Герои и трофеи Великой народной войны. Выпуск 2-й

5 марта 1911 г. при Военно-походной канцелярии Его Императорского Величества была образована Комиссия по описанию боевых трофеев русского воинства и старых знамен, неофициально именовавшаяся Трофейной комиссией. До середины 1914 г. Трофейная комиссия успела провести большую работу по выявлению и описанию трофеев, хранящихся в различных музеях, военных соборах, архивах и библиотеках Российской империи.

С началом Первой мировой войны эта комиссия значительно расширила свою деятельность, и одной из ее задач стал сбор сведений о подвигах героев войны: офицерах, награжденных орденом Святого Георгия 4-й степени или Георгиевским оружием, а также нижних чинов, заслуживших Георгиевские кресты всех четырех степеней, а равно представленных к 1 — й степени или же совершивших особо выдающиеся подвиги. Для выявления и описания подвигов русских солдат и офицеров члены комиссии регулярно выезжали на фронт, и вместе с ними нередко в эти экспедиции отправлялись многие известные ученые, писатели, художники и фотографы, привлеченные комиссией к сотрудничеству. Многие из них за работу на передовых позициях под неприятельским обстрелом удостоились награждения Георгиевскими медалями.

В результате проведенной работы было подготовлено к печати 1561 жизнеописание героев с рассказами об их боевых действиях, и кроме того был собран материал для составления еще около 500 подобных биографий, в том числе фотографии, рисунки эпизодов войны и портреты воинов. Рассказы о 17 героях с художественными и фотографическими иллюстрациями Трофейной комиссии удалось опубликовать в 1916 г. в четырех выпусках брошюр «Герои и трофеи Великой народной войны» в количестве около 5000 экз., но дальнейшего продолжения эта инициатива, к сожалению, не получила. Биографии героев войны, вошедшие в эти выпуски, воспроизводятся здесь с минимально необходимым стилистическим, орфографическим и пунктуационным редактированием.

Константин ФИЛАТОВ

84-го пехотного Ширванского Его Величества полка вольноопределяющийся, а затем 3-го Хоперского казачьего полка подхорунжий Николай Сергеевич Ирманов

Подхорунжий (из вольноопределяющихся) 3-го Хоперского казачьего полка подхорунжий Николай Сергеевич Ирманов, уроженец гор. Петрограда, дворянин, родился 18 января 1888 года; православный; окончил реальное училище д-ра Видемана, прослушал полностью курс Горного Института Императрицы Екатерины II и 2 года пробыл в Императорском Санкт-Петербургском (ныне Петроградском) Университете на факультете восточных языков по разряду санскритской словесности; в 1909 году должен был призываться на военную службу, но по образованию пользовался отсрочкой до 1915 года; в 1914 году пошел охотником. Окончил 5 ускоренный курс Николаевского кавалерийского училища 1 февраля 1916 г.

Вот как рассказывает Ирманов обо всех тех трудностях, которые он перенес для того, чтобы поступить в ряды действующей армии.

«Во время мобилизации в июле 1914 года я был во Владикавказе; желая принести реально пользу Царю и Отечеству, я хотел отправиться на позиции. Во Владикавказе в это время стоял Кизляро-Гребенский казачий полк, который должен был со дня на день выступить в поход. Чтобы скорее попасть на позиции, я решил примкнуть к этому полку вольноопределяющимся, но оказалось, что раньше надлежало приписаться к казачьему войску. Получил согласие полка и атамана Терского казачьего войска генерал-лейтенанта Флейшера приписаться к казачьему войску, но оказалось, что кроме приписки, по уставу, полагалось иметь все свое: лошадь, оружие и вообще все военное снаряжение. Денег у меня не было. Я обратился к родственникам, но без успеха. Обратился к приятелям и знакомым, — тоже не дали. Так я в казаки и не попал. Тогда я, не теряя времени, направился в Петроград, где подал прошение в воинское присутствие о зачислении меня к отбыванию воинской повинности вольноопределяющимся в один их кавалерийских полков. Прошение мое было уважено, и меня назначили в гвардейский запасной кавалерийский полк, в маршевый эскадрон лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. Подавая прошение, я рассчитывал, что в ближайшем будущем попаду на фронт. Но, по зачислении меня в эскадрон, оказалось, что выступление его было отложено на неопределенное время. Тогда я подал прошение о принятии меня в Тверское кавалерийское училище на 2-й ускоренный курс, куда и поступил. Пробыв там два с половиной месяца, я отчислился обратно в полк, так как прошел слух, что маршевый эскадрон Гвардейской кавалерии вскоре выступает. По прибытии же в полк, я убедился в неосновательности слухов, а потому немедленно подал прошение о переводе в пехоту, чтобы, наконец, иметь возможность выполнить свою заветную мечту. Исходом просьбы было назначение меня вольноопределяющимся в 84 пехотный Ширванский Его Величества полк, где я и пробыл до конца июня 1915 года».

Про свои боевые подвиги в рядах этого полка Ирманов рассказывает так:

«6-го февраля 1915 года 3-й Кавказский корпус, в состав которого входил 84-й пехотный Ширванский Его Величества полк 21 — й дивизии, перешел из Конского уезда Радомской губернии на прусский фронт, где и оставался до двадцатых чисел марта.

Из 81-го Апшеронского и 84-го Ширванского полков была образована отдельная бригада под общим начальством командира Апшеронского полка генерал-майора Веселовского и назначена для обороны крепости N. Апшеронский полк занимал форты крепости, а Ширванский полк занял позиции впереди болота, находившегося севернее ее, и здесь частью окопался, а частью разместился в готовых окопах; полком командовал полковник Пурцеладзе.

7-го и 8-го февраля немцы производили яростные атаки, двигаясь колоннами. 7-го числа отличилась рота убитого при отступлении от с. Карная прапорщика Липского, которая была окружена немцами и отбилась, заставив неприятеля отступить. Сам Липский творил чудеса, воодушевляя солдат и кидаясь прямо на немецкие штыки. 8-го числа немцы открыли ураганный огонь из тяжелых орудий, осыпая снарядами пространство впереди болота, и под прикрытием этого огня шли в атаку, стараясь нас оттеснить в болото. Мы подпускали их шагов на 50 и поражали ружейным и пулеметным огнем.

8-го числа мне пришлось испытать первый раз ураганный огонь германской артиллерии. Я находился в передовой цепи, на которую наступали немцы. У всех солдат на лицах было выражение серьезное с отпечатком какой-то роковой неизбежности: некоторые крестились, молодые, не обстрелянные, вздрагивали при всяком орудийном выстреле, старые солдаты их покровительственно ободряли. Интересно, что снаряд уже разорвался, а звук еще летит над нашими головами, и все невольно пригибаются. Но раздалось отдаленное б-бах! и все облегченно вздыхают. Вдруг опять выстрел, опять летит, и вновь все пригибаются. И так продолжалось часа четыре, то недолет, то перелет, то правее нас, то левее. Уже начало являться чувство, что наш окоп заколдован, и все как-то повеселели, как вдруг раздался отдаленный выстрел, а затем сразу стало темно, что-то посыпалось, все шарахнулись в стороны, толкая друг друга. Затем я почувствовал теплоту и головную боль, и у меня началась рвота. Потом я посмотрел вокруг себя и увидел, что окоп на половину засыпало землей, а рядом со мной лежит мертвый солдат, который только что весело разговаривал. Оказывается снаряд попал в окоп. У всех настроение сделалось угрюмое и сердитое. Вдруг снова выстрел, — опять что-то посыпалось, а затем смотрю: какой-то солдатик схватил левой рукой исковерканную праву, превращенную в какую-то кочерыгу и глупо хнычет, а другой его ругает: «чего, дурак, хнычешь? Пошел к фершалу, а то разнюнился, будто полегчает!»

Тут же лежит офицер, тяжело контуженный в голову, и все произносит, как в бреду: «б-б-бах, б-бах!»

Затем канонада стихает и над окопом свистят пули: немцы наступают, мы хватаемся за винтовки и со злорадством и нетерпением ждем, когда будет приказано произвести залп; вот, наконец, команда, а затем затрещали пулеметы и мы дали залп. У немцев началась паника, они бросились назад. Я смотрю около себя и вижу трех убитых товарищей, но я чувствую себя удовлетворенным и горю желанием дать еще раз немцам такой же отпор. В это время мы получаем приказание отойти немного назад и окопаться.

После 8-го числа немцы повели ежедневно ураганный огонь по крепости и нашим окопам, начиная около 9 часов утра и кончая в сумерки, а ночью стреляли редко шрапнелью, и вели частичные атаки, которые легко отбивались. Но зато площадь впереди болота они, можно сказать, вспахали снарядами, так, что попадали то в тот, то в другой окоп, откуда вылезали засыпанные землей солдаты, и вытаскивали стонавших раненных товарищей; вот у одного оторвало ногу, а он обращается к ней с прощальными словами: «прощай, моя ноженька, прощай, моя милая!»

В окопах сидеть было так скверно, что все стремились идти на разведки.

Во время одной из таких разведок, один солдат еврей Епифанского полка, все роты которого действовали вместе с нами, бежал к немцам и вместе с ними собирался нам сделать засаду, но попал в плен. Его предали военно-полевому суду и поместили в караульное помещение крепости, где он был убит попавшим снарядом.

Однажды, когда немцы осыпали снарядами крепость, болото, площадь впереди и особенно единственную дорогу, соединявшую наши окопы с крепостью, они порвали телефонную проволоку, причем восстановить телефонное сообщение не было возможности, а между тем появились германские колонны. Я был для связи при командире полка. Командир вызвал желающего пробраться в крепость и отнести сообщение командиру батареи. Я вызвался, взял пакет и пошел. Только что вышел из окопа, как в пяти шагах от меня разорвался снаряд; от напора воздуха я упал, но потом ощупал себя, все ли на месте, и пошел в крепость. Кругом царил ад: немцы обстреливали дорогу из тяжелых орудий и шрапнельным огнем, так что слышно было то «б-бах», то нечто вреде лая собачонки, при чем несколько раз что-то пролетало, казалось, над самой головой; я бросался на землю, а затем вставал и шел дальше до нового сюрприза. Когда я дошел до ближайшего форта, расположенного верстах в шести от окопов, разорвался снаряд и меня ударило камнями, — я побежал, пока не достиг до места назначения, причем передал пакет и вернулся обратно. За это я был награжден Георгиевским крестом четвертой степени.

27-го мая у реки Сан в Галиции, близ Синявы, Ширванский полк был окружен немцами, так что с трудом пробился, отступая под ураганным орудийным огнем к горе Славы. Мы делали до 60 верст в сутки, изредка задерживаясь, причем тогда выпадала большая работа на долю команды разведчиков, в которой я состоял.

Раз мы сняли австрийское сторожевое охранение, забрав всех в плен. Дело было на рассвете. Мы перебрались через реку, по пояс в воде, подползли к австрийцам и бросились на «ура». На лицах у австрийцев был написан такой ужас, какого я еще не видел никогда раньше; они бросали винтовки и повторяли только «пан, не стреляй!»

19-го июня Ширванский полк был окружен близ местечка Таржимехи и насилу пробился, отступив при содействии казаков 3-го Хоперского полка.

20-го числа мы окопались и должны были дать отпор немцам, которые повели на нас яростную атаку при поддержке ураганного огня. Полк окопался на холмистой местности и выдерживал упорный натиск немцев, осыпавших нас снарядами, от которых кругом горели все деревни и дождем падали пули. Санитары не успевали уносить раненных. Пуля вывела из строя тяжело раненым доблестно распоряжавшегося командира 1-го батальона подполковника Соколова, вслед за которым и младших офицеров выносили одного за другим. Когда был убит прапорщик Побиванцев, командир полка приказал мне принять командование его ротой и послал меня в распоряжение капитана Джанаева, заменившего подполковника Соколова. Тогда из всего полка были образованы три сводные роты, из которых одной командовал офицер, другой — подпрапорщик, а третьей — я. Капитан Джанаев взял с меня слово, что я не отступлю. Я приказал немедленно занять прежнее расположение и следить за немцами, а сам наблюдал в бинокль, причем вокруг меня как мухи жужжали и щелкали разрывные пули. Немцы несколько раз пытались наступать, но всякий раз мы их отбивали залпами, причем они бросали своих раненных, из которых мы несколько менее тяжело раненных отправили в штаб полка, причем доставлять их приходилось под обстрелом немцев. Несмотря на тяжелое наше положение, солдаты заботливо перевязывали раненных врагов, что меня тогда, я помню, как-то поразило; тут сказалась русская незлобивость: солдаты забывали, что пленные — враги, а видели только страдающих людей, которых дружески ободряли, увещевая потерпеть. Мы продержались до вечера, причем когда у меня оставалось очень мало людей, мне дали два пулемета, при помощи которых мы и прогнали немцев в лес. Ночью велено было продолжать отступать, что мы и сделали, отходя незаметно и неожиданно для неприятеля. За бой 20-го июня я получил Георгиевский крест 3-й степени».

Удостоившись получить два Георгиевских креста, Ирманов поехал в отпуск, и тут ему посчастливилось получить от своих родственников денежную помощь для перехода в кавалерию, то есть исполнить свою первоначальную мечту. Он возобновил ходатайство и был 21 июня 1915 года переведен в 3-й Хоперский казачий полк Кубанского войска.

«16-го августа, — продолжает Ирманов, — я был послан с разъездом в 15 человек на правый фланг 3-го Кавказского корпуса. Мне было приказано следить за неприятелем и доносить о его действиях в штаб корпуса. Рязанский полк был расположен влево от деревни Стрыгово до господского двора Тевли, а Белевский полк окопался западнее и южнее дер. Стрыгово до дер. Дубово.

Неприятель, при поддержке усиленного артиллеристского огня, двигался из дер. Залесье на Тевли. Я оставил большую часть разъезда в дер. Стрыгово, а сам с урядником Маловым и казаком Колесниковым отправился пешком за линию расположения Рязанского полка, где выбрал удобное место для наблюдения за противником. Местность была ровная, но на ней близко одна от другой были расположены на половину уничтоженные артиллеристским огнем деревушки, где скрывались, дрожа от страха, старики, не захотевшие следовать за молодежью при ее выселении. Неприятель стремительным натиском занял господский двор Тевли, осыпая снарядами окопы Рязанского полка. Рязанцам пришлось отступить, причем одна рота была окружена немцами и пробивалась. Нам было видно, как противник двигается на дер. Новоселки и господский двор Туличи, заходя в тыл Белевскому полку. Я догадался, что связи между рязанцами и белевцами нет, а потому побежал в дер. Стрыгово, вскочил на коня и помчался на виду у противника в ближайший батальон Белевского полка. Немцы меня увидели и осыпали шрапнелью и дождем пуль, но я ничего не сознавал, а летел стрелой. Благодаря своевременному извещению, белевцы отступили к дер. Юзефин и здесь окопались. Мы продолжали наблюдать у деревни Стрыгово, и вдруг увидели колоннами двигавшийся полк от дер. Береза, южнее дер. Малыши и за дер. Стрыгово. Это был, как потом оказалось, Лорийский полк, шедший на поддержку нам. Полк двигался, ничего не зная об отступлении 18-й дивизии, а потому немцы угрожали его флангу. Я послал казака навстречу полку, чтобы доложить обстановку. Полк окопался у дер. Малыши, причем оказалось, что если бы не своевременное извещение, он был бы охвачен неприятелем. За разведку 16-го августа я получил крест 2-й степени; кресты получили также Малов и Колесников.

8-го сентября я находился с разъездом между двумя нашими дивизиями. Наша пехота отходила от реки Щара по главному шоссе. Для прикрытия ее отступления оставались наш разъезд и разведчики Апшеронского и Дагестанского полков. Прождав несколько часов, разведчики отошли вслед за своими частями, мы же оставались в лесу по обе стороны шоссе. Решив, что противник до ночи не покажется, мы стали жарить барашка, причем один казак оставался на посту. Вдруг он кричит: «немцы, кавалерия!»

Я побежал посмотреть. Действительно, показался всадник, а за ним еще и еще. За всадниками можно было разглядеть пехоту. Я отправил казака с донесением в ближайшую пехотную часть, двух казаков послал следить за дальней дорогой, параллельной шоссе, чтобы немцы нас не обошли, двум приказал увести лошадей подальше в лес, двух казаков поставил по другую сторону шоссе, а сам остался с двумя, приказав не стрелять, пока не дам знак. Немецкая кавалерия состояла из двадцати человек, которые ехали человека по два — по три на порядочном расстоянии один от других. Пропустив 15 человек мимо себя, мы дали два залпа, которыми сбили пять всадников и трех лошадей, раненные поползли, лошади взвились на дыбы, поднялась паника; дав еще залп, мы сбили еще трех немцев и двух лошадей, а остальные ускакали к своей пехоте, которая остановилась и начала нас обстреливать сильным ружейным огнем. Но, несмотря на огонь пехоты, мы отобрали у убитых и раненных немецких кавалеристов седла, карабины, пики и сняли погоны, и унесли все это в лес. Помню, как я хотел допросить одного немца, раненного мною в живот. Он, вместо ответа, стонал, извиваясь змеей, хватал меня за ноги и вращал глазами. А другой делал невероятные усилия ползти, но вместо того барахтался на одном месте. Но и тут один из казаков перевязал раненого. Затем мы стали отстреливаться от неприятельской пехоты, пока не подошли наши пехотные подкрепления, которые и отбросили залпами немцев, а затем мы продолжали отступать. За это дело я получил Георгиевский крест 1-й степени.

Медаль 4-й степени я получил за то, что подполз на 30 шагов к неприятельским окопам близ станции Коссово в середине сентября, где две сотни нашего полка производили разведку с целью выяснить количество неприятеля.

После получения полного банта (Георгиевские кресты 4-й степени № 128155, 3-й степени № 57397, 2-й степени № 8573 и 1-й степени № 3717), я был представлен за боевые отличия к производству в прапорщики, но от этого производства отказался, прося прикомандировать меня к Николаевскому кавалерийскому училищу для сдачи экзамена на офицера. Просьба моя была исполнена, и я отправился в Петроград. Явившись в училище 15 октября 1915 г., я узнал от начальника его, что время экзаменов уже прошло. Тогда я подал прошение и был принят в училище юнкером на 5-ый ускоренный курс».

Теперь Ирманов окончил Николаевское кавалерийское училище и Высочайшим приказом от 1-го февраля 1916 г. произведен в прапорщики с назначением в части пограничной стражи западного фронта. Дай Бог ему успеха и силы!

71-го пехотного Белевского полка штабс-капитан Митрофан Михайлович Очеретько

Штабс-капитан 71 — го пехотного Белевского полка Очеретько Митрофан Михайлович, потомок запорожских казаков, уроженец Полтавской губернии, Лубенского уезда, Засульской волости, села Матяшовка. Родился 4-го июля 1884 г., православный, женат, имеет двух детей. Окончил Лубенское шестиклассное сельскохозяйственное училище, затем Одесское юнкерское училище младшим портупей-юнкером по первому разряду, а также главную гимнастическо-фехтовальную школу в Петрограде по первому разряду. По окончании курса выпущен подпоручиком в 71 пехотный Белевский полк. За боевые отличия получил орден Святого Георгия 4-й степени, а также чин штабс-капитана.

«Мой рассказ, — говорит Очеретько, — относится к бою при деревне Венглин, Люблинской губернии, на линии Люблин — Холм, где в боях участвовал наш полк.

10-го августа 1914 г. нашей дивизии было приказано атаковать Здеховицкие позиции, представляющие собой холмистую местность, изрытую оврагами, ручейками и пересеченную рощей и перелесками. Три батальона нашего полка были в боевой линии, а четвертый в резерве.

Вскоре выяснилось, что перед нами силы противника, значительно превосходящие нас численностью. Вследствие этого резервный батальон был влит в боевую часть. 1-й, 2-й и 4-й батальоны расположились в лесу, откуда и должны были вести наступление на неприятельские позиции, представляющие собой несколько укрепленных возвышенностей. 3-й батальон, в котором находился я, был отделен от вышеуказанных батальонов своего полка рвом, покрытым лесом и кустарником. Продолжением рва была дорога на Красник, принятая нами во внимание на случай отступления.

На наш 3-й батальон была возложена самостоятельная задача: атаковать находящуюся вблизи деревушку Венглинек и выбить засевшего в ней неприятеля. Будучи до известной степени отрезанными от своего полка, мы не имели возможности наблюдать за происходившими там действиями. Как выяснилось впоследствии, наши, при выходе из леса, подверглись жестокому ружейному и артиллеристскому обстрелу неприятеля, были им потеснены, после чего враг перешел в контрнаступление, имея намерение, обойдя полк, отрезать ему дорогу на Красник.

Таким образом, трем означенным батальонам приходилось отступать, не имея возможности поставить нас в известность о предпринятом решении.

Между тем, наша часть, развертываясь под неприятельским артиллеристским огнем, несла незначительные потери и вскоре перешла в наступление на открытом месте, находясь приблизительно в 1500 шагах от австрийской позиции. Продолжая наступление и приблизившись к неприятелю на расстояние 600 шагов, мы попали в сферу ружейного и пулеметного огня, понеся большие потери в составе офицеров: батальонный командир был ранен, один ротный командир — убит, второй смертельно ранен, третий и четвертый — ранены тяжело. Из офицеров остался в живых один я, вследствие чего и приял командование батальоном. В это время части противника находились от нас шагах в 400, охватывая и тесня наши фланги. Видя безвыходность положения, я решил пожертвовать двумя пулеметами, чтобы дать возможность отойти батальону.

Продвинув пулеметы вперед шагов на 15–20 и установив их на небольшой возвышенности, покрытой высоким клевером, я отдал приказ батальону отступать при первых наших пулеметных выстрелах.

В это время противник получил подкрепления частью из леса, частью из окопов и густыми массами начал надвигаться на нас. Я открыл пулеметный огонь и тем дал сигнал своему батальону начать отступать.

Передовые части противника подошли незаметно лощиной на 150–200 шагов к нашей позиции, с целью броситься на нас в атаку без выстрела. Выждав момент и подпустив неприятеля шагов на 100, я развил ему в упор усиленный пулеметный огонь: все наступающие были уничтожены.

Видя, что наш батальон успел уже отступить и нас на пригорке осталось 8 человек при двух пулеметах, мною было принято решение также отойти, но при первой попытке подняться с места двое из нас были ранены огнем противника, расположенного слева и незамеченного нами до сего времени. Сосредоточив внимание на этой стороне, мы снова увидели значительное количество австрийцев, проходящих мимо нас с фланга. Повернули пулеметы и открыли огонь, которым уничтожили и эту часть.

Уйти с позиции, не будучи замеченным с какой-либо новой стороны, не представлялось возможным, почему нами было принято решение ждать вечера.

С наступлением сумерок мы отправились по следам отступившего батальона, но в это время нами была замечена австрийская батарея на расстоянии 700–800 шагов, менявшая позицию.

Соблазн был велик, и желание новой победы охватило нас. Опьяненные успехами минувшего дня, мы осыпали неприятеля последними оставшимися у нас пулеметными патронами, в результате чего вся батарея была разбита.

Ночью поднялся ливень, шум которого помог нам благополучно пробраться через лес и отправиться на поиски своего полка.

За вышеописанные боевые действия, нанесение большого урона противнику, не оставив ему никаких трофеев, и за спасение всего 3-го батальона я был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Впоследствии я участвовал еще в сорока семи боях, был контужен два раза, но оставался в строю. В последнем бою 13-го декабря 1914 г., при деревне Бржустов, я получил серьезную рану в область поясницы. Пули до сих пор находятся между 4-м и 5-м отростками поясничных позвонков, вследствие чего произошел паралич левой ноги, и я был отправлен на излечение в один из Петроградских госпиталей. Теперь чувствую себя сравнительно хорошо и снова собираюсь на позиции».

Так скромно рассказывает герой о своих выдающихся подвигах.

Лейб-гвардии гренадерского полка подпоручик Мстислав Дмитриевич Копейщиков

В приказе по Лейб-гвардии гренадерскому полку от 10 апреля 1915 г. за № 61 в параграфе 3 объявлено: «на основании 25 ст. Статута Императорского военного ордена Святого Георгия, награжден, по удостоению Георгиевской Думы, орденом Святого Георгия 4-ой степени командуемого мною полка подпоручик Копейщиков ныне убитый, за то, что: 17 февраля 1915 г. у пос. Едвабно, будучи в 200 шагах от неприятельской сильно укрепленной позиции, личным примером поднял и увлек за собой нижних чинов своей роты, выскочив первым, вперед и пал вместе со всеми своими людьми смертью храбрых» (Приказ по войскам 12-ой армии от 2 апреля 1915 г. № 85).

Мстислав Дмитриевич Копейщиков родился 23 ноября 1895 г. и происходил из военной семьи: отец его, полковник Дмитрий Иванович Копейщиков состоит и сейчас ротным командиром Кадетского Императора Александра II корпуса. Покойный отличался хорошими способностями и успешно, по первому разряду, окончил кадетский корпус, а затем Павловское военное училище. По окончании корпуса, в 1913 г., когда молодому человеку предстояло выбрать себе дальнейший род занятий, родные советовали готовиться к гражданской службе, так как он с малолетства страдал прободением барабанных перепонок в ушах вследствие скарлатины, но Мстислав Дмитриевич решил посвятить себя военному делу.

Окончив училище, где он пробыл ввиду войны только один год и два месяца, он был зачислен в запасной батальон Лейб-гвардейского полка, где раньше служил его отец и с жаром принялся за дело обучения молодых солдат. Возвращаясь поздно вечером усталый домой и делясь своими наблюдениями с родными, Мстислав Дмитриевич высказывал радость, что наконец-то ему дали живое дело, на котором и поработать приятно, можно проверить себя самого, да и хорошие плоды работы так быстро сказываются. 20 декабря подпоручика Копейщикова отправили на передовые позиции.

По свидетельству командира батальона, Мстислав Дмитриевич, несмотря на свою юность (23 ноября 1914 г. ему исполнилось 19 лет) обладал замечательным спокойствием и хладнокровием.

Будучи отличным музыкантом и находясь в окопах, Мстислав Дмитриевич скучал по музыке. Единственная жалоба, которую покойный высказывал в письмах к родным, это — отсутствие в окопах скрипки. В домашней обстановке он не раз глубоко трогал своею игрою окружающих, влагая в музыку много чувства искренности.

В «делах» подпоручику Копейщикову суждено было побывать немного. Однажды он был на разведке, во время которой неприятельским снарядом разорвало шедшего рядом с ним взводного унтер-офицера, а его самого засыпало осколками. В другой раз он вел свой взвод под дождем неприятельских пуль к передовым окопам и довел без всяких потерь. Но последнее его «дело» было в следующей открытой атаке.

В течение долгого времени в сообщениях Штаба Верховного Главнокомандующего почти изо дня в день упоминался поселок Едвабно, расположенный на северо-восток от города Ломжи. Едвабно сделался ареной горячих схваток. Около поселка находились два кладбища: католическое и еврейское, обнесенные прочными оградами, сложенными из крупного камня. Немцы, заняв кладбища, превратили их в сильные укрепления, установили много пулеметов. Когда наша артиллерия разрушала ограду, немцы немедленно возобновляли ее. 17 февраля 1915 г. было отдано приказание атаковать кладбище и выбить оттуда немцев. Ближайшие окопы всего лишь в 150–200 шагах от ограды занимала Лейб-гвардии гренадерского полка 4-я рота, которой командовал молодой подпоручик Копейщиков.

Верный своему долгу, как всегда спокойный и решительный, он сказал солдатам: «Ну, ребятки, готовьтесь, сейчас пойдем на немцев». Некоторое время спустя Мстислав Дмитриевич первый выскочил из окопа, за ним ефрейтор и поднялась вся рота. Немцы немедленно открыли страшный ружейный и пулеметный огонь, который не дал атакующим лейб-гренадерам пройти и половину расстояния. Но никто не повернул обратно. Доблестный командир лег костьми со всей своей доблестной ротой. Священный долг благородно исполнен до конца.

Слава героям!

186-го пехотного Асландузского полка фельдшер-доброволец Цетнерский — Елена Константиновна Цебржинская

В приказе по войскам N-ской Армии от 10-го июня 1915 г. № 867 объявлено:

«19-го сентября 1914 г. с одной из маршевых рот прибыл на укомплектование 186-го пехотного Асландузского полка фельдшер-доброволец Цетнерский».

«Со дня своего прибытия в полк, фельдшер-доброволец, находясь при 7-й роте, в высшей степени добросовестно исполнял свои специальные обязанности как на походе, так и в бою, причем не только в роте, к которой был причислен, но и везде, где только он узнавал, что нужна медицинская помощь. Все тягости походной боевой жизни названный фельдшер-доброволец нес наравне со строевыми нижними чинами, часто подавая пример выносливости, хладнокровия и бодрости духа.

2-го ноября 1914 г., при наступлении полка на деревню Журав, когда артиллерия противника начала обстреливать боевой порядок полка, занявшего опушку леса, что к востоку от этой деревни, названный фельдшер-доброволец, вызвавшись охотником, под сильным шрапнельным огнем противника взлез на дерево, стоявшее впереди цепи, и, высмотрев расположение цепей, пулеметов и артиллерии неприятеля, доставил важные весьма точные сведения о его силах и расположениях, что и способствовало быстрой атаке и занятию нами этой деревни.

Затем, 4-го ноября, в бою западнее указанной деревни, находясь в продолжение сего дня в боевой линии под сильным и действительным артиллеристским, пулеметным и ружейным огнем противника и проявляя необыкновенное самоотвержение, названный фельдшер-доброволец оказывал помощь раненым.

Наконец, вечером того же дня фельдшер-доброволец Цетнерский во время перевязки своего раненого ротного командира, сам был ранен осколком тяжелого снаряда, но, несмотря на это, продолжал начатую перевязку и только по окончании таковой сам перевязал себя; после чего под сильным же огнем артиллерии противника, забывая собственную рану, вынес своего ротного командира из боевой линии.

При окончательной перевязке в 12-м передовом отряде Красного Креста, названный фельдшер-доброволец оказался женщиной, дворянкой Еленой Константиновной Цебржинской.

Оправившись от ран, г. Цебржинская вновь было добровольно возвратилась в полк в форме санитара-добровольца и заявила о своем желании послужить Родине в боевой линии, но, как женщине, в этом мною ей было отказано.

По докладе Государю Императору обстоятельств этого дела, Его Императорское Величество в 6-й день мая сего года Высочайше повелеть соизволил на награждение дворянки Елены Цетнерской Георгиевским крестом 4-й степени за № 51023, по званию фельдшера-добровольца 186-го пехотного Асландузского полка.

Подписал: Командующий армией генерал от инфантерии Эверт».

Действительно, редкий приказ и по подробности описания и по содержанию. Невольно удивляешься, что эта маленькая женщина в скромном одеянии сестры милосердия и есть тот храбрый и самоотверженный юноша-фельдшер, который, будучи сам ранен, помог своему ротному командиру, жестоко раненому в ногу, выйти из сферы огня.

Не сразу, скромно ведет свой рассказ эта доблестная женщина, достойная дочь Русского народа.

Ее отец, капитан 1-го разряда Константин Иванович Хечинов состоит лоцманом в Батуме. В Батуме же и она училась в местной женской гимназии, а затем вышла замуж за врача Владислава Брониславовича Цебржинского, с которым поехала в Санкт-Петербург (ныне Петроград), где окончила акушерские курсы при Императорском Санкт-Петербургском родовспомогательном заведении, что на Надеждинской. Затем Елена Константиновна с мужем поехала в г. Холм, куда он получил место в военном лазарете.

Обычная семейная жизнь была нарушена начавшейся войной. Доктор Цебржинский пошел в поход со 141-м пехотным Можайским полком, с ним участвовал в боях, но, увы, в горестном бою под Сольдау был захвачен в плен. Получив весть о печальной участи мужа, Елена Константиновна отвезла двух своих сыновей, Виктора 6-и лет и Арсения 3-х лет, к своему отцу в Батум, а сама, переодевшись в мужской костюм, пристроилась к одной из маршевых команд под видом фельдшера Цетнерского и, прибыв на театр военных действий, была зачислена фельдшером же в 186-й пехотный Асландузский полк, с которым и совершила весь поход с сентября 1914 г. от Люблина до самого Ченстохова.

Приведенный выше приказ красноречиво доказывает, сколь эта женщина смогла заслужить похвалу своим примером выносливости и трудом в настоящей боевой обстановке. Скромная в похвале себе, эта женщина все-таки, наконец, рассказала несколько подробнее о своих подвигах.

«Уже под Ченстоховом, когда наши заняли опушку леса близ деревни Журав, из которой необходимо было выбить противника, а он оттуда вел сосредоточенную стрельбу по нашим цепям, необходимо было высмотреть расположение батареи, а противник, как на зло, засыпал нас шрапнельным огнем. Вызвали охотников, но произошла заминка. Очень было опасно пробраться на виду врага по малому кустарнику, взлесть на одиноко стоящую сосну и только там можно было осмотреть местность. Я вызвалась идти. Меня не хотели пускать, но потом разрешили и для связи с людьми нашей роты со мной поползли еще несколько человек, дабы иметь возможность передать мои наблюдения своим. Трудно было ползти. Снаряды рвались кругом, но все-таки я добралась до дерева, взобралась на него и, прикрываясь ветвями, начала наблюдать. Скоро удалось высмотреть и сообщить своим расположение неприятеля, после чего наши сосредоточили по противнику огонь и тем подготовили атаку. Асландузцы храбро бросились на врага и скоро заняли деревню».

Как будто бы все так просто, но, совершая свое малое, но великое дело, фельдшер Цетнерский, маленькая женщина, помогла храбрым воинам и сообщением своим и своим доблестным примером. Конечно, даже за это она заслужила Георгиевский крест. Но это не все. Перевязывая раненых под огнем на передовых позициях, эта женщина вполне забывала себя и продолжала свое великое дело помощи раненым. 4-го ноября ее ротный командир был сильно ранен в правую ногу, сама же она ранена во время перевязки, но, тем не менее, презирая свою рану, закончила перевязку своего ротного командира, и только тогда сама перевязала себя. Было необходимо вывести с линии огня своего начальника, и тогда эта женщина-герой, несмотря на свою рану, помогла своему ротному командиру отойти в тыл и тем совершила вновь подвиг, за который обыкновенно и награждают крестом Святого Георгия.

На перевязочном пункте ее тайна была открыта. Узнали, что она не фельдшер-доброволец, а женщина, и тогда, несмотря на самое искреннее стремление вновь идти под пули, ее эвакуировали в тыл, в Москву и не позволили вернуться в родной Асландузский полк.

Государь Император милостиво пожаловал дворянке «Елене Константиновне Цетнерской» редкую для женщины награду, и ее доблестную грудь украсил знак великой боевой доблести и самоотвержения.

Дальнейшая служба — уже в облике сестры милосердия; Елена Константиновна назначена со 2-го июня 1915 г. фельдшерицей 3-го Кавказского передового отряда Красного Креста и при этом, конечно, на передовом фронте.

Слава ей, слава Родине, у которой есть такие храбрые женщины!

Начальник N-ского корпусного авиационного отряда подъесаул Вячеслав Матвеевич Ткачев

Уроженец Келермесской станицы Кубанского казачьего войска, подъесаул Ткачев является первым офицером-авиатором, которому Георгиевской Кавалерственной Думой, был присужден орден Святого Георгия 4-й степени за самостоятельную и беспримерно храбрую разведку в период этой войны, когда он был начальником N-ского корпусного отряда.

Окончив Нижегородский графа Аракчеева корпус, а затем Константиновское артиллеристское училище, Вячеслав Матвеевич Ткачев был выпущен в 1906 г. во вторую Кубанскую казачью батарею, а с 1910 г. по 1912 г. прикомандировывался на должность офицера-воспитателя в Одесский кадетский корпус.

Еще в мирное время, пристрастившись к авиации, как к любимому спорту, он блестяще закончил в 1911 г. Одесскую частную авиационную школу и, не ограничившись этим, тотчас же в 1912 г. прошел курс обучения в офицерской Севастопольской школе авиационного отдела воздушного флота. Как истый спортсмен, выбрав этот род спорта, который опаснее всех, смело садясь на аппарат и подымаясь под облака, рискуя ежеминутно камнем ринуться на землю, завися от тысячи мелочей: неисправности аппарата, предательского течения воздуха, степени умения владеть собою, он и вообще все эти смельчаки-авиаторы являются героями уже потому, что каждый раз при полетах вверяют свою жизнь воле Божией. Тем замечательнее их подвиги там, в поднебесье, где они окружены гораздо более сильными природными опасностями, чем бывают окружены другие герои, совершающие свои славные дела на земле.

Вячеслав Матвеевич Ткачев уже в мирное время завоевал себе славу бесстрашного авиатора, не щадившего своей жизни ради прогресса родного ему воздухоплавательного дела. В октябре 1913 г. он установил рекорд перелета. По собственному почину он вылетел на посредственном «Ньюпоре» из Киева, пролетел Бирзулу, Одессу, Херсон, Джанкой, Керчь, Тамань и сел в Екатеринодаре; исключая остановки для поправки аппарата, он проделал этот громадный путь в 4 дня.

Само собою разумеется, что с начала войны начальство поручало В.М.Ткачеву самые сложные задачи, и он, исполняя их блестяще, по справедливости стал первым авиатором, получившим высокую боевую награду, что и было отмечено в телеграмме следующего содержания, полученной начальником Кубанской области от Его Императорского Высочества Великого князя Александра Михайловича:

«Подъесаул Ткачев, военный летчик, начальник авиационного отряда, удостоился получить орден Святого Георгия. Эту высшую награду он заслужил за свои смелые разведки, пренебрегая своей жизнью и думая об исполнении долга перед Царем и Родиной. Он первым из наших доблестных орлов, получил это высшее отличие. Душевно радуюсь сообщить об этом славному Кубанскому казачьему войску, сыны которого не только на земле, но и в воздухе покрывают себя неувядаемой славой. АЛЕКСАНДР».

Сам В.М.Ткачев так рассказывает о своей удивительной, давшей ему Георгия, разведке:

«12 августа 1914 г. я назначен был сделать разведку на правом фланге N-ской армии. Район предстоящего наблюдения простирался между Корчмисском, Аннополем, Юзефовом до Борова (близ Сандомира). Снарядившись в путь, я один, без наблюдателя, поднялся в 9 ч. утра на старом аппарате системы «Ньюпора» с неисправным семидесятисильным мотором «Гном». Погода мне благоприятствовала, хотя, несмотря на ясный, солнечный день, на высоте 500–600 метров ветер давал себя изрядно чувствовать.

Пролетев верст двадцать и поднявшись на высоту до 900 метров, я заметил густую колонну неприятеля в количестве около полутора дивизий, которая держала направление к нашему правому флангу и, по-видимому, стремилась сделать глубокий обход, чтобы отрезать город Люблин. Продолжая лететь в том же направлении, около Юзефова я заметил нашу кавалерию и кавалерию неприятеля, шедшие навстречу друг другу. Местность представляла собою большие неровности и перелески, и обе конные части, по-видимому, друг другу не были еще заметны, но через полчаса они должны были неминуемо столкнуться. Признаться откровенно — желание быть свидетелем великолепного кавалерийского боя мною настолько овладело, что я почти решил кружиться над этим местом, но вспомнив, что разведка моя может дать весьма ценные сведения, могущие повлиять на исход ближайшего боя, я пересилил себя и устремился дальше. Предчувствие меня не обмануло. У Аннополя я открыл густые колонны противника, направлявшиеся с артиллерией и громадными обозами по дороге к Люблину. Решив во что бы то ни стало определить приблизительное количество неприятельских войск, я, не взирая на поднявшийся обстрел, принял направление по колонне, дошел до хвоста ее близ австрийской границы, и около Борова повернул обратно, выяснив, что в данном месте неприятель двигается в количестве не менее корпуса. Взяв направление на Уржендов, я и тут нашел неприятеля приблизительно около одной бригады. Пока все шло хорошо, мотор работал исправно и добытые сведения были столь ценны, что настроение было у меня превосходное, и единственная мысль, которая мною овладела, это скорее доставить по назначению результаты моей разведки. Пролетая над Красником, я был крайне удивлен, заметив шрапнельные разрывы с двух противоположных сторон над упомянутым местечком, которое еще утром было нашим. Тотчас сообразив, что наши войска отдали Красник и в данную минуту идет серьезная артиллеристская дуэль, я решил попутно определить позиции неприятельской артиллерии, дабы эти сведения кстати сообщить нашим батареям.

Несмотря на то, что я парил на высоте 700 метров, я попал под крайне неудачную линию и очутился под навесом неприятельских и своих артиллеристских разрывов. До тех пор, пока шрапнельные пули попадали только в крылья аппарата, меня это не особенно беспокоило. Я знал, что мне потребуется еще несколько минут для точного определения позиций и тогда, взяв руль высоты, меня не тронет ни одна пуля; но в этот момент я услышал звук удара по металлу, который ясно говорил, что пули начинают попадать в машинные части. Это меня не устраивало. Еще несколько секунд и вдруг пуля со звоном пробивает бак с маслом, и обильная, сплошная струя его устремляется вниз. С ужасом замечаю, что показатель количества масла на глазах быстро уменьшает уровень, и я через несколько минут должен погибнуть. Окинув местность, выключаю мотор и решаю планировать на лес, где, благодаря густоте его, могу более успешно спрятаться, чем если бы пришлось спуститься на ровном месте. Но в этот критический момент является блестящая идея: спустившись почти на пол, и не выпуская руля, я затыкаю предательскую дыру в баке ногою, снова включаю мотор и подымаюсь на прежнюю высоту. Неудобство моего положения усугублялось еще тем, что неприятельская артиллерия сосредоточила весь свой огонь на мне, и аппарат начало качать от близких разрывов как утлую лодченку во время свирепой бури… Еще несколько минут, и я сел на полянку в районе расположения наших войск. Но этим не кончились мои злоключения. Несколько солдатиков, появившихся тотчас после моего спуска, начали в меня целиться; после долгих уговоров я едва смог убедить их, что я свой, русский летчик. Непривычный для глаза авиационный шлем и кожаная куртка долгое время служили для них показателем «ненашенского», басурманского.

Взяв у одного из нижних чинов артиллеристов верхового коня, я поскакал в штаб дивизии, куда и донес о всех ценных результатах моей разведки. Сделав это первой важности дело, я вернулся обратно, за аппаратом и, с большим трудом собрав необходимое количество людей, что было весьма трудно, ибо все войска уже отступили и австрийцы с минуту на минуту могли нагрянуть, я вытащил свой израненный аппарат и, несмотря на то, что пришлось преодолевать на земле, пожалуй, большие трудности, чем в воздухе, я вывел его на шоссе и прицепился к проезжавшей патронной двуколке. Добравшись таким образом до Вилколаза, я сдал аппарат в роту, а сам явился в штаб армии для более подробных сообщений. Таким образом я ускользнул от смерти, которая мчалась за мной по пятам, доставил ценные сведения, имевшие вскоре большое влияние на ход боя, и не оставил аппарата в руках врагов, за что и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени».

Так закончил свой интересный рассказ В.М.Ткачев, не подозревая, что в этом скромном правдивом повествовании каждое слово, каждое переживание его являются блестящим показателем неиссякаемого героизма. Пока в армии существуют подобные богатыри — Россия может быть спокойна за грядущую победу.

2-го Балтийского флотского экипажа артиллеристский кондуктор Хрисанф Григорьевич Бондарь

Артиллеристский кондуктор 2-го Балтийского флотского экипажа Хрисанф Григорьевич Бондарь, уроженец Минской губернии, Игуменского уезда Могилянской волости, деревни Костеши, родился в 1889 г.; православного вероисповедания; окончил народную школу в г. Могилянске; до призыва на военную службу занимался своим хозяйством. В 1910 г. был призван в г. Кронштадте и с новобранства был определен во флот, где прошел курс Артиллеристской школы комендоров на броненосце «Император Александр II»; в 1911 г. зачислен комендором на броненосный крейсер «Рюрик», а в 1913 г. в охрану Его Императорского Величества на посыльное судно «Дозорный». В 1914 г. Бондарь комендором же пошел охотником в отряд Балтийского флота при Кавказской туземной конной дивизии, взвод которого с 2 пулеметами был прикомандирован к Дагестанскому конному полку. За боевые отличия произведен в артиллеристские унтер-офицеры, а затем в артиллеристские кондукторы. Награжден Георгиевскими крестами: 4-й степени за № 273441, 3-й степени — № 15573, 2-й — № 5781 и 1-й — № 4620.

Вот как рассказывает Бондарь про боевые эпизоды, за которые им получены Георгиевские кресты.

«26-го декабря 1914 г. мы были в Карпатах и наступали на деревню Горный Бережок. Наша пулеметная команда заняла позицию возле деревенской церкви, впереди же нас шла в пешем строю сотня Татарского полка и 88 человек пехоты. О количестве неприятеля, идущего на нас, нам не было известно, мы видели лишь их передовой кавалеристский отряд, осыпавший нас градом пуль. Наши пулеметы находились в бездействии, но как только неприятельская кавалерия приблизилась к нам, мы принялись обстреливать ее своими пулеметами. Неприятель отступил и стал громить нас своим артиллеристским огнем. Сотня Татарского полка и пехота принуждены были отступить, прикрываясь нашими пулеметами. Мы получили приказание, пропустив сотню, отойти назад, так как силы неприятеля оказались весьма значительны. Под натиском противника мы отступили, нанеся врагу большой урон, не потеряв никого из команды. Я в этом деле был старшиной пулемета и получил Георгиевский крест 4-й степени.

12 января 1915 г. нашему Дагестанскому полку было приказано задержать неприятеля по дороге между деревнями Седова и Боберка. Нашими двумя пулеметами командовал прапорщик Янковский 9-го уланского Бугского полка (он имеет полный Георгиевский бант). В то время как двигался неприятель, один из наших пулеметов стоял в стороне, непрерывно обстреливая его фланг, чтобы воспрепятствовать обходу. Мой же пулемет все время должен был выезжать на дорогу, чтобы отражать наступление противника. Несмотря на сильный неприятельский огонь, мы сумели удержать дорогу в своих руках почти на целый день. Всех нас представили к наградам, я получил Георгиевский крест 3-й степени, кроме того по статуту награжден производством в артиллеристские унтер-офицеры.

27-го марта 1915 г. 148-й пехотный Каспийский полк занимал позиции около города Залещики на р. Днестр. Мы же стояли в городе Чертково в 21 версте и служили резервом. Неприятель большими силами пытался отбросить наши части и сумел наполовину разбить окопы каспийцев, причем сбил их два пулемета. Ночью экстренно вытребовали нас на смену. Мы немедленно прибыли в окопы и, несмотря на сильный неприятельский огонь, установили в разрушенных окопах свои пулеметы. Неприятель все время упорно обстреливал нас орудийным огнем, освещая наше расположение ракетами. Однако мы стойко держались на занятых нами местах, не открывая до поры до времени своего огня. Рано утром австрийцы решились было пойти в атаку. Но их попытка не увенчалась успехом, так как наши пулеметы почти сразу же отразили их. Через некоторое время они снова пытались повторить свой натиск, но и на этот раз наши пулеметы не допустили их. Я все время находился за старшего у пулеметов, за что меня и наградили Георгиевским крестом 2-й степени.

29-го мая 1915 г. мы стояли под деревней Жижава на берегу Днестра. Ночью было обнаружено на противоположном берегу реки присутствие неприятеля, который к утру начал переправу. Я был с одним пулеметом и, видя наступление австрийцев, самостоятельно распорядился открыть огонь. Однако одного пулемета оказалось мало, чтобы предупредить намерение противника и пытаться задержать его переправу. Быстро взвесив положение дел, я тотчас же дал знать команде нашего другого пулемета, который немедленно прибыл ко мне и сразу же открыл огонь. Но два пулемета против массы врагов оказались бессильны, несмотря на их непрерывную работу. Пришлось уведомить и другие части о переправе неприятеля через реку на наш берег. Австрийцы все время осыпали нас артиллеристским, пулеметным и ружейным огнем, но мы, не смущаясь этим обстоятельством, не прекращали стрельбы из пулеметов, способствуя этим задержке неприятеля, пока не получили приказания отступить, что выполнили под натиском преследовавшего противника без потерь в личном составе. За это дело я был награжден Георгиевским крестом 1 — й степени, а 4-го августа того же года произведен в артиллеристские кондукторы».

Скромное повествование Бондаря лишний раз наглядно показывает нам доблесть и мужество русского солдата, всегда готового исполнить свой воинский долг перед Царем и Родиной, невзирая на грозящие ему опасности.

36-го пехотного Орловского полка подполковник Федор Федорович Тютчев

24 февраля 1916 г. в газете «Новое Время» появилось скорбное объявление о скоропостижной смерти в г. Бердичеве полковника Ф.Ф.Тютчева, заслужившего в годы войны Георгиевское оружие и чин полковника. Федор Федорович был не только примерным офицером, но и талантливым писателем, он умел совмещать служение Царю и Родине словом и делом, в строю и на литературном поприще.

Обстоятельства совершения подполковником Тютчевым своих подвигов он, по просьбе друга, описал собственноручно в одном из последних писем.

«Дорогой друг, Василий Яковлевич!

Ты все пристаешь ко мне, чтобы я написал тебе, как и за что получил я награды, и пишешь, что радуешься так, как будто эти награды получил ты сам. Сердечное спасибо за твои неизменно дружеские чувства, но прошу тебя не думать, что я и в самом деле герой. Ничуть не бывало. Я не больше герой, как десятки тысяч наших офицеров, и только исполнил, как умел, свой долг, и если меня нашли достойным так щедро наградить, то это я приписываю исключительно счастливому для меня случаю. Но раз тебе уж так хочется знать о «моем геройстве», как ты пишешь, то вот тебе вполне правдивое и неприкрашенное повествование, из которого ты сам увидишь, как во всех моих действиях было мало настоящего геройства.

14 ноября 1914 г. Орловский полк, после ряда славных боев, в которых он еще и еще раз поддержал свои боевые традиции, в городе Тарнове был встречен командующим армией доблестным генералом Радко-Дмитриевым. Он в короткой, но прочувствованной речи выразил свою благодарность полку за его лихие, боевые действия и, между прочим, назвал чинов полка «храбрейшими из храбрых». По отъезде командующего армией полк в тот же день двинулся вперед в направлении гг. Бжесток, Биеч и Горлица.

Этот день для меня ознаменовался тем, что, прибыв за несколько дней в Тарнов с Кавказа, где занимал тыловую должность, от которой отказался из желания служить в строю, я был назначен командовать 3-м батальоном. Предшественник мой капитан Миклашевский, командовавший им временно, вновь принял свою 12-ю роту. Это был замечательный во всех отношениях офицер, обладавший несомненным военным талантом. Впоследствии он сделал блестящую карьеру, в короткое время дослужившись из молодых капитанов до полковника и командира полка.

Первое время командования моего батальоном, при моем слабом знании пехотной службы, он был мне крайне полезен как опытный, знающий до тонкости пехотную службу советчик и помощник.

Несколько переходов полк сделал без выстрела и только 6 декабря у села Завадки, не доходя города Бржестока, мы были встречены артиллеристским огнем. Тем не менее, после нескольких часов артиллеристской дуэли, полк занял город Бржесток, где остался штаб полка и находившийся в резерве батальон, а мой 3-й батальон и еще два, продвинувшись вперед за город, ночью заняли позиции.

7-е число прошло в артиллеристской стрельбе, а на рассвете 8-го полк двинулся в атаку на селение Опационки. Неприятель занимал сильные позиции на склонах высот, густо поросших лесом, изрезанным обширными полянами и глубокими оврагами. Наступавшие правее моего батальона два других батальона находились все время под сильным артиллеристским огнем и потому продвигались медленно, окапываясь с трудом на совершенно открытой местности и неся большие потери. Положение моего батальона было сравнительно более легким, так как мы шли почти все время лесом, только местами пробегая полянки, благодаря чему несли незначительный урон. К 4 часам дня продвинулись далеко вперед и залегли в глубоком овраге. В это время мною было получено приказание командира полка: «Не зарываться вперед». Наш командир полка флигель-адъютант Михаил Николаевич Скалон, высоко героическая личность, все время находясь на передовых линиях, руководил боем, как дирижер оркестром, вовремя появляясь то пешком, то на коне в сопровождении своего адъютанта поручика Гора, в самых опасных местах и примером личной храбрости увлекая офицеров и солдат.

В 4 часа дня наша артиллерия развила ураганный огонь по неприятельским окопам, расположенным за лесом. 10-я и 11-я роты моего батальона, шедшие в передовой линии, достигли опушки леса, откуда до первого ряда неприятельских окопов оставалось не более двухсот шагов. Подкрепив обе роты девятою, я дал знак к общей атаке.

Грянуло «ура», и мои молодцы, с ружьями на перевес, как один человек, бросились за мною из леса на неприятеля; удар был столь стремителен, что в несколько минут мы смели австрийцев из их первых окопов. Они бежали в паническом страхе. Некоторые попытались было задержаться во втором ярусе окопов, но преследовавшие их по пятам солдаты моих рот без труда выбили их оттуда. Очистив верхние окопы, австрийцы врассыпную, как стадо баранов, гонимое волками, пустились вниз в лощину, преследуемые нашими частыми залпами. Справа от нас, откуда-то из рощи, без умолку трещал австрийский пулемет, пытавшийся, очевидно, задержать нас и прикрыть отступление своих, но разгоряченные боем солдаты совершенно не обращали на него внимания, хотя его огонь и наносил нам немалые потери. С момента занятия нами гребня возвышенности, пулемет умолк и, очевидно, страшась за свое существование, поспешно отступил.

Наше неожиданное и стремительное наступление внесло расстройство в рядах австрийцев на их левом фланге, чем воспользовались два остальных батальона нашего полка, в свою очередь стремительно ринувшихся в атаку. Объятые паникой австрийцы поспешили прежде всего убрать свои орудия, а затем отступили по всему фронту, очистив высоты. Моим батальоном в этот день было захвачено 84 пленных; убитых неприятелей было много, еще больше раненых. Когда мы утром 9 декабря спустились вниз в селение Опационки, то почти все сараи были завалены ранеными, брошенными австрийцами при своем отступлении. Большинство убитых и раненых были жертвами нашей превосходной артиллерии, буквально засыпавшей снарядами неприятельские траншеи. Мое описание дела 8-го декабря 1914 г. было бы неполным, если бы я не упомянул о двух моих доблестных офицерах: капитане Миклашевском и поручике Трипольском, проявивших в этот день беззаветное мужество.

Их дружной работе я обязан тем, что нам удалось с меньшими силами выбить сильнейшего неприятеля из хорошо укрепленных позиций и обратить его в паническое бегство.

В сравнении с достигнутым нами успехом, потеря в моем батальоне была очень невелика, всего убитыми и ранеными до 60 человек.

За это дело я был награжден Георгиевским оружием (ст. 112, п. 2 Статута).

О дальнейшей моей службе в Орловском полку я распространяться не буду; пропускаю подробности перевода моего в конный пограничный полк, совершившийся 20-го февраля 1915 г., и о том, как я участвовал в рядах этого полка в лихом набеге командира Конного корпуса графа Келлера на Буковину, в котором наша доблестная кавалерия — гусары, казаки и уланы, соперничая в храбрости и удали, совершали легендарные подвиги.

Расскажу только о деле 2-го июня, за которое я получил чин полковника.

В ночь с 7-го на 8-е июня я был послан с двумя сотнями пограничного полка в прорыв между двумя пластунскими батальонами, на смену двум сотням 10-го Донского казачьего полка.

Моя задача была, заняв густую опушку леса, расположенного перед шоссе, ведущим к селениям Ржавенцы и Баламутовка, удерживать австрийцев, если они, теснимые с левого нашего фланга пластунами, перейдут в наступление в направлении леса, с целью прорвать наше расположение.

Селение Ржавенцы лежало прямо перед моей позицией, а Баламутовка — значительно правее, укрытое складками местности. Оба селения были сильно укреплены рядом окопов и проволочных заграждений. Еще задолго до рассвета, 8-го июня наша артиллерия начала громить Ржавенцы, нанося австрийцам сильный урон. Когда же совсем рассвело, я увидел далеко внизу пластунские цепи, быстро продвигавшиеся левее крайних окопов неприятеля впереди Ржавенец. Почти одновременно из ближайших окопов густыми цепями показался неприятель, намеревавшийся, по-видимому, войдя в лес, в свою очередь взять во фланг наступавших пластунов. По всей вероятности австрийцы предполагали, что лес занят русскими, так как наступая, открыли усиленный ружейный огонь, но все их пули ложились в полгоры ниже наших окопов.

Всего австрийцев наступало не менее батальона.

Подпустив их на довольно близкое расстояние, я дал знак открыть огонь.

Пограничники стреляют метко и очень скоро австрийские цепи принуждены были отодвинуться назад. В это время почти в тылу их затрещали выстрелы обошедших их пластунов, а на шоссе показались в конном строю сотни 10-го Донского казачьего полка. Австрийцы дрогнули и, бросая свои окопы, начали группами быстро отходить по направлению к Баламутовке.

При отражении мною австрийской атаки, проявили особую энергию командир сотни Губер и младший офицер поручик Шабельский, мужественно и хладнокровно управлявшие огнем своих сотен.

Вот и все, что тебя, мой дорогой друг и товарищ, интересовало. Сознайся, ты ожидал большего и будешь сильно разочарован, но что делать: из желания доставить тебе удовольствие не мог пуститься на выдумки.

Затем до свидания. Остаюсь горячо тебя любящий друг Ф.Тютчев».

К этому письму для биографической полноты необходимо добавить следующее: покойный много писал под псевдонимом «Эфтэ»; он был сыном известного писателя Тютчева. По окончании Тверского кавалерийского училища вышел в лейб-драгунский Московский полк в 1881 г., но скоро оставил службу, увлекшись славой, которую прочили ему на литературном поприще. Он был сотрудником многих изданий, но в 1888 г. из запаса поступил вновь на военную службу, в Пограничную стражу.

Во время русско-японской войны поступил в Забайкальское казачье войско, есаулом отбыл всю кампанию частью в отряде генерала Мищенко, а некоторое время в штабе Главнокомандующего ординарцем. Он заслужил боевые награды, до ордена Святой Анны 2-й степени, Святого Владимира 4-й степени с мечами включительно, и чин войскового старшины.

По окончании войны возвратился обратно в Пограничную стражу и был одно время в Новороссийске.

С начала этой войны Ф.Ф.Тютчев находился в тылу, но это его не удовлетворяло, и по просьбе его он был прикомандирован к доблестному пехотному Орловскому полку, в рядах которого и заслужил Георгиевское оружие.

Когда же стали формировать из частей пограничной стражи Конный полк, Федор Федорович перешел туда и служил с великим отличием, пока недуг не свалил его.

Оправившись, он вновь поехал на поле брани, но пал, сраженный смертельно не в бою, а по причине болезни, развившейся вследствие ранения.

Лейб-гвардии Кексгольмского полка подпоручик Алексей Александрович Павлов

Подпоручик Лейб-гвардии Кексгольмского полка Алексей Александрович Павлов, потомственный дворянин, уроженец г. Варшавы, православный, родился 28 января 1892 г. По окончании Тифлисской гимназии, в 1910 г. поступил в Павловское военное училище, каковое и закончил в 1912 г. старшим портупей-юнкером с назначением в Лейб-гвардии Кексгольмский полк.

Георгиевское оружие подпоручиком Павловым было получено за славное дело, о котором он повествует так:

«Вечером 17 декабря 1914 г. я со своей ротой находился в полковом резерве, в составе своего батальона, при деревне Калень. Около 11 часов ночи мною было получено распоряжение выступить совместно с 5-й ротой на участок другого батальона нашего полка, где и поступить в распоряжение командира батальона, капитана Редзько. В лесу я перестроил роту рядами и, разведя шеренги по обочинам дороги, двинул ее вперед на открытое место. В нескольких сотнях шагов нам предстояло перевалить через бугор, освещенный заревом горевшего поблизости фольварка. Быстрым шагом, не дав противнику возможности направить на себя огонь, мы благополучно миновали бугор. Далее пришлось идти задами деревни Конопница, которую неприятельская артиллерия сильно обстреливала бомбами и шрапнелью. Вскоре я принужден был положить роту, так как выступившая с нами и шедшая впереди 5-я рота остановилась и легла. Здесь я передал командование младшему офицеру, а сам в сопровождении проводника отправился к командиру батальона, в распоряжение которого поступал. В батальоне я получил приказание идти дальше и атаковать окопы противника. Бегом продвинувшись на указанное место, я развернул три взвода в густую цепь, а четвертому приказал идти развернутым строем за серединой роты, и скомандовал «вперед». Едва рота двинулась с места, как противник открыл огонь. Зарево пожара ярким светом заливало открытое место, предоставляя неприятелю возможность следить за нашим передвижением. В это время я потерял проводника. Немцы развили ураганный огонь. Ослепленный сильным заревом, я двинулся на удачу, не видя перед собой противника и не зная даже приблизительно расстояние до него. Люди не отставали. Внезапно я очутился на какой-то насыпи и увидел перед собой внизу канаву, сообщающуюся с неприятельским окопом. Канава и окоп были заняты противником. В этот момент я был ранен пулей в кисть левой руки. Не теряя времени, я, крикнув «ура», бросился с шашкой на неприятеля, пытавшегося выбраться из канавы. Идя по насыпи, я сверху рубил сидящих в окопе немцев. В то же время бой разгорелся по всему фронту роты. Я видел, что немцы ослабели под нашим ударом: некоторые подымали уже руки вверх, но и их закалывали рассвирепевшие солдаты, остальные искали спасения в бегстве. Вскоре окоп был занят моей ротой. Я хотел начать преследование бежавших немцев, но внезапно почувствовал сильную боль в левом паху, вслед за тем упал в канаву и потерял сознание. Очнувшись и подняв голову, я услыхал немецкую команду «смотреть влево», а в нескольких шагах от себя увидел окоп, снова занятый неприятелем. Немцы находились в состоянии возбуждения и опьянения. Не выпуская из рук шашки, я осторожно пополз в обратную сторону. Вскоре впереди себя я увидел немецкого часового с винтовкой, который, приняв меня за своего, окликнул: «Камрад!» Я ему не ответил. Темнота спасла меня. Продолжая пробираться дальше, я подполз вплотную к часовому. Немец нагнулся ко мне. Воспользовавшись удобным моментом, я сильным ударом шашки ткнул его в горло. Он схватился руками за лицо, захрипел и упал. Покончив с часовым, я снова почувствовал слабость. Боль и потеря крови совершенно обессилили меня. Прислонившись к трупу врага, я впал в забытье и затрудняюсь сказать, сколько времени оставался в таком состоянии. Как я добрался до своих и что было потом, помню плохо.

Впоследствии я узнал, что наши разведчики наткнулись на меня и на заколотого мною немца и, приняв меня за мертвого, решили не брать тело мое с собою; к счастью я застонал и это меня спасло. Устроив носилки из развернутой шинели, они бережно донесли меня до перевязочного пункта, где мне оказали первую помощь».

90-го пехотного Онежского полка капитан Николай Андреевич Сытинский

90-го пехотного Онежского полка капитан Николай Андреевич Сытинский, уроженец Нюландской губернии, происходит из купеческой семьи, родился 4 августа 1871 г. Воспитывался в Гельсингфорской Александровской гимназии, а по окончании 5-и классов в 1888 г. поступил на военную службу вольноопределяющимся в 90-й пехотный Онежский полк. Из полка Николай Андреевич был командирован в Виленское пехотное юнкерское училище, по окончании выпущен подпрапорщиком в свой же полк.

Н.А.Сытинский участвовал в русско-японской войне, будучи штабс-капитаном. В 1911 г. произведен в капитаны, а теперь командует 11-й ротой, и за славный бой 26 августа 1914 г. пожалован орденом Святого Георгия 4 степени.

Капитан Сытинский, сроднившись со своим полком и отдав лучшие молодые силы строевой службе, вместе с тем нашел время и для литературы и написал ценный труд — историю Онежского полка. С большой старательностью добывал он из под вековой выли архивов сказания о славных подвигах героев-однополчан. По справедливой случайности ему самому ныне пришлось стать украшением в истории новейших дней, ибо за свои подвиги он награжден боевым отличием храбрых — орденом Святого Великомученика Георгия 4-й степени. В Высочайшем приказе о его подвиге говорится следующее: «По удостоению орденской Георгиевской думы присужден орден Святого Георгия 4-й степени капитану Николаю Сытинскому за то, что в бою 26-го августа 1914 года при взятии сильно укрепленной позиции захватил с боя два неприятельских пулемета».

Конечно, эта краткая официальная реляция не рисует той яркой картины, которая была на самом деле. И, не смотря на то, что капитан Сытинский красноречиво описывал в своем историческом труде подвиги однополчан, там, где касалось выяснения его личных подвигов, уходил в себя и становился крайне неразговорчивым. И поэтому только с большим трудом удалось установить некоторые подробности того славного дела, за которое ему была пожалована высокая боевая награда.

Обстоятельства этого дела следующие. Утром, на рассвете 26-го августа 1914 г. из штаба полка доставлено было приказание командиру 11 — й роты капитану Сытинскому выбить австрийцев, занявших опушку рощи и окопавшихся. Утро было слегка холодное, воздух чист и прозрачен, а потому противника было легко высмотреть. Время было тяжелое, последние несколько дней люди почти не спали, но тотчас, получив приказание, все подбодрились, сознавая всю серьезность наступавшего момента. Капитан Сытинский обратился с краткой речью к своей роте, причем речь его, как полкового историка, произвела глубокое впечатление на солдат. Тронулись вперед, поползли. Сначала противник не заметил, но потом открыл усиленный ружейный и даже артиллеристский огонь.

Дело разгорелось вовсю. Онежцы не останавливались, несмотря на сраженных сотоварищей. Доблестная рота делала свое великое дело спокойно, без замешательства. Пришла решительная минута, и тогда капитан Сытинский поднял роту и бросился в атаку на врага, идя сам в первых рядах.

Цель была близка, окопы уже заняты, всюду шел жестокий рукопашный бой, но в это время пуля поразила доблестного командира в правый бок. Несмотря на свою рану, он продолжал руководить атакой, и скоро блестящее дело было успешно завершено. Австрийцы были выбиты из окопов, и опушка леса осталась за нами. Тут Сытинский лишился сил и упал. Еще во время боя капитан Сытинский видел, как рядовой его роты Ермолаев захватил австрийский пулемет, из которого стрелял неприятельский офицер, хладнокровно нанося громадный вред атакующим. Ермолаев подбежал к самому пулемету, опрокинул его плечом, прикладом же своего ружья размозжил голову неприятеля и захватил эту «адскую шарманку», как ее часто называют солдаты.

Потерявшего сознание Сытинского перенесли в более безопасное место, сделали первую перевязку, но до настоящей перевязки пришлось ждать целых 10 томительных часов. Ранение было столь сильное, что пришлось Николая Андреевича эвакуировать спешно в тыл. Но, кое-как поправившись, капитан Сытинский уже вернулся на фронт, горя желанием участвовать в дальнейших ратных подвигах своего родного полка. Да сохранит Господь Бог жизнь этого доблестного офицера!

Лейб-гвардии Кексгольмского полка подпрапорщик Григорий Захарович Клепинин

Лейб-гвардии Кексгольмского полка подпрапорщик Григорий Захарович Клепинин, крестьянин Пензенской губернии, Мокшанского уезда, Мрайловсой волости, села Марфина. Родился 17 ноября 1880 г., православный, женат, имеет троих детей. До военной службы занимался подрядами по каменным работам. Окончил церковно-приходскую школу в с. Скачки, Пензенской губернии, и 4-классное городское училище в Варшаве.

Призван на службу в 1902 г. в Лейб-гвардии Кексгольмский полк. В 1903 г. назначен в полковую учебную команду, которую окончил первым. В 1905 г. 5 сентября произведен в фельдфебели. В 1906 г. с 26 августа остался на сверхсрочной службе. В 1908 г. окончил первым в дивизии школу подпрапорщиков.

За боевые подвиги получил Георгиевские кресты: 4-й степени № 2369, 3-й степени № 546 и 2-й степени № 81. 14 февраля 1915 г. произведен в прапорщики.

С 15-го по 20-е августа 1915 г. в Восточной Пруссии между деревнями Дитрихсдорф, Орицо, Ланы, Франкенау, Ранекен и Мушакен шли беспрерывные бои. Участвовав во всех сражениях, подпрапорщик Клепинин так рассказывает о своих подвигах.

«16 агуста в 8 часов утра у дер. Дитрихсдорф, когда весь полк находился на дороге в колонне по отделениям, противник с трех сторон открыл ураганный артиллеристский огонь из всех калибров. После первого же выстрела командир 2-го батальона полковник фон Клуген приказал батальону принять вправо и занять позицию. Я находился с подпоручиком Дедюлиным при 1-м взводе, где было около 40 человек; впереди них 1-я рота и правее 5-я рота. Артиллеристский бой продолжался до 2 часов дня, после чего справа из лесу в 1000 шагах показались колонны немцев. Как только они вышли из леса, мы немедленно переменили фронт и открыли частый ружейный и пулеметный огонь. Стрельба продолжалась около часа. Несколько раз приходило приказание отойти назад, но люди продолжали частым огнем расстреливать противника приблизительно на 300–400 шагов; наконец все патроны были израсходованы. Нижние чины кричали: «давай патронов», но достать их было никак нельзя. Много наших здесь было ранено и контужено! Наконец, мы стали ползти назад; противник это заметил и открыл сильный пулеметный огонь. В таких условиях нам пришлось двигаться шагов 400 под губительным огнем противника до ближайшего леса, куда нас прибыло всего лишь 12 человек с подпоручиком Дедюлиным.

При отходе с этой позиции, мне было доложено ефрейтором пулеметной команды Жуковым, что, за выбытием людей, они не могут вывезти свои два пулемета. Тогда я с оставшимися своими 12-ю солдатами взял пулеметы и под губительным огнем противника ползком довез их и присоединил к пулеметным двуколкам.

После этого я с остатками роты, блуждая по лесу между различными частями войск, нашел командира своей роты, капитана Редзько, контуженного в ногу. С ним было несколько человек нашей роты и человек 200 другой роты нашего полка. Вместе с ними мы присоединились к полку.

17 августа в 1 час ночи командир полка приказал остаткам нашей роты двинуться цепью вперед по дороге, сказав, что мы должны прорваться к городу Янову. При этом командир полка в присутствии командира бригады Любарского добавил, что справа и слева немцы, и мы находимся в критическом положении; нас может спасти только быстрый маневр, поэтому нам необходимо до наступления рассвета добраться до Янова. Впереди всех нас шли 4 человека нашей роты, затем я с капитаном Редзько, полковой адъютант и подпоручик 3-й гвардейской артиллеристской бригады Гедлунд; сзади шла цепь от нашей роты, затем пулеметная команда и артиллерия, прикрывавшая остатки нашего полка.

Пройдя шагов 500, мы были остановлены немецким огнем, открытым по нам, а следовавшая за нами часть полка оторвалась. Мы немцам ответили также огнем и перестрелка продолжалась около часа, после чего мы отошли влево, но снова попали под пулеметный огонь немцев. Таким образом мы пробыли в лесу до 7 часов вечера, не имея возможности присоединиться к своим. Наконец в 7 часов вечера мы очутились между двух пулеметных огней и, как потом оказалось, с одной стороны стреляли наши. Мы легли на землю и минут через 20 увидели раненого русского офицера, бегущего от немцев, который, увидев нас, крикнул: «Братцы, здесь немцы, там наши!» Он бросился бежать через поляну по направлению пулеметных выстрелов с другой стороны. Тогда мы тоже побежали за ним. По нам стреляли и немцы и наши, и только благодаря случайности никто в это время не был ранен. Пробежав шагов 400, мы увидели лежащую цепь 141-го пехотного Можайского полка, а также здесь были и отдельные нижние чины других частей. Мы присоединились к можайцам, после чего капитан Редзько и я приняли командование над остатками их полка, продолжая отбиваться от немцев, которые были уже шагах в 300-х от нас. Бой продолжался до 8.30 ч. вечера, пока не стемнело. С наступлением темноты, когда стрельба прекратилась, контуженный полковник Галлер, забрав своих людей, повел их, куда ему раньше было приказано, а мы направились к городу Янову.

Двинувшись в этом направлении, мы снова очутились между немецкими разъездами и пробыли в лесу ночь и целый день 18-го. Днем ходили мы по лесу взад и вперед для того, чтобы найти какой-либо ориентировочный предмет, наконец, нашли маленькую речушку, где и остановились. Затем, уже вечером в 9 часов 18-го, наметив по карте направление, мы двинулись к городу Янову. По дороге встречались немецкие разъезды, прорывались мы через их цепи и, наконец, в одном месте у железной дороги, вблизи будки № 15 были замечены немецкими бронированными автомобилями, которые в течение 2-х часов не давали нам возможности даже подняться с земли. Уже ночью, после долгой безрезультативной стрельбы, автомобили разъехались в стороны, а мы, воспользовавшись этим и темнотой, стали по одному переходить за железную дорогу. От нее до Янова оставалось верст 12 и мы снова двинулись в путь.

В 4 часа утра подошли к реке Оржец и стали искать переправы. Но не найдя ни моста, ни лодки, решили переправляться вплавь. Сняв верхнее платье, я отнес на противоположный берег винтовку и 200 боевых патронов, а затем вернулся и, взяв контуженного капитана Редзько, вместе с ним поплыл на другую сторону. К счастью, река была не очень глубока, и я всего лишь два раза окунул капитана с головой.

В этот день стоял по низким местам густой туман, что более всего и способствовало скрытному приближению к реке, которая охранялась беспрерывной цепью постов противника. Как только мы бросились в воду, немцы открыли ружейный огонь; мы отвечали по направлению выстрелов.

Когда все наши 10 человек переправились, мы двинулись дальше и вскоре подошли к деревне Воля-Задунайская, где были встречены огнем неприятельского разъезда, состоявшего из 25 человек. Мы в свою очередь открыли по ним сильный огонь и, выпустив каждый патронов по 5, бросились в штыки. Немцы не выдержали нашего натиска и бросились бежать, оставив двоих убитыми. В этой деревне мы на дороге нашли ящик боевых патронов и забрали его с собой.

После этого двинулись дальше и, пройдя версты три, пришли в другую деревню, где я нанял за 5 рублей подводу, на которой доставил 20-го августа капитана Редзько в г. Прасныш.

За все это я награжден тремя Георгиевскими крестами: 4-й степени — за общие действия и прорывы из неприятельского плена; 3-й степени — за спасение двух пулеметов 16-го августа; 2-й степени — за спасение жизни капитана Редзько, за что кроме того был произведен в чин прапорщика.

Будучи уже прапорщиком, представлен к орденам Святой Анны 4-й степени и Святого Станислава 3-й степени, а также к чину подпоручика.

9 сентября 1915 г. около местечка Солы в лесу Гедлунд сзади шла цепь от нашей роты, затем пулеметная команда и артиллерия, прикрывавшая остатки нашего полка. Пройдя шагов 500, мы были остановлены у деревни Лопоць; я на законном основании командовал второй ротой.

В 5 часов вечера я получил от командира батальона приказание, что в 5 ч. 30 мин. вечера будет общая атака немецких окопов Лейб-гвардии Кексгольмским полком.

Моя рота была на самом левом фланге полка; правее — 3-я рота, а левее меня находился Лейб-гвардии Петроградский полк, которому было известно, что наш полк будет атаковать немцев с фронта, а они должны поддерживать атаку огнем с фланга. Сзади в 500 шагах для поддержки была расположена наша 10 рота при командире роты подпоручике Юрковском.

Между петроградцами и моей ротой протекал ручей.

Немцы беспрерывно день и ночь производили вырубку леса для укрепления и большего обстрела, а также делали засеки и проволочные заграждения.

Немецкие окопы были в 50 шагах от нас. В 5 ч. 30 мин. наш полк двинулся в атаку. Когда мы находились уже в 20 шагах от немецких окопов, немцы бросились бежать. Мы стали преследовать и взяли несколько пленных.

Двигаясь дальше около второй линии окопов на засеки, я был сражен пулей в правое бедро. Меня подхватил мой старший унтер-офицер Плотицын и потянул назад. Увидев кучу пленных немцев брошенных на произвол судьбы, я решил их использовать и, угрожая револьвером, приказал им нести себя. Тогда они из палатки и кольев сделали носилки и четыре человека немцев понесли меня, а денщик Яков Лобко, один солдат с 4 немецкими винтовками и раненый немец шли сзади, за носилками. В таком виде меня принесли к командиру нашего полка!»

146-го пехотного Царицынского полка фельдфебель Константин Васильевич Федосеев

Фельдфебель 146-го пехотного Царицынского полка Константин Васильевич Федосеев, мещанин г. Ямбурга Петроградской губернии, родился 29 октября 1891 г., православный, холостой, закончил начальную школу, 2-х классное училище М. Н. Пр. в г. Нарве и пробыл 4 года в Нарвском 5-и классном училище. В 1912 г. был призван воинским начальником в Ямбурге и с новобранства зачислен в 146-й пехотный Царицынский полк, в 15-ю роту, где служит и поныне.

За подвиги в Великую войну награжден Георгиевскими крестами: 4-й степени № 63425, 3-й степени № 25756, 2-й степени № 2836, 1 — й степени № 1112 и чином прапорщика.

Про свои боевые подвиги, за которые он получил Георгиевские кресты, Федосеев рассказывает так.

«26 августа 1914 г. наш полк был назначен для поддержки других частей дивизии. Дело происходило около деревни Будзынь, Люблинской губернии. Наша 15-я рота отправилась на поддержку 1-го батальона. Навстречу нам несся сильный ружейный и пулеметный огонь; несмотря на это, мы бодро шли вперед и сумели занять окопы, из которых незадолго до этого были выбиты австрийцы. В этих окопах мы простояли двое суток. Австрийцы, желая вернуть свои окопы, пытались несколько раз окружить нас, но мы отбивали их штыками и ружейным огнем. Идти же в атаку было нельзя, так как мы знали, что силы австрийцев значительно превышали наши. Австрийцам наше количество не было вовсе известно, и для выяснения его они неоднократно прибегали к хитростям: выбрасывали белый флаг, давая тем самым знать, что они сдаются в плен. Они ждали, что мы все выйдем из окопов, чтобы захватить сдающихся. Мы, догадавшись о скверном замысле, высылали лишь человек по шести, по которым они открывали огонь.

Их окопы были расположены шагах в 40 от наших. Не зная, чем кончится все это, и, чувствуя, что наше положение с минуты на минуту ухудшалось, мы пришли к заключению, что лучше всего будет сейчас же броситься в атаку на врага, предупредив, таким образом, их намерение окружить нас. Я указал солдатам на эту опасность, которой мы подвергаемся, сидя в окопах. Трупы австрийцев, оставленные здесь после боев, от сильной жары быстро разлагались и заражали воздух. Указал также и на рискованность атаки. Однако решено было ринуться в атаку, так как погибнуть с оружием в руках на поле брани лучше, чем отравиться зараженным воздухом или попасть позорно в плен. С громким криком «ура» мы бросились вперед. Австрийцы, не ожидая нашего натиска, растерялись и в беспорядке побежали. Часть их, человек 40, была тут же взята в плен, остальные быстро отступили. Наша артиллерия открыла по беглецам огонь, который уложил многих на месте. Австрийские окопы немедленно были заняты нами. После этого я послал командиру батальона донесение обо всем случившемся, и он прислал нам на смену роту, стоявшую в резерве.

За это дело на основании п. 4 ст. 67 Георгиевского статута я получил Георгиевский крест 4-й степени.

20 октября 1914 г. во время боя у г. Сандомира наша 15-я рота была в резерве при знамени. Австрийцы начали обходить нас с правого фланга. Мне поручено было задержать их обход. Я со взводом, составленным из нижних чинов разных рот, стал наступать под сильным ружейным, пулеметным и артиллеристским огнем. В то время, когда я выполнял свою задачу, не допуская австрийцев двигаться вперед, 1-й батальон стал в свою очередь обходить неприятеля. Австрийцы отступили. Я воспользовался этим и немедленно, соединившись с батальоном, занял их окопы. За это дело я получил Георгиевский крест 3-й степени.

12 ноября 1914 г. наши части окружили г. Краков. Я командовал тогда 15-й ротой. Австрийцы, желая прорвать где-либо наш фронт, бросились именно на нашу роту. У нас к этому времени оставалось всего-навсего по 2–3 патрона на человека и пополнения запасов ожидать было нельзя, потому что патронные двуколки были взорваны неприятельским снарядом. Я приказал тогда, прежде всего, расстрелять наши патроны до последнего и только после этого броситься в контратаку. Когда патроны были расстреляны частым огнем, австрийцы почему-то остановили свое наступление и залегли, укрываясь за трупами своих товарищей. Мы, видя, что они уже не подходят к нам, решили отложить наше намерение атаковать и пробыли здесь до вечера, когда австрийцы отступили. За это дело я получил Георгиевский крест 2-й степени.

С 9 по 12 декабря 1914 г. Мы каждый день ходили в атаку, чтобы затруднить врагу переход через реку Ниду под Кельцами. В ночь на 11 декабря мне и моей роте была дана боевая задача по возможности без шума переколоть неприятеля, расположенного в небольшом количестве в деревне Семихове, и атаковать с криком «ура» находящиеся за деревней неприятельские окопы. Австрийцы, заметя нас, принялись обстреливать нашу роту пулеметным огнем. Я первый закричал «ура», увлекая за собой роту. Часть противника спала в окопах, закутавшись в одеяла, а часть разместилась по халупам. Их пулеметчик был нами заколот, а пулемет взят в качестве трофея. Пользуясь темнотой, большая часть австрийцев бежала за реку Ниду. Я, забирая пленных по окопам и в деревне, случайно зашел в одну халупу, где австрийцы собирали свои пожитки, выбирая лишь необходимое. Там увидел я на скамейке офицерскую шашку; очевидно, здесь должен был находиться и их офицер. Я спросил: «Где он?» Не получив на мой вопрос ответа, я решил найти его самостоятельно. С карманным электрическим фонарем я вышел в сени и открыл дверь в хлев. Здесь моим глазам представилась следующая картина: прячась между коровой и теленком, сидел на корточках австрийский полковник. Я крикнул ему: «Руки вверх!», прицелился в него и, схватив за шиворот, отобрал у него браунинг. Он закричал мне по-русски, что я не имею права так обращаться с офицером и что он будет жаловаться на меня. Я не обращал внимания на его слова, вытащил его из сарая и поставил в ряды пленных. Было взято тогда 2 офицера, 84 нижних чина и захвачен пулемет.

Всю роту наградили Георгиевскими крестами, мне же командующий 2-й армией генерал от инфантерии Лечицкий лично пожаловал Георгиевский крест 1-й степени, на основании пунктов 1,4,5 и 19 ст. 67 Георгиевского статута».

Лейб-гвардии Литовского полка подпрапорщик Диомид Иванович Клименко

Лейб-гвардии Литовского полка подпрапорщик Диомид Иванович Клименко, уроженец Киевской губернии, Каневского уезда, Селищенской волости, села Сухин, из крестьян, родился 16-го августа 1889 г. Вероисповедания православного, холостой, по роду занятий — хлебопашец; был призван 15-го ноября 1910 г. и зачислен в Лейб-гвардии Литовский полк.

В 1911 г. окончил курс учебной команды, а 21 июня был произведен в старшие унтер-офицеры; затем окончил войсковую унтер-офицерскую школу; за боевые подвиги награжден всеми четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевской медалью 4-й степени; 21-го октября 1914 г. был произведен в подпрапорщики.

Вот как рассказывает герой о своих подвигах, за которые получил вышеуказанные награды.

«12-го октября 1914 г. нами был взят город Лович, после чего наш полк получил приказание двинуться на местечко Пионтек. Рота, в которой я был взводным командиром, шла походными заставами, то есть была разбита на небольшие отряды. Моя застава была направляющей и находилась во главе остальных. Подойдя к ближайшей деревне, я оставил свою часть заместителю, а сам, выбрав 8 человек команды, отправился на разведку. Вскоре мы заметили конный немецкий патруль в количестве 5-и человек. При нашем приближении они, видимо, решили скрыться и, пришпорив коней, поскакали в обратную сторону. В это время поблизости находился наш казачий разъезд, на который и наскочили беглецы. Казаки, обстреляв врага, заставили его повернуть обратно. Я со своими людьми побежал наперерез неприятелю, чтобы не дать ему возможности укрыться в ближайшей деревушке. Все же двое из них успели скрыться, бешено промчавшись мимо нас. Трое остальных, осадив коней, переменили направление и кинулись к реке. Продолжая преследование и достигнув берега, мы остановились. Я скомандовал: «Ружья на прицел!» Немцы в это время были уже в воде. Увидев направленные на них винтовки и поняв, что спастись невозможно, они бросили свое оружие и подняли руки вверх. Мы взяли их в плен и доставили в наш полк. За это я был награжден Георгиевским крестом 4-й степени № 87509.

6-го ноября 1914 г. наш полк был в бою под городом Лодзью. Мы наступали, подвергаясь обстрелу легкой артиллерии германцев. Местность, по которой шла наша рота, была весьма болотиста, что мешало передвижению. Топкая, вязкая почва легко могла засосать многих из нас. Вследствие этой опасности было сделано распоряжение остановиться. Кругом шел жаркий бой, и немцы развивали усиленный артиллеристский огонь. Злое чувство к врагу, желание, во что бы то ни стало, преодолеть все препятствия овладели мною. Я бросился вперед, и моему примеру последовала вся рота. С 11 ч. утра до 11 ч. вечера пришлось нам с трудом пробираться по болотам. Надежда на помощь Божию и уверенность в своих силах помогали нам. Я благополучно вывел людей из болота, потеряв при этом лишь трех человек, и мы заняли удобную для нас позицию, удержав ее до вечера. По получении приказания отступать, мы благополучно вернулись к своим окопам. За это дело я был представлен к кресту 3-й степени.

12 ноября мы получили приказание занять фольварк неподалеку от города Константинова, Калишской губернии. В час ночи наш полк вместе с Лейб-гвардии Петроградским полком начал наступление. Наша артиллерия «вела подготовку» своим огнем. На рассвете мы подошли к немецким окопам шагов на 600. В это время обнаружилось, что неприятельская рота с двумя пулеметами стала заходить нам во фланг. Командиру наших двух рот, капитану Полонскому было приказано отбить врага. Прямо в нашу сторону был открыт сильный пулеметный огонь. Не теряя времени, я быстро собрал человек 70 и бросился в атаку на обстреливающих наш фланг противников. Этот неожиданный и стремительный натиск заставил замолчать немецкие пулеметы и выдвинувшуюся вперед роту принудил к отступлению. Тем временем к противнику подошел сильный резерв и мне с моей малочисленной командой, пришлось держаться до того времени, когда нашему флангу уже не угрожала опасность. Я со своими людьми, взяв раненных и убитых, вернулся в свои окопы. За это дело я был представлен к Георгиевскому кресту 2-й степени.

7-8 марта 1915 г. нашему полку было приказано взять северную опушку деревни Единорожцы, сильно укрепленную германцами. Согласно приказанию, мы начали наступление. Я находился в роте, которая шла в передовой линии. На расстоянии 200 шагов от неприятельских окопов мы встретили проволочное заграждение в три ряда. Чтобы дать возможность полку броситься в атаку, надо было устранить это препятствие. Как назло, противник открыл сильный ружейный огонь. Место было открытое, и все опасались выдвинуться вперед; произошла заминка, но надо было действовать решительно. Я с назначенными для этой цели саперами, взяв 8 человек нижних чинов из своего взвода, подбежал к первой линии проволочных заграждений и начал бросать подрывные снаряды, то есть снаряды в виде бревен, начиненных порохом, с заложенными и зажженными фитилями. После взрывов, уничтоживших первую линию проволочных заграждений, к нам присоединилась вся рота. Общими силами мы преодолели вторую и третью линии колючей проволоки, и приблизились к немецким окопам шагов на 15. В это время я бросил в них ручную бомбу и собирался уже бросить вторую, как вдруг был тяжело ранен в левый бок. Разрывная пуля вырвала часть тела и повредила позвоночник. От боли я лишился сил и упал. Бомба, которую я готовился бросить, была у меня в руке со взведенным курком, и при моем падении уже загорелась. С усилием мне удалось откатиться от нее шагов на 8 и таким образом избавиться от неминуемой гибели. Несмотря на боль, я был в полном сознании и отдал своей роте приказание броситься на немецкий окоп. Под командой унтер-офицера Козьмы Кадейкина окоп был занят нами, устремившимися в атаку в количестве всего 17-и человек. В это время я окончательно потерял сознание, но двое нижних чинов вынесли меня с места сражения. После занятия окопов нашей частью, к немцам подоспел сильный резерв и заставил нас с боем отступить. Из 17-и человек наших осталось всего трое. Прокладывая себе дорогу штыками, они вернулись в полк. Участь остальных неизвестна. Возвратившись в полк, я за боевые действия в атаке на позиции врага был награжден Георгиевским крестом 1-й степени № 382».

В 1915 г., после тяжелого ранения, Диомид Иванович Клименко находился в лазарете в г. Риге, и здесь за общие боевые отличия удостоился получить Георгиевскую медаль 4-й степени № 318808.

2-го Балтийского флотского экипажа машинный кондуктор Николай Мартынович Шарловский

Машинный кондуктор 2-го Балтийского флотского экипажа Николай Мартынович Шарловский, уроженец г. Риги, сын Николаевского солдата, православный, родился в 1878 г. В раннем детстве он был отдан для обучения грамоте в Рижское 2-х классное народное училище, но курса не окончил и стал работать на лесопильных заводах.

В 1899 г. он был призван рижским воинским начальником на военную службу и с новобранства был зачислен в машинную команду 7-го Флотского экипажа, откуда его командировали в школу машинистов. В 1902 г. Шарловский окончил эту школу со званием машинного квартирмейстера и ушел в дальнее плавание на броненосном крейсере 1 ранга «Баян», на котором впоследствии и участвовал в Русско-японской войне.

Во время Русско-японской войны Шарловский был награжден знаками отличия Военного ордена 4-й степени № 204199 и 3-й степени № 27098, о получении которых он рассказывает следующее.

«1 октября 1904 г. крейсер «Баян» стоял на швартовых под Золотой Горой. Неприятель обстреливал гавани из орудий разных калибров. Один из снарядов 120-мм орудия попал в крейсер, пробил верхнюю палубу, машинный кожух и элеватор. Между кожухом и элеватором была просунута койка, и вражеский снаряд поджог пробковый матрас, горящие куски которого стали падать через пробоину в элеватор бомбового погреба со снарядами в 6 и 8 дюймов. После выстрела я вышел наверх, на батарейную палубу и, увидев дым, стал искать откуда он идет. Найдя горящую койку, я вырвал ее и вызвал машиниста Зелевича, с помощью которого стал заливать огонь. В это время подошел старший офицер — лейтенант Попов — и, увидев происходящее, послал старшего боцмана Полынкина в бомбовый погреб посмотреть, нет ли там пожара. Осмотрев погреб, боцман вернулся и доложил, что все благополучно, благодаря тому, что вода, которую вылили на горящую койку, попала и в погреб, и залила тлеющие куски тонкого матраса, упавшие в пробоину. За это дело я был награжден знаком отличия Военного ордена 4-й степени.

Вслед за этим, 3 октября крейсер «Баян» был выведен в ворота за Золотой Горой для отражения неприятеля. Заметив это, неприятель с сухопутного фронта стал обстреливать крейсер тяжелой 11 — дюймовой артиллерией. 17 снарядов попало в крейсер, и он загорелся. Командир крейсера, капитан 2-го ранга Иванов, стоявший в это время на мостике, вызвал команду, бывшую внизу, тушить пожар. На его зов выбежали на верхнюю палубу: я, трюмный квартирмейстер, машинист самостоятельного управления и еще несколько матросов, и стали тушить пожар. Когда огонь был потушен, командир объявил, что всех нас представляет к награде. За это я был награжден знаком отличия Военного ордена 3-й степени.

В 1905 г. по окончании войны я был уволен в запас флота и зачислен в ратники ополчения 1 — го разряда из запаса».

По объявлении мобилизации в 1914 г. Шарловский явился к рижскому воинскому начальнику, но был совершенно освобожден от военной службы, так как бывших в Порт-Артуре не брали. Желая, однако, во что бы то ни стало принять участие в Великой войне, он вторично явился к воинскому начальнику, заявив о добровольном желании поступить охотником, но и это было отклонено. На счастье, пришел по какому-то делу старший офицер судна прибрежной пограничной стражи «Орел». Оказалось, что ему нужны были машинисты и кочегары.

«Увидев меня и узнав, что я машинист, да еще и квартирмейстер, и желаю пойти добровольно на войну, — рассказывает Шарловский — он предложил принять меня под его начальство. Я с радостью согласился. Он назначил меня на конфискованный германский буксир «Аркона», конвоировавший «Орел» из Риги в Ревель.

В Ревеле команду буксира «Аркона» списали на берег, меня зачислили в 1-й, а оттуда во 2-й Балтийский флотский экипаж, квартировавший в Петрограде, в роту охотников».

15 октября 1914 г. во 2-ом Балтийском флотском экипаже набиралась команда в конный, подрывной отряд при Кавказской конной туземной дивизии, состоявший под командой капитана 2 ранга Страдецкого. Шарловский по своему желанию был зачислен в этот отряд, и в нем продолжал свою боевую деятельность.

Про свои подвиги, за которые Шарловский получил Георгиевские кресты 2-й и 1-й степеней, он рассказывает следующее.

«20 января 1915 г. наш взвод пошел на позицию в Карпатах и пробыл здесь в течение суток. 22 января Ваврский пехотный полк, бравший неприятельские позиции, расположенные на высоте 673 метров, просил у нас поддержки. Наш взвод во главе со своим командиром мичманом Дитрихсом двинулся по направлению к ваврцам под сильным неприятельским ружейным, пулеметным и орудийным огнем. В это самое время 5-я и 12-я роты Ваврского полка, бросившиеся на неприятельские окопы в штыковую атаку, были отражены 13-ю австрийскими пулеметами и ружейным огнем. Им пришлось остановиться и залечь в снегу. Таким образом, они лишены были возможности даже отступить. К этому времени мы с одним пулеметом подошли к неприятелю на расстояние 200 шагов. Расположив пулемет около пня, мы немедленно открыли по неприятелю стрельбу, которая оказалась настолько удачной, что заставила замолчать все неприятельские пулеметы, и роты Ваврского полка, лежавшие в снегу, получили возможность спокойно отступить. В этой атаке ваврцы потеряли большую часть своего состава, и только благодаря нашей поддержке не были уничтожены окончательно. Австрийцы также понесли в этом деле громадные потери.

Я все время находился вторым номером при нашем пулемете и за удачную стрельбу из него получил Георгиевский крест 2-й степени.

Следующее дело, за которое я получил Георгиевский крест 1 — й степени, было 5 июля 1915 г. На левом фланге австрийского фронта, в бою при деревне Шупарка были подбиты два наших пулемета. По телефону немедленно были затребованы для замены другие. Командир пулеметной батареи лейтенант Кротков, дав два новых пулемета, назначил меня и еще одного минера доставить их на автомобиле. Под градом неприятельских пуль мы исполнили приказание».

Кроме представления к награде, Шарловский был произведен за это дело в звание машинного кондуктора.

Пехотного Грязовецкого полка подпрапорщик Алексей Семенович Семенов

Подпрапорщик, исполняющий должность младшего офицера, Алексей Семенович Семенов, происходит из крестьян Псковской губернии, Опочецкого уезда, Жандринской волости, деревни Тарасова Гора, родился 17 марта 1875 г., православный, женат, имеет одного сына.

На военную службу был призван в 1896 г. в г. Опочке и, по отбытии воинской повинности в 1-ом Финляндском стрелковом полку, в 1900 г. был уволен в запас старшим унтер-офицером.

Когда началась Русско-японская война, поступил в 1904 г. добровольцем в ряды войск, где проходил службу сперва в 11 — ом Восточно-Сибирском, а потом в 21 — ом Восточно-Сибирском стрелковых полках. Был трижды ранен в сражениях и за боевые подвиги удостоился награждения знаками отличия Военного ордена 4-й степени № 146259, 3-й степени № 27734 и 2-й степени № 2683. Семенов по ранениям был вовсе уволен от службы, без зачисления в запас и ополчение, после чего поступил на должность служителя при Императорском Эрмитаже и Императорском Александринском театре.

В начале 1915 г. поступил добровольцем в Пехотный Грязовецкий полк, с которым и участвует во всех боевых столкновениях Великой войны, сперва в качестве нижнего чина, а затем, вскоре после зачисления в полк, в чине подпрапорщика, на правах младшего офицера. Награжден Георгиевским крестом 1 — й степени № 2853.

Обстоятельства боевой жизни, при которых подпрапорщик Семенов получил свои отличия, он описывает следующим образом.

«18 августа 1904 г. в бытность в 11-м Восточно-Сибирском стрелковом полку, участвуя в бою под Ляояном вместе со своей 8-й ротой, в чине старшего унтер-офицера, я был ранен в голову и в руку, и остался в строю, за что и получил знак отличия Военного ордена 4-й степени. В том же сражении был снова тяжело ранен в голову и по выздоровлении зачислен в 21 — й Восточно-Сибирский стрелковый полк.

В последних числах сентября того же года, при отступлении полка через Сандулинский перевал, я находился в заставе за старшего, отразил японскую атаку, взяв в плен 5 кавалеристов, и был за это награжден знаком отличия Военного ордена 3-й степени.

2-ю степень знака отличия получил, командуя взводом 40 охотников 21 — го Восточно-Сибирского стрелкового полка при атаке 25 декабря 1904 г. наблюдательного пункта на Сахарной сопке по приказанию начальника дивизии генерала Данилова. Сахарная сопка была взята, защитники ее переколоты и 8 человек с одним офицером взяты в плен. Из 40 охотников лишь 13 человек остались в строю».

В Великую войну Семенов 7 февраля 1915 г. находился ординарцем при начальнике дивизии генерале Шипове, около села Красно, близ Карпат в Галиции.

Пехотному Грязовецкому полку было поручено взять Красно. Стоявшему в 12-и верстах пехотному Березинскому полку предстояло занять соседнее село Небшо.

Неприятель в составе полутора корпусов австрийцев и германцев занимал господствующее положение на окружающей местности, его ураганный огонь из 8 батарей и пулеметов грозил совершенно отрезать немногочисленные наши части, которые несли огромные потери. Положение было критическое, так как наши полки совершенно не имели связи. Видя такое затруднительное положение своей дивизии, генерал Шипов вызвал охотника для того, чтобы произвести разведку обстановки боя около села Красно. Семенов вызвался выполнить это поручение. Пришлось идти версты четыре под сильнейшим орудийным и ружейным огнем. Между тем село Красно было взято Грязовецким полком, который, однако, понес такие потери в составе офицеров и нижних чинов, что удержаться на занятой позиции было совершенно немыслимо.

«Выяснив такое исключительно тяжелое положение своего полка, — продолжает Семенов — я поспешил вернуться к начальнику дивизии. Пространство, по которому мне пришлось идти, густо засыпалось снарядами противника, но мне удалось благополучно его миновать, и около деревни Ледяны я повстречал начальника дивизии, шедшего ко мне навстречу, и доложил ему о ходе боя. Генерал Шипов, которому доставленные мною сведения были чрезвычайно важны, так как они вполне выяснили расположения неприятельских и наших сил, горячо благодарил меня за успешное выполнение данного мне приказания, представил к награждению Георгиевским крестом 1-й степени и утвердил исполняющим должность младшего офицера 12-й роты моего полка».

Скромный подвиг Семенова дал очень важные результаты: благодаря удачно и своевременно доставленному донесению, удалось обнаружить силы неприятеля, и вовремя подоспевшие подкрепления в составе двух дивизий помогли развить достигнутый успех и не только удержать занятые позиции, но разбить наголову полтора корпуса австро-германцев, часть которых была взята в плен, а остальные бежали.

Доблестная служба Семенова еще весьма поучительна и в другом отношении. Семенов, как уже упомянуто, по ранению был уволен «в чистую» после японской войны, но его боевая натура не давала ему сидеть дома и пользоваться благами мирной жизни, не давала ему наслаждаться уютом выгодной покойной службы при Императорских театрах. В нем боевой герой войны взял верх над всем этим мирным покоем, и Семенов опять запросился на военную службу, в строй, под пули. Его зачислили в пехотный Грязовецкий полк, и он попал под команду своего храброго отца-командира прошлой кампании, тогда командира 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка флигель-адьютанта Шипова, ныне начальника дивизии, генерал-лейтенанта и георгиевского кавалера этой войны. И тем еще более связались доблести героев минувшей войны и этой. В любви к Родине и Государю эта драгоценная и святая связь проходит яркой нитью через всю Русскую историю. Славные подвиги героев былых времен умножаются храбрыми деяниями подрастающих поколений.

14-го Мортирного артиллеристского дивизиона, а затем 71-го пехотного Белевского полка подпоручик Сергей Васильевич Егоров

Подпоручик 71-го пехотного Белевского полка Егоров Сергей Васильевич, из крестьян Рязанской губернии, Егорьевского уезда, Лузгаринской волости, холост. Образование получил в трехклассном земском народном училище в своей деревне, Егорьевской прогимназии, Московской 7-й гимназии и Константиновском артиллеристском училище, где прошел все три курса. Выпущен 12 июля 1914 г. подпоручиком в 14-й Мортирный артиллеристский дивизион, а 20 марта 1915 г. перевелся по собственному желанию в 71 — й пехотный Белевский полк, где и служит. За боевые подвиги в Великую войну награжден орденами: Святой Анны 4-й степени, Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, Георгиевским оружием и орденом Святого Георгия 4-й степени.

Подпоручик Егоров родился 30 сентября 1891 г. в деревне Лузгарино, где и по сей день живут его родители, занимающиеся крестьянским трудом, как и все односельчане. Среди них он рос, и совершенно случайно вырвался из глуши на простор. Случилось это так. Пришло время мальчику учиться, а, вернее, не пришло еще, но отправили его в сельскую школу за компанию со старшим братом. Старший начал заниматься, а младший на другой же день сбежал из школы домой, и потом упорно, несмотря на угрозы родительские, не хотел вернуться. Так убоялся он бездны премудрости. Тогда родители решили обождать годик. Но и на следующий год тоже не удалось усадить мальчугана за букварь. Махнули рукой: не хочет — не надо, велика важность. Но вот, наконец, он сам запросился в школу. Пустили. И чудо совершилось. Сергея не могли узнать: как начал первым, так и закончил. Через 3 года учения, на экзамене, к которому приехало из города все земское начальство и священник из ближайшего села Туголеса отец Леонид, Егоров произвел на своих экзаменаторов такое впечатление, что все решили дать ему дорогу и дальше. Земский начальник Михайлов тут же на экзамене дал ему серебряный рубль, который Егоров решил беречь, как Суворов берег рубль Царицы. Сергей в то время мечтал сделаться учителем, профессия которого в его представлении была чем-то особенным и желанным.

Сергей Васильевич и сейчас с великой благодарностью вспоминает отеческое внимание своего первого школьного учителя Шмелева. Шмелев и отец Леонид Россов имели громадное влияние на развитие мальчика и потом всегда его нравственно поддерживали. Много помог Сергею и член Егорьевской уездной земской управы Афанасьев. Осенью мальчика отправили в ближайший уездный город — Егорьевск, в 6-классную прогимназию. Там он отлично выдержал экзамен. Земство дало ему небольшую стипендию и одело.

Началась гимназическая жизнь. Зимой Егоров хорошо учился и считался первым учеником, а летом сбрасывал форму и в деревне у родителей ничем не отличался от других детей, работал в поле и на сенокосе. В гимназии на Сергея сильное впечатление произвел учитель гимнастики, офицер, 139-го пехотного Моршанского полка штабс-капитан Михайлов. Гимнастика очень понравилась Егорову, он отлично запоминал приемы и команды офицера, а дома среди мальчиков решил быть генералом. Он больше не мечтал стать учителем, а лелеял мечту о военной службе. Летом в деревне, в свободное время, Сергей собирал всех своих сверстников-ребятишек и устраивал военные игры. Командовал ими, строил в ряды, пел с ними песни, устраивал парады, бои, атаки и прочее, а затем давал достойным награды и производил в высшие чины. Причем дисциплина, благодаря детскому честолюбию и тщеславию, у него получалась прямо невероятная. Чтобы получить его раскрашенную красным или синим карандашом бумажную ленту или звезду на грудь, дети делали поразительные вещи. Например, для испытания храбрости своих «солдат» он среди ночи посылал кого-нибудь из них в лес или в нежилую избу, о которой ходили страшные рассказы, и дети, не отказываясь, исполняли его приказы. Прошедшие такие испытания получали новые назначения, титулы и почетные наименования, соблюдали чинопочитание и делались увлеченными карьеристами. Впрочем, на учениях и «генералы» и «рядовые», с «орденами» и без них, взапуски бежали друг перед другом, чтобы перегнать всех, отличиться и получить благосклонность главнокомандующего. Милитаризм так расцвел в глухой деревушке Лузгарино, что в праздничные дни даже взрослые солидные крестьяне собирались посмотреть на маршировку маленьких солдат, а бабы и девки испытывали непритворное удовольствие, когда командир посылал на них в атаку свой лихой полк, не считавший препятствиями ни заборы, ни крыши изб, ни пруды. Крошечная Лузгаринская армия в 20–30 бойцов отличалась разнообразием военной формы; иногда она сражалась с мальчишками других деревень, а затем победоносно вступала с шумом-гамом и гиканьем в завоеванные населенные пункты. Впоследствии эти игрушечные солдатики стали настоящими воинами, и в нынешнюю Великую войну многие украшены настоящими знаками отличия и неподдельными Георгиевскими крестами.

Зимой Егоров во внеучебное время много читал, но руководителя в этом деле не имел, и потому прочитывал все, что попадалось под руку. Зачитывался Жюль Верном, Фломмарионом, Толстым и. биографиями Наполеона. Начиная с 5-го класса сухость и педантизм в преподавании отдельных предметов стали сказываться на степени его интереса к учебе, но все-таки Сергей отлично окончил все шесть классов в Егорьевске и поступил в 7-й класс Московской 7-й гимназии. Окончив последнюю, он, наконец, получил возможность направиться туда, куда давно стремился — на военную службу. Однако чтобы исполнить свое желание, ему пришлось пойти наперекор общему мнению окружающих: и родные, и знакомые — все настоятельно советовали Егорову поступать в университет, получать там стипендию и выгодные уроки.

Но Егоров, не смотря ни на что, при помощи своих московских знакомых Моисеевых, сыгравших в его московской жизни и в годы военного обучения большую роль, отправился в Санкт-Петербург, выдержал экзамен и поступил в Константиновское артиллеристское училище.

Там он сразу попал в суровую школу строгого режима и военной дисциплины, развившую в нем стоическую выносливость и укрепившую его характер, закаленный с детства нелегкой крестьянской жизнью. Он научился молча и с достоинством переносить все удары, не допуская и мысли о пощаде, укрепляясь в силах, которые трудно победить и сломить гнетом. Годы пребывания Егорова в училище, к несчастью, не были для него отмечены удачей и везеньем, особенно в досадных мелочах, так что у начальства, по справедливости, могло сложиться впечатление о нем, как о юнкере неисправимо дурного поведения. А наказания за оплошности полагались жестокие и беспощадные. Весь первый год он провел в 3 м разряде по поведению и не имел отпусков за то, что попался на нарушении формы одежды — на младшем курсе надел шпоры, положенные только среднему и старшему классам. И Рождество Христово и Пасху пришлось Егорову праздновать в стенах училища, а не дома с родными. По воле злого рока Сергей попадался всегда и на любом упущении, какое имело к нему хотя бы опосредованное отношение. Эта фатальность в конце концов стала ясной и для начальства, пришедшего к мнению, что не стоит считать отъявленно дурным юнкером того, кто всеми силами борется с испытаниями своей судьбы и непритворно старается быть лучше, чем он кажется. Это обстоятельство помогло ему удержаться в училище на старшем курсе, перед самым окончанием, когда казалось, что увольнение его за плохое поведение неминуемо. Тогда уронили юнкера старшего класса большой снаряд, который со второго этажа покатился по лестнице и попортил ее. Вышло это нечаянно, но так как виновников никто не видел, они решили не признаваться. Егоров был среди них и сыграл в этой печальной истории чуть ли не главную роль, и благоразумно решил не ждать, когда его уличат, а самому заявить о своей вине, безусловно, не упоминая иных имен. Поэтому на его голову и пала вся тяжесть взыскания, но, все же, он был оставлен в училище в воздаяние его мужеству и благородству, выгодно отличившими его от спрятавшихся за его спиной товарищей. При этом Егорову грозил выпуск из училища по 3-му разряду, и поэтому, выдержав все выпускные экзамены по 1 — му разряду, он решил до производства в офицеры уйти из училища вольноопределяющимся, чтобы всю жизнь не носить позорного клейма в послужном списке. Надо отдать должное справедливости начальников юнкера Егорова — они постарались понять его, уговорили остаться в училище и пошли навстречу его устремлениям. Довольно скоро он был переведен во 2-й разряд, а затем немедля и в 1-й, по которому и был Егоров выпущен в подпоручики 12 июля 1914 г., окончив полный трехгодичный курс училища. Таким образом, история со снарядом обошлась без тяжких последствий, оставшись навсегда только в сердце виновника. В училище этот случай превратился в легенду, передающуюся от старших к младшим, в этом падении 15-пудового снаряда многие усматривали, чуть ли не знамение, предвещавшее вскоре начавшуюся войну.

После производства, подпоручик Егоров отправился в свою часть, в 14-й Мортирный артиллеристский дивизион, с которым и выступил в поход.

Стоянка дивизиона в мирное время была на Западной Нольме, то есть на границе театра военных действий, поэтому подпоручик Егоров и выбрал эту часть, желая обязательно сделаться участником первых же боев. Так и случилось. Он выдержал первые сражения у Люблина, у Сана, исходил всю Галицию, был у Кракова и близ Варшавы. За свои подвиги был награжден боевыми орденами до ордена Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом включительно.

В конце февраля 1915 г. германцы на фронте Варшавского района, близ местечка Ново Място повели наступление и атакой отбили у нас важный тактический пункт — деревню Домоневице с господским двором на берегу реки Пилицы. Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич приказал восстановить прежнее положение — вернуть себе деревню и фольварк Домоневице. Пошли пехотные части в атаку, но безуспешно. Взятие Домоневице оказалось весьма трудным делом. Противник укрепился быстро и сильно, а из господского двора сделал настоящую крепость. Дом был обнесен кирпичной стеной, которую немцы умело использовали, превратив в крепкий оборонительный рубеж. В ней были устроены бойницы, поставлено много пулеметов и бомбометов, а кроме того, по обе стороны стены довольно густо росли деревья, служившие некоторой дополнительной защитой.

Начальник русского войскового отряда, генерал-лейтенант Папенгут пришел к решению разбить эту стену или сделать в ней бреши артиллеристским огнем. Зная подпоручика Егорова по предыдущим делам, он вытребовал к Домоневице взвод из двух гаубиц 14-го Мортирного артиллеристского дивизиона, с подпоручиком Егоровым во главе.

Егоров, получив задачу лично от начальника отряда, непосредственно которому он был подчинен, скрытно поставил орудия поблизости от вражеских позиций, а для себя выбрал наблюдательный пункт в пехотном окопе перед стеной, откуда сквозь деревья ее лучше всего было видно. Наши окопы располагались всего в 200 шагах от укреплений противника, поэтому германцы не решались по ним стрелять из своих пушек, опасаясь поразить своих в результате рассеивания снарядов; противник довольствовался обстрелом нашего тыла. Но подпоручик Егоров решился стрелять, соединив свой наблюдательный пункт телефоном со своим взводом, дал команду открыть огонь и начал корректировать стрельбу. Сперва были перелеты, а потом снаряды стали попадать прямо в стену.

Но продолжение обстрела представило серьезные затруднения. Малейший недолет мог стоить жизни и Егорову и пехотинцам, сидящим в окопах. Рассеивание снарядов и некоторая расшатанность орудий сказывались особенно при ночной стрельбе. При одном и том же прицеле, снаряды попадали и прямо в стену, и перелетали через нее, а случалось, что и не долетали. Иногда бомбы падали даже позади нашей боевой линии. Для выполнения поставленной командиром задачи приходилось мириться с риском возможного поражения и своих укреплений. Когда несколько бомб разорвались особенно близко к нашим окопам, эта опасность стала очевидной для всех, и на подпоручика Егорова пошли жалобы сначала в штаб полка, а оттуда и выше. Однако Егоров по тому же пехотному телефону позвонил в штаб дивизии и доложил начальнику штаба, что в сложившихся условиях для успешного выполнения задачи он не может иначе вести огонь, кроме как с риском для самого себя и других. Ему было сказано: «Что же делать, стреляйте обязательно, это весьма нужно».

Предупредив всех о том, что он не ручается, что какая-нибудь бомба не зацепит и своих, особенно не берегущихся, Егоров посоветовал всем глубже залечь в окопы, а сам стоя в окопе в полный рост с большой настойчивостью продолжал корректировку стрельбы своих гаубиц под ружейным и пулеметным огнем противника. Так действовал он несколько дней. Были случаи, когда от удачно попавшей в окопы противника в стороне от стены гаубичного снаряда взлетали вверх трупы немцев вместе с песком, камнями и щепками, к немалой радости нижних чинов, понявших пользу работы подпоручика Егорова.

В конце концов, немцы не выдержали беспрерывного, методичного, губительного огня, и через несколько дней покинули свои укрепления. Без всяких потерь наша пехота опять заняла деревню и господский двор Домоневице. Положение наших войск укрепилось с устранением угрозы в этом важном пункте, расположенном недалеко от станции Гройцы, за которой находилась Варшава. За этот артиллеристский бой подпоручик Егоров был пожалован Георгиевским оружием.

Пробыв на войне в артиллерии безотлучно в строю 9 месяцев, испытав в этом роде войск в подробностях всю службу и накопив много боевого опыта, подпоручик Егоров перевелся во время нашего «безснарядья» в пехоту по собственному желанию, опять вопреки всем советам родственников, знакомых и сослуживцев. Для продолжения службы он выбрал Белевский пехотный полк, где и служит с 20 марта 1915 г. В то время чувствовался в пехоте большой недостаток в офицерах, особенно нужны были офицеры, прошедшие боевую школу и в артиллерии и в пехоте.

В Белевском полку подпоручик Егоров вновь несколько раз отличился и представлен к боевым орденам с мечами: Святого Владимира 4-й степени, Святого Станислава и Святой Анны 2-й степени, но особенным образом проявил свой геройский характер 10 сентября 1915 г., когда захватил германские орудия, повернул их и использовал против самих немцев.

Последний подвиг был отмечен в телеграмме Верховного Главнокомандующего от 12 сентября, но, к сожалению, в ней не указана была фамилия Егорова. «Из местечка Вилейки наши войска выбили противника штыковым ударом. Пока в этом районе нами взято у немцев более 8 орудий, и в числе их имеются 4 гаубицы. Кроме того, взято 9 зарядных ящиков и 7 пулеметов. Взятые орудия во время боя были повернуты против немцев и заставили уйти немецкий бронированный автомобиль».

Об обстоятельствах этого подвига сам герой рассказывает так.

«Командуя батальоном 10 сентября 1915 г., во время пресловутого «Молодеченского прорыва» немцев у местечка Вилейки, я был послан на помощь соседнему 70-му пехотному Ряжскому полку, атаковавшему противника. Я узнал, что враг бросил свою батарею, которую нельзя было забрать ни ему, ни нам, так как она очутилась между цепями немецкой и нашей пехоты. Тогда я по собственной инициативе, но с разрешения командира Ряжского полка, оставил свой батальон на заместителя, прапорщика Кюна, взял у первого попавшегося ординарца лошадь и карьером под ружейным огнем противника доскакал до орудий, чтобы их испортить. На месте я обнаружил массу брошенных неприятелем снарядов и, воспользовавшись этим, развернул вражеское орудие и открыл огонь по немцам. Скоро мне на подмогу подоспели несколько охотников, которых я наскоро тут же обучил, показав как заряжать и наводить орудие, как дергать за шнур и прочему, что необходимо им было знать для ведения огня. С их помощью я повернул против немцев и другую пушку, и батарея продолжила усиленно стрелять по неприятелю. Увлеченные своим делом, мы не сразу заметили, как справа, из-за леска стали надвигаться густые массы немцев, и лишь их частый ружейный и пулеметный огонь обратил наше внимание в их сторону и указал на грозившую опасность. Сначала все опешили, но потом по моей команде быстро повернули орудия и беглым огнем я начал расстреливать противника картечью, чем привел его в панику и бегство. Вдогонку нами было выпущено более 100 снарядов. Шедший на помощь своей пехоте германский бронированный автомобиль с пулеметами также попал под наш огонь, не выдержал и повернул назад, так и не сделав ни одного выстрела. После этого немцы открыли по нам стрельбу из тяжелой артиллерии, но вскоре подоспели наши артиллеристские запряжки, и нам удалось выхватить германские орудия из-под огня противника и быстро увезти их в свое расположение. У нас за все время этого дела никаких потерь не оказалось, потери врага же были громадными».

За этот подвиг подпоручик 71 — го пехотного Белевского полка Егоров был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Позже Сергей Васильевич был несколько раз ранен и контужен, но оставался в строю, а 3 октября у Двинска, будучи окружен германцами, не сдался в плен, пробился в штыки, при этом был серьезно ранен в плечо и вынесен своими солдатами из боя.

Раненого эвакуировали в царское Село в лазарет Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны при общине Красного Креста. Там он пролежал меньше двух месяцев и, хотя не окончательно излечился от ран, но по «выраженному желанию», как сказано в протоколе освидетельствовавшей его комиссии, был выписан для возвращения в полк, куда отбыл 27 ноября. Его мятежной, неугомонной натуре трудно было спокойно и тихо сидеть в тылу.

Перед вторичным отправлением в действующую армию, Сергей Васильевич имел честь представиться Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне и удостоился получить в благословение небольшую икону и молитвенник, на котором начертан автограф Государыни Императрицы.

Мечта всякого идущего на войну — заслужить орден святого Георгия, и подпоручик Егоров в начале похода надел вместо нательного креста солдатский Георгиевский крест и дал себе зарок носить его до тех пор, пока не заслужит офицерский. Он свято хранил данный обет, не расставался с заветным крестом и только перед самым отправлением из Царского Села забыл надеть его на шею. Потом оказалось, что в это время Орденская Дума уже присудила ему орден 4-й степени, о чем в полку стало известно 27 ноября, и тогда же командир полка полковник Галкин послал Егорову телеграмму, но она не застала его в Царском Селе. Позднее Егоров узнал, что случайно не надетый крест не нарушил данный им обет, поскольку он в то время уже был настоящим кавалером ордена Святого Георгия, и тем исполнилась его достойная подражания мечта.

Даже этот краткий биографический очерк дает ясное представление о цельности русской натуры подпоручика Егорова, вышедшего на широкую военную дорогу из самой гущи Русского народа. Такими людьми не оскудела еще Святая Русь! Дай Бог им силы в сражениях за Веру, Царя и Отечество!

Лейб-гвардии Московского полка подпрапорщик Иван Герасимович Романов

Подпрапорщик Лейб-гвардии Московского полка Иван Герасимович Романов, из крестьян Олонецкой губернии Повенецкого уезда, Ребольской волости, деревни Колвас Озеро. В г. Повенец был призван на военную службу и зачислен в Лейб-гвардии Московский полк, в рядах которого ему довелось принимать участие в Великой войне. По зачислении в полк, Романов с 4 января по 4 июля 1912 г. прослужил в строю, а с 4 июля был командирован на работы по обновлению русско-норвежской границы, где пробыл до 18 августа, а затем вернулся в строй. За ряд выдающихся боевых отличий Романов имеет следующие награды: Георгиевские медали 4-й степени № 56552 и 3-й степени, Георгиевские кресты всех четырех степеней: 4-й степени № 5494, 3-й степени № 46848, 2-й степени и 1 — й степени № 5536.

Георгиевская медаль 4-й степени была заслужена Романовым в бою под крепостью Ивангородом 11 октября 1914 г. Наш гвардейский корпус наступал на австрийцев, окопавшихся вблизи крепости и подвергавших артиллеристскому обстрелу форты крепости и железнодорожную станцию. При наступлении 8-я рота Лейб-гвардии Московского полка попала под пулеметный огонь и рассыпалась по полю. Тогда старший унтер-офицер Романов, как командир 2-го взвода, скомандовал: «Стой, ложись!» Наведя, таким образом, в роте порядок и предотвратив замешательство, Романов наметил фронт и приказал окопаться. Окопавшись, рота отстреливалась до самого вечера и остановила наступление противника.

Георгиевская медаль 3-й степени была получена им за разведку 23 апреля 1915 г., когда он находился уже под Ломжей, на германском фронте. Обстоятельства этого дела таковы. Романов и еще 27 солдат под начальством офицера участвовали в разведке, с целью узнать какая неприятельская часть находится против Лейб-гвардии Московского полка. Была уже совсем темная ночь, когда разведчики, отойдя шагов на 800 от наших окопов, оставили в кустах в качестве резерва 15 человек, а офицер, унтер-офицер Романов и остальные 12 солдат двинулись далее. Когда подползли к проволочному заграждению противника на расстояние 3–4 шагов, они были встречены ураганным огнем неприятеля, которым один из участников разведки — ефрейтор Еликов — был ранен. Офицер приказал отступать назад к резерву, но во время отхода попал в глубокую яму, сильно разбился и никак не мог оттуда выбраться. Тогда Романов под обстрелом вытащил офицера и на своих плечах донес до резерва, куда неприятельские пули уже не долетали. Затем вся разведка без потерь отошла к нашим окопам, но по возвращении в отряде не оказалось раненого Еликова, хотя после ранения тот немедленно получил разрешение вернуться в расположение полка.

На другой день его обнаружили в бинокль на поле еще живого, изредка поднимавшего голову. Чтобы спасти своего солдата, Романов, взяв с собой перевязочные материалы, палатка и флягу с водой, пополз в поле. Добравшись до раненого, он перевязал его, напоил водой, уложил на палатку и ползком вернулся в окоп, таща за собой ефрейтора на полотнище палатки.

Крест 4-й степени был получен Романовым за бой под Люблиным 25 августа 1914 г., где пришлось иметь дело со смешанными австро-германскими войсками. Вечером того дня Лейб-гвардии Московский полк получил приказание занять ближайшую возвышенность и выбить противника из трех рядов расположенных на этой высоте окопов, где, кроме того, находились еще 42 орудия. Когда полк бросился в атаку и находился от неприятельских окопов в 200 шагах, противник открыл по наступавшим ураганный ружейный, пулеметный и артиллеристский огонь, от которого пострадали не только наступавшие, но и сами австро-германцы, находившиеся в передовых окопах. 8-я рота под начальством подпоручика Некрасова заняла 3 ряда неприятельских окопов и 4-й ряд орудий, захватив 8 пушек. При этом рота понесла огромные потери: от всей роты к вражеским пушкам прорвались только 7 человек, в том числе и ротный командир. В числе нижних чинов, участвовавших в захвате пушек вместе со своим командиром, был и Романов, получивший за это славное дело, как и остальные шестеро, Георгиевский крест. Всего же в 8-й роте после боя в строю оказалось только 27 человек.

Романов во время этого сражения был ранен в левую руку. При атаке на него наскочил немец и хотел проткнуть его штыком. Романов попытался ухватиться за штык, но он пронзил его левую ладонь. Не обращая внимания на боль, воин своим штыком заколол немца и бросился в неприятельский окоп. Кроме полученной штыковой раны, пулями у него была пробита фуражка и скатка на левом плече. Тем не менее, Романов не захотел отойти на перевязочный пункт и остался в строю. Противник неоднократно и ожесточенно пытался контратаковать занятые нашими солдатами окопы, но они были удержаны вплоть до вечера 27 августа, когда справа подошла поддержка от 1 — й Гвардейской пехотной дивизии, и Лейб-гвардии Московский полк был отправлен на отдых.

С приближением 1 — й дивизии командир полка полковник Бальфтеров вызвал охотников для службы связи, и в числе таковых оказался Романов, который под сильным огнем противника был послан с донесением, что «здесь на горе находится Лейб-гвардии Московский полк».

Крест 3-й степени Романов получил за дело 14 октября 1914 г. Командир батальона поручик Маркевич вызывал охотников на разведку с целью узнать силы противника, расположенного в ближайшей деревне. В эту разведку вызвалось 8 человек, в том числе и Романов. Когда разведчики подошли к линии окопов у деревни, то обнаружили противника силой в два взвода, о чем и было послано два донесения командиру батальона. Сам же Романов с оставшимися товарищами открыл ружейный огонь с тыла. Австрийцы, думая, что их обошли большие силы русских, выскочили из окопов, побросали винтовки и амуницию и бросились бежать. В результате не только были заняты неприятельские окопы, но и противник за ночь был отогнан на 18 верст.

Георгиевский крест 2-й степени получен Романовым за удачно проведенную разведку 2 ноября 1914 г. Штаб Лейб-гвардии Московского полка находился в деревне Задрожье (Петроковской губернии), и оттуда вечером того дня Романов и рядовой Попов были посланы на разведку с целью узнать силы противника, расположенного поблизости, и определить место его сторожевого охранения. Разведчикам удалось установить, что силы врагов не менее двух дивизий и что их окопы имели проволочные заграждения. Вернувшись, разведчики доложили об этом командиру батальона поручику Маркевичу. После этого 2-й батальон выставил сторожевое охранение, в котором находился и Романов в качестве начальника 2-й заставы.

На другой день, утром 3 ноября противник открыл орудийный и ружейный огонь и начал наступать силами двух рот. Однако ружейным огнем нашего сторожевого охранения атакующие были отогнаны назад, на свои позиции. После этого сторожевое охранение было сменено и отправлено в резерв, но на следующий день, 4 ноября должно было вместе с ротой выступить в новый бой, во время которого был ранен ротный командир и командование ротой принял прапорщик Емцев. Вечером 4 ноября Романов получил приказание занять позиции в прорыве между окопами 6-й и 16-й рот. Получив в свое распоряжение полуроту, Романов вполне успешно исполнил задачу. Утром 5 ноября противник перешел в наступление и силой одной роты обрушился на Романова. Подпустив неприятеля шагов на 300, Романов приказал открыть по нему огонь. После трех залпов, неожидавший такой встречи противник был обращен в бегство, а после 12 часов дня снова перешел в наступление уже силой в батальон, и старался, во что бы то ни стало, прорвать нашу цепь. Ввиду недостатка в патронах, Романов пошел за ними в батальонный резерв, находившийся за полверсты, причем идти пришлось по открытому полю под сильным ружейным, пулеметным и орудийным огнем. Взяв 4 цинка патронов, Романов вернулся снова в окопы, причем его шинель оказалась пробитой в 18 местах, двумя пулями были пробиты цинки, которые Романов нес подмышками, а сам он был ранен в левую ногу, ниже колена. Тем не менее, патроны были доставлены и противник был остановлен. Продержавшись до вечера, Романов, по причине большой потери крови, должен был в 11 часов вечера отправиться на перевязочный пункт.

За своевременное доставление верных сведений о противнике Романов и получил Георгиевский крест 2-й степени.

Наконец, Георгиевский крест 1-й степени был получен Романовым за бой против германских войск под Брест-Литовском, вблизи Влады, 23 июля 1915 г. Лейб-гвардии Финляндский полк был выбит из окопов артиллеристским огнем, в то время как 2-й батальон Лейб-гвардии Московского полка находился в резерве. Между Лейб-гвардии Московским и Лейб-гвардии Павловским полками образовался прорыв, причем германцы углубились внутрь нашего фронта шагов на 800. После 12 часов дня 8-я рота Московского полка получила приказание во что бы то ни стало снова занять окопы Финляндского полка, что и было ею исполнено. В 2 часа дня германцы были изгнаны с этой позиции, хотя 8-я рота при этом понесла большие потери. Исполняя обязанности фельдфебеля, Романов держал полный порядок в роте, подавая пример храбрости и ободряя уставших, за что и был награжден Георгиевским крестом 1-й степени.

1 августа в тех же боях под Брест-Литовском Романов был контужен в голову и ранен в правую руку осколками 8-дюймового снаряда. Силой взрыва Романов был выброшен из окопа и засыпан землей. Ввиду серьезности полученных им ранений, он был отправлен на излечение в Петроград.

Лейб-гвардии Литовского полка подпрапорщик Федор Наумович Морозов

Подпрапорщик Лейб-гвардии Литовского полка Федор Наумович Морозов, из крестьян деревни Скугрево, Бородинской волости, Поречского уезда, Смоленской губернии, впервые был принят на военную службу в сентябре 1904 г. и отправлен в Варшаву в Лейб-гвардии Литовский полк. Будучи назначен в учебную команду, он быстро прошел различные унтер-офицерские степени и 9 апреля 1908 г. вышел в запас уже в чине старшего унтер-офицера. Вновь призванный на военную службу по мобилизации 18 июля 1914 г., Морозов отправился вместе с родным полком на театр военных действий и участвовал в целом ряде серьезных боев против германцев, обнаружив выдающуюся храбрость.

За свои подвиги Морозов последовательно был награжден: Георгиевской медалью 4-й степени № 376795, и Георгиевскими крестами: 4-й степени № 227753, 3-й степени № 72645, 2-й степени № 9173 и 1-й степени № 17.

Первую свою награду — Георгиевскую медаль 4-й степени Морозов заслужил в бою 17 декабря 1914 г. на реке Равке. Густыми колоннами, развивая убийственный огонь, наступали германцы на наше расположение. Более двух рот атаковали 11 — ю роту Лейб-гвардии Литовского полка, в которой находился Морозов, и в скором времени наши позиции справа были прорваны, и первые три взвода 11 — й роты понесли большие потери.

«Тогда — рассказывает Морозов, командовавший 4-м взводом, — я решил, что отступление невозможно, что следует победить или погибнуть. Послав два отделения своего взвода направо, отбить обходившего неприятеля, я два других отделения оставил отражать противника с фронта. Враги были уже в 20 шагах от нашего окопа, когда я неожиданно для них приказал усилить огонь, причем в числе убитых оказался и неприятельский офицер. Растерявшись от такой встречи, немцы бросились назад; тогда я рассыпал свой взвод, занял им весь окоп нашей 11 — й роты и держался до 6 часов вечера, когда пришла поддержка из трех рот нашего полка под начальством капитана Завадского».

Несмотря на серьезность положения, взвод Морозова отделался небольшими потерями: было убито 3 человека и 4 ранено. У самого Морозова совершенно разбита винтовка, и шинель пробита в двух местах, но сам он остался совершенно невредим.

Вторая боевая награда — Георгиевский крест 4-й степени — получена Морозовым за бой 18 декабря, проходивший на следующий день на той же реке Равке. Наступавшим германцам удалось было занять накануне, 17 декабря, часть окопов Лейб-гвардии Литовского полка, расположенных с правого фланга, но на недолгое время. 11 — я рота, которой командовал Морозов за выбытием офицеров из строя, получила приказание наступать и выбить германцев из занятых ими наших окопов. Бросившись в штыки, 11-я рота лихо очистила наши окопы от неприятеля, но бой продолжался с большим ожесточением, и окопы Литовского полка не раз переходили из рук в руки. Однако в итоге позиции остались за нами, а германцы с большими потерями были вынуждены отступить. Во время этого жаркого боя, как рассказывает Морозов, немцам ни разу не удалось выбить с позиций 11 — ю роту, и окоп ее все время оставался в наших руках.

Следующей наградой Морозова был Георгиевский крест 3-й степени, заслуженный им в бою 28 февраля 1915 г., под деревней Речица (около деревни Бараново) Ломжинской губернии. Наши войска получили приказание наступать на неприятеля и занять деревню Речицу, что ими было исполнено. После этого Лейб-гвардии Литовский полк получил новое приказание — занять следующую оборонительную линию неприятеля. Выполняя свою задачу, полк попал в затруднительное положение, причем его 12-я рота оказалась обойденной справа. Тогда 4-й взвод 11 — й роты под командованием Морозова, был послан на выручку 12-й роты. Исполнить это поручение было весьма нелегко, так как Морозову с его взводом пришлось идти полторы версты под пулеметным огнем неприятеля; тем не менее, противник, наступавший против взвода Морозова в количестве не менее одной роты, был оттеснен, и 12-я рота смогла занять последнюю стрелковую позицию. Благодаря знанию местности и расторопности командира, 4-й взвод отделался при этом незначительными потерями, лишившись всего четырех человек. По выполнению задачи, взводу снова пришлось передвигаться на соединение со своей ротой под пулеметным огнем, но потерял только двух человек. Необходимо отметить, что во время этой операции 4-й взвод, обходя разделявшую нас и неприятеля горку, четыре раза попадал под перекрестный огонь.

Георгиевский крест 2-й степени Морозов получил за дело 6 марта 1915 г., когда в бою под деревней Еднорожцы (Плоцкой губернии) 11 — я рота Лейб-гвардии Литовского полка получила приказание выбить немцев из окопов. Ротный командир, поручик Заремба-Ралевич поднялся, пошел делать распоряжения, но был ранен, и командование ротой временно перешло к Морозову. Он отправил на перевязочный пункт ротного командира, а затем, получив ножницы и ручные бомбы, по приказанию начальства атаковал окоп влево от леса, чтобы дать возможность 4-й роте взять немецкий окоп. Поддерживая все время связь с Лейб-гвардейским Петроградским полком, Морозов во главе 11 — й роты атаковал немецкий окоп и стал резать проволочные заграждения, после чего 4-я рота, поддержанная огнем 11 — й роты, захватила неприятельскую позицию и два пулемета.

Свою главную награду — Георгиевский крест 1 — й степени (Удостоверение адъютанта запасного батальона Лейб-гвардии Литовского полка от 25 ноября 1915 г. за № 17847) — Морозов получил за бой 19 мая 1915 г. при деревне Халупки Хатенецкие, около речки Шкло, правее Перемышля.

Отряду наших войск, в состав которого входил и Лейб-гвардии Литовский полк, было приказано взять занятую неприятелем австрийскую деревню, название которой Морозов не помнит. Место было совершенно открытое. Когда 3-й и 4-й батальоны Лейб-гвардии Литовского полка находились от противника на расстоянии 3000 шагов, по ним был открыт ураганный артиллеристский огонь, и в связи с незнанием местности, нашим батальонам пришлось остановиться.

Морозов с тремя нижними чинами вызвался добровольно в разведку, целью которой было выяснить расположение противника и обследовать проволочные заграждения, а также снять схему неприятельских окопов и узнать наиболее слабые места в расположении сил неприятеля, чтобы дать возможность нашим войскам атаковать их с наименьшими потерями. Ввиду того, что место было совершенно открытое, Морозову пришлось эти 3000 шагов проползти среди яровых хлебов, не имея возможности подняться, под угрозой быть немедленно убитым. Морозов оставил своих спутников за 200 шагов от неприятельского расположения, а сам подполз как раз к проволочному заграждению, находившемуся в 20 шагах от вражеского окопа.

Тут Морозов увидел, что вместо пяти рядов заграждения, как это казалось издали, был обмотан проволокой только один первый ряд, в то время как на горе, находившейся слева, против участка Таганрогского полка, было действительно 5 рядов колючей проволоки. Справа, между соседними неприятельскими окопами был прорыв, где торчали колья в 5 рядов, необмотанные проволокой.

Морозов снял схему, направление обоих окопов и убедился, что здесь были действительно германцы, а не австрийцы, как предполагали ранее. Германцы все это время поддерживали частый огонь по нашей цепи и, таким образом, Морозов находился в зоне обстрела. Когда он выполнил свою задачу и хотел возвращаться назад, уже наступили сумерки, немцы прекратили огонь и выставили секреты по углубленной дороге, проходившей вправо от Морозова шагах в 50-и. Секреты эти были расставлены один от другого примерно в 20 шагах, причем все они оказались в тылу от Морозова. Было тихо и ползти назад было очень трудно, так как приходилось лавировать между секретами, чтобы доставить к своим собранные разведкой важные сведения. В пяти шагах от Морозова прошла смена, и ему пришлось лежать без всякого движения, чтобы не выдать себя. В течение двух часов Морозов полз между секретами, находившимися от него в 10 шагах, выбирая моменты, когда немецкие солдаты двигались или разговаривали.

Миновав, таким образом, неприятельские секреты, Морозов присоединился к своим трем товарищам, находившимся в 200 шагах от неприятельских окопов. Когда они вчетвером поднялись и пошли по направлению к своей части, немцы их заметили и открыли по ним частый ружейный огонь, поэтому им пришлось залечь и снова ползком пробираться к нашему расположению. Все четверо оказались невредимы, только у Морозова была пробита фуражка. Когда сведения были доставлены ротному командиру и сообщены командиру полка, приказано было атаковать германский окоп, причем Морозова назначили идти в первой линии и указывать путь. Он провел роту по канаве без всяких потерь до расстояния 200 шагов от противника, где 11 — я рота развернулась и установила связь слева с Таганрогским полком, а справа — с 9-й ротой Лейб-гвардии Литовского полка. Одновременно оба полка поднялись и бросились в атаку, причем Морозов, зная место прорыва неприятельских окопов, ворвался в этот прорыв со своей ротой и фланговым огнем стал обстреливать противника слева, а 9-я рота — справа. Не ожидавший нападения противник оставил окопы и отошел на следующую оборонительную линию, находившуюся шагах в 700.

Но это был не последний подвиг Морозова. 5 сентября 1915 г. при реке Вилии завязался большой бой, во время которого Морозову, командовавшему полуротой, удалось отбить 2 пулемета и взять 7 пленных. Будучи ранен в левое плечо, Морозов энергично преследовал отступавшего неприятеля, пока не лишился сознания от потери большого количества крови.

Вместе с отбитыми им пулеметами Морозов был представлен командиру полка, который расцеловал его, благодарил за примерную и молодецкую службу, и обещал представить к следующей награде. Затем Морозов был отправлен в Петроград и помещен на лечение в лазарет.

Приложение

Из воспоминаний генарал-майора Отдельного корпуса жандармов Александра Ивановича Спиридовича, начальника охраны царской семьи в 1906–1916 гг

52-го Донского казачьего полка урядник Никита Устинов

Утром 5 декабря 1914 г. Государь прибыл в Новочеркасск, столицу Войска Донского. До завтрака Государь посетил два госпиталя.

В дворянском госпитале Государь подошел к раненому уряднику 52 Донского полка, Никите Устинову и спросил, где и как он ранен. Тот доложил: «В Карпатских горах. Уже мы в долину Венгрии спускались. Наша полусотня, с есаулом Иловайским, в атаку ходила на две роты. Нас было 43 человека. Мы их почесть всех перерубили. Тут под командиром лошадь убили, и я принял командование и пошел дальше. Только мы на окопы нарвались; под пулемет попали. Нас всех почесть перебили. Остались живыми четверо, да есаул Иловайский. Я, раненый, в план попался. Немцы меня кололи штыками, да офицер удержал своих, спас меня. Меня перевязали и отправили в госпиталь. А через пять дней наши пришли. Прогнали немцев, а меня сюда препроводили».

Государь поблагодарил казака, повесил ему Георгиевский крест и пожелал скорее поправиться.

Лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка урядник Семен Маслов

25 января 1915 г., в воскресенье, Государь был у обедни, после чего обходил свой Казачий полк. Расспрашивал о подвигах, жаловал награды. Подойдя к красавцу уряднику 5-ой сотни Семену Маслову, Государь спросил, за что он получил первый Георгиевский крест.

— За атаку на эскадрон 13-го Уланского Прусского полка, Ваше Императорское Величество. — Как это было? — спросил Государь. — Это было, Ваше Императорское Величество, 29 октября 1914 года. Рано утром, мы, 11 человек вызвались охотниками произвести разведку. Был густой туман. Шли осторожно и наткнулись на немецкий разъезд. Но все-таки мы сомневались: они, или наши?

До них шагов двести, стоят кучей, а туман большой. Я послал казака узнать. Тот вернулся и говорит: «не сумлевайся, Семен, это немцы». Только мы это разговариваем, а туман-то открылся. Мы — в сторону, и по лощине, за пригорком, стали обходить немцев.

Навстречу попался жид. Мы его обыскали. Видим у него немецкая пропускная марка. «Ты ведь наш житель, так почему же тебя немцы так обожают, что даже марку дают пропускную?» Жид смутился. Дальше — больше. Упал на колени, говорит: «они меня послали узнать, сколько здесь войска стоит». Ну, мы тут, значит, его и зарубили.

Затем встречаем польского пана. Он сам бежит к нам. «Здесь, говорит, за леском, коней сто немецких стоит, а около них спешенные уланы». Видим, что дело начинается серьезное. Стали отходить, а за нами — немецкий эскадрон. Так дошли до деревни. Тут мы спешились, передали коней крестьянам-полякам. Те ничего, не бегут, держат лошадей. В деревне мы нашли наших пехотных солдат. Составилось нас 17 человек. Устроили засаду, залегли вдоль забора по халупам. Смотрим: немцы выслали разъезд из трех человек, а за ним по шоссе весь эскадрон идет.

Мы их подпустили, да подряд семь залпов по ним и дали. Тут они здорово оробели, сразу остановились. Лошади их взвились на дыбы и попадали. Тут у них, сразу, на месте, шесть лошадей остались, девять улан да один офицер. Мы — на коней, да карьером за ними. Догнали. Многих перекололи, срубили, двух в плен взяли. Мы бы, Ваше Императорское Величество, с ними со всеми справились, да по нас соседние германские пехотные части жестокий огонь открыли. Те уланы, что мы в плен взяли, сказывали, что они привезены сюда из-под Франции. Что вот там у них в полку за все время только шесть человек убито, а тут вот, у нас, за полтора дня полка не стало. За это дело я и урядник Болотов и получили Георгия 4-ой степени, Ваше Императорское Величество.

Рассказ произвел большое впечатление своей простотой. Много и других интересных эпизодов рассказали тогда казаки Государю. Его Величество был очень доволен.

23-го Саперного батальона рядовой Исаков

11 октября 1915 г., в полдень, Государь с Наследником и свитой выехал из Могилева для осмотра некоторых войск Юго-Западного фронта генерал-адъютанта Иванова. В 9 часов 13 октября были уже в Галиции, на станции Богдановка.

…Ознакомившись по плану с ближайшим расположением наших войск и противника, Государь пожелал осмотреть Печерский пехотный полк. Это было в сторону противника. Генерал Пеанов осторожно старался отговорить Государя от этой поездки, но тщетно. Царский автомобиль тронулся, а за ним потянулась вереница военных автомобилей. На одном разветвлении дорог царский автомобиль остановился… дабы не привлекать внимания неприятеля, аэропланы которого то и дело появлялись над окрестностями. Место у леса, где расположился Печерский полк, на днях было обстреляно артиллерией противника.

До боевой линии было 5 верст. Оставив автомобиль в лесу, Государь с Наследником и небольшим числом сопровождавших его лиц, пошел к полку. Полк спешно выстраивался. Обойдя ряды, поговорив с солдатами и офицерами, Государь обратился к полку: «Я счастлив, что мог, вместе с Наследником, повидать вас недалеко от ваших боевых позиций и мог лично и горячо от всего сердца поблагодарить за геройскую вашу службу Родине и мне. Дай вам Бог дальнейших успехов и победы над дерзким и упорным врагом. Всем вам за боевую службу сердечное спасибо». Ура, не менее сердечное, чем слова Государя, было ему ответом. Вскоре затем автомобили неслись уже к войскам генерала Лечицкого.

Ехали около 50 верст. Уже наступал чудный осенний вечер, когда подъехали к построенным войскам. Неслись звуки национального гимна. А высоко над полем реял сторожевой аэроплан. Издали доносилась артиллерийская канонада. Государь обошел фронт, сопровождаемый лишь Лечицким, генерал-квартирмейстером Головиным и дежурством. Наследник остался у автомобилей. Государь обходил медленно, всматривался в лица офицеров и солдат, иногда останавливался и спрашивал про полк, про «дело». Он поражал знанием полков, частей, операций, «дел».

Государь вернулся к начальствующим лицам. Ему представили представленных к наградам. Каждому Государь сказал ласковое, бодрящее слово. По просьбе командира II корпуса Сахарова, Лечицкий стал просить Государя о помиловании, находящегося на параде рядового Исакова, который еще не так давно был полковником и начальником инженеров 11-го корпуса. Исаков совершил антидисциплинарный поступок, был приговорен военно-полевым судом к расстрелу, но расстрел был заменен разжалованием в рядовые. Теперь, в последнем бою, Исаков совершил необычайный подвиг, как инженер содействовал взятию укрепленного пункта и ближайшее начальство представило его к солдатскому кресту Святого Георгия. Командир же корпуса, Сахаров, ходатайствует о помиловании его с производством в первый офицерский чин, что поддерживает и сам Лечицкий.

Государь приказал вызвать Исакова. По полю понеслось: «Рядового 23-го Саперного батальона Исакова к Его Императорскому Величеству-уу!» и передавалось криком от части к части. Далеко из рядов построения выделилась фигура и понеслась по направлению к Государю. То был Исаков. В трех шагах он замер перед Государем и взял «на караул».

«К ноге!» Скомандовал Государь. Тот исполнил.

«Твои командующий армией и командир корпуса доложили мне о проявленной тобою доблести при взятии опорного пункта на высоте X. Награждаю тебя Георгиевским крестом 4-ой степени».

«Рад стараться, Ваше Императорское Величество», ответил Исаков. Государь стал прикалывать ему белый крестик и продолжал: «Мне было также доложено, что при взятии этого опорного пункта тобою была проявлена не только замечательная доблесть, но и большое знание военно-инженерного дела… Рядовой Исаков, я возвращаю тебе все твои чины и ордена…» Затем Государь особенно задушевно, ласково добавил: «Полковник Исаков, носите крест, который я вам сейчас накалываю столь же доблестно, как вы его заслужили…».

Слезы хлынули у Исакова, он прильнул к руке Государя, целовал ее. Текли слезы у Лечицкого, Сахарова, у всех генералов, у свиты; плакал старый Иванов. Наследник смотрел на Исакова широко раскрытыми глазами. Он даже взял Государя за рукав.

Уже очень темнело, когда стали усаживаться в автомобили.

Из воспоминнаний полковника Д.И. Ходнева, служившего в годы войны в лейб-гвардии Финляндском полку

Лето 1915 года было особенно тяжело полку, как, впрочем, и всей Русской армии. Огромный недостаток снарядов и патронов, а также, вообще, отсутствие вооружения и снаряжения, большая убыль офицеров и солдат, плохо обученное пополнение — все это ставило Русскую армию в безвыходное положение и очень сказывалось на боевой деятельности частей.

Медленно, шаг за шагом отходили армии почти на всех фронтах, истекая кровью и чуть не голыми руками отбиваясь от наседавшего врага.

Бывали дни, когда на участке полка, батареи могли выпускать лишь по десяти — пятнадцати снарядов на пушку! И это в то время, когда германцы и австрийцы развивали ураганный огонь.

Сколько мужества и доблести проявили в это лето офицеры и солдаты, сколько геройских подвигов было совершено ими за это время и какие потоки крови пролились при защите каждого клочка Русской земли!

…Полк вел упорные бои на юго-западном фронте с германскими частями генерала-фельдмаршала Макензена, в частности с 8-м Гвардейским Прусским пехотным полком. Насколько жестоки и кровопролитны были бои и как храбро сражались финляндцы, показывает хотя бы смерть прапорщика Яновича, поднятого прусскими гвардейцами на штыки и буквально растерзанного во время рукопашной схватки.

Здесь оказали геройские подвиги командовавшие при особо тяжелых условиях сводными батальонами штабс-капитаны Моллер и Слащев. Они оба были награждены орденами Святого Георгия и Георгиевским оружием. Также заслужил орден Святого Георгия и тяжелораненый поручик Экк.

Много доблести и мужества оказали в этих боях солдаты. Вот один из подвигов, весьма характерный по проявлению и храбрости, и долга, и христианского смирения. В тяжелый момент боя под Куликом 20 июля, когда 4-й батальон выбивался из сил под натиском обошедшего его сильнейшего врага, когда все вокруг кипело от лопавшихся в воздухе шрапнелей и разрывов тяжелых гранат, когда непрерывно свистели пули и пулеметы скашивали во фланг целые цепи, когда казалось, что все пропало, штабс-капитан Моллер приказал вытащить из окопа единственный еще работавший пулемет и, поставив его вдоль окопа, открыть огонь по обходящим фланг германцам. Один из солдат связи бросился передать это приказание, но тотчас же был убит, следующий за ним — ранен. Тогда бросился 13-ой роты старший унтер-офицер Солдатов (крестьянин Самарской губернии), сам вытащил пулемет и открыл губительный огонь по приближавшимся уже германцам. Они не выдержали и залегли. Увы, недолго стрелял герой Солдатов: уже через две-три минуты стакан шрапнели, попавший ему в живот, прекратил его меткую стрельбу. Но и лежа ничком на земле, с вывалившимися внутренностями, весь залитый кровью, не думая о себе, он все еще пытался стрелять и кричал соседям: «Стреляй, стреляй скорее!..» Когда к нему подошел штабс-капитан Моллер, унтер-офицер Солдатов имел еще силы снять со своей груди Георгиевские кресты и медали и, отдавая их своему батальонному командиру, произнес прерывающимся голосом: «Ваше Благородие! Отошлите кресты на деревню и отпишите родителям, что я честно помер в бою.» Штабс-капитан Моллер поцеловал его в лоб и перекрестил. Солдат улыбнулся ему, затих и умер.

Из воспоминаний полковника С.Л. Сафонова, служившего в годы войны в лейб-гвардии Его Величества Кирасирском полку

15 июля 1915 г. с утра люди полоскались в ясных водах озера Рубики, мыли лошадей, мыли свое белье. Вечером этого дня русская 5-я армия получила приказ перейти в наступление, дабы связать стоявшие перед ней неприятельские войска, не давая возможности перекинуть их против левого фланга Северо-Западного фронта, где наши войска находились в тяжелых боях.

…Впереди высились широко разбросавшиеся на западном берегу реки Свенты строения польского местечка Коварска. Разведка выяснила, что линия неприятельских окопов расположена перед южной окраиной местечка, а затем тянется в северо-западном направлении вдоль берега ручья Пеня.

30 июля, слева от нас, из-за произошедшего, по-видимому, недоразумения, кубанские казаки в конном строю пошли в атаку, но принуждены были отойти, понеся значительные потери.

На рассвете 31 июля 1915 г. нам была дана задача: овладеть местечком Коварск. Начало наступления в тот момент, что цепи действующих по соседству слева Александрийских гусар подравняются с расположением кирасир.

Вперед была выслана разведка: от эскадрона Его Величества пошла партия под командой вольноопределяющегося, унтер-офицера Ольхина, в составе унтер-офицера Хвостова, кирасира Никанорова и еще одного, имя которого, к сожалению, установить не удалось. Партия сплошь ползком подошла к самому проволочному заграждению. Затем, частью его перерезав, проползла и далее. Вернувшись, разведчики принесли ценные данные о расположении противника, что весьма способствовало достигнутому в дальнейшем успеху. Вольноопределяющийся Ольхин и его разведчики заслуженно были награждены очередными Георгиевскими крестами.

От 4-го эскадрона в разведку пошел корнет Оношкович-Яцына. Ему удалось дойти до холма, что севернее деревни Пумпуце и оттуда подробно набросать кроки неприятельского расположения: по холмам южнее Коварска тянулась линия окопов, занятая пехотой; ограждена она была проволокой, но на спуске к реке замечены были лишь колья, еще не оплетенные. Перед окраиной местечка немцы работали над стройкой второй линии окопов.

Пришло новое приказание: перейти в наступление ровно в 10 ч. Слева уже накапливались цепи александрийцев. День наступил облачный, серый. Над речной долиной еще не рассеялся утренний туман. В эскадронах по два взвода были назначены в передовую часть и по два — в поддержку. Пользуясь тем, что внимание немцев было привлечено перебежками Александрийских гусар, корнет Оношкович-Яцына повел беглым шагом цепь своего полуэскадрона вдоль по лощине. Немцы все еще не замечали продвижения кирасир и не стреляли.

Взводы бросились молча бежать к неприятельским окопам. Навстречу разом поднялась частая беспорядочная стрельба. Пулеметная батарея Ломакина в ответ открыла сосредоточенный огонь по гребню окопа, заставив противника почти прекратить пальбу. Корнет Оношкович-Яцына поднял залегший было полуэскадрон и повел его в атаку на проволоку. Грянуло громкое общее «ура»! Кирасиры, хотя не имели ножниц, кинулись к окопам, преодолевая проволочную сеть и оставляя на ней клочья своей одежды.

…В след за тем, что двинулись в атаку кирасиры 4-го эскадрона, беглым шагом, прикрываясь прибрежным кустарником, пошли вперед под командой поручика Ломакина и цепи эскадрона Его Величества. Ударом в штыки немецкие пехотные заставы были опрокинуты; кирасиры ворвались со стороны моста в местечко. По приказанию наблюдавшего в бинокль за боем с левого берега генерала князя Эристова, полуэскадрон конногвардейцев под командой корнета Дубенского перешел реку и поддержал наступление кирасир.

Корнет Оношкович-Яцына вскочил на бруствер неприятельского окопа впереди своего полуэскадрона. Его сопровождал взводный унтер-офицер Капелька. Спрыгнув в окоп и крича «Хэнде хох!», они захватили группу в несколько пленных. Но в других частях окопа завязался рукопашный бой. Корнет был схвачен за ногу обезумевшим от боевого угара немецким солдатом и лишь прострелив ему голову, смог вырваться из его железной хватки. Но в это время Оношкович-Яцына был тяжело ранен револьверной пулей командира 2-й роты германского 265-го резервного пехотного полка. Унтер-офицер Капелька, приложившись на ходу, ранил немецкого офицера и не дал ему возможности продолжать стрелять.

Задержанные было переходом через проволоку, наконец, все кирасиры теперь уже работали в окопах штыками, совершенно перемешавшись с немцами. В это время в местечко уже ворвался эскадрон Его Величества, а слева подошла цепь Александрийских гусар. Остатки неприятельской роты, в числе 34 человек, были захвачены кирасирами в плен.

Эскадрон Его Величества, усиленный двумя взводами конногвардейцев, развернулся весь по окраине местечка Коварск, 4-й эскадрон — влево, заняв гряду холмов.

Кирасиры Его Величества самоотверженно выполнили в день 31 июля свой воинский долг, оказав действенную боевую поддержку наступлению пехоты XXXIV армейского корпуса. Произошел редкий случай в анналах военной истории: незначительная часть спешенной конницы взяла лобовой атакой неприятельские окопы, занятые пехотой, причем захватила в плен то же число людей, что находилось в ее рядах.

Корнет Оношкович-Яцына за лихое дело под Коварском получил орден Святого Георгия IV степени…

Content

Герои и трофеи Великой народной войны. Выпуск 2-й

84-го пехотного Ширванского Его Величества полка вольноопределяющийся, а затем 3-го Хоперского казачьего полка подхорунжий Николай Сергеевич Ирманов

71-го пехотного Белевского полка штабс-капитан Митрофан Михайлович Очеретько

Лейб-гвардии гренадерского полка подпоручик Мстислав Дмитриевич Копейщиков

186-го пехотного Асландузского полка фельдшер-доброволец Цетнерский — Елена Константиновна Цебржинская

Начальник N-ского корпусного авиационного отряда подъесаул Вячеслав Матвеевич Ткачев

2-го Балтийского флотского экипажа артиллеристский кондуктор Хрисанф Григорьевич Бондарь

36-го пехотного Орловского полка подполковник Федор Федорович Тютчев

Лейб-гвардии Кексгольмского полка подпоручик Алексей Александрович Павлов

90-го пехотного Онежского полка капитан Николай Андреевич Сытинский

Лейб-гвардии Кексгольмского полка подпрапорщик Григорий Захарович Клепинин

146-го пехотного Царицынского полка фельдфебель Константин Васильевич Федосеев

Лейб-гвардии Литовского полка подпрапорщик Диомид Иванович Клименко

2-го Балтийского флотского экипажа машинный кондуктор Николай Мартынович Шарловский

Пехотного Грязовецкого полка подпрапорщик Алексей Семенович Семенов

14-го Мортирного артиллеристского дивизиона, а затем 71-го пехотного Белевского полка подпоручик Сергей Васильевич Егоров

Лейб-гвардии Московского полка подпрапорщик Иван Герасимович Романов

Лейб-гвардии Литовского полка подпрапорщик Федор Наумович Морозов

Приложение

Из воспоминаний генарал-майора Отдельного корпуса жандармов Александра Ивановича Спиридовича, начальника охраны царской семьи в 1906–1916 гг

Из воспоминнаний полковника Д.И. Ходнева, служившего в годы войны в лейб-гвардии Финляндском полку

Из воспоминаний полковника С.Л. Сафонова, служившего в годы войны в лейб-гвардии Его Величества Кирасирском полку