все это наверняка стало ужасающим потрясением. Под всем своим внешним обаянием он, в общем-то, был болезненно самолюбив. А шестнадцать лет — опасный возраст. Особенно у мальчиков.

Наутро Макс выглядел повеселее. К завтраку он вышел слегка побледневшим, но в целом вполне владел собой.

— Я пришел к выводу, что мне все это, пожалуй, даже нравится. В конце концов, я ведь могу оказаться кем угодно. А это даже интересно. Быть может, во мне раскроется какой-нибудь пока не проявившийся талант: например, к скульптуре или балету.

— Честно говоря, я в этом сомневаюсь, — не удержалась Шарлотта, — но время покажет.

— Безусловно. Однако не думаю, что я последую твоему примеру и тоже займусь розысками моего дорогого папочки. А что, если он мне не понравится? Лучше уж я буду считать себя сыном графа Кейтерхэма, и к тому же так гораздо проще.

— Ну, это тебе решать. А папе ты что-нибудь скажешь?

— Нет. Не вижу в этом никакого смысла. Это его только расстроит, и больше ничего. Ему и так от всего этого скверно. Но твои поиски меня страшно заинтриговали. Когда мы отправимся к этой таинственной мисс Мейхон?

— Прямо после завтрака. — Шарлотта испытала чувство облегчения оттого, что Макс так быстро восстановил душевное равновесие, но одновременно была и несколько удивлена этим. — Макс, посмотри-ка, здесь в меню есть копченая рыба. Или заказать тебе яичницу с беконом?

— И то и другое, — ответил Макс.

Поездка в Теллоу оказалась изумительной; около Кинсейла они выехали на великолепное побережье, от одного вида которого захватывало дух, и повернули на запад, к Клонакилти; день был очень ветреный, по небу неслись огромные штормовые облака, в редкие разрывы между которыми проглядывало солнце, море бурлило, отливая черным, серым и всеми оттенками зеленого цвета, а возле обрывистых берегов накатывающиеся волны вскипали белыми пенистыми бурунами. Дорога повторяла все повороты и изгибы береговой линии, и пейзаж вокруг, по мере того как они проехали Баллинаспитл и двинулись дальше, становился все более диким; по контрасту с бушующим морем разбросанные по берегу маленькие озерца казались особенно тихими и неподвижными.

— Ой, мне здесь так нравится! — проговорила Шарлотта, съезжая вдруг на обочину и останавливая машину; в каком-то мрачном восхищении она уставилась на море. — У меня такое чувство, словно я вернулась домой.

— Кто знает, может быть, и так, — хмыкнул Макс.

К середине дня они добрались до Скибберина и свернули от побережья вглубь, в сторону Теллоу.

Уотери-лейн оказалась узким и извилистым проездом, даже не проездом, а отрезком грунтовой дороги, отходившим в сторону от главной улицы в самом конце деревни; извиваясь, он довольно круто шел вверх по склону холма, а по обеим его сторонам, в полном соответствии с названием,[21] текли бурные потоки воды. Примерно в полумиле впереди, словно укрывшись за склоном, пристроился домик из серого камня.

— Наверное, это он и есть, — догадалась Шарлотта. — Господи, как льет, все сильнее и сильнее. Придется от машины бежать. Приготовься, Макс.

Она остановила машину перед небольшой деревянной калиткой (увитой, как и следовало ожидать, дикими розами) и, вопреки проливному дождю и тому, что сама только что сказала Максу, довольно медленно направилась к входной двери. Она ощутила вдруг какой-то странный страх и благоговейный трепет при мысли о том, к чему может привести ее начинание.

Они дернули за ручку колокольчика, он зазвенел, звук его постепенно замер, и только тогда раздался щелчок отодвигаемой щеколды. Дверь была сделана на манер конюшенной: верхняя ее часть мягко открылась внутрь, и их взглядам предстало приветливо улыбающееся лицо Моры Мейхон, едва возвышавшееся над нижней частью двери. Лицо было розовым, располагающим, на нем ярко блестели зеленые глаза, а с боков его обрамляли аккуратно уложенные локоны; Шарлотта не сразу поняла, что человек, которому принадлежит это лицо, не стоит, а сидит, и сидит он в кресле-каталке. Мисс Мейхон оказалась очень худой, ее маленькие, похожие на палочки, изломанные артритом ножки вызывали душевную боль. Но она широко, лучезарно улыбалась, а глаза ее зажглись радостью и удовольствием при виде посетителей. Шарлотта не сразу заставила себя заговорить, голос не слушался ее.

— Мисс Мейхон?

— Да, это я.

— Я — Шарлотта Уэллес, мисс Мейхон. А это мой брат Макс. Можно к вам на минутку зайти?

— Надеюсь, что даже больше чем на минутку. Вы молодцы, что отважились приехать в такой ужасный день.

Они уселись возле огня и с удивлением осмотрелись по сторонам: это была не комната, а храм памяти тех, кто когда-то, по всей вероятности, был членом семьи Мейхон. Везде, где было хоть малейшее свободное пространство — на стенах, на столе, — повсюду висели или стояли фотографии, миниатюры, вышивки: сепиевые фотографии времен королевы Виктории стояли бок о бок с серыми любительскими школьными снимками; свадебные фотографии соседствовали со снимками крестин; тут были портреты одного или двух человек, изображения целых групп, огромные семейные портреты. На экране перед камином было искусно вышито изображение домика, в котором они сейчас сидели, а внизу шелковой нитью сделана подпись: «Эйми Мейхон, 8 лет, 1862 г.». На другом экране были вышиты серебряный голубь и слова: «Десмонд и Морин, серебряная свадьба. 1850–1875. Вас соединил сам Бог». А над камином, на самом видном и почетном месте, висел снимок, на котором королева — в то время еще принцесса — Елизавета, улыбаясь, пожимала руку какой-то молодой женщине.

— Интересно, кто эта женщина? — спросила Шарлотта.

— Это я, — ответила Мора Мейхон.

— А когда вы встречались с королевой? — спросил Макс.

— О, очень давно, я тогда, как видите, была намного моложе и работала в Дублине. Мы преподнесли ей полотняную рубашечку к крестинам только что родившегося у нее маленького принца, у меня до сих пор хранится ее письмо с благодарностью, видите, вон оно там висит, на стене. А потом, когда она приехала с визитом в Дублин, то включила в программу своей поездки и посещение нашей мастерской и была у нас.

— Как интересно! — сказала Шарлотта. — Значит, вы очень долго работали в Дублине?

— О да, очень долго. С… погодите, дайте я вспомню… с сорок девятого по семьдесят девятый год. Прекрасное было время.

— А вы… много шили крестильных платьев? Я имею в виду на заказ?

— Нет, не очень много. Мы шили главным образом детские платья и пальто и поставляли их в «Белый дом» и иногда в «Хэрродс». А я сама брала заказы, но только у очень немногих, особых заказчиков. Таких, например, как ваша мать.

— Значит… значит, вы практически… — Шарлотте было трудно говорить, голос у нее стал вдруг странно высоким, почти срывался. — А вы помните мою мать?

— Ну что вы, леди Шарлотта, было бы просто чудом, если бы я ее запомнила. Настоящим чудом. Вы в каком году родились?

— В шестьдесят втором.

— Это значит… двадцать один год тому назад. У меня хорошая память, но все-таки не настолько хорошая.

— Да-а… — уныло протянула Шарлотта.

— Не надо сразу же так падать духом, — улыбнулась ей Мора Мейхон. — Я вела учет всех тех заказов, которые выполняла сама. В большой бухгалтерской книге. Немножко попозже, после того как мы попьем чаю, вы мне ее принесете: она наверху, я теперь в нее не часто заглядываю. А пока расскажите мне во всех подробностях, по каким делам вы попали в наши края и куда собираетесь ехать отсюда дальше. И может быть, вы захватили с собой то крестильное платье, чтобы я могла на него взглянуть. Надеюсь, вам это не покажется каким-то особым тщеславием с моей стороны, но я очень люблю снова встречаться с вещами, которые когда-то шила.

Лишь через час Шарлотта сумела на время прервать беседу, чтобы подняться наверх, в крошечную спаленку Моры Мейхон.

— Разумеется, она уже больше не служит мне спальней, и я тоскую по этой комнатке, но тут уж ничего не поделаешь. Бухгалтерская книга под кроватью, боюсь, она немного пыльная, но, думаю, вас не затруднит ее достать.

— Конечно же нет, — ответила Шарлотта.

Книга, которая действительно лежала под высокой бронзовой кроватью Моры Мейхон, оказалась огромного размера, очень толстой, переплетенной в кожу и вправду несколько запыленной; Шарлотта обмахнула книгу рукавом и, глядя на нее со священным трепетом и страхом — а вдруг там не окажется того, что ей нужно, — медленно спустилась вниз.

— Вот она, — проговорила Шарлотта. — А с какого года вы ее начали вести?

— О, с самого начала, с сорок девятого. Об этой книге можно столько рассказывать! Вот, смотрите, подвенечное платье для невесты лорда Килкирка, а вот крестильные одежды для ее маленького сына, а вот — и мне это так приятно! — свадебное платье для невесты уже этого сына. У меня такое чувство, словно я стала частью истории многих семей, и я горжусь этим. Так, дорогая моя, где тут у нас шестьдесят второй год… ага, вот он. Смотрите, сколько заказов на столовое белье; а вот на простыни с ручной вышивкой, сейчас таких уже не заказывают; а вот… да, вот они. Платье для крещения. И еще одно. Господи, кто бы подумал: оказывается, в том году я сшила их целых три! По-моему, об этом даже писали тогда в каком-то журнале. После таких статей всегда было много заказов. В каком месяце вы родились, леди Шарлотта?

— В январе.

— Тогда, значит, платье заказывали в предшествующем году; что ж, давайте посмотрим… вот, было одно в августе, одно в сентябре, а потом еще одно в ноябре. Да, наверняка тогда обо мне написали. Они всегда ко мне хорошо относились, эти газеты. Так, дорогая моя, какое же из них я шила для вашей матери? Я тут вообще не вижу ее имени.

— Да, ее имени нет, — голос Шарлотты прозвучал совсем уныло и бесцветно, — я его тоже тут не вижу. А вы не продавали свои платья просто через магазины? Так, что записи в книге могло и не оставаться?

— Если ярлычок сделан вручную, то нет, не продавала, запись должна быть. А на вашем платьице он ручной работы. Слушайте, а может быть, заказывала не она, а кто-то другой? Захотели сделать ей подарок. Давайте-ка посмотрим внимательнее на имена. — Она посмотрела на Шарлотту, и в ее живых глазах зажегся огонь острого интереса. — Вы не говорили, что для вас так важно, помню ли я вашу мать.

— Ну, — поспешно проговорила Шарлотта, — я просто подумала, что было бы очень славно, если бы вы помнили. Она ведь умерла. И приятно сейчас неожиданно встречать людей, которые ее знали, вот и все. А теперь я заинтригована: если это платье заказывала не она, то кто же это сделал?

В конце концов Шарлотта выписала себе имена всех троих, кто заказывал платья для крещения: некоей миссис Харлей Робертсон, которая жила в Болтоне; лорда Аксбриджа из Лестершира; и С. М. Джозефа, адресом которого была указана Уайтчепел-роуд.

— Наверное, какой-нибудь старый еврей, промышляющий мелкой торговлей тряпками, — заявил Макс вечером, когда они сидели за ужином в гостинице, в которую вернулись, как возвращаются назад выпущенные полетать голуби, и внимательно изучали эти адреса. — Наверное, сделал с этого платья несколько сот копий и продал их в своем магазине. Мне кажется, не стоит и времени на него тратить.

Шарлотта, однако, отправила письма по всем трем адресам, указав в них (по предложению Макса), что она пишет книгу о королевских портных, и попросив адресатов обязательно с ней связаться. Миссис Харлей Робертсон позвонила немедленно и предложила привезти и показать Шарлотте крестильную рубашку, которую ей шили для сына; лорд Аксбридж написал, что крестильные одежды заказывала его супруга, которая, к сожалению, давно уже скончалась, но если Шарлотта хочет, она может приехать и посмотреть на это платье.

— Значит, это не они, — грустно констатировала Шарлотта.

А от мистера С. М. Джозефа не было ни слова.

— Старик, наверное, испустил дух, — высказался Макс, — или отдыхает на пенсии где-нибудь на Багамах.

Когда Шарлотта уже потеряла всякую надежду, вдруг раздался телефонный звонок. В тот день она как раз приехала домой на уик-энд и работала в библиотеке; вас просит к телефону какая-то леди, сказал ей Гарольд, иностранка. Он не расслышал ее имени. Шарлотта взяла трубку:

— Да?

— Это леди Шарлотта Уэллес?

— Да.

— Доброе утро, леди Шарлотта. Я работаю в приюте Уайтчепела.

— Да? — устало произнесла Шарлотта.

— Мы получили от вас письмо.

— Вот как? Простите, я что-то не помню, чтобы я вам писала.

— Оно было адресовано некоему мистеру Джозефу. Но у нас тут нет никакого мистера Джозефа. У нас вообще нет мужчин. — Голос в трубке звучал так, словно говорившая улыбалась какой-то шутке.

— Вот как? — повторила Шарлотта. — Понимаю.

— Здесь одни только монахини, леди Шарлотта. Орден направляет нас работать в таких приютах. Из разных монастырей.

— Понимаю, — снова повторила Шарлотта.

— Я подумала, что, может быть, вам нужен другой человек — сестра Мэри Джозеф. Она тут жила и работала почти пятнадцать лет.

Шарлотта почувствовала, как у нее сильно, до боли сильно забилось сердце: сперва медленно, потом все чаще и чаще.

— Сестра Мэри Джозеф. Да. Да, наверное. И как это я не сообразила?

— Ничего страшного. — Голос по-прежнему звучал весело, но теперь он еще и потеплел. — Откуда же вам было это знать?

— Верно, — довольно растерянно проговорила Шарлотта. — Но… э-э-э… а вы знаете, где она сейчас?

— Знаю. Думаю, что знаю. Она вернулась в свой монастырь, в Ирландию.

— В Ирландию! — Шарлотта на какое-то время прикрыла глаза, лихорадочно пытаясь сообразить, в чем тут дело, почему крестильное платье для ее матери заказывает монахиня, живущая в Ирландии, нет, в то время не в Ирландии. Монахиня, работающая в приюте. Какое отношение все это могло иметь к ее матери? И к любовнику матери?

— Да. Но она была не вполне здорова. Поэтому-то ее и отправили назад. Когда я в последний раз слышала о ней, говорили, что состояние у нее неважное. Мы все молимся за нее.

— Понимаю.

— Может быть, вы бы хотели ей написать?

— Ой, да, да, конечно, пожалуйста, миссис… или мисс?

— Сестра. Сестра Мэри Джулия.

— Ой, какая же я дура! Простите меня. Сестра. Да, конечно, я бы хотела ей написать.

— У вас есть ручка и бумага?

— Да. Да, есть.

— Хорошо, записывайте. Монастырь Скорбящей Богоматери, Бал-лидегог, Бантри-ближнее, Вест-Корк. Если увидите ее, передайте ей большой привет и от всех нас; надеюсь, она будет в добром здравии.

— С. М. Джозеф вовсе никакой не мелкий торговец, — торжествующе объявила две недели спустя Шарлотта Максу, когда он в середине семестра приехал на несколько дней домой, — она монахиня, очень, очень симпатичная ирландская монахиня, и она написала мне прекраснейшее письмо. Она помнит маму и пишет, что хотела бы со мной встретиться. Правда, это изумительно? Я собираюсь поехать на уик-энд, хочешь присоединиться ко мне?

— Да, спасибо, по-моему, это было бы очень хорошо, — ответил Макс.

Шарлотта была слишком возбуждена, чтобы обратить внимание на то, что Макс был необычно бледен.

Глава 19

Шарлотта, 1983

Шарлотта сидела и смотрела на Александра широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Но, папочка, за что? Что он такого натворил? Господи, какой ужас! Какой ужас! И он мне ни слова об этом не сказал.

— Его поймали на том, что он продавал марихуану. Чуть ли не всей школе. А потом кто-то из учеников, у которого явно был на него зуб, пошел к доктору Андерсону и нажаловался, что Макс опять запустил свое казино. Это и переполнило чашу. Его исключили. Сразу же. Когда я приехал, меня направили прямо к доктору Андерсону. И Макс был уже там, у него в кабинете, со всеми вещами. Я ничего не мог сделать. Да, честно говоря, и не хотел. Исключили из Итона, Шарлотта! Моего сына! Не знаю, как я это переживу. По-моему, я просто не смогу это пережить.

Он поднял на Шарлотту взгляд, в голубых глазах его застыли слезы, лицо внезапно посерело и осунулось.

— Знаешь, я так скучаю без нее, — проговорил он, — очень скучаю. До сих пор.

— Я знаю, папа. — Глаза Шарлотты наполнились горячими, жгучими слезами. — Знаю. Мне так жаль, что все обернулось подобным образом. И с ней. И с Максом. Со всем. — Она обняла его за плечи.

— Я так им гордился, — вздохнул он, вытирая глаза и протягивая руку за стоявшим на его письменном столе стаканчиком виски. — Так гордился! Мой сын и наследник. Частичка меня самого. — Он вдруг рассмеялся, хрипло и грубо. — Меня самого! Старый дурак, вот я кто. Паршивый старый идиот! Шарлотта, дорогая, прости меня. Я не должен взваливать на тебя тяжесть своей вины и своего горя. И своего разочарования.

— Не говори глупостей, папочка! Мне очень нравится, что ты со мной обо всем этом разговариваешь. По-моему, только так я и могу чем-то тебе помочь.

— Ты помогаешь мне не только разговорами, радость моя, а гораздо большим. Уже одно то, что ты здесь, со мной, приносит мне сильнейшее утешение и поддержку. Ты очень напоминаешь мне твою маму. Понимаю, что мне не следовало бы этого говорить, но я с ужасом думаю о твоем отъезде в Нью-Йорк. Просто с ужасом. — Он опять вздохнул. — Но ты ведь еще побудешь здесь несколько недель, правда? Мне очень нужно будет твое присутствие.

— Да, конечно, — подтвердила Шарлотта, мысленно отказываясь, с чувством величайшего сожаления, от поездки в Корк на встречу с сестрой Мэри Джозеф. — Конечно, побуду, папочка.

— Ругать меня бесполезно, — заявил Макс. — И попался я вовсе не из-за своей глупости. Я это сделал нарочно. Потому что мне так хотелось.

— Но, Макс, почему? — потрясенно спросила Шарлотта, чувствуя, как к злости ее начинает примешиваться страх, вызванный происшедшей в нем переменой. — Объясни мне, бога ради, почему?

— А ты как думаешь? — Выражение лица у Макса было странное, одновременно и сердитое, и какое-то отрешенное. — Потому что я уже больше не знаю, кто я такой, вот почему. Потому что наша мать была шлюхой. Потому что человек, которому я всю жизнь поклонялся, как герою, оказался слабаком и кретином.

— Это неправда, Макс, — возразила Шарлотта. — Папа не то и не другое. Конечно, ты сейчас очень переживаешь, но… ты не имеешь права винить папу.

— Имею, — ответил Макс, — в определенном смысле. Если бы он не вел себя с матерью как последний слабак, никто из нас не оказался бы сейчас в этом долбаном положении. — Он вдруг широко улыбнулся ей. — Именно долбаном, как раз то слово, которое здесь нужно. Ну, так или иначе, я не могу сейчас заставить себя с ним общаться. По крайней мере, пока. Может быть, со временем это пройдет.

— Ну что ж, — весело проговорила Шарлотта, — в таком случае, может быть, тебе стоило бы подумать о том, чтобы отказаться от всех прав на титул, дом и все остальное.

— Ну нет. — Макс опять как-то странно посмотрел на нее. — Этого я, безусловно, не сделаю. Для всех посторонних я остаюсь следующим графом Кейтерхэмом. Меня много чего ждет, и я не собираюсь от всего этого отказываться. Пожалуй, вот тут я твердо знаю, чего хочу.

— Прости меня, Макс. — Шарлотта накрыла его руку своей. — Я чувствую себя такой виноватой.

Но Макс стряхнул ее руку:

— А по-моему, Шарлотта, ты нисколько не чувствуешь себя виноватой. Сообщение о том, что отец мне вовсе не отец, а совершенно чужой человек, ты преподнесла так, будто сказала, что на улице идет дождь. Не понимаю, зачем тебе понадобилось это делать, Шарлотта, честное слово, не понимаю. Я был раньше вполне счастлив, меня ничто не мучило. А теперь я себя чувствую… чувствую так… А-а, черт с ним, какой сейчас смысл обо всем этом говорить? Дело сделано, я сломлен.

Вечером того же дня, когда Шарлотта и Александр сидели вдвоем на кухне и как раз заканчивали ужинать, вошел Макс; он громко саданул дверью и направился прямо к холодильнику.

— Почему в доме нет пива?

— Пива нет потому, что ты его все выпил, — холодно ответил Александр.

— Ну, так надо послать Тэллоу, чтобы он купил еще.

— Тэллоу здесь не для того, чтобы угождать твоим прихотям, Макс. Каждый месяц он покупает определенное количество спиртного, вполне соответствующее тому, сколько нам необходимо. Если тебе нужно больше, покупай сам из своих карманных денег.

— Да, хорошо, что матери больше с нами нет, правда? — хмыкнул Макс. — А то ей пришлось бы спустить все состояние Прэгеров на дополнительное спиртное.

— Сейчас же возьми свои слова обратно, Максимилиан, — сказал Александр. Лицо его побледнело, уголки рта опустились вниз, выдавая охватившую его боль. — Я не позволю тебе так говорить о матери.

Шарлотта затаила дыхание, она испугалась, что Макс откажется это сделать; но он не отказался. Вид у него был такой, как будто он вот-вот расплачется.

— Извини, — пробормотал он.

В кухне повисло томительное молчание.

— И кстати, Макс, я звонил в среднюю школу Мальборо, они согласны тебя взять прямо с середины года, — нарушил наконец затянувшуюся паузу Александр. Он смотрел на Макса почти с презрением. — Тебе надо будет сдать соответствующие экзамены, и время терять некогда. Не думаю, что ты сможешь показать там впечатляющие результаты.

— Не пойду я ни в какую среднюю. А если хочешь, чтобы я не провалился на экзаменах, тебе придется взять мне репетитора.

— Могу тебе сказать со всей определенностью: на репетитора не рассчитывай. Я и так выбросил на тебя достаточно денег. Пойдешь в среднюю школу и будешь там работать в полную силу.

— Нет, — ответил Макс, — не пойду.

— Пойдешь, Макс.

— Если ты попытаешься заставить меня туда пойти, — спокойно проговорил Макс, — я расскажу всем, что я не твой сын. Что мать моя была своего рода шлюхой, а ты — извращенец, который почему-то потворствовал такому ее поведению. Идет?

— О боже. — Александр прикрыл глаза ладонью. — Ну что ж, это правда, ты действительно не мой сын. По крови не мой. Я не знаю, чей ты сын. Я всегда тебя любил, воспитывал тебя, гордился тобой, но ты не мой сын. Жаль, я бы хотел, чтобы было иначе. Надеюсь, что со временем ты это переживешь и как-то примиришься с этим. Но я не позволю тебе так говорить о матери. Не позволю. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Я совершенно тебя не понимаю. И не хочу больше обо всем этом говорить. Ни с кем. Но в среднюю школу я не пойду.

— Ладно, — сказал Александр, — репетитора я тебе возьму. Но только на один учебный год. А после этого действуй сам как знаешь.

— Я это и делаю, — пожал плечами Макс.

Именно Няня оказалась человеком, сумевшим поставить все почти на свое место. Как-то она наткнулась на Макса, который сидел на кухне, с мрачным видом опустошая банку с печеньем, и заявила ему:

— Если хочешь испортить себе зубы, так это не поможет.

— Мне ничто не поможет, Няня, — проговорил Макс. — Я самый несчастный человек на свете.

— Глупости, — возразила Няня, — все свои несчастья ты навлек на себя сам. Это же надо, оказаться так исключенным из школы! И не говори мне, что ты теперь несчастен. Твой отец — вот кто должен чувствовать себя несчастным.

— Ты ведь обо всем знаешь, правда, Няня? — спросил ее вдруг Макс. — О матери и обо всем остальном?

— Нет, — отрезала Няня.

— Шарлотта мне говорила, что знаешь.

— Вечно она треплется, эта Шарлотта, — отмахнулась Няня.

— Мне это все так противно, — угрюмо пробормотал Макс. — Если б я только мог…

— Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, — ответила Няня. Она изрекла эти слова так, словно излагала какую-то очень важную и оригинальную собственную мысль.

— Никогда не понимал этой поговорки, — заметил Макс. — Что она означает?

— Она означает, что невозможно получить все, что хочется; и правильно, что невозможно, — сурово произнесла Няня.

— А-а-а.

— У матери твоей не было всего, что ей хотелось, — проговорила Няня, — и я не хочу, чтобы ты думал, будто у нее было все на свете. А у тебя было очень многое из того, чего хотелось тебе. Так что нечего так уж жалеть самого себя. Станешь брюзгой. Терпеть их не могу.

— А больше ты мне ничего не скажешь?

— Нет. Больше я не могу ничего сказать. Кроме того, что ведешь ты себя очень плохо. Он любил ее, — добавила Няня, как будто только что вспомнив. — Очень любил.

— Не понимаю почему. На мой взгляд, в этом есть что-то ненормальное.

— Тебя не спрашивают, Максимилиан. Тебя никто ни о чем не спрашивает. Ты слишком мало знаешь, чтобы тебя спрашивать. Тебе надо больше бывать на воздухе, — заключила она. — Какой-то ты бледный и одутловатый. А то скоро прыщами пойдешь.

Шарлотта, которая на протяжении почти всего этого разговора тихонько, затаив дыхание, простояла в дверях, не выдержала и громко расхохоталась, увидев, как Макс вскочил, чуть не опрокинув стул, и почти бегом направился к двери в кладовку, в которой стояло покрытое пылью старое зеркало.

— Кажется, Няня, ты ему кое-что растолковала, — выговорила она сквозь смех.

— Шарлотта, тебе письмо. Из Ирландии.

— О господи! — Шарлотта взяла у Георгины конверт и скорчила гримасу. — Надеюсь, сестра Мэри Джозеф не переносит нашу встречу на более поздний срок. Позже я не смогу к ней поехать, там уже будут близко мои выпускные экзамены. Дай-ка… о боже! Нет, Георгина, я этого не переживу!

— Что там? Шарлотта, ну ведь на несколько-то дней ты же можешь отлучиться. Наверняка.

— Нет. Не могу. Но не в этом дело. Джорджи, она умерла. Сестра Мэри Джозеф умерла. Это письмо от настоятельницы монастыря. Я даже не думала, что она была настолько больна. Оба ее письма были такими бодрыми, оптимистичными. А теперь поздно. Последняя ниточка, которая связывала меня с мамой, и та оборвалась. Господи, Джорджи, какая жалость!

Шарлотта уронила голову на стол, за которым завтракала, обхватила ее руками и разрыдалась. Это было так на нее не похоже, что Георгина не на шутку встревожилась. Шарлотта всегда была такой мужественной, такой неутомимой, она никогда не сдавалась, никогда не плакала. Георгина обняла ее:

— Шарлотта, дорогая, не плачь. Пожалуйста. Я понимаю, что это все очень грустно, но ты ведь даже не знала сестру Мэри Джозеф. Может быть, кто-то другой тоже сумеет тебе помочь. Ну пожалуйста, не плачь. Пожалуйста.

— Извини меня. Но дело не только в ее смерти. Мне действительно казалось, что она была какой-то ниточкой, связывавшей меня с мамой. И мне так страшно видеть, что папа в последние несколько месяцев буквально разваливается из-за Макса. И Макс так себя подло ведет с этим его беднягой репетитором. Все ужасно. И я наверняка провалюсь на выпускных экзаменах, а потом мне надо будет ехать в Нью-Йорк, а вы все останетесь здесь. Я просто в отчаянии.

— Ну, на выпускных ты никак не провалишься, а в Нью-Йорк тебе ехать вовсе не обязательно, — вновь попыталась утешить ее Георгина. — Вполне можешь оставаться здесь. Можешь отказаться от этого банка и заняться правом, ты же сама говорила, что всегда хотела стать адвокатом, пока дедушка Фред не преподнес тебе полбанка.

Шарлотта взглянула на сестру, удивленная и даже пораженная тем, что та могла высказать нечто подобное, и слезы ее мгновенно высохли.

— Какая чушь, — возмутилась она, — разумеется, мне обязательно нужно поехать в Нью-Йорк. Фредди начинает работать в банке с осени, а этот гнусный самонадеянный Гейб Хоффман уже там. Конечно же, я тоже должна быть там. И очень твердо заявить о своих правах. Мне при одной мысли об этом уже становится лучше на душе. Дай-ка мне это письмо назад, Георгина, напишу настоятельнице и спрошу, может быть, она согласится встретиться со мной.

Настоятельница ответила в тот же день, когда получила письмо; она писала, что будет рада познакомиться с леди Шарлоттой. Если леди Шарлотта приедет, как и собиралась, писала она, то сумеет присутствовать на отпевании сестры Мэри Джозеф, которое должно состояться в субботу, — ведь, насколько она, настоятельница, понимает, существовала какая-то связь между ней и матерью леди Шарлотты. А кроме того, продолжала она, хорошо, когда на похоронах человека бывает как можно больше его друзей и родственников. Конечно, там будут все сестры их монастыря, но и присутствие людей из мира их бы тоже всемерно поддержало. А после этого они могли бы поговорить. Шарлотта перевела дыхание и немедленно ответила, что будет рада приехать.

Залив Роаринг-Уотер показался ей поистине прекрасным, но когда она увидела Бантри-Бэй, то не смогла удержаться от восторженного вскрика. Она постояла на высоком обрывистом берегу возле Бараньей Головы, вглядываясь в морскую даль, а потом повернулась полюбоваться вздымающимися позади нее горами Каха, и ее охватил почти благоговейный трепет перед красотой этих мест.

— Если обнаружится, что нас что-то соединяет, — обратилась она к окружавшему ее пейзажу, — то мне действительно будет чем гордиться.

Монастырь стоял в глубине, милях в пяти от побережья, в маленькой долине, поросшей буйной растительностью; это был просторный, выстроенный в георгианском стиле дом с обширным огородом, обнесенным массивной каменной стеной. В монастыре жили всего двадцать монахинь; они содержали небольшую начальную школу для учеников из близлежащих деревень, ухаживали за больными и существовали главным образом на доходы с огорода и теплиц, которые поддерживались ими в состоянии идеального порядка и приносили обильнейший урожай. В одной из теплиц рос виноград, с уже завязавшимися маленькими зелеными кистями.

— Мы делаем из него вино, несколько тысяч бутылок каждый год, — объяснила настоятельница, показывая Шарлотте монастырь и его хозяйство, — оно пользуется большим успехом, и не только тут; мы получаем заказы и от «Керри и Лайм ерика», и даже иногда из Дублина. Вам надо будет обязательно взять несколько бутылок домой. А теперь давайте нанесем последний визит сестре Мэри Джозеф, она лежит в часовне, а отпевать ее мы будем завтра утром.

Шарлотта внутренне была готова к этому испытанию и понимала, что от него нельзя будет уклониться; тем не менее, когда настоятельница стала открывать двери часовни, стоявшей отдельно от монастырского здания и соединенной с ним небольшим крытым переходом, Шарлотта задрожала, и ей пришлось сильно сжать зубы, чтобы они не стучали. Настоятельница взглянула на ее напрягшееся лицо и, улыбнувшись, мягко дотронулась до ее руки.

— Не надо бояться. Смерть — это не страшно. Сестра Мэри Джозеф так страдала, так мучилась от боли, все это продолжалось долгие месяцы. А теперь она успокоилась. Она изумительно выглядит. Вы сами увидите.

Она действительно увидела. В гробу лежала маленькая пустая человеческая оболочка с бледным умиротворенным лицом, одетая в белую рясу ордена, к которому она принадлежала, с аккуратно обрамляющим лицо апостольником и со свободно завязанным веревочным поясом. Руки ее были сложены так, чтобы в них удерживались одна-единственная белая лилия и молитвенные четки; Шарлотте показалось, что тело это находилось в тот момент и не на этом свете, и не на том, а где-то между жизнью и смертью, далеко-далеко. В ней прорезалось любопытство, она осмелела и принялась рассматривать лицо умершей, широкобровое, несколько квадратное, с полными губами; нос был маленький и прямой; рот даже после смерти оставался крупным. Настоятельница стояла рядом и смотрела на лежащую в гробу с нежностью, как глядят на спящего ребенка; не раздумывая и даже не понимая, почему она это делает — она ведь не была католичкой, ей даже ни разу не пришлось побывать в католической церкви, — Шарлотта перекрестила покойницу.

Когда они снова вышли на улицу, Шарлотта, улыбнувшись, проговорила:

— Спасибо. Спасибо вам за то, что привели меня сюда.

— Не за что благодарить. Я знала, что ваша душа это примет. Вам только надо было собраться с мужеством.

— Мне кажется, это вы помогли мне его найти.

— Если так, то, значит, судьба подарила мне счастливый случай. А теперь, если вы не очень торопитесь, может быть, пройдем ко мне и выпьем чаю?

— С удовольствием бы выпила. Спасибо.

Они сидели в кабинете настоятельницы, в тихой, болезненно чистой комнатке, выдержанной в бежевых и белых тонах, где в одном углу стояла статуя Богородицы, а в другом — большой аквариум с тропическими рыбками, целый мир, экзотический, красочный, булькающий пузырьками воздуха, со своей собственной жизнью.

— Мне нравится наблюдать за рыбками, — сказала настоятельница. — Они на меня действуют успокаивающе.

— Не представляю себе, чтобы вас что-то могло вывести из себя, — улыбнулась Шарлотта.

— Ну, внешне вы, может быть, этого и не заметите. Я понимаю, что это звучит очень по-ирландски. Но вы почувствуете, что со мной что-то происходит. Внутренне я слишком горячий человек. Это мой самый большой недостаток. Вот сестра Мэри Джозеф была очень спокойной. И мне пришлось много поработать над собой, чтобы не завидовать ей, не отталкивать ее. Жаль, что вы так и не смогли с ней познакомиться. Вам бы она чрезвычайно понравилась. Как сейчас у вас дома, лучше?

— Да, — кивнула Шарлотта, — по-моему, да. Конечно, отцу сейчас очень трудно заниматься всеми нами одному, без матери.

— Расскажите мне о вашей матери. И о том, как она познакомилась с сестрой Мэри Джозеф.

— Я даже не знала, что они были знакомы. Но это какая-то долгая и запутанная история. И к тому же я слишком поздно о ней узнала. Видите ли, мама заказала для меня крестильное платье. Заказала одной женщине, которую зовут Мора Мейхон и которая живет примерно… дайте мне подумать… примерно в пятнадцати милях отсюда. Около Скибберина.

— По-моему, это имя мне знакомо. Но продолжайте.

— Да, так вот, моя мама умерла, я разбирала ее вещи и нашла это платье. И заинтересовалась, потому что, видите ли, у нас в семье есть крестильная рубашка, ее, пожалуй, можно даже назвать семейной святыней, и мою сестру и моего брата крестили в ней, а меня нет. Вот поэтому-то я и… заинтересовалась. Обычное любопытство. А потом, мне интересно все, что касается мамы, что связывает меня с ней. Поэтому я поехала к мисс Мейхон. И чисто случайно узнала от нее, что платье для меня заказывала сестра Мэри Джозеф. И когда я ей написала, то сестра ответила, что помнит мою мать. Остальное вы знаете.

Наступила тишина. Шарлотта подумала, что настоятельница должна счесть ее просто ненормальной: кто еще станет мотаться по всей Ирландии в поисках неизвестной женщины, которая двадцать один год тому назад заказывала крестильное платье. Она вздохнула:

— Простите, это не вся история, но она такая запутанная. Я не думаю…

— Дорогая моя, я и не прошу вас все мне рассказывать. То, чем вы заняты, безусловно, целиком и полностью ваше и только ваше дело. Я просто рада тому, что познакомилась с вами. Вот только чем бы я могла вам помочь? Сестра Мэри Джозеф была очень замкнутым человеком и почти никогда не говорила о себе. Могу точно сказать, она никогда не упоминала, что заказывала для кого-то крестильное платье. — Губы ее слегка дернулись. — С другой стороны, в то время она была не тут, в монастыре, а работала в приюте в Лондоне. Быть может, ее брат сможет вам что-нибудь подсказать.

— Брат? — подняла изумленный взгляд Шарлотта; ей по какой-то необъяснимой причине казалось, что сестра Мэри Джозеф должна быть совершенно одинокой на всем белом свете.

— Да. Брат, Дэвид Сейнт-Маллин. Он завтра приедет.

Отпевание прошло очень трогательно. Все сестры гуськом вошли в часовню, где маленький хор уже пел «Отче наш». Гроб с телом сестры Мэри Джозеф, теперь уже закрытый, усыпанный белыми цветами — лилиями, розами, фрезиями, — стоял на постаменте возле алтаря. Шарлотта ожидала, что служба будет утомительной и малоприятной, однако она оказалась очень лиричной и красивой; Шарлотта сидела и разглядывала изумительное мозаичное окно над алтарем, следила за ходом службы и слушала, как священник говорил о том, что душа сестры Мэри Джозеф уже соединилась на небе с ангелами; потом все опустились на колени, поминая усопшую в молитве, которую каждый произносил про себя, а одна из сестер запела «Да будет жить Спаситель наш», и Шарлотта ощутила вдруг резкий приступ горя и скорби по матери; к концу службы лицо ее было мокро от слез.

Она была настолько захвачена службой, что совершенно позабыла о том, насколько важен для нее человек, сидевший позади монахинь: ниже среднего роста, приземистый и коренастый мужчина с седыми волосами, одетый в довольно потрепанное черное пальто и державший в руках видавшую виды черную фетровую шляпу.

Служба кончилась, и сестру Мэри Джозеф понесли на небольшое кладбище, располагавшееся здесь же, позади часовни; Шарлотта шла следом за процессией, далеко отстав от нее; Дэвид Сейнт-Маллин вышел из церкви с опущенной головой, и потому Шарлотте до сих пор не удалось разглядеть его лицо. Когда гроб опускали в могилу, она стояла несколько в стороне, ощутив вдруг холод на сердце; Дэвид Сейнт-Маллин бросил в могилу несколько первых комков земли и отступил назад. Тут-то она впервые увидела его лицо: с квадратной челюстью и широкобровое, как у его сестры, охваченное глубокой грустью; лицо это ей понравилось. Оно было добрым, в мягком рисунке рта угадывалось, что владелец его наделен чувством юмора; Шарлотта почувствовала, что к человеку с таким лицом можно обращаться, не испытывая при этом чрезмерного внутреннего трепета.

Когда процессия сестер во главе со священником проследовала назад в монастырь, настоятельница подвела к Шарлотте Дэвида Сейнт-Маллина; она улыбалась, хотя на лице ее тоже были следы слез.

— Благодарю вас за то, что вы пришли, леди Шарлотта, — проговорила она, — нам всем это было очень приятно. Жаль, что сестре Мэри Джозеф не довелось познакомиться с вами лично. Мистер Сейнт-Маллин, это леди Шарлотта Уэллес. Она только недавно узнала, что ее мать, леди Кейтерхэм, ныне тоже покойная, была знакома с вашей сестрой, когда обе они были молоды.

Дэвид Сейнт-Маллин протянул ей руку, Шарлотта пожала ее:

— Здравствуйте, мистер Сейнт-Маллин. Надеюсь, вы простите меня за то, что я пришла на похороны, хотя и не знаю никого из членов вашей семьи, но ваша сестра действительно знала мою маму. Она сама писала мне об этом.

— Вот как? — ответил он с вежливым интересом.

— А вы, мистер Сейнт-Маллин, случайно, не помните мою мать?.. Вирджинию Кейтерхэм?

Все молчали. Шарлотта чувствовала, что ее охватывает попеременно то жар, то холод. Что он сейчас думает — пытается вспомнить? Или же соображает, как уйти от ответа? Придумывает алиби?

— Нет, — проговорил он наконец. — Нет, честное слово, не помню. Мне очень жаль. А я должен был ее знать? — Похоже, говорил он абсолютно искренне, дружелюбно, в его голосе звучали неподдельное сожаление и желание помочь.

— Ну, — вздохнула Шарлотта, — я думала, что вы могли ее знать. Или, точнее, надеялась, что могли. А… а имя Моры Мейхон вам что-нибудь говорит?

— Не думаю. Кто эта Мора Мейхон?

— Это одна старая женщина. Которая шила мне платье для крещения.

Снова повисла тишина. Потом ее собеседник произнес:

— Простите меня, леди Шарлотта, но мне кажется, что вы говорите загадками. Какое отношение ко мне может иметь ваше крестильное платье?

— Видите ли. — Шарлотта внезапно ощутила тяжелую, тупую безнадежность. — Видите ли, я только недавно познакомилась с мисс Мейхон. И крестильное платье для меня ей заказывала ваша сестра, сестра Мэри Джозеф. И… ну, я просто подумала, что, может быть, вам что-нибудь известно об этом. Потому что сама я ничего не знаю. Понимаете, моя мама умерла. В общем-то, это все не так уж и важно… всего лишь небольшая загадка. — Она улыбнулась ему, всем своим видом стараясь показать, что серьезно это воспринимать не стоит.

Дэвид Сейнт-Маллин молчал. Шарлотта уже собиралась начать произносить «спасибо, простите за беспокойство, это все неважно» и прочие глупые, привычные и лживые слова, чтобы закончить этот разговор, когда он вдруг заговорил:

— Нет, это явно не для меня заказывалось. Крестильное платье нашим детям шила моя жена. Она прекрасная мастерица в этом деле. И она была бы просто оскорблена, если бы кто-то предложил заказать это платье на стороне.

Голос его звучал удивленно. Сердце у Шарлотты упало, словно наткнувшись на что-то ледяное и твердое.

— Да, — с невероятным трудом выдавила она. — Да, я понимаю. Что ж, я, несомненно, ошиблась. Извините. И это действительно не имеет значения. — Она попыталась улыбнуться.

— Хотя нет, — продолжал он, — есть одно возможное объяснение. Быть может, это как-то связано с моим младшим братом.

— С вашим братом! — воскликнула Шарлотта. — Я об этом даже не подумала. Я и не знала, что у вас есть брат. — Последние слова она произнесла неуверенно, упавшим голосом. «Боже правый, он же наверняка считает меня ненормальной», — подумала она.

— А с чего бы вдруг вы стали об этом думать? — Голос Сейнт-Маллина звучал весело, казалось, вся эта ситуация забавляет его. — Так или иначе, но брат уже целый год в Америке. Он не смог выбраться на похороны, но виделся с Фелицией что-то около месяца тому назад. Настоятельница написала ему, чтобы он не беспокоился и не рвался сюда. Что сестры и я проводим ее в последний путь. Он очень занят и не… не очень здоров… Впрочем, не важно. Так вот, может быть, здесь-то и лежит объяснение, как вам кажется? Хотя я представить себе не могу, с чего бы это ему понадобилось заказывать для вашей матери крестильное платье.

— Действительно, — почти заискивающе подхватила Шарлотта.

— Возможно, он должен был стать крестным отцом или еще что-то в этом роде. Хотя в таком случае вы бы его знали, верно?

— Конечно, — согласилась Шарлотта.

— Просто загадка. Ну что ж, надеюсь, я вам помог хоть в чем-то, как вам кажется?

— Пожалуй, да. Извините меня, вы, наверное, приняли меня за сумасшедшую. — Шарлотта постепенно восстанавливала самоконтроль и свою уверенную манеру держаться. — Знаете, это один из тех кончиков, которые никак не удается поймать, и иногда это действительно способно привести в отчаяние. Э-э… а чем занимается ваш брат?

— Похоже, он вас здорово заинтересовал!

— Простите, я не хочу быть навязчивой…

— Не за что извиняться. Чарли — адвокат. Его контора находится рядом с Флит-стрит. Я дам вам его телефон. Но, как я сказал, до сентября его не будет. Впрочем, как я понимаю, дело ведь не очень спешное?

— Нет, не спешное, — улыбнулась Шарлотта. — Совсем не спешное. И огромное вам спасибо. Вы мне очень помогли.

Только много часов спустя, когда она лежала, уставившись в темноту, и все еще пыталась убедить себя, насколько маловероятно, что некий ничем не примечательный мистер Сейнт-Маллин может иметь с ней нечто общее, — только тогда до нее в полной мере дошло все значение того, что человека этого зовут Чарльз.

— Господи, — проговорила она вслух, — неужели же тут что-то есть или это просто невероятное совпадение?

Однако Господь явно считал, что сегодня Он уже сделал для нее вполне достаточно, и не дал ответа.

«Уважаемый мистер Сейнт-Маллин», — написала она. Это был уже четвертый вариант начала. «Пожалуйста, простите меня за то, что я к вам обращаюсь…» В четвертый раз она скомкала листок бумаги и швырнула его в корзину. «Обращаюсь…» — ну и что дальше? «…Но я думаю, что вы, возможно, мой отец. Но я думаю, что у вас был роман с моей матерью. Но мне очень нужно с вами встретиться. Но мне интересно посмотреть, как вы выглядите. Но…»

— Черт, — выругалась она, — черт, черт и черт. — Нет, это все не годилось: письмо не сработает. Проще позвонить по телефону.

Шарлотта подняла трубку, набрала номер: она уже помнила его наизусть.

— Пожалуйста, могу я поговорить с мистером Сейнт-Маллином?

— Кто его спрашивает? — Голос был усталый и сдержанно-сухой.

— Меня зовут Уэллес. Леди Шарлотта Уэллес. Э-э… дочь Вирджинии Кейтерхэм.

— Одну минуту, пожалуйста.

В трубке наступила тишина, долгая тишина; интересно, подумала Шарлотта, что я сейчас ему скажу: «Здравствуйте, не могли бы мы встретиться и поговорить о моей матери… Здравствуйте, мое имя, возможно, ничего вам не говорит, но… Доброе утро, мистер Сейнт-Маллин, это говорит голос из вашего прошлого». Нет, стоп, у меня же что-то было, я ведь заготовила эту фразу, как же она звучала… ах да, вот она: «Мистер Сейнт-Маллин, не помните ли вы мою мать и не встречались ли вы с ней много лет назад?»

Она услышала в трубке щелчок, означавший, что ее соединяют, и облизала пересохшие губы. Ну вот он, этот момент. Теперь только бы не провалить все с треском. В трубке послышался голос: низкий, очень красивый, звучный, поставленный даже лучше, чем у его брата.

— Это Шарлотта? Дочь Вирджинии? Как чудесно! Я очень много думал все эти годы о вас и о ней. Вы бы не согласились встретиться и пообедать вместе? Мне страшно хочется на вас посмотреть.

— Да, конечно, — ответила она. — С удовольствием. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

Глава 20

Вирджиния, 1960–1961

— Да, конечно, — ответила она. — С удовольствием. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

Стоило столько времени терпеть этот ужасный вечер, чтобы услышать от Вирджинии Кейтерхэм такие слова.

Чарльз не хотел идти на этот коктейль. В последнее время он страшно много занимался, очень устал, собирался уехать на выходные из города, и стоять два часа подряд, держа в руке бокал теплого джина с тоником и стараясь перекричать галдящую толпу, — нет, уж этого-то он хотел сейчас меньше всего!

Но коктейль устраивал его наставник, выразивший очень настойчивое пожелание, чтобы он там присутствовал, и Чарльз понимал, что у него нет абсолютно никакого выбора.

Поэтому в половине шестого вечера в туалете юридической фирмы Лайонела Крейга, в которой он работал, Чарльз переоделся в чистую, чуть менее поношенную рубашку, перезавязал галстук (и понял, что лучше бы он этого не делал, потому что с узлом, завязанным на новом месте, галстук стал выглядеть еще более грязным и заношенным, чем казался до этого), почистил ботинки, потерев ими по очереди о брючину другой ноги, причесал довольно непокорные темные волосы (в очередной раз подумав о том, где ему взять три шиллинга на стрижку, отвечающую вкусам Лайонела Крейга, — тот уже неоднократно намекал на это Чарльзу) и вышел на Чэнсери-лейн, а с нее на Стрэнд, где и стал тоскливо дожидаться одиннадцатого автобуса. Сам Лайонел Крейг уехал из конторы в своем «роллс-ройсе» полчаса тому назад; ему, разумеется, и в голову не пришло предложить подвезти своего нищенствующего молодого стажера.

Движение было ужасающее; только почти уже без четверти семь автобус наконец выбрался из пробок и с трудом свернул на Слоан-сквер. Чарльз соскочил, не дожидаясь, пока автобус остановится полностью, и лихорадочно устремился вперед по Слоан-стрит, взлетел галопом по ступенькам внушительного особняка и нажал кнопку звонка. Дверь дома Лайонела Крейга открыла горничная, одетая в черное платье; она впустила Чарльза, заметив ему, что прием уже почти заканчивается; и, на ходу приглаживая всклокоченные ветром волосы и стараясь ввести в какое-то подобие нормы запыхавшееся дыхание, он небрежно, как ни в чем не бывало вошел в гостиную. Неподалеку от двери стояла Барбара Крейг; это была очень крупная, производившая внушительное впечатление женщина с такой объемистой грудью (в тот вечер упакованной в красные кружева), что на нее можно было бы что-нибудь поставить, как на полку, с безукоризненно уложенными волнами седых, отливающих металлическим блеском волос и со строгим, но приятным лицом.

— А, мистер Сейнт-Маллин, — приветливо обратилась она. — Как жаль, что вы так поздно, все канапе уже съели. — Чарльз ей нравился, он был очень красив, с этой своей копной темных волос и синими глазами, и она сочувствовала ему, потому что он был так худ и столь очевидно беден.

— Простите, миссис Крейг, — проговорил он, — автобуса долго не было. — Он все еще не до конца отдышался.

— Да, они очень плохо ходят, я знаю. — Она сочувственно потрепала его по руке. — Мой тоже очень часто опаздывает. Так, давайте мы возьмем вам что-нибудь выпить. Джервис, принесите-ка сюда поднос, пожалуйста. Ну, что бы вы хотели? Здесь все как обычно. Я бы посоветовала вот этот коктейль, «шипучий», он очень приятный, а кроме того, в нем как-то по-особому полно ощущаешь прелесть шампанского.

Чарльз истолковал ее слова в том смысле, что ей бы понравилось, если бы он выбрал именно этот коктейль; он его и взял, и восторженная реакция хозяйки подтвердила правильность его предположения.

— А теперь пойдемте, я вас кое с кем познакомлю.

Секунд через шестьдесят или около того, однако, Чарльз потихоньку улизнул от нее и направился к столу, на котором еще оставалось некоторое количество канапе, почему-то не получивших признания гостей. Чарльз заглатывал уже третий мини-бутерброд с ветчиной, думая одновременно о том, удастся ли ему съесть целую вазу фаршированных маслин и остаться при этом незамеченным, и тут он услышал, как слегка насмешливый голос у него за спиной произнес:

— Похоже, вы крепко изголодались. А что, там, откуда вы приехали, обедать не принято?

— Принято, — ответил Чарльз, оборачиваясь с несколько смущенным видом и пытаясь проглотить те шесть маслин, которые уже успел сунуть в рот, — но это было шесть часов назад и… — И тут он поперхнулся. Но еще прежде, чем это произошло, и прежде, чем он, закашлявшись, принялся ловить ртом воздух, сплевывая в то же время в носовой платок и стараясь не оплевать всю комнату той смесью маслин и ветчины, что была у него во рту, — еще до всего этого он успел осознать, что голос принадлежал высокой красавице с шелковистой кожей, копной темных, слегка тронутых рыжиной волос и с очень необычными глазами: золотистыми, но словно испещренными маленькими карими пятнышками. На ней было простое белое платье, оттенявшее ее красоту так, что она казалась полным совершенством, шею украшал изящный стоячий воротничок из жемчуга с бриллиантами. После этого Чарльз потерял способность что-либо воспринимать; сквозь какую-то туманную пелену он ощущал, как кто-то стучал ему по спине, и решил, что это была обладательница насмешливого голоса; потом дыхание у него восстановилось, легкие снова наполнились воздухом, мир обрел привычные очертания, и обладательница голоса тоже выплыла из дымки, она протягивала ему стакан воды и казалась одновременно и всерьез обеспокоенной, и потешающейся над происходящим.

— Попробуйте-ка вот это. Держите. Как вы, в порядке?

— Да, спасибо. Все в порядке. Спасибо вам за помощь.

— Не за что. По-моему, это я виновата.

— Ничего подобного. Поделом мне, нельзя быть такой жадиной.

— Но вы действительно выглядите порядком изголодавшимся.

— Вовсе нет, — возразил Чарльз. — Это у меня просто такой способ завоевывать к себе симпатии на коктейлях. Чарльз Сейнт-Маллин. — Он протянул ей руку.

— Вирджиния Кейтерхэм, — протянула она свою. Она была американкой, ее выдавал акцент мягкий, но вполне явственный.

— По-моему, вы не местная?

— Нет, я из Нью-Йорка.

— А ваш муж тоже оттуда?

— Нет, он самый настоящий англичанин, как раз из этих самых краев. Его зовут Александр Кейтерхэм.

— Случайно, не граф Кейтерхэм? Владелец имения Хартест?

— Тот самый. Вы очень хорошо информированы.

— Видите ли, я работаю, если это можно назвать работой, у хозяина сегодняшнего приема. Ваш супруг как-то прибегал к его услугам.

— Правда? Как интересно!

— Боюсь, ничего интересного. Все это было связано с одним земельным законом и чересчур жадным соседом. Я хочу сказать, жадным на землю.

— А, да, я помню, Александр мне что-то рассказывал. Одному из наших соседей не нравилось, что мы охотимся на его земле. Да, по-моему, именно так. Но все это было еще до того, как я стала хранительницей имения в Хартесте. Александр — и Лайонел — тогда выиграли, разумеется. Бедняга куда-то уехал. — Тон у нее был насмешливый, и Чарльз улыбнулся ей.

— Тогда, естественно, выиграли. А вам нравится быть хранительницей Хартеста?

— Конечно, нравится. — Говорила она быстро, улыбаясь при этом ослепительной улыбкой. — Это такой великолепный дом. Да и все имение тоже. Изумительное место, жить там одно удовольствие.

— А до замужества вы там бывали?

— Нет. Я выросла в Нью-Йорке. И никогда, ни разу не была в Англии.

— Наверное, переезд сюда стал для вас в определенном смысле потрясением, тут ведь совсем другая жизнь.

— Да, но я вроде бы выжила. Научилась говорить по-английски. Понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, — кивнул Чарльз.

— А вы откуда, мистер Сейнт-Маллин?

— Зовите меня Чарльз, хорошо? Я ирландец, обычный славный малый, как у нас говорят. У нас там тоже довольно красивый дом. Не такой прекрасный, как Хартест, но очень симпатичный. В Вест-Корке.

— Никогда не бывала в Ирландии, — сказала Вирджиния. — Говорят, это очень красивая страна. А что значит «у нас»? Вы женаты?

— О нет, боже упаси, — ответил Чарльз. — Не могу себе позволить подобной роскоши.

— Правда? Мне казалось, что адвокаты — очень богатые люди. Во всяком случае, Лайонел производит именно такое впечатление.

— Адвокаты — да. А я пока еще ученик. Подмастерье. За весь прошлый год я заработал двадцать фунтов четырнадцать шиллингов и шесть пенсов.

— Да, действительно, на такую сумму не всякую жену можно содержать. Но тогда про каких же «нас» вы говорили?

— Про семью моих родителей. Про моего отца. Он владелец фермы и сам управляет и домом, и имением. Как и ваш муж, наверное. Время от времени он кидает мне несколько шиллингов, говорит: «На, шавка, возьми!» — и тогда несколько недель мне есть на что подкормиться.

— Да, грустная история. А вы со временем унаследуете этот ваш прекрасный дом?

— К сожалению, нет. У меня есть старший брат. Но, честно говоря, как я ни люблю Ирландию, все-таки для жизни отдаю предпочтение Лондону. Хочу осесть здесь постоянно. Пока, конечно, я вынужден обитать просто на набережной, на скамейке. Но, надеюсь, со временем мне все-таки повезет больше.

— Я тоже надеюсь. — Она улыбнулась ему, и в улыбке ее было что-то странное, улыбка эта была приветливой и очень дружелюбной, но одновременно за ней словно таилась какая-то грусть, весьма заинтриговавшая Чарльза. — Вам надо познакомиться с моим мужем. Вон он стоит, в самом центре внимания. Очень необычно для него, он, в общем-то, человек довольно застенчивый. Вы ему понравитесь.

Вирджиния взяла Чарльза за руку — ее рука оказалась теплой и на удивление твердой — и повела его через весь зал к тому месту, где высокий, удивительно красивый голубоглазый блондин рассказывал что-то очень смешное стоявшим вокруг него людям, которые при этом хохотали дружно и подчеркнуто громко.

Когда блондин окончил свой рассказ, Вирджиния снисходительно улыбнулась и слегка подтолкнула к нему Чарльза.

— Александр, дорогой, это Чарльз Сейнт-Маллин. Он работает у Лайонела. Я подумала, что тебе будет интересно с ним познакомиться. Он помнит то дело насчет права проезда и охоты, ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, конечно. — Александр Кейтерхэм крепко пожал Чарльзу руку и потряс ее. — Здравствуйте. Удивительно, что вы об этом до сих пор помните.

— Я интересуюсь земельным законодательством, — объяснил Чарльз. — По-моему, земельное право весьма увлекательно. У моего отца есть земля в Ирландии, и мы пару раз судились с нашими соседями. Самый интересный тип соседа с этой точки зрения — Святая Церковь.

— Вот как? Наверное, в судебном процессе это весьма мощный противник.

— Мощный. Но мы выиграли, — скромно, но с гордостью произнес Чарльз.

— Значит, у вас были прекрасные адвокаты. А вы и вправду серьезно интересуетесь земельным правом?

— Да. Я даже пишу сейчас на эту тему диссертацию, о земельном праве восемнадцатого века.

— Земельные законы, касающиеся Хартеста, исключительно сложны. Просто-таки классический случай запутанности. Если вам это интересно, могу дать вам порыться в моей библиотеке. Приезжайте как-нибудь в субботу.

Чарльз ответил, что ему это было бы очень интересно и он с радостью примет приглашение. Перехватив взгляд золотистых глаз Вирджинии Кейтерхэм и ее теплую и странно-грустную улыбку, он подумал и о том, что было бы к тому же весьма любопытно провести целый день в ее доме.

— Так я вам тогда позвоню, хорошо? — спросил он.

— Да, конечно, — ответила она. — Пожалуйста. Больше всего на свете мне бы хотелось именно этого.

— Ну что, Чарльз, утро прошло с пользой? — поинтересовался Александр, жестом указывая ему место за столом; они усаживались обедать в маленькой столовой, окна которой располагались по фасадной стороне дома. Чарльз посмотрел на улицу: сразу же за окном, прямо от дома мягко разворачивалась панорама обширного парка, по которому бродили многочисленные овцы и олени, а чуть в отдалении под лучами осеннего солнца, как будто подернутого дымкой, ярко блестела речка Харт, медленная и ленивая.

— С пользой, и к тому же я получил большое удовольствие. Какое же тут прекрасное место! Вам очень посчастливилось, лорд Кейтерхэм.

— Да, действительно очень посчастливилось. Жить здесь, по-моему, — величайший подарок судьбы. Владеть Хартестом. Иметь возможность передать его потом моим детям. Все это стало уже частью меня самого. Хотя, может быть, это и звучит слишком выспренно.

— Прекрати, Александр, — вмешалась Вирджиния. — Это действительно звучит выспренно. Стоит только тебе заговорить о Хартесте, как ты мгновенно превращаешься в настоящего зануду. Знаешь, далеко не все разделяют твои восторги по поводу каких-то особых красот имения. Я иногда начинаю просто ревновать, — добавила она, обращаясь к Чарльзу. — Он любит этот дом куда сильнее, чем меня. Дом превратился для него в любовницу. И он постоянно отдает предпочтение ей, а не мне.

— Ну что за чепуха, Вирджиния, — весело возразил Александр, однако Чарльзу послышалась в его голосе и более серьезная нота. — Мои чувства к тебе и к Хартесту даже сравнивать нельзя. Я безоговорочно предпочитаю Хартест.

Он ослепительно улыбнулся ей, однако Вирджиния не ответила на его улыбку. Глаза у нее потемнели, взгляд был жесткий, рука, державшая бокал, напряглась.

— Знаю, — кивнула она. — Именно об этом я только что и говорила. Подлей-ка лучше мне вина, вместо того чтобы нести всю эту чепуху, Александр. Если бы твои мысли не были постоянно поглощены только домом, мог бы и сам заметить, что у меня пустой бокал. И у Чарльза, кстати, тоже.

— Извини, пожалуйста. Виноват.

Он поднялся и снова наполнил их бокалы; Чарльз обратил внимание на то, что бокал Вирджинии пустел очень быстро, и на протяжении обеда его пришлось наполнять заново еще трижды. Она овладела собой и, когда они доедали первое блюдо, уже снова весело смеялась; Александр же стал вдруг каким-то скованным и напряженным; оба говорили слишком много и как-то подчеркнуто. Да, в местных садах Эдема явно было не все благополучно.

После обеда Вирджиния сказала, что хочет прогулять собаку.

— Если вы еще не слишком соскучились по земельному праву, пойдемте вместе.

Они прошли к озеру; вокруг него вела тропинка, проложенная прямо через заросли высокого тростника; Вирджиния шла впереди, собака — не обязательный лабрадор, которого ожидал увидеть Чарльз, но потрясающе элегантная афганская борзая с длинной бежевой шелковистой шерстью — трусила рядом с ней. На Вирджинии были похожее на армейскую шинель пальто и резиновые сапоги, в которые она заправила брюки; выглядела она совсем как настоящая англичанка и здесь, посреди этого сельского пейзажа и болотистой грязи, казалась совершенно естественной.

— Какая у вас тут волшебная жизнь, — осторожно заметил Чарльз, пытаясь забросить какой-нибудь крючок, чтобы выудить ключ к разгадке: по каким причинам она так явно несчастлива.

— Да. — Ее голос с легкой хрипотцой звучал спокойно и почти самодовольно. — Действительно волшебная.

— Вы не скучаете по Штатам?

— Очень. Иногда. Не столько по Штатам, сколько по своей семье. Больше всего по брату.

— А чем он занимается?

— Работает в банке.

— А-а. А ваш отец?

— Он владелец банка.

— А-а.

— Я очень домашний человек, — проговорила она вдруг. — Люблю, чтобы меня окружали родные мне люди. У Александра нет родственников. Одна только мать, которая отказывается со мной встречаться.

— О господи! Почему?

— Потому что я американка. Пятнаю чистоту их рода. Я так думаю. Я делала массу попыток, несколько раз писала ей, даже послала цветы, когда в день нашей свадьбы она подарила мне фамильную тиару Кейтерхэмов; но все оказалось напрасно и ни к чему не привело.

— Вот глупая старуха! Ну ничего, скоро у вас появится своя собственная династия, и тогда уже вы будете устанавливать правила игры. И не будете больше одиноки.

— Да, — согласилась она. — Да, конечно. И довольно скоро.

Он почувствовал в ее голосе какое-то напряжение и сменил тему:

— А каким банком владеет ваш отец?

— «Прэгерс». Это инвестиционный банк. У него нет здесь отделения, поэтому вы о нем, наверное, ничего не слышали.

— Да, не слышал. Должно быть, он очень влиятельный человек, ваш отец?

— Даже слишком. Ему это не на пользу. — Она вдруг обернулась к Чарльзу и улыбнулась ему. — Мы устраиваем на Рождество бал. Почему бы вам не приехать?

— С удовольствием, — ответил он. — Спасибо.

Впоследствии, оглядываясь на этот момент, вспоминая, как она стояла там, в камышах, со слегка растрепавшимися от влажного воздуха темными волосами и на ее бледном лице отражались одновременно и задумчивость, и радость, вызванная его согласием, Чарльз понял, что именно в тот самый момент все и началось.

Бал состоялся в последнюю субботу перед Рождеством, и весь Хартест был в праздничном настроении. Хозяева сумели организовать даже полную луну, заливавшую дом и парк серебристым светом; выстроившиеся вдоль Большой аллеи деревья были густо усеяны огоньками праздничной иллюминации; а в самом центре Ротонды стояла огромная, в двадцать футов высотой, елка, убранная бирюзовыми и серебристыми игрушками и украшениями. Вначале был ужин для двухсот избранных гостей; после этого, к десяти часам вечера, должны были съехаться еще триста человек, и для всех гостей устраивался еще один ужин; Вирджиния и Александр, стоя на лестнице перед входом, встречали приглашенных. Чарльз, входивший во вторую группу, подумал, что ему еще никогда не доводилось видеть столь классически блистательной женщины: на Вирджинии было черное бархатное платье с огромным шлейфом, на голове у нее красовалась тиара из крупного жемчуга. Никаких других драгоценностей, не считая жемчужного браслета, на ней не было; лицо ее, с огромными золотистыми глазами, в свете луны особенно бледное и прекрасное, казалось странным, экзотическим, почти неземным.

Александр, во фраке и белом галстуке, красивый, обаятельный, улыбающийся, стоял с ней рядом, с гордостью демонстрируя два предмета, которые он любил больше всего в жизни, — свой дом и свою жену. Чарльза поразило то почти детское удовольствие, которое было со всей очевидностью написано у Александра на лице.

Он поздоровался с Чарльзом за руку, произнес: «Чарльз! Хорошо, что вы приехали. Как диссертация?» — и повернулся к другим подходившим гостям; Вирджиния задержала руку Чарльза в своих ладонях и проговорила:

— Очень рада, что вы смогли выбраться. Надеюсь, найдете себе тут пару. А если нет, отыщите меня.

Приглашение, которое он получил, было на двоих; Чарльз, однако, решил никого с собой не брать, его слишком заинтриговали и приглашение, и предстоящий праздник, и он не хотел оказаться там связанным присутствием какой-либо девушки, да еще едва знакомой. Он хотел быть свободным, хотел иметь возможность внимательно понаблюдать за празднеством и разобраться в мотивах, которыми руководствовалась хозяйка дома, приглашая его; поэтому, давая ответ на приглашение, он написал, что у него нет какой-то определенной дамы, с которой он мог бы приехать, что он будет прекрасно чувствовать себя и в одиночестве и что, если это не нарушит планов и правил предстоящего праздника, он предпочел бы приехать один. Вечер был организован с большим размахом: играли два оркестра — танцевальный и джаз, работали две дискотеки, танцы были устроены в бальном зале и в Ротонде, а в полночь состоялось небольшое представление: выступал молодой человек, который очень неплохо пел, а потом по просьбам собравшихся перешел на пародии; Чарльз оценил его таланты и попросил изобразить королеву-мать, и в следующий же момент королева предстала перед ним — полная, снисходительно, но приятно державшаяся, она, правда, была облачена в смокинг, но выглядела в нем естественнее, чем в обычных своих туалетах от Хартнелла. Она улыбалась, приветственно махала рукой, задавала банальные вопросы, и ее было бы невозможно ни с кем спутать.

Под конец вечера откуда-то появился Санта-Клаус с большим мешком, и каждый из гостей получил по подарку. Мужчинам достались шелковые носовые платки, женщинам — тоненькие записные книжечки в кожаных переплетах и с золочеными корешками. Чарльз краем уха услышал, как одна из девушек негромко сказала другой:

— Эти книжечки станут самой престижной вещицей. Все ведь обязательно расскажут, где они их получили, верно?

Санта-Клаус завершил раздачу подарков и исчез, заиграл джаз, и гости помоложе снова пустились танцевать. Чарльз, который до сих пор чувствовал себя превосходно, вдруг ощутил легкий приступ одиночества; он раздобыл себе бокал шампанского и устремился на поиски Вирджинии, впрочем не особенно надеясь ее найти.

Однако отыскал он ее очень легко, она сидела на лестнице в окружении массы народа; увидев Чарльза, поднялась и протянула ему руку.

— Чарльз! Рада видеть. Пришли пригласить меня потанцевать? Честно говоря, я этого ждала.

— Да, — ответил он, и Вирджиния повела его туда, где продолжались танцы.

Танцоршей она оказалась великолепной, Чарльз рядом с ней чувствовал себя совершенно беспомощным и бездарным.

— Вы просто бесподобны, — проговорил он, со смехом останавливаясь и любуясь ею со стороны, — вам бы на сцене выступать.

— Знаете, я подумывала об этом. Но мама сказала, что это было бы очень заурядно. Я танцую с папой. Его и танцевать-то я научила. У нас есть даже номер, который мы исполняем вместе. Поем и танцуем.

— Очень бы хотел посмотреть.

— Вам бы не понравилось. Номер довольно кричащий и дешевенький. Совершенно в нью-йоркском духе. Здесь бы такое не смотрелось.

Музыка сменилась, заиграли что-то медленное; она вдруг прильнула к нему, и он ощутил мягкое, теплое, ласковое прикосновение всего ее тела. Она положила руки ему на плечи, взглянула в глаза и улыбнулась:

— У тебя очень приятное лицо, Чарльз Сейнт-Маллин. Не то чтобы красивое…

— Спасибо.

— Не обижайся. Я хотела сказать — но очень, очень сексуальное. Этот ирландский цвет кожи, синие глаза, темные волосы… во всем этом что-то есть… мне нравится, очень нравится.

Вирджиния успела уже выпить немало шампанского и теперь была сильно навеселе.

— Твое тоже довольно сексуальное, — вдруг отважился произнести он, сознавая, что рискует нарваться на резкий отпор.

— Спасибо тебе. Большое спасибо. А все остальное у меня как, сексуальное?

— Абсолютно нет, — совершенно серьезным тоном заявил он. — Никуда не годится.

Она рассмеялась и уронила голову ему на плечо:

— Надеюсь, ты не считаешь меня слишком навязчивой?

— Напротив, именно такой я тебя и считаю. — Он сказал это в шутку и был поражен, увидев, что она восприняла его слова всерьез; она отпрянула, словно он ее ударил, взглянула на него, повернулась и, бросившись вдоль коридора, скрылась в одной из комнат.

Чарльз пошел за ней, пробуя по пути ручки всех дверей; большинство из них было либо заперто, либо за ними находились какие-то стенные шкафы; однако в самом конце коридора он обнаружил маленькую гостиную; вначале Чарльзу показалось, что в комнате никого нет, но потом он увидел Вирджинию: сгорбившись, она сидела на стуле возле окна и смотрела куда-то в темноту. Вирджиния услышала, как он вошел.

— Уйдите, пожалуйста, — проговорила она, даже не обернувшись.

— Вирджиния, вы с ума сошли. Я же шутил. Я ведь говорил все это не всерьез. Просто… н-ну, просто…

— Просто что?

— Просто в том, как мы с вами воспринимаем юмор, и заключается самая существенная разница между нашими странами, лежащими по разные стороны Атлантики. Американцы не очень хорошо умеют ощущать границу легкомысленного трепа. Вы к нему относитесь слишком уж серьезно. Я должен был подумать об этом, прежде чем шутить. Простите меня, пожалуйста. Разумеется, я не считаю вас навязчивой, по-моему, вы очень красивы и сексуальны. И обаятельны. Пожалуйста, не расстраивайтесь.

Она обернулась к нему, и в свете луны Чарльз увидел, что она только что плакала, крупные слезинки еще продолжали катиться у нее по лицу. Его это удивило и озадачило.

— Вирджиния, не плачьте. Пожалуйста. Я не хотел вас обидеть. Честное слово. Вам совершенно не из-за чего расстраиваться.

— Есть из-за чего. — Она горестно вздохнула и содрогнулась всем телом. — Очень много из-за чего есть. Но все это не имеет к вам никакого отношения. Простите меня. Я просто дура.

— Ничего подобного. — Чарльз подошел к стулу, опустился на колено и взял ее за руку. — Никакая вы не дура. Может быть, немного безрассудны, но уж никак не дура. — Он протянул руку, коснулся ее лица, смахивая с него слезинки; она вдруг схватила его руку и поцеловала кончики пальцев.

— Соленые, — проговорила она, — странно, правда, что слезы всегда соленые?

— Да, — ответил он, — да, действительно странно. — И, наклонившись, очень нежно поцеловал ее в мокрые щеки. — Извините меня, мне очень жаль, что я вас так расстроил.

— А как вы думаете, — лениво спросила она, глядя вниз и поправляя на себе платье, и голова ее вдруг как-то вяло склонилась, — не пообедать ли нам как-нибудь вместе? В Лондоне? Мне бы очень этого хотелось.

— Мне тоже, — сказал он, — я вам тогда позвоню, если можно, сразу же после Рождества.

Вскоре после этого он уехал и всю обратную дорогу до Лондона, трясясь в своем потрепанном, громыхающем «мини», размышлял о том, с чего бы это женщина, у которой есть все, лишь недавно вышедшая замуж за одного из самых богатых, самых известных и обаятельных мужчин Англии, — с чего бы такая женщина, рискуя все это потерять, вдруг пытается завести роман с начинающим адвокатом, у которого нет ни гроша.

Они дважды пообедали вместе, прежде чем он оказался с ней в постели в своей маленькой квартирке в Фулхэме; и оба раза это были не просто обеды, но изящно обставленные, волнующие события; в самой вежливой и безукоризненной манере она поддерживала разговор на любые темы: о каких-нибудь юридических вопросах, о том, как складывается его карьера, о детстве — его или ее собственном; у них обнаружился общий интерес к живописи импрессионистов; сравнивая между собой Англию, Ирландию и Америку, они постоянно убеждались, что им нравится одно и то же; и на протяжении всех этих разговоров она смотрела ему в глаза с таким выражением, которое ясно говорило о сильнейшем неутоленном голоде.

Чарльз понимал, чего именно она хочет, он и сам хотел того же; только у какого-нибудь ненормального, убеждал он себя, не возникло бы подобного желания. Однако он ужасно боялся. Боялся показаться глупым и слишком самонадеянным (хотя все его инстинкты подсказывали, что в данном случае ему это не грозит), боялся натолкнуться на отпор (хотя те же самые инстинкты говорили ему, что это крайне маловероятно); боялся, что ему придется привести ее, такую красивую и изысканную, дорого одетую, в свою задрипанную квартирку со скрипучей кроватью и старыми заштопанными простынями, которые подарила ему мать, еще когда он только переезжал в Лондон; боялся гнева и возмездия, которые мог обрушить на него граф Кейтерхэм, если бы узнал, какой оборот приняли события; а больше всего боялся, что сам он может оказаться далеко не так хорош в постели, как от него наверняка ожидает графиня. Чарльзу приходилось несколько раз бывать в постели с девушками, и он считал, что справляется с этим достаточно хорошо, однако девушки эти были либо молоды и наивны, либо проститутки; ни одна из них и отдаленно не обладала тем опытом, который неизбежно принесла бы в его постель замужняя светская женщина, которая к тому же, прежде чем вступить в брак, без сомнения, должна была многому научиться в Америке, особенно с учетом занимаемого ею там общественного положения. Но тем не менее, несмотря ни на что, графиня явно хотела именно его; и сам он столь же определенно хотел именно ее; вот почему под конец второго их совместного обеда, когда она сидела, нежно водя по его ладони большим пальцем, ее длинная нога обвила под столом его ногу, а золотистые глаза ее, казалось, готовы были растаять от нежности, он собрался с духом и произнес:

— А не хотели бы вы… не хотела бы ты зайти немного подальше?

Она ответила, что да, да, очень бы хотела и готова зайти так далеко и так быстро, как он сам этого хочет; он сказал, что у него есть квартира в Фулхэме, где он будет рад ее принять, если ей захочется туда прийти, и что это можно было бы сделать как-нибудь на следующей неделе, сейчас ему нужно бежать обратно в контору; она рассмеялась и заметила, что слегка уязвлена тем, что он отдает столь очевидное предпочтение Лайонелу Крейгу, а не ей, но на следующей неделе — так на следующей неделе.

Неделю спустя — в тот самый день и час, когда Лайонел Крейг отправился, как обычно, играть в гольф, — Чарльз отпер дверь своей квартиры на Парсонс-Грин, пропустил впереди себя Вирджинию, она вошла, осмотрелась, довольно улыбаясь, и сказала:

— Пойдем прямо в спальню, хорошо? Не будем больше терять время.

Она держалась решительно, целеустремленно, почти бесстрастно и сразу же принялась раздеваться, не испытывая вроде бы ни малейшего стыда и даже обыкновенной стеснительности. Лежа на кровати, Чарльз наблюдал за ней; как он и ожидал, Вирджиния и без одежды была столь же безупречно красива — высокая, стройная; ее истинно американские, длинные, великолепные ноги казались бесконечными, груди были на удивление полные, с крупными темными сосками; она разделась, легла и проговорила:

— А теперь, если не возражаешь, я за тобой понаблюдаю.

Он почувствовал себя так, словно угодил в дурацкое и нелепое положение, и, отвернувшись, быстро сорвал с себя одежду и плюхнулся в постель рядом с ней; однако она повернулась к нему с выражением такой нежности и радости, что он сразу же ощутил прилив счастья и уверенности в себе; заключив ее в объятия, он улыбнулся и шепнул:

— Я не самый опытный в мире мужчина, ваша светлость, но я горжусь тем, что могу вам послужить.

— Я тоже не самая опытная, — ответила она и стала целовать его, вначале нежно и робко, словно пробуя, потом все более и более жадно.

Чарльз почувствовал, как его словно подхватывает и несет какая-то волна, теперь он был абсолютно уверен в том, что и как делает; он повернул ее на спину, заглянул в ее золотистые глаза и, склонившись над ней, стал медленно, осторожно целовать ее груди. Она лежала, откинув голову назад, закрыв глаза, всем телом мягко прижимаясь к нему; она не торопила, не ласкала, даже не дотрагивалась до него, она просто послушно, почти старательно следовала за движениями его тела.

Но к тому моменту, когда он вошел в нее, она уже страстно и нетерпеливо ждала его, влажная, нежная и податливая; он с восторгом и почти с благоговением погрузился в нее, ощущая, как она плотно, упруго и с удовольствием обхватывает его, передавая свое наслаждение и ему. И вдруг все, что они испытывали, каждый из них и оба вместе, резко изменилось, их ощущения становились все более неодолимыми, неистовыми, заставляя их двигаться все быстрее и энергичнее; Чарльз позабыл обо всем, позабыл о том, чтобы думать и о ней тоже, чтобы доставлять удовольствие и ей, хотя бы делать ей приятное, он просто рухнул в омут собственного наслаждения, врываясь и погружаясь в ее горячие глубины, утопая в них; а потом все так же мгновенно вдруг завершилось, он ощутил лихорадочное сотрясение во всем теле, вскрикнул и опустился на нее, совершенно неподвижный, моментально и резко устыдившись того, что мог совсем забыть о ней.

— Извини меня, — с трудом выговорил он, — извини. Я должен был подождать. Но ты была так прекрасна.

— Ничего, — ответила она, — все в порядке. Мне понравилось. В следующий раз все будет отлично. Но и сейчас было хорошо. Не расстраивайся и не волнуйся, мне хорошо, просто полежи вот так, тихо, и не выходи из меня, не выходи, не надо.

Он лежал почти неподвижно, дожидаясь, пока она успокоится; потом мягко вышел из нее и, приподнявшись, заглянул ей в лицо:

— Тебе действительно хорошо?

— Да, действительно.

— Я должен был… должен был бы спросить тебя раньше насчет… — Голос его смущенно затих.

— Насчет предохранения? — улыбнулась она. — Не говори глупостей. Я добропорядочная американская девушка, я на таблетках.

— Да, ты не отстаешь от прогресса. Тут их почти никто не принимает.

— Я знаю. Мы, американцы, вообще прогрессивная нация. Это очень полезно.

— Наверное. — Он помолчал. Потом улыбнулся ей и обвел пальцем ее груди. — А знаешь, ты потрясающая женщина. Потрясающе красивая. Потрясающе милая. Даже не понимаю, что ты тут со мной делаешь.

— Занимаюсь потрясающе приятным сексом, — не мудрствуя, отвечала она.

После этого он часто пытался расспрашивать Вирджинию о ее семейной жизни. Его озадачивало, почему она изменяет мужу. Она не производила впечатления заурядной обманщицы. Не казалась она и сексуально ненасытной. Она была в меру чувственной и после того первого раза всегда достигала оргазма, иногда даже и не однажды, однако определенно не отличалась в постели воображением и не демонстрировала, вопреки ожиданиям, никаких сверхъестественных страстей и желаний, которые способны были бы привести ее с супружеского ложа в постель любовника. Ей просто нравилось, как она говорила, бывать с ним, познавать его в библейском смысле этого слова, и ничего большего добиться от нее ему не удавалось. Она категорически отказывалась говорить о своей семейной жизни или об Александре, обсуждать свое прошлое, даже всего-навсего сказать, счастлива она или нет.

Когда он как-то заговорил о том, что может произойти, если Александр обо всем узнает, она заявила:

— Он не узнает. Обещаю тебе, что он ничего не узнает.

— А чем же, по его мнению, ты занимаешься здесь, в Лондоне, целыми неделями напролет?

— Тем же самым, чем обычно занимается в Лондоне целый день любая женщина. Хожу по магазинам. Встречаюсь с друзьями. Александр очень занят в имении, Чарльз. И по большей части предоставляет меня самой себе. Он не будет ни о чем расспрашивать. Честное слово. Пусть тебя это не волнует.

Время шло, и им, как и всем любовникам, стало хотеться как можно больше бывать друг с другом. Обеденных перерывов с их неизбежно скоротечными, оставляющими неудовлетворенность и какой-то осадок свиданиями им теперь уже было мало. Они стали периодически встречаться и по вечерам, а как-то раз Чарльз взял выходной, и они целый день провели в постели, ограничившись в обед сыром, виноградом и шампанским. Они слушали музыку, разговаривали. Чарльз в тот день мало что выяснил насчет ее семейной жизни, но узнал кое-что о ней самой: о том, как расстраивалась она в детстве из-за того, что не могла угодить отцу; о том, как любит Малыша; о том, как она была рада, когда сумела в конце концов найти себе занятие по душе; о ее подругах — «Тиффи тебе бы понравилась, она самый занятный человек в мире». Он тоже рассказывал ей о своем детстве, безмятежном и счастливом, прошедшем на волшебно прекрасном западном побережье Ирландии, где он рос вместе с братом и сестрой, любимой своей сестрой Фелицией, которая теперь стала монахиней и живет в монастыре в Корке; ему позволено было оставаться дома до тех пор, пока ему не исполнилось тринадцать, и только тогда его отправили в школу, и то в Дублин, а не в Англию, в Итон, как его брата. «Я был маминым любимцем, она умереть за меня была готова». Как и все, кто вырос в сельской местности, в детстве он играл с деревенскими ребятами, ездил верхом, ловил рыбу, лазал по деревьям. «Однажды я свалился с одного, тридцатифутового, и сломал руку, доктор сказал, мне еще повезло, что я не сломал шею, и с тех пор я не люблю высоту». Потом он изучал право в колледже Святой Троицы в Дублине, «это такое изумительное место, что невозможно свыкнуться с мыслью, что ты давно уже не там», а потом началось долгое, медленное, мучительное продвижение к тому, чтобы в конечном счете обзавестись собственной практикой. «Этого невозможно добиться, не имея на начальном этапе какого-нибудь постоянного независимого дохода, а мои доходы очень скромны».

— Как тебе повезло, — проговорила Вирджиния, — у тебя такая безоблачная жизнь, никаких проблем.

— Д-да… Пожалуй, да. А у тебя что, так много проблем?

— Очень, — ответила она, — но я учусь как-то жить с ними.

Ближе к весне Вирджинией овладела мысль провести с Чарльзом хотя бы несколько дней.

— Не бойся, я не собираюсь надоедать тебе и не стану уговаривать, чтобы мы вместе сбежали куда-нибудь насовсем. Но было бы и в самом деле славно, очень славно провести вдвоем несколько дней и ночей так, чтобы не нужно было ни о чем волноваться, смотреть постоянно на часы. Разве не так?

— Конечно так, но как это сделать? Подумай сама, это же совершенно нереально.

— На Пасху я собираюсь поехать навестить маму. Я могла бы вернуться назад на два дня раньше. Или улететь туда на два дня позднее.

— Вирджиния, дорогая ты моя, это же страшно рискованно.

— Не очень. Александр уедет к этой старой ведьме, своей матери. Он ничего не будет знать. Что ты об этом думаешь? Мне кажется, эта идея должна тебе понравиться, обязательно должна.

— Разумеется, она мне нравится, но я боюсь. За тебя, но и за себя тоже. Представь, что Александр все узнает. Ты только представь.

— Не узнает. Ничего он не узнает. А потом… у него нет собственнических инстинктов. Честное слово. Ну, Чарльз, давай попробуем. Пожалуйста.

— Ладно. Постараюсь что-нибудь придумать. Но в Фулхэме мы эти два дня проводить не будем. Хорошо?

— Договорились.

В конце концов он вспомнил о том коттедже, что стоял на самой границе имения его отца.

— Никто туда никогда не заходит. Он стоит прямо у моря. Примерно в двух милях от дома. Мы могли бы пожить там.

— Прекрасно.

— Не очень. Там холодно, сыро и нет электричества. Воду надо качать из колодца вручную. Придется топить печь, а освещение там только от масляной лампы. Кровать неровная, и я уверен, что в доме наверняка водятся мыши.

Вирджиния поцеловала его:

— По-моему, ты просто пытаешься меня отговорить.

— Совершенно верно.

— Ну так считай, что ничего у тебя не вышло. Ты потерпел позорнейшее поражение. Мы едем. И будем трахаться, и трахаться, и трахаться целых два дня подряд. А потом я улечу в Нью-Йорк, схожу на Пасху с мамой в церковь и замолю все свои грехи.

— Тебе-то хорошо, — ответил Чарльз. — А я католик, мне за это придется вечно жариться в аду.

— Но я буду того стоить. Обещаю.

— Думаю, что да, — улыбнулся он. — Ну что ж, не забудь прихватить для меня пасхальное яичко. А иначе я не поеду.

— Не забуду.

Они встретились в аэропорту Корка и двинулись дальше на старенькой машине, которую Чарльз взял напрокат.

— Спаси меня Бог, если нас увидит кто-нибудь из тех, кого я знаю. Мама меня просто убьет.

— За что? За то, что привез сюда замужнюю женщину?

— Нет, за то, что не заехал самым первым делом к ней.

— А-а.

Коттедж оказался каменным и совсем крошечным; добрались они туда уже к самому вечеру, и в доме стоял жуткий холод. Чарльз заранее запасся дровами, углем, продуктами и вином.

— А ты что прихватила с собой?

— Только саму себя.

— Ох уж мне эта аристократия, — проговорил он, целуя ее. — Совершенно не способна позаботиться о себе. Сходи накачай воды, хоть какая-то польза от тебя будет.

Вирджиния вернулась несколько смущенная:

— У меня ничего не выходит. Насос не работает.

— Никакого от тебя толку. Пригляди-ка за супом, а я схожу сам сделаю.

Вид у нее стал довольный.

— Вот готовить я умею хорошо.

Она действительно умела. В морковный суп она добавила немного сливок и вина и подала его на стол вместе с разогретым на дровяной плите хлебом и шампанским.

— Боюсь, оно несколько теплое. Но это марочное.

— Значит, что-то ты все-таки прихватила.

— Да. А еще у меня есть роскошный сыр, немного фруктов в сливках, орехи, земляника и свежий инжир. Это все в моей большой сумке.

— Прямо не сумка, а корзина с рынка. Здорово. Господи, а откуда ты достала свежий инжир в это время года?

— Купила в «Фортнуме».

— Ну, естественно. И как только я сам не сообразил.

Когда они поели, он проговорил:

— Так, а теперь займемся делом.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.

— Не бойся, ничего страшного. Будем сушить постель.

— Прости. А как мы будем это делать?

— Бутылками с горячей водой.

— Неужели же ты привез и бутылки?!

— Привез.

— Ты меня просто потрясаешь, Чарльз.

— Я знаю.

В постели все равно было невыносимо холодно, даже несмотря на горячие бутылки, и к тому же, как и обещал Чарльз, она была неровной; когда Вирджиния забралась под одеяло, ее бил сильнейший озноб.

— Никогда в жизни еще не ложилась в холодную постель.

— Испорченная ты девчонка.

— Я знаю. Но тут уж я ничего не могу поделать.

— Сейчас я тебя согрею. Двигайся сюда, поближе, и прижимайся.

Она устроилась в его объятиях и крепко прижала его к себе. У нее было такое ощущение, будто все ее тело промерзло насквозь.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Тебе хорошо?

— Да, конечно. Давай полежим так немного. Я отойду.

— Не думаю, — ответил Чарльз, и руки его принялись нежно и неторопливо поглаживать ее. — А потом, не смогу я так лежать. Уж извини.

— Постарайся. А то каждый раз, как только ты шевельнешься, меня обдает холодом.

— Так тебе и надо. Это же была твоя идея сюда приехать.

— Чудесная идея. Что, разве не так?

— По-моему, так. Слушай, не могла бы ты…

— Да?

— Позволить мне сейчас уступить моим наклонностям. А потом я полежу тихо. Обещаю.

— Ну, так уж и быть.

Потом они лежали перед огнем, обнаженные, на толстом одеяле. Маленькая комнатка к этому времени успела прогреться; в ней было темно, и только пламя бросало вокруг свои отсветы. Чарльз достал бутылку вина, они пили его и неторопливо разговаривали, улыбаясь друг другу.

— Ой, да, — вспомнила вдруг Вирджиния. — Твое пасхальное яичко.

— Надеюсь, не из «Фортнума»? Это было бы слишком неоригинально.

— Нет. От Фаберже.

Она порылась в сумке и вытащила косметичку, в которой, обернутое слоем ваты, лежало изящное, инкрустированное рубинами золотое яйцо.

— Это тебе в знак моей благодарности. Ты сам не знаешь и никогда не узнаешь, как много ты для меня сделал.

— Вирджиния, — потрясенно проговорил Чарльз, — я не могу это принять. Это же целое состояние.

— То, что ты для меня сделал, — улыбнулась она, — стоит целого состояния. Я хочу, чтобы ты его взял. Отец подарил мне его, когда мне исполнился двадцать один год.

— Ну, если ты так хочешь, — промолвил он, с благоговейным трепетом крутя яйцо в руке, — я возьму. Но даже не представляю себе, чем смогу тебя отблагодарить.

— И не надо. Ты и не должен этого делать. А если будешь когда-нибудь голодать, продай его. Обещаю, что не стану обижаться.

— Нет уж, я предпочту голодать, — торжественно произнес Чарльз; он и в самом деле так думал.

Утром они проснулись рано: огонь погас, и из постели их выгнал холод. Чарльз снова отправил Вирджинию за водой, сказав, что не впустит обратно в дом, пока она не научится пользоваться насосом.

Она вернулась торжествующая, с наполовину налитым чайником; Чарльз приготовил кофе, и они позавтракали булочками с медом и тем инжиром, что привезла Вирджиния.

— А теперь поехали на прогулку. Хватит сидеть взаперти.

— Чарльз! Я полагала, что мы тут должны ото всех скрываться.

— Там, куда я тебя повезу, мы будем в безопасности.

Они поехали вниз по долине к морю; Чарльз привез ее на пляж, такой длинный и широкий, что он производил впечатление чего-то совершенно самостоятельного, существующего независимо от окружавшего пространства. Там они и гуляли; позади, за спиной у них, были горы, небольшие долины, первозданные, причудливо изломанные обрывы, а перед их взорами расстилалось море — бурное, холодное, неизменно прекрасное.

— Боже, какое великолепнейшее место! Мне здесь так нравится. Я бы хотела тут жить.

— Я знаю один небольшой домик, который ты могла бы снять. За очень умеренную плату.

— По рукам!

Они вернулись в коттедж, изголодавшись и в прямом смысле слова, и друг по другу, и занялись любовью — ласково, нежно, с привычным теплым ощущением почти устоявшейся близости. Потом Вирджиния отвернулась от него, и Чарльз вдруг понял, что она плачет.

— Что случилось? Дорогая, в чем дело?

— Ни в чем. Не знаю. Просто с меня как будто что-то спало. Я ощущаю какое-то полнейшее, абсолютное умиротворение. Счастье. И поэтому плачу. Глупо звучит, правда?

— Очень.

— Вы чересчур откровенны, мистер Сейнт-Маллин.

— Я знаю.

Они поели перед огнем, потом снова легли в постель, в объятия друг друга; проснулись они совершенно голодными. Чарльз приготовил ужин, цыпленка в вине; блюдо оказалось превосходным.

— Ты просто чудо, — восхитилась Вирджиния.

— Я знаю.

— Идем в постель. Дай я тебя отблагодарю.

— С одним условием.

— Это с каким?

— Ты вначале вымоешь посуду.

— Ты удивительно романтичен.

— Я знаю.

— Это уже становится неинтересно.

— Прости. Черт с ней, с посудой. Идите ко мне, миледи, я вас трахну. Мне почему-то это кажется сейчас жутко важным.

— Я уж думала, что сам ты никогда не попросишь.

В ту ночь она была особенно раскованной и безудержной; такой он ее никогда еще не видел. Она крепко прижималась к нему, оргазм следовал у нее за оргазмом, и казалось, им не будет конца; она и не старалась даже сдерживать радостные, ликующие вскрики; когда наконец силы ее истощились, она в изнеможении откинулась на спину и почти торжествующе улыбнулась Чарльзу:

— Это было бесподобно. Просто бесподобно.

— Да, мне тоже так показалось. Можно мне теперь немного поспать?

— Можно. И спасибо тебе.

— За что?

— За все. Но особенно за это. За сегодня.

Впоследствии на протяжении многих лет он не раз вспоминал эти ее слова и то, как она их произнесла, стараясь понять, что она хотела сказать ими, что она на самом деле имела в виду.

Наутро оба были подавлены, их праздничное настроение улетучилось. Им предстояло собираться и после обеда возвращаться в Корк.

Вирджиния была особенно печальной, ушедшей в себя, в ее золотистых глазах стояло какое-то странное выражение.

— Не грусти, — проговорил Чарльз. — Нам будет что вспомнить.

— Да. Будет.

— Я люблю тебя, Вирджиния. Очень люблю.

Он впервые сказал ей эти слова, впервые позволил себе даже подумать об этом. Он понимал, что никакого будущего у их отношений быть не может, а уж будущего у его любви к ней — тем более. Но на него что-то нашло, он испытывал прилив нежности, тепла, ему не давала покоя томительная радость пережитого, и ему захотелось сказать ей об этом.

Она выпрямилась и посмотрела на него серьезно и озабоченно, взгляд у нее был тяжелый; Чарльз сразу же понял, что она не разделяет его чувства. Ему стало больно, очень больно; но все-таки он предпочитал знать правду.

— Чарльз. Послушай… я…

— Не надо, Вирджиния. Я понимаю. Ты меня не любишь. Мне не следовало этого говорить. Сам не знаю, почему я это сделал. Конечно, все это не может больше продолжаться. Должен быть и конец. Я понимаю. Честное слово. Конечно, мне нелегко, — добавил он, и рот его скривился в странной, обиженной улыбке. — Конечно, я бы предпочел увезти тебя на край света и сделать своей. Навеки. Но это невозможно. Я был бы сумасшедшим, даже если бы только подумал об этом.

— Сумасшедшим, но очень милым… Чарльз, прости меня. Иногда я думаю, что не должна была этого начинать. С моей стороны все это было очень эгоистично и неправильно. Я…

— Вирджиния…

— Да?

— Вирджиния, почему ты это сделала? Почему ты это начала?

Наступило долгое молчание. Потом она медленно заговорила:

— Я не могу сказать тебе. Просто не могу. Ничего. Но одной из причин было то, что я тебя хотела. Мне казалось, что ты самый привлекательный и самый сексуальный мужчина, какого я видела. И я знала, что могу тебе доверять.

— Доверять мне. — Он ощутил острый укол обиды и гнева. — Ах вот как. Ну что ж, тебе это было очень удобно. Удобно и хорошо.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, это же очевидно: тебе нужен любовник, которому бы ты могла доверять, разве не так? Доверять в твоем положении. В твоем очень важном, очень высоком и очень заметном положении. Такой, который не станет трепать твое имя по всему Лондону. Который не выставит тебя в неприглядном свете, не ославит, как дешевку, не подставит под удар твой брак. Да, теперь я понимаю, насколько для тебя было важно, сможешь ли ты мне доверять.

— Не надо, Чарльз. Пожалуйста.

— Почему не надо? Тебе никогда не приходило в голову, Вирджиния, что у меня может возникнуть такое чувство, будто меня просто используют? Как вполне подходящий, симпатичный, всегда стоящий на задних лапках член, торчащий из небезобразного и послушного тела, которому можно доверять. Как раз то, что тебе нужно. А может быть, мне тоже чего-то хотелось? Немного любви, даже немного какого-то будущего. Но мне этого не видать, так? Я должен жить, как всегда, тянуть свою лямку, трахать тебя, когда тебе этого захочется, удовлетворять тебя, а потом тихонько возвращаться на свою работу, ни о чем не спрашивая и не подавая голоса. Знаешь, мне все это может очень скоро надоесть. Считай, что твой медовый месяц закончился. Найди себе другого наивного дурачка, которого устроят твои условия и который согласен будет удовлетворять все твои прихоти.

— Чарльз, прошу тебя! — Вирджиния уже плакала, слезы градом катились у нее по лицу.

— И не реви. Вся эта дурацкая история началась тоже с твоих слез. Очень полезная штука, эти слезы. А когда Александр оказывается не на должной высоте и не делает все, что тебе взбредет в голову, ты тоже плачешь?

— Нет, — тихо ответила она, — Александр никогда не заставляет меня плакать.

Потом его стало мучить раскаяние. Вирджиния сидела в машине, бледная, молчаливая; он подошел, уселся с ней рядом, взял ее за руку:

— Прости меня, дорогая. Мне страшно жаль, что так вышло.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Это очень скверно. Я не должен был так поступать, не должен был портить тебе эту маленькую идиллию.

— Почему ты все время называешь ее моей? А разве тебе самому нисколько не было хорошо?

— Было, конечно. Но ведь идея изначально все-таки твоя. И прекрасная идея.

— Что ж, надеюсь. Ты меня тоже прости. Для тебя все это должно было быть просто ужасно. Теперь я понимаю. Наверное, правда надо нам заканчивать эту историю. Ради тебя.

— Нет, — возразил он, — давай не будем заканчивать. Если я в чем-то запутался, так это моя проблема. Раз уж я имел глупость в тебя влюбиться, то, по крайней мере, я не хочу терять тебя прежде, чем это станет абсолютно необходимо.

Однако он все-таки потерял ее. Вынужденно, два месяца спустя.

Как-то она пришла на свидание к нему в Лондоне бледная и с очень усталым видом. Войдя в дверь, она вымученно улыбнулась ему и тяжело опустилась на диван; ей явно было нехорошо.

Перед этим он не видел ее две недели: его не отпускали дела, а она была занята подготовкой праздника, который ежегодно устраивался в Хартесте в середине лета.

— Дорогая, что случилось? Ты ужасно выглядишь.

— Я и чувствую себя ужасно, — ответила она. — Я беременна.

— Что?! Но этого же не может быть!

— И тем не менее. — Несмотря на ее сильную бледность и измученный вид, глаза у нее светились торжеством и счастьем.

— Но… от кого?

— От Александра, разумеется.

Чарльз быстро посчитал в уме, моментально вспомнив все, что она когда-либо говорила на эту тему.

— Но послушай… Я думал, ты принимаешь таблетки.

— Я принимала. Но доктор сказал, что они мне вредят. Поэтому я перестала. Ну и… вот, беременна.

— А почему ты так уверена, что это не мой? Не мой ребенок?

Он ощутил прилив радости и гордости, произнеся эти слова, у него было такое чувство, как будто она сама сказала ему, что это его ребенок, сама поздравила его с отцовством.

— Господи, Чарльз, ну конечно же он не твой.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, для начала, по времени я беременна немногим более месяца. Мы не особенно часто встречались с тобой после Пасхи. А она была два месяца тому назад. В то время я еще принимала таблетки.

— Очень уж все тютелька в тютельку.

— Что?

— Что едва только ты перестаешь принимать таблетки, как в тот же самый момент беременеешь от своего необычайно плодовитого мужа.

— Да, таблетки именно это и делают.

— Что делают?

— Повышают плодовитость.

— Вот как. Ну что ж, примите мои поздравления, леди Кейтерхэм. Наверное, вы сейчас испытываете необычайный подъем.

— Да, испытываю.

— Не сомневаюсь.

— Чарльз, пожалуйста, не надо.

— Извини, если я тебя расстроил. Так что же из всего этого следует для нас?

— Мне страшно грустно, но все кончено.

— В самом деле?

— Да. Иного выхода нет.

— Ну конечно. Ты же не можешь приходить сюда с пузом, чтобы потрахаться, верно?

— Чарльз, прошу тебя!

— Извини, Вирджиния, но я не могу в данном случае проявить благородство и добровольно оставаться в тени. Меня это слишком выводит из себя. Я тебе и раньше говорил, что у меня такое чувство, будто меня просто используют. Теперь оно стало еще сильнее. Мое место — в прошлом. В твоей жизни я тебе больше не нужен.

— Ну, если хочешь, можешь считать и так.

— Знаешь, я тоже мог бы кое-что сказать насчет тебя и твоей беременности. Насчет того, что я об этом думаю. О том, откуда она взялась.

— Я знаю. Но, надеюсь, ты не станешь этого делать.

— Ты всегда знала, что не стану, разве не так?

— Я… д-да, пожалуй, так.

— Вирджиния, ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ты абсолютно уверена в том, что этот ребенок — не мой?

Она повернулась к нему, ее золотистые глаза смотрели ясно и решительно.

— Да, Чарльз, могу.

Он не поверил ей ни тогда, ни позже. Но потому, что любил ее, сделал вид, будто поверил.

Мысль заказать для ребенка крестильное платье была его. Он был совершенно уверен в том, что это его ребенок, и потому хотел заявить на него какие-то права. Не агрессивно, не так, чтобы все разрушить. Но тем не менее все-таки заявить.

Он посоветовался с сестрой, Фелицией. Чарльз рассказал ей все. Она была монахиней; вся их семья одновременно и гордилась ею, и сожалела о ее судьбе; она и сама тоже разрывалась между этими чувствами: между желанием выйти замуж, любить, иметь собственную семью и детей и по-прежнему принадлежать к тому же миру, в котором жили ее родители и братья; и чувством непреходящего внутреннего ликования оттого, что ей посчастливилось осуществить величайшую мечту католика — найти свое Призвание. Она приняла постриг в женском монастыре в Баллидегоге и теперь работала в одном из приютов лондонского Ист-Энда; это была высокая, очень красивая девушка, мягкая и добрая, наделенная мудростью и чувством юмора, много раз выручавшими всю их семью.

Сейчас она сидела в квартире в Фулхэме — квартире, жить в которой Чарльзу было теперь невыносимо: казалось, здесь до сих пор звучат страстные, жаркие стоны и вскрики Вирджинии, — и внимательно слушала все, что рассказывал ей Чарльз.

— Так, значит, ты считаешь, что этот ребенок твой?

— Да. Я так считаю.

— Почему?

— Не могу тебе сказать. Сам не знаю. Я просто это чувствую. В ее браке есть что-то странное, неестественное. Она не хотела обсуждать эту тему, но что-то там есть. А кроме того, сроки. Те два дня, что мы провели тогда вместе, в Ирландии.

— Как ты мог, Чарльз? Это был скверный поступок. Представляешь, что было бы с мамой, если бы она вас обнаружила?

— Не представляю, Фелиция. Но ведь она не обнаружила. Так или иначе, это были изумительные два дня, мы даже времени не замечали, столько занимались любовью, и она мне казалась тогда такой сосредоточенной на этом, поглощенной… ой, извини, Фелиция, я не должен был тебе этого говорить.

— Почему же нет?

— Ну, как-то это нехорошо.

— Потому что я монахиня? Чарльз, сколько раз я тебе говорила: мы, монахини, ушли из мирской жизни, однако это вовсе не значит, что мы полностью оторваны от нее и ничего о ней не знаем. Просто мы в нашем положении способны не судить эту жизнь, а смотреть на нее спокойнее и даже внимательнее; но мы хорошо знаем о ее существовании. Так что, пожалуйста, пусть тебя это не тревожит. Как я понимаю, ты хочешь сказать, что у тебя создалось тогда впечатление, что она стремилась как можно больше и чаще сношаться с тобой. И именно в тот период. Значит, не исключено, что она могла тогда попытаться зачать?

— Д-да… да, пожалуй. — Он был несколько поражен и даже смущен тем, что сестра так легко и быстро ухватила самую суть того, о чем он пытался сказать.

— Но, Чарльз, с чего бы ей этим заниматься? Она замужем, и очень удачно. Возможно, ей не очень нравится ее муж, несмотря на то что он такой обаятельный и покладистый, и поэтому она завела роман с тобой, но вряд ли это могло стать основанием для того, чтобы зачать ребенка, твоего ребенка, и притом намеренно. Разве не так?

— Так. Я это все понимаю. Я много раз сам обо всем этом думал и не могу найти никакого объяснения. Но мне кажется — даже больше, чем кажется, — что этот ребенок мой. Вся эта история, которую она изложила, насчет того, что прекратила принимать таблетки и сразу же забеременела от мужа, кажется мне слишком надуманной.

— Подожди, но ты не встречался с ней после Пасхи?

— Нет.

— Ну так вот.

— Но, Фелиция, сейчас ведь еще только июнь. Я не очень много знаю о беременности и особенностях женского организма, но почти до самого конца апреля она была в Нью-Йорке. Если она забеременела именно от мужа, то это должно было произойти всего лишь около месяца тому назад. Слишком недавно для того, чтобы уже чувствовать себя плохо или хотя бы быть просто уверенной.

— Женщины прекрасно чувствуют свое тело, Чарльз. Женщина все знает прежде, чем доктора и анализы смогут что-то подтвердить. Так или иначе, мне кажется, что если ты будешь продолжать заявлять свои права на этого ребенка, то заведомо ничего не добьешься, но многое можешь потерять.

— Я знаю. — Чарльз взглянул на сестру, и она увидела в его глазах огромную тоску. — Я и не собираюсь, даже и не мечтаю об этом. Просто, знаешь, мне это положение кажется в высшей степени прискорбным и неудовлетворительным, только и всего. И я скучаю по ней. Я очень по ней скучаю.

— Ты ее и правда любишь, да?

— Очень и очень сильно. Она такая красивая, нежная, грустная. Я понимаю, — добавил он с ноткой оправдания в голосе, — понимаю, что совершаю грех, но не жалею об этом. Должен был бы, но нет, нисколько не жалею.

— Это бывает по-разному, — живо заметила Фелиция. — У Бога есть много способов заставить нас почувствовать раскаяние. Можно предположить, что для тебя Он выбрал путь испытания несчастьем, неопределенностью, неизвестностью. Не мое дело читать тебе нотации. Мне просто больно, оттого что ты несчастлив. И я не сомневаюсь, что леди Кейтерхэм тоже несчастна. По твоим рассказам у меня не сложилось о ней впечатления как о человеке, который легко вступает в прелюбодеяние. Здесь явно что-то есть, что-то такое, о чем мы, возможно, никогда не узнаем. Боюсь, единственное, что ты можешь сделать, Чарльз, это принять все так, как есть.

— Я знаю. И надеяться, что настанет день, когда я все-таки узнаю, что же за всем этим скрывалось, что там было на самом деле.

— Да, но, может быть, ты окажешься лишен даже такой возможности. Нельзя, Чарльз, возлагать на это слишком большие надежды. Она сейчас для тебя потеряна, твоя Вирджиния, и ты должен с этим примириться. Иначе тебя могут ожидать гораздо большие несчастья, и длиться они будут куда дольше…

— Наверное. Но все-таки мне хотелось сделать ей подарок. Страшно хотелось бы. Что-то прощальное и значимое. Не драгоценность и не какую-нибудь заурядную безделушку. А что-нибудь, что было бы как-то связано с ребенком. С моим ребенком. Может быть, какой-нибудь большой платок, чтобы его заворачивать. Не знаю, что нужно для младенцев? И что она согласилась бы принять от меня на память?

— С ребенком… — задумчиво проговорила Фелиция. — Понимаю… Ну что ж, дай мне об этом поразмыслить денек-другой, я тебе потом скажу. А пока не пригласил бы ты свою несчастную, бедствующую сестричку на обед? Жуть как соскучилась по бокалу «Гиннесса», и, если бы ты сводил меня куда-нибудь, где его подают, мне было бы легче потом разобраться с твоими проблемами.

— Разумеется, приглашаю, — ответил Чарльз, целуя ее. — И с большим удовольствием. А что, монахиням разрешается ходить в такие места?

— Монахиням разрешается ходить куда угодно, — отпарировала Фелиция. — Лишь бы их совесть оставалась при этом чиста. Не думаю, что моя совесть пострадает, если мы часок посидим с тобой в какой-нибудь пивной вроде «Охотничьего домика».

— Платье или рубашка для крещения, — произнес Чарльз. — Что ты об этом думаешь? Это же ведь каждому младенцу нужно, верно? Почему бы мне и не подарить его Вирджинии? Сделать на заказ и подарить? В таком жесте ничего неприличного ведь нет, правда?

— Кое-что есть, — улыбнулась ему Фелиция. — Крестильное платье — очень личная и особенная вещь, и, по всей вероятности, в семье есть какая-нибудь фамильная реликвия, в которой будут крестить малыша, как крестили всех его или ее предшественников. Мы ведь все тоже крестились в одной и той же рубашке. Но как подарок для твоей графини оно, пожалуй, годится, это было бы мило и вполне приемлемо. В конце концов, его же можно было бы носить как обычное, а не только на крестины. Я случайно знаю одну женщину, которая, в принципе, могла бы сшить такое платье. Если она возьмется, то можешь быть уверен, что платье будет изысканнейшее, очень тонкой работы. Если хочешь, я с ней поговорю и могу сразу же заказать. А отправишь ты его малышу сам.

— Спасибо тебе, Фелиция. Это было бы прекрасно.

Дорогой Чарльз!

Какой милый, очаровательный, неожиданный и дорогой подарок! Я очень рада ему и рада, что ты обо мне помнишь.

Обязательно на крестины одену в него малыша (кстати, я совершенно уверена, что это будет мальчик).

Если не возражаешь, пришлю тебе фотографию крестин, чтобы ты видел, что твоим подарком воспользовались.

Спасибо тебе.

С любовью,

Вирджиния Кеитерхэм.

Больше никогда в жизни он не получал от нее ни весточки.

Глава 21

Малыш, 1983

Уверенность в себе и доверие со стороны других — мощные союзники. Они приходят за успехом и следуют в его струе. Они придают авторитетность, помогают принимать решения, награждают своего обладателя духовной и физической жизнестойкостью, ясностью и четкостью мышления. Те, у кого есть эти качества, как правило, обладают также и обаянием, хваткой в делах, способностью убеждать, доказывать, настаивать на своем; им не остается почти ничего другого, кроме как побеждать.

В то лето 1983 года каждому в «Прэгерсе» было очевидно, что Малыш лишился всякого доверия и всякой уверенности в себе.

Он и сам понимал, что запутался и постоянно делает не то; он наблюдал за собой и приходил в смятение и ужас, видя, как, двигаясь словно на ощупь, он переходит с одного совещания на другое, на каждом из них отчаянно стараясь произвести впечатление, что-то предложить, продемонстрировать глубокомыслие и творческий подход, и как преуспевает он только в промахах, в том, что неизменно глупо выглядит, что его постоянно обходят и что ему без конца приходится занимать по отношению к отцу оборонительную позицию. Фред III нисколько не утратил ни доверия, ни уверенности в себе; напротив, значительно прибавил и того и другого; и теперь, вернувшись — по прошествии времени, которое он бодро всем характеризовал как не жизнь, а сущий ад, — в привычную для себя обитель, в высокое здание из песчаника на Пайн-стрит, вовсю использовал этот наилучший из всех когда-либо представлявшихся ему случаев.

Всего за полгода — правда, поначалу под предлогом болезни Малыша — он сумел заново восстановиться в прежнем своем качестве председателя правления банка и прочно окопаться в нем; старшие партнеры, обуреваемые смешанными чувствами, беспомощно наблюдали за тем, как он снова подгребает под себя отдел за отделом, посредничает при осуществлении самых крупных слияний, отменяет сделанные другими распоряжения о капиталовложениях, настаивает на различных гарантиях независимо от того, соглашаются маклеры с его мнением или нет, играет и на повышение, и на понижение учетных ставок, доказывая тем самым, что нисколько не потерял своего биржевого чутья… Кроме того, Фред III сумел лично поспособствовать успешному завершению двух наиболее крупномасштабных выкупов контрольных пакетов акций, которые удалось осуществить за это время при посредстве кредитов банка.

Младшие партнеры были просто вне себя; продвинувшись при Малыше, привыкнув к определенной степени свободы в ведении дел, они вдруг обнаружили, что оказались, по сути, низведены до положения клерков — пусть даже и таких, которых хвалят и превозносят, — а обнаружив это, принялись навязываться на мучительные беседы со старшими партнерами, жалуясь им и высказывая свои сомнения. Старшие партнеры, которым приходилось видеть подобное и раньше (и которые, кроме того, с отчаянием и восхищением наблюдали, как возвращение Фреда III привнесло в деятельность банка энергию и целеустремленность, деловой кругозор и хватку, в немалой мере усилило его активность), отвечали своим младшим коллегам, что те понапрасну только тратят время на пустые разговоры, а впрочем, если у них есть такое желание, пусть они сами поговорят со стариком.

Малыш вернулся в банк перед самым Рождеством; он горел нетерпением опять заняться делами, но наряду с чувством облегчения оттого, что он снова на работе, испытывал мучительные страхи и подозрения — кстати сказать, не столь уж неестественные в этих обстоятельствах. Он оказался прав: почти двадцать лет ушло у него на то, чтобы создать для себя в «Прэгерсе» определенное место и положение, а какие-то двадцать секунд сердечного приступа, похоже, почти напрочь лишили его и того и другого. Нескольких дней хватило, чтобы Малыш совершенно упал духом: члены правления в личных беседах разъяснили, что отец явно вознамерился отрезать ему яйца.

Даже отношения с Энджи стали теперь менее стабильными, чем прежде. На протяжении всей их долгой вынужденной разлуки Малыш цеплялся за саму мысль о ней как за спасительную соломинку. Надо сказать, что всякие контакты между ними отсутствовали полностью, он не мог ни позвонить Энджи, ни даже написать ей. Пока Малыш восстанавливал силы после болезни, его семья жила в Бичезе, и Мэри Роуз сама каждый день отправляла оттуда все письма; он неоднократно пытался улучить момент и, оказавшись вне поля зрения супруги, попросить Бомонта опустить письмо. Однако Мэри Роуз следила за ним очень тщательно.

Но вот наконец он снова очутился в Нью-Йорке, Мэри Роуз вернулась к своей работе внештатного редактора издательства «Даблдэй», и тогда-то Малыш и получил возможность позвонить Энджи; она обрадовалась этому звонку, что доставило Малышу удовольствие, и сказала, что прилетит с ближайшим же «конкордом». Но в ответ услышала мрачное:

— Бесполезно. Я все еще под замком. Она звонит мне по нескольку раз в день, и если меня нет дома, то расспрашивает горничную, когда именно я ушел и куда.

— Соври что-нибудь горничной.

— Дорогая, не могу. То есть могу, конечно, но ты себе не представляешь, каким меня сейчас подвергают перекрестным допросам и как часто. Мэри Роуз каждый день в обед приходит домой, вечерами она возвращается рано. По-моему, нам придется подождать, пока я не выйду опять на работу.

— Малыш, все это время я тебя ждала. — Голос Энджи стал колючим. — Я начинаю думать, что ты просто не хочешь меня видеть.

— Господи, Энджи, если бы ты только знала! Я страшно хочу тебя видеть, больше всего на свете. Потерпи, пожалуйста. Зато потом у нас будет такое воссоединение старых друзей, какого в жизни еще не бывало!

— Надеюсь, — бросила Энджи.

Воссоединение старых друзей, когда оно произошло, оказалось менее чем удовлетворительным. Они встретились в квартире в Гринвич-Виллидж; Энджи выглядела похудевшей, почти изможденной («Я по тебе так скучала», — объяснила она) и немного чересчур раздражительной, что было на нее не похоже. Разумеется, норов у нее был всегда, но обычно она приберегала его для каких-то серьезных случаев, а в повседневной жизни держала себя очень ровно. Ее раздражительность выбила Малыша из равновесия. Он занервничал; а кроме того, он боялся перенапряжения, что было теперь совершенно естественно; в совокупности это привело к тому, что в постели он показал себя далеко не с лучшей стороны; Энджи вела себя с ним мило и с пониманием, однако ни один из них не в силах был сделать вид, будто они пережили ураган или хотя бы слабое дуновение страсти; Малыш погрустнел и еще больше упал духом.

— Боже милостивый, — проговорил он, отворачиваясь от нее наконец и со злостью ощущая, как на глаза ему наворачиваются слезы. — И что же это у меня за жизнь такая настала, если я даже трахнуть тебя не могу как следует?

Маленькая ладошка Энджи ласково погладила его по плечу, потом дотронулась до руки.

— Не надо, Малыш. Не распускайся. Ты очень серьезно болел. Я в тот день даже испугалась, что потеряла тебя насовсем. И на работе тебе сейчас трудно приходится. Давай будем оба терпеливы. — Она забралась на него, улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя так долго ждала. Могу потерпеть еще немножко.

Малыш вздохнул и заключил ее в объятия:

— Я тебя очень люблю. Как бы я хотел, чтобы у нас с тобой могло быть какое-нибудь будущее.

— Не думаю, что оно у нас может быть, — беззаботно произнесла Энджи. — Теперь уж это еще менее вероятно, чем когда-либо прежде. Я хочу сказать, твой отец ведь опять стал самым главным, верно? Так что, если он снова обо мне услышит, ему это определенно не понравится.

— Он там только временно, — возразил Малыш, стараясь сам поверить в это. — Но ты права, если бы он сейчас о тебе… о нас что-нибудь услышал, это было бы катастрофой. — Малыш тяжело вздохнул. — Энджи, ты ужасно исхудала. Ты хорошо питаешься?

— Да, — ответила она, — конечно. Я беспокоилась о тебе, Малыш. И скучала. Я ведь тебе говорила. Послушай-ка, давай не будем больше попусту тратить время на разговоры о том, чего все равно не может быть, а лучше станем наслаждаться тем, что есть. Расслабься, Малыш, и постарайся почувствовать себя счастливым. Дай-ка я посмотрю, не смогу ли я тебя чем-нибудь вылечить.

Она свернулась на постели калачиком и принялась легонько и ласково прикасаться к нему языком в самых неожиданных местах. Малыш посмотрел на ее золотистую головку и послушно попытался расслабиться. Полного успеха не вышло, но все-таки получилось лучше, чем в первый раз.

Может, со временем все вернется.

Теперь ему удавалось видеться с ней нечасто. Он не мог теперь летать, как раньше, в Лондон и Париж. Он стал быстро уставать. И за ним внимательно следила Мэри Роуз. Малыш высказал предположение (на этот раз действительно следуя совету своего врача), что, может быть, ему стоило бы снова заняться утренними пробежками; Мэри Роуз ответила, что это прекрасная мысль и что она будет бегать с ним вместе. Малыш всю свою жизнь терпеть не мог бегать, но никогда раньше не испытывал к бегу такой ненависти, как теперь, когда, тяжело дыша, трусил вокруг Центрального парка, а позади, не отставая ни на шаг, следовала Мэри Роуз, выкрикивая ему в спину что-то ободряющее, он же тем временем вспоминал о том, чем занимался в эти же самые часы ровно год назад.

Глава 22

Макс, 1983

«Пятьсот гостей присутствовали на великолепном балу, устроенном в честь леди Шарлотты Уэллес ее отцом, графом Кейтерхэмом в изысканном семейном имении Кейтерхэмов — построенном в XVIII веке Хартест-хаусе. Бал задним числом отмечал день рождения леди Шарлотты — ей исполнился двадцать один год — и стал первым крупным празднеством, состоявшимся в Хартесте после трагической гибели три года тому назад графини Кейтерхэм. Граф Кейтерхэм, который в последнее время вел все более замкнутый образ жизни, вместе со старшей дочерью встречал гостей перед южным фасадом Хартеста; он был красив и держался непринужденно. Леди Шарлотта в начале этого лета окончила Кембриджский университет; по доверительной информации, ей прочат высшие баллы сразу в двух областях — экономике и политической науке; осенью ей предстоит переезд на постоянное место жительства в Нью-Йорк, где она начнет работать в „Прэгерсе“, коммерческом банке, основанном ее прапрадедом в 1872 году.

Леди Шарлотта, выглядевшая необыкновенно привлекательной в белом кружевном многоярусном платье от Ива Сен-Лорана, танцевала всю ночь напролет с друзьями, которых у нее много по обе стороны Атлантики. Ее сестра, леди Георгина Уэллес, изучающая архитектуру в Бристольском университете, также смотрелась довольно мило в красном платье с кринолином от Эммануэля; но головы всех гостей неизменно поворачивались в сторону их брата, виконта Хэдли, облаченного в настоящий фрак времен королевы Виктории. Из других членов семьи присутствовали также мистер и миссис Прэгер-старшие, мистер „Малыш“ и миссис Мэри Роуз Прэгеры и их дети: мистер Фредерик Прэгер и мистер Кендрик Прэгер, а также мисс Мелисса Прэгер, очаровательнейшая девочка с прекрасными манерами, которая сказала мне, что надеется, когда немного подрастет, поступить в нью-йоркскую Джульярдскую школу, чтобы выучиться на балерину. В целом вечер прошел необыкновенно удачно, мне удалось встретить там массу старых друзей и завести немало новых».

Это событие Дженнифер описала в своем дневнике, а потом доверительно сообщила своим читателям в журнале «Харперс энд Квин».

Тот вечер и вправду оказался необыкновенно удачным, об этом потом говорили все. Александр, казалось, получал от него истинное удовольствие и даже несколько раз танцевал, в том числе дважды с Мэри Роуз, — правда, сохраняя при этом на лице несколько холодноватую мину. Малыш, выглядевший немного подавленным, но изо всех сил старавшийся держаться бодро, танцевал все танцы подряд, по большей части с подругами Шарлотты и Георгины; Саймон Каннингхэм, новый ухажер Георгины, тоже, как и она, архитектор, заявил ей, что понятия не имел о том, что такое любовь, пока не увидел Георгину в красном платье на ступенях Хартеста; Мелиссу по меньшей мере пять мальчиков приглашали подняться с ними наверх, однако все они получили отказ; и даже Фредди вроде бы расслабился и был самую малость навеселе, испробовав отличного «Боллинжера», закупленного для праздника — в количестве, пожалуй, чрезмерном — Фредом III по его собственной инициативе.

«Хочу, — писал он Александру, принимая присланное тем приглашение на бал, — чтобы моя любимая внучка вступила во взрослую жизнь должным образом и с шиком, так что пусть это будет моим маленьким подарком ей. Я ведь знаю, что у вашего брата, фермеров, жизнь нелегкая».

Но Максу, который вел себя идеально и ни разу не отлучился из танцевального зала на такое время, чтобы успеть (по его собственным словам) выкурить сигарету с травкой, напиться или спустить с кого-нибудь трусики, праздник пришелся совершенно не по душе и с каждой минутой раздражал его все сильнее. Ему вообще в тот период не по душе было абсолютно все; он чувствовал себя одиноким, разочарованным, ему все надоело, и он совсем не представлял себе, что из него сможет выйти в жизни. Он только что с трудом сдал экзамены за среднюю школу, получив пять «троек»; никакого интереса к дальнейшей учебе у него не было, как, впрочем, и желания вообще делать хоть что-то.

Естественно, он чувствовал себя еще хуже оттого, что рядом были две яркие и одаренные сестры, каждая из которых твердо знала, чего она хочет добиться в жизни: Георгина, когда ее исключили из школы, сумела преодолеть трудную полосу (к счастью для нее, не очень продолжительную) и теперь весьма успешно занималась своей архитектурой, а Шарлотта, эта проклятая Шарлотта, блистала, как всегда, ей было уготовано фантастическое будущее, и единственное, что от нее требовалось, так это просто сделать шаг, вступить в это будущее и дальше уже только пожинать плоды.

Макс очень любил Георгину, но заставить себя любить Шарлотту ему было крайне трудно. Вечно она была права, вечно всеми командовала, никогда ни в чем не сомневалась. Он даже задавался вопросом, была ли она хоть раз с кем-нибудь в постели. По логике, должна бы, ей ведь уже двадцать один год; но представить себе это было невозможно. Наблюдая за тем, как танцует Шарлотта (она и это делала, кажется, лучше, чем остальные), Макс попытался представить ее в постели с каким-нибудь бедолагой — как она командует, что именно надо делать, как это делать, когда начинать и заканчивать, что сказать ей потом, — и от этого его настроение на время улучшилось. Да поможет Бог тому парню, который не сумеет во всем следовать ее указаниям. Макс знал, что некоторым она кажется весьма сексуальной, но сам никак не мог понять почему. Слишком уж она уверена в себе и слишком контролирует все свои слова и поступки. Георгина — другое дело, вот она действительно потрясная. Она просто излучает вокруг себя сексуальность, хотя и очень необычную. Лично на его вкус она была немного тоща, но в ее внешности было что-то хрупкое и что-то… какое? Пожалуй, что-то беспокойное, трепетное, нетерпеливое, что придавало ей особую привлекательность. Если бы она не была его сестрой, Макс вполне мог бы за ней приударить. Тут он вздохнул, подумав — как делал это раз по десять на дню, и неизменно с чувством острой щемящей боли, — что она ему вовсе не сестра. Ну или не совсем сестра.

Он до сих пор никак не мог внутренне примириться с тем, что узнал о своем происхождении. Потрясение, которое Макс испытал, когда Шарлотта в обычной для нее манере, коротко и по-деловому, словно давая горькое, но необходимое лекарство, все ему рассказала, — потрясение это оказалось для него непосильным. На протяжении многих недель после этого он не мог нормально спать. Просыпался по два-три раза за ночь от ощущения страха, потерянности, какого-то вихрем закружившего его кошмара. Чувство было такое, словно у него вдруг разом отняли всю любовь, всю обустроенность и защищенность в жизни — словом, все, что окружало его с самого детства, — и он внезапно остался на белом свете один-одинешенек.

У него не было больше матери — той, которую он помнил и знал, которую так любил и у которой сам был когда-то любимчиком. Она умерла для Макса не в ту ночь, когда ее машина разбилась на шоссе, но тем вечером, когда они сидели с Шарлоттой в гостинице в Ирландии и Шарлотта сказала, что Александр ему вовсе не отец. С того момента он вычеркнул мать из своей жизни, сознательно старался не думать о ней, прилагал все усилия, чтобы начисто стереть ее из своей памяти. Он вытащил из рамки и порвал ее фотографию, что висела у него над кроватью; выбросил из своих альбомов все ее снимки, даже те, где она была окружена другими людьми; уничтожил все ее письма к нему, которые хранил с восьми лет; продал, испытав при этом сильнейшую душевную боль, золотые часы, которые она подарила ему в день двенадцатилетия, и золотые запонки, подаренные ею, когда он поступил в Итон. Он отнес все это какому-то скупщику в Свиндоне, без колебаний согласился на смехотворно низкую цену, а потом уговорил Тэллоу поставить все эти деньги за него на скачках. Как и следовало ожидать, лошадь, на которую они поставили, проиграла, и Макс почти обрадовался: так и должно было поступить с подарками, сделанными матерью.

А потом наступило отчуждение в отношениях с отцом: они старались как можно меньше общаться друг с другом, а когда это все же происходило, то держались словно посторонние, едва соблюдая минимальную вежливость. Максу трудно было бы объяснить даже самому себе, тем паче другим, почему он испытывает к Александру такую враждебность. Он понимал, что сестры правы, что ему следует чувствовать к этому человеку симпатию, привязанность, хотя бы лояльность. Однако вместо всего этого испытывал к нему только презрение, и какая-то часть души не переставая твердила ему, что вина за все лежит на Александре. Если твоя жена спит с кем попало, ты обязан положить этому конец, а не терпеть и не воспитывать ее незаконных детей, оправдываясь тем, что ты ее любишь. Все это было так странно, так мерзко; и Макса продолжало мучить и преследовать то таинственное и непонятное, что за всем этим скрывалось.

Ему очень хотелось поговорить, поделиться с кем-нибудь, но он не осмеливался: что-то останавливало его. Претила сама мысль о том, что кому-нибудь станет известно, насколько болезненны, насколько невыносимы для него эти переживания. Макс предпочитал казаться со стороны беззаботным, сильным, непробиваемым и старался сам поверить, будто он именно такой. Он говорил правду, когда заявил, что нарочно добивался своего исключения из Итона: сделал он это отчасти потому, что ему вдруг стало невмоготу, нестерпимо в замкнутом мирке этой привилегированной школы, но прежде всего — чтобы причинить боль Александру. Он стремился отринуть от себя все, к чему Александр имел хоть какое-то отношение.

За исключением, как он и сказал тогда Шарлотте, причитающегося ему наследства. Из какого-то непонятного упрямства Макс был готов на что угодно, только бы и впредь оставаться наследником Хартеста. Он никогда не умилялся и не распускал по этому поводу слюни, как Александр, да и Георгина тоже, но ему действительно нравился Хартест: у имения был свой неповторимый стиль, а Макс это понимал и любил. Нравились ему и титул, и привилегированное положение, но больше всего ему нравились деньги. И он вовсе не собирался все это потерять только из-за того, что был, строго говоря, незаконнорожденным. Именно это слово доставляло ему самые сильные страдания. Незаконнорожденный. Всякий раз, когда оно всплывало в памяти, у Макса возникало ощущение чисто физической боли.

Вот и сегодня весь день, пока длился праздник по случаю дня рождения Шарлотты, эта боль не отпускала его. Он усилием воли загнал ее вглубь, отыскал Мелиссу и пригласил ее потанцевать. Она была довольно плотно зажата в объятиях какого-то симпатичного мальчика, но, едва услышав голос Макса, молниеносно высвободилась из них. Мелисса его буквально обожала, и это служило предметом шуток для всей семьи, но Максу доставляло какое-то странное облегчение.

Танцы закончились только в четыре часа утра; все семейство воссоединилось в полдень за поздним завтраком, состоявшим из яичницы, слоеных булочек и бессчетных чашек крепкого черного кофе.

— Какой очаровательный человек этот ваш сосед, мистер Данбар, — проговорила Мэри Роуз, обращаясь к Александру. — Он так заинтересовался моей книгой об акварелях восемнадцатого века…

— Вот уж не думал, что старина Мартин разбирается в чем-нибудь, кроме лошадей, — хмыкнул Макс. — Он и женился-то на лошади. Чего ей вчера явно недоставало, так это торбы на морду.

— Не хами, Макс, — строго заметил Александр. — Катриона очень милая женщина, она очень помогла мне… всем нам, когда умерла твоя мать.

При этих словах Макс мрачно нахмурился. Повисшую тишину нарушила Георгина, что было на нее, в общем-то, не похоже:

— Мартин потрясающе разбирается в самых разных и неожиданных вещах. Я с ним часто разговариваю о домах, о мебели, обстановке; его это все интересует. И он очень любит Хартест.

— Ну, тогда он мог бы найти для себя пристанище и получше, — заявила Шарлотта. — Дом, в котором они сейчас живут, это же просто ужас. Как внутри, так и снаружи.

— Не всем же доводится родиться в фамильном имении и с серебряной ложечкой во рту, — немедленно возразил Макс, который и сам не раз прохаживался прежде насчет того, сколь безобразен выстроенный еще в 1920-е годы маленький деревенский домик Данбаров, но сейчас, в нынешнем своем состоянии, готов был доказывать, что черное — это белое, а потом, если только Шарлотта соглашалась с ним, — мгновенно менять точку зрения на противоположную.

— Мне он нравится, — упрямо сказала Георгина, — он такой милый и уютный. И они мне оба очень нравятся. Особенно Мартин. Он такой добрый.

— Шарлотта, — спросила Мелисса, которой начал уже надоедать разговор на эту тему, — Шарлотта, а кто был тот неподражаемый чернокожий красавчик, с которым ты почти все время танцевала? Я делала столько попыток с ним познакомиться, но он был просто нарасхват.

— А-а, это Гэмиш, — ответила Шарлотта. — Гэмиш Мабеле.

— Что-то он не похож на Гэмиша,[22] — фыркнула Мелисса.

— И тем не менее. Его отец — король где-то в самом центре Африки, а сам он учился в Кембридже, увлекся шотландскими танцами, вступил в «Маклефлугга», это такой клуб, а когда у него родился первый сын, то он дал ему шотландское имя. По-моему, у него есть даже своя шотландка: шотландка Мабеле.[23]

— Вот это да! — воскликнула Мелисса. — Хотела бы я посмотреть, как он выглядит в килте.[24] А еще лучше без килта.

— Мелисса, замолчи, — одернула ее Мэри Роуз.

— Настоящий принц! — мечтательно произнесла Бетси. — Может быть, тот самый, которого не довелось встретить мне.

Бетси была наверху блаженства, ей удалось познакомиться, как она без тени смущения сообщила всему семейству, с тремя баронетами, одной графиней и одной герцогиней.

— И она, эта самая герцогиня, рассказала мне, что на той неделе обедала с принцессой Дианой, так та просто душечка, такая вся естественная и застенчивая.

— А принц Чарльз тоже душка? — кротко спросил Фред, подмигивая Шарлотте.

— Он действительно очень мил, — вмешался Саймон Каннингхэм, изо всех сил старавшийся произвести впечатление на всех, кто имел хоть какое-то отношение к Георгине. — Мой отец художник, он выставлял одну из своих картин на вернисаже Академии в этом году, и я видел принца Чарльза в тот день, когда проходили закрытые посещения. Он обаятелен, очень мягок, вежлив и учтив. Он бы вам понравился, я знаю. Приезжайте на следующий год, когда будет очередная выставка, я уверен, что мы сумеем организовать для вас билет.

— О господи, Саймон, ты сам не понимаешь, что наделал, — засмеялся Фред. — Теперь она весь год будет звонить тебе по два раза в день, чтобы ты не забыл об этом обещании.

Вид у Бетси стал обиженный; Макс, который очень любил свою бабушку, подошел к ней и обнял ее за плечи:

— Мне кажется, принцу Чарльзу здорово повезет, если ему посчастливится с тобой познакомиться.

— Мне тоже так кажется, — проговорил Малыш, молчавший на протяжении всего завтрака. — Извините, мне неудобно нарушать компанию, но я вас должен на время покинуть. У меня сегодня днем встреча в Лондоне.

— Да? — переспросил Фред. — С кем?

Голос у него был слегка задиристый; Макс обратил внимание на то, что Малыш вдруг словно одеревенел и бросил на Фреда крайне неприязненный взгляд.

— С одним человеком из «Гамброса», — объяснил он. — Они там сейчас заняты очень интересными делами. Считают, что на горизонте уже видны все признаки Большого бума.

— А что это такое: Большой бум? — полюбопытствовал Макс. — Звучит довольно заманчиво.

— Боюсь, что ничего заманчивого тут нет, — рассмеялся Малыш. — Большой бум — это то, что должно произойти в восемьдесят шестом году, когда перестанут действовать нынешние правила ведения операций на бирже. Сесил Паркинсон только что объявил об этом в палате общин. Тогда нынешние брокеры потеряют свою монополию на покупку и продажу акций, и рынок окажется открыт для всех. Будет больше похоже на то, как это делается у нас дома. Любопытно, как все может повернуться. Хочу побольше разузнать об этом.

— Вот как? — снова переспросил Фред. — Расскажи-ка мне поподробнее о своих планах. — Тон у него по-прежнему был задиристый.

— Нет у меня никаких планов. — Малыш внезапно помрачнел и казался теперь очень угрюмым. — К сожалению. Ну, я уезжаю. Шарлотта, дорогая, можно мне взять твою машину, чтобы доехать до станции? Я могу вернуться довольно поздно.

— Конечно можно, — сказала Шарлотта. — Только учти, дядя, это «мини», а не «мустанг» или «порше», к которым ты привык.

«Вот корова, обязательно она должна дать указания», — возмутился про себя Макс.

— Макс, тебя к телефону. — Голос Георгины внезапно и резко прервал его сон: после обеда он уселся в библиотеке возле камина и незаметно для себя уснул. «Наверное, старею», — подумал он.

— Я сплю. Кто там?

— Какой-то мужчина.

— Все равно сплю.

— Нельзя быть таким ленивым.

— Георгина, будь ангелом, запиши его номер. Я ему потом перезвоню.

— Ладно.

— Это был какой-то фотограф, — сказала Георгина, усаживаясь на подставку для ног, стоявшую рядом с его креслом. — Видимо, кто-то из тех фотожурналистов, что были на балу, посоветовал ему связаться с тобой.

— Господи, только не это. Не собираюсь я покупать его паршивые снимки.

— Не думаю, что он хочет тебе что-то продать. По-моему, ему нужно с тобой просто поговорить. Позвони ему, Макс, по голосу он производит приятное впечатление. Вот его номер.

— Я ему позвоню, — весело вмешалась Мелисса. — Люблю фотографов, они такие сексуальные.

— Мелисса, тебе все молочники кажутся сексуальными, и стряпчие, и мойщики окон, и бухгалтеры, и страховые агенты, и те, кто занимается историей искусств, — рассмеялась Шарлотта. Она сидела на одной из старинных скамеек, что были сделаны возле окон, и читала. — Давай-ка, Макс, позвони этому парню. Мне даже любопытно.

— Ладно, позвоню. Потом. А сейчас мне предстоит серьезное исследование.

— Чего? Боже правый! — удивилась Георгина.

— Женской анатомии. Я отправляюсь на верховую прогулку с Сарой Элиотт.

— Ты отвратителен, — фыркнула Георгина.

— Да, я знаю.

Он позвонил по этому телефону тогда, когда все сидели за чаем; в столовую он вернулся быстрой, оживленной, подпрыгивающей походкой, стараясь не обнаружить внешне того возбуждения, которым был охвачен.

— Догадайтесь, о чем мы говорили? Это фотограф, специализирующийся на снимках моделей. Он хочет сделать несколько моих снимков. Говорит, что у меня — погодите, послушайте все — великолепная внешность. Ну и что вы об этом скажете?

— По-моему, противно, — поморщилась Георгина. — Надеюсь, ты к нему не пойдешь.

— Конечно пойду. А почему нет?

— Ну, Макс, что ты, в самом деле, — проговорила Шарлотта. — Это какой-нибудь старающийся пробиться наверх голубой, который просто хочет за тобой приударить.

Макс, до сих пор говоривший лишь наполовину всерьез, теперь сразу решил, что его ничто не остановит.

— Ты просто сноб, Шарлотта, — бросил он насмешливо.

— Можно подумать, что ты не сноб, — возразила она. — Я полагаю, ты это все говоришь не всерьез, Макс? Что, по-твоему, скажет папа?

— Меня совершенно не интересует, что он скажет, — отрезал Макс.

Он теперь никак не называл Александра — ни отцом, ни по имени, — если только в этом не было абсолютной необходимости.

Когда на следующий день Макс появился в его студии в Ковент-Гардене, самого Джо Джонса — так звали фотографа — там не было. Какая-то девушка, одетая во все черное, со стоявшими торчком седыми волосами и с длинными, покрытыми зеленым лаком ногтями оторвалась от чтения журнала «Фейс» и, подняв голову, холодно взглянула на Макса:

— Да?

— Мне нужен мистер Джонс, — сказал он.

— Зачем?

— Сделать несколько снимков.

— Вы модель?

— Пока нет. — Макс одарил ее самой ослепительной из всех своих улыбок; на девушку это не произвело никакого впечатления.

— Кто ваш агент?

— У меня его нет.

— Я бы на вашем месте обзавелась.

Она снова уткнулась в журнал.

Макс не привык к такому обращению.

— Послушайте, — недовольно проговорил он, — у меня не так уж много времени.

Девушка пожала плечами:

— Не могу же я сотворить его для вас из воздуха.

— Разве он не говорил, что я должен прийти?

— Нет. Во всяком случае, я не помню. — Ее интерес снова обратился на журнал. Максу все это начинало надоедать.

— Вы же можете как-то с ним связаться.

— Нет. Он на выезде.

— А что это значит?

Девушка еще раз подняла голову от журнала. Взгляд ее карих глаз быстро и презрительно скользнул по Максу.

— Это значит, что он сейчас работает не здесь.

— Полагаю, — сердито заявил Макс, — вам стоит записать мое имя. И передать ему, что я приходил. Если ему нужно со мной увидеться, пусть позвонит. У меня нет времени околачиваться тут целый день.

Она вновь пожала плечами:

— Дело ваше.

— Так вам оставить мое имя?

— Если хотите.

— Макс Хэдли, — назвался Макс. — Виконт Хэдли, если быть точным, — добавил он, желая произвести впечатление. Это оказалось очень большой ошибкой.

— Правда? — произнесла она, и в глазах ее на мгновение появилось какое-то выражение, а губы передернулись. — Боже правый. Мне что, сделать реверанс?

— Должен сказать, — ядовито заметил Макс, — что мне редко доводилось встречать таких грубых людей, как вы.

— Ничего, переживу, — ответила она. — Привет. Передам, что вы заходили.

Макс, хлопнув дверью, уже выходил на улицу, когда мимо него энергично протолкался жизнерадостного вида молодой человек в джинсах и с копной спутанных темных волос. Он был обвешан сумками, между которыми болтался еще и большой серебристый зонтик. Макс хмуро глянул на него и двинулся дальше; но через полминуты услышал, как сзади его громко окликнули:

— Эй! Если вы Макс, вернитесь!

Макс обернулся: это был тот самый жизнерадостный молодой человек.

— Вы Джо Джонс?

— Угу. Извините, что меня не было.

— Ничего страшного. Секретарша ваша оказалась не очень приветлива.

— Кто, Сьюла? Да нет, она ничего. Неплохо мне помогает. Послушайте, стойте прямо там, где стоите, я сейчас сделаю несколько снимков на улице. А потом еще несколько в студии.

— Не знаю, не уверен, что у меня есть сейчас на это время, — буркнул Макс. Он все еще продолжал дуться.

Джо Джонс посмотрел на него и широко улыбнулся.

— Если вы собираетесь работать моделью, вам придется тратить прорву времени на ожидание. Надо начинать привыкать. Стойте там, я принесу камеру.

Они отправились на стилизованные улочки и в маленькие дворики Ковент-Гардена. Джо сказал Максу, чтобы тот прислонился к колонне в одной из аркад, и отснял на этом месте целый ролик пленки; еще один ролик он израсходовал, поставив Макса посреди каких-то киосков; следующий — снимая его на фоне греющихся на солнце людей, и, наконец, самый последний ролик был потрачен на фотографирование Макса на фоне здания Оперы. Какие-то японские туристы образовали вокруг них небольшую толпу и все время ходили за ними следом, хихикая, показывая пальцами и улыбаясь Максу.

— Не обращай на них внимания, — посоветовал Джо.

— Они мне не мешают, — ответил Макс, и это было действительно так. Он легко и естественно переходил из кадра в кадр, глядел в объектив камеры, словно там сидела какая-нибудь красотка, и получал от всего происходящего огромное удовольствие, такое, какого не испытывал уже очень давно. — Надо бы снять кадр, чтобы и эти японцы попали. Они же в половину меня ростом. Будет здорово смотреться.

Джо обозвал его хреновым выпендрежником, но кадр сделал.

— Отлично. А теперь пошли в студию. Ты прихватил что-нибудь, во что переодеться?

— Нет, не принес. Извините.

— Ну, ничего страшного. Ты и так нормально смотришься. А потом, это все равно только проба. Но если все получится хорошо, ты бы мог начать работу уже завтра? У меня есть один заказ для «Ивнинг стандард», а парень, которого я под него нанял, заболел. И мне срочно нужен кто-то на замену.

Макс лихорадочно соображал. Назавтра ему предстояло собеседование для поступления в колледж среднего уровня в Свиндоне. Но у него не было ни малейшего желания поступать в этот колледж. Так что и на собеседование идти не было никакого смысла.

— Смог бы, — ответил он.

Джо позвонил ему вечером того же дня, в девять часов.

— Отличные снимки. Ты потрясно выглядишь. Будь в студии к восьми, ладно?

— Не думаю, что я смогу…

— Едрена мать, почему нет? Ты же говорил, что сможешь.

— Видите ли, я за городом. Не думаю, что я смогу добраться до Лондона к восьми утра.

— У тебя что, машины нет?

— Н-ну… есть.

— Так грузи в нее свою задницу и приезжай. Договорились?

— Да, договорились.

Макс положил трубку. Придется ему взять машину Георгины. Она уехала куда-то с Саймоном на пару дней. Правда, у него нет прав — он так и не сумел сдать экзамен. Ну да ладно, его не поймают. А если и поймают, отец его как-нибудь вытащит. Точнее, подумал он с привычным уже легким отвращением, не отец, а тот человек, который считается его отцом. Умора, ей-богу! И сколько же он завтра заработает… что там Джо называл… сто фунтов? Что ж, сотня фунтов ему не помешает, он сумеет найти ей применение. Потратит ее на старую привязанность — новую травку, подумал Макс, усмехнувшись собственному остроумию. Это будет куда интереснее и приятней, чем рассказывать какому-нибудь старому идиоту о своих школьных отметках.

Поскольку в те дни все члены их семьи пребывали где-нибудь за городом, никто из них не видел фотографий, опубликованных в «Ивнинг стандард»; но одна из племянниц Няни, жившая в Бромли, узнала на них Макса и прислала газету Няне с припиской, что она представляет себе, как, должно быть, в доме все взволнованы этим.

Няня посмотрела на три фотографии, на которых Макс во фраке и в белом галстуке помогал разным красоткам выбираться из лодок. Статья, проиллюстрированная этими снимками, была посвящена возвращению бальных платьев, успех которых неуклонно растет, как утверждал автор, особенно у самых молодых. Няня подумала, что Александра эти снимки если и взволнуют, то вовсе не в том смысле, какой имела в виду ее племянница. Поэтому она вырвала страницу с фотографиями, сунула ее к себе в карман и отправилась на поиски Макса. И обнаружила его в библиотеке, где он якобы занимался, а на самом деле читал газету «Сан».

— У меня тут есть кое-какие твои снимки, — сухо сказала она.

— Ой, Няня, неужели? Дай-ка я догадаюсь какие. Когда мне было четыре года? Или пять?

— Когда тебе было шестнадцать.

— А-а-а, — протянул Макс, взглянув на ее лицо.

— Вот именно.

— Покажи мне их. Как я там, хорошо получился?

— Хорошо. Как я понимаю, это было в тот день, когда ты брал машину Георгины?

— Н-ну… да, примерно. А как ты догадалась?

— Мне пока еще только семьдесят два, — ответила Няня.

— А-а, — повторил Макс. — Ну да. Ясно.

— Максимилиан, ты дурак. Ты ведь пропустил собеседование, так? И что же ты собираешься делать, если не поступишь в колледж? Заниматься вот этим вот делом, что ли?

— Перейду на пособие по безработице, Няня. Нет, пожалуй, и вправду займусь этим делом. — Макс восторженно разглядывал собственные изображения. — А я тут кажусь старше, верно?

Он действительно выглядел старше; смотрел с газетной страницы задумчиво и печально, его светлые волосы были гладко зачесаны назад, открывая породистое, довольно худощавое лицо. Он казался очень высоким и чуть более плотным, чем был на самом деле.

— Джо сказал, что в таком ракурсе я буду выглядеть на полстоуна[25] помассивнее.

— Кто этот Джо?

— Фотограф.

— Понятно. Так вот, эта работа не для такого человека, как ты, Максимилиан.

— Няня. — Макс как-то странно взглянул на нее. — Не думаю, что мы можем быть очень уверены на сей счет. А? Вполне может оказаться, что эта работа как раз для такого, как я. Э-э… а папе ты это не покажешь, ладно?

— Покажу, — упрямо заявила Няня, — если ты не договоришься о новом сроке собеседования. Твое счастье, что никто тебя не заметил. В том числе и полиция на шоссе, — мрачно добавила она.

— Да, пожалуй. Хорошо, Няня. Начиная с этого момента буду впредь вкалывать днем и ночью. Хочешь быть моим агентом? Будешь получать двадцать процентов от всего, что я стану зарабатывать.

— Этого будет недостаточно, — возразила Няня. По крайней мере, на этот раз было ясно, что она хочет сказать. — И кстати, сколько тебе заплатили за эти снимки?

— Сто фунтов, — ответил Макс.

— Не очень много. Надеюсь, Максимилиан, что ты вложишь эти деньги с умом, а не растратишь их на что попало.

— Не растрачу, — успокоил ее Макс. — Я куплю на них билет до Нью-Йорка.

На следующий день после того, как фотографии Макса появились в «Ивнинг стандард», ему позвонил Дик Крейс из лондонского агентства «Лучшие модели».

— Загляните ко мне. Я открываю новое агентство, которое будет заниматься только моделями-мужчинами. Думаю, вы могли бы представить для нас интерес.

— Обязательно загляну, — пообещал Макс. — Я завтра как раз буду в городе.

— Вот и хорошо. У вас какие-нибудь еще снимки есть, кроме тех, что были в «Ивнинг стандард»?

— Нет, боюсь, что нет. Но у Джо Джонса есть еще и другие. Он делал несколько проб.

Макс успел уже усвоить несколько профессиональных словечек.

Дик Крейс оказался умным и внимательным человеком; Максу он понравился.

— Что ж, поговорим о деле. Вы уже можете начать работать?

— Да, конечно.

— Вы уже закончили школу?

— Э-э… да.

— Какие-нибудь еще экзамены сдавать собираетесь? Или в университет поступать?

— Нет.

— А как ваши родители отнесутся к тому, что вы станете работать моделью?

— Мама у меня умерла.

— Извините. А отец?

— Он не будет возражать, он считает, что это прекрасная идея.

— Все равно я бы хотел с ним переговорить. Вы ведь еще так молоды.

— Его сейчас нет. Он в деловой поездке.

— Ну что ж. Попросите его позвонить мне, когда он вернется, хорошо?

— Хорошо, попрошу.

— Так, пошли дальше. Мы берем двадцать процентов от всех ваших гонораров. Если вам крайне необходимы деньги до того, как вы встанете на ноги, то мы можем поначалу брать пять процентов, а потом вы нам вернете задолженность. Ставки за снимки для рекламы от четырехсот до пятисот фунтов в день. Для иллюстраций — по соглашению. Когда снимаетесь для таких изданий, как «Вог» или «Харперс энд Квин», то там не ставки, а один смех. Сорок фунтов в день, и так бывает. Но там вы работаете за честь появиться в этом издании. Другие известные издания платят примерно по двадцать фунтов в час. Не гонорар, а горе, но зато ваше лицо станут узнавать. — (Максу такие гонорары вовсе не показались горем.) — Теперь еще: вам понадобится хороший основной гардероб. Темный костюм. Черные ботинки, черные носки, смокинг, несколько белых и голубых рубашек, набор галстуков. Сможете всем этим обзавестись?

— Да.

— Вам надо будет еще сделать портфолио.

— Портфолио?

— Да. Мы это сделаем сами, а стоимость вычтем из ваших денег. В портфолио должны быть указаны ваше имя и ваши параметры: рост, вес и так далее… Умеете вы делать что-нибудь особенное? Скажем, ездить верхом или что-нибудь в этом духе?

— Да, умею ездить верхом.

— Хорошо? — Многочисленные молодые неумехи с не оттуда растущими руками вечно уверяли Дика, будто умеют ездить верхом; но малейшее соприкосновение с любым чуть более норовистым, нежели курортный ослик, животным сразу же вызывало у них жалобный скулеж.

— Да, и немного охочусь, — сказал Макс.

— Прекрасно. Еще что-нибудь? Что-то необычное?

— Могу танцевать чечетку.

— Вот как? Кто это вас научил?

— Мама.

— Похоже, она была жизнерадостная женщина.

— Да, — сухо и коротко ответил Макс.

— Хорошо. И вам надо будет вести досье.

— Какое досье?

— Досье с вашими фотографиями. Мы получаем отпечатки всех наиболее удачных снимков, вырезки из журналов и тому подобное. Да, и некоторые пробы вам надо сделать прямо сейчас. После нашей беседы я вас направлю к Ричу Фуллеру. Он часто делает для нас пробы. У вас какая-нибудь другая одежда с собой есть?

— Нет. Извините.

— Ну что ж, тогда пробы лучше отложить на другой день. Как у вас с телосложением?

— Хиловатое.

— Ну, ничего. Вы еще молоды. И по этой причине будете получать заказы в основном на участие в костюмных съемках, по крайней мере поначалу. Деньги это небольшие, но зато всему научитесь. Может быть, придется сняться в рекламном ролике. А может, и принять участие в каком-нибудь показе.

— Показе?

— В показе мод.

— Не уверен, что мне захочется это делать, — проговорил Макс.

— Я бы вам не советовал отказываться. — Тон у Дика был решительный и категоричный. — Раз уж вы ввязались в эту игру и хотите в ней преуспеть, мой вам совет: беритесь за все, за что только сможете. Учитесь. Показы, вероятнее всего, будут не здесь, а за границей. В Милане, Париже.

— Ну, тогда ничего, — поспешно согласился Макс.

— Паспорт у вас есть?[26]

— Разумеется, — удивился Макс.

— У многих ребят вашего возраста его еще нет. Послушайте, значит, я договариваюсь с Ричем, что в какой-то день на будущей неделе вы зайдете к нему.

Рич Фуллер бросил на Макса всего один-единственный взгляд и сразу же понял, что перед ним нечто гораздо более серьезное, нежели очередная модель, годная лишь на то, чтобы сделать несколько фотоподборок по модам или снять пару-другую рекламных роликов: перед ним была целая новая линия. Макс обладал — и Рич сразу же увидел это, еще только вглядываясь в темной комнате в первые контуры самых первых контактных отпечатков, что лежали перед ним в ванночке с проявителем, — обладал чем-то редким, захватывающим, каким-то особым, специфическим качеством, которое пока еще не встречалось в этой сфере. Он был красив, он был фотогеничен, он был изящен, на нем хорошо сидела одежда, но Рич понимал: ребят с такими качествами он сможет найти десятки, даже, пожалуй, сотни. В Максе поражало другое: какое-то странное, почти невероятное сочетание очевидной принадлежности к высшему обществу и — Рич порылся в памяти, подыскивая наиболее точное слово, — явного подонка. Сексапильного подонка. Макс был проституткой, но проституткой высокого происхождения. Вот он стоит — самонадеянный, с прекрасными манерами — и терпеливо выжидает момент, когда у него появится возможность продаться. Продаться, и притом очень дешево, любому, кто сумеет вызвать в нем сексуальный интерес. Потрудитесь только заинтриговать, возбудить, «завести» меня, говорили эти презрительно глядящие, пустоватые большие глаза, эти полные, капризно надутые губы, — и я ваш. Это был облик человека не столько сексуального, сколько стоящего на пороге открытия для себя секса: любопытствующего, голодного и откровенного в этих своих чувствах. С таким образом можно было продавать все, что угодно: одежду, продукты, настроения; но лучше всего можно было продавать самого Макса. Причем самым взыскательным покупателям, готовым хорошо платить.

Рич снял трубку и набрал номер Дика Крейса.

— На этом парне может получиться большущее дело, — выдохнул он.

Когда позвонил Дик Крейс, Макс как раз упаковывал чемоданы, собираясь в Нью-Йорк.

— Снимки неплохие, — сказал Крейс, — думаю, скоро я найду для вас работу. Вы сможете начать прямо сейчас? Встречаться, с кем необходимо, ну и так далее?

— Знаєте, — замялся Макс, — я собираюсь на пару недель в Штаты. Но после этого я свободен.

— Хорошо. Да у вас сейчас и не будет особой работы. Август всегда мертвое время. Но досье на себя вам надо начинать готовить. Так других планов у вас нет никаких? Поступать в колледж или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — ответил Макс. — Никаких.

— Отлично. А в Штатах что вы собираетесь делать?

— Ничего особенного. Навещу бабушку, и только.

— Бабушка, можно я тебя кое о чем спрошу? Насчет мамы? — Выражение лица у Макса, когда он посмотрел на Бетси, было очень серьезное и уважительное; они сидели вдвоем в маленькой гостиной на верхнем этаже дома по 80-й Восточной улице; Фред III только что уехал в банк.

— Дорогой, конечно же, можно. Мне ничто не доставляет такого удовольствия, как возможность поговорить о ней. Такое ощущение, будто она сама на время возвращается сюда. — Бетси с трудом выдавила из себя слабую, но призванную показать бодрость улыбку. — А что именно тебя интересует?

— Разное. Прежде всего мне бы хотелось знать, какой она была в детстве, еще девочкой.

— Ну, тут я легко тебе отвечу. Она была просто самой очаровательной девчушкой. Очень красивой. Но вечно попадала в неприятности.

— Значит, я в нее пошел, — проговорил Макс. — Такой же непослушный.

— Может быть, и так, дорогой. Но только я бы не сказала, что она была такой уж непослушной, просто она всегда попадалась. А вот Малыш, твой дядя, каким-то образом не попадался никогда. И она была очень смелой, всегда противостояла твоему деду, доказывала свое. Возможно, я не должна тебе этого говорить, но он относился к ней слишком жестко. А она изо всех сил старалась быть хорошей, так прилежно училась и, конечно же, прекрасно танцевала, она даже хотела пойти на сцену, как вот сейчас Мелисса хочет, но только по характеру она очень сильно отличалась от Мелиссы, была менее… уверена в себе. Я тебе никогда не рассказывала о том, как она однажды убежала и…

Голос Бетси струился ровно, он был живой, наполненный теплом и любовью; Макс терпеливо слушал, хотя ему и было скучно. Его совершенно не интересовало, какой его мать была в детстве. Так прошло почти полчаса, они добрались до первого торжественного выхода Вирджинии в свет, и только тут Макс смог прервать бабушку, не опасаясь показаться невежливым.

— Если судить по твоим словам, она была неплохой девчонкой. Хотел бы я иметь возможность познакомиться с ней в то время. Но меня очень интересует ее работа. Потому что я думаю, а не заняться ли и мне тоже чем-то похожим.

— Правда, дорогой? — Бетси была явно удивлена: Макс никогда не обнаруживал ни малейших художественных наклонностей. — Но, видишь ли, она стала этим заниматься только спустя какое-то время после того, как закончила колледж.

— Правда? А ты не знаешь, у кого она училась, с кем работала, какие-нибудь другие подробности?

— Ну, Макс, это ведь было очень давно. Всех имен я и не помню. Она не училась этому специально, в колледже, а начала работать помощницей у миссис… как же ее звали? Адамсон… да, Адамсон. Это была очень приятная женщина и к тому же принадлежала к одной из самых лучших семей, только поэтому, конечно, ей и удавалось получать столько заказов: люди знали, что могут ей доверять. И она знала, что у Вирджинии тоже похожее происхождение, это было очень существенно. Вот так все и началось. Помню, самый первый заказ, который миссис Адамсон позволила ей выполнить самостоятельно, была детская комната в какой-то квартире на Саттон-плейс, и она так прекрасно там все сделала.

— Не сомневаюсь, — вставил Макс, раздумывая про себя, долго ли он еще сможет выслушивать все это. — Э-э… а у нее была когда-нибудь контора прямо здесь, в доме? Может быть, остались какие-нибудь записные книжки или что-то еще, где я мог бы найти адреса, имена?

— Нет, дорогой. Все свои книжки и дела она держала в Англии. Это я точно знаю. А в самое последнее время снимала под офис гостиничные номера. Она говорила, что хочет чувствовать себя абсолютно независимой. — Голос Бетси немного напрягся; эти воспоминания явно были для нее чем-то неприятны. — Жаль, что она так делала, потому что мне всегда очень нравились ее работы и я очень любила слушать, как она о них рассказывала, а иногда я даже что-то предлагала ей. Всякие мелочи, знаешь.

Макс попытался изобразить на своем лице сочувствие. Он отлично понимал, почему Вирджиния предпочитала работать в гостиницах.

О боже, какая тоска. Но ему необходимо до всего докопаться. Ему надо разузнать, чем занималась его мать весной 1966 года. С кем она тогда встречалась. В то время она была в Нью-Йорке — ну или по крайней мере в Америке — по делам и пробыла тут довольно долго. Это Макс знал точно. Он тоже просматривал ее дневники. Как и сестра до него.

— Да… а ее друзья в Нью-Йорке — кто они были? Мне почему-то кажется… — Он выдержал продуманную паузу, как бы испытывая колебания. — Я чувствую, что смогу ее лучше узнать и понять, если буду знать ее друзей. Мне хочется сделать так, чтобы она для меня оставалась живой. Понимаешь, что я имею в виду? Хочется знать всех ее подруг и друзей, — добавил он, изо всех сил стараясь, чтобы эти слова прозвучали как бы невзначай.

Бетси задумалась.

— Ну что ж, есть один человек, который, возможно, сумеет тебе помочь. В том числе и побольше узнать о ее работе. Его зовут… о господи, как же его зовут, совсем у меня память никудышная стала… Макс, дорогой, подожди немного, пожалуйста, сейчас я припомню…

Макса охватило полнейшее отчаяние. Ему хотелось вскочить, заорать, метнуться куда-нибудь, но он боялся даже шевельнуться, чтобы не спугнуть едва ползущие по извилинам бабушкины мысли. Быть может, лишь какие-то мгновения отделяют его сейчас от момента, когда он узнает, кто же был его настоящим отцом, а эта старая ведьма не может вспомнить имя! Макс сосредоточил все свое внимание на рисунке ковра и молча ждал.

Вдруг Бетси наклонилась к нему, похлопала по руке и торжествующе улыбнулась:

— Дасти. Вот как его звали. Дасти Винчестер.

Даже в том лихорадочном состоянии, в каком он сейчас пребывал, Макс воззвал к Богу, моля, чтобы человек с именем Дасти[27] не оказался его отцом.

— Он обычно говорил о себе, что он ее соперник, он, видишь ли, работал в той же области, что и она, но только это, конечно, шутка, никакие они были не соперники, его фирма была во много раз больше, чем у нее, а помогал он ей без конца. Они так любили друг друга. Часто ходили вместе в Рокфеллер-центр кататься на коньках. И в Радиосити, на концерты. Они оба любили такие вещи. Он был немного странный, но очень приятный.

Максу показалось, что это явное не то. Он сам не совсем понимал, почему у него сложилось такое впечатление, но что-то здесь было не так. Во всяком случае, ему определенно не хотелось бы оказаться сыном довольно странного человека, который к тому же любил кататься на коньках. Однако встретиться с этим парнем явно стоило. Возможно, он, по крайней мере, даст Максу какие-то новые ключи к разгадке.

Макс не стал сразу же звонить Дасти Винчестеру. Очень уж страшно было это делать. Макс даже сам удивился тому, насколько был испуган. Похоже, он все глубже и глубже увязал в собственных кошмарах.

Он позвонит, но завтра. Однако надо как-то смыться от Бетси. Она его доведет до умопомешательства. Да и вообще, у него есть и другие важные дела. Это его отвлечет и немного взбодрит. Он собирался зайти в одно из нью-йоркских агентств моделей. Мысль насчет этого подал ему Дик Крейс.

— Зайдите к «Золи», — сказал он, — сейчас это самое модное агентство в Нью-Йорке. Скорее всего, они не станут вами заниматься, но никогда не знаешь заранее. Попытка не пытка.

Макс был уверен, что агентство его возьмет. Работая моделью, он получал такое удовольствие, какого не испытывал еще никогда в жизни.

В «Золи» с ним поговорили вежливо, но ничего не обещали. Максу сказали, что по нью-йоркским меркам у него слишком юный вид: «На Западном побережье вы бы подошли больше. Оставьте портфолио, мы вам позвоним. Но возможно, не сразу».

Макс оказался застигнутым врасплох: он уже успел привыкнуть к более теплому приему. Правда, те немногие главные и художественные редакторы, с которыми ему удалось встретиться в Лондоне до своего отъезда в Нью-Йорк, тоже обычно говорили ему, что он слишком молод, но они держались куда приветливее, и Макс все-таки получил пару заказов от «Фейс» и «Блиц», а также предварительную договоренность об участии в ролике, посвященном рекламе мотоцикла. В редакции «Вог» ему посоветовали зайти через три месяца, когда они будут готовить специальный номер, посвященный новому молодежному стилю; в журнале «Вы» пообещали занять его в одном из рождественских выпусков. В результате Макс очень быстро обрел в Лондоне уверенность в себе; а теперь эти самодовольные янки заявляют ему, что он им не подходит.

— Извините, — проговорил он холодно, — через две недели я возвращаюсь в Лондон. Так что вы меня уже тут не застанете.

— Переживем, — уронила в ответ девушка, которая просматривала перед этим его досье.

Пробиться к Дасти Винчестеру оказалось нелегко. Когда он позвонил в первый раз, ему ответила секретарша, и разговаривала она таким тоном, словно Максу невероятно повезло, что с ним вообще говорят по телефону самого мистера Винчестера; она записала телефон Макса и сказала, что, безусловно, передаст мистеру Винчестеру, что ему звонили, но мистер Винчестер ужасно занят, звонка от него ожидают три человека, и, кроме того, он уже опаздывает на какую-то встречу. Не мог бы Макс перезвонить в пять часов?

Макс перезвонил в пять, на этот раз ему ответил мужской голос.

— Дасти Винчестер, — произнес он почти благоговейно.

— Мистер Винчестер, меня зовут Макс…

— Ой, нет, это не он, — явно удивленно сказал кому-то голос. И обратился к Максу: — Говорит помощник мистера Винчестера. Что-нибудь ему передать?

— Мне сказали, чтобы я перезвонил ему в пять, — объяснил Макс, — вот я и…

— Он на совещании, — ответил голос. — Не могли бы вы перезвонить в шесть?

— Хорошо, — устало согласился Макс.

В шесть снова ответил мужской голос, но на этот раз другой.

— Мистер Винчестер?

— Извините, нет. Я один из его помощников. Позвольте узнать, кто ему звонит.

— Меня зовут Макс Хэдли. Моя мать…

— Простите, ради бога, но мистер Винчестер сейчас на совещании. Я не могу его беспокоить. Перезвоните, пожалуйста, завтра.

— В какое время?

— Ну, он обычно приходит около девяти. Позвоните в это время.

— Да, но, — Макс старался говорить спокойно, — мне сказали — позвоните в пять, потом в шесть. Похоже, он просто неуловим. Может быть, вы попросите его самого перезвонить мне?

— Я, конечно, могу его попросить, — голос ясно давал понять, что это абсолютно дурацкая идея, — но будет лучше, если вы позвоните сами. Он чрезвычайно занят.

— Мне необходимо очень срочно с ним переговорить, — настаивал Макс. Он начинал уже отчаиваться.

— Ну я же вам сказал, — голос уже окончательно стал надменно-пренебрежительным, — позвоните в девять.

— Он точно будет на месте?

— Ну, я не могу гарантировать, что точно. Должен быть. Большего я обещать не могу.

— Огромное вам спасибо, — прошипел Макс, швыряя трубку.

Он неохотно отправился на ужин к Малышу и Мэри Роуз; меньше всего он был сейчас расположен ходить по гостям. Однако все получилось очень удачно. Малыш трогательно обрадовался его приходу и за столом непрерывно от души подливал ему весьма неплохого вина, Мелисса смотрела на него с обожанием, Кендрик держался благожелательно-апатично, а Фредди отсутствовал. Макс воспринял его отсутствие сочувственно: в отличие от Шарлотты, он гораздо лучше понимал, насколько враждебно настроен сейчас Фредди ко всем членам семьи Кейтерхэм, и ему казалось, что на месте Фредди он и сам испытывал бы точно такие же чувства. Мэри Роуз выглядела усталой и вскоре после ужина извинилась и ушла к себе; оставшись вчетвером, они поиграли немного в карты; Макс выиграл и, расслабившись от вина, рассказал им, как он пробивался к Дасти Винчестеру и что из этого вышло.

— А зачем тебе понадобилась эта старая перечница? — поинтересовался Малыш.

— Н-ну… бабушка говорила, что он был маминым хорошим знакомым и, вероятно, смог бы мне помочь. Я подумываю о том, чтобы заняться тем же, чем и мама.

— Правда? Ты с ума сошел. Но, знаешь, жми на титул, — посоветовал Малыш. — Ты еще не успеешь слово «виконт» до конца договорить, а он уже будет у телефона.

Максу не особенно понравилось, что о Винчестере отозвались как о «старой перечнице», ему даже приснилось из-за этого ночью что-то нехорошее, однако ровно в девять часов он воспользовался советом Малыша.

— Доброе утро, — произнес он, когда ему ответил чей-то преисполненный благоговения голос. — Это виконт Хэдли. Пожалуйста, мне нужно срочно переговорить с мистером Винчестером.

Дасти Винчестер мгновенно оказался на месте.

— Макс! Страшно рад познакомиться. Ваша мать так много о вас рассказывала. Она вами очень гордилась. Проходите, присаживайтесь.

Дасти Винчестер, протягивая Максу руку, шел ему навстречу через весь свой кабинет, отделанный и обставленный в японском стиле и выдержанный в черных и белых тонах. Это был высокий человек с коротко подстриженными темными волосами и пронзительными голубыми глазами. Одет он был во все белое: белый полотняный костюм, белая шелковая рубашка, белые кожаные туфли; и только галстук, кричащего ярко-голубого цвета и с абстрактным белым рисунком, нарушал это единообразие. Даже часы с бриллиантами от Картье были на белом ремешке. Он с первого взгляда вызвал у Макса симпатию, и Макс улыбнулся ему, сразу же распознав, однако, — при помощи инстинкта, отточенного еще в спальнях Итона, — что у Дасти Винчестера явно не те сексуальные наклонности, чтобы он мог оказаться чьим бы то ни было отцом.

— Здравствуйте, мистер Винчестер. Большое спасибо, что вы нашли возможность принять меня, сэр. — Эти много воображающие о себе ньюйоркцы ни на что не падки так, как на старомодные английские хорошие манеры.

— Не стоит благодарности, Макс, не стоит. Что вы будете? Кофе? Или кока-колу? Сам я пью чай из шиповника, не хотите попробовать? Очень вкусно.

— С удовольствием попробую. Люблю все необычное. У отца в Хартесте целая коллекция разных чаев.

— О, Хартест! — проговорил Дасти. — Какой изумительный, просто изумительный дом. Ваша мать столько раз обещала пригласить меня, а потом в последний момент отменяла приглашения. На какой-то бал я уж было совсем собрался, но тут Сьюки, это моя жена, в самую последнюю минуту почувствовала себя плохо, и мы не смогли поехать.

Упоминание о Сьюки лишь слегка поколебало уверенность Макса насчет сексуальных наклонностей Дасти Винчестера; он только отметил про себя, что надо будет поинтересоваться у Мелиссы, насколько приняты в Нью-Йорке подобные вещи. Мелисса совершенно не по годам была великолепно осведомлена обо всем, что касалось фактических норм морали и нравственности. А пока Макс продолжал развивать тему Хартеста.

— Да, — сказал он, — дом действительно очень красив. Надо вам как-нибудь приехать взглянуть на него. Отец будет рад показать его вам, я уверен. Знаете, он любит этот дом больше всего на свете. Гораздо больше даже, чем любого из нас.

Он ожидал обычных в таких случаях возражений, но их не последовало.

— Да, — ответил Дасти, и голос его звучал серьезно, даже немного грустно, — да, я знаю, это действительно так.

Макс встревоженно и настороженно посмотрел на него; на худощавом лице Дасти тут же возникла осторожная улыбка.

— Простите меня, Макс. Когда я говорю о вашей матери, мне всегда становится грустно. Ужасно грустно. Я тоскую по ней. Очень тоскую.

— Расскажите мне о ней, — попросил Макс. — Какой она была, как вы с ней дружили. Видите ли, — к этому времени формулировки у него уже отшлифовались, и речь его сейчас текла безукоризненно плавно и гладко, — я был еще очень мал, когда она умерла, и я пытаюсь воссоздать ее для себя такой, какой она была при жизни и какой я бы запомнил ее, если бы был тогда немного постарше.

— Ну что ж, это очень мило. Очень мило. — Дасти Винчестер улыбнулся и взял со стола большое черное зеркало, которое служило в его кабинете чайным подносом. — Почему бы нам не устроиться на балконе, Макс? Денек сегодня отличный, а вид на парк оттуда просто великолепный.

На балконе стояло несколько легких кресел из черного полотна; Дасти показал Максу жестом на одно из них, а сам забрался в черный гамак, подвешенный между двумя никелированными столбами. Он устроился там и принялся мягко покачиваться, потягивая чай и любуясь Центральным парком. Потом взглянул на Макса.

— Я очень любил вашу мать, — тихо проговорил он. — Очень, очень любил. Мы были с ней очень близки. Она была прекрасным человеком, Макс, удивительно ярким и теплым.

— Да, я знаю, — кивнул Макс, — это я помню. — Но на самом деле слова Дасти сильно удивили и озадачили его: насколько он помнил свою мать, та всегда была холодна и сдержанна настолько, что временами казалась почти чужой. Все тепло, какое было в их доме, исходило только от Александра.

— И еще она была очень хорошим другом. Таким внимательным. Мы были очень близки, она и я. Так близки. Должен вам сказать, — добавил он, заговорщицки улыбаясь Максу, — что Сьюки немного ревновала меня к вашей матери. После того как я женился, мне пришлось стать осторожнее и не так открыто демонстрировать нашу дружбу. Что было непросто. Я привык очень во многом полагаться на нее. Мы могли говорить друг с другом о чем угодно. Абсолютно обо всем.

Макс сидел и молча слушал его. Это было намного интереснее, нежели воспоминания Бетси.

— Ваша мать была замечательной женщиной. Красивой. И такой милой. Мы много куда ходили вместе. Мы оба обожали ходить в Радиосити; а часто удирали оттуда вместе куда-нибудь. Вместе ходили в танцевальную школу, учились танцевать чечетку, это было просто потрясающе. Конечно, она танцевала намного лучше, чем я, у нее был настоящий талант к танцам, я ей часто говорил, что если бы она не вышла замуж за вашего отца и не стала графиней, то могла бы работать в балете.

— Но тогда, — Макс улыбнулся, откидываясь назад и вытянув свои длинные ноги, и заметил, как взгляд Дасти остановился, хотя и очень ненадолго, на его бедрах, — тогда бы у нее не было меня. И всех остальных. И она бы не стала графиней. Знаете, ей нравилось быть графиней. Все так говорили.

— Да, это верно. Она была очень аристократична. Говорили даже, что под конец она стала большей англичанкой, чем сами англичане.

— Правда? А кто так говорил?

— Да все, — туманно ответил Дасти. — И… да, ей действительно это нравилось. Но… ей это не очень-то легко давалось.

— Правда? — снова спросил Макс. Этот тип явно был более ненормальным, чем ему показалось вначале. — В каком смысле нелегко?

По-моему, ничего трудного тут нет. Иметь и Хартест, и титул, и все остальное…

— Да, конечно. — Дасти, казалось, сделал над собой осознанное усилие, чтобы собраться с мыслями и чувствами. — Но я всегда ощущал, что в ней столько грусти. Она не любила распространяться о себе. Она была очень мужественной.

Он с досадой посмотрел на появившуюся на балконе секретаршу, удивительно крупное и массивное создание с неимоверной грудью.

— Да, Ирэн, дорогая, в чем дело?

— Дасти, пришла миссис Гершман. По-моему, нельзя заставлять ее ждать.

— А что, разве Ноэль не может ее принять?

— Она не желает с ним разговаривать. Заявляет, что ей нужен только ты.

— О господи. Ну ладно. — Он вздохнул. — Простите меня, Макс. Сами видите, как я занят. Если хотите продолжить этот разговор, давайте где-нибудь на следующей неделе поужинаем вместе. Как вам такое предложение?

— К сожалению, меня на следующей неделе тут уже не будет. Я должен возвращаться в Англию. Может быть, потом, ближе к концу года.

— Что ж, это было бы очень хорошо.

— Э-э… мистер Винчестер?

— Да, Макс?

— А кто еще, на ваш взгляд, мог бы рассказать мне о ней? Оживить ее для меня?

— Почему бы вам не поговорить с Майклом Хэлстоном? Он тоже был ее хорошим знакомым, и к тому же он знает абсолютно все и обо всех. Майкл вел колонку светских новостей в «Нью-Йорк мейл». Сейчас уже больше этим не занимается и живет где-то в глуши, в Мэне. Но я уверен, он будет рад побеседовать с вами.

— У вас нет его телефона?

— Есть. Дайте-ка я поищу… так, вот он: Фрипорт, семь-двадцать-тридцать четыре. Позвоните ему. И не забудьте обязательно передать, что Дасти шлет ему привет.

— Ну, так из-за чего же вся эта суета? — Майкл Хэлстон смотрел на Макса, и его темно-карие глаза светились умом и весельем.

— Я же вам говорил, — ответил Макс.

— Да, я слышал, что ты мне наговорил, и должен признать, что подобной чуши я еще в жизни не выслушивал. Ты ведешь какую-то игру, парень, и тебя интересует вовсе не то, кто были друзья твоей матери и как они проводили время, а что-то посущественнее. Что тебе нужно, Макс? Что ты хочешь узнать и зачем? Скажешь — я попробую тебе помочь. Не скажешь — можешь садиться на ближайший же поезд и возвращаться в Нью-Йорк. Я занятой человек и не люблю, когда из меня пытаются делать идиота.

— Н-ну, я… — Макс задумчиво посмотрел на него. Хэлстон ему, в общем-то, понравился. Это был человек явно жесткий и хитрый, но прямой. «Но вот можно ли довериться ему и действительно рассказать, что меня интересует, — подумал Макс. — Скорее всего, нет. Он ведь все-таки журналист. Растреплет все в своей „Нью-Йорк мейл“ или в очередной книжке». Макс вздохнул.

— Все это очень непросто. Я даже не знаю, как поступить.

Хэлстон улыбнулся:

— Когда ты так вот вздыхаешь и выглядишь вроде бы сбитым с толку, ты просто вылитая мать.

Макс только было собрался улыбнуться ему в ответ, как вдруг, к ужасу своему, почувствовал, что глаза его наполняются слезами. Внезапно он как-то очень пронзительно вспомнил маму; и сейчас, сидя перед совершенно незнакомым ему человеком, не смог задавить в себе эти воспоминания так, как давил их до сих пор; они обрушились на него с неодолимой, почти физически осязаемой силой, образ матери встал перед ним необычайно живо, отчетливо и ясно; и это был ее истинный образ, в этот момент и на этот момент она перестала быть враждебно настроенным к Максу чудовищем, снова стала самой собою: такой, какой она действительно была; он вспомнил, как звучал ее голос, как она прекращала заниматься всем, чем бы ни была занята в ту минуту, и полностью отдавала ему все свое внимание. Вспомнил, как, когда Александра не бывало вечером дома, она, указывая ему на место рядом с собой за столом, говорила: «Будем считать, Макс, что ты сегодня пригласил меня на ужин», наливала ему — даже когда он был еще довольно маленьким — вина и спрашивала, хорошее ли оно. Вспомнил, как она всегда смеялась его глупым детским шуткам, как никогда не сердилась из-за его плохих отметок, но только мягко улыбалась ему за спиной Александра, нудно зудевшего, что Макс пускает по ветру свои таланты и предоставленные ему возможности; как она привозила ему разные вещи из Лондона и Нью-Йорка, всегда при этом безошибочно угадывая, что ему действительно понравится и что лучше всего ему пойдет; как ей нравилась та же музыка, что и ему, и как она никогда не жаловалась, подобно большинству других матерей, что это не музыка, а кошмарный грохот.

Вспомнил, как любила она все проверить перед тем, как он отправлялся на охоту, хлопнуть его пониже спины, поцеловать и сказать: «Смотри, Макс, не скачи сломя голову!» — и после того он выскакивал из дому и мчался бегом на конюшню; вспомнил, как — когда они устраивали какую-нибудь возню — мама всегда была на его стороне, говоря, что он в меньшинстве, и они вместе боролись против девчонок, что было, в общем-то, совершенно нечестно.

Вспомнил и то, как он раньше гордился ею, как ждал того дня, когда она приезжала забирать его из школы, — потому что она была гораздо красивее и элегантнее, чем матери других ребят; как она водила машину — всегда немного быстрее, чем следовало, — и как, когда они ехали только вдвоем, она страшно громко запускала музыку и говорила ему: «Я это делаю только при тебе, больше ни при ком, пусть это будет нашим развлечением и нашим маленьким секретом».

Не ехала ли она слишком быстро, со слишком громко включенной музыкой и в ту ночь, когда погибла, подумал он и вспомнил, что самыми последними словами, которые он сказал ей, были «может быть»; она тогда по телефону просила его сразу сообщить ей, как только он сумеет получить в школе первое же разрешение на отлучку, чтобы она могла приехать повидаться с ним, а он был разозлен тем, что она не вернулась вовремя из Штатов, чтобы успеть забрать его из школы на каникулы.

Вспомнил он, с каким жутким, глухим звуком ударились о крышку гроба первые комья земли, брошенные рукой отца, вспомнил ужасное ощущение, которое испытал, когда гроб опускали в могилу, — словно его собственное тело что-то физически корежило и разрывало изнутри, — вспомнил все это, и слезы застлали его глаза, выплеснулись наружу и стали капать в стакан пива, который он держал в руке.

— Эй, — проговорил Майкл Хэлстон, — эй, что я такого сказал?

— Ничего, — ответил Макс. Губы у него дрожали, голос звучал сдавленно и как-то странно; Макс никогда еще не чувствовал себя столь униженным. — Извините.

— Ладно, Макс. Не извиняйся. Я понимаю, как мне кажется. Ты потерял мать. И ты прав, ты был тогда еще не очень большим. Тебе должно ее чертовски не хватать. А я довольно болезненно тебе о ней напомнил. Мне нравится, что ты по ней тоскуешь. И что ты плачешь. Мне это нравится гораздо больше, чем вся та слюнявая ерунда, которую ты плел раньше.

— Спасибо. — Улыбка у Макса получилась довольно жалкая. — Да, вы правы. Вы действительно мне о ней напомнили. — Макс достал из кармана платок и высморкался. — Ничего, все в порядке.

— Допивай пиво. И бери еще. Почему бы нам не пойти прогуляться по саду? У меня там новые соседи, только сегодня появились.

Он провел Макса к широкому ручью, который протекал через самую середину его обширного, заросшего буйной зеленью сада; там, во всей своей красе, с глупым видом сидели на воде канадская гусыня и пять ее гусят.

— Чудо, правда? Надеюсь, они тут останутся. Раньше у меня жило несколько уток с утятами, но они улетели.

— Да, очень милы. — Макс с сомнением посмотрел на своего собеседника. Хэлстон с его коротко подстриженными седыми волосами, в бежевом льняном костюме, в часах с браслетом от Пиаже казался ему воплощением городского до мозга костей человека, случайно выбравшегося за город. — Никак… никак не думал, что вы можете интересоваться птицами.

— Макс, я провел всю жизнь в самом материалистическом из всех наиболее материалистических городов мира и занимался тем, что изучал людскую глупость, жадность и похотливость. После всего этого я нахожу птиц несказанно обаятельными.

— Красивый дом. — Макс оглянулся на низкое белое, обшитое досками строение с высокой крышей, в которой были проделаны мансардные окошки, и с широкими окнами во всех четырех стенах, открывавшимися на зеленый ландшафт Мэна с его пышной растительностью. — Мне тут нравится.

— Спасибо. Мне тоже нравится. А моей бывшей жене нравится настолько, что она даже собирается снова переехать ко мне жить. Склоняюсь к мысли ей это позволить. Ну что ж, пошли, возьмем еще пива, и ты мне расскажешь, что тебя грызет. Или не расскажешь, уж как получится.

— Видите ли, — начал Макс, осторожно нащупывая, как ему следует вести разговор, — я думаю… да нет, знаю… что брак моих родителей был не совсем… не совсем таким, каким он казался.

— Ты хочешь сказать, что они не были счастливы.

— Н-ну… да.

— Ну что ж, мать твоя определенно не была счастливой женщиной. Она очень мучилась. Бедная Вирджиния.

— Мучилась! — с горечью произнес Макс. — Не понимаю, почему все ей так сочувствуют. Мой отец — вот кто действительно мучился. А не она.

— Почему ты так думаешь?

— Ну… я знаю, что она была… что у нее были романы на стороне. — Он вдруг поднял взгляд на Хэлстона, и в глазах его отразился ужас. — Простите. Она… вы?..

— Нет, ни она, ни я — ничего не было. Хотя, должен признаться, не потому, что я не делал попыток. Не знаю, были у нее какие-то отношения на стороне или нет, но она точно была не из тех женщин, что неразборчивы в связях, Макс. Она была для этого слишком серьезна и слишком требовательна. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь где-нибудь отзывался о ней неуважительно или пренебрежительно, Макс, а я знал ее очень давно. У нее была безупречная репутация.

— Но я… — уставился на него Макс. Хэлстон говорил совершенно серьезно и явно говорил правду; было очевидно, что он никоим образом не пытается как-то обелить мать.

— Но ты — что?

— Да нет… ничего. Просто в Англии ходило много оплетен.

— Какого рода сплетен?

— Ну, что она спала с кем попало. И даже хуже.

— Вот как? А что значит «хуже»?

— Д-да… впрочем, это неважно.

— Ну что ж, — пожал плечами Майкл Хэлстон, — здесь этого никогда не было. Я хочу сказать, сплетен. Или, во всяком случае, никогда не было ничего мало-мальски серьезного. И я не могу поверить, что, если бы твоя мать действительно была неразборчива в связях, она вела бы себя подобным образом только в Англии. То есть там, где это, скорее всего, бросилось бы всем в глаза и где разговоры на эту тему могли ей сильнее всего повредить.

— Ну, не знаю. — Макс надулся, голос его звучал угрюмо. — Я уже ни в чем больше не уверен.

— Ты, как я понимаю, не задавал этот вопрос отцу? Ни в прямой, ни в косвенной форме?

— Задавал, — ответил Макс. — Задавал.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы Хэлстон понял: речь идет вовсе не просто о сплетнях и он, Макс, интересуется всем этим не из праздного любопытства, а потому, что для него это важно, для него это больная тема. Что есть серьезные причины, которые заставляют его этим интересоваться и расспрашивать.

— Отец подтвердил, что это правда. Что у нее были любовники. Но больше он не захотел ничего мне сказать. И я должен понять почему. И должен выяснить, кто были эти любовники.

— Зачем? Ты только сам напрашиваешься на массу неприятностей. Она умерла, Макс. И пусть она останется для тебя такой, какой ты ее любил и какой запомнил.

— Но я не знаю, кого я запомнил! — проговорил Макс с внезапным отчаянием в голосе. — Не знаю, кем она была. И какой.

— Вирджиния была одним из моих самых близких друзей. Мне без нее очень грустно и тоскливо. Она умела во все вдохнуть жизнь. Там, где была она, вокруг становилось светлее и веселее. Несмотря на всю ту грусть, что в ней была.

— Ну, дома она не очень-то вдыхала в нас жизнь, — пробурчал Макс, — вечно она отсутствовала.

— Вечно?

— Ну, очень часто.

— Ей необходимо было отсутствовать, Макс. Не из-за вас, но из-за того давления, которое она ощущала дома. Я только дважды видел ее в Англии вместе с твоим отцом, один раз на приеме в Лондоне, а другой — на загородном балу. Она была там совсем другой. Внутренне напряженной, отрешенной. Как будто готовой вот-вот сломаться. Она никогда не приглашала меня к себе домой. Думаю, просто не хотела пускать нас, друзей из Нового Света, как она нас называла, в свою тамошнюю жизнь.

— Мой отец — хороший человек, — упрямо возразил Макс, с легким удивлением осознав вдруг, что думает об Александре, пусть и временно, как о своем настоящем отце, как о своем единственном друге на этой вражеской территории. — Действительно хороший.

— Не сомневаюсь. Мне он понравился. Со мной он держался весьма приветливо и обходительно. Не его вина, если у них в браке что-то не сложилось. Я вовсе не хотел сказать, будто он виноват. Просто они… в чем-то не подходили друг другу. Вот и все объяснение. Какая-то несовместимость.

— Все говорят, — осторожно произнес Макс, — что я точь-в-точь его копия.

Хэлстон задумчиво посмотрел на него. В его карих глазах не отражалось ничего, кроме сочувственного интереса.

— Да, — согласился он, — да, пожалуй. Совершенно верно. Не бойся, Макс, я не собираюсь начинать копаться в том, кто были твои родители.

Позднее, когда они сидели за обедом, Майкл сказал:

— Я могу дать тебе несколько имен тех, с кем твоя мать довольно часто здесь общалась. По большей части все они из Нью-Йорка. И еще у нее было несколько хороших друзей во Флориде, в Ки-Уэсте. Особенно один человек там, она была с ним очень близка. — Майкл внимательно посмотрел на Макса. — Его зовут Томми Соамс-Максвелл.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Макс. — Вы мне очень помогли.

— Рад стараться. — Он как-то странно поглядел на Макса. — На твоем месте я бы не слишком ревностно занимался подобными расследованиями. Они тебе все равно не очень-то помогут. А могут даже навредить.

Примечания

1

Черная патока, сырье для производства сахара. — Здесь и далее прим. перев.

2

Конфедерация — одиннадцать южных рабовладельческих штатов (Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Северная Каролина, Южная Каролина, Теннесси, Техас и Виргиния), отделение которых от Соединенных Штатов в 1860 и 1861 гг. стало прологом к Гражданской войне 1861–1865 гг. между Севером и Югом.

3

Дословно: «На пляже», «На побережье».

4

1 фут равен 12 дюймам, что соответствует 30,48 см.

5

Право на получение доходов с определенной суммы или из определенного источника (в данном случае — с миллиона долларов), но без права распоряжения самим источником дохода.

6

Игра слов: название фирмы в английском написании — «VIP Bedrooms», где VIP — Very Important Person — «очень важное лицо» и, соответственно, «Спальни для очень важных лиц»; но в данном случае VIP — еще и английские инициалы имени Вирджиния Ирэн Прэгер.

7

В 1959 г. — самый высокий небоскреб Нью-Йорка.

8

Разновидность игры в слова.

9

Само имя «Вирджиния» означает «девственница».

10

Один из наиболее привилегированных в США клубов; ведет свое начало от объединения молодых предпринимателей.

11

Донн Джон (1572–1631) — английский поэт и священник.

12

Прежнее название международного аэропорта в Нью-Йорке, ныне носящего имя Джона Кеннеди.

13

Карл II (1630–1685) — король Англии в 1660–1685 гг.

14

Невозделанная земля, покрытая кустарником.

15

Джинджер Роджерс — американская актриса. Во многих фильмах снималась с Фредом Астером, создав с ним оригинальный стиль дуэтного танца, основанного на виртуозном техническом мастерстве.

16

Милая уродина (фр.).

17

Район Нигерии, ставший в конце 60-х годов зоной гражданской войны и, как следствие этого, чудовищного голода.

18

Шантильи — провинция на севере Франции, славящаяся изготавливаемыми там кружевами.

19

Здесь: «Это меняет дело» (фр.).

20

Одна из туристских достопримечательностей Ирландии, камень в замке Бларни, графство Корк: по преданию, поцеловавшие этот камень обретают способности к красноречию, умение произносить медоточивые речи, удачно льстить — обычно все это с целью обмана или получения какой-то выгоды. Само слово «blarney» означает «сладкая, но низкая лесть».

21

Название «Уотери-лейн» можно перевести как «Мокрая улица».

22

Игра слов. «Ham» — часть ляжки с прилегающей к ней ягодицей, «Hamish» здесь: «неопытный, некомпетентный любовник» (жарг.).

23

У каждого старинного шотландского рода свой рисунок клетчатой ткани, из которой шьются килты.

24

Килт — шотландская клетчатая мужская юбка, в старину служившая одним из знаков принадлежности к определенному роду.

25

1 стоун равен 14 фунтам.

26

Имеется в виду заграничный паспорт; внутренних паспортов в Англии нет. Слово «паспорт» вообще означает в западноевропейских языках только и исключительно «документ для поездки за границу» (изначально и дословно: «пропуск на право выхода из порта в открытое море»).

27

«Dusty» означает «пыльный», «мелкий», «неинтересный», «серый».

28

В Англии — первый рабочий день после Рождества, официальный праздник, когда принято, чтобы хозяева делали подарки своим работникам, домашней прислуге, дворникам и т. п.

29

«Hertz», «Avis» — крупнейшие фирмы по прокату автомобилей, располагающие сетью своих прокатных пунктов почти по всему миру.

30

Название ресторана «Parrot House» может быть переведено как «У попугая».

31

Один из районов Нью-Йорка.

32

Марка зажигалки, дорогая и престижная.

33

Томми откровенно врет. Он познакомился с Вирджинией в 1966 г. Эррол Флинн скончался в 1959 г., Хемингуэй — в 1961 г. Рита Хейворт и Ава Гарднер, голливудские звезды 40-50-х гг. были к тому времени дамами в возрасте.

34

Царица саввеев (или сабеев) — жителей страны Савы, предположительно находившейся в южной Аравии и всегда управлявшейся женщинами. По преданию, царица Савская отличалась невиданной красотой и умом и даже специально совершила поездку в Иерусалим, где подвергла самого царя Соломона испытанию своими загадками, которое он выдержал весьма достойно (3 Цар. 10).

35

«J», одна из букв латинского алфавита.

36

WASP — (произносится «уосп») — White, Anglo-Saxon, Protestant — «белый, англосаксонского происхождения, протестантского вероисповедания»: указывает на происхождение данного человека от первых англо-ирландских (в противовес первым немецким) поселенцев в Америке; в разговорном языке примерно соответствует понятию «стопроцентный американец».

37

Опубликованная в 1813 г. трилогия английской писательницы Джейн Остин (1775–1817), одной из первых давшей прекрасные описания быта и психологии английской провинции.

38

То есть примерно к пяти часам вечера.

39

Игра слов: по звучанию сходно с «cowee» («теленочек»).

40

Игра слов: «to be born on the wrong side of the blanket» (дословно примерно соответствует выражению «родиться не под тем одеялом»), то есть «быть незаконнорожденным».

41

Венки из ветвей остролиста считаются в Англии одним из рождественских украшений.

42

Авторская неточность. Малыш знакомил Энджи со своими родителями, когда она только что приехала в Америку. — Прим ред.

43

Джекки Коллинз — популярная американская писательница.

44

Полный текст последней строфы «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше» (1-е Послание к коринфянам, 13: 13).

45

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская медсестра. Участница Крымской войны 1853–1856 гг. Создала систему подготовки кадров среднего и младшего медперсонала в Великобритании. Международным комитетом Красного Креста учреждена медаль ее имени. — Прим. ред.

46

Перевод наш. В переводе «Макбета» В. Корнеевым (см.: Шекспир У. Макбет. М., ХЛ, 1988, том 2) слов, близких по смыслу к цитируемой автором строке — «Now screw your courage to the striking point», — нет.

47

Сити (то есть «город») — центральная и историческая часть Лондона, имеющая к тому же особый политико-правовой статус, родившийся из разграничения суверенитета и прав городской автономии и расположенной на территории города королевской власти. По площади эта часть Лондона занимает всего одну квадратную милю, откуда и название.

48

Простенькая детская карточная игра.

49

«Журнал для невест».

50

Выпускник Итонского колледжа, одной из старейших, наиболее известных и привилегированных частных школ Англии, готовящей своих слушателей к поступлению в университет. Итон — маленький городок на Темзе недалеко от Лондона.

51

Фьючерсные сделки — вид биржевых операций на товарной и фондовой биржах. Состоят в заключении контрактов на куплю, продажу и оплату товаров или ценных бумаг через определенный срок, но по ценам, зафиксированным при подписании контракта.

52

Игра слов: «butler» — «дворецкий», но и, в более старом значении, «виночерпий».

53

Ядовитая африканская змея.

54

National Trust в Англии: организация, выкупающая у владельцев собственность, представляющую национальное достояние, и использующая ее чаще всего как музеи, туристские объекты и т. п., в том числе с привлечением бюджетных ассигнований.

55

«Buy Now» (англ.) — «Покупай немедленно».

Content

Пенни Винченци
Злые игры. Книга 1

Главные герои

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава з

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания