Дж. Р. Лэнкфорд

Святой самозванец

Теночтитлану и моему любимому брату Джону Портеру Райнсу

Глава 1

Нью-Йорк

Серым осенним днем лимузин плавно скользнул на улицу Сентрал-парк-уэст, потом въехал на Девяносто шестую, проехав по маршруту, где когда-то проходила старая Бостонская почтовая дорога, по которой дилижансы и конные почтальоны доставляли почту из Нью-Йорка в Бостон.

Мэгги не хотела ничего рассказывать Феликсу по телефону. Ей нужно было видеть его лицо. Он даже не знал, что она собирается прилететь в Нью-Йорк.

Мигая стоп-сигналом, лимузин выехал из потока машин и остановился перед эксклюзивным домом на Пятой авеню. Мэгги пристально смотрела на девятиэтажное кирпичное здание, которое не видела одиннадцать лет. Его зеленый козырек закрывал весь широкий тротуар.

Сидящий рядом в лимузине Сэм Даффи, ее жених, выглядел как ирландско-американский принц. Все сто девяносто сантиметров его крепкого тела очень облагородил костюм от Прада, купленный по ее просьбе в честь «пропавшего мальчика». Так привыкли называть его все жители Ароны в Италии, где они жили до сих пор, — пропавший мальчик. Ему не могли выдать свидетельство о смерти при отсутствии документов о его существовании — свидетельства о рождении или паспорта. Так как предполагалась возможность убийства, ее добрые во всем другом соседи вели себя так, словно Джесс Джонсон был плодом их воображения.

Сэм сжал ее руку, и она не отняла ее, хоть и хотелось.

Опять слезы. Теперь они всегда лились, как неутихающий дождь. Ее сын не пропал без вести; он умер. Драгоценный Джесс, ему было всего десять лет. Ни тела для погребения, ни похорон. Сэм и Феликс оставили его без защиты, и теперь он мертв.

Учитывая, кем он был, нельзя устроить публичную поминальную службу. Ее траурная одежда для него вместо похорон. Это единственный венок, который получил Джесс. Этот черный лимузин и ее сердце.

— Приехали Мэгги, девочка моя, — произнес Сэм. — Мы на месте.

Много дней назад ее бы взволновало прикосновение Сэма, она благодарна за то, что он жив и сделал ей предложение; но Мэгги уже давно потеряла представление о том, какой была прежде.

Она сжала в руках свою Библию и шагнула на красный ковер, ведущий в здание. Седые супруги, идущие мимо, остановились и смотрели на них. Едущий по улице велосипедист сбавил скорость. Потом присоединился мужчина в костюме, еще один и еще один, пока не собралась небольшая толпа. Зеваки, наверное, думали, что их покажут в вечерних новостях, раз эти люди выходят из лимузина в такой одежде.

Мэгги стояла у автомобиля и позволяла им смотреть. Прозрачная вуаль ниспадала с широких полей ее элегантной шляпы. Большую часть своей жизни она была домработницей, а десять лет — скромной, привязанной к дому мамой. Но по дороге домой она сделала остановку в Милане. Запустила руку в неприкосновенный запас сэкономленных денег и заявила продавцам на знаменитой Виа Монтенаполеоне, что деньги на траурную одежду для нее не проблема. Мэгги не считала себя красавицей — рост средний, кожа цвета сиены, черты лица, унаследованные от африканских предков. Но она приобрела то, что хотела. Любой мог безошибочно сказать, что она оплакивает человека исключительного.

Как Джекки Кеннеди, Нэнси Рейган и королева-мать, Мэгги подобрала наряд, символизирующий ее утрату.

Король умер.

Застыв, она смотрела из-под полей шляпы на стеклянные двери здания, удивляясь тому, что ее глаза видят, а мозг воспринимает. В этом здании она упросила Феликса Росси имплантировать эмбрион в ее матку. Она всегда хотела ребенка — какая удача, что она, простая горничная из Гарлема, работала у блестящего ученого, которому понадобилась суррогатная мать. Божий промысел, что она тогда была девственницей.

— Подожди здесь, Мэгги, — сказал Сэм. — Дай мне убедиться, что тот тип, который занял мое место, ушел.

Она смотрела, как Сэм подошел к дверям, которые когда-то охранял. Он был тогда швейцаром, а она — горничной у жильцов с восьмого этажа. Втайне от всех Сэм также возглавлял службу безопасности Теомунда Брауна, который жил в пентхаусе.

Когда Сэм взялся за ручку двери, из нее вышла рыжеволосая женщина. Мэгги перестала дышать. Неужели это Корал, которая работала на Брауна? Сэм тоже уставился на ее волосы, но это была не она, просто женщина с искусно выкрашенными волосами.

По распоряжению Брауна Корал развлекала в постели многих его влиятельных гостей, и все равно Сэм почти влюбился в нее, хотя она и была шлюхой. В то время Мэгги не понимала, почему. Теперь поняла.

Внезапно появился швейцар. Мэгги его не узнала, и Сэм, очевидно, тоже; он вернулся к ней, кивнул ободряюще и взял ее под руку. Теперь, когда Браун мертв, его люди, должно быть, ушли отсюда.

Они вошли в дом.

Том обратился к новому швейцару:

— Позвоните, пожалуйста, на восьмой этаж и скажите Феликсу Росси, что пришли Сэм Даффи и Мэгги Джонсон.

— Конечно, сеньор, — ответил тот.

Она заметила, что Сэм удивленно поднял брови, когда швейцар произнес «сеньор».

Пока ждали, Мэгги рассматривала их отражение в зеркалах, довольная тем, что хотя бы после смерти они оказались достойными Джесса. Она знала, что охранники здания видят их на мониторах, и, если бы Теомунд Браун был жив, сообщили бы ему, что они с Сэмом здесь.

Когда спустилась кабина лифта, швейцар набрал код восьмого этажа и отправил их наверх.

С каждым загорающимся номером этажа сердце Мэгги билось все быстрее. Все это время Феликс оплачивал дом в Италии для них с Джессом, чтобы они могли скрываться от их преследователя, мистера Брауна.

Лифт замедлил движение.

Двери открылись в личный вестибюль Феликса, здесь в нишах по обе стороны до сих пор стояли две бело-синие майоликовые вазы. Только не блестели так, как раньше, когда Мэгги вытирала с них пыль.

Двойные двери открылись, и появился Росси, одетый в серые слаксы и одну из тех курток изо льна, шелка и шерсти, которые она для него чистила. Эта была выцветшего синего цвета, довольно поношенная, как он любил. Феликс выглядел, как король. Он откинул упавшие на глаза черные волосы и уставился на них, словно увидел оптическую иллюзию.

— Сэм? Мэгги? В чем дело… — Он осекся, глядя на траурную одежду Мэгги. — Почему вы не сказали мне, что приедете?

Женщина откинула вуаль.

— Где Джесс?

Мэгги, глядя на его шевелящиеся губы, шагнула вперед и ударила по лицу.

Феликс пошатнулся.

— О! Ради Бога, почему ты это сделала?

Сэм схватил ее за руку в кружевной перчатке.

Опять слезы. На прошлой неделе, в Италии, она смотрела, как Джесс плавает на лодке на озере Маджоре, перед их желтой виллой. Сегодня она не могла сдержать слез, потому что никогда больше его не увидит.

Она поднесла руки к лицу и покачала головой, не веря в то, что это возможно, и почувствовала руку Сэма, который обнял ее.

Сэм сказал:

— Держись, Феликс. Мы не хотели сообщать тебе по телефону, и так как Мэгги хотела вернуться в Нью-Йорк…

— Джесс мертв! — выпалила женщина.

Ужас на лице Феликса. Он вскрикнул: «О, нет!», словно хотел расколоть небеса своим голосом. Попятился, его глаза говорили, что он не верит.

Король умер.

Сестра Росси, рыжеволосая и женственная; его жена, хрупкая и бледная, появились за его за спиной. Спросили, что случилось, умоляли не кричать, иначе он разбудит Ариэль, дочь Феликса, которую Мэгги никогда не видела.

Сэм схватил Росси за плечи, потом прижал к себе, похлопал по спине.

— Мне очень жаль, парень.

— Пусти меня! — задыхаясь, крикнул Феликс. — Джесс не может умереть!

Сестра и жена бросились его утешать. Они забыли о Мэгги, которая стояла там и рыдала в траурных одеждах, а Феликс кричал так, словно умирает.

Он первым вспомнил о Мэгги и подошел к ней. Упал на колени и прижался лицом к ее животу, обхватил руками и запричитал:

— О, Мэгги! О, Боже!

Ей хотелось вырвать ему глаза, этому Иуде, который оставил их одних, беззащитных, точно так же, как Сэм.

— Как? Как он умер? — спросил Феликс.

— Карло Морелли бросал в него камни, — ответила она.

— Один из соседей? — воскликнул Феликс. — Он погиб из-за меня! Морелли и ногой не ступил бы на территорию виллы, если бы я был там. Мне следовало остаться. Я предпочел своего собственного ребенка мальчику, которого я клонировал. Мэгги, прости меня! — Он крепче обнял женщину.

По крайней мере он не просил ее поверить в то, что казалось ей смехотворным: как Феликс, медик, учившийся в Гарварде, и Сэм, бывший детектив, не смогли предвидеть опасность, которую представлял Карло Морелли для ее драгоценного мальчика?

Они убили Джесса.

Ее сына погубили поступки и бездействие трех мужчин: Феликса и Сэма, покинувших его, а потом Карло Морелли, который бросал камни.

— Где Джесс? Где его тело? — потребовал ответа Росси.

— Он пропал, — сказала Мэгги.

— Что?

— Он исчез, как Иисус.

Феликс сжал ее руки.

— Мэгги, что ты говоришь?

— Осторожно! — раздался голос Сэма. — Мэгги снова беременна.

Но Феликс, кажется, не слышал. Двадцатидолларовый тест подтвердил беременность, и Мэгги содрогнулась, вспомнив об этом. Она думала, что небеса послали Сэма, чтобы он стал ее Иосифом. Если это так, Джесс был бы еще жив. Ей пришло в голову только шесть дней назад, что это дьявол послал Сэма для того, чтобы расчистить дорогу к смерти Джесса. Если это так, то она носит яйцо змеи в том лоне, которое выносило Сына Божьего.

Именно его клонировал Феликс, используя ДНК клеток, которые украл с Туринской плащаницы, — Сына Божьего. С течением времени Феликс стал сомневаться в этом, но Мэгги знала наверняка. В конце концов она растила Джесса.

Возьми себя в руки.

Она осознала, что гладит Феликса по голове, как делала тогда, когда он терял мужество или веру по время ее первой беременности. Она слушала, словно издалека, его крики: «О, Боже!» и мольбы о прощении, которого она никогда ему не сможет дать.

— Я сказал, оставь ее в покое! — повторил Сэм и сердито оттащил Феликса.

Мэгги почувствовала, что ее с двух сторон обнимают сестра Феликса и Аделина, его обожаемая жена. А Сэм горячился:

— Мы с тобой виноваты, но ничто и никто больше не обидит Мэгги!

Феликс, с красными глазами, встал, и на мгновение Мэгги показалось, что они с Даффи подерутся, но этого не случилось. Оба вздохнули, извинились, обнялись и прошли в квартиру, пошатываясь. Сэм на ходу объяснял то, что невозможно объяснить. Глядя на них, Мэгги тосковала о том времени, когда, по разным причинам, они сделали ее самой счастливой женщиной на земле.

Смерть Джесса не была предопределена. Этого не могло произойти. Бог не откатил бы камень, который удерживал Джесса в этом мире, не протянул бы руку и не забрал бы его домой, разбив ей сердце, без всякой причины. Это могло быть только деяние Сатаны.

Фрэнсис и Аделина помогли Мэгги войти и закрыли дверь.

— Мне так жаль, — сказала жена. Она все еще была похожа на ангела со своими светлыми волосами и серыми глазами. Ее ребенок от Феликса еще жив.

Голос Сэма полон преданности.

— Мэгги, я здесь. Я здесь.

Как будто это имеет значение сейчас.

Как могла она лежать рядом с Сэмом и любить его? Как могла носить его ребенка? Ее предназначением в жизни было вырастить Джесса, чтобы он стал взрослым и спас мир.

Прежняя Мэгги умерла, когда умер Джесс. Вместо нее новая женщина надела одежды мести, как в Книге пророка Исайи, и окуталась рвением, словно плащом. Горестные мысли.

Она снова услышала голос Джесса, обращенный к ней, он прозвучал всего несколько недель назад:

— Chi sono io? Chi sono io?[1] — спрашивал он.

Она опустилась на колени и обняла его.

Он прошептал:

— Пожалуйста, скажи мне, мама. Я чувствую себя достаточно взрослым, чтобы знать правду, какой бы она ни была. Иногда думаю, что всегда был старым. — Он отстранился и погладил ее по щеке. — Ты боишься, что я не буду любить тебя. Правда? Не беспокойся. Даже если ты в действительности не моя мать, не бойся. Когда я думаю о любви, то думаю о тебе. Ты такая чистая, такая красивая… Ti voglio bene, mamma[2]. Всегда.

Слезы опять потекли по лицу.

Фрэнсис и Аделина осторожно сняли с Мэгги дизайнерскую шляпу с вуалью. Поскольку они сами были богатыми, то знали, что это лучшая шляпа в Милане.

Они высвободили из ее крепко сжатой руки кружевной зонтик. Стоя спереди и сзади, сняли длинный жакет, словно она была священником.

Мэгги задержалась в прихожей, которую так хорошо знала — та же персидская ковровая дорожка, те же картины, тот же гладкий паркет на полу. На полпути к комнатам на стене до сих пор висит тяжелое серебряное распятие — самое красивое, какое ей доводилось видеть — над черной скамеечкой для молитвы, где семейство Росси преклоняло колени. Больше ее этим не обманешь. Какой она была глупой, позволив своей вере превратиться в нестрогое христианство, модное сегодня! Ее учили истинной вере в детстве, в баптистской церкви.

Но глаза открылись. Мэгги не видела знака Сатаны, но знала, что он здесь.

— Ох, Мэгги, — произнесла Аделина. Она выбежала из комнаты, сказала, что приготовит чай.

В официальной гостиной, которую она когда-то убирала, когда служила горничной, под ее девятифутовым потолком, под подлинным Модильяни, Мэгги села на диван возле темно-серых портьер и позволила всем остальным утешать ее. Она клала голову на их плечи, обнимала в ответ, но в душе ждала знака от Бога.

Глава 2

Корал Андерс подошла к стеклянному входу в здание. Ее рыжие волосы развевались по ветру, бедра мягко покачивались под платьем без рукавов, отделанным перьями. Не характерная для Нью-Йорка золотая осень задержала появление желтых листьев в октябре.

Жалея о том, что ей придется привыкать к гудкам такси вместо плеска воды о борта судна и к вони отбросов на Манхэттене вместо запаха морской воды, она взялась за бронзовую ручку двери дома на Пятой авеню, где Теомунд Браун, ее бывший хозяин, жил с тех пор, как они познакомились. В руке Корал сжимала газету с заголовком, извещавшим о его смерти: «Американский миллиардер умер в Италии».

Появилось незнакомое лицо человека, одетого в ливрею швейцара.

— Чем я могу вам помочь, сеньорита?

Сеньорита? Она не помнила, чтобы когда-нибудь швейцар в Нью-Йорке говорил по-испански.

— Я пришла повидать… найти Луиса, — ответила она. — Он был дворецким Теомунда Брауна. Браун жил в пентхаусе.

— Си, сеньор Луис. Он все еще живет в пентхаусе.

Корал скрыла удивление.

— А ваше имя? — спросил швейцар.

— Корал. Он меня знает. Просто позвоните наверх.

— Ahorita mismo[3], сеньорита Корал, — произнес швейцар и впустил ее в мраморный вестибюль. Когда он исчез, чтобы позвонить, Корал опустилась на обитую кожей кушетку, где впервые кокетничала с Сэмом Даффи, в то время служившим здесь швейцаром — два века назад, как ей казалось. Теперь Сэм в Италии, с Мэгги и ее сыном.

Вернулся новый швейцар.

— Сеньор Луис вас примет, — сказал он. Вызвал лифт пентхауса и подождал, пока он спустится. После этого он набрал код на панели и придержал двери, пока она не вошла.

Двери закрылись, и пока дорогая кабина бесшумно поднималась наверх, Андерс гадала, что бы это значило, что Луис, дворецкий, до сих пор живет в пентхаусе. Теомунд умер больше месяца назад.

Лифт остановился. Двери открылись.

Там стоял преобразившийся Луис. Вместо потрепанных костюмов, которые он обычно носил, на нем были сапоги, черные штаны и традиционная «гуайавера», рубаха из полотна, какие она видела в Акапулько. Он сменил американскую прическу и гладко зачесывал волосы со лба назад, что подчеркивало точные черты его лица и прямой взгляд — не угрожающий, какой был у Тео, но тем не менее пронизывающий. В левой руке он держал красный кожаный чехол, украшенный переплетением абстрактных черно-белых узоров. Она увидела рукоятку богато украшенного серебряного кинжала.

Никогда прежде она не думала о Луисе как об иностранце. Теперь не было никаких сомнений в том, что он — привлекательный латиноамериканец в своей стихии и в самом расцвете сил.

— Ацтекский? — спросила она, указывая на чехол.

— Мексиканский, точнее, — снисходительно поправил он и протянул ей руку. — Привет, Корал.

— Привет, Луис, — ответила она и взяла его руку, отметив, что та холодная, как всегда. — Ты собирался кого-нибудь заколоть?

Он одарил ее медленной улыбкой, которая не могла бы никого заставить расслабиться.

— Это антикварная вещь, за которой я долго гонялся. Ее только что доставили.

— Вот как! Поздравляю. Пыталась позвонить, но номер, по которому связывалась с Тео, отключен. Надеялась, что у тебя остался мой браслет с бриллиантами, который сломался, когда я была здесь. Тео положил его в письменный стол и сказал, что отдаст в ремонт.

— Да, он здесь. Надо обсудить еще одно дело. Заходи. Я рад тебя видеть.

Андерс удивилась: какое дело он имеет в виду?

Какой-то мужчина ждал их у двери в библиотеку, слегка склонив голову. На нем была свободная белая сорочка и простые брюки. Луис кивнул ему, и он удалился, бесшумно шагая в туфлях, похожих на черные эспадрильи.

Луис вошел в библиотеку, принадлежавшую Теомунду Брауну, сел в кресло босса с высокой спинкой и, жестом пригласив женщину сесть на кожаный диван, закинул ногу в сапоге на крышку письменного стола из редкого американского ореха.

Корал знала, что делать, когда сомневаешься. Она изобразила ослепительную, соблазнительную улыбку.

— Ну, вижу, многое здесь изменилось.

— Я теперь больше не дворецкий.

— Это совершенно очевидно.

Она отвернулась, притворившись, что ее больше интересуют новые произведения искусства на стенах. Исчезли фотографии отца Теомунда на фоне африканской шахты Цумеб, самой богатой в мире. Вместо них висело нечто, показавшееся копией древнего календаря ацтеков. В одном углу на столбе возвышалось кожаное седло, затейливо вышитое и украшенное серебряными заклепками, с сиденьем, набитым овечьей шерстью. Оно достойно конкистадора и стоит тысячи долларов, не меньше. Что происходит?

— Можно узнать, кто же ты сейчас, если не дворецкий?

Вошел слуга в свободной рубашке, поклонился и поставил поднос на письменный стол перед Луисом.

— Грациас, — сказал Луис и снял сапоги со стола. Встал, налил бокал и подал его Корал. Когда она взяла, произнес:

— Я наследник Теомунда Брауна.

Она широко раскрыла глаза.

— Разве у Тео не было сестры?

— Он дал ей денег перед смертью. Теомунд никогда бы не оставил ей такую империю, как эта. Я буду добрым и назову ее недалекой женщиной.

Корал среагировала немедленно. Она склонила голову к плечу, расплылась в улыбке, заморгала и взмахнула ресницами, словно хотела сказать: «Ты такой замечательный, не передать словами». Но мысленно воскликнула: «Какого черта ты это сделал, Тео?» Она немедленно отправится в нотариальную контору округа Нью-Йорк и проверит подлинность этого завещания.

Ничем не выдавая своего отчаяния, Корал проворковала:

— О-о-о! Поздравляю. Ты именно тот человек, который нужен для этого.

Она метила в тщеславие Луиса, а не в его мужественность, в которой всегда сомневалась. Теперь она уже не была столь уверена в своей правоте.

Все эти годы, когда Корал приходила к клиентам Тео, Луис холодно рассматривал ее волосы и макияж, ногти, полуобнаженное тело. По приказу босса дворецкий иногда наблюдал через скрытые камеры и оценивал ее умение развлекать мужчин. Но ей ни разу не показалось, что его заинтересовала она сама или то, что он видел.

Странно, потому что даже сейчас, когда ей уже почти сорок лет, мужчины теряли дар речи в ее присутствии и из кожи вон лезли. Хорошие мужчины и плохие, богатые и бедные, молодые и старые, американцы и иностранцы. Вот почему Теомунд Браун платил ей четверть миллиона в год, плюс премиальные.

Теперь Браун мертв. Она была там, когда это случилось, видела, кто его убил, и не слишком сожалела. Андерс будет недоставать только его чеков.

— Полагаю, тебе любопытно узнать его завещание, — сказал Луис.

Женщина шевельнулась, ощутив беспокойство.

— Ну, милый, тебе, может, и было любопытно, но я уже знаю, что упомянута в нем.

Как только итальянская полиция позволила Корал покинуть страну, она позвонила поверенным Брауна. Ее заверили, что наследство сохранят до ее приезда — как оно есть. Эта фраза внушала тревогу.

Она привела яхту Брауна из Италии по неспешному маршруту вокруг Средиземного моря, как он и запланировал, наслаждаясь тремя последними великолепными неделями свободы за счет Тео. Потом вылетела домой из Гибралтара, предоставив экипажу яхты плыть через Атлантику в Лонг-Айленд-Саунд. Она уже договорилась о встрече с поверенными на более позднее время сегодня, чтобы выяснить, что означает «как оно есть».

Луис рассмеялся:

— Я тоже знал.

Когда Корал это обдумала, она поняла, почему. После предательства Сэма Браун все больше полагался на Луиса. Он был умен и до ужаса предан ему. Наверное, мог бы убить человека, если бы Тео приказал, но тот держал его подальше от грязной работы.

— Ради собственного блага, — продолжал Луис, — надеюсь, ты отложила за эти годы немного денег, если собираешься продолжать tu vida de princesita.

— Мою жизнь принцессы? Ты никогда раньше не говорил по-испански, почему же сейчас начал? И разве ты не знаешь, как я живу?

— Раньше мне было невыгодно говорить на родном языке, и я действительно знаю, как ты живешь.

— И как же?

— Не по средствам.

Корал решила мило застонать, как маленькая девочка. Это было правдой. Из своей зарплаты в четверть миллиона она не отложила ни цента и, не считая регулярных пожертвований в женский приют, потратила все на себя, оплачивая огромные счета из «Бергдорфа» и «Гарри Уинстона». Иногда Браун сам оплачивал их в виде премии.

— Ты разбираешься в финансах? — спросил Луис и вытащил кинжал из чехла. Она решила, что он похож на мексиканского наркобарона: романтичный и опасный.

— Что ты имеешь в виду?

— Сколько должен был оставить тебе Теомунд, если бы хотел, чтобы ты продолжала жить так, как живешь?

Корал удивленно подняла брови.

— Наверное, много. Почему ты спрашиваешь?

— Скажем просто. Предположим, что нет такой вещи, как инфляция, что Америка спасется от экономического самоубийства, и фондовая биржа сделает тебе одолжение и сохранит средний рост в одиннадцать процентов в год. Каждый месяц ты будешь получать одну двенадцатую своего прежнего дохода.

— Ладно, если ты так говоришь.

— Сколько тебе нужно было бы вкладывать сегодня, чтобы делать это, скажем, до того, как тебе будет восемьдесят пять?

— И сколько?

— Примерно два с половиной миллиона долларов.

— Это правда? Ты посчитал это в голове?

— Нет, я навел справки.

Корал попыталась поймать его взгляд.

— Зачем?

— Конечно, фондовый рынок неустойчив, инфляция существует, и вы, американцы, превратили управление в кровавый спорт. Было бы надежнее начать с большей суммы.

Корал плавно поднялась с дивана и стояла, разглаживая на себе светлое платье; мягкая драпировка топа подчеркивала ложбинку груди. Когда она положила ладони на бедра и пошла к письменному столу, покачивая ими, юбка в кремовых и коричневых перьях заколыхалась, обнажая ноги. Луи стоял, неприветливо улыбаясь ей. Она была слишком опытной, чтобы отдать себя на милость мужчины, не завладев им: его умом, его сердцем, его членом, чем угодно.

— Дай я угадаю, — сказала она, кладя руку на статуэтку орла на письменном столе. — Теомунд мне почти ничего не оставил, но ты, amiguito mio[4], хочешь меня выручить. — Она была благодарна Тео за то, что он заставил ее выучить испанский язык; и радовалась, что у нее хватило здравого смысла нарядиться для этого визита, просто на всякий случай.

— Си, возможно.

Корал протянула руку и легонько дернула бахрому на чехле его ацтекского кинжала. Пора проверить ее инстинктивное понимание этого человека.

— Что ты задумал, Луис? Живешь в какой-то фантазии? Ты мексиканец? Мексикано-американец? Почему ты одет, как гаучо в музее?

— Гаучо — жители Южной Америки. Я — мексиканец.

— Что означают все эти ягуары и орлы на той чертовой стенке?

Он перехватил на лету ее руку, посмотрел в глаза и сжал руку крепче.

— Проявляй уважение, когда говоришь со мной.

— Да? — следуя инстинкту, Корал повысила голос. — Кем ты себя считаешь, черт побери?

— Монтесумой! — рявкнул Луис и отбросил ее руку. Сел и забросил ноги в сапогах на письменный стол.

Корал устояла на ногах.

— Что?

— Мое имя — Луис Тепилцин Монтесума.

— Ты шутишь, да?

— Хочешь увидеть мое свидетельство о рождении? — Луис взял свой бокал, сердито пыхтя, откинул назад голову и выпил. Корал рассмеялась.

— Прекрати хихикать!

Она послушалась.

— У Монтесумы Второго была императрица, две королевы, несколько жен и наложниц. Кортес тайно переспал с одной из таких жен. Я имею в виду не Ла Малинче.

«Он сошел с ума?» — подумала Корал.

— Кого?

— Она была предательницей, которая помогала Кортесу в качестве переводчицы и открывала ему тайны ацтеков. Если бы не она, Мексику не завоевали бы так быстро. От ее имени произошли плохие слова: «malinchista», неверная мексиканка, и самое плохое «La Chingada» и его многочисленные производные.

— И что это значит?

— Это как ваши ругательства на букву «Ф», но хуже, страшное оскорбление. На языке науатль «chingar» значит «изнасиловать». Изнасилование испанцами наших женщин было таким широко распространенным явлением, что это слово стало нашим самым страшным ругательством. Они дали это имя Малинче.

— Но не твоей прародительнице?

— Она не помогала Кортесу, но не избежала его постели. Родился сын. Мы сохранили это имя, пронесли через время. Во мне течет кровь и конкистадоров, и тех, кого они завоевали.

Неужели он знает семейную историю начиная с шестнадцатого века? Маловероятно, но она готова ему потакать.

— А что значит Тепилцин?

— Это слово из древнего языка науатль. Оно означает «сын, наделенный особыми правами».

Корал медленно опустилась на диван, перья раздвинулись, обнажив ее бедра.

— Если это так, почему ты скрывался все эти годы? Почему мирился с положением дворецкого Тео?

— Честная служба — добродетель. Я родился пеоном. В службе покровителю есть добродетель. Я рожден и от них тоже. Я — mestizo[5], как большинство моих соотечественников.

— Все мексиканцы, которых я знала, гордились испанскими, а не индейскими генами.

Он фыркнул.

— Это значит, что ты знала только людей из правящей касты и ничего не знаешь о моем народе; но да, это было настоящее завоевание. Испанцы промыли мозги большинству мексиканцев, и они стыдятся своей собственной крови.

— Ты говоришь, как Че Гевара, или кто-то вроде него.

Луис застонал.

— Монтесума, а? Я буду называть тебя Монти.

— Не будешь.

Корал поняла, что он говорит серьезно, и решила промолчать. Следующая реплика за ним.

Они смотрели друг на друга.

— Браун изменил завещание перед тем, как уехал в Италию, — сказал Луис. — Он оставил тебе годовое жалование — двести пятьдесят тысяч долларов, — чтобы дать тебе время встать на ноги.

Она выдержала его взгляд.

— Тебя не было здесь, когда зачитывали завещание.

Луис открыл ящик стола, достал конверт и подал ей, наблюдая из-под полуприкрытых век, как Корал развернула завещание. Настал один из тех моментов, которые он тщательно спланировал. Луис увидел, как ее взгляд пробежал по измененным страницам, пока не достиг абзаца, который касался ее.

Сначала Андерс не была упомянута в завещании, но в последний момент Теомунд Браун передумал — возможно, предчувствуя приближение смерти, — и оставил ей пять миллионов долларов, что Луис намеревался утаить.

Она читала и перечитывала этот абзац, но он уже понял, что она не распознала подмены. Ее выполнил искусный фальсификатор. Теперь, когда Луис вместо Брауна стал источником богатых гонораров поверенных, они с готовностью подшили к делу фальшивое завещание. Браун пользовался услугами продажных юристов и теперь получил по заслугам.

В конце концов она шепотом выругалась и попыталась скрыть разочарование. Когда она подняла глаза, он увидел, что орел готовится нанести удар, но он — ягуар, повелитель, и он победит.

Она улыбнулась.

— Ты понимаешь, что я собираюсь проверить подлинность этого завещания?

Он не дрогнул, пока она пристально всматривалась в его лицо.

— Разумеется.

Корал опустила ресницы, потом устало подняла глаза.

— Какие у тебя планы?

— Я еще не решил.

— Если собираешься продолжать дело, — осторожно произнесла она, — может, я могу тебе помочь, как помогала Брауну.

Луису даже не верилось, что все оказалось так просто. Он перебрал всех женщин, которых Браун нанимал развлекать мужчин. Корал не только выучила два иностранных языка, она изучала темы автомобилей, спорта, искусства, одежды, продуктов, вина и текущих событий, чтобы угодить клиентам Брауна. Она также сохранила — или культивировала — обезоруживающую вульгарность и умела своим телом удовлетворить похоть почти любого мужчины. Она была куртизанкой в американском стиле, а не обычной проституткой, и ее почти можно было считать компаньонкой Брауна. Она могла оказать Луису большую помощь. Он строил планы по переустройству мира — и должен сделать все идеально.

Луис прищурил глаза.

— Тогда встань.

Корал встала.

— Дай мне посмотреть на тебя. Раздевайся.

Не подавая вида, что оказалась побежденной, она подчинилась приказу, сбросила туфли, представлявшие собой скорее дорогие ремешки на выкрашенных золотым лаком пальцах. Потом спустила на пол платье, обнажив груди и кружевные стринги, запустила пальцы в каштановые волосы, красновато-коричневые, как закат солнца в бурю. Кожа ее была похожа на лунный свет. Луис понимал, что ею нелегко будет управлять.

— Иди сюда, — сказал он.

Корал скользнула, опустив глаза, вокруг письменного стола к его креслу.

Оценивающе глядя на нее, Луис произнес:

— Ты постарела.

Она приподняла правую грудь, отпустила ее, потом левую и отпустила. Они упруго подпрыгнули, как у юной богини.

— Как ты их сохраняешь такими? — спросил Луис, проверяя их упругость ладонью.

— Я за собой ухаживаю, — прошептала она.

— Ты по-прежнему быстро заводишься?

Корал посмотрела на него, ее глаза были полны похоти.

— Проверь сам, Луис.

Он отвел глаза.

— Нет, не я. Я кого-нибудь позову. — Ее взгляд стал жестким.

— Все эти годы ты осматривал меня, как лошадь, и так и не понял?

Луис поддался любопытству.

— Что я упустил? В чем дело?

Корал спустила стринги, села на стол напротив него и раздвинула ноги.

— Помнишь историю Адама, Луис?

— Я не играю с религией.

— В Библии говорится, что перед тем, как дать Адаму дыхание жизни, разум и чувства, Создатель дал ему кожу, кости и мышцы, и сказал, что это хорошо.

Луис презрительно фыркнул.

Она положила ладони на груди и начала их поглаживать.

— Потом он взял у Адама ребро и создал Еву — плоть от плоти. Они были нагими и не знали стыда. Кто я такая, чтобы противоречить этому?

— Богохульство, — сказал он.

— О, ты — богобоязненный сутенер?

Не прикасаясь ни к чему, кроме своих грудей, Корал продолжала массировать их, пока не довела себя до оргазма. Луис видел, что это не притворство. Он постарался не выдать, что поражен.

— Ладно, ты получила эту работу, но я не могу платить тебе столько же. У меня много первоначальных расходов. Как насчет ста пятидесяти тысяч долларов в год?

Корал уже одевалась. Вместо ответа она откинула за плечо каштановые волосы и вышла из библиотеки. Пораженный Луис встал и последовал за ней на широкую террасу, тяжело шагая в своих сапогах. Он уже изменил здесь кое-что. Исчезли сосны в горшках и спокойные кустарники, их заменили райские птицы, гибискус, бамбук и сочные травы. Вместо мрамора лежала терракотовая плитка, а в клетках пели тропические птицы. Терраса теперь закрыта от свежего воздуха, он превратил ее в теплицу с тропическим лесом.

Не спрашивая разрешения, Корал нашла кресло и, как он видел тысячу раз, когда это жилье принадлежало Брауну, плюхнулась на него. Ее перья сложились, как у птицы.

— Луис, я не стану работать, пока не узнаю того, на кого, — сказала она.

Он не сумел придумать ответ.

— Закажи нам пару «маргарит» или еще что-нибудь, и давай поговорим.

— Из-за такой наглости ты можешь потерять все, — заметил Луис.

Корал пожала плечами и села прямо.

Он смягчился.

— Один раз я прощу. Поговорим.

Снова появился человек в черных эспадрильях.

— Две «маргариты» со льдом.

Тот поклонился:

— Си, шеф.

Корал посмотрела вслед слуге.

— Кто он?

— Мой двоюродный брат.

— Ты не шутишь? А новый швейцар?

— Мой дядя.

Корал раскинулась в кресле и пытливо смотрела на Луиса. Тело ее лениво расслабилось после удовольствия, доставленного самой себе. На мгновение Луис позавидовал ей: быть такой раскованной, так гармонировать со своим физическим состоянием… Какие это дает ощущения?

— Мы не знаем друг друга, — сказала Корал, — даже после всех этих лет.

Довольный своим успехом, Луис положил ноги на скульптуру ягуара.

— Это ненадолго.

Глава 3

Ариэль Росси не послушалась, когда Мэгги сказала, что хочет побыть одна. Вместо того чтобы покинуть солярий, она села рядом на марокканский коврик, скрестив ноги, держа на коленях серо-белую мягкую лошадку, и нахально уставилась на Мэгги. Какая самонадеянность. Ариэль унаследовала от отца не только смуглую внешность.

Девочке всего восемь лет, но уже ясно, что она избалована и упряма. Этого не произошло бы, если бы Мэгги была здесь и помогала ее воспитывать. Шармина, которая заняла место Мэгги, на все говорила «да». Она не проявляла твердости, необходимой с таким своенравным ребенком. И Аделина, мама Ариэль, тоже; она, очевидно, по-прежнему пыталась быть воплощением любви, тратила на других свое время и деньги, всегда была доброй и мягкой. Как такая женщина могла быть женой Феликса Росси, Мэгги не понимала.

— Милая, я сказала, что хочу побыть одна.

Ариэль сморщила носик, опустила глаза и пустила мягкую лошадку в галоп по коленкам. Лошадка напоминала Твинкл, ее шотландского пони. Он тоже был упрям и избалован.

— Нет, не хочешь, — возразила Ариэль.

Мэгги замерла.

— Хочу, и если надо, я могу вернуться в свою комнату.

— Останься здесь, тетушка Мэгги.

Это не прозвучало как распоряжение, но Мэгги не понравился отказ девочки сделать то, о чем ее попросили. Предполагалось, что Браун организовал ее похищение для того, чтобы выманить Феликса обратно в Нью-Йорк и расчистить путь к убийству Джесса. Но погиб сам Браун. И все равно Джесс умер. Дело рук Сатаны, осуществленное с помощью Феликса, этого ребенка и Сэма. Да и было ли действительно похищение? Мэгги не заметила у Ариэль никаких признаков пережитого стресса.

Мэгги откашлялась и заговорила — на всякий случай — добрым голосом.

— С тобой что-нибудь случилось примерно месяц назад?

Ариэль нахмурилась.

— Нет.

— Совсем ничего? Ничего странного?

Ариэль задумчиво подергала губу, пуская лошадку в галоп по дорогой ткани своего платья. Внезапно она подняла глаза:

— Я летала в Диснейленд на большом самолете.

Мэгги хотелось поднять глаза к небу, но она сдержалась. Какой бы Ариэль ни была избалованной и эгоцентричной, ей всего восемь лет. Мэгги уставилась на орхидеи, которые любила выращивать сестра Феликса; на них сиял солнечный свет, льющийся сквозь стеклянную крышу и стены солярия. Как могут по-прежнему существовать цветы? Как может светить солнце?

— Папа и мама послали женщину в мою школу с запиской, которая позволяла меня забрать, и мы поехали прямо в аэропорт. Мне даже не пришлось укладывать свои вещи. Она купила мне новые. Мы несколько дней жили в Диснейленде! Это было так весело! Но это случилось всего один раз. Мама и папа сказали, что больше никогда так не сделают.

Мэгги замерла.

— Ты разговаривала с мамой по телефону, когда жила там?

Ариэль посмотрела на нее, в глазах сквозила неуверенность.

— Нет. Всякий раз, когда мы ей звонили, она не отвечала.

Мэгги застыла, охваченная раскаянием, и ничего не сказала.

— Ты скучаешь по своему мальчику? — спросила Ариэль.

Скучает? Скучает ли она по нему? Мэгги захотелось кричать от ярости. Она несколько раз глубоко вздохнула, глаза были прикованы к пурпурным лепесткам орхидеи — три внутри, три снаружи, желтая сердцевина, где ждала пыльца. Через какое-то время она осознала, что Ариэль встала и подошла к ней. Одной рукой она прижимала к себе лошадку, другой гладила руку Мэгги.

— Если ты не можешь его найти, может, он не умер. Может, кто-нибудь увез его в Диснейленд.

Мэгги подняла Ариэль и посадила девочку на колени. Они молча обнялись в лучах сияющего солнца.

Сэм остановил угольно-черный «Рейнджровер» у обочины, всего через одну машину после лимузина, за которым следил. В нем сидела дочь той светской дамы, которая поручила детективному агентству Даффи выяснить, не трахается ли ее дочь с шофером. Дочери было девятнадцать лет, и она увлекалась татуировками, но, слава богу, как ему сказали, татуировки на обеих руках — временные. Зеленые пряди в ее волосах скоро смоет вода. Шоферу двадцать три года, он кореец, беден, зарабатывает на учебу в университете Нью-Йорка, чтобы получить степень магистра в области глобальных исследований. Если девушка не одумается, не смоет чернила и краску с волос и не начнет встречаться с достойным парнем, ее отправят в швейцарский интернат. Сэм пытался предостеречь родителей, что если они сошлют дочь в Альпы, татуировки могут стать постоянными, но они не захотели его слушать.

Сегодня семейный лимузин должен был отвезти ее в «Бергдорф», что на Пятой авеню. Но лимузин припарковали у магазина, где продается «одежда для улицы в стиле фанк».

Сэм приготовился ждать, время от времени поглядывая на пустое заднее сиденье «Рейнджровера». Феликс купил его много лет назад, когда Мэгги была беременна. Он держал его в гараже своего дома в Клифс Лэндинг, и теперь, когда она вернулась, отдал ей. Она тогда чуть не родила Джесса в этой машине.

Всякий раз, когда Сэм находился в этом автомобиле, он вспоминал ту давнюю ночь: Мэгги стонет на заднем сиденье, Феликс пытается остановить роды, хотя у него нет нужных лекарств, Сэм в багажном отделении отстреливается от людей Брауна. Он вынес Мэгги из «ровера» в темноту Центрального парка, где попал в перестрелку, после которой пролежал в коме десять лет, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. Он спас Мэгги и ее младенца, но очнулся другим человеком, с необузданным аппетитом и не помнящим себя.

Сэм вышел из комы всего шесть недель назад и обнаружил, что изнасиловал двух женщин, которых любил: Корал, которая отдалась бы ему добровольно в любой день; и доверчивую, любящую Мэгги, почему-то все еще девственницу, хоть она и родила ребенка.

Они обе его простили; по крайней мере он надеялся, что простили.

Сэм не испытывал удовольствия от вождения этой машины из-за всех этих воспоминаний, но Мэгги отдала ее для нового бизнеса, и он не смог отказаться. Какие бы правила она ни устанавливала для их семейной жизни, Сэм знал, что жена и ребенок нуждаются в еде и месте для ночлега.

Он наблюдал, как лимузин мягко раскачивается на рессорах, с дочерью и шофером внутри. Лично у него не было претензий к корейскому мальчику. Он не насиловал девчонку.

Сэм вздохнул, напомнив себе, что должен благодарить Бога за то, что вернулся и может разъезжать по Нью-Йорку. Как только смог оставить ненадолго Мэгги, он начал заново знакомиться с родным городом. Ездил по веткам метро из конца в конец и наблюдал за людьми. Садился в автобусы и ездил по улицам, на которых стало больше машин, наслаждался дующим в лицо ветром, вкусом еды, привыкал к одежде и прическам людей, так не похожим на те, что он видел десять лет назад. Снова он ходил пешком по жилым районам, возвращая силу телу, нюхал все — от тортильяс до круассанов в печи.

Он любил видеть глаза женщин — круглые и овальные, темные и светлые. Они могли обвенчаться с ним в местной iglesia[6], затрахать до смерти за один день, спасти его душу или проклясть, понести от него ребенка или убить ночью. Прежний Сэм ответил бы на некоторые безмолвные приглашения, просто чтобы посмотреть, выживет ли он. Новый думал о счастье только одной женщины. Двух, если ему когда-нибудь доведется увидеть Корал.

Кроме того, что башни-близнецы больше не возвышались над горизонтом города, самой заметной переменой, которую увидел Сэм Даффи в Нью-Йорке, была демография. По его оценкам, город разбух на добрых полмиллиона, возможно больше, за те годы, когда он лежал в коме под охраной у Теомунда Брауна.

Пользуясь любым предлогом, чтобы заговорить с незнакомыми людьми в городе, полном туристов, Сэм спрашивал дорогу и заводил беседы. Куда они идут? Чем занимаются? Он слушал акцент, опираясь на свой юношеский опыт моряка, и определял национальность. Удивлялся, видя больше азиатов, меньше белых и черных, и поразительно много носов, словно сошедших со стен храмов майя, или профилей с пирамид ацтеков. Если бы он не был уверен в обратном, то подумал бы, что находится в Техасе или другом пограничном штате.

Раньше Сэм знал, что в Нью-Йорке нет ни одного хорошего мексиканского ресторана. Теперь они проникли в «большое яблоко» и откусили от него кусочек для себя, особенно в районе Коронадо в Квинсе.

В поездах Сэм узнал, что пуэрториканский парад уже не является единственным большим мероприятием латиноамериканцев. Парни за камерами кабельного телевидения, снимавшие шоу, наводили объективы на задницы девушек. Мало лиц, только задницы, это гарантирует высокий рейтинг показа. Теперь в Нью-Йорке широко празднуют «Синко де Майо», День Мертвых и День независимости Мексики, «Грито де Долорес». Это означает костюмы charro[7] и china poblana[8], длинные красные и зеленые юбки. Появилось несколько десятков аналогов мексиканских городков. Сэм услышал новый термин — «Пуэбла-Йорк». Он относился к «poblanos», которые приехали из Пуэбло и сохранили старые традиции. «Неса-Йорк» относилось к более поздним иммигрантам из многолюдных поселений вокруг Мехико. Ему сказали, что обитатели Неса-Йорка часто смотрят свысока на более многочисленных жителей Пуэбла-Йорка.

Нью-Йорк изменился, и Сэму он нравился.

Две недели назад, надеясь найти на прежнем месте ирландский бар под названием «Молли Мэлоунс», он пришел в восторг, увидев, что зеленый трилистник по-прежнему висит снаружи, а бармен Пэт по-прежнему за стойкой. Каштановые волосы Сэма стали платиновыми, но Пэт остался все таким же плотным, медноволосым ирландцем. У него был такой вид, будто его вот-вот хватит удар, когда Сэм открыл дверь.

— Сэм, это ты, парень? Сэм? Господи, ты жив!

На его крик раздался топот ног по посыпанному опилками полу комнаты для игры в дартс позади главного зала «Молли Мэлоунс», обшитые деревом стены которого по-прежнему были увешаны рекламой «Гиннесса» и ирландскими сувенирами. То были пожарные и полицейские, легальные хакеры, поручители, таксисты, привратники и охранники.

Чарли, его старый соперник, сказал:

— Я знал, что тебя не могли убить, парень. У тебя слишком крепкая голова, ее нельзя проломить.

И он стиснул Сэма в объятиях.

Они полночи пили «Максорлис» и сотрясали стены «Молли Мэлоунс» бодрой, веселой, воодушевляющей версией «Поминок по Финнегану» в честь Сэма.

Тим восстал, окроплен из бутылки,

И закричал: «Эй, а ну-ка, без рук!

Хоть я и туп, не позволю вам, гады,

Зря транжирить ценный продукт![9]

Они ввели Сэма в курс того, что произошло за те годы, что он проспал, и спросили о «горячей, как огонь, малышке» по имени Корал, которую он когда-то сюда приводил. Сэм ответил, что они с Мэгги собираются пожениться.

Когда он сообщил приятелям, что начинает свое дело, агентство «Детективы Даффи», они связали его с приятелем, у которого друг сдавал офисные помещения. Они разрекламировали его агентство в отелях, небоскребах, такси и судах Нью-Йорка и прислали Сэму первых клиентов.

С тех пор он был занят делом, и это помогало облегчить боль от воспоминаний о Джессе. Они были знакомы всего несколько дней, но Джесс был самым чудесным ребенком, какого когда-либо знал Сэм. Он бы до сих пор пребывал в оцепенении от горя, если бы у него не должен был родиться собственный ребенок.

В «Рейнджровере» он сделал заметку в блокноте: «11.30 утра. Следовал за лимузином до магазина на Пятой авеню». Помедлил, вспоминая свою юность, и написал: «Доказательства сексуальных контактов отсутствуют». Потом он вспомнил, что мать платит ему за правду.

Как раз в тот момент задняя дверь лимузина открылась, и дочь с шофером вышли, глядя друг на друга так, словно они одни на Пятой авеню. Тот Сэм, который возглавлял службу безопасности Теомунда Брауна, сдал бы их. Для Сэма влюбленного и полного раскаяния все оказалось сложнее. Их погруженность друг в друга заставила осознать, что еще изменилось в этом городе. Ранее славившиеся безразличием жители Нью-Йорка больше обращали друг на друга внимания с тех пор, как обрушились башни-близнецы.

Его сотовый телефон зазвонил, и он ответил по громкой связи, наблюдая, как парочка направилась к магазину одежды в стиле фанк, держась за руки.

— Да.

— Это Сэм Даффи? — Голос был женский, со смешанным нью-йоркским и южным акцентом, как у Мэгги.

— Кто говорит?

— Это Шармина, подруга Мэгги.

Даффи позабыл о парочке.

— В чем дело? Где она?

— С ней все в порядке. Я не поэтому звоню.

Он перевел дух.

— О, хорошо. Она хочет, чтобы я что-нибудь захватил по дороге?

— Нет…

Пауза тянулась чересчур долго. Сэм опять насторожился.

— Что-то случилось. Скажи мне.

— Я выдам ее секрет.

— Выдай.

— Ты заметил, что Мэгги как-то изменилась?

— Да, беременная женщина, горюющая о погибшем ребенке… помимо всего прочего.

— Я не могу это сделать. Мне не нужно было звонить.

— Нет, нужно. Где ты? — продолжая говорить, Сэм включил зажигание, следя за потоком машин, готовый тронуться с места и поехать туда, где находится Шармина.

— Не приезжай сюда, — возразила она. — Но, Сэм, ты представляешь себе, где твоя невеста?

— Где?

Слушая Шармину, Сэм записывал адрес в блокноте под фразой об отсутствии секса.

На балконе у Луиса Корал допила одним глотком остаток второго бокала «маргариты» и перевернулась на живот в шезлонге, скрестив поднятые ноги.

— Вот так я встретила Тео. Остальное ты знаешь, Луис, потому что это ты вел «роллс» в ту ночь, когда он купил ресторан, чтобы я могла достаться на десерт тому актеру.

— Да, я помню. — Он переключился с коктейлей на темное мексиканское пиво. — Твоя фамилия — Андерс. Норвежская?

— Ага. Сокращение от Андерсдоттир, дочь Андерса. Он умер, пытаясь добраться до моей матери в тот день, когда я родилась. У него случился инфаркт, когда он бежал к больнице. Свое невезение он передал мне.

Луис подошел к ней и приподнял ее лицо за подбородок.

— Ты могла бы стать моделью, женой богатого человека. Почему ты не попыталась добиться чего-то подобного? Ты не обычная женщина.

— Я действительно хотела танцевать.

— Так почему, — спросил он, — ты позволила Брауну увести тебя от этого?

— Слишком пышногрудая, — ответила она. — Слишком большая задница. Ты когда-нибудь видел фото Марго Фонтейн[10]? Ни сисек, ни бедер.

— О, это печально.

— Меня это не волнует. Я танцую каждый день.

— Ага! Так вот почему у тебя до сих пор идеальное тело. Ты могла бы стать кинозвездой.

Корал закатила глаза.

— Трудно представить себя кинозвездой, когда тебя трахают с восьми лет.

Он отступил на шаг.

— Eso es terrible![11] Тебя изнасиловали.

— Тоже мне новость.

— Кто это сделал?

— Тот мужчина, за которого моя мать вышла замуж.

— Muy terrible![12] А когда это случилось снова, вот здесь, всего несколько недель назад?

Корал перевернулась на спину и погладила живот, словно ей было больно.

— Оказывается, я не единственная, кого изнасиловал Сэм Даффи. Он и девственницей полакомился.

— Девственницей? Кто она?

— Мать клона. Сэм сказал, она каким-то образом все еще была девственницей. Поди разберись.

Она услышала, как Луис недоверчиво фыркнул.

— Ты его простила?

Корал вздохнула.

— Он не виноват.

— Ах, да, амнезия.

— Именно люди Тео подстрелили Сэма, когда он охранял Мэгги, как тебе хорошо известно. — Корал подняла глаза. — Что он видит в этой женщине, никогда не пойму. Возможно, ему было ее жаль. Это было так глупо — вынашивать вот так клона. Я бы никогда этого не сделала. Во всяком случае, у Сэма мозги были набекрень, когда он вышел из комы. Он не представлял себе, что он делает. Да, я прощаю его. Почему нет? Теперь с ним все в порядке.

Луис сжал серебряный кинжал, который не выпускал из рук.

— Сэм Даффи был там, в Италии, когда погиб Теомунд? Он имел к этому какое-то отношение?

Корал посмотрела ему в глаза.

— Сэма там не было. Он не имеет к этому отношения. — Это было правдой. — Тео упал с утеса и разбился. — Она постаралась не опускать глаз.

— Это правда?

— Да. Удовлетворен?

Он кивнул.

Она не чувствовала вины. Брауна, мерзавца мирового класса, убил порядочный человек. Только это был не Сэм.

— Ладно, твоя очередь, — сказала она.

— Что ты хочешь знать? — ворчливо спросил он.

Корал посмотрела на богато украшенный кинжал в мексиканском чехле.

— Ты — голубой?

Луис швырнул пивную бутылку в кирпичную стену пентхауса, она разбилась, разноцветные птицы заверещали и захлопали крыльями.

— Cabrona! Pinche retardada![13]

Корал затаила дыхание, оценивая мужчину, которого только что привела в ярость. Она была довольна, что сделала это. Теперь она могла судить, попытается ли он избить ее, если она будет работать на него, и позволит ли другим ее избивать?

Луис поднял палец, и этот палец дрожал, когда он говорил.

— Я — верующий человек! Я — человек веры. Я последователь Хуана Диего, которому Дева Мария явилась на Тепеяце в 1531 году и оставила свой образ на его плаще. Я родился 12 декабря, в день праздника Девы Марии Гваделупской, и я посвящаю ей свою жизнь!

Луис дрожал, как загнанный в угол жеребец.

Корал встала. Она, наконец, поняла его. Медленно подняла руки и обвила его шею, чтобы он смог положить голову ей на плечо. На мгновение он ей это позволил, и она чувствовала, как дрожит его тело.

Потом он шагнул назад и сильно ударил ладонями по своей грудной клетке.

— Это тело — храм, в котором обитает моя душа. Я никогда не оскверню его перед Девой Марией!

Она подумала, что если бы Луис не был так зол, он бы заплакал.

— Я не голубой, я дал обет безбрачия. Таким я и останусь.

— Ты всегда хранил невинность?

Корал увидела, как возвращается стальной стержень, и теперь понимала его источник.

— Всегда!

Она открыла холодильник и протянула ему другую бутылку, потом увидела, как слуга бесшумно подмел осколки.

— Расскажи мне о себе, Луис, — сказала Корал и снова села. «Он изящен, как скульптура ягуара, и опасен, как живой, — подумала она. — В душе он отверженный ребенок».

Луис гневно смотрел на нее.

— Америка становится страной латинос.

— Да, в каком-то смысле. Испанская культура вошла в моду.

Он фыркнул.

— Ты хочешь сказать — культура латинос! Это не мода! Это нарастающий прилив, который сметет царство гринго.

Корал уже давно сама думала об этом, но решила рассмеяться.

Луис гордо выпрямился и шагнул к ней.

— К 2125 году здесь будет больше латинос, чем гринго.

Она нахмурилась.

— Мы переходим границу, изо дня в день, и не возвращаемся. В ваших больницах мы рожаем наших младенцев, по три на одного вашего. Все больше нас предпочитает не говорить по-английски. В этом нет нужды. Наши две столицы латинос, Сан-Антонио и Лос-Анджелес, будут такими, как Майами. Те гринго, которые не говорят по-испански, скоро будут там уничтожены. Им придется переехать или жить на пособие для безработных.

Корал решила вызвать его на откровенность.

— Сомневаюсь, позволит ли Техас этому случиться.

— Они не смогут это предотвратить. Радуйтесь, пока можете. Уже к 2050 году вы, белые, станете здесь меньшинством. Мы уже преобразовываем ваш мир. Ты знаешь, что именно в штатах с самым многочисленным электоратом — Техасе, Калифорнии, Нью-Йорке, Иллинойсе — живут латинос? Вскоре только мы будем решать, кто будет президентом.

— Правда? Я бывала в Сан-Антонио, Луис. Встречала американцев мексиканского происхождения. Большая часть не утруждает себя голосованием. Они едва сводят концы с концами и не пытаются ничего захватить, меньше всего — страну. Самые процветающие из них хотят прекратить нелегальную иммиграцию не меньше всех остальных.

— Бывшие мексиканцы составляют восемьдесят пять процентов населения латинос в этой стране, и их число лишь растет.

Корал рассердилась.

— В таком случае нам ничего не грозит. Как ты планируешь это провернуть? — Она вытянула руку в сторону двери. — С помощью таких пеонов, как твой двоюродный брат? В каких временных рамках? Maňana?[14]

Она отметила, что он не дал ей пощечину.

— Ты говоришь, как дура. — Луис улыбнулся. — Те, кто переходит границу нелегально, — национальные герои. День за днем их жертва возвращает то, что когда-то было нашим: Техас, Нуэво Мексико, Сонора, Альта Калифорния.

— Другими словами, весь юго-восток?

— Да, некоторые наши семьи прожили в Америке триста лет, но большинство — всего три месяца, три дня. Знаешь, как это называется?

— Нет, Луис, не знаю.

— La Reconquista.

— Реконкиста?

— Да, возвращение день за днем того, что принадлежало нам.

— Давай скажем прямо. Ты считаешь, что наркобароны пытаются завоевать США?

— Нет! Не они. У них нет души.

— Тогда кто?

— Я, много таких, как я.

Она села.

— Господи Иисусе! Ты действительно считаешь себя Че Геварой или Сапатой[15], или кем-то вроде них. Что с тобой, Луис? Ты никогда таким не был.

Он сел напротив.

— Я всегда был таким. Только не показывал этого.

— Итак, другими словами, ты говоришь, что придет день, когда большинством из нас будут править мексиканцы, а не те, кто правит сейчас? Я хочу сказать, ya ni modo[16].

Луис ощетинился.

— Ya ni modo — мои родители не позволяли произносить это у нас дома. Они учили не сдаваться, учили, что проблемы и неудачи не являются неизбежностью.

— Никаких неудач? Ладно, тогда бывшие мексиканцы будут навязывать свою волю другим?

— Нет! Это поведение гринго, которые топчут сапогами весь мир. Мексиканцы сочувствуют людям, мы ценим семью.

— Да? Поэтому большинство мексиканцев бедны, как мыши, а ничтожная горстка так богата, что не могла бы все потратить, даже если бы пыталась?

— К счастью для Америки, она получает дешевую рабочую силу. Во всяком случае эта страна становится такой же.

Корал скорчила гримасу.

— Есть большая разница между американскими и мексиканскими бедняками.

— У Мексики есть проблемы, но это моя страна. Ты — гринго, и тебе не понять.

Она вздохнула.

— То, что ты говоришь, не имеет смысла, Луис: завоевать тех, кто завоевал ваших завоевателей? Ты выступаешь только от половины своих генов. А как насчет другой половины? А как насчет ваших ацтекских — прости — мексиканских предков? Кто выступает от них?

— Я! — зарычал он. — Ты не найдешь ни одного памятника конкистадору в Мехико, хотя мы говорим на их языке и их кровь течет в наших жилах.

В его героической позе Корал почти видела Монтесуму до прихода испанцев, видела Кортеса на коне, видела Куаутемока во время последнего, обреченного на поражение боя против испанцев после гибели Монтесумы. Противоречия в генах породили поразительного человека.

— После сегодняшнего вечера ты не будешь говорить со мной так. Работай на меня, если хочешь, уходи или приходи, как захочешь, но не говори со мной так. Я не ребенок, чтобы слушать нотации белого человека, к тому же женщины, которую я не понимаю. Ты будешь относиться ко мне с уважением. Это моя правда, хочешь — верь, хочешь — нет. Не важно, что ты думаешь. Этот день придет в конце концов, веришь ты в это или нет. Я намерен ускорить его приход.

— Извини, я не хотела…

— Молчи, mujer blanca[17].

Корал стояла и думала, а Луис властно смотрел на нее и пил пиво, закидывая назад голову.

Она вспоминала, когда последний раз видела Сэма; он стоял на пляже в Италии и махал ей рукой, пока причаливала яхта Брауна. Сэм когда-то был моряком, и он установил местонахождение яхты через спутник. Он сказал, что Мэгги заставила его приехать и извиниться, хотя он бы и сам это сделал. Сэм остался на палубе, потому что обещал встречаться с Корал только при посторонних. Женщина, бегущая со своим пуделем, и два подростка на водных лыжах видели, что произошло, когда он сказал Корал, что сожалеет о том, что изнасиловал ее в то время, когда его личность изменилась из-за травмы. Сидя в кресле на яхте, Корал потеряла самообладание и попыталась избить его до смерти кулаками. Он только хватал ее за руки и повторял, что ему очень жаль. Потом он сошел с яхты и вернулся к Мэгги, к той женщине, которую любил.

Луис сказал:

— Ты слышала о свадьбе?

— О какой свадьбе?

— Сэма Даффи и Мэгги Джонсон. Они вернулись в Нью-Йорк, чтобы пожениться.

Корал заморгала и уставилась на Луиса. Он все же нанес ей удар, только не рукой.

— Откуда ты знаешь?

— За двадцать лет Теомунд нашпиговал это здание жучками. Феликс Росси убрал их, но прежде я услышал об этом. Ее сын, так называемый клон Христа, умер.

— Умер, но как?

— Какой-то глупый местный житель.

— Это ужасно.

— Да, потому что завтра Его преосвященство Эваристо, кардинал Салати, прилетит сюда из Рима. Я мог бы использовать этого мальчишку как козырь в переговорах.

— Луис, ты бы использовал ребенка?

— Я бы не сделал ему ничего плохого, но я бы отдал им мальчика.

Корал заморгала.

— Зачем?

— Бог не так глуп, чтобы позволить одному человеку помешать спасти целый народ. Теперь я должен найти что-то другое, чтобы заинтересовать Салати, раз клон умер. Завтра он будет моим гостем. Я хочу, чтобы ты, и только ты, его развлекала.

— Он был человеком Тео в Ватикане, правильно?

— Да. Я хочу, чтобы он теперь стал моим человеком. Сначала я хочу, чтобы ты выяснила, верит ли его преосвященство в обет безбрачия, которого Бог требует от церковников.

— В большинстве случаев священники хотят, чтобы им надрали задницу перед тем, как они согрешат.

— У меня есть хорошие испанские плетки.

Корал рассмеялась.

— Она носит его ребенка.

— Что?

— Она беременна от Сэма Даффи, — сказал Луис и положил ладонь на плечо Андерс. — Мэгги Джонсон, какая гадость.

Неожиданно Корал пала духом.

— Почему ты ее так назвал?

— Черная Мадонна? Тайная Мадонна? Мать клонированного Иисуса Христа? Эта женщина и ее мальчик были оскорблением Девы Марии Гваделупской. Теперь уже нет, gracias a Dios[18]. Ты мне поможешь?

Она глубоко вздохнула, думая о ребенке Сэма в чреве у Мэгги. Если у Корал когда-нибудь и был шанс с Сэмом, теперь все кончено.

— Почему бы и нет? Какого черта? Ты прав, Луис, я всю жизнь помогала одним ублюдкам топтать других. Ты не можешь быть хуже их. Идет. Только ты будешь платить мне четверть миллиона, понятно?

Он кивнул.

— Я помогу твоему приливу латинос смыть эту гниль. Почему бы и нет, черт побери?

Корал увидела в его глазах восхищение.

— Ты мне всегда нравилась, — произнес он.

Она обняла Луиса, как брата, чувствуя к нему жалость. Он сумасшедший, но он богат, и ей даже нравилось, что он считает себя Сапатой. Может быть, когда-нибудь она узнает, почему он такой безумный, и попытается ему помочь, если он сдержит слово.

Он шепотом отозвался:

— В моих молитвах, Корал, я прошу Деву Марию Гваделупскую только об одном: чтобы свершилась реконкиста, пока я жив. — Его голос сорвался. — Во всем остальном ты можешь мне доверять. Я буду платить тебе и не обижу. Только не предавай меня.

Корал взяла бутылку пива и чокнулась с его бутылкой, стараясь не думать о предстоящей свадьбе.

— Не предам, Луис. Пусть будет реконкиста, милый.

Глава 4

— Расскажи мне больше, Шармина. Мне необходимо знать, — сказал Сэм, вливаясь в поток машин и двигаясь на север к Восточному Гарлему и традиционному пуэрто-риканскому кварталу Эль Баррио, который отделяет от остального Гарлема Пятая авеню и парк Маунт-Моррис. Сэм узнал, что оба квартала сейчас меняются. С западной стороны — состоятельные негры, а с восточной стороны — состоятельные белые или азиаты заселяют лучшие особняки девятнадцатого века, постепенно возрождая былую славу Гарлема, фасад за фасадом. Тем временем в Эль Баррио иммигранты, постоянно прибывающие из Мексики, сражаются за давно не знавшие ремонта, заброшенные дома.

Сэм слушал рассказ Шармины о том, что Мэгги перестала посещать своего врача и записалась на прием к акушерке. Эта женщина имела хорошую репутацию, которую ей создали клиентки из мексиканцев. Она была не только partera, но и curandera[19], народная целительница. Когда она не принимала младенцев, то консультировала пациентов в своей «Yerberia», лавке трав и настоек. Именно там находилась Мэгги.

— Спасибо, Шармина, — сказал Сэм и дал отбой.

В молодости, когда он служил на торговом флоте, у него была возможность посетить много подобных заведений, и он высоко ценил народных травников всего мира. Он бы никогда не думал, что Мэгги пойдет к такой целительнице, но у Сэма это не вызывало тревоги. Его тревожило беспокойство Шармины и то, что Мэгги ничего ему не сказала.

Он прибавил скорость, проехал 116-ю улицу и станцию метро «Лексингтон». Следя за тем, нет ли поблизости патрульных полицейских машин, он мчался на восток по главной торговой улице, бульвару Луиса Муньоса Марина. Пуэрто-риканские мясные рестораны проносились мимо, сливаясь в сплошную полосу; в них гремела сальса, музыка, изобретенная здесь.

Сэм добрался до Литтл Пуэбла, полного мексиканских такериас[20] и лавок, торгующих ковбойскими сапогами. Поспешно припарковался у стеклянной витрины магазина с вывеской над входом «Yerberia Guadalupe». Вышел и окинул ее оценивающим взглядом. В левой витрине была выставлен грубый рисунок «La Mаnо Poderosa» — могущественной руки, поддерживающей Святое семейство на небесах. Справа на полумесяце стояла «Virgen de Guadalupe», а под ней ангел. Товары рекламировал написанный от руки список: «Sexopronto, Aguas Espirituales; Libros Misticos; Lectura de Cartas»[21] и тому подобное. Возможно, здесь старались увеличить его потенцию, гадая Мэгги на картах Таро. Это совершенно безобидно.

Внутри вдоль стен тянулись деревянные полки, уставленные кремами, маслами, горшочками с травами. Еще там были статуэтки святых, ацтекских императоров, цветные свечи в высоких стеклянных подсвечниках. Пучки сухих трав свисали с потолка рядом с фигурами скелетов со Дня мертвых, возле них на стене находилась фреска с изображением Тайной вечери. На другой стене висели подписанные портреты: великие целители прошлого, народные святые — Дон Педрито Харамильо, Эль Ниньо Фиденцио и Терезита Урреа, мексиканский аналог матери Терезы. Все они, по слухам, совершали чудесные исцеления.

К своему облегчению он увидел в углу Мэгги; они с целительницей склонились над столом, на котором горела черная свеча. Целительница молилась. Сэму эта картина неожиданно показалась мрачной: целительница, черная свеча, которая предназначалась для отвода зла, Мэгги в траурной одежде…

Он кашлянул, и они подняли глаза. В зеленых глазах Мэгги отразилось удивление. Она быстро прикрыла рукой пластиковый пакет, полный трав. У нее сделалось чужое лицо, и Сэм с удивлением увидел незнакомую ему женщину. Он отогнал эту мысль, пожал плечами.

— Мэгги Кларисса Джонсон, что это ты прячешь?

Женщины переглянулись, потом Мэгги ответила:

— Сэм, откуда ты взялся?

— Я спросил у Шармины, где ты. — Не совсем, конечно, правда, но очень близко. — Для чего эти травы?

— У меня бывают головные боли, вот и все.

Он подошел и поцеловал ее в лоб, почувствовав, что она лжет.

— Ну, мы этого не допустим.

Он с интересом протянул целительнице руку и пожал ее.

— Я — отец-виновник и будущий муж.

Женщина улыбнулась, ее черные волосы каскадом обрамляли привлекательное лицо. Она была одета в темное льняное платье и белый свитер. Дева Мария Гваделупская в синих одеждах стояла на столе рядом с ней, с ее макушки ниспадали красные четки.

— Я — донья Терезита.

— Хорошее имя, — ответил Сэм.

Травы исчезли в сумочке Мэгги, и Сэм пытался понять, что он видит. Он опустил руку и погладил ее живот.

— А как наш младенец?

Он заглянул в глаза целительницы, нет ли в них намека на то, что она — черная целительница, которая может насылать чары — envidia, mal de ojo, salacion, maleficio[22]. Не может этого быть, если Мэгги пришла сюда.

— Рада с вами познакомиться, сеньор Даффи. С ребенком все в порядке.

— Ну, наверное, мы пойдем, до следующей встречи, — сказала Мэгги.

Сэм похлопал ее по плечу, повернулся и стал изучать документы в рамках на стене.

— Полагаю, вы приняли многих младенцев, донья Тереза.

— Во всем Гарлеме и во многих других местах. У меня есть лицензия. — Она указала на сертификат от штата Нью-Йорк. — Безопасные домашние роды в атмосфере любви — вот мой девиз.

— И как долго вы практикуете в Гарлеме?

— Много лет.

— Ну, наверное, мы уже пойдем, — повторила Мэгги.

— Да, девочка моя, — согласился Сэм и взял ее под руку, помогая встать.

На улице он открыл перед ней дверцу «Рейнджровера», и когда она села, сделал вид, будто что-то вспомнил.

— Побудь здесь минутку. Мне хочется самому поблагодарить Терезиту и оставить хорошие чаевые, чтобы она о тебе позаботилась.

— В этом нет необходимости, — возразила Мэгги.

Сэм прикоснулся к подбородку Мэгги и вернулся в лавку. Ему показалось, что целительница ждала его.

Он рассмеялся.

— Не говорите мне, что вы еще и espiritista[23]. Вы медиум?

Донья Терезита протянула ему руку, в которой был другой пластиковый пакет с травами.

— Немного, — сказала она. — Вот, возьмите это. И незаметно замените пакет сеньоры на этот, когда она не видит.

Сэм не взял пакет. Он подошел к ней вплотную, чтобы говорить шепотом.

— И зачем мне это делать, донья Терезита?

Хотя он был для нее незнакомцем, высоким мужчиной, более массивным, Терезита не выглядела испуганной.

— Вы не тот человек, которого описала ваша жена, сеньор. Совсем не тот. Я вижу вашу душу.

У Сэма упало сердце. Что ей сказала Мэгги? Что-то плохое, что Терезита теперь сочла неправдой, или что-то хорошее, в чем она сейчас усомнилась?

— Что в пакете?

— Всего лишь зеленый чай. Он ей не повредит.

Сэм сердито уставился на женщину.

— Тогда что в том пакете, который у нее?

— В основном тимьян.

— Тимьян? Вы имеете в виду приправу тимьян?

— Да. Недавно забеременевшая женщина, если она будет три дня пить чай из него, потеряет ребенка. Очень плохо, что американки отказались от мудрости своих прабабушек. Они позволяют Верховному суду руководить их жизнью.

Сэм подумал, что плохо расслышал. Он чуть не погиб, спасая Мэгги. И к тому же бросил Корал, которая, с точки зрения секса, была его отражением в женщине. Неужели Мэгги игнорировала все это и пытается избавиться от ребенка? Он закрыл глаза, вспоминая насилие, сердце его останавливалось. Она его не простила.

— Она просила вас дать ей эту траву?

— Она встревожена, подавлена горем.

Сэм отвернулся от Терезиты и взглянул на статую Девы Марии Гваделупской, аналога ацтекской матери-богини Тонанцин для мексиканских христиан. У Мэгги была собственная коричневая статуя Мадонны, Мадонны Рокамадурской, из Франции. Сэм не видел ее с тех, как погиб Джесс. Да, он напал на нее, она потеряла сына, но неужели Мэгги готова погубить ребенка?

Он всмотрелся в лицо Терезиты.

— То, что вы говорите, не может быть правдой. Мэгги — глубоко религиозная женщина, и я…

Тереза покачала головой и прикоснулась к его плечу.

— Сеньора охвачена чувствами, с которыми не может бороться. Она не та женщина, которую вы знали раньше.

— Но как она могла подумать…

— Если она будет разговаривать с вами или с другими людьми, если будет заниматься любовью, это может помочь. Вы должны попытаться. Это важно. Она не думает. Только чувствует. Помните об этом, это может вам помочь, сеньор Даффи. Желаю удачи.

Донья Терезита отдала Сэму пластиковый пакет и ушла.

Сэм потрогал пальцами травы. Может ли акушерка-католичка участвовать в аборте? Потом он вспомнил. Под покровом католической религии конкистадоров Мексика сохранила многие древние верования. Католик, верящий в Деву Марию Гваделупскую, и римский католик — не одно и то же.

Он заметил книжную полку и пробежал глазами по внушающим уверенность названиям книг: «Акушерство: нормальные и проблемные беременности», «Акушерство» Варни, четвертое издание, «Холистическое акушерство», книги из серии «Травник мудрой женщины» Сюзан Вид, классическая книга Джетро Клосса «Назад в Эдем» рядом с книгами о лечении травами или remedios caseros[24], которые применяли знахарки, в том числе «Кодекс Бадиано» ацтеков.

Сэм решил выбросить оба пакета и заменить травы в сумочке Мэгги слабым чаем из бакалеи.

Он вышел на бульвар Луиса Муньоса и увидел свою драгоценную Мэгги, сидящую там, где он ее оставил, погруженную в воспоминания или в раздумья; ветерок развевал ее черную вуаль.

Когда Корал подошла к своему дому, швейцар сказал:

— Добрый вечер, мисс Андерс. Хорошо прошла поездка?

— Привет, Крис. Да, хорошо.

Они на мгновение остановились, Крис открыл перед ней дверь, а Корал рассеянно смотрела на золотой галун на его воротнике. Потом она вдруг вспомнила, где в последний раз видела этот воротник. За рулем коричневого «Порше» такого же молочно-шоколадного цвета, как тот, что пропал из гаража этого дома, в тот же день, когда исчезла машина. Совпадение?

— Ты украл тот «Порше», Крис, не так ли? — спросила она, радуясь возможности отвлечься на секунду от своих проблем. Она смотрела на него со смесью неодобрения и восхищения.

— Что? Я не крал! — Он оглянулся.

— Ты украл «Порше», который муж бедной миссис Ли подарил ей перед смертью.

Швейцар вспыхнул, выдав себя.

— Люди не должны слышать, что вы это говорите. Вы ошибаетесь, мисс Андерс.

— Ошибаюсь, да?

— Да, но если я это и сделал, она даже не отъедет на нем от тротуара.

Корал рассмеялась.

— Ты мошенник.

— Как… как прошла ваша поездка, мисс Андерс? — еще раз спросил он.

Она помедлила и посмотрела вдаль.

— Знаешь, моей последней остановкой был Гибралтар. Я там села в вагончик канатной дороги. Просто чтобы посмотреть через пролив на закат, когда ветер поворачивает на запад. Видишь своими глазами, как облако пыли из Африки поднимается вверх и отражает свет.

Корал взяла свои ключи.

— Да, это была замечательная поездка. — Она повернулась к нему и прошептала: — Но настоящий вопрос, Крис, — вернешь ли ты «Порше».

Крис покраснел, как рак.

— Мисс Андерс, я не знаю, почему вы думаете, что я взял…

— Краснеть — это недостаток для вора, Крис. А ты именно вор, и я это знаю. — Она ухмыльнулась. — Я бы тебя сдала, если бы ты не был таким милым и полезным для меня. — Она ткнула пальцем в его грудь. — Но если ты украдешь что-нибудь у меня или у моих друзей, я в ту же минуту донесу на тебя властям штата.

— Мисс Андерс, вы должны знать, как я вами восхищаюсь. Я бы никогда, ни за что…

Корал, улыбаясь, пошла к восточным лифтам, крикнув:

— Постарайся этого не делать.

Она вышла на семнадцатом этаже и прошла в свою квартиру.

— Дома, наконец-то, — произнесла она, входя в прихожую. Ее пол был вымощен полированными плитками, а стены отделаны золочеными плинтусами. Черный стол с желтыми тюльпанами стоял у стены в прихожей под потрясающей картиной, на которой были изображены балетные танцоры — Фонтейн и Нуриев.

Корал прошла в центральную комнату. Справа находилась кухня, отделанная сланцем, хромом и полированным деревом, слева — туалетная комната. Еще два шага, и она оказалась в просторной гостиной, под ногами лежал темно-красный ковер. На одной стене были обои с затейливым узором из золотых, зеленых и коричнево-красных полос. На ней висели портреты других танцоров: Билла «Боджанглеса» Робинсона, Фреда Астера и Джинджер Роджерс, Барышникова. Альков занимал кабинетный рояль.

Эта квартира принадлежала ей, и только ей одной. Ни один мужчина не был здесь — ни Сэм, ни один из ее клиентов.

— Привет, Кэтрин, — сказала она портрету женщины, одетой в стиле тридцатых годов. Медная табличка на раме картины сообщала, что это Кэтрин Данэм, создательница антропологии танца.

Корал внимательно осмотрела несколько маленьких рамок с табличками: сине-красная «Жар-птица» Шагала, фотография Альберта Артура Аллена «Хоровая линия», изображавшая семь обнаженных женщин, повернувших головы налево, снятая во Франции в тридцатых годах.

Это было ее святилище, недоступное мужчинам. Даже Тео его не видел.

Корал прошла в главную спальню с ванной комнатой. Там стояла черная мебель, золотые лампы, а кровать была накрыта желтым атласным покрывалом и в изголовье лежала груда подушек разных размеров.

Она переоделась в леггинсы и просторную белую рубашку. В гостиной она полюбовалась живописным видом на реку Гудзон в обрамлении огней берега Джерси за ней.

Вспоминая свои короткие дни свободы, Корал горько вздохнула. Она отплыла из Рапалло на северном берегу Средиземного моря, в Италии, и, проплыв мимо близкого, но слишком модного Портофино, велела экипажу вести яхту Брауна на юг, к острову Сардиния. Миновав красивый, но слишком многолюдный Калгари на южной оконечности острова, Андерс направилась к Коста Верде, где яхта встала на якорь у Сиву. Она могла плавать на рассвете к берегу обнаженной и бродить по длинному пляжу из золотого песка, никого не встретив. Она проплыла мимо большей части Французской Ривьеры, и приказала бросить якорь возле Перпиньяна, где Сэм догнал ее. На станции, спроектированной Дали, она села в маленький желтый поезд, «Le petit train Jeune», и доехала до Фон-Роме в Пиренеях, чтобы покататься на лыжах после его отъезда. Пока она осматривала развалины Катара и фотографировала фламинго на соленых болотах, на яхту погрузили ящик муската «ривесальтес», который она полюбила.

Дни чистого блаженства, независимости, но они миновали.

Корал не могла поверить, что Браун не обеспечил ее в своем завещании, как обещал. Теперь ее надежда на независимость исчезла, дни сладкой свободы были иллюзией. Ей придется либо работать на Луиса и помогать ему в его безумных планах, или найти себе богатого «папочку», или, еще хуже — «дедушку», учитывая нынешнюю конкуренцию. Красивые девушки из хороших семей, кажется, уже не возражают против занятия проституцией.

— Ты чертов ублюдок, Тео, — произнесла она, обращаясь к горизонту Джерси. — Надеюсь, ты в аду.

Корал повернулась к другой двери рядом со спальней, открыла ее и включила свет в личной студии, подошла к балетному станку и начала делать «плие» и «релеве».

Здесь никто не мог ее купить. Никто не мог заставить быть остроумной или сексуальной, заставить улыбаться, когда ей хотелось хмуриться. В этой квартире она была настоящая.

Здесь она была Корал Андерс, танцовщица.

Глава 5

На кухне у Феликса Мэгги включила чайник и достала из сумочки травы, вспоминая тот момент, когда она впервые вошла в баптистскую церковь на 131-й улице. Донья Терезита стояла там, в прихожей, перед двупольной дверью. Свет, струившийся в застекленные окна, освещал ее черные волосы и сияющие глаза. Она была одета в черное.

Мэгги стразу же потянуло к этой латиноамериканке, которая совсем не выглядела чужой в их церкви.

— Saludos, madre querida, — произнесла в конце концов Терезита. «Приветствую тебя, дорогая мать», как позже поняла Мэгги. Тогда она подумала, что та сказала: «Слава тебе, Святая Мать», и сделала шаг назад, испугавшись, что ей не следовало возвращаться в свою старую церковь, о чем предупреждал ее Сэм.

Терезита сунула руку в сумочку, достала визитную карточку акушерки, вручила ее и сказала:

— Приходите ко мне, если захотите.

Каким-то образом она поняла, что Мэгги беременна.

В ту ночь ей приснилась донья Терезита. Это был странный сон, полный засушенных роз. На следующий день она пошла в лавку Терезиты, и вскоре уже изливала свои страхи женщине с сияющими глазами. Именно там Мэгги посмотрела правде в глаза: она все время думала, что не может подарить жизнь случайно зачатому ребенку Сэма.

Мэгги услышала шаги и подняла взгляд. Сэм стоял у двери на кухню Феликса. Почему он не вернулся на работу после того, как привез ее от Терезиты? Придется сказать Шармине, чтобы больше не сообщала Сэму о ее местонахождении.

— Мэгги… — заговорил он.

Она отвела глаза, ей снова вспомнилась Италия и то утро, когда она сообщила Джессу, кто он в действительности. Его ответ потряс ее. Джесс сказал, что его гены не из клеток ДНК, которые Феликс взял с Туринской плащаницы. Он пришел, потому что Мэгги позвала его, она и Феликс. Сказал, что мог прийти другим путем. Джесс сообщил ей, что его единственной миссией было ее личное счастье. Он пришел не для того, чтобы спасти мир.

Охваченная чувством вины и раскаяния, Мэгги тогда убежала с берега озера в дом. Она нашла у себя в спальне Сэма, непрошеного гостя; тот растянулся голый на ее постели. Каждый день Мэгги приходилось гнать воспоминание о том, что он с ней сделал.

Феликс потом сказал, что состояние Сэма имеет медицинское название: парафилия, вызванная травмой. Если кто-то виноват, так это Теомунд Браун, сказал Феликс. Его человек стрелял в Сэма в ту ночь, когда родился Джесс. Десять лет все они думали, что Сэм мертв. Лучше бы он и вправду умер.

Мэгги повернулась к нему.

— Ты знал, что прошло меньше двух месяцев с тех пор, как Феликс привез тебя в Италию, Сэм? Меньше двух месяцев с тех пор, как мы узнали, что ты еще жив?

Сэм потянулся к ней, но она отстранилась.

— Смотри, что происходило после этого. В тот день, когда ты приехал на нашу виллу, умерла сеньора Морелли. Через три дня Карло Морелли убил Джесса за то, что тот не спас его жену. — У Сэма был виноватый вид. — Лишь плохое происходило с тех пор, как мы опять вместе, Сэм.

Он стоял, ломая руки, с открытым ртом, но не говорил ни слова. Мэгги убежала в комнату для гостей и заперла дверь. Она часто дышала, в такт биению сердца, и прислушивалась, не раздадутся ли шаги Сэма, не постучит ли он сердито в дверь. Но все было тихо. Мэгги с облегчением подошла к чемодану, открыла его и достала статуэтку, на которую так долго не смотрела — французскую статуэтку двенадцатого века Девы Марии Рокамадурской, Черной Мадонны.

У нее был широкий нос, на голове, как и у младенца, надеты золотые венцы. Джессу она очень нравилась. Мэгги поставила статуэтку на туалетный столик и опустилась на колени, чтобы помолиться.

— Мое лоно тоже было девственным. Я родила сына, как и ты. Что ты делала после того, как растерзали Иисуса?

Она дотронулась до деревянного младенца.

— Наверное, неправильно считать себя второй Мадонной. Должно быть, я совершила большой, очень большой грех. Наверное, нанесла оскорбление Святому Духу. Поэтому Бог позволил Сатане прийти ко мне. Поэтому отнял у меня Джесса, милого Джесса!

Мэгги закрыла ладонями лицо. Она понимала, что спустилась в темную долину смерти и потерялась, совсем потерялась.

— Я знаю, что это неправильно, — сказала она. — «Мне отмщение», — изрек Господь. Но Пресвятая Дева, посмотри, что со мной случилось!

Она сжала руками живот, глядя на деревянного младенца.

— Поэтому я должна это исправить! Я не могу позволить порочному семени Сэма продолжать расти во мне, там, где был мой милый Джесс. Не прошу тебя простить меня. Я понимаю, что никогда мне не будет прощения за то, что уже сделала. Просто объясняю. Вот и все.

Мэгги ждала знака — какого угодно, — что она, возможно, не права. Ничего не чувствуя, она спрятала статуэтку, вернулась на кухню и увидела Сэма, который стоял над чашкой с блюдцем — пытался быть полезным, наверное, но слишком поздно.

— Я заварил твой чай, — сказал он.

Мэгги нахмурилась, заметив пластиковый пакет, который дала ей донья Терезита.

— Ты взял травы из этого пакета?

— Да. — Он протянул чашку.

Она взяла, помешала чай, наблюдая за Сэмом. Как он может выглядеть таким заботливым, таким человечным, когда он совсем не такой? Она отнесла чашку в гостевую комнату Феликса.

Сэм пошел следом.

— Тебе не надо оставаться со мной, — сказала она. — Я знаю, что ты должен работать.

— Я хочу быть с тобой.

Мэгги фыркнула. Должно быть, в нем взыграла похоть.

Она села на кровать, встретилась взглядом с Сэмом, набросила на плечи плащ мести Исайи и залпом выпила чай целительницы. По вкусу это был какой-то мягкий сорт тимьяна. Три дня по три раза в день, и она покончит с беременностью. Целительница не велела пить чай дольше. Если он не поможет, нужно прийти опять. Она попробует что-нибудь другое, но тимьян обычно помогает.

К удивлению Мэгги, Сэм подошел к ней и крепко обнял. Она хотела сказать ему, что его ребенок скоро превратится в кровавый сгусток. «Как она может так думать?» Потом она вспомнила. Джесс мертв.

Сэм взял у нее чашку и поцеловал ее в лоб, в нос, в губы, и она ему это позволила.

— Мэгги, разве ты не знаешь, что я люблю тебя?

Она притворно улыбнулась.

— Конечно, любишь, Сэм. Мы собираемся пожениться, не так ли? — Она в последние две недели была слишком поглощена горем и могла только плакать. Теперь она стала сильнее и будет лгать, пока дело не будет сделано.

Он застонал.

— Мэгги, я хочу, чтобы ты села и послушала меня.

Она села с безразличным видом.

— Я прочел статью о стадиях горя. Думаю, ты сейчас между стадиями отрицания и гнева. Дело в том, что… — он пристально всмотрелся в ее лицо. — Не доверяй своим чувствам в данный момент. Мне тоже тяжело, но мужчины и женщины горюют по-разному. Тебе нужно с кем-нибудь поговорить, Мэгги. Правда.

Она сердито смотрела на него.

— Я тебе уже говорила, что не буду ходить к психоаналитикам. Что они могут мне сказать? Что мой сын мертв и я горюю? Я и так это знаю.

— Тебе нужно выговориться, Мэгги. Я тебя не принуждал, но теперь вижу, что ошибался. Я здесь и буду слушать. Ты не хочешь попробовать рассказать мне, что чувствуешь?

Мэгги закрыла глаза. Не имеет значение, что она ему скажет. Через три дня ее беременность прервется.

— Я просто хочу поспать, Сэм, если не возражаешь.

Мэгги отстранилась, разделась до комбинации и забралась под одеяло. Мысленным взором она видела один и тот же предмет. Ее пистолет. Тот, который папа подарил ей в Маконе, в штате Джорджия, когда ей было двенадцать лет. Несколько белых мужчин напали на нее в лесу, но папа подоспел вовремя. Потом он купил пистолет и научил ее стрелять. Он сказал:

— Убей их, малышка, если они придут за тобой. Бог не хотел, чтобы ты стала жертвой насилия.

Мэгги никогда не носила с собой этот пистолет. Она полагалась на молитву. Пистолет до сих пор лежал там, куда она спрятала его тридцать лет назад, — в носке, на дне коробки в сундуке с памятными вещицами. Феликс позволил им хранить его в подвале, где девять богатых обитателей этого дома держали вещи, которыми не пользовались.

Как всегда без приглашения, Сэм разделся до трусов и забрался в постель рядом с ней.

— Мэгги, позволь мне помочь. Что ты сейчас чувствуешь?

Когда он дотронулся до нее, она заплакала:

— Ты оставил нас с Джессом одних!

— Я не должен был, но, Мэгги, ты мне так велела.

— Как ты мог доверять моим суждениям в то время, когда я переживала такой стресс? Разве не ты тот человек, который перехитрил Теомунда Брауна?

Сэм потер лоб.

— Наверное, это оборотная сторона любви к человеку, который умеет заткнуться и выполнять приказ. Ты приказала мне поехать и попросить прощения у Корал, и я это сделал. Я не должен был, эту часть вины в смерти Джесса я признаю. Что касается другой, поверь мне, нет такого мгновения, когда бы я не мечтал искупить ту боль, которую причинил двум женщинам, которые любили меня и верили мне. Я теперь все время хожу в церковь, как ты мне всегда советовала, но не на исповедь, потому что какой священник отпустит мне эти грехи?

— Ты думаешь, Корал тебя любила? — спросила она. — Разве проститутки любят?

— Я не хотел тебя обидеть!

Мэгги закрыла глаза, чтобы не видеть его. Закрыла руками уши, чтобы не слышать.

— Почему Феликс тоже уехал?

Сэм отнял ее ладони от ушей.

— Ты знаешь, почему! Браун похитил его дочь. Перестань себя мучить. Пожалуйста. Мэгги, позволь мне отвезти тебя к человеку, который может помочь.

При этих словах Мэгги впилась в него ногтями. Сэм с изумлением смотрел, как из его руки потекла кровь. Она обрадовалась, что сделала ему больно.

— Ох, девочка моя, — прошептал он. — Я бы все отдал, все сделал, чтобы прошла твоя боль.

Как он может выглядеть таким искренним? Мэгги вздернула подбородок.

— Если думаешь, что ты — единственный мужчина, который меня любил, то ошибаешься. Адамо любил, брат Карло Морелли. Адамо делал мне предложение каждые пять минут, знаешь ли.

— Ты жалеешь, что не выбрала его?

Мэгги не хотела говорить Сэму, что Адамо был городским пьяницей, пусть и веселым. Он протрезвел, чтобы помочь ей, но теперь, вероятно, снова пустился в запой.

— Тебе не нужно отвечать, — сказал Сэм. — Адамо не мог не видеть, какая ты чудесная.

Как он может выглядеть таким серьезным?

— Это Джесс был чудесным! Тебя не было все эти годы, и ты ничего не знаешь об этом. Он мог делать, читать и понимать все, что угодно. Я не так умна. Мы думали сначала, что он немного отсталый. Оказалось, что нет. Ему просто не нужно было читать, потому что он и так… О, Боже! — она часто задышала. — Он уже все знал — в душе. Все! И…

— Продолжай, Мэгги. Что еще?

Она посмотрела в окно.

— Он был таким хорошим моряком. Он управлял этой маленькой яхтой «Зеркало», которую подарил ему Феликс, так ловко, что мог бы участвовать в Олимпийских играх.

— Да. Он был умный.

— Больше, чем умный. Он говорил на иврите. Его научил раввин. — Она посчитала на пальцах. — Джесс говорил на иврите, на итальянском и на английском, и он сказал… сказал, что не является реинкарнацией Иисуса Христа. — Она широко развела руки. — Он сказал, что он — это все имена — все имена, которые мы слышим во сне, произнесенные шепотом, и…

Мэгги закрыла глаза и представила сына, его бронзовую кожу, длинные локоны, непринужденную грацию движений и как он всегда говорил, что любит всех людей. Через какое-то время она осознала, что Сэм гладит ее руку, и это утешает. Удивило, что это возможно.

— Специалисты советуют в минуты горя заниматься любовью, — сказал Сэм, Даффи прижался к ней и поцеловал, но она отпрянула.

— Ты собираешься получить то, что хочешь, опять? Ты только и умеешь, что насиловать женщин, Сэм?

— Не говори так.

Мэгги зарыдала и стала хлопать себя по бедрам.

— Как может Джесс быть мертвым, Сэм?

Он схватил ее за руки, и Мэгги выгнула спину, охваченная страданием.

— Как? Как может мой сын быть мертвым?

Они услышали, как Феликс играет на пианино для Ариэль.

Мэгги чувствовала, что эти двое мужчин поймали ее в ловушку, для них она никогда не была на первом месте — все еще оставалась горничной. Мэгги соскочила с кровати, прикрывшись простыней, но не смогла придумать, куда бежать. Слушая звуки пианино Феликса, смотрела на узоры солнечных лучей на стене — на длинные, чувственные линии, напоминающие ягуара.

— Иди сюда, поговори со мной.

Она увидела на его лице страстное желание. «Да, он спас их от Брауна, но это был всего лишь отвлекающий маневр, пока не придет настоящий убийца».

Мэгги набросила халат и улыбнулась.

— Мне нужно выпить еще чашечку чая.

Когда она вернулась, Сэм кое-что изменил в комнате для гостей. Там стояла скамеечка для молитвы из прихожей, над ней висело распятие. Рядом горели свечи.

Мэгги замерла.

— Сэм, что все это значит?

Он казался разочарованным.

— Поставь чай. — Голос его звучал угрожающе.

— Что?

Сэм взял в руки Библию.

— Просто поставь чашку.

Мэгги захотелось убежать. Но она поставила чай и с вызовом посмотрела ему в глаза.

Он протянул Библию.

— Возьми.

— Что ты делаешь, Сэм?

Он повысил голос.

— Возьми эту Библию!

Мэгги содрогнулась, но ответила:

— Я не молюсь по приказу, твоему или чьему-нибудь еще.

Ей показалось, что Сэм угрожающе навис над ней с высоты всех своих ста восьмидесяти пяти сантиметров.

— Почему же, Мэгги?

Она заморгала и взяла Библию, решив подчиниться этой глупой игре.

— Ты по-прежнему веришь, что это книга Господа?

Мэгги всмотрелась в его красивое лицо. Может быть, Сатана испытывает ее с помощью Сэма?

— Что это за вопрос, мистер Даффи? Конечно, верю.

Сэм схватил ее за руку и подвел к распятию.

— Становись на колени.

Она гневно смотрела на него.

— Зачем?

— Просто сделай это! Я не приму отказа.

Женщина сердито повиновалась.

— С Библией в руке, на коленях перед крестом Господа, поклянись…

— В чем поклясться? В чем?

— Положи правую руку на эту Библию и смотри на крест.

— Сэмюэль Даффи, что это ты…

Он прогремел:

— Положи правую руку на эту проклятую Библию и смотри на крест!

Мэгги стало страшно, она подчинилась.

— Говори: «Боже, я обещаю не избавляться от нашего ребенка».

Потрясенная Мэгги попыталась подняться, но руки Сэма держали ее за плечи.

— Скажи это! Скажи: «Боже, я обещаю не убивать ребенка Сэма».

Теперь она зарыдала, понимая, что Шармина или целительница ее предали.

— Я не могу, я не могу…

— Скажи это, Мэгги.

Дверь распахнулась. Вошел Феликс. Он резко тряхнул головой, откинув волосы назад, будто потерял всякое терпение.

— Что это вы здесь делаете? Сэм, что ты делаешь с Мэгги?

Сэм заговорил тише:

— Если хочешь дышать и дальше, закрой эту проклятую дверь и занимайся своим делом!

Феликс вгляделся в Мэгги и спросил:

— С тобой все в порядке?

Это было не так, но Мэгги кивнула. Феликс вылетел за дверь и громко хлопнул ею.

— Скажи это, — настаивал Сэм. — Поклянись.

— Клянусь.

— Перед Богом.

— Перед Богом.

— Что я не убью нашего младенца.

— Что я не убью нашего младенца, — она посмотрела в злые глаза Сэма.

— Душой моего сына, Джесса, клянусь.

— Душой… ох, Сэм, я не могу.

— Скажи это! Скажи! — требовал он.

— Душой моего сына, Джесса, клянусь.

— Аминь.

— Аминь.

Тяжело дыша, Сэм смотрел на нее, потом провел рукой по подбородку.

— Я должен был это сделать. — Он прошелся по комнате, задул свечи. — Ты не в себе. Я не мог позволить тебе убить нашего ребенка.

Мэгги встала со скамеечки и осторожно положила Библию. Потом убежала в туалетную комнату и в ванную за ней, заперла дверь. Сбросила одежду и уставилась на свой живот.

На Библии, на коленях, она поклялась перед Богом. Потребует ли Всевышний, чтобы она выполнила это обещание? Ее изнасиловали. Мэгги закрыла глаза, зная, что могла отказаться. Сэм не причинил бы ей вреда, он просто кричал и злился.

По правде говоря, каждое слово этой клятвы было правильным. Она чувствовала себя цельным человеком, когда произносила ее, как тогда, когда носила Джесса, но этот младенец не он.

Она погладила живот и прошептала:

— Ну, хорошо. Хорошо, ты, который там. Бог, наверное, решил, что ты должен родиться. Кто-нибудь другой должен будет вырастить тебя, но на свет произведу я.

Мэгги включила воду, думая о том, как они с Сэмом вчера искали квартиру. Это была его идея. Она только хотела подыгрывать ему, пока не покончит с беременностью. Женщина встала под душ, сознавая, что все изменилось.

Если она собирается рожать, то не может лишить его права стать законным. Каждый ребенок имеет на это право. Ей все же придется выйти замуж на Сэма. Она случайно нашла квитанцию на его большой сюрприз к свадьбе: поездка на «Роллс-Ройсе» к отелю «Плаза», где забронирован люкс «Сентрал парк», красные розы, шампанское. Сэм мог себе это позволить, потому что они не устраивают прием, а венчание в церкви и священник были бесплатными. Он обещал ей дизайнерское свадебное платье. Как и когда — это было тайной.

Она смочила волосы, вспоминая слова доньи Терезиты, сказанные тогда, когда Мэгги призналась ей, что чувствует ненависть.

— Твои чувства идут от земли, — сказала знахарка. — Это материнские чувства самки ягуара, которая охотится за теми, кто убил ее детеныша.

Если Терезита так хорошо все понимает, зачем она рассказала Даффи о чае? Или это сделала Шармина?

Она представила себе Сэма в спальне, поздравляющего себя с тем, что перехитрил ее. Если он думает, что победил, то он ошибается. Сэм смог заставить ее выносить своего ребенка, но он никогда не получит ее.

Намыливаясь под душем, Мэгги посмотрела на груди, уже набухшие и более чувствительные. Если бы у нее был порядочный мужчина, она бы сейчас пошла к нему, но у нее только Сэм, который сломал ей жизнь.

Глава 6

В комнате для гостей, где Корал позже надеялась принимать Салати, она закончила одеваться к его приходу. Комната была обставлена изящной мебелью восемнадцатого века в стиле «чиппендейл», в ней имелся зеркальный потолок и стена, а также огромная кровать. Ее обставил Тео, и Луис пока ничего не изменил. Он сказал, что такую комнату трудно улучшить. Мужчины могли смотреть на себя, лежа в постели с красивыми женщинами, в обстановке, достойной королевских особ.

Корал осмотрела в зеркалах облегающее платье, прошлась по комнате, чтобы посмотреть, как покачиваются бедра. Платье переливалось серебром, как и туфли на высоком каблуке, и было таким тонким, что при правильном освещении Салати мог видеть не только ее ноги, но и очертания промежности. Она погладила груди, чтобы посмотреть, как они после этого будут смотреться сквозь тонкую ткань, и решила повторить этот жест и доставить удовольствие Салати. Волосы ниспадали массой локонов. Серебряные серьги соблазнительно покачивались и представляли собой элегантный образец ювелирного искусства, опередившего моду. Корал сделала их на заказ, как и духи, формулу которых составил в парижском ателье покоренный ею парфюмер, один из знаменитых французских «нюхачей», как их называли.

Она решила не красить губы. Ее брови, кожа и лицо были в превосходном состоянии, и ненакрашенные губы создавали интригующий контраст с ее потрясающим нарядом. Корал осталось принять одно решение: в чем отказать Салати. Возможно, она не позволит ему целовать ее в губы, или в грудь, не станет раздеваться — и не позволит ему раздеть ее, — когда они будут заниматься любовью. Возможно, не допустит орального секса — ни со своей стороны, ни с его стороны, или не даст включить свет, или не позволит смотреть ей в глаза. Все это было частью ее искусства: скрывать что-то от каждого из мужчин. А в остальном быть развратной до безумия. Это сводит их с ума.

У двери она бросила последний взгляд в зеркало и вышла из комнаты. Корал нервничала, несмотря на богатый опыт работы со служителями церкви. Ей необходимо, чтобы Луис остался доволен ее достижениями сегодня ночью.

Справа от нее находилась еще одна спальня, слева — кухня, а рядом с ней — помещение для слуг. За кухней располагались столовая, библиотека, пышная хозяйская спальня и просторная комната, которую Тео называл салоном. Сквозь его стену знаменитости и мировые лидеры когда-то любовались Центральным парком.

У Корал появилось ощущение, что Луис настойчиво занимается изменением комнат, но не могла утверждать это с уверенностью, потому что большая часть дверей теперь запиралась на замки, открываемые карточкой-ключом. Она пробовала их открыть, но единственная дверь, которая поддалась, вела в ту комнату, откуда только что вышла.

Теомунд заботился о безопасности, но предосторожности Луиса граничили с паранойей. Чего он боится? Корал также гадала, какую роль должен сыграть Салати в реконкисте и знает ли он об этом. Возможно, не знает и наносит визит без определенного плана. У него имелись тайные финансовые сделки с Тео, одним из богатейших людей в мире, и теперь Луис занял его место.

Пройдя мимо запертых дверей пентхауса, Корал добралась до вестибюля. Тео превратил его в музей для коллекции драгоценных камней. Она обнаружила там ожидающего Луиса, который сменил мексиканскую рубаху на итальянский костюм, не уступающий костюмам Тео. Луис встал, когда она вошла.

— Dios mio![25] — воскликнул он, в его голосе слышалось восхищение, но не было желания.

Корал повернулась перед ним вокруг своей оси.

— Fantastica[26], — произнес он.

— Ты и сам — фантастика.

Луис улыбнулся и махнул рукой в сторону лифта.

— Он поднимается.

Двери почти тотчас открылись, и из лифта вышел Его преосвященство Эваристо кардинал Салати, одетый в черную сутану. У него были выразительные глаза, длинные ресницы кинозвезды двадцатых годов и профиль римской статуи. Худ и красиво сложен. Пусть Папа — глава церкви, но при такой внешности и могуществе Салати должен быть ее князем. Вместе с ним из лифта вышли два таких же стройных и красивых пса; они были так хорошо воспитаны, что не нуждались в поводке. Человек и собаки затмили подсвеченные драгоценные камни и кристаллы на стенах вестибюля.

Луис шагнул вперед.

— Ваше преосвященство, ваше присутствие здесь — большая честь для меня.

Корал сделала реверанс и поздоровалась:

— Ваше преосвященство.

— Я тоже польщен, — ответил Салати. На мгновение его взгляд задержался на Луисе, на его дорогом костюме. — Я вас помню, Луис. Вы теперь выглядите совсем иначе; хотя мне известно, что вы были скорее не дворецким, а правой рукой Теомунда. Начинаю думать, что он поступил мудро, оставив все вам. Прошу, называйте меня Эваристо, а я вас стану называть Луисом. А если вы, очаровательная леди, сообщите мне свое имя…

— Корал. Мы еще не знакомы.

Он улыбнулся, показав красивые зубы.

— Я это знаю.

Они выпили на террасе, потом слуга подал им настоящий мексиканский обед, состоящий из нежной рыбы, приготовленной на пару в банановых листьях. Огни Нью-Йорка подмигивали им сквозь стеклянную стену. Пока они ели и пили великолепные вина, Корал думала о том, какие еще великие судьбы решаются сегодня вечером в Нью-Йорке. Луис методично направлял беседу на политику и экономику Мексики.

Корал смогла, со своей стороны, внести в беседу немного исторических фактов. Она знала, что Винсенте Фокс стал президентом в двухтысячном году. Он был избран на стандартный шестилетний срок и принес в Мексику демократию, нанеся поражение центристской ИРП, Институционно-революционной партии, которая правила с 1929 года. Тем не менее такова была демократия в мексиканском стиле, а это значило, что с коррупцией не покончили.

Луис объяснил Салати:

— До Винсенте Фокса ИРП всегда побеждала на всеобщих выборах, каким бы ни был подсчет голосов, из-за торговли влиянием и коррупции, управляемой сверху всемогущим действующим президентом.

— Как там эта старая шутка? — вставила Корал. — «Который час?» — спрашивает президент. — «Любое, какое вы скажете, мистер президент», — отвечают ему.

Луис и Салати рассмеялись.

— Винсенте обещал покончить со всем этим, — прибавил Луис. — И он начал что-то делать, действительно начал. Сейчас есть по три-четыре кандидата от партии, а не один, угодный президенту. Но, конечно, на выборах в 2006 году победил выбранный самим Фоксом человек, Фелипе Кальдерон. На экзит-полах мексиканцы сказали, что голосовали за его противника. Мы можем лишь догадываться об исходе выборов 2012 года, но я слышал, что ИРП намеревается вернуть себе власть. Действительно ли изменилась мексиканская политика?

Корал заранее изучила вопрос. Да, Фокс стабилизировал экономику, но в процессе он и его преемник Кальдерон увеличили количество миллионеров в Мексике с двадцати четырех до поразительных ста семидесяти тысяч, в числе которых Карлос Слим, обогнавший Билла Гейтса и ставший самым богатым человеком в мире теперь, после смерти Тео. А количество самых нищих городских жителей — тех, кто живет менее чем на один доллар в день, — осталось на уровне двенадцати процентов, в сельских районах — около двадцати.

— Я полагаю, американский уровень бедности был бы богатством для большинства мексиканцев, — сказала Корал.

— Да, это правда, — подтвердил Луис мрачным голосом. — Есть надежда на партию ПДР, правящую в Мексике с 1997 года, но если ИРП вернется, может возродиться «идеальная диктатура».

Салати кивнул.

— Это то, что перуанский писатель Варгас Льоса назвал мексиканским однопартийным правлением. Как будто некогда жестоко подавляемая Испанией и, к несчастью, католической церковью в стране сохранилась та же психология. Даже во времена процветания правительство Мексики держит сапог на шее народа.

Луис страстно заговорил о девальвациях песо в 1982 и 1995 годах, которые обанкротили Мексику и уничтожили слабый средний класс.

Салати внимательно слушал, красивые собаки ели кусочки с его руки.

— И все же, несмотря на все это, — сказал Салати, — мексиканцы любят свою страну. Большинство не говорит о недостатках, как вы, Луис. Это их мать, и хотя она искалечена, но прекрасна. Иммигранты мечтают вернуться, и это не удивительно. Я видел экзотическую красоту Мексики, как и ее ужасы. Они существуют вместе, в истинном, непостижимом единстве.

Луис откинулся на спинку кресла, словно не знал, как понимать замечание Салати. Очевидно, оно не соответствовало идее реконкисты.

Салати сказал:

— Прошу прощения. Я должен позвонить на ваше западное побережье. Это займет некоторое время.

Когда они остались одни на террасе, Луис широко улыбнулся Корал.

— Ты знаешь о Мексике больше, чем я думал.

Она почувствовала открывшуюся возможность.

— Где твоя семья, Луис?

Он ненадолго задумался, потом встал и отодвинул ее стул.

— Наверное, если ты будешь знать, это поможет тебе в работе. Пойдем со мной.

Появился его двоюродный брат, и Луис велел ему позаботиться о Салати, если тот вернется к столу раньше них.

Корал последовала за Луисом вдоль террасы к закрытой занавесом стене салона, к запертой комнате. Он открыл ключом раздвижную дверь и пригласил войти. Корал ахнула, увидев темные силуэты.

— Не бойся, hermosa, — сказал Луис. — Стой здесь.

Ей понравилось, что он назвал ее по-испански «красоткой». Через несколько мгновений зажегся приглушенный свет, и Корал увидела в комнате фигуры людей.

— Не бойся, — повторил он.

Она почувствовала запах благовоний и услышала музыку, назойливые звуки свирели, простой барабанный ритм, которые сопровождались шуршанием, словно сухие стручки фасоли шуршали на ветру. Она слышала звон бамбуковых подвесных трубочек. Эта музыка напоминала ей журчание текущей воды. Звуки были красивые, но кто эти люди?

Луис включил осветительный прожектор, и Корал увидела, что это статуи — коленопреклоненный мальчик, красивая женщина в натуральную величину, волосы которой падают на девочку, спящую на земле. На плечах женщины лежат сильные руки двух стоящих мужчин, один старше, другой моложе. Старший с отчаянием смотрит вдаль, на горизонт. Их окружают скалы и кактусы. Вокруг них разложены свежесрезанные ноготки, как и вдоль трехъярусного алтаря, подобные они видела в Мексике, во время Los Dias de los Muertos, Дня мертвых. Групповой снимок висит на стене, а над ним белая papel picado, папиросная бумага, на которой вырезаны затейливые узоры. Свечи и силуэты маскарадных фигур: куклы, курительная трубка, веер, роликовые коньки, мужское золотое кольцо.

— Кто они? — спросила Корал, слушая плывущую по комнате музыку.

— Моя семья, — ответил Луис. Он подошел к статуям и положил ладонь на спину мужчины, словно приветствуя его. — Я перевез их из своей прежней квартиры.

— Твоя семья?

Он прикоснулся к каждому по очереди.

— Хуан Пабло — мой отец. Эйлин-Рейносо — моя мать. Синтия Гуалли — моя младшая сестра. Эдуардо Ицли — мой старший брат. Роберто Мазатл — мой младший брат.

Она не знала, что сказать. Кто держит статуи своих родственников в гостиной?

— Господи. У тебя, у твоих сестер и братьев вторые имена народа науатль.

— Да, мои родители боролись против malinchismo[27], расизма, созданного испанцами: чистокровные gachupines[28] и criollos[29] на вершине, многие касты mestisos посередине, indios в самом низу. Они дали всем нам и испанские, и мексиканские имена, потому что это то, что мы есть. — Стоя среди статуй, Луис казался ушедшим из этого мира.

— Где они, Луис?

— Где-то в Тохоно О’одхам, индейской резервации в Аризоне.

— Они живут с индейцами?

— Нет.

Она посмотрела на алтарь и белые фигурки из папиросной бумаги.

— Почему они в аризонской индейской резервации?

Он отвел глаза.

— Они умерли.

— Умерли?

— Их останки находятся где-то в огромной пустыне.

— Что с ними случилось?

— Случился койот, человек-койот. В традиционной мексиканской культуре койот играл важную роль. Он не подчиняется власти, когда те заходят слишком далеко. Мы называем тех, кто тайно переправляет нелегальных иммигрантов через границу, пограничными койотами. Когда-то они были неплохими людьми, но в этой контрабанде стали участвовать наркокартели. Теперь многим койотам нельзя доверять.

— Ты думаешь, их убил койот?

— Я думаю, их убило солнце. — Он подошел к еще одному календарю ацтеков и прикоснулся к обсидиановому языку бога солнца. — Когда тот койот украл их деньги и бросил их, Тонатиу взял их в качестве жертвы, чтобы предотвратить конец света.

В ответ на изумленный взгляд Корал, он прибавил:

— Это один из наших мифов.

— Ох, Луис, зачем они пошли на это? Почему не подождали, если это было необходимо, и не приехали легально, как ты?

Он долго молчал.

— Своей работой ты поможешь мне избавить мексиканцев от продажных койотов, которые скормили мою семью солнцу.

Корал осенила внезапная догадка.

— Луис, это ты нанял того койота?

Вместо ответа он подошел к статуе матери и положил руку на ее голову, Корал ощутила боль, исходящую от Луиса. Он поднял глаза и умоляюще посмотрел на нее. Значит, это правда. Корал кивнула. Она сохранит его тайну.

Он выключил свет и музыку, вывел ее из комнаты и запер дверь.

Когда они вернулись, Салати уже был на террасе, и когда двоюродный брат Луиса подал десерт, заговорили о нелегальной иммиграции.

Луис нагнулся вперед, лицо его выражало решимость. Теперь Корал понимала, почему он проигнорировал высокомерное напоминание Салати о том, что Луис раньше служил здесь дворецким. У него были свои цели и очень личные. Он погубил семью. В искупление этого собирался спасти всех бедняков Мексики — неплохое применение для огромного состояния, в конце концов.

— Эваристо, — спросил он, — как, по-вашему, Святая церковь относится к заблудшим, растерянным людям, которые бегут от нищеты?

Салати вопросительно взглянул на Корал.

— Она была доверенным лицом Теомунда, — сказал Луис.

Корал подумала: «Это не всегда было так, но звучит хорошо».

— Я в любом случае могу говорить откровенно, — ответил Салати, — потому что понтифик неизменно проводит политику открытости по отношению к иммигрантам, даже нелегальным. Он настаивал на неприкосновенности иммигрантов из Албании и Северной Африки, несмотря на протесты остальной Италии. Папа сказал: «Нелегальный иммигрант важнее нас, как тот незнакомец, в котором Иисус просил видеть себя». Он призвал епархии во всем мире помогать им.

— Рад это слышать, — сказал Луис. — Я бы хотел подробнее поговорить об этом.

Салати зевнул, его густые ресницы сомкнулись.

Луис сейчас же сменил тему.

— Может быть, утром. Вы совершили долгое путешествие.

Салати встал.

— Да, я бы хотел отдохнуть.

Луис сжал его руки.

— Конечно. Корал проводит вас.

Андерс сомневалась, сознает ли Луис, как много выпил Салати и как часто он, казалось, отключался во время страстных речей бывшего дворецкого. Если ее догадка верна, ей, возможно, предстоит сегодня ночью выполнить невозможное задание.

Глава 7

Выходя из комнаты, Корал удивленно приподняла брови, глядя на Луиса, что вызвало у него улыбку. Она провела Эваристо мимо запертых дверей к главным гостевым апартаментам. Собаки шли следом.

В апартаментах Салати извинился и прошел в ванную. Вернувшись, он снял куртку, сел в роскошное кресло и стал смотреть с приятной, немного пьяной улыбкой, как Корал стелит ему постель. При этом она совершала соблазнительные телодвижения, хоть и не слишком демонстративно, потом опустилась на коврик у его кресла.

Салати улыбнулся, и ей показалось, будто он — молчащий киногерой Рудольфо Валентино.

— Вижу, вы осознаете свою эффектную красоту, — заметил он.

Она притворно покраснела.

— Вы и сами неплохо смотритесь.

— И вы полагаете, что я не строго соблюдаю обет безбрачия.

Корал вопросительно выгнула бровь.

— Луис тоже так считает. Вы — его подарок для меня на эту ночь, я счастливчик.

Она взяла его за руку.

— Интересно узнать, почему такой человек, как вы, решил стать священником, Эваристо?

Салати вздохнул.

— Вам кажется, что привлекательность и набожность взаимно исключают друг друга?

Поглаживая его руку, Корал спустила с плеча лямку платья.

— Сделайте мне одолжение, красавица, не снимайте одежду, хотя я уверен, что был бы очарован этим зрелищем. Сегодня ночью я бы предпочел сделать вид, что положение вещей таково, каким должно быть, то есть что я, прелат, не испытываю вожделения, хотя это не так.

Он опустил руку и погладил одну из собак. У них были большие, чувствительные уши, розовые внутри, и стояли торчком, как у тех египетских кошек, статуэтки которых Корал видела в музеях, а шерсть — как у соболей, но такая светлая, что они казались призраками.

— Милые мои, — обратился Салати к ним с большим чувством. Они обе сели прямо.

— Какой они породы? — осторожно спросила она.

«И что ты собираешься с ними делать?»

— Сицилийские борзые.

Корал до сих пор поражало то, что богатые и обладающие властью мужчины без колебаний открываются перед женщинами, которых не знают. Должно быть, все дело в этой среде. Тео создал экстравагантное прибежище для эксклюзивных мошенников, которые никогда не сдают друг друга.

— Я не очень-то люблю собак, — сказала она, разглядывая их.

Эваристо улыбнулся.

— Даже когда они поют?

Он открыл рот и запел григорианский хорал. Обе собаки вытянули шеи вверх и завыли, почти чисто повторяя мелодию.

Корал смотрела в восторге; ей почти хотелось, чтобы он отстегнул свой воротничок, расстегнул штаны и начал действовать так, как следует ожидать от такого соблазнительного мужчины. Потом она решила, что очень порочна, если думает о сексе в присутствии этого мужчины с ангельским лицом, поющего хорал вместе со своими собаками.

Когда он замолчал, она прошептала:

— Я ничего не могу для вас сделать?

— Можете, — ответил он. — Продолжайте оставаться прекрасной. Продолжайте любить, потому что я не могу.

— Я знаю священников, которые могут, — возразила она и соблазнительно поджала губки.

Мгновение он с тоской смотрел на ее рот, потом произнес:

— Я тоже.

Корал рискнула высказать свою догадку насчет него:

— Вам нужна не женщина, да?

Салати только пристально посмотрел на нее и улыбнулся.

Она решила, что он, как и Луис, попал в тиски между своим пенисом и Богом, и не позволяет себе освободиться. Ей стало безмерно жаль красивого кардинала Салати, который снова начал тихо петь вместе с собаками.

Корал почувствовала себя неловко. Она на цыпочках пошла к двери, помахала на прощание рукой и вышла. Вот и не верь разговорам о воздержанности священников. Раньше она никогда с ней не сталкивалась.

Корал нашла Луиса по-прежнему на террасе. Он вручил ей пиво, и она села рядом с ним.

— Итак, что произошло? — спросил он.

Сочтет ли Луис, что она потерпела неудачу? Корал решила превратить все в шутку. Глотнула пива и ответила:

— Больные люди.

Луис повернулся:

— Что он с тобой сделал?

— Абсолютно ничего, ни черта. Он не велел мне раздеваться, потом запел григорианский хорал, а собаки завыли, подпевая ему.

— И это все?

Корал подняла брови.

— Все. Тьфу!

Они молча переглянулись и улыбнулись. Захихикали, потом рассмеялись. Салати не мог их слышать, потому что его комната была звуконепроницаемой, как, впрочем, и все остальные. Смех Луиса подстегнул ее. Ей пришлось поставить свою бутылку с пивом, а Луис зашелся в хохоте, плечи его тряслись. Он согнулся пополам в приступах хохота. Корал соскользнула с шезлонга и покатилась по терракотовым плиткам террасы в своем серебристом платье, содрогаясь от хохота.

— О, господи, он действительно соблюдает обет безбрачия? — задыхался Луис. — Хотел бы я видеть, как он поет с собаками.

Корал ответила, тоже задыхаясь:

— Нет, ты бы не выдержал. Ты бы рассмеялся, и он бы никогда больше не стал с тобой разговаривать! И не было бы никакой реконкисты.

Луис опустился на колени в своем итальянском костюме, держась за бока.

— Ты права!

— Я не думаю, что он хотел, чтобы я туда вернулась. Думаю, он хотел тебя!

Луис перестал смеяться, гневно посмотрел на нее, потом опять расхохотался.

— Люди такие больные. Почему он просто не трахается вместо собачьего песнопения на три голоса? — Корал хотелось продолжать смешить Луиса, чтобы он не принялся анализировать, насколько она полезна ему в общении с Салати. — Люди больные. Они всегда были такими и всегда будут такими.

Она с усилием овладела собой, сбросила с ног туфли и вытянулась во весь рост, опираясь локтями о плитки, как на занятии йогой.

— Но, знаешь, может быть, и нет. Древние египтяне говорили, что первые люди были сделаны не из глины, а из спермы. Это бы все объяснило. Они считали, что Бог мастурбировал и создал жизнь.

Луис продолжал смеяться.

Корал шлепнула его по руке, не совсем понимая, почему он считает Эваристо таким смешным. Они оба совершенно одинаковые.

— Прекрати, или меня стошнит! — сказала она.

Он лег на плитки рядом с ней и уставился в темноту.

— Иногда я жалею, что не родился в Древней Греции.

— Еще лучше — в Древнем Китае, — сказала Корал, понимая желание Луиса. Она почувствовала еще одну возможность укрепить возникшее между ними понимание.

— Почему?

— Тогда любовь между мужчинами не была противозаконной. Ни один китайский бог не говорил, что это плохо. Существует история о том, как возлюбленный императора Аи, Дон Сянь, уснул на одеждах императора. Не желая будить его, император отрезал рукава у дорогой одежды.

Луис долго смотрел на нее.

— Когда это было?

— Примерно в шестом году до нашей эры или около того.

— Раз уж ты об этом заговорила, — прибавил Луис, — у Александра Македонского был любовник по имени Гефестион. Это не помешало ему завоевать мир.

— Очевидно, нет.

— Они не знали, что это нехорошо.

— Нехорошо? — Корал села. — Как можно знать наверняка, что хорошо, а что плохо?

Луис встал и подошел к краю террасы. Внизу лежал Центральный парк.

— Я не бросаю вызов Господу Богу.

— Луис, почему люди — единственные существа, которые горюют, что они люди? Всегда были мужчины, которые совокуплялись с мужчинами, а женщины — с женщинами. Почему мы не делаем вывода о том, что это нормальное человеческое поведение?

— Священная Библия говорит, что оно ненормальное.

Корал встала и обняла одной рукой Луиса.

— Лично я думаю, что львы попадают в ад. Они гораздо хуже нас. Они полигамны, и самцы иногда убивают детенышей. Ты знаешь, что шимпанзе бисексуалы? Все! Они трахают все, что им это позволяет. Самки продают секс тому, кто приносит больше фруктов. Я думаю, что шимпанзе попадают в ад.

Луис обернулся.

— Значит, закона Божьего не существует. Только природа? Это означает, что красивая женщина, как ты, должна быть готова заниматься сексом с любым мужчиной, встреченным ею на улице. Они все тебя хотят.

Корал посмотрела на небо. Звезд не было. Она пожалела, что они в городе.

— Бог, несомненно, думал, что женщина будет иметь много сексуальных партнеров, это точно. Иначе зачем он создал два вида сперматозоидов? Те, что плывут к яйцеклетке, и камикадзе, чье единственное предназначение — блокировать или атаковать пловцов другого мужчины?

— Это правда? — поразился Луис.

— Секс — это мой бизнес, помнишь? Это называется конкуренцией сперматозоидов. Хочешь еще один факт? Ты знаешь, что тестостерон — это половой гормон, да? Я не могу вспомнить точные цифры, но ты знаешь, как сравнивают мужчин и женщин?

— Как?

— По шкале. Нижний предел для мужчин почти в три раза больше, чем высокий предел для женщин. Так объясни мне, Луис, почему Бог, если он задумал нас моногамными, дал мужчинам тестостерона в три или даже в двадцать раз больше, чем любой женщине? Еще одно: ее тестостерон достигает пика всего на пару дней, когда созрела яйцеклетка и ей необходимо ее оплодотворить. В остальное время она не думает о сексе. Что делать бедному мужчине?

— Но у тебя же очень большой сексуальный аппетит.

— Да, и я благодарна за это, но даже близко не достигла уровня мужчин. В любом случае я говорю о средних значениях, которые следует принимать во внимание, когда общество начинает устанавливать правила. Человеческие существа неразборчивы, бисексуальны, и при необходимости мы мастурбируем и насилуем точно так же, как шимпанзе.

Луис сел на полосатый диванчик для двоих. Корал устроилась рядом. Она свернулась калачиком и положила голову ему на грудь.

— Но ты была расстроена, когда взыгравший тестостерон Сэма заставил его тебя изнасиловать, красавица.

Корал сдержала слезы. Она уснула, пока Луис гладил ее по голове.

На следующее утро Андерс проснулась в другой гостевой комнате, по-прежнему в серебристом платье. Пока она принимала душ и одевалась, готовясь ко второму дню приручения Салати, гадала, действительно ли они с Луисом стали более близкими и откроет ли сегодня новая карта-ключ, которую он оставил, больше дверей.

Корал медленно вышла на террасу и увидела стол, красиво накрытый на троих, и Луиса, который его осматривал. Он сотворил настоящие gorditas infladas — заварные слоеные хлебцы и яичницу с черными бобами, лучком и острым перцем, а также салат из тропических фруктов.

Пришел Салати и отодвинул для нее стул от стола. Пока они вежливо поглощали восхитительную еду, она погладила под столом его ногу своей. Он ответил дружелюбной, равнодушной улыбкой. Корал не имела над ним власти. Хуже было то, что Луис все еще не доверял ей. Она проверила карту-ключ и не смогла открыть другие двери.

Пока Корал переводила взгляд с одного мужчины, давшего обет безбрачия, на другого, ее осенила весьма смелая идея. Она опустила голову, подперла ладонью лоб, свободной рукой погладила шею и сказала:

— Извините меня, ребята, но мне что-то жарко. — Тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, она спустила платье с плеч и запрокинула назад голову. — Прикоснись к моей груди, Луис. Прошу тебя! — произнесла она, глядя на него из-под прикрытых век.

Луис был шокирован; она бы расхохоталась, если бы на кону не стояли деньги.

Салати сказал насмешливо:

— Наверное, мне следует уйти.

— Нет, прикоснитесь ко второй груди, — простонала Корал.

Она увидела понимание в глазах Салати, увидела, как он посмотрел на Луиса. Ей казалось, что прошла целая вечность, и ничего не произошло, а потом Эваристо сказал:

— Думаю, надо оказать любезность и сделать то, о чем она просит.

Корал захотелось крикнуть «ура». Она была права.

Она увидела, как Луис залился алой краской, почувствовала прохладную ладонь Эваристо и закрыла глаза. Через мгновение она ощутила неуверенное прикосновение Луиса. Она застонала громче, чтобы они не слишком задумывались.

— Вот так, — прошептала она, — вот так.

— Она страстная женщина, — сказал Салати.

— Да, — ответил Луис. — Полезное качество для меня.

Она почувствовала, как соприкоснулись их руки, а потом внезапно стали очень горячими. Корал перестала стонать, добившись своей цели.

Луис быстро отдернул ладонь. Она услышала резкий скрип его стула, как будто он встал, потом его голос:

— Простите, я сейчас вернусь.

Услышав удаляющиеся шаги, Корал открыла глаза и улыбнулась Салати:

— Теперь можете прекратить, — сказала она, запахнув платье.

Он вовсе не выглядел смущенным. Взял ломтик бекона со своей тарелки, свистнул и скормил его своим собакам с ладони, которая только что ласкала ее.

— Корал, вы интересная женщина, — произнес он.

Вернулся Луис; он откашлялся и начал объяснять свой план.

— Банды наркоторговцев из Мексики каждый день убивают невинных людей. Практически на границе идет война. Как бы ни старался мексиканский президент, я вижу, что ничто этого не изменит. Даже плохая экономика здесь лучше, чем безнадежность там. Тем временем террористы могут проникать через южную границу Америки. — Луис махнул рукой. — Но что, если кому-нибудь удалось перехватить бизнес койотов у наркоторговцев, а вместо них поставить людей, больше похожих на орлов, которые дадут клятву обеспечить безопасное сопровождение своих сородичей через границу и не допускать к этому делу посторонних?

— Интересно, — отозвался Салати, сохраняя нейтральное выражение лица.

— Если это произойдет, — продолжал Луис, — куда могут полететь орлы в поисках безопасности со своими подопечными-христианами? Кто примет этих мексиканских католиков, которые когда-нибудь будут составлять большую часть населения США?

Салати положил вилку.

— Удивительно слышать предложение, полностью направленное на благотворительность, в этом доме.

Луис сжал челюсти.

— Я — не Теомунд Браун.

— Это очевидно. Давайте говорить прямо. Я понимаю, что вы знаете о многих моих делах с Брауном. Он звонил мне незадолго до своей гибели. Сказал, что обнаружил местонахождение мальчика.

— Если вы говорите о предполагаемом клонированном Иисусе, — фыркнул Луис, — то он мертв.

— Вы уверены?

Луис встал из-за стола и вернулся с итальянской желтой газетенкой под названием «Chi Mai», напечатанной больше месяца назад в Милане, подал Салати, и тот прочел заметку.

— Его звали Джесс Джонсон? — спросил Салати.

Луис кивнул.

— Какая трагедия, — сказал Салати. — В последнее время многие в Ватикане поняли, что ошибались в своих страхах. Они начали молиться, чтобы этот мальчик выжил и его можно было доставить в Рим. Если есть вероятность, что у него действительно гены Иисуса Христа, представьте себе, какой силой он мог обладать. В худшем случае он был обычным мальчиком, а в лучшем? Тем, с кем можно поговорить, у кого можно учиться, узнать новое и, если это возможно, от кого можно ждать руководства. Если бы это случилось, в католической церкви не обязательно произошел бы из-за него раскол. Он стал бы одним из нас.

Раньше Корал считала, что Салати желал смерти клону. Она догадалась об этом по действиям Тео: тот отправил Сэма в Италию, когда у того была амнезия, потом поехал сам, все время поддерживая связь с Салати.

— Он мертв, — повторил Луис.

— Как жаль, — ответил Салати. — В обмен на этого мальчика я мог бы взять на себя задачу передать личное послание в каждую католическую церковь, школу, монастырь и семинарию в Америке, где почитают Деву Марию Гваделупскую. Я был бы готов сказать: «Святой Отец хочет, чтобы вы помогли новым орлам, которые придут». Как вы называете эту организацию, Луис?

— «Мексика Этерна».

Салати встал.

— Я, возможно, дал бы им указания помогать организации «Мексика Этерна», этой группе, которая защитит жизни и деньги иммигрантов, не пустит террористов через границу и, как я понимаю, ускорит торжество реконкисты?

У Луиса отвисла челюсть.

— Как вы узнали?

— Это старая, но интересная идея. Реконкиста, если она произойдет, может действительно снова вернуть веру в безбожную Америку. Латиноамериканское, а значит, католическое большинство на юго-западе Америки в этом веке, и потом оно охватит всю страну в следующем столетии. Это может представлять интерес для будущих пап.

— А если бы я мог ускорить этот процесс?

— Вы собираетесь это сделать?

— Я строю планы.

— Планы — это всего лишь предположения, и вы сказали мне, что мальчик мертв. — Салати встал. — Позвоните, пожалуйста, вниз, моему водителю, и попросите его быть готовым.

Луис щелкнул пальцами. Появился его слуга и позвонил.

— Эваристо, если у вас есть еще какие-то пожелания…

Корал показалось, что Салати с тоской посмотрел на руку, к которой нечаянно прикоснулся.

— Уверен, что есть, — произнес он. — Вы контролируете огромные ресурсы Теомунда Брауна.

— Что угодно, — сказал Луис, и выпрямился, чтобы выглядеть патроном. — Вам стоит только назвать.

— Благодарю за гостеприимство. Во время моей следующей поездки мы еще поговорим. — Он погладил Корал по щеке и сказал Луису: — Надеюсь, тогда я опять увижу эту интересную женщину.

Глава 8

Мэгги стояла между шторами на двенадцатифутовых окнах в гостиной Феликса, высматривая Даффи. После первого успеха, когда он насильно заставил ее поклясться на Библии, Сэм приобрел привычку отдавать приказы, когда не удавалось уговорить. По крайней мере именно так выглядело настойчивое предложение поехать с ним куда-то сегодня.

Сэм подъехал на «Рейнджровере». Мэгги с облегчением увидела Шармину, которая махала рукой с заднего сиденья. Какой бы ни была цель этой таинственной предрассветной поездки, по крайней мере Сэм не собирается увезти ее в тайное любовное гнездышко. Придется выйти за него ради ребенка, но пусть он забудет о брачной ночи.

Спустившись вниз, Мэгги увидела охранника здания, который знал ее тайну. Он вышел из вестибюля. Мэгги обрадовалась, что ей не придется здороваться с ним на глазах у Сэма. Вчера в отчаянии она спустилась в подвал, открыла свой сундук и нашла пистолет. Держала его в руке и вспоминала лес в Маконе, в штате Джорджия. В своем воображении одним из набросившихся на нее белых мужчин она видела Сэма.

Потом Мэгги отнесла пистолет охраннику, которого знала лучше других, и попросила его сохранить оружие. Сказала себе, что не боится воспользоваться им. Ей просто нужен какой-то знак от Бога.

Сэм, ожидавший возле машины, увидел ее черное платье с длинными рукавами и высоким воротом, черную шляпку-таблетку с вуалью, и сказал:

— Ну, ты даешь, Мэгги.

Она проигнорировала его намек на то, что сегодня не стоило надевать вдовий траур.

— Ты… прекрасно выглядишь, девочка моя.

— Я все еще в трауре, Сэм.

Он сидел за рулем, Шармина — сзади. Машина выехала на шоссе I-95, Новоанглийскую магистраль, и направилась на север.

Раздраженная Мэгги оглянулась на подругу.

— Шар, ты знаешь, в чем большая тайна этой поездки?

Глаза Шармины стали круглыми — значит, она знает.

— Нет, мэм.

— Ох, Шар, пожалуйста, не называй меня так. Мы же подруги.

— Да, мэм.

Шармина относилась к ней так, словно она — вернувшаяся повелительница. Мэгги пока не нашла способа добиться, чтобы их отношения снова стали нормальными.

— Ну, это не такой уж большой секрет, Шар. Куда же еще мы можем ехать, кроме какого-нибудь бассейна?

Сэм неоднократно настаивал, чтобы они надели под одежду купальные костюмы. Чтобы он замолчал, Мэгги надела цельный черный купальник, но не собиралась нигде плавать.

— «Куда еще, кроме бассейна?» — спрашивает она, — с улыбкой сказал Сэм.

— Куда еще? — повторила Шармина.

Мэгги уставилась в лобовое стекло и предоставила им возможность наслаждаться своей игрой.

Через неделю после случая с доньей Терезитой Сэм снова посетил целительницу, и теперь хочет, чтобы она принимала его ребенка. Он пришел к выводу, что Терезита — не только талантливая акушерка, но и необычайно понятливая женщина. Позже она прислала Мэгги подарок: книгу Хайди Муркофф «Чего ждать, когда ждешь ребенка». Мэгги было все равно; она оставила книгу у себя, намереваясь скрывать свои чувства до свадьбы. Если Сэм хочет этого ребенка, то пусть заберет его. Если нет, она его отдаст кому-нибудь другому.

Через час после выезда солнце поднялось над Лонг-Айленд-Саунд. Его прозрачная красота едва не лишила Мэгги самообладания. Сколько восходов она наблюдала в Италии вместе с Джессом? Мэгги подавила желание приказать Сэму повернуть обратно и отвезти ее в аэропорт, чтобы она могла полететь назад, к озеру Маджоре, в надежде, что Джесс ждет ее там. Адамо предложил помочь ей и сыну исчезнуть. Приезд Сэма помешал. Если бы Адамо удалось это сделать, Джесс был бы жив.

Мэгги подумала о дороге. Проезжая по этому шоссе, она всегда вспоминала о том, что оно пересекается с Восточной магистралью, Старой бостонской почтовой дорогой, давно уже ставшей хребтом знаменитой Подземной железной дороги. Местами настоящие туннели выкопали под этой дорогой, по которой доставляли почту и спасались бегством рабы.

Гадая, убегали ли ее предки по этой дороге, она задремала и проснулась, когда они въехали в Бостон, город, с которым она чувствовала свое родство из-за его роли в освобождении рабов. Не обращая внимания на вопросы, Сэм поехал по извилистым, мощенным булыжником улицам к Фанейл-Холлу, кирпичному зданию рынка с куполом наверху, построенному двести пятьдесят лет назад. Когда-то в нем проходили исторические городские собрания, на которых революционеры и аболиционисты произносили знаменитые речи, но сейчас это был центр обширной зоны магазинов и ресторанов. Там они остановились позавтракать. Вернувшись к машине, подъехали к старому зданию восточнее парка Бостон Коммон ровно в десять утра.

— Приехали, — сказал Сэм.

Озадаченная Мэгги спросила:

— «Фелин Бейсмент»? Но это же универмаг, Сэм.

— Да, девочка, это самая большая распродажа для невест в стране.

Так вот что за сюрприз с подвенечным платьем подготовил Сэм. В единственном городе, который был для нее синонимом свободы, он задумал отнять свободу у нее.

— Именно здесь моя мать покупала подвенечное платье и все женщины нашей семьи тоже. Дизайнерские платья почти даром, один день в году. — Он вышел, обошел вокруг машины и открыл дверцы для нее и Шармины. — Это называется «гонки невест».

Мэгги никогда не обсуждала с Сэмом финансовые вопросы. Он не знал, что она не нуждается в платье с распродажи.

Сэм открыл бумажник и отсчитал десять стодолларовых купюр.

— Подарок от фирмы «Детективы Даффи», Мэгги.

Она взяла деньги, решив, что пойдет туда и найдет самое уродливое подвенечное платье. Черное, если у них такое есть.

— Я открою тебе секрет, который моя мать сообщила подругам, — продолжал Сэм. — Не приходите на распродажу к восьми утра. Именно в это время толпа звереет. За две минуты расхватывают все платья со стоек и волокут, как мародеры добычу, потом меняются друг с другом. К десяти часам их жадность утихает, и платья возвращаются на вешалки.

Шармина отмахнулась от его указаний.

— Время зря уходит, если это всего на один день!

Она схватила Мэгги под руку и потащила через стоянку в здание, потом вниз по лестнице в огромный зал, увешанный объявлениями «Распродажа для невест». Он был заполнен, казалось, многими милями подвенечных нарядов, и женщинами, которые примеряли их поверх купальных костюмов.

Шармина бросилась к ближайшей стойке и стала смотреть ярлыки, восторженно выкрикивая цены.

— Двести пятьдесят, пятьсот, семьсот пятьдесят долларов! Каждое просто даром. У вас гораздо больше, Мэгги, то есть мэм. Он дал целую тысячу долларов. Хороший у вас мужчина!

— Правда?

— Вы хотите платье без рукавов, с коротким рукавом или с длинным? Здесь есть все. Быстро, поднимите руки. Вылезайте из этого платья. — Она взяла у Мэгги сумочку, сдернула с нее шляпку и стянула через голову платье, оставив стоять в черном купальнике. — Хотите без бретелек?

— С длинным рукавом. — Мэгги увидела ужасно уродливое платье и улыбнулась.

Внезапно Шармина схватила плечики, которые, должно быть, в ту же секунду ухватила с другой стороны какая-то женщина. Голос невидимки крикнул: «Отпустите!»

— Я первая его увидела! — Шармина рванула платье к себе, отчего закачалась стойка. Мэгги и шевельнуться не успела, как на них обрушилась лавина свадебных нарядов. Она с трудом села, и тут показалась голова Шармины, а за ней рука, держащая вешалку с платьем.

— Посмотрите на него! — подруга встала, стащила пластик и покрутила платье во все стороны.

Взгляд Мэгги смягчился. Шармина держала в руках платье, о котором Мэгги мечтала — цвета слоновой кости, с подчеркнутой талией и расшитым бусами корсажем — такое красивое, что сделало бы хорошенькой любую невесту в день свадьбы.

— Оно от Веры Уанг!

— У меня восьмой размер, — прошептала Мэгги, рассматривая его.

— Это десятый, но свадебные платья — маломерки.

Мэгги шагнула в платье цвета слоновой кости, его корсаж и заостренные манжеты были усыпаны жемчужинами и бисером. Шармина застегнула не меньше дюжины жемчужных пуговок, потом развернула длинный шлейф.

— Сидит хорошо! — воскликнула она в полном восторге, открыла сумочку, достала большое зеркало на ручке и подняла его вверх.

Мэгги ахнула. Всю жизнь она воображала, что будет выглядеть именно так. Платье скрывало недостатки ее фигуры и подчеркивало достоинства. Она повернула туловище, и платье повернулось вместе с ней. Оно было идеальным, только она никогда не думала, что сменит траурные одежды на подвенечное платье, чтобы выйти замуж за врага.

Снова дождь. Беззвучные слезы. Ручьем.

Женщины вокруг них прекратили поиски платьев и смотрели, как она плачет. Мэгги понимала, что они гадают, чем могут быть вызваны слезы в такой день, при покупке красивого подвенечного платья на распродаже. Одна женщина что-то прошептала Шармине, и та ответила:

— Ее маленький сын умер.

Раздались сочувствующие стоны и вздохи. Шармина опустилась на колени и взяла руки Мэгги в свои.

— Что ты делаешь? — шепотом спросила та. — Встань.

— Не плачьте, мэм. Я знаю, что ваше сердце разбито, но Бог послал вам еще одного ребенка.

Мэгги попыталась ее поднять. Шармина не должна стоять перед ней на коленях, особенно при посторонних. Она слышала, как перешептываются люди вокруг, слышала, как кто-то спросил, не принцесса ли она.

— Благодарите Бога за его чудеса, — сказала Шармина.

— Встань, Шар.

Подруга поднялась.

— Никогда не становись передо мной на колени. Что с тобой происходит?

Многозначительно подняв брови, Шармина бросила взгляд на живот Мэгги.

— Все в порядке, я знаю.

— Что ты знаешь?

— Поэтому я не могу быть вашей подружкой! — зарыдала Шармина. — Мы всегда говорили, что будем подружками друг у друга на свадьбе, если найдем мужчину, которого сможем выносить. Я не могу, Мэгги — то есть мэм.

Стоящие вокруг женщины, казалось, были в ужасе. Как может женщина бросить свою лучшую подругу в день свадьбы?

Мэгги в панике подобрала свои вещи. Пробираясь сквозь стойки с белыми платьями, по проходам, полным невест в купальниках, она пошла искать примерочную. Шармина шла следом.

— Вот, садись. Скажи мне, что случилось, — велела Мэгги, когда они нашли нужную комнату.

Подруга промокнула глаза бумажным платочком и призналась:

— Наверное, это неправильно, что Бог позволит вам выйти замуж без меня, но в вашем положении нужна подружка лучше меня.

Мэгги наклонилась и обняла ее.

— Нет на земле ничего чище любви, а я знаю, что ты меня любишь, Шар. И я тебя люблю.

Шармина соскользнула на пол, опять встала на колени и сжала ладони.

— О, пресвятая матерь! Наставь меня на путь истинный!

Мэгги ужаснулась и нахмурилась.

— Нет, нет! Встань, Шар! Я не мать бога!

— Благодарю тебя за то, что ты простила мои прегрешения! Сколько раз мне предстоит помогать беременной божьей матери?

— Что ты сказала? — Мэгги помогла ей подняться.

— Все в порядке, я знаю о клоне, — заверила ее подруга. — Это было очевидно. Джесс умирает. Вы снова беременны. Надеюсь, этот уцелеет, мэм. Очень надеюсь.

Мэгги бросило в жар, у нее закружилась голова.

— Ты все не так поняла. Нельзя, чтобы ты думала не то, что говоришь…

— Я знаю, что к вам должны относиться с почтением. Одна из причин, почему я называю вас «мэм», — это напомнить Феликсу и Сэму, кто вы! Феликс думает, будто вы все еще его горничная. А вы не горничная! Сэм ведет себя так, будто вы принадлежите ему, а вы гораздо более значительная персона.

Потеряв дар речи, Мэгги покачала головой.

— Я понимаю, отчасти это потому, что они не хотят, чтобы о клоне узнали люди, которым нельзя доверять. Все равно, не каждой на долю выпадает носить святого клона.

Мэгги обрела голос.

— Клона?

— Того, которого вы носите, — прошептала Шармина. — Я знаю, что Феликс снова пытается это сделать — клонировать Христа. Все в порядке.

Мэгги схватила Шармину за руки.

— Феликс ничего не сделал. Нет никакого клона. Я ношу ребенка Сэма. Это правда! Я тебе когда-нибудь лгала?

— Только когда были беременны Джессом, но я понимала. Вы должны защищать его.

Мэгги застонала.

— Ладно, ладно, но сейчас я не лгу! Это просто мой ребенок, мой и Сэма. Ты мне веришь?

— Нет, но я понимаю, почему вы хотите, чтобы я поверила.

Несколько мгновений Мэгги слышала только шелест надеваемых и снимаемых платьев в примерочных вокруг них. Потом вспомнила трюк Сэма, заставившего ее поклясться на Библии.

— Вынимай меня из этого платья. Мы пойдем в церковь, — велела она.

Шармина расстегнула многочисленные пуговки на платье Веры Уанг, торопясь изо всех сил. В другой части «Фелин Бейсмент» они купили платье подружки для Шармины. Розовое, без бретелек, уценили до ста пятидесяти долларов. Они оплатили покупки и пошли за Сэмом, который постарался не смотреть на платья, когда укладывал их в машину. Мэгги попросила Сэма отвезти всех прямо к баптисткой церкви на 131-й улице и подождать.

Не обращая внимания на его расспросы, они с Шарминой вышли под неоновым крестом церкви, поднялись по ступенькам из кирпича и вошли в храм. Неф был пуст, и они опустились на колени в первом ряду, склонив головы.

Шармина показала пальцем на едва заметный слой пыли на полке для сборника гимнов.

— Кто на этой неделе вытирает здесь пыль?

— Не знаю. Прежде всего давай вместе помолимся. Давай откроем наши сердца.

— Дорогой Бог, — начала Шармина, — сделай меня богатой, как фараон. Если не можешь, тогда сделай меня мудрой, как Соломон и Эйнштейн.

Они помолчали.

— Шармина, я не хочу вмешиваться в твои отношения с Богом, но ты серьезно, на сто процентов веришь, что это произойдет? Я не говорю, что этого не может произойти. Я просто спрашиваю, полностью ли ты веришь в это, потому что, когда Иисус творил чудеса, он почти всегда говорил: «Твоя вера тебя исцелила».

Молчание.

— Дорогой Бог, сделай меня такой хорошей, какой я могу быть.

Мэгги склонила голову и пробормотала:

— Меня тоже.

Они посмотрели друг на друга.

— Во имя Иисуса, аминь, — произнесла Мэгги. Она подняла Священное Писание. — Теперь, Шар, я хочу, чтобы ты взяла в руки эту Библию. Я положу на нее руку, чтобы ты точно знала, что я говорю правду…

Они услышали шум у двери и оглянулись через плечо. В тишине церкви, ее второго дома, Мэгги услышала мужской голос, напевавший «O Sole Mio».

— Mia cara[30].

Створки двери открылись. Она увидела силуэт мужчины. Он прошел вперед, и Мэгги узнала его прекрасные черные усы. На нем были итальянские туфли, итальянский костюм, итальянский галстук — не от миланских модельеров, а из деревни, подобной той, где жили они с Джессом.

— Mia cara? — произнес он.

— Адамо? — Она не могла поверить глазам. — Адамо Морелли?

Вцепившись в нее, Шармина прошептала:

— Кто этот тип?

Мэгги глядела на мужчину в проходе. Адамо, бывший городской пьяница Ароны. Он был ее другом до трагедии, которая унесла их любимых — невестку Адамо и сына Мэгги. Она увидела слезы на лице.

Он назвал ее именем, которое она себе взяла:

— Хетта, я здесь.

Мэгги пошла к нему. Они расцеловали друг друга в щеки на итальянский манер.

— Откуда ты взялся?

— Из подвала, mia cara. Я тебя ждал. Они сказали, что ты придешь. Я не знал, где ты живешь. — Он огляделся. — Но, к счастью, ты мне много раз говорила об этой баптистской церкви. В аэропорту я назвал таксисту улицу, и вот я здесь.

— Но зачем? Зачем ты приехал?

Он взял ее за руки.

— Чтобы не сделать следующей ошибки. Посмотри, сколько лет я думал, что люблю жену брата. Я ошибался. — Адамо опустился на колени, поцеловал ее руки. — Выходи за меня, Хетта. Ты любишь меня, меня и Арону, и солнечную виллу, где ты жила с Джессом. Я вчера проснулся и понял, что не могу без тебя. Вернись вместе со мной сегодня к озеру Маджоре и к любви.

На секунду Мэгги захотелось так и сделать, уехать отсюда с Адамо и вернуться в Италию, где она так долго была счастлива. Но это невозможно. Она носит ребенка Сэма, а Джесс умер. Она не может вернуться к озеру Маджоре, где он умер. Кроме того, она не любит Адамо. Все равно, он, должно быть, опять пьянствовал.

— Меня по-настоящему зовут не Хетта, Адамо. Там мне приходилось называться другим именем. Меня зовут Мэгги. Мэгги Джонсон.

Он сморщил лоб, потом широко улыбнулся.

— Под любым именем ты — роза моего сердца. Слишком долго я держался в тени моего брата, думая, что люблю женщину, которая была его женой. Sono cosi stupido[31]. Все время я имел собственную, настоящую любовь. И не понимал этого, пока ты не уехала. Я приехал, чтобы увезти тебя обратно.

Тут раздался расстроенный голос Шармины:

— Ну, ты опоздал! Она обручена и выходит замуж через пару дней.

С тревогой в глазах Адамо пристально посмотрел ей в лицо.

— Скажи мне, что это неправда.

Мэгги надоело, что люди стоят перед ней на коленях.

— Пожалуйста, встань, Адамо. Ты помнишь Сэма? Он был там.

Итальянец кивнул; он часто дышал, словно сердце начало биться слишком быстро. Мэгги наблюдала, как его лицо превратилось в комическую маску, которую он надевал, чтобы скрыть горе. Как тот паяц, каким он был всегда. Адамо резко вскочил.

— Скажи мне, где этот Сэм! Я убью его!

Мэгги не могла сказать, как часто у нее возникала та же мысль.

— Я… я беременна.

Адамо ударил себя по щеке и заметался взад и вперед, бормоча итальянские слова, не очень приличные.

— Ребенок от него?

Мэгги кивнула.

Он остановился и требовательно спросил:

— Ты его любишь?

Женщина печально посмотрела ему в глаза.

— Теперь, Адамо, я ни о чем не думаю, кроме Джесса и Сэма.

Словно по подсказке, у входа появился Сэм. Она надеялась, что он не слишком много услышал из их разговора и что он не помнит, кто такой Адамо. Шармина сложила руки и криво улыбнулась, когда Сэм подошел. Для нее Сэм был Иосифом, а Мэгги — Марией, а это значило, что Адамо мог быть только змеем в том саду, где они собирались поселиться.

Сэм демонстративно поцеловал ее в щеку, и Мэгги спросила:

— Ты помнишь Адамо Морелли?

Сэм не протянул руку, а значит, он слышал весь разговор.

— Удивлен, что вижу тебя в Нью-Йорке, приятель.

Адамо приподнял бровь.

— Я — удивительный человек, мистер Даффи.

Мэгги попыталась встать между ними, но Сэм не дал.

— Какие у тебя здесь дела?

Адамо равнодушно пожал плечами.

— Думаю поселиться здесь. Сейчас ищу старых друзей.

— Ты имеешь в виду мою будущую жену. Мы с Мэгги собираемся пожениться.

Итальянец поднял ладони вверх, жестом, выражающим сомнение.

— Я слышал.

— Ты правильно слышал. Прошу тебя не встречаться с моей женой в мое отсутствие.

Мэгги подумала, что если Шармина улыбнется еще шире, у нее заболят зубы.

— Спасибо, что приехал, Адамо, — сказала Мэгги. — И спасибо за то, что ты мой друг. — Она сердито взглянула на Сэма, протиснулась мимо него и пожала Адамо руку.

Улыбнувшись, тот сказал:

— Эта церковь такая красивая, как ты рассказывала, mia cara. Думаю, я в нее буду ходить.

— Mia cara? — Сэм почти вплотную приблизил лицо к лицу Адамо. — Держись подальше от моей жены!

И он повел Мэгги к машине. Шармина бросила через плечо на Адамо сердитый взгляд.

Глава 9

В баптистской церкви оставались только стоячие места. Все скамьи, все проходы, кроме центрального, заполнили люди. Мужчины были одеты в воскресные костюмы, головы женщин украшали экстравагантные шляпки с цветами, перьями и лентами. Мэгги в подвенечном платье стояла рядом с Шарминой и с удивлением выглядывала из-за внутренней двери церкви. Чтобы попасть внутрь, шестерым шаферам пришлось расчищать путь, потому что половина Гарлема собралась на улице под неоновым крестом церкви.

Шармина шепотом сказала:

— Если бы сегодня тут проводили конкурс шляпок, Мэг, мы бы проиграли!

— Откуда они все взялись? — тоже шепотом спросила Мэгги.

Подруга наклонилась поправить шлейф Мэгги, так как сыну и дочери священника — мальчику, который несет кольца, и девочке, разбрасывающей цветы, — не стоялось на месте.

— Наверное, они прослышали о свадьбе, — ответила она. — Большинство жителей Гарлема знает, кто вы, и мы все гордимся вами, мэм.

Шармина встала и подняла вуаль Мэгги, чтобы освежить ее губную помаду.

— А почему они мной гордятся? — растерявшись из-за появления Адамо, Мэгги забыла поклясться на Библии, что она не беременна еще одним клоном.

Шар опустила вуаль, дернула вниз длинные белые рукава Мэгги с жемчужинами и бусинами у манжет, чтобы расправить их, поправила вырез платья.

— Что за вопрос! Вы единственная женщина, которая считает, что вынашивание клона Иисуса не имеет большого значения.

Мэгги в ужасе посмотрела на ее лицо.

— Боже мой! Ты никому об этом не говорила, правда? Я же тебе сказала, что это ребенок Сэма.

— Ну, не совсем. Они просто знают, что вы были матерью клона Христа, пусть даже сейчас это не так.

— Но все считают, что Джесс умер при рождении, верно? Феликс напечатал так в газетах. Они не знают, что он прожил десять лет. Они не знают, что он был чудным…

Мэгги замолчала, твердо решив бросить вызов смерти. Этому зверю, который крался за ней по жизни и выхватывал тех, кого она обожала: отца, сдавшегося из-за потери фермы; мать, ушедшую следом; Джесса… С нее хватит. Она выйдет замуж за Сэма, так как должна это сделать, но он никогда к ней не прикоснется, ни в брачную ночь, ни потом.

Только она не ожидала, что это превратится в цирк.

Мэгги без сил опустилась на ту же деревянную скамью, где сидели ее родители, когда приехали в Нью-Йорк из Макона, штат Джорджия, тридцать лет назад, после того как их землю отняли и отец разорился. Баптистская церковь стала их убежищем. Она позаботилась о Мэгги после смерти родителей. Несмотря на это столпотворение, ее свадьба не могла состояться ни в какой другой церкви. Из-за Сэма ей пришлось обещать воспитать ребенка католиком, но это не имело значения, так как она вовсе не собиралась того делать. Ее глаза наполнились слезами. Если бы эта свадьба была настоящей, ей бы хотелось, чтобы родители присутствовали здесь.

— Ни в коем случае, — Шармина снова приподняла вуаль Мэгги и промокнула ей глаза. — Вы погубите макияж. Кроме того, вы не хуже меня знаете, что чернокожие не верят в то, что пишут газеты.

— Но откуда всем в Гарлеме известно, что я здесь, Шармина? Ты ведь помнишь, предполагалось, что я тоже умерла.

У Шармины был виноватый вид.

— Ну, наверное, это жена священника или жена дьякона. Кто угодно мог начать распространять слухи, что вы живы и вернулись в Гарлем, и собираетесь выйти замуж за мужчину, который вас спас. Некоторые из них думают, что вашего сына распяли, и теперь вы выходите замуж за своего Иосифа, как когда-то Мария.

Мэгги в отчаянии покачала головой.

Заиграл орган, возвещая начало процессии. Мэгги говорила, что не выносит звуков труб, но еще больше — мелодию «Вот идет невеста». Неужели хор не мог спеть «Пойдем по воде»? Шармина отменила ее распоряжение, доказывая, что это свадьба, а не поминки. В конце концов Мэгги решила, что она пойдет по главному проходу под музыку «Отче наш».

— Ну, ну, — утешала ее Шармина. — Последний взгляд?

Она достала из своей розовой сумочки большое зеркало с ручкой. Мэгги в последний раз увидела себя в подвенечном платье, в белой вуали вместо черной. Если бы она любила Сэма, она бы почувствовала себя виноватой, что он приложил такие усилия, чтобы ее свадебное платье было не менее великолепным, чем траурное, повез ее так далеко, в главный магазин «Фелин Бейсмент». Он так гордился тем, что сам оплатит свадебную церемонию, полный решимости жениться на матери своего ребенка и, может быть, загладить вину за изнасилование.

— Думаю, я готова, — сказала Мэгги.

Шармина одернула платье.

— Я тоже готова. Вот идут невеста и Фокси-мама в розовом.

К ним на цыпочках подошла служительница церкви, распоряжающаяся церемонией.

— Пора.

Она открыла деревянную дверь и широко улыбнулась Мэгги.

Сначала вперед двинулась девочка с цветами, потом мальчик с кольцами. Шармина шагнула в дверной проем и исчезла. Когда орган заиграл «Отче наш», Мэгги услышала шорох и поскрипывание — люди, заполнившие церковь, повернулись, чтобы посмотреть на невесту, всю в белом.

Мэгги казалось неправильным делать это без Джесса, но когда служительница подала знак, она шагнула в дверной проем, и все в церкви замолчали.

Они постелили белую атласную дорожку по красному ковру. Она заканчивалась у алтаря, где ждал Сэм, стоя рядом с Чарли, своим шафером и приятелем из «Молли Мэлоунз». Оба они были одеты в смокинги. Когда Сэм увидел ее в платье, он выпятил вперед ирландскую грудь и заплакал. Мэгги всего второй раз видела, как плачет Сэм, и если бы она его любила, это растрогало бы ее.

Хотелось настоящей свадьбы, чтобы был жив отец, на которого можно опереться, чтобы Джесс стоял рядом… Мэгги услышала, как кто-то икнул, и в заднем ряду заметила Адамо. Он не вернулся обратно в Италию. Кажется, снова пьян. Мэгги стало жаль его.

«Отче нас, сущий на небесах, — начал солист, — да святится имя твое…»

Как на любой свадьбе, все присутствующие встали, когда невеста пошла вперед по проходу. Священник. Гости. Хор и участники свадебной церемонии. Так много людей пришло со стороны невесты и так мало со стороны жениха, что их не стали рассаживать по разным сторонам. Феликс стоял рядом с женой, Аделиной, одевшейся просто, чтобы не затмить Мэгги в ее знаменательный день. Но Аделина все равно была похожа на ангела, здесь, в церкви. Стоящая рядом с ней Фрэнсис, сестра Феликса, одетая в бежевый костюм, одобрительно улыбалась. Все дружки Сэма из «Молли Мэлоунз» замахали руками вслед за барменом Пэтом, увидев ее. Они выглядели белыми пятнышками в этой толпе черных лиц, и все смотрели на Мэгги, медленно идущую по проходу.

Вскоре низкие мужские голоса присоединились к солисту, вместе с тамбуринами и барабанами. Пространство заполнила восторженная песнь, а люди начали хлопать в ладоши, отчего вся церковь содрогалась.

«Да святится имя твое… да будет воля твоя на земле, как на небе…»

Музыка захлестнула Мэгги. Она качнулась ей навстречу в своем подвенечном платье, слегка покачала головой, бросая вызов смерти и готовясь произнести брачные обеты. Сэм взглядом звал ее с другого конца прохода: «Иди, Мэгги, ты уже идешь ко мне. Будь храброй, я здесь». Да, конечно.

Мэгги прошла уже половину пути, и тут, к ее смущению, некоторые из собравшихся начали опускаться на колени, когда она проходила мимо. Какая-то женщина дотронулась до ее платья. Девочка прикоснулась к ее руке. Когда кто-то оторвал лепесток от ее цветов и поцеловал его, она в испуге сделала шаг назад.

Сэм начал было спускаться со ступенек алтаря, чтобы защитить будущую жену, но Мэгги поймала его взгляд и покачала головой. Она была одна, когда потеряла сына. У нее не было отца, который повел бы ее к алтарю. И этот путь она пройдет одна.

«Да придет царствие твое… царствие твое… Да будет воля твоя… Отче наш… на земле… как на небе…» — пели люди в церкви Мэгги, падая на колени, хотя здесь не было Джесса, ее цветка лилии и розы.

«Да святится… да святится… имя твое… имя твое».

Когда Мэгги подошла к алтарю, ее так переполняли противоречивые чувства, что казалось, она сейчас потеряет сознание, но там был Сэм, и он ее поддержал. Шармина взяла цветы. Служительница шагнула вперед и стала энергично обмахивать Мэгги, приговаривая:

— Держись, дитя мое, держись.

Церемония должна начаться с ее клятв и закончиться его клятвами. Мэгги слышала молитвы, но не понимала их. Она только знала, что стоит рядом с Сэмом, а Джесса здесь нет. Но она все равно улыбалась. Пел хор. Она механически повторяла слова священника. Слышала ирландскую клятву, которую произнес Сэм:

«По воле Христа и небес, ты будешь любить меня. Как солнце идет своим путем, так и ты пойдешь за мной. Как свет для глаза, как хлеб для голодного, как радость для сердца, так и ты будешь для меня, возлюбленная моя, пока смерть не разлучит нас».

Когда священник объявил их мужем и женой и Сэм поцеловал ее, приглашенный солист встал и нежно запел ирландскую свадебную песнь, как они и планировали.

Рядом, за руки взявшись, стоят,

Обручальные кольца на пальцах блестят.

Сегодня сбываются все их мечты,

Молодых поздравляют и дарят цветы,

Благослови их, Боже, и ты!

Они под руку вышли из церкви под звуки ирландских волынок, шестеро шаферов пытались оттеснить аплодирующих зрителей.

— Благослови нас, Мать, — крикнул кто-то.

У подножия лестницы Мэгги бросила свой букет, и болтушка-Шармина жадно поймала его. Банкета не будет, потому что Джесса нет.

Мэгги собиралась сказать Сэму, что между ними все кончено, в отеле, но выражение влюбленности на его лице вызвало желание вернуться обратно, снять платье и переночевать у Шармины. Однако лестница была забита людьми.

Какой-то старик, напугав ее, выскочил из толпы и поцеловал подол платья.

— Отец, оставь ее в покое! — приказал Сэм. Он отстранил старика, и пока Шармина застенчиво махала им вслед, поспешно усадил новобрачную в поджидающий «Роллс-Ройс».

— Черт возьми, что все это значит? — спросил Сэм, когда дверца захлопнулась. Он схватил ее за руку, потом поцеловал. — Ты выглядишь замечательно в этом платье, но я боялся, что они разорвут тебя на кусочки.

Мэгги не могла сказать ему о разводе здесь, в машине. Водитель услышал бы. Ей придется сказать ему в отеле, в конце концов.

— Ты когда-нибудь присутствовал на церковной службе, где все прихожане — чернокожие?

— Не могу этого утверждать.

Мэгги отвела глаза, думая о Джессе и о евангельских гимнах, которые они однажды пели вместе с Джессом на вилле на озере Маджоре.

— Не пытайся убедить меня, что так бывает всегда, Мэгги. За кого они тебя принимают?

Она сняла вуаль, откинулась на спинку и вздохнула.

— Понимаешь, они знают, что я была матерью Джесса.

Сэм хлопнул ладонью по сиденью.

— Мы не должны были возвращаться в Нью-Йорк!

— Нет, должны. — Мэгги огляделась вокруг и сделала вид, что удивлена. — Сэм, ты взял напрокат «роллс»! О, не надо было.

— Это организовали парни из «Молли Мэлоунз». Их свадебный подарок. Я знаю, что уже говорил это, Мэгги, но в ближайшем будущем могу действительно затоптать Феликса Росси насмерть за то, что он с тобой сделал. — Он выглянул в окно. — Посмотри на это безобразие.

— Все уже закончилось. — Мэгги окинула взглядом полный людей тротуар, в то время как «роллс» медленно тронулся с места. — Все закончилось. Джесса нет.

Сэм взял ее за манжету, расшитую бусами.

— Я знаю, что ты чувствуешь, но поверь мне. Твоя жизнь только начинается. Между прочим, ты очень красивая. Очень красивая. Сказать тебе, куда мы едем, Мэгги, моя девочка?

— Скажи. — Она уже знала.

— В отель «Плаза». На это ушло все, что у нас есть, но не беспокойся, я еще заработаю.

Сэм начал дело, внес первый взнос за дом и выложил последний десятицентовик на эту свадьбу, отказавшись от помощи Феликса. Ночью, когда она спала, он ускользал из дома, чтобы заниматься своей детективной работой. Мэгги позволяла ему выбиваться из сил. Сэм не знал, что все это ни к чему.

— «Плаза»? Боже мой, — произнесла она.

Когда лимузин отъехал, Сэм обнял ее. Мэгги не сопротивлялась, потому что то, что она увидела в боковое окно, было еще хуже — какая-то женщина тянула к машине сжатые ладони и во весь голос вопила: «Аллилуйя!»

Глава 10

В тот вечер в пентхаусе собралось добрых четыре десятка человек, все родственники Луиса: двоюродные и троюродные братья, дяди, двоюродные дедушки, племянники, двоюродные и троюродные племянники. Луис группами провожал их в салон, где стояли статуи. Когда мужчины возвращались, они выглядели растроганными. До этого дня они были работниками ферм, с обожженной солнцем кожей, поденщиками с мозолистыми руками, садовниками и офисными служащими, мелкими бизнесменами, полицейскими и студентами. Это были мужчины из семьи Луиса, которые приехали из дальних и ближних краев. Корал было ясно, что Луис доверял им свою жизнь.

И все же эта компания мексиканцев чем-то отличалась. Корал видела их семейную близость, но поведение казалось подчиненным некоему ритуалу, временами почти формальному по сравнению с подобными сборищами американцев.

Ее не удивляло, что, когда она проходила мимо, они мрачно смотрели на нее. Несколько человек улыбались губами, но не глазами. Это была та маска, которую, как заметила Корал, мексиканцы часто обращают к миру — личная стена между ними и посторонними, пока они не узнают, как ты вписываешься в порядок вещей. Выше ты или ниже их, друг или враг, плохо воспитан или хорошо? Пока не узнают, мексиканцы отгораживались непроницаемой стеной, на которой появляются колючки, если ты их оскорбил. А может быть, она просто вообразила все это.

Во время поездок в Мексику Корал узнала, что публичного оскорбления чести и respeto[32] легко избежать, если вести себя так, как учила бабушка. Никого не обделяй вниманием. Спрашивай разрешения. Никого не критикуй. Обращайся к мужчине «сеньор», к старшим — «дон», к женщинам — «сеньорита», если они не сообщат тебе, что замужем; в таком случае — «сеньора» или «донья». Не оскорбляй ничьей жены. Не подвергай сомнению мужественность, иначе в Мексике это может кончиться насилием.

Единственный по-человечески порядочный поступок может разрушить стены, сделать тебя gente buena[33]. По крайней мере так она поняла.

Корал не слишком хорошо знала мексиканских мужчин. Большую часть времени к югу от границы она проводила с американцами, связанными с Брауном.

Что касается таких женщин, как Корал, для них существовало много имен — и ни одно из них не было хорошим. Поэтому Корал чаще всего держалась подальше от мужчин, не зная, что им рассказал Луис. Так она не заденет их respeto. Из своей комнаты она наблюдала, когда они были на террасе, видела, как Луис утверждает свою власть. Пространными речами, многократно повторяющимися приветствиями и щедрым угощением — его разносили официанты в смокингах, снующие с едой, напитками, ароматными сигарами, — Луис утверждал себя в качестве нового патриарха семьи Монтесума, источника непотизма, хранителя и гаранта, организатора ходатайств, получения образования, ссуд на жилье и кредитов на ведение бизнеса.

И все же один человек не выказывал ему почтения. Корал заметила его, как только тот пришел. Он был выше остальных, полон достоинства, в хорошей физической форме, с широкой грудью, сильными руками и ногами. От него исходило ощущение одновременно проницательности и силы. Он казался безмятежным, сдержанным, и все-таки опасным. Не то чтобы Корал не считала опасным Луиса — она знала, что он опасен, просто это не так ощущалось.

Когда Луис положил руку ему на спину и заговорил, она чуть-чуть приоткрыла раздвижные двери, чтобы слышать.

— Все знают Франсиско Мигеля, — сказал Луис, повышая голос.

— Привет, Франсиско, — крикнул кто-то по-испански. — По-прежнему похищаешь людей?

Он киднепер?

Все благодушно рассмеялись, а Франсиско снисходительно усмехнулся.

— Я хочу сделать заявление, — сказал Луис.

Услышав это, мужчины замолчали и собрались вокруг него.

— Судьба выбрала для семейства Монтесума прекрасную судьбу, и с сегодняшнего дня мы распространим ее на всю La Raza, мексиканскую расу, на метисов и индейцев, которые прозябают в нищете в нашей стране. В своих делах я буду поступать так, как поступал бы Сапата, если бы был богат. Но мне нужна ваша помощь.

Под их перешептывание Луис поднял бокал.

— Начиная с этого вечера я больше не хочу слышать, как вы говорите окружающему вас миру «mande usted» — как прикажете.

Сначала они колебались, будто хотели посмотреть, кто знает правильный ответ на это заявление. Когда кто-то ответил «Si, seňor», остальные последовали его примеру.

— Начиная с этого вечера, — продолжил Луис, — вы всегда будете знать свое место — siempre sabran su lugar.

На этот раз воцарилось молчание. Луис произнес одну из фраз, выражавшую раболепие мексиканцев. Ее передавали от конкистадоров до представителей современной элиты, и она подразумевала, что они не будут сопротивляться голоду и смерти. Ее не произносили те, кто рисковал жизнью, отправляясь на север, чтобы заработать денег и спасти свои семьи от голодной смерти.

— Здесь ваше место, — выкрикнул Луис. — La cima! Вершина!

— A la сima! — закричали они.

— Primero la familia! — ответил Луис. — Viva Mexico![34]

Под одобрительный шепот Луис поднял руку Франсиско.

— Ahora hablare con Francisco.[35] Мы с ним сегодня обсудим наше дело.

Очевидно, это был намек, чтобы все ушли. Один за другим они обнимали друг друга, как положено, и желали спокойной ночи. За один день Луис стал старейшиной огромной семьи. Некоторые, прощаясь, называли его «дон Луис».

Через несколько мгновений Корал услышала стук в дверь.

— Войдите, — крикнула она.

Вошел Луис, держа в руках коробку.

— Ты подслушивала?

— Подслушивала. — Корал подошла к нему и шаловливо присела в низком реверансе, потом выпрямилась и обняла Луиса.

— Ты был великолепен.

Он улыбнулся.

— Теперь твоя очередь. Надень это.

Она взяла коробку и открыла ее.

— Давай. Я хочу посмотреть. Надень это.

Луис ждал, пока она надела блузку с открытыми плечами из белой органзы. Она не доходила до талии. Длинные прозрачные рукава ниспадали волнами на запястья. Потом Корал надела черную юбку из того же материала. Она сидела низко на талии и облегала бедра, а потом ложилась пышными складками, спускавшимися сзади до пола. В коробке лежала белая камелия, которую она приколола на волосы.

Луис полез в карман и вынул украшение со словами:

— Кораллы для Корал.

Она взяла ожерелье и гармонирующие с ним серьги, надела их и встала перед зеркалами.

— Сегодня вечером называй меня сеньоритой.

— Ты еще никогда не была такой красивой.

— Спасибо, Луис.

— Ты знаешь, что сегодня свадьба?

Она отвела глаза.

— Да. Какое у меня задание на сегодняшнюю ночь?

— Развлекать Франсиско Мигеля. Он соберет мою стаю орлов и прогонит плохих койотов. Он нейтрализует контрабандистов наркокартеля.

— Расскажи мне что-нибудь о нем.

— Мы вместе выросли. Когда я закончил колледж, Франсиско уехал в Военную кавалерийскую школу, это обеспечило бы ему работу на конюшне, и он мог бы заняться конным спортом. Вместо этого Франсиско на собственном опыте узнал, насколько продажны большинство мексиканских военных и полицейских. Окончив кавалерийскую школу, он создал банду киднеперов под названием «Los Jinetes», «Всадники».

Корал обернулась.

— Банду киднеперов?

— Она была одной из наиболее успешных в Мехико и славилась тем, что использовала сообщников из окружения жертв — парикмахера, недовольного служащего — для того, чтобы получить информацию и доступ к похищаемому. Франсиско и его люди захватывали человека, не применяя оружия, а после получения выкупа возвращали жертву, хорошо накормленную и без единой царапины. Физические угрозы не применялись, только перспектива очень долго не увидеть своего родственника. Все говорили, что если уж их похитят, то пускай это сделают «Всадники».

Луис говорил так, словно описывал баскетбольную команду родного города.

— Гуманный киднепер, — сказала Корал. — Как мило.

— Он не был гуманным с теми, кто обижал жертв похищения. Имя Франсиско до сих пор вызывает страх у гангстеров. Пока я был в Нью-Йорке, зарабатывая деньги для Теомунда Брауна, Франсиско установил прочные связи в мексиканских властных структурах. Он платил политикам и работал с полицией, делился с ними деньгами выкупов. Они рады, что им платит такой высоконравственный человек. Франсиско — идеальный кандидат для руководства организацией «Мексика Этерна».

Франсиско Мигель выглядел вполне способным на это. Выйдя на террасу, Корал сразу почувствовала, что, как ни восхищался им Луис, Франсиско убивал людей и будет убивать снова, но его лицо оставалось безмятежным, словно он не имел отношения к своим грехам. От него исходило ощущение мужественности. Франсиско был одет в оливковую рубаху и носил золотое кольцо. На его запястье Корал увидела дорогие часы «Турбийон» Роже Дюбуи — Франсиско не был беден.

Корал помедлила у двери на террасу, дожидаясь, пока Франсиско посмотрит на нее. Этот человек умел владеть лицом, но, когда их взгляды встретились, она увидела, что произвела на него впечатление.

Корал направилась к нему, потом, в последний момент, нарочно повернулась и заказала у официанта напиток.

Луис сказал:

— Франсиско, это Корал. Она работает на меня.

Они обменялись сдержанными кивками, потом все втроем начали разговор, но за все время беседы Франсиско ни разу не обратился к ней.

Корал не знала, принять ли это за вызов, или за знак уважения, но так как Луис не казался озабоченным, она тоже не встревожилась. Корал знала свою роль — быть лишней парой глаз и ушей Луиса. Соблазнять по его приказу и докладывать о том, что узнает в постели. В сегодняшнем случае она не была уверена, что ее мнение имеет какое-то значение для Луиса, если только у Франсиско нет тайного порока.

Корал слушала, пока они разговаривали о контрабандистах, которые действовали в городах центральной Мексики. Два-три раза в день они заталкивали в грузовики десятки людей, потом ехали на север. Теперь это стало делать труднее, так как Соединенные Штаты ополчились против нелегальных иммигрантов и банд наркоторговцев, но граница была длинной и охранялась только редкими сторожевыми постами. Часто приходилось платить за использование системы туннелей, которые банды выкопали под границей. Некоторые приплывали морем и высаживались на пляжах Калифорнии. Часто живой груз переправляли через границу и заталкивали в заднюю комнатку в какой-нибудь тесной трущобе, где людей держали, чтобы взять выкуп. Чтобы их освободить, родственникам приходилось платить двойную или тройную цену. Каждый год десятки людей погибали от жары в пустыне, или тонули, пересекая Рио-Гранде или Тихий океан, или задыхались в грузовиках.

Луис и Франсиско говорили о множестве препятствий: это большой уровень насилия в прибыльном бизнесе койотов; американские гринго, вынуждающие политиков принимать репрессивные меры против нелегалов, которые сносят их ограждения на границе и выпускают скот; жалобы гринго на мусор, засоряющий их фермы и ранчо, когда иммигранты ускользают через границу и бросают все, что обеспечивало их жизнь.

Больницы в небольших пограничных городках разоряются, потому что не могут отказать иммигрантам в медицинской помощи. Поступают жалобы на расходы по обучению на двух языках. Также растут протесты самих иммигрантов — на воровство, избиения, изнасилования и принудительную проституцию. Похищения людей в мексиканском стиле, некогда неслыханные в Соединенных Штатах, теперь участились в приграничных штатах по вине наркокартелей. И все-таки плохая экономика не остановила приток мексиканцев в Северную Америку, а только замедлила его.

Корал содрогалась, слушая их. Потом она сделала ошибку.

— На их месте я бы все это бросила, — сказала Корал.

Она тут же замолчала и прикусила губу, осознав, что забыла о статуях в салоне, об их погибших родных.

Франсиско бросил на нее презрительный взгляд. Что за легкомысленное высказывание. Теперь прощай статус «gente buena».

Луис допил свой бокал.

— К сожалению, моя красавица, большинство мексиканцев так бедны, что у них нет другого выхода. Или двигаться на север, или смотреть, как твоя семья умирает от голода, болезней или насилия, если занялась преступным бизнесом. А бизнесмены Соединенных Штатов, которые платят им за работу гроши, не желают ничего менять.

Он встал, Корал — тоже.

— Прошу прощения, — сказала она.

Луис кивнул.

— Уже поздно, Франсиско, Корал проводит тебя в твою комнату.

Шурша черной юбкой, женщина прошла вперед, решив исправить свою ошибку тем, что будет говорить по-испански. Она отступила в сторону и пропустила Франсиско в роскошную спальню с зеркалами. Наедине она заставит его разговориться.

— Por favor, рerdoname no debi haber hecho ese comentario[36], — извинилась Корал, когда закрылась дверь.

Она грациозно прошла через комнату и смело остановилась перед Франсиско, подбоченясь, сверкая глазами. Ей уже приходилось иметь дело с мексиканскими мужчинами, и она знала их страстный темперамент. Мужественность не имеет отношения к чести и достоинству; она имеет отношение к сексу.

Франсиско потрогал бусы у нее на шее, глядя ей в глаза, и произнес:

— Ni modo[37].

Очевидно, Франсиско не научили, что нельзя говорить ni modo. Корал улыбнулась.

— Tu solamente eres una putita gringa[38].

Хотя это было совершенно верно, его слова больно укололи ее.

Она плюнула в Франциско Мигеля, который стоял там, высокий, красивый и уверенный в себе мужчина, готовый справиться с опасными койотами, не то что с ней.

Ее плевок попал на сорочку. Он рассмеялся.

— Cusca! Шлюха.

— Chilito[39], — парировала она.

Он понимающе улыбнулся.

— Ошибаешься.

Франсиско вел игру, но Корал дрожала, думая о брачной ночи, которая разворачивается где-то в другом месте, пока она ведет перепалку с мужчиной, которому доводилось убивать. Почему Луис этого не понял? Потом ей пришло в голову, что Луис, наверное, хорошо знает, как жесток его родственник. Словно в подтверждение ее мыслей Франсиско взял в ладони ее лицо, посмотрел ей в глаза, а потом разорвал на ней прозрачную блузку.

— Oho! Que grandes[40], — сказал он, лаская ее.

— Come mi panocha[41], — парировала она.

Ее вульгарность достигла цели, так как Франсиско, расхохотавшись, поднял ее, швырнул на кровать и, обнаружив, что под юбкой у нее ничего нет, немедленно начал делать то, на что она напрашивалась.

Мэгги стояла в люксе отеля «Плаза» у розовых штор тройного окна гостиной и смотрела, как Сэм закрывает дверь за уходящим официантом. Она еще была одета в подвенечное платье. Мэгги бывала и раньше в роскошных домах: Росси, в опере Ла Скала в Милане, но никогда прежде не останавливалась в номере отеля с папоротниками в кадках, белым мраморным камином, отделанным золотом, и с элегантной мебелью времен Людовика-какого-то, она была в этом уверена.

Над ней висела люстра. Аромат цветов витал в воздухе.

Сэм пошел, протягивая руку.

— Миледи, ваш стол накрыт.

Мэгги улыбнулась, нервничая. Ей следует уйти отсюда.

Он подвел ее к креслу у маленького столика, накрытого для них: красивая скатерть, серебро и хрусталь, две высоких свечи, розы в хрустальной вазе. Мэгги рассматривала тонкие прожилки цветов, идущие по кругу бархатистые лепестки вокруг сердцевины каждой розы. Сэм разлил шампанское, пока она сидела в причудливом кресле.

— Беременной женщине пить нельзя, — сказала она.

— Ни глоточка? Это «Кристаль», лучшее в мире шампанское для лучшей в мире женщины.

Мэгги покачала головой, про себя повторяя слова, которыми надо сказать ему, что все кончено. «Сэм, мы расстаемся. Я хочу получить развод после рождения ребенка. Я ненавижу тебя».

— Ни глоточка, — ответила она.

Сэм подал Мэгги бокал с водой и начал снова.

— Как свет для глаза, как хлеб для голодного, как радость для сердца будем мы друг для друга, моя девочка.

Она молчала.

— Залпом?

Мэгги кивнула.

— Залпом.

Они выпили. Сэм поднял крышку на серебряном блюде. Стейк с картошкой для него. Для нее — окра, кукуруза, тушеный цыпленок, клецки. Сэм знал, как она соскучилась по южной кухне за годы жизни в Италии. Он заказал для нее этот пир поварам отеля.

Мэгги решила сказать ему все после ужина.

Пока они ели, играла нежная музыка. Она отказалась от «пьяной груши» на десерт. Потом Сэм встал, обошел вокруг стола и, не успела Мэгги заговорить, как он поднял ее на руки. Он все еще не снял смокинг.

— Подожди, — попросила она. — Сэм, я… я…

Он двинулся в спальню, но на пороге остановился.

— Проклятье, я забыл! — он поставил ее на пол. — Не двигайся. Это сюрприз.

Мэгги смотрела, как он бросился к музыкальному центру и что-то переключил. Музыка прекратилась. Заиграла другая. Она узнала первые такты любовной песни из «Мадам Баттерфляй» и замерла на месте. На нее нахлынули воспоминания об Италии: о том, что Сэм предал ее, как предали Чио-Чио-Сан, героиню ее любимой оперы. И как Джесс умер у нее на руках, ее цветок лилии и розы. Так Чио-Чио-Сан называла своего сына в опере.

Сэм вернулся, сияя от гордости.

— Антонелла сказала мне, что это твоя любимая опера.

Антонелла, ее экономка в Италии, сначала презирала Сэма, потом неохотно приняла его.

— О, неужели?

Музыка снимала слой за слоем с ее души, оставляя такую сильную боль, что Мэгги захотелось провалиться сквозь пол и падать все глубже, пока не окажется под землей.

— Любимая, что с тобой? — спросил Сэм.

Музыка эхом отдавалась в ушах, как огромный гонг, уничтожая ее.

— Мэгги, в чем дело?

Ничего не видя, она кинулась к своей сумочке, к той расшитой бисером сумочке, которую Шармина подобрала для нее в магазине.

— Что тебе нужно? Я тебе принесу.

Она открыла сумочку, сунула в нее руку, нашарила пистолет с перламутровой рукояткой, подаренный ей отцом, и сняла его с предохранителя на тот случай, если Сэм потеряет самообладание и ей понадобится пригрозить ему пистолетом, чтобы выйти отсюда. Размер пистолета подходил к женской руке. Мэгги схватила его, когда Чи-Чио-Сан запела:

Любите меня, прошу,

ой крошечной любовью,

Какою любят дети.

Мне больше ничего не нужно.

Она прицелилась в Сэма.

— Что это, Мэгги? Шутка?

Она взвела курок.

— Господи! Что ты делаешь? — Сэм попятился к мраморному камину.

Долгие годы Мэгги представляла себе брачную ночь, чудесного мужа рядом. Сэм считал, что сделал все возможное, чтобы этот момент стал таким, как нужно, но музыка разоблачила ложь. Эта опера тогда аккомпанировала ее самому глубокому горю, двум самым тяжелым ранам в ее сердце, и именно он нанес обе эти раны.

Дай мне твои руки и позволь поцеловать их.

Моя Бабочка!

— Я убью тебя, Сэм. Убью, убью!

— За что, Мэгги, за что?

— Как будто ты не знаешь!

Она быстро схватила с кресла атласную подушку, и под крики Сэма: «Нет! Нет!» прижала подушку к дулу и выстрелила.

Отдача подбросила ее руку вверх. Она увидела огонь и дым, а Сэм дернулся и едва устоял на ногах. Потом он схватился за предплечье и с изумлением смотрел, как кровь сочится сквозь пальцы, сквозь ткань смокинга, и падает каплями на пол.

— Глупая женщина, зачем ты это сделала? — он не мог поверить в случившееся.

Мэгги понимала, что Сэм следит за ее руками, чтобы отобрать оружие. Она отступила к розовым шторам и прижала руки к груди, чтобы он не дотянулся до оружия.

— Чего ты не сделал, Сэм? — крикнула она, задыхаясь. — Сначала ты мне изменил…

— Что? Когда?

— …с Корал, с твоим женским зеркальным отражением!

— Но… но мы с тобой тогда не были вместе. Мы даже не были обручены.

— Ты прав. Я была беременна Джессом. Ты только пытался залезть ко мне в трусики, а я тебе не позволила.

Сэм подкрадывался ближе, держась за плечо.

— Стой там, Сэм. Я не позволю тебе отобрать пистолет.

Он остановился.

— Наверное, ты уговорил себя не переживать, — но с тех пор, как я связалась с тобой, Сэм, — Мэгги повысила голос, — мое сердце разбито, меня изнасиловали, а теперь мой сын мертв, и ты в ответе за все это!

— Значит, ты собираешься меня убить?

Мэгги прицелилась ему в сердце.

— Да, да, да!

— Так убей.

— Что?

— Я всегда знал, что умру именно так — из-за женщины или от руки женщины.

Сэм прошелся взад и вперед, словно не истекал кровью, а она не держала в руках оружие. Спросил:

— Тебе обязательно убить меня сначала?

— Что?

— Я всегда думал, что это случится после секса.

У Мэгги все поплыло перед глазами. Она дрожала от ярости, боролась со слезами, во рту появился привкус желчи.

— Я скорее умру, чем…

Сэм выбрал этот момент, прыгнул к ней и выбил пистолет из руки. Мэгги взвизгнула, Даффи схватил оружие, вытряхнул патроны в ладонь, открыл окно и выбросил на улицу, в то время как Мэгги вцепилась в него, пытаясь помешать.

Он обернулся и притянул ее к себе.

— Что теперь? Кинжал?

Мэгги завыла, слушая прекрасную, возносящуюся к небу музыку, которая возвращала ее в прошлое.

Приди, приди,

Гони из сердца прочь

Свой страх.

Сэм подхватил ее на руки и понес к королевской кровати под балдахином, усыпанной лепестками роз.

— Прежде чем ты примешь решение убить и умереть, Мэгги, я научу тебя любить. Если потом захочешь перерезать мне глотку — прекрасно. А сейчас ты моя жена.

Он вышел, пошел в ванную комнату и вернулся без рубахи, промокая предплечье плотным, окровавленным махровым полотенцем.

— Пуля прошла навылет, — сказал он.

Рыдая, Мэгги отвела взгляд.

— И вижу, что моя жена испытывает большое облегчение.

Он уложил Мэгги на живот, и пока она извивалась, пытаясь вырваться, начал расстегивать ее подвенечное платье. Вскоре оно оказалось на плюшевом ковре вместе с туфлями, чулками и сережками. За ними последовало белое кружевное нижнее белье. Сэм перевернул ее на спину, и она лежала обнаженная на лепестках роз, рыдая. Сэм посмотрел ей в глаза.

— Мэгги, дорогая девочка. Ты так ошибаешься насчет себя. Эти зеленые глаза — не единственное твое достоинство.

Она ничего не ответила, и он вздохнул.

— Если бы ты меня убила, я бы тебя не винил. Я твой навсегда, в любом случае. Почему ты не хочешь быть моей?

Мэгги не могла говорить. Лишь чувствовала такую ненависть, что, казалось, потеряет сознание.

Сэм наклонился к ее животу и прижался к нему губами. Она сжалась, когда он поцеловал кожу, под которой был его ребенок. Губы двинулись к ее груди и стали целовать соски, которые дадут молоко его ребенку. Затем поднялись к лицу, и он прошептал:

— Ударь меня, если хочешь. Ударь меня, Мэгги, если это уймет твою боль.

Он сжала кулак, но не смогла даже шевельнуться.

— Ну, если ты меня не ударишь, я займусь с тобой сумасшедшей, страстной любовью, честно тебя предупреждаю. У нас будет сегодня физический контакт — либо с твоими кулаками, либо с более приятными частями тела.

Мэгги смотрела на грудь Сэма, до половины покрытую курчавыми волосами. Теперь некоторые волоски уже поседели, он старел. Но по-прежнему оставался силен физически, что нравилось женщинам. И все-таки ей суждено быть с ним — Джесс умер, Сэм жив.

Если он займется с ней любовью, то потом уснет. Тогда нож может легко заменить пистолет.

Мэгги слушала, как Чио-Чио-Сан закончила свою любовную песнь, а мужчина, который ее потом предаст, запел:

Ах! Приди! Будь моей!

Мэгги застыла и молчала.

Она позволила Сэму ласкать себя до тех пор, пока у нее не загорелась кожа. Она позволила ему класть пенис между своими грудями, ласкать себя языком между бедрами и довести до вершины блаженства. Через некоторое время Мэгги уже казалось, что они лежат на огненном ложе, и расплавленная лава течет по ее жилам.

Она никогда и представить себе не могла такого секса. Это было похоже на тантрический ритуал, целью которого было не достичь кульминации, а использовать тело для слияния двух душ. Пот Сэма проник в ее поры, она чувствовала его вкус. Он держал руку над ее кожей, и она чувствовала ее, хотя он не касался ее. Ей захотелось пить, и он налил воды. Она заплакала, и он пробовал на вкус ее слезы.

Наконец, ее ярость перелилась через край. Мэгги сдернула с ближнего стула ремень Сэма, и стегнула его по спине, не успев даже понять этого. Он лежал лицом вниз и не двигался, ничего не говорил. Она снова ударила его, и на его теле вспух рубец. Она била его снова и снова, по спине, по ногам, пока один удар не открыл опять огнестрельную рану.

Увидев это, Мэгги выронила ремень.

— Ты нас бросил! Ты убил Джесса, когда уехал от нас. Ты взял меня силой!

Простыни перепачкались кровью, как и должно быть в брачную ночь; только это кровь не ее, а Сэма.

Он сел.

— Ты сказала, что простила меня. Мне следовало знать, что ты никогда не сможешь простить. Я такой глупец. Наверное, все делаю неправильно. — У него вырвалось рыдание. Зачем он это делает? Потому что один раз сработало?

По ее собственной воле руки раскрылись, предавая. Губы нашли его губы. Они начали любить друг друга.

Когда, наконец, они дошли до вершины, ее оргазм был таким мощным, что Мэгги чуть не потеряла сознание в объятиях мужа. Она старалась вспомнить, что собиралась сделать с ним — заколоть, отравить, что-то в этом роде. Надеялась, что утро наступит достаточно скоро, чтобы снова начать ненавидеть. Но Сэм обнимал ее так крепко, что сегодня ночью ей было все равно.

Ночью Франсиско и Корал испытали свое владение испанскими сексуальными ругательствами в мексиканском стиле. Корал почти не спала. До рассвета она не ощущала другой реальности, кроме их соединения.

В какой-то момент Франсиско отнес обнаженную Корал на террасу, сказав, что хочет увидеть ее при лунном свете. Он читал стихи какого-то Элиаса Нандино: «Ты родилась во мне, для кровных уз, в растущем корне, и в узле космическом…» Корал ощущала лишь желание, жажду, которую чувствовала только к одному человеку, и этим человеком был Сэм.

Когда она проснулась поздно утром и обнаружила, что Франсиско ушел, ее охватила физическая, первобытная тоска. Их долгая ночь вдвоем казалась воссоединением, словно они уже раньше держали друг друга в объятиях. Они разговаривали, дремали, просыпались и занимались любовью. Когда Корал спросила, почему он положил конец существованию «Лос Хинетес», Франсиско ответил, что ему надоело видеть ужас в глазах людей. Кроме того, он видел во сне Санта Муэрте, неофициальную святую — покровительницу бедняков Мехико. Ему приснилось, что если он не прекратит похищения людей, за ним придет Святая Смерть; ее череп улыбался из-под отделанного кружевом атласного плаща, голову украшала тиара, костлявые руки в кольцах обещали милость ее серпа.

На следующий день во время ленча Корал сообщила Луису о своих опасениях насчет Франсиско и о том, что независимо от того, убивал ли он кого-нибудь или нет, она поняла, что женщин он убивает восхитительным способом. Она не удивилась, почувствовав, что краснеет, учитывая то, что произошло вчера ночью. Трудно было что-нибудь не позволить Франсиско, но ей это удалось, хоть и с большим трудом. В отместку за его сексуальное нападение вначале, хоть оно и доставило ей удовольствие, Корал не позволила ему прикасаться губами к своему телу, только руками. Свои собственные губы она пускала в ход без ограничений.

Луис надел еще одну из своих сорочек «гуайабера» и стал опять просто мексиканцем, набожным Луисом Тепилцином Монтесумой, а не сеньором и не покровителем. Корал призналась, что за последние несколько дней он стал ей очень нравиться, и она оценила его доброжелательность. Она даже начала восхищаться его мечтами и невозможными целями. Корал надеялась, что они не закончатся так же плохо, как для его героя, Эмилиано Сапаты, которого застрелили в пыли. У нее промелькнула мысль, не имеет ли Луис отношения к современным «сапатистас», все еще добивающимся «земли и свободы» в мексиканском штате Чиапас. Она решила, что, имея такие деньги, Луис, вероятно, связан с ними или еще свяжется.

Ей также понравились родственники Луиса — компания мужественных мужчин, которые бежали из безжалостных трущоб и деревень родной страны в землю, теоретически более милосердную, но на практике иногда ничем не лучше прежней. Разве они ненавидят за это Мексику? Нет, они любят ее и посылают все деньги родным, все еще живущим там. Правительство рассчитывает на это.

Услышав об ее успехе, Луис склонился над столом и неожиданно прочел благодарственную молитву Деве Марии Гваделупской. Потом встал и сказал, что сейчас вернется.

Он принес большой конверт и провел рукой по волосам Корал, когда садился.

— Франсиско считает тебя неотразимой, красавица.

Он достал из конверта и вручил ей билеты на самолет из Нью-Йорка в Мехико и обратно, первым классом. С открытой датой.

— Франсиско Мигель приглашает тебя присоединиться к нему. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк, когда захочешь.

Корал перевела взгляд с билета на Луиса.

— Никакого подвоха?

Он внезапно помрачнел.

— Со стороны Франсиско? Нет.

Корал сглотнула, понимая, что сейчас узнает, во что она ввязалась.

— А с твоей?

— С моей — никакого. Если тебе понравится Франсиско и ты захочешь остаться с ним, сделай это. Красивая испанка по имени Адриана говорила, что в прошлом году ей с ним было очень хорошо. Очаровательная африканская модель по имени Абени находила его увлекательным за год до этого. Обе они жаловались, что Франсиско обращал внимание на других женщин, когда они жили с ним. Но, собственно говоря, он ни одну из них не выгонял. Они обе оставили его по собственной воле. Франсиско готов был обеспечивать их до конца их жизни, я в этом уверен. Просто, думаю, через какое-то время он стал бы реже посещать их постель.

Корал услышала и хорошо поняла Луиса. Но ее тело и сердце отказывались понимать. Она почувствовала, что Франсиско Мигель — это событие в ее жизни, которое нельзя пропустить. Возможно, она сможет управлять им, приручить его. Каждая молекула ее существа хотела попытаться это сделать.

— Поезжай, — сказал Луис. — Будь с Франсиско. Ради моих целей, не ради него.

— Каких целей?

— Если сделаешь, как я говорю, я обеспечу твое будущее.

Корал глубоко вздохнула и постаралась обуздать свои чувства к Франсиско. Она долгие годы ждала этих слов: «Я обеспечу твое будущее». Ожидала услышать их от Тео, но тот отделался четвертью миллиона долларов, а этого недостаточно даже для уплаты ее долгов. Если Тео мог так поступить, то доверить свое будущее Франсиско было бы чистым безумием.

Корал взмахнула ресницами, взглянув на Луиса, и проворковала в ответ:

— Какое обеспечение ты имеешь в виду?

— Пять миллионов долларов.

Она протянула руку через стол.

— Луис Тепилцин Монтесума, мы договорились.

Вместо того чтобы взять ее руку, он откинулся на спинку кресла и сложил вместе кончики пальцев рук, как обычно делал Тео.

— С этого момента ты должна иметь дело только с тремя мужчинами, и только тогда, когда я тебе прикажу, Корал. С Франсиско Мигелем, Эваристо Салати и Сэмом Даффи.

— Сэм Даффи? А?.. Я не понимаю…

Луис открыл конверт и вынул фотографии. На первой были новобрачные — он в смокинге, она в подвенечном платье. Пара садилась в «Роллс-ройс». Некоторые из окружающих стояли на коленях.

Корал одну за другой перебирала фотографии свадьбы Мэгги и Сэма.

— Ну, по крайней мере, у него счастливый вид, — заметила она.

— Почему люди стоят на коленях? — спросил Луис.

— Догадываюсь, что дело в Мэгги. Она ведь родила этого клона Христа.

— Почему они стоят на коленях, если клон умер?

Корал отбросила снимок.

— Как я уже сказала, люди странные. Действительно странные. Они поверят во что угодно.

Луис презрительно усмехнулся, напомнив Корал скульптуру ягуара, на которую он любил ставить сапог. Она немного боялась его и удивлялась, как могла забыть, что с Луисом шутки плохи. Раз или два он выполнял мелкие приказы Брауна, довольно неэтичного характера.

Она вспомнила о пяти миллионах долларов.

— Позволь проверить, хорошо ли я поняла. Ты считаешь, что Мэгги носит не ребенка Сэма, а еще одного клона?

— Возможно, но для наших целей, Корал, какое имеет значение, клон это или нет? Невозможно представить себе, что она действительно может родить святого младенца.

Корал бросила на него взгляд, вспомнив собственное украденное детство.

— Я уверена, что ваша Дева Мария Гваделупская всех детей считает святыми, Луис.

— Я не причиню вреда младенцу, только использую его для еще большего блага. Он поможет вернуть моему народу землю, которая действительно принадлежит им, и покончить с их слезами.

— Да, я понимаю, Луис. Земля и свобода. Реконкиста. Тебе просто повезло, что большинство американцев никогда не слышали о реконкисте и не знают, что тайная политика мексиканского правительства состоит в том, чтобы отослать к нам своих бедняков. — Корал встала из-за стола и зашагала по комнате. — А что, если это будет не мальчик?

Луис вздохнул.

— Если это будет девочка, мы пропали, но я думаю, это мальчик. Я нутром чую, что это сработает.

— И какова моя роль в этом твоем плане с участием святого самозванца?

Луис выразительно развел руками.

— Сэм Даффи получит этого ребенка, когда тот родится. Франсиско захватит ребенка. Салати возьмет ребенка. Ты же, красавица, являешься звеном цепочки, которой я их соединил.

— Черт возьми! Ты намного опередил меня и всех остальных, да?

Луис улыбнулся:

— Когда-нибудь я научу тебя говорить со мной уважительно.

Корал встала за креслом Луиса, обняла его сзади и смотрела через террасу на Центральный парк. В этом городе она встретила Тео, который сделал ее шлюхой, а потом оставил практически без гроша. Здесь она встретила и потеряла Сэма Даффи, который чуть не убил ее, хоть и не намеренно. Прошлой ночью она встретила Франсиско Мигеля, по которому сейчас тосковала. Хотя Корал не терпелось сесть в любой самолет, который доставит ее к нему, она понимала, что их страсть будет недолговечной.

Она прижалась лицом к макушке Луиса.

— Я хочу, чтобы эти пять миллионов были положены в банк на мое имя. Внеси деньги, Луис, отдай распоряжения банку, которые меня устроят, — и начнем.

Глава 11

За последние восемь месяцев Корал сбилась со счета, сколько раз она смотрела на долину Мехико, пока ее самолет снижался при подлете к аэропорту Бенито Хуареса. К своему облегчению, она не увидела коричневого смога, который делал воздух Мехико-сити самым плохим в мире. В городе на высоте 2255 метров над уровнем моря, с трех сторон окруженном высокими горами, выхлопные газы автомобилей оказывались запертыми в долине, разъедали глаза и жгли горло.

Сегодня послеобеденный муссонный дождь промыл небо. В это время года не бывает «толванерас», пыльных вихрей с сухого озера Тескоко на востоке, которое осушили, чтобы предотвратить наводнения. Это осушение и вырубка лесов вызвали экологическую катастрофу в долине, где находился самый большой в мире и самый старый в Западном полушарии город.

Когда самолет начал заход на посадку, все поле зрения Корал постепенно заполнил Мехико. Бывшая столица ацтеков, Теночтитлан, исторические и современные здания, широкие проспекты, которые она полюбила, кишащие людьми трущобы, которых она никогда не видела, теперь расползлась во все стороны. Во время ее первого визита его неожиданно огромные размеры внушали страх и благоговение, почти такие же чувства, как в тот первый раз, когда она ночью прибыла в Париж и ехала в темноте вдоль «Иль-де-ля-Сите», не зная о том, что это массивное, освещенное сооружение, постепенно заполнившее все небо, и есть Нотр-Дам.

Пространство метрополитенской области Мехико-сити казалось бесконечным. По мнению Корал, этого города не должно было быть в Западном полушарии. Его обитатели, так называемые «чиланги» — пятьдесят процентов из которых не имели водопровода, — должны уничтожить его восстаниями и вынудить интеллектуальную, культурную и финансовую элиту бежать. Здесь имелись чрезвычайно богатые и чрезвычайно бедные люди, преступность, загрязнение среды и коррупция, но отсутствовали организованные социальные протесты в федеральном округе Мехико и его окрестностях, где жила пятая часть населения страны.

Город был пульсирующей загадкой, он существовал одновременно в настоящем и в прошлом — полный великолепия и убожества, надежды и фатализма, таинственности, страсти — как и они с Франсиско.

Только приманка в пять миллионов долларов сдерживала чувства Корал настолько, чтобы осуществлять план Луиса. Вернувшись в Нью-Йорк, она нарочно не отвечала на телефонные звонки от Франсиско и на его смс-сообщения, или отвечала не сразу. Когда они все же разговаривали, он обычно говорил: «Alo! Coral, soy yo Francisco»[42], а она отвечала: «Ah! Francisco. Como estas, como te va?»[43], как будто ей некогда.

Это политика кнута и пряника, рассчитанная на то, чтобы оставаться хозяйкой положения. Только когда Корал прилетала сюда, она бросала притворство — то есть так было до сих пор.

Когда самолет приземлился и покатил к стоянке, Корал быстро встала, не обращая внимания на богатого бизнесмена, пялившегося на нее из салона первого класса. Накинула на плечи жакет от дизайнерского брючного костюма, белого, в зеленых и пурпурных цветах. Он был такой же яркий, как здешние сады. В ушах, на пальцах, на обоих запястьях сверкали золотые украшения с бриллиантами, при помощи которых Франсиско утверждал свои права на нее.

Когда дверь самолета компании «Аэромексико», рейс 403, открылась, впустив в салон жару и невероятный запах города — цветы, пыль, кофе, выхлопные газы и другие непонятные ароматы, — она первой вышла наружу. Франсиско шагал к ней по бетону, нарушая все существующие пограничные и таможенные правила. Никто не осмеливался помешать ему.

Когда она двинулась, он остановился, помахав ей рукой с золотым «Турбийоном» на ремешке из крокодиловой кожи.

— Буэнос диас, Корал.

— Что скажешь, дорогой мальчик?

Как обычно, он обнял ее рукой за талию и рывком прижал к себе, заставляя выходящих из самолета пассажиров обтекать их, пока они целовались.

В промежутках между поездками Корал мечтала об этом поцелуе в знак приветствия, — ее рот до сих пор оставался единственной частью тела, на которую не распространялось табу для его губ. Требовалась смелость, чтобы этого добиться, но она сумела, ей помогло почитание Девы Марии, которое у мексиканских мужчин сопровождает мачизм. Франсиско был одержим желанием прикасаться к ней губами, но смирился с тем, что ему это не позволено. Их поцелуй воспламенял желание, такое сильное, что ждать было невозможно. Иногда Франсиско вел ее в здание аэропорта и открывал подряд двери офисов, пока не находил пустую комнату, или выгонял испуганного клерка, чтобы заняться с ней любовью прямо в аэропорте. Но обычно они делали это в машине, пока шофер вез их по оживленным улицам.

На этот раз она заставила себя прервать их объятия, по крайней мере попыталась. Франсиско упорствовал, говорил: «Корал, пожалуйста, нет», а она в ответ прошептала: «Отпусти меня». Он сопротивлялся, и ей пришлось хлопнуть его по рукам.

Несколько иностранцев обратили на них внимание, но мексиканцев вокруг страстная любовная перепалка интересовала не больше, чем крайние богатство и нищета их столицы. Так было всегда — и с любовниками, и с городами.

Распаленный Франсиско снова надел темные очки, которые придавали ему еще более романтичный и опасный вид, схватил ее за руку и потащил в здание терминала, яростным взглядом остановив чиновника, робко попросившего у нее паспорт. Он втолкнул ее в комнату, где они уже когда-то занимались любовью, прижал к стене, расстегнул молнию на ее брюках и сунул туда руку.

— А теперь мы трахнемся, mi putita preciosa[44].

Корал понимала, что Франсиско пытается возбудить ее гнев, думая, что секс станет для него выходом. Ощущение от его прикосновений было чудесным, но вместо обычного вульгарного ответа она оттолкнула его и огрызнулась:

— Только через мой труп!

Он упорствовал, хотя она сопротивлялась, тискал ее тело, словно искал кнопку, на которую можно нажать и включить ее.

Хотя Корал отчаянно хотелось поцеловать его и почувствовать на своем теле его руки, она кричала «Sueltame!», пока громкий стук в дверь не вынудил его отступить с обиженным и озадаченным видом. И тогда Корал сделала то, чего никогда не делала. Она подняла руку и дала Франсиско пощечину. И затаила дыхание. Американец мог за это бросить ее. Мексиканец, если бы не убил, то мог стать ее рабом.

Франсиско Мигель просто уставился на нее и прорычал:

— No moleste![45], — обращаясь к тем, кто стучал.

Корал отвернулась к стене, закрыла лицо руками и заплакала.

Через какое-то время она услышала:

— Драгоценная моя, прости. Как я могу тебя утешить?

Он положил руки ей на плечи, но она в притворном гневе стряхнула их и вышла из комнаты. Франсиско последовал за ней, велев шоферу взять ее багаж. В зоне прилета один из его пособников, теперь называющийся телохранителем в соответствии с новым статусом Франсиско, прокладывал путь через толпу. Она привыкла, что в Мексике ее сопровождают вооруженные люди. Похищения происходили здесь все время, и, в отличие от «Всадников» Франсиско, новые банды не знали жалости.

У дороги другой его телохранитель открыл дверцу «Бентли» Франсиско. Корал села на заднее сиденье. Когда он сел рядом, она отодвинулась к дальнему окну и стала смотреть на аэропорт, где, как она знала, никогда больше не испытает страстного приветственного поцелуя Франсиско. Он слишком горд, чтобы рискнуть снова получить отпор на людях.

Что еще важнее, эта оставшаяся без ответа пощечина означала, что их отношения изменились. Они уже не равны, теперь он стал влюбленным, а она — любимой. В действительности у нее имелся тайный план. Она была охотницей, а он — добычей.

Они лавировали в потоке машин на бульваре Пуэрто Аэрео, два его человека ехали сзади в «Хаммере». Корал сосредоточилась на том, что должна сделать.

Франсиско погладил ее по плечу.

— Ты хочешь ехать a la casa, chulada?[46]

Она пожала плечами и ответила:

— Я не слишком хорошо себя чувствую, когда ты так со мной обращаешься. — Она лгала. Это ее заводило.

Опустив перегородку, Франсиско сказал шоферу:

— A la casa, rapido![47]

Непрерывно сигналя, шофер поехал их обычным маршрутом по авеню Фрей Сервандо, мимо отражающих улицу небоскребов, памятников, парков и сказочных церквей. В них, или рядом с большинством из них, она занималась любовью с Франсиско — на руинах Темпло Майор, где молился богам предок Луиса, Монтесума II; в велорикше возле базилики Девы Марии Гваделупской, утешавшей побежденных ацтеков; у фрески Диего Риверы, в углу Национального Дворца, построенного Кортесом; в нескольких ресторанах квартала Зона Роса, на усыпанных цветами лодках, на скамейках в парках, в городских торговых центрах по всему городу. Как обычно поступают здешние влюбленные, они обновляли Мехико своей страстью. С момента их знакомства, казалось Корал, она либо занимается пылкой любовью с Франсиско, либо находится вне его досягаемости.

Иногда она воображала, что они — вулканы-близнецы, Попокатепетль, Дымящаяся гора, и Истаксиуатль, Белая дама, на южном конце долины, — дымящиеся любовники, которые, как считали ацтеки, не могли жить, не видя друг друга. Однажды Франсиско спел для нее серенаду о них.

Вскоре они выехали на авеню Чипультепек и попали в Ломас-де-Чипультепек, элитный район, где жил Франсиско. Здесь также находился Лос Пинос, дом президента Мексики, что удобно, так как Луис через организацию «Мексика Этерна» и Франсиско давал взятки половине членов правительства и полиции.

«Бентли» остановился у гасиенды Франсиско. Привратник увидел их из сторожки и открыл ворота с черной филигранью. Корал вышла из машины и прошла во двор, не обращая внимания на крик Франсиско: «Подожди, дорогая».

Она пересекла внутренний двор, вымощенный розовым булыжником, на котором были места для семи автомобилей. На один уровень ниже размещались автозаправка, электогенератор, ремонтная мастерская и гараж на тридцать шесть машин, прачечная, спортзал и тир.

У парадного входа, с колоколом над дверью, как в Аламо, Корал сняла жакет и бросила на землю. У фонтана в атриуме сбросила с ног туфли. В вестибюле, где висела люстра и картины в темных, тяжелых рамах, спустила на пол свои брюки и стащила вязаную рубаху. Прошла босиком через официальную столовую, открыла дверь и вышла на террасу, которая была просторнее, чем многие городские площади. Ее окружали высокие стены, по которым карабкались вьющиеся растения и цветы. Там были деревья, кустарники и фонтаны и стояла изящная мебель из кованого железа. На одном конце находились ванна-джакузи и бассейн. Сбросив нижнее белье, она пробежала по крупной гальке и прыгнула в него, нырнув в прохладную воду. Когда вынырнула, увидела Франсиско, а за его спиной — горничную, которая подбирала ее вещи.

Луис потратил двенадцать миллионов долларов на покупку этого поместья, местного штаба организации «Мексика Этерна». Каждый день фургоны и грузовики выезжали отсюда и направлялись на север; их вели орлы, которым Франсиско дал крылья. Они были битком набиты людьми с фальшивыми паспортами и удостоверениями личности, изготовленными в типографии поместья. Каждый день уезжали мужчины, чтобы противостоять койотам, которые не захотели присоединиться к Франсиско в деле достойной контрабанды. Корал слышала, что некоторые погибали.

Орлам Луиса нужно было еще кое-что, но бывший дворецкий сказал, что Франсиско не сделает это добровольно. Корал должна убедить его.

Она подплыла к краю бассейна, у которого стоял Франсиско. Крупный, прозрачный, идеально ограненный солитер висел между ее грудями на золотой цепочке.

— Как идут дела? — спросила она, играя роль курьера Луиса. Под «делами» подразумевались дела поместья.

— Что с тобой, Корал? — Франсиско с беспомощным отчаянием смотрел на ее тело. — Carajo![48] Что я сделал?

Она подняла руки и посмотрела на свои пальцы. На них были кольца в виде золотой свирели, усыпанного бриллиантами золотого тигра с изумрудными глазами и носом из оникса от Картье и бриллиантовой орхидеи, инкрустированной драгоценными камнями. Ей нравилось, что Франсиско не знал меры, когда речь шла об украшениях.

— Я не вижу обручального кольца, — она старалась изо всех сил.

Франсиско запустил руку в волосы. Этот разговор они вели и раньше. Он зашагал вдоль бассейна, в отчаянии размахивая руками.

— Как заставить тебя понять? Я не могу жениться на тебе, Корал. Это Мексика. У меня есть родственники. У меня есть мать. Я не могу жениться на такой женщине, как ты.

— Что, если я забеременею?

Он вздохнул.

— Буду любить наших малышей, кормить их и дам им кров, образование. Я не могу жениться на их матери.

Корал легла на спину, двигая ногами, сводя и разводя их в стороны, радуясь тому, что он сказал ей правду, хотя так легко мог солгать.

— Да, на такой женщине, как я. На проститутке. Да, Мексика любит девственниц, когда дело доходит до выбора жены. Вы раньше приносили их в жертву на алтаре, правда?

Франсиско остановился.

— Я никогда тебя не брошу. Дам тебе все, что ты захочешь.

Корал поплыла к тому месту, где он стоял. Она видела, как он жадно смотрел на показавшиеся из воды груди, которых он никогда не целовал.

— Отвези меня туда, Франсиско.

— Куда?

— Туда, где приносили в жертву девственниц.

— Ты не понимаешь нашей истории. При необходимости люди высокого ранга добровольно шли на это. Многие отдавали детей. Это был религиозный обряд, почетный.

Корал сердито посмотрела на него.

— Они убивали тысячи людей, Франсиско, и ты это знаешь.

Он казался пристыженным.

— Отвези меня к пирамидам сегодня ночью.

— Ты имеешь в виду — на Теотиуакан? Мексиканцы его не строили. Он уже стоял много веков до их появления. Они называли его Городом Богов.

— Отвези меня туда.

— Неразумно находиться на сельской дороге ночью. Там орудуют бандиты.

— Ты имеешь в виду наркоманов?

— Да. Сейчас есть люди, которые хотят меня убить.

— Это платная дорога, милый, я узнавала.

— Да, но это все равно опасно.

— Тогда забудь о моей дырочке. Выбирай.

Франсиско снова надел темные очки и выпалил, заикаясь, обнаженной женщине, которой внезапно лишился возможности обладать:

— У тебя… грязный язык.

— Да, но тебе это нравится, — ответила Корал.

Остаток дня она провела, запершись в своих комнатах, нежилась в мраморной ванне, дремала за занавесками кровати под балдахином, смотрела по телевизору футбол. Ровно в десять вечера во дворе стояли «Хаммер», нагруженный всем необходимым, два «Джипа» и четверо людей Франсиско, вооруженные короткоствольными автоматами. Вышла Корал, одетая в зеленый костюм для леса, кепку и походные сапоги.

Они поехали по шоссе 85Д на север из города, шофер и один телохранитель в «Хаммере», один джип впереди, другой сзади. Корал держала Франсиско под руку, а он сердито смотрел в темноту. Как он ни был недоволен, но поехал.

На полпути Франсиско попытался прикоснуться к ней, но Корал отодвинулась. Она собиралась испытать, а при возможности и укрепить свою власть над ним. Женщина совсем не думала о самом Теотиуакане и не была готова к его величественному виду при лунном свете.

Как и все туристические объекты, он открывался и закрывался в определенные часы, но для такого человека, как Франсиско, их не существовало. Смотритель встретил их у ворот, вручил карту и впустил. Через несколько минут маленький караван уже ехал по Дороге Мертвых, проложенной между третьей в мире по высоте Пирамидой Солнца и Пирамидой Луны. Их окружали тени давно исчезнувших дворцов, храмов и дома верховного жреца.

— Он такой старый, что никто уже не знает, кто его построил, — сказал Франсиско. — Говорят, здесь жили двести тысяч человек. В пятисотом году нашей эры он был больше Рима.

Корал посветила фонариком на карту.

— У них был культ Венеры, и они поклонялись «Великой Богине». Возможно, это богиня любви.

— Это ты — богиня любви, — сказал Франсиско. Он хлопнул ладонью по спинке переднего сиденья. — Пор фавор.

Когда «Хаммер» остановился, он помог ей выйти и повел к стене, накрытой крышей из гофрированного железа. Включил фонарик и осветил прекрасное стилизованное изображение припавшего к земле ягуара.

— Они рисовали фрески, — сказал Франсиско. — Разрисовывали здания, полы, стены, все. — Он взглянул на часы. — Пойдем, уже поздно.

Они вернулись в «Хаммер», поехали дальше, к Пирамиде Солнца, и остановились у площади перед ней, ниже уровня земли. Выйдя из машины, Франсиско сказал:

— Вот то, что ты хотела. Вот куда мы пойдем. Нам предстоит подняться по ста сорока восьми ступеням.

Корал посмотрела вверх, но не испугалась. Она чувствовала невероятный поток энергии, идущий от пирамиды.

Франсиско жестом позвал своих людей.

— Пер фавор, амигос.

Они подхватили одеяла и сумки, а он взял ее за руку и повел вниз по лестнице на площадь, мимо платформы в ее центре, на которой когда-то, должно быть, стояло здание. Франсиско не остановился у подножия пирамиды, а сразу же стал подниматься. Уступы пирамиды вели к вершине, которую не видно. Хотя Корал имела ноги танцовщицы, она вскоре запыхалась, поднимаясь наверх.

Он позволил ей недолго передохнуть на первом уступе, потом схватил за руку и продолжил подъем. Корал судила о том, как высоко они поднялись, по своим легким, которым не хватало воздуха, и не смотрела вниз. На каждом уступе Франсиско давал ей передохнуть, и она прижималась к камням, боясь скатиться вниз и разбиться. Она с трудом шла вверх, но в душе клялась, что не станет рисковать жизнью, когда ей в следующий раз вздумается испытать Франсиско.

Когда они достигли вершины, Корал с трудом подошла к одеялам, которые уже расстелили его люди, и, тяжело дыша, легла на спину. Франсиско, казалось, даже не запыхался. Он приподнял ее голову и влил ей в рот воды, побрызгал водой лицо, а потом распахнул рубашку и освежил шею и верхнюю часть груди.

Бесконечное звездное небо и ночная темнота обрамляли его лицо.

— Теперь ты чувствуешь себя девственницей? — спросил он.

Корал фыркнула:

— Смотря в каком смысле. А тебе хочется принести жертву?

Она перевернулась на живот и посмотрела вниз, на Дорогу Мертвых. Вид был сказочный: залитая светом луны панорама разрушенного города на фоне неба. Корал могла себе представить, что жрец здесь чувствовал себя настолько подобным богу, что присваивал право отнимать жизнь у людей.

— Спой мне серенаду, Франсиско, — попросила Корал. — Спой мне на этой бессердечной пирамиде.

Она ждала, не глядя на него. Он запел по-испански «Yo soi mexicano»[49].

Я — мексиканец,

И этим горд.

И жизнь, и смерть

Презирает мой род.

Я — мексиканец,

Нет правды нигде,

И как Куаутемок,

Когда я в беде,

Перед тем, как упасть,

Я смеюсь и бью…

Но больше всего

Я влюбленность люблю.

Я — мексиканец,

Задирист и горд!

Корал рассмеялась и покачала головой.

— Как романтично.

Она села и закуталась в одеяло. Под одеялом начала расстегивать рубашку, расстегнула молнию на брюках, сняла сапоги. Франсиско сначала наблюдал за ней, потом повернулся к корзинке для пикника и начал доставать оттуда провизию. Откупорил бутылку и налил в бокал кроваво-красного вина.

— Это редкое вино из мексиканского винодельческого хозяйства Монте Ксаник, расположенного в Бахас Вале де Гваделупе. Многие о нем говорят, но немногим посчастливилось его пробовать.

Корал легла и сбросила одеяло, расставив руки и ноги, как, по ее представлениям, лежали девственницы.

— Выпей его с моего тела.

Франсиско удивленно поднял брови. Протом налил тонкой струйкой вина в ее пупок и любовно втянул его — губы впервые прикасались к ее животу. Он шептал свои обычные ласковые непристойности.

Корал руками возбуждала его, потом прекратила и снова завернулась в одеяло.

На этот раз Франсиско казался таким разъяренным, что она ненадолго испугалась, что станет современной жертвой Теотиуакана. Он в гневе выплеснул из бокала на траву драгоценное вино.

— Почему ты так себя ведешь, Корал? Ты подобна могиле! Я погребен в тебе! В чем дело?

Она подумала о том, что патологические выражения Франсиско похожи на саму Мексику — полную жертвоприношений, завоеваний, погибающих героев и исчезнувших богов.

— Налей мне в бокал этого редкого вина, Франсиско. Мне нужно сказать тебе кое-что.

Он вздохнул, налил вино и сел на одеяло, обреченно глядя в небо.

— Что я здесь делаю, в глухую ночь?

— Луису необходимо, чтобы ты кое-что сделал. Это для орлов и для народа.

Он настороженно посмотрел на нее.

— Что? Почему он мне не сказал?

— Он сказал, что ты откажешься.

— Понимаю. И ты должна меня убедить.

— Да, — прошептала она. — Франсиско, мне нужно знать. Был ли он прав, думая, что я смогу? Проститутка, такая женщина, как я?

— Ложись, — приказал он.

Корал опять откинула одеяло и легла.

— Да, — выдохнул он. И поцеловал ее в губы. — Я сделаю все, что угодно.

— Даже похитишь человека?

Он замер.

Корал поцеловала его, ее язык проник в его рот. Когда он тяжело задышал, она остановилась.

— Луис сказал, что ты больше этим не занимаешься.

— Уже много лет. — Франсиско начал раздеваться.

— Это в Нью-Йорке.

Он лег на нее сверху. Она поняла, что победила, когда он не сказал «нет».

Чтобы скрепить сделку, Корал прошептала:

— Сегодня ночью, Франсиско, ты можешь делать все, что захочешь, со своей «putita». Даже…

Франсиско застонал, когда она шепотом назвала ему те интимные ласки, в которых отказывала ему.

Он встал, открыл ей рот и лил туда кроваво-красное вино, пока она не рассмеялась, опьянев. В наказание за то, что она заставила его ждать, он положил ее на жертвенный алтарь, сооруженный из их коробок и одеял, и стал терзать ее плоть губами.

В ту ночь небо увенчало Теотиуакан полночной чередой облаков, сквозь которые звезды сияли так ярко, что Корал казалось — она может дотронуться до них рукой, если попытается.

Глава 12

Мэгги стояла под неоновой рекламой у баптистской церкви, приглашающей бездомных и бедняков, притесняемых и отвергнутых, в приветливое тепло подвала на вкусную, горячую трапезу. Она нашла убежище в своей церкви, проводя здесь долгие часы каждый день, одетая в простое платье. Дамы из этой церкви носили белые одежды, символизирующие веру. В ее случае цвет не означал чистоту. С той ночи в отеле «Плаза» с Сэмом Мэгги понимала, что не может быть чистой.

Еще два раза в ту первую неделю она уступала Сэму. Когда Мэгги опомнилась, она бросилась совершать добрые дела, чтобы не стать рабой дьявола из-за мужа. Это не очень помогало. Она все равно чувствовала себя Иезавелью[50] и обманщицей.

Так как она должна вот-вот родить, пришлось сократить время пребывания здесь. Но Мэгги чувствовала себя обязанной находиться в церкви во время основной трапезы между четырьмя и шестью часами дня.

Адамо подошел к двери в своем белом фартуке и помахал рукой.

— Хватит, mia cara, у нас уже все занято.

Вместо того чтобы вернуться в Италию, как она настаивала, Адамо бросил пить, потом пробрался в баптистскую церковь, приготовив agnello cacio e ovo — ягненка с сыром и яйцом — для священника. Благодаря одной огромной порции холестерина он стал церковным поваром. Вскоре им пришлось отслеживать людей, притворяющихся обездоленными только для того, чтобы попробовать вкусную стряпню Адамо, и не пускать их. Теперь, когда бедняки расселись, они впустили платных клиентов.

Сэм уже оставил попытки держать ее подольше от Адамо. Она практически жила в церкви, где Адамо работал поваром.

Горе Мэгги, вызванное смертью Джесса, не утихло, а только отступило. Она не радовалась этой беременности, только, как свойственно матерям, оберегала своего будущего ребенка, которого так долго носила. Она не изменила решения бросить Сэма и отдать ребенка на усыновление людям, у которых нет дурных воспоминаний, связанных с его зачатием. Чтобы избежать бессмысленных споров, Мэгги не сказала об этом мужу, но была уверена, что ему не захочется остаться отцом-одиночкой. Сэм заботился о мирских вещах — о своем бизнесе, друзьях из «Молли Мэлоунз», поездках в свой родной город, и, если бы она позволила, о сексе. Настоящая любовь, особенно любовь к Господу, не входила в его планы.

Мэгги повесила табличку с надписью «Кухня закрыта. Приходите завтра» на двери в подвал. Она слышала, как Адамо поет за работой. Обычно он пел «О Sole Mio», песню, которая ей никогда не надоедала.

Как раз в эту минуту появился мужчина в лохмотьях. Она уже раньше видела его несколько раз.

— Por favor, мать, можно мне поесть?

Он выглядел невероятно грязным, хотя Мэгги теперь подозревала, что это грим. Его лицо почти целиком скрывала борода и длинные волосы, казавшиеся искусственными. Она решила, что он не бездомный, а просто слишком беден, чтобы платить, или слишком стесняется, что его здесь увидят поедающим изысканные кушанья Адамо.

Мэгги кивнула.

— Si, seňor. Esta invitado[51], — ответила она на испанском языке, которому ее учила донья Терезита.

— Грасиас. — он последовал за ней к двери с надписью «Кухня-столовая прихода».

Когда подавали еду, появился Сэм. Он стоял в дверном проеме и осматривал толпу, будто ожидал, что на Мэгги кто-то нападет. Правда, у них сначала были неприятности от нескольких слишком пылких посетителей, но разнесся слух о том, что Сэм сломал челюсть одному из них. Ее давно уже никто не пытался схватить с требованием помолиться за него или исцелить его. Все равно, все уладилось бы и без помощи Сэма. Это же Гарлем, ее настоящий дом. Люди здесь уважали друг друга и держали рот на замке, как и в Ароне, в той итальянской деревне, где она жила с Джессом.

Как обычно, Сэм и Адамо обменялись злобным взглядом.

Не обращая внимания, Мэгги взяла свою Библию, открыла Евангелие от Матфея, стих 21, и те строчки, которые объяснял ей Джесс за несколько недель до смерти. Она направилась к передней части комнаты, но подошел Сэм и прошептал:

— Ты должна это прекратить!

Она остановилась.

— Читать Библию? Я никогда не перестану этого делать!

— Ты заставляешь их верить в безумные вещи, Мэгги, это опасно!

Правда, она теперь играла более важную роль в церкви, но всем это нравилось, и все это делалось во имя Господа.

— Я ходила в эту церковь с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать лет, кроме тех лет, которые провела в Италии. Я не боюсь.

Она снова двинулась в передний конец комнаты и сказала Сэму, глядя на него:

— Сегодня я буду читать об Иисусе и засохшей смоковнице.

Сэм зашагал прочь.

«Поутру же, возвращаясь в город, взалкал; и увидев при дороге одну смоковницу, подошел к ней и, ничего не найдя на ней, кроме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла. Увидев это, ученики удивились и говорили: как это тотчас засохла смоковница? Иисус же сказал им в ответ: истинно говорю вам, если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет; и все, чего ни попросите в молитве с верою, получите».

Мэгги подняла глаза, надеясь, что послание дошло до слушателей. Просите с верою. Она чувствовала себя обязанной распространять те слова, на которые Джесс обратил ее внимание. Сама она не просила в своих молитвах ничего, так как хотела лишь, чтобы вернулся Джесс, а это невозможно. Она читала только «Отче наш» и подобные молитвы. Иногда бездомные отводили ее в сторонку и описывали ей чудеса, последовавшие за молитвой. Они им завидовала. Вера Мэгги уже не была простодушной.

Она также испытывала приступы вожделения, которые с трудом подавляла. Ее аморальный нос улавливал запах Сэма, когда он входил. Она бы ушла с ним и легла прямо в постель, если бы он не был в сговоре с Сатаной. Она видела его в дверном проеме, и ей не верилось, что он действительно ее любит.

Идеальный сосуд греха, Сэм не старался стать частью ее мира. Он редко посещал собственную церковь. Он только расследовал преступления, болтался по Нью-Йорку и ждал рождения ребенка. Казалось, ему скучно, словно он бы предпочел, чтобы Мэгги опять попыталась выстрелить в него.

Она начала благодарственную молитву на этот день. Каждую неделю она находила другую молитву.

«Господи, благослови эту пищу для нашего тела, и наше тело, чтобы служить тебе. Во имя Иисуса, аминь».

— Аминь, матушка, — ответили посетители.

Она подняла глаза. Сэма не было.

Адамо сел рядом за передний стол. Как советовал Иисус, они никогда не отделялись от других. Мексиканец, которого она впустила, кивнул через стол, и Мэгги улыбнулась; ей хотелось, чтобы он снял фальшивую бороду и стал самим собой. Он ответил тем же, продолжая поедать strozzapreti con tacchino e funghi — короткие макароны с индейкой и грибами, приготовленные единственным итальянцем в этой церкви.

— Ты сегодня очень красивая, дорогая, — прошептал Адамо.

— Красивая? — шепнула она в ответ. — С таким большим животом?

— Для меня ты красивая. Как тебе нравится мой обед?

Мэгги попробовала пасту.

— Очень вкусно! Когда мы были в Ароне, я и не знала, что ты так готовишь.

— Ты также не знала, как я тебя люблю.

Мэгги положила вилку и повернулась к нему.

— Адамо, разве ты не понимаешь, что делаешь то же самое, что и раньше? Любишь жену другого человека? В Ароне это была жена твоего брата. Теперь это я, жена Сэма. Ты живешь в тени других людей, боясь иметь собственную женщину.

— Это неправда, — прошептал он в ответ.

— Это правда.

— Нет, дорогая, неправда! Мне нет жизни без тебя. Так было с тех пор, как мы встретились. Я искал тебя, чтобы говорить о жене брата, только для того, чтобы побыть с тобой.

— Со мной, Адамо? С городской красавицей?

— В тебе есть нечто более привлекательное для мужчины: ты не понимаешь, что нуждаешься в нас. Я думаю, Джесс знал, что я тебя люблю.

Мэгги от боли закрыла глаза.

— Ох! Прости меня. Я не хотел напоминать тебе о Джессе здесь, среди людей.

Она глубоко дышала.

— Ну, ну, — сказал Адамо и подцепил вилкой еду. — Не плачь. Прости меня. Съешь еще немного макарон с индейкой и грибами.

Глава 13

Корал проснулась и увидела, что Франсиско сидит на постели и гладит ее по голове. В утренней тишине она услышала свою любимую серенаду: «La Feria de las Flores»[52]. Ей нравились жалобные мексиканские серенады, низкие аккорды гитаррона[53], нежные, высокие ноты трикордио[54], мелодичная испанская гитара. Она подумала о том, что до последнего вздоха будет помнить две вещи: вчерашнюю ночь на пирамиде с Франсиско под бескрайним небом и свою единственную ночь с Сэмом двенадцать лет назад. Ирония для Корал заключалась в том, что эти двенадцать лет завершили полный круг в ее горькой жизни, и поручение к Франсиско похитить ребенка Сэма Даффи вписывается в узор ее жизни. Ни на одного мужчину она никогда не могла положиться: ни на отца, который умер и не смог защитить ее от мужчины, за которого ее мать вышла замуж; ни на Тео, который использовал ее и умер; ни на Сэма, который, возможно, и любил ее, но бросил; ни на Франсиско, который не хочет на ней жениться. Луис единственный предложил обеспечить ее. И ее лояльность принадлежит ему, без сомнений.

Корал сказала Франсиско, который пристально смотрел на нее:

— Я тебе не все сказала.

— Что именно?

— Тебе придется похитить ребенка.

Франсиско перестал гладить ее волосы.

— Ребенка? Ты мне этого не сказала.

— Да, в Нью-Йорке. Младенца.

— Какого возраста?

— Он еще не родился. Должен родиться со дня на день.

— Я мужчина, а не чудовище.

Она пожала плечами.

— Ну, ладно. Мне придется уехать и сказать об этом Луису.

— Нет. Что будет с этим младенцем?

Корал села и обвила руками его шею.

— Ничего. Я обещаю тебе, Франсиско. Ничего. Луис отдаст его человеку, который о нем позаботится. Он будет в полной безопасности. Я обещаю.

Франсиско встал, поднял ее на руки, целуя в то место, которое уже не было табу, прижал к себе.

— Я хочу тебе кое-что показать. Позволь мне одеть тебя.

— Но…

— Нет, я хочу.

Он отнес Корал в ванную комнату, выложенную великолепной, переливающейся, синей талаверской керамической плиткой, и опустил в заранее наполненную ванну. Потом закатал рукава и начал ее мыть. Корал закрыла глаза и слушала музыку. Она представила себя маленькой девочкой, о которой заботятся, хотя и знала, что это неправда. Он — просто любовник, который бросит ее, когда она ему надоест. А пока он совершил интимный ритуал, вытер ее тело, намазал лосьоном и надушил, расчесал волосы, выбрал для нее одежду, одел, обул в сандалии. Все это заставляло чувствовать себя в безопасности, хотя Корал знала, что он и его мексиканские серенады просто убаюкивают ее.

Франсиско повел ее вниз, на кухню, выложенную белой плиткой, которую делали вручную для крупных поместий. Они сели у центральной столешницы под огромным колпаком, а повар по другую сторону поджаривал яйца и копченую колбасу с острым перцем. Франсиско уже рассказывал ей, что часто по ночам сюда приезжают целые семьи, прячась в фургонах. Они едут из городских трущоб и сельской местности, особенно из штатов Чьяпас и Оахаса. Их кормят едой, приготовленной в четырех печах поместья, устраивают на ночлег, а на следующее утро отправляют на север. Многие впервые в жизни пробуют здесь яичницу и апельсиновый сок.

Когда они уходили, в кухню вошел мальчик. Не старше десяти лет, его глаза смотрели враждебно. Он мрачно произнес:

— Привет, Франсиско.

Тот серьезно кивнул ему.

— Привет, Мигель.

— Кто это? — прошептала Корал.

— В Хьюстоне его заставили заниматься проституцией. Он убежал оттуда, но отец не захотел его принять. Я чувствую себя ответственным за него. «Мексика Этерна» старается защитить тех, кого мы переправили через границу, но иногда нам это не удается. Теперь он живет здесь.

Корал повернулась и протянула мальчику руки:

— Ven aca[55].

Франсиско опустил ее руки.

— Он не любит обниматься.

— Здравствуйте, сеньора, — сказал мальчик и пошел прочь.

Когда Франсиско и Корал вышли во двор, их ждал джип и вооруженная охрана. Франсиско сказал, что им это больше не понадобится — там, куда они поедут.

— И куда же? — спросила она.

— Ciudades perdidas.

— Затерянные города?

— Да.

По дороге они проехали мимо самого популярного городского парка, тоже названного «Чипультепек», как и замок. По мнению Корал, это отражало фатализм мексиканцев. Последний толтекский император провел конец своей жизни в пещере на этом холме. Там Мексика в последний раз оказала сопротивление испанским конкистадорам. Бенито Хуарес жил в замке до того, как император Максимилиан сделал его своим дворцом. А после его убили по приказу Хуареса. В Чипультепеке шесть юных кадетов, Niňos Heroes, погибли в сражении, во время вторжения США в 1847 году. Один из них, Хуан Эскутиа, закутался в мексиканский флаг и прыгнул навстречу смерти, чтобы не отдать знамя врагу. Именно тогда Дядюшка Сэм отнял у Мексики половину территории, ту землю, которую хотела вернуть реконкиста Луиса.

«Скажи мне, как ты умрешь, и я скажу тебе, кто ты такой». Это слова мексиканского нобелевского лауреата Октаво Паса. Благодаря этим смертям, по мнению Франсиско, Чипультепек стал источником огромной национальной гордости.

Через час, когда они добрались до места, Корал озадаченно нахмурилась:

— Разве это не спортивный стадион?

— Теперь — да. Cuidad deportiva. Когда мы с Луисом жили здесь, он назывался Borda de Xochiaca, самая большая и грязная свалка на свете. Она находилась в прекрасном городе Несауалькойотль, что значит «ненасытный койот», по имени одного мексиканского принца. До 2006 года, когда у Карлоса Слима и некоторых других людей проснулась совесть, весь город был колыбелью национального безразличия. Мы для краткости называем его Неса. Он зародился как город скваттеров и стал одной из самых больших трущоб в мире, хотя и не единственной здесь. Мехико окружен трущобами и свалками. Мы называем их barsurero.

— Не могу представить себе людей, живущих в таком месте.

— Тебе и не придется.

Франсиско включил зажигание и поехал сначала на восток, потом на север. Вскоре Корал с изумлением смотрела в лобовое стекло, пока джип трясся по немощеным улицам, заваленным мусором и ржавыми машинами. Стая бродячих собак расступилась при их приближении. Впереди Корал увидела гору отбросов, по которой ползали люди, в большинстве своем дети. Один остановился и позвал друзей, которые выстроились в шеренгу и наблюдали за незнакомцами. Когда джип подъехал ближе, они закричали: «Франсиско! Это Франсиско!»

Джип добрался до вершины холма намного раньше детей. Франсиско развернул его и остановился. Впереди Корал увидела серый город, кое-где виднелись пятна красного, оранжевого и синего цвета. Он состоял из хижин, построенных из деревянных обломков и гофрированного металла. Их цвет был единственным средством борьбы с нищетой, и Корал не только видела, но и чувствовала ее запах, как будто то, что выделяли тела и души людей, насыщало воздух. Из одной хижины доносились пронзительные звуки панк-рока. Франсиско сказал, что это играет «La Banda» — достопримечательность города. Корал почти не понимала слов песни:

…Ты не можешь петь. Ты не можешь думать.

Пока существует правительство, оно делает тебя больным.

Оно делает тебя пустым. Оно убьет тебя, если сам не умрешь…

Дети-попрошайки быстро окружили джип. Они были грязны. Некоторые одеты в лохмотья.

— Дай нам мешочек, — обратился Франсиско к своему человеку на заднем сидении.

Там были монеты.

Дрожа от зрелища этой нищеты и от ярости музыки, Корал сказала:

— Я помогу тебе раздать их.

Дети столпились вокруг них, и вскоре Корал уже плакала, раздавая монеты из окна, а дети говорили ей:

— Que Dios te beniga, madre, — «Благослови тебя Бог, матушка». — No llores, — «Не плачь», — говорили некоторые.

— Где мы? — спросила она у Франсиско.

— Мы в Чимальхуакане. Его еще никто не спас. Правительство очень устроило бы, если бы все они уехали отсюда и тайком пробрались в США. В конце концов треть экономики обеспечивают эмигранты, посылающие домой деньги. Мы с Луисом помогаем им именно в этом.

— Ты все время сюда приезжаешь?

— Я родился в Несе, когда он был точно таким же. Мы с Луисом убежали оттуда с божьей помощью.

Корал огляделась вокруг и попыталась представить себе Франсиско и Луиса, роющихся в горах мусора в поисках пищи и просящих милостыню на улицах, но не смогла.

— Как вам удалось выбраться отсюда?

— Его отцу в молодости повезло, он побеждал на гоночном треке. Этого оказалось достаточно, чтобы наша семья перешла в разряд людей среднего класса.

— Твоей семье его отец тоже помог?

Казалось, Франсиско сначала не понял, потом объяснил:

— В Мексике семья включает дедушек и бабушек, дядюшек и тетушек, двоюродных братьев. Мы переехали в город-спутник, где расположены торговые центры. Луис поступил в университет первым из нашей семьи. Потом произошла девальвация песо 1982 года. Мы все потеряли. Луис бросил учебу, нашел работу в роскошном отеле. Он познакомился с этим человеком, Теомундом Брауном, и делал для него все. Тот увез Луиса в Нью-Йорк. На время вся наша семья была спасена и многие наши друзья. Затем случилось сильное землетрясение 1985 года. Оно уничтожило все, что мы имели.

— Te bendiga, madre; te bendiga, padre[56], — кричали дети, получая монеты.

Крохотная девчушка с большими, красивыми, больными глазами добралась до дверцы и протянула руку. Переполняемая чувствами, Корал сняла с шеи золотую цепочку с бриллиантом в три карата и положила ее в ладони девочки.

— Корал! — Франсиско скорбно прикоснулся к ее опустевшей ложбинке между грудей. Девочка жалобно смотрела на камень, подняв брови, уголки ее рта опустились.

— Неверный поступок, — вздохнула Корал, взяла у нее цепочку с камнем, бросила ее в сумочку и вручила девочке стодолларовую купюру. Девочка с улыбкой упорхнула прочь.

Когда мешочек с монетами опустел, человек Франсиско высунул дуло ружья в окно и выстрелил в воздух. Дети разбежались, но Франсиско наградил его таким грозным взглядом, что Корал сомневалась, что этот человек когда-нибудь снова выстрелит, когда рядом дети.

Когда они отъехали, потрясенная Корал откинулась на спинку.

— Почему они ничего не делают с нищетой?

— Больше половины людей в большом Мехико слишком бедны, они умирают от пневмонии и диареи, это самые грозные убийцы, но все же здесь живет самый богатый в мире человек, Карлос Слим, и долгие годы он почти не помогал. И он не единственный. В Мехико десять или одиннадцать миллиардеров, и не так давно в нем было неприличное количество миллионеров на душу населения. Большинство из них, предположительно, являются чистокровными потомками испанцев, и они до сих пор ведут себя, как конкистадоры. Они берут все и посылают к черту таких, как мы. Раньше я похищал их и требовал большой выкуп — но только взрослых, детей никогда.

— Почему люди не бунтуют?

— Четыре столетия испанцы внушали нам, что мы достойны презрения, потому что наши предки приносили человеческие жертвы. Подсознательно мы им верим. Нам стыдно. Мы молчим, как изнасилованная женщина, которая считает, что сама виновата. Если мы пытаемся восстать, наши действия плохо организованы и истеричны, и нас убивают, но большинство и не пытается. Элита пользуется тем, что «жизнь излечила нас от страха». Так пели солдаты во время Мексиканской революции. Со времени наших древних культур мы знакомы со смертью, мы играем с ней, мы едим ее в пирожных в День Мертвых. В этих трущобах мы поддерживаем умирание. Иногда я думаю, что город становится богаче с каждой смертью. Я часто мечтал о том, что наш последний император Куаутемок когда-нибудь восстанет в наших душах. Он поведет нас в Мехико, где мы вырежем живые сердца у всех, кто живет в больших домах.

— Этот мир включает и тебя.

— Возможно, я это заслужил.

Корал бросила взгляд на Франсиско. На лице было такое же выражение, как в тот день, когда они познакомились — отстраненное и опасное, на лице, являющемся воплощением мужественности. Подумав о детях, она поняла, что его способ перераспределения богатств кажется ей справедливым.

— Если Карлос Слим помог Несе, он наверняка поможет этому городу.

— Может быть, в конце концов. Многие дети умрут, не дождавшись этого.

— Скольких людей ты увез отсюда, Франсиско?

Глаза Франсиско увлажнились.

— Из всех трущоб? Пять тысяч семьсот восемьдесят шесть.

У нее отвисла челюсть.

— Это сколько? Больше двадцати человек в день?

— Я помню их всех, — сказал он и нажал на газ.

Франсиско выезжал из Чималхуакана так, словно его визжащие шины могли его разрушить. В конце концов он сбавил скорость и поехал к центру города к Пасео де ла Реформа, самому большому бульвару города, построенному по образцу парижских Елисейских Полей. Это был парад на трех линиях художественных галерей, роскошных отелей, богатых домов, памятников и парков. Все очень красивые. Все исключительно мексиканские. Франсиско подъехал к отелю «Четыре сезона».

— Я подумал, что тебе нужен отдых после «барсурерос», — сказал он и вошел вслед за ней в элегантный ресторан отеля «Реформа 500».

Ресторан славился средиземноморской кухней. Один раз они нарядились в яркие мексиканские наряды и прошлись по городу, изображая художников Фриду Кало и Диего Риверу, кумиров этого города; история их искусства и страданий, любви, предательства и смерти все еще жила в биении сердца города. Один раз Корал села на колени Франсиско, и под прикрытием ее длинной юбки они занимались любовью на диване.

— Здесь легко делать вид, будто потерянных городов не существует, — сказал Франсиско. — Все спокойно в кварталах избранных — в Колониа Сентро, Чапультепек, Зона Роза и во всех других местах, куда ходят туристы и богачи.

— Кроме тех случаев, когда их похищают? Кроме этих случаев?

— В некотором смысле мы похожи на наших предков. Мы знаем, что время от времени нужно приносить жертву — брата, жену или ребенка.

Корал читала об убийстве похитителями четырнадцатилетнего Фернандо Марти.

Пока Франсиско изучал карту вин, она смотрела на него и другими глазами видела окружающую роскошь.

— Франсиско, что бы ты делал, если бы не руководил организацией «Мексика Этерна» для Луиса? Где бы ты был?

Он ответил, не поднимая глаз:

— На ранчо в Мичоакане, разводил бы ацтекских лошадей, если бы нам удалось прогнать оттуда наркобаронов.

— Не знала, что ты разбираешься в коневодстве.

— Я мог бы научиться. А что бы ты делала, если бы не работала на Луиса? — он поднял взгляд от меню.

— Танцевала бы или растила кучу детей.

Франсиско казался удивленным.

— Не могу себе этого представить.

«Я тоже», — подумала Корал.

— Хочешь шампанского? — спросил он.

— Что в действительности случилось с родителями Луиса? — спросила Корал после того, как они сделали заказ. — С его братьями и сестрами?

Франсиско откинулся на спинку.

— Ты видела статуи?

— Да, но я не знаю всей истории. Знаю только, что они научили его не говорить «ni modo». Что это для него значит, на самом деле?

— Ya ni modo или ya que — это мексиканская фраза, с помощью которой пытаются свести к минимуму неправосудие. Это способ примириться с несправедливостью жизни. Это значит — не надо волноваться из-за того, чего нельзя изменить — потерянного бумажника, продажного правительства. Поскольку Луис верит в перемены, он не любит, когда я это говорю.

— Я тоже. А что его семья?

Франсиско сжал ее руку.

— После землетрясения Луис хотел всех их переправить в Нью-Йорк, но не было легального способа сделать это быстро, поэтому он велел им ждать. Они не послушались. Кто-то свел их с койотом, и тот бросил их в пустыне. Мы больше ничего о них не слышали.

Корал ахнула. Неужели Франсиско не знает правду? Ей потребовалось всего одно мгновение, чтобы решить воспользоваться этим преимуществом, она была уверена, что Луис не будет возражать, если это принесет результаты.

— Это неправда. — Она положила ладонь на его руку. — Это Луис нанял койота. Неужели ты не понимаешь? Вот почему он это делает. В этом причина создания «Мексика Этерна».

Франсиско откинулся на спинку и нахмурился.

— Ты уверена?

Она кивнула.

Франсиско поперхнулся, он казался растерянным. Потер лоб, словно у него заболела голова.

Корал охватило чувство вины, жалости и печали — эмоции, которые никогда не шли ей на пользу. Но мог ли Франсиско отказать Луису теперь, зная это? Она прислонилась к его плечу.

— Ты все же сделаешь то, о чем он просит? Ты похитишь ребенка?

Франсиско медленно поднял голову.

— Конечно.

Глава 14

Корал могла видеть офис Сэма даже с тротуара возле чугунного здания «Сохо» девятнадцатого века. Он находился на четвертом этаже, и в его окне красовалась нарисованная вывеска «ДЕТЕКТИВЫ ДАФФИ: КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ».

Она открыла дверь и поднялась по металлической лестнице. Корал нарочно не пришла утром и во время ленча, думая, что Сэм, как детектив, в это время следит за кем-нибудь. Она выбрала три часа дня, думая, что он вернется за новыми делами или чтобы сделать записи в то время, пока мужья, за которыми он должен следить, не вернутся с работы. Она видела, как Сэм вошел с угрюмым выражением на лице.

У его двери Корал помедлила, взбила каштановые волосы, одернула лиф огненно-красного прозрачного платья, отчего вырез стал еще глубже. Из сумочки достала маленький флакончик-спрей с духами и освежила аромат, потом осмотрела помаду на губах в зеркальце пудреницы. Нет ничего лучше красного цвета, чтобы соблазнить мужчину.

Корал открыла дверь и крикнула: «Можно?» Услышав в ответ: «Сюда», она прошла мимо пустого стола секретаря во внутренний офис и там увидела Сэма. Он разговаривал по телефону, положив ноги на простой письменный стол. Стены вокруг него были ничем не украшены, не считая какой-то лицензии. Он по-прежнему оставался крепок физически, его окружала все та же мужская уверенность, которой он всегда отличался. В чем-то Сэм напоминал Франсиско, только он был типичным ирландцем, любителем пива и бейсбола, а мексиканец олицетворял гипнотические ночи.

Их взгляды встретились и застыли, словно со времени первой встречи прошло немного времени, словно Сэм с тех пор не сделал ничего такого, за что ему следовало бы просить прощения.

— Я перезвоню, — сказал он и положил трубку.

Корал улыбнулась.

— Я вижу, ты вернулся из Италии.

— Я понял, что это ты, раньше, чем увидел. Какими духами ты пользуешься, черт возьми? Никогда и нигде больше таких не встречал.

— Их сделали специально для меня. Здесь кто-нибудь еще есть, Сэм?

— Нет, Корал. Как ты меня нашла?

— Зашла в «Молли Мэлоунз» по старой памяти. Они мне сказали. — Она бросила на стул сумочку.

— Я теперь женат, — сказал Сэм.

Она склонила голову к плечу.

— Я не замужем.

Они рассматривали друг друга. Корал начала развязывать пояс своего красного платья. Когда она сделала это в прошлый раз, Сэм велел ей прекратить, но сейчас он откинулся на спинку стула и сплел пальцы рук за головой, наблюдая за ней.

— Скучал по мне? — шепнула Корал.

Сэм не ответил, только смотрел, как она нащупала под мышкой молнию красного платья и расстегнула ее. Медленно стянула через голову платье, открыв роскошную золотистую комбинацию. Сэм никогда не видел ее в комбинации. Она надела ее, чтобы возбудить его.

— Мне продолжать? — спросила Корал.

Сэм ничего не ответил, его взгляд бродил по ее телу.

— Хочешь знать, почему я здесь?

Он посмотрел в ее глаза:

— Нет, не хочу.

Корал увидела фото Мэгги на письменном столе, подошла ближе, взяла в руки.

— Значит, она твоя жена?

Сэм кивнул.

— Ты ее любишь?

— Очень.

Корал погладила себя по бедру.

— Может быть, мне следует уйти?

Сэм по-прежнему ничего не говорил, просто продолжал смотреть на нее взглядом, который Корал не могла разгадать. Она начала раскачиваться, и от ее движений комбинация соскальзывала все ниже с каждым движением, пока не очутилась на полу, а Корал осталась стоять обнаженной в красных туфлях на высоких каблуках.

— Ты по-прежнему убийственно великолепна, — тихо произнес Сэм. — Ты бросила ту жизнь после смерти Брауна?

— Да, более или менее. — Она не могла рассказать ему о Луисе.

Он указал рукой на дверь за ее спиной.

— Лучше бы ты заперла ту дверь.

Корал повернулась и без нужды низко нагнулась, чтобы задвинуть засов, потом выпрямилась с улыбкой.

— Что теперь?

— Наверное, тебе лучше подойти сюда, ко мне, — сказал Сэм со странным выражением лица.

Как только Корал обогнула письменный стол, Сэм протянул руку и рывком посадил ее к себе на колени, обхватив руками так, словно она была бесценным сокровищем. Он зарылся пальцами в ее волосы, уткнулся лицом в шею и втянул воздух.

— Как называется этот аромат? Обонятельным афродизиаком?

Поддразнивая его, Корал прошептала:

— У-у-у, я не знала, что тебе известно слово «обонятельный», Сэм.

Он издал сдавленный звук, словно запах ее духов был слишком сильным.

— Ох, прости. — И еще раз издал сдавленный звук.

Корал сидела неподвижно, пока Сэм Даффи старался не плакать ей в волосы, плечи его тряслись. Что происходит? Она обвила его руками.

— Когда я трахаюсь, я не валяю дурака, — пробормотал он.

Из всех реакций на ее обнаженное тело такое она видела в первый раз. Сэм обнимал ее и шептал «О, боже!», уткнувшись лицом в ее шею. Потом выпрямился.

— Прости. В последнее время со мной это часто случается.

Это был не тот Сэм, которого она знала.

— Простить за что?

— За все. Что не встретил тебя раньше, что не любил сильнее, что не сделал своей, что обижал тебя. — Он провел ладонями по ее плечам, потом по ногам, но это не были любовные объятия. Казалось, он просит прощения у каждого дюйма ее тела за свои прегрешения.

— Я думала, ты любишь Мэгги, — прошептала она.

— Это так. Это так. Проблема в том, что она не любит меня. Я спрашиваю себя, почему она должна меня любить. Я обидел ее так же сильно, как и тебя.

Корал всматривалась в лицо Сэма, ее охватило нетерпение.

— Займись со мной любовью.

— Зачем?

— Ради прошлой любви.

— Зачем ты пришла сюда, Корал?

— Для этого, Сэм. Для этого.

Он вздохнул, его глаза с обожанием смотрели на нее.

— Не могу. Я сделал достаточно плохого тебе и Мэгги.

Охваченная желанием к этому странному, печальному Сэму, Корал взяла его руки и положила их на свое тело.

— Ладно, тогда просто прикоснись ко мне, Сэм. Вот и все.

Он застонал и начал качать ее на коленях, сжимая ее в своих руках так, словно она была потерянной собственностью, которую он снова вернул. Он обходил самые интимные места, но это не имело значения. Корал знала, что ее реакция на его прикосновения будет сильной. Секс с Сэмом и Франсиско был самым лучшим в ее жизни. Она сама трогала себя за те места, которых он не хотел касаться, и вскоре уже дрожала у него в объятиях.

— О, Боже, — простонал Сэм и сдался; целуя ее, он стал теребить молнию на брюках. Потом остановился. — Я не могу этого сделать.

Корал подумала о пяти миллионах долларов и сунула руку в его застегнутые брюки.

Сэм перестал протестовать. Он встал и отнес ее на кожаный диван, лег сверху, вошел в ее тело со стоном, и почти сразу же взорвался.

Слушая его тяжелое дыхание, Корал сказала:

— Почему каждый раз, когда мы этим занимаемся, у меня возникает впечатление, что ты месяцами не занимался сексом? Разве Мэгги не дает тебе?

— Нет. Всего три раза после свадьбы.

Корал хихикнула.

— Мисс Святость держит его взаперти и позволяет тебе ходить таким неудовлетворенным? Ее потеря.

— Корал, ты злая баба.

— Надеюсь.

— Мне нужно сказать тебе кое-что.

— Что?

— Если бы я не встретил Мэгги, мы были бы вместе — если бы ты захотела.

— Лжец.

Сэм рассмеялся и прижал ее к себе, и это было действительно, как в прежние времена.

Он заказал китайскую еду, включил телевизор на малую громкость, пока они ели, а потом они опять занялись любовью. Еще долго после официального окончания рабочего дня агентства «Детективы Даффи» Корал наслаждалась тем экстазом, которого могла бы не испытывать почти двенадцать лет, если бы не встретила Франсиско.

Она уснула под Сэмом. Упавшая туфля разбудила ее. Открыв глаза, Корал увидела, что лежит одна на кожаном диване, телевизор работает, а Сэм лихорадочно натягивает одежду. Его глаза были прикованы к экрану, на котором мелькали изображения Мэгги, очевидно, читающей благодарственную молитву в комнате, полной бездомных, перед трапезой в подвале церкви.

Корал проскользнула мимо Сэма и прибавила звук.

— По сообщениям, это та самая женщина, которой доктор Феликс Росси из Нью-Йорка пересадил ДНК с Туринской плащаницы более десяти лет назад. Уже много недель весь Гарлем полон слухов. Не беременна ли она еще одним клоном?

— Черт возьми, я ее предупреждал! — воскликнул Сэм, подбирая упавшую туфлю. Другой рукой он прижимал к уху телефон. — Почему она никогда не включает свой сотовый? Почему не слушает меня?

Глядя в телевизор, Корал сказала:

— Наверное, так ей и надо.

Он резко повернулся и схватил ее:

— Если ты имеешь к этому какое-то отношение…

— Что? Зачем мне это, Сэм?

Корал старалась выглядеть шокированной. Она выполнила свою задачу. Она воссоединилась с Сэмом и держала его вдали от церковной трапезы и Мэгги, пока люди со скрытыми камерами сделали снимки, которые должны послужить наживкой Луиса для Салати. Ей хотелось сказать Сэму: «Увези ее туда, где ее никто не найдет, иначе ты никогда не увидишь своего ребенка», — но она не сказала.

Сэм отпустил ее, крикнул: «О, дьявол!» — и выскочил из комнаты.

Глава 15

Поездка должна была занять семнадцать минут, самое большее — двадцать, от Хьюстона до Первой авеню, потом, через пять миль, налево, на 96-ю, прямо по Парк-авеню, еще две мили, потом налево, на 131-ю улицу, но движение прочно замерло, когда Сэм пересек Бульвар Мартина Лютера Кинга.

На «Рейнджровере», которому уже двенадцать лет, он еле полз по улицам Нью-Йорка и орал в сотовый телефон на Феликса.

— Я не знаю, что произошло, Феликс! Проклятье, я не торчу в этой церкви вместе с ней круглые сутки!

Он смотрел в лобовое стекло и слушал крики Феликса:

— Мэгги — твоя жена! Она носит твоего ребенка, а ты не знаешь, что происходит? Почему меня это не удивляет, Сэм? С меня хватит! Мне надоела эта драма, эта неразбериха!

Сэм решил уехать с Парк-авеню и попробовать проехать по Мэдисон.

— Тебе надоело? Тебе? Это смешно. Это я говорил тебе не пытаться никого клонировать прежде всего, помнишь? А теперь тебе до смерти надоело. Это смешно.

Он сделал поворот, слушая тирады Феликса и глядя на темные облака, заполняющие небо.

— Пресс-конференция, Феликс? Ты собираешься устроить пресс-конференцию и сказать им, что нет нового клона Иисуса? Это наверняка поможет. Как же! Да, они, конечно, поверят парню, который создал первый клон и так долго держал это втайне.

Феликс закричал:

— Кто-то должен это прекратить!

— Ты хочешь сказать, кто-то должен помешать им разорвать Мэгги на части! Вот что важно, Феликс! Заткнись и сделай что-нибудь полезное. Скажи мне, что говорят по телевизору. Я всего в шести кварталах от вас, но все стоит.

Он слышал, как Феликс прибавил громкость телевизора.

— Они ничего не говорят о том, что происходит сейчас. Они пересказывают историю — мою, Мэгги и Джесса. Говорят, если Мэгги не умерла одиннадцать лет назад, почему они должны верить, что Джесс погиб? Они говорят, что я солгал.

— Замечательно! — проворчал Сэм. — И ты хочешь устроить еще одну пресс-конференцию!

— Я не стану опять подвергать свою семью этому безумию, которым кормятся журналисты! Не собираюсь показывать их всяким сумасшедшим! Это следует прекратить!

— Именно это ты и сделаешь, Феликс. Ты поможешь вывезти оттуда Мэгги.

Сворачивая на Мэдисон, Сэм давал Феликсу инструкции.

— Господи, Мэдисон тоже стоит в пробке, — прорычал Сэм. Он увидел, как освободилось место у обочины, и втиснул туда машину носом вперед, заехав одним колесом на тротуар, сдал назад, потом выровнял «ровер» — стандартная для Нью-Йорка процедура, если не хочешь, чтобы у тебя украли место.

— Я пробегу последние четыре квартала. Займись этим, Феликс! — сказал Сэм и выключил телефон. Посмотрел вверх, на темнеющее небо, и побежал, молясь, чтобы пошел дождь.

Когда он добрался до 131-й улицы, стало ясно, что именно Мэгги была причиной пробок. Репортеры и люди с камерами заполняли улицу. Все окна были открыты, все площадки перед домами, каждое крыльцо и ступеньки перед ним были заполнены зеваками, старающимися хоть краем глаза взглянуть на женщину, беременную вторым клоном Христа.

Сэму пришлось протискиваться сквозь толпу, иногда при помощи кулаков прокладывать дорогу вдоль улицы. Когда он добрался до кирпичного дома, в котором находилась баптистская церковь, он увидел, что двери и окна закрыты. Всего одна патрульная машина стояла там, и два полицейских в ней, кажется, признали свое поражение. Или они максимально придерживались международной нормы общения с толпой — не применять силу для разгона незаконных сборищ, не связанных с насилием. Сэм проложил себе путь к полицейской машине и постучал по стеклу. Когда окно опустили, он сказал:

— Мне нужно попасть внутрь. Вы мне поможете?

— Приходи в другой день, приятель. Сегодня закрыто.

Сэм посмотрел вверх, на небо, с которого еще не упала ни одна капля. Если бы это произошло, толпа бы рассеялась.

— Моя жена — та женщина, о которой говорили в новостях. Она беременна. Мне нужно вывести ее оттуда так, чтобы эти лунатики ей не причинили вреда. Обеспечьте мне проход и помогите проникнуть туда.

Полицейские переглянулись.

— Если мы поставим барьеры, эта толпа их снесет и набросится на вашу жену раньше, чем мы доведем ее до машины. Мы не можем стрелять и бить людей только потому, что они думают, будто это Второе Пришествие. Мэру это не понравится.

— Ладно, можете просто провести меня туда?

Они вышли из патрульной машины, держа в руках дубинки и мегафон.

— Встаньте за нами, — велел Сэму один из них.

— Люди! — заорал полицейский в мегафон. — Сойдите со ступенек церкви!

Где-то зажегся прожектор кинокамеры. Полицейские проталкивались вперед, раздвигая толпу дубинками, Сэм шел за ними.

— Люди! Сойдите со ступенек!

Некоторые прижались к ограждению, другие прыгнули в толпу на тротуар, пытаясь дать дорогу полицейским и Сэму.

У двери Сэм попросил мегафон.

— Мэгги! — крикнул он. — Это я! Открой дверь! — Вспыхнули камеры.

Дверь слегка приоткрылась под напором. Рука священника высунулась наружу и втащила Сэма внутрь.

Мэгги лежала на кожаном диване в кабинете священника, закрыв ладонью глаза; ей хотелось закрыться от всего мира. У нее болела спина. Рядом на стуле сидел Адамо.

Она услышала голос Сэма:

— Оставь мою жену в покое!

Только тут она осознала, что Адамо держит ее за руку.

Она открыла глаза и села, а Адамо встал. Сэм подошел к нему и толкнул в грудь.

— Что ты тут делаешь, почему трогаешь руками мою жену?

Адамо, хоть и ниже ростом и мельче Сэма, тем не менее сжал кулаки опущенных рук.

— Desiderate combattere?[57] — спросил Адамо.

— Уйди, Адамо. Просто уйди, — попросила Мэгги.

— Vaffanculo, — ответил Сэм шокирующе вульгарным итальянским ругательством, особенно учитывая то, что они находились в церкви.

— Адамо, я попросила тебя уйти! — закричала Мэгги, пока Сэм кружил вокруг него. Она видела, что сделал Сэм с Феликсом много лет назад, когда узнал о клонировании.

Адамо пошел к двери, ткнув пальцем в Сэма для пущей убедительности.

— Я ухожу только потому, что ты меня попросила, mia cara!

— Я тебе покажу mia cara! — заорал Сэм.

Мэгги вскочила с дивана и схватила Сэма за руку, а Адамо быстро вышел и закрыл дверь.

Сэм повернулся к ней.

— Какого черта он всегда вертится вокруг тебя? Почему ты никогда не включаешь свой проклятый телефон?

Мэгги грустно улыбнулась, радуясь, что он здесь. Повернулась и посмотрела сквозь ставни.

— Как мы отсюда выберемся, Сэм?

Он вздохнул.

— Что ты с нами сделала, Мэгги? — Он протянул руки поверх ее живота и обхватил ладонями лицо. — Что с нами теперь будет?

— Ты сможешь получить ребенка, — сказала Мэгги.

Сэм нахмурился.

— Ты заставил меня его выносить, но я не могу вырастить его, Сэм. Просто не могу. Мне следовало сказать тебе раньше. Я хочу получить развод после того, как он родится.

Он был поражен.

— Ты не хочешь собственного ребенка?

Мэгги вздохнула и почувствовала запах, смутно знакомый. Она принюхалась, и ее ноздри наполнил мускусный запах секса. Тут она вспомнила, где раньше чувствовала этот аромат. Мэгги бросилась к стойке, где священник хранил журналы, и начала один за другим швырять их в Сэма.

— Ты был с ней! — кричала она.

Сэм поднял руки, защищаясь от журналов.

— Нет, не был.

— Был! Ты только что занимался сексом с Корал! — кричала Мэгги.

— Нет… ну, ты же не хочешь спать со мной, поэтому… мне иногда приходится делать это самому.

— Надушившись духами? — она бросила в него еще несколько журналов.

Зазвонил телефон Сэма. Он отвернулся, чтобы ответить под градом обрушившихся на его плечи журналов.

— Хорошо, мы готовы. — Уклоняясь от летящих журналов, он добрался до Мэгги и схватил ее. — Это Феликс. Он увезет нас отсюда. Давай отложим это на потом.

— Я с тобой никуда не поеду! — крикнула Мэгги.

— Нет, поедешь!

— Ты опять меня предал! Сколько раз ты собираешься предавать меня, Сэм?

Сэм привлек ее к себе.

— Только на пару раз больше, чем ты!

— Что?

— Ты покинула нашу супружескую постель. Ты спряталась в этой церкви и оставила меня одного. Ты проводишь время с другим мужчиной. Хуже всего, Мэгги, ты подвергаешь опасности нашего ребенка. А теперь оказывается, что он тебе даже не нужен!

Мэгги зло смотрела на Сэма, ее ноздри наполнял аромат духов Корал. Она понимала, что Сэм прав, но не хотела в этом признаться.

Оглядывая комнату, из которой она вышла, чтобы обвенчаться с Сэмом, Мэгги прошептала:

— Что нам делать?

Он погладил ее по плечу.

— У нас не было ни одного шанса после смерти Джесса, правда, Мэгги? Простить меня казалось тебе предательством по отношению к нему, не так ли?

Мэгги ничего не ответила.

— Давай выбираться отсюда.

Он открыл дверь, обхватив ее рукой. Там стояли на коленях на полу Шармина, священник, его жена, старшая распорядительница и пара постоянных работников из кухни для прихожан. Адамо не стоял на коленях, просто смотрел сердито.

— Мы молились за тебя, — сказал священник.

— Подслушивая у двери. Понятно, — сказала Мэгги.

— Наверное, это я во всем виновата, — прибавила Шармина, махнув рукой в сторону двери и толпы за ней.

— Шармина, детка, у меня такое чувство, что это правда, — заметил Сэм.

— Нет, Шар, — возразила Мэгги, похлопав ее по спине.

Священник отвел их на верхний этаж и спустил вниз шаткую лестницу. Сэм помог Мэгги взобраться по ней, и они оказались на крыше.

Он окинул взглядом небо.

— К счастью для нас, в этом городе так много частных площадок, что вертолеты умеют садиться на любую крышу, если здание прочное и у тебя достаточно денег.

— Куда мы полетим. Сэм? Наверное, пресса знает, где мы живем.

— Погоди! Вот в чем дело! — воскликнул Сэм. — Деньги. Достаточно денег — это все, что нам нужно. — Он достал сотовый телефон и нажал кнопку. — Феликс, это опять Сэм. Послушай, единственный способ покончить с этим, — исчезнуть. Нам нужно выбраться из страны прямо сейчас. Сегодня! Тебе только нужно заплатить за это. Мы исчезнем, как она это уже делала раньше. Тогда ты и твоя семья сможете расслабиться.

Внизу улицы были полны людей, надеющихся взглянуть на что-нибудь осязаемое, во что можно верить. Она уже такое видела, позволила людям этой церкви верить, не отказываться от своих надежд. Это напоминало ей о том времени, когда Джесс был жив. Тогда вера была для нее реальной, потому что она могла обнимать Сына Божьего, кормить его обедом, укладывать спать, рассказывать истории о прекрасном, потерянном мире, который он когда-нибудь спасет.

Она увидела вдали приближающийся вертолет.

— Что? — закричал Сэм. — Что значит — ты не хочешь впутываться? Она сделала это не нарочно, Феликс. Я знаю, что ты ставишь на первое место семью, но…

Сэм послушал.

— Ради Бога, это из-за тебя…

Феликс перебил его, он кричал так громко, что Мэгги тоже его слышала.

— Тот мальчик, которого я клонировал, мертв. Это возмутительно. Просто возмутительно, что вы двое снова все это затеяли. Если ты думаешь, что я заплачу вам, чтобы вы исчезли и оставили здесь меня и мою семью на растерзание прессы, ты ошибаешься. Вы двое это сделали, вы это и уладите. Собственно говоря, иди ты к черту, Сэм.

— Сам иди к черту!

— Сэм, у меня есть деньги, — сказала Мэгги.

Он дал отбой.

— Не волнуйся. Как-нибудь я…

Мэгги почувствовала, как волна боли прошла от спины к животу.

— У меня они есть, Сэм. Я откладывала все деньги, которые мне в эти годы платил Феликс.

— Правда? Ну, это должно немного помочь.

Он замахал руками, потому что вертолет пошел на снижение.

Она нагнулась, держась за бок, чтобы уменьшить боль.

— Сэм, я положила деньги в банк, чтобы он их вложил куда-нибудь. Мои сбережения выросли. Думаю, теперь там около двух миллионов долларов.

Должно быть, люди на улице тоже увидели вертолет. Сэм перестал махать руками и повернулся к ней.

— У тебя два миллиона долларов?

— Так мне кажется. — Мэгги поморщилась. — Сэм, я…

Он злобно смотрел на нее.

— Наверное, ты очень смеялась над агентством «Детективы Даффи».

— Я не думала о деньгах. Я привыкла жить скромно и вести обычное хозяйство. Они копились годами, и я просто о них не думала.

— Ты должна была думать о деньгах, когда покупала одежду в Милане. Я считал, что ты тратишь свои последние копейки. Ты должна была думать о них, когда я покупал тебе уцененное подвенечное платье.

Мэгги повесила голову, пристыженная. Он прав.

— Пресвятая Матерь! Благослови нас, Матерь! — кричали люди на улице.

— Я дам тебе развод, как только мы отсюда выберемся, Пресвятая Матерь, — заявил Сэм.

Вертолет пошел на посадку. Сэм отвернулся и замахал рукой.

Мэгги застонала.

— Сэм, наверное, у меня схватки.

Сэм с отвращением фыркнул.

— Конечно, правильно, — крикнул он. — Что это? Четвертый акт драмы «Мэгги ненавидит Сэма»? «Сэм, я так рада родить тебе ребенка», но дай мне выпить этот чай, чтобы убить его. «Сэм, я люблю тебя», но я убью тебя в нашу брачную ночь. «Сэм, надрывай пупок, заботясь обо мне», чтобы мне не пришлось тратить мои два миллиона долларов? «Сэм, я рожу твоего ребенка», но ты можешь оставить его себе, а я хочу получить развод? Еще одна ложь, чтобы подергать глупого Даффи за ниточки?

Мэгги с сожалением покачала головой, а ветер, поднятый вертолетом, трепал ее волосы и одежду.

Сэм повернулся, чтобы помочь пилоту провести хвостовой винт между воздушным кондиционером и дымоходом. Когда он снова повернулся, Мэгги хватала ртом воздух.

Он выругался, помог ей забраться в вертолет, потом спросил у пилота:

— Можете высадить нас поближе к лавке «Йербериа Гваделупе» на приморском бульваре Луиса Муньоса, возле Третьей авеню?

— Не очень близко, — ответил он.

— Как насчет угла 127-й и Мэдисон? Там стоит моя машина.

Пилот поднял большие пальцы вверх.

— Конечно.

Сэм пристегнул Мэгги.

— Или уже весь Гарлем знает, что ты будешь рожать там?

— Нет, Сэм. Только Шармина.

Он застонал.

Мэгги быстро забыла о боли в спине и о ссоре с Сэмом во время подъема. Полет начался достаточно хорошо, вертолет поднялся и завис, опираясь на воздушную подушку. Винты вращались все быстрее, он развернулся по ветру, и она почувствовала мощный толчок вверх, словно гигантская птица пустилась в полет. Внезапно сила тяжести исчезла. Вертолет подбрасывало, качало из стороны в сторону и сверху вниз — «вертушка» старалась удержаться в воздухе. Это очень напоминает ее жизнь, подумала Мэгги, вырвавшуюся из-под контроля и несущуюся в неизвестном направлении. Пока она боролась с тошнотой, один из приборов привлек ее внимание. На нем была табличка «Альтиметр», и он плавал по всей кабине. Видит ли это пилот? Его руки лениво скользили по рычагам управления.

Испытав шок, она осознала, что они действительно повернули на юг и теперь, слава Богу, приближаются к месту назначения. Если Мэгги удастся сдержать тошноту и ступить ногами на твердую землю, она знала, что сделает.

Когда вертолет приземлился, они выбрались на крышу вестибюля здания. Сэм нашел дамскую комнату и отвел Мэгги туда. У двери он сказал:

— Ты сможешь ни с кем не разговаривать несколько секунд и не объявлять себя Девой Марией?

Она опустила голову.

— Сэм…

— Сиди в кабинке, пока я заберу машину, хорошо? Я вернусь и постучу. Тогда можешь выйти.

Сэм помчался за угол к машине. Нажимая на клаксон, он прорывался сквозь поток машин, действуя агрессивно, толкая их бампером. «Я займу место, которого не существует, впереди тебя», — такой способ передвижения был популярен среди водителей Нью-Йорка.

Сэм дал изумленному владельцу газетного киоска сто долларов, чтобы тот пять минут посидел за рулем «ровера», пока он сходит за Мэгги. Иначе Сэм мог стать жертвой жадных эвакуаторов, бороздящих улицы в поисках припаркованных во втором ряду автомобилей.

Вернувшись в здание, он постучал в дверь дамской комнаты и подождал. Никакого ответа. Мэгги там не было. Сэм в панике выбежал в вестибюль и стал искать ее. Он вышел на улицу, бегал взад и вперед, звал ее по имени, но так и не получил ответа.

Мэгги покинула дамскую комнату, как только Сэм ушел. На улице, держась за живот, она остановила проносящийся мимо кэб. Водитель ударил по тормозам и дал задний ход. Потом выскочил, открыл дверцу, подал ей руку и помог сесть.

— В какой госпиталь, леди? — спросил он.

— Не в госпиталь, — ответила она, устраиваясь на сиденье. Боль в спине не становилась сильнее, поэтому она считала, что у нее есть время. Она спросила, не знает ли он телестудию, которая ведет репортаж о гарлемской Черной Мадонне.

— Я как раз его слушал, — ответил он.

— Можете отвезти меня туда?

Она увидела, как он посмотрел в зеркало заднего обзора, и, вероятно, понял, кто она такая, но нью-йоркские таксисы — это особая порода людей: ругающиеся стоики, готовые везти кого угодно, куда угодно и ради чего угодно.

— Будет сделано, леди, — сказал он и влился в поток машин.

Мэгги представила себе, как Сэм обнаружит, что она исчезла, и молила Бога, чтобы тот удержал его и не дал кого-нибудь застрелить. Она жалела, что не рассказала ему о своем плане, но ничего уже не поделать. Он бы ее не пустил.

В вертолете она решила исправить то, что натворила. Феликс прав. Есть только один выход — рассказать правду.

Глава 16

В пентхаусе Луис сидел, скрестив ноги, на кровати; в двух футах от него лежала Корал, подперев голову рукой, а между ними стола миска попкорна. Рядом охлаждалось мексиканское пиво на серебряной тележке, которую прикатил слуга Луиса, чтобы они могли выпить, пока смотрят телевизор.

Корал была в этой спальне еще до смерти Теомунда. Луис сохранил основную мебель — стол, салонные стулья, трехдверный гардероб. Кровать на двухъярусной платформе из красного дерева создавала впечатление, что вам предстоит лечь на трон. Луис прибавил ярко раскрашенные ткани, напоминающие росписи Теотиуакана, которые она видела вместе с Франсиско, — Мексика до Колумба вместе с викторианской эпохой. На стене висела картина в стиле мексиканских уличных певцов «марьячи»: на ней было изображение в натуральную величину одинокого музыканта в черном испанском костюме, с длинными черными волосами, ниспадающими на белую гофрированную сорочку. Картина вызывала воспоминания и привлекала к себе, как привлекал бы Луис, если бы сосредоточился на чем-то другом, а не на реконкисте.

— Сделай громче.

Он взял пульт.

— Не могу поверить, что она все рассказала.

Корал взяла горсть попкорна.

— Я тоже.

Они смотрели, как диктор объявлял передачу, назвав ее интервью века.

В новой студии Мэгги сидела на стуле, это подчеркивало ее большой живот. В белом платье и белых туфлях она была похожа на беременную медсестру.

— Это она? — спросил Луис.

— Да, я совершенно уверена.

Мэгги казалась одновременно царственной и страдающей, полной решимости и испуганной.

— Ты ее видела? — спросил Луис.

Корал помнила их единственную встречу лицом к лицу в «Молли Мэлоунз», когда Мэгги была беременна в первый раз. Сэм пытался скрыть это, но Корал подозревала, что он как-то связан с этой некрасивой негритянкой. Она видела потрясенное лицо Сэма, когда он танцевал с Мэгги.

— Мельком, — ответила Корал.

— Я тоже, — сказал Луис. — Видел ее всего один раз, у лифта.

Интервью брал сам ведущий вечерних новостей.

— Миссис Даффи, — произнес он. — Спасибо, что пришли. Как я понимаю, это ваше первое интервью.

— Угу, первое, — ответила Мэгги. — Мне необходимо внести ясность.

Корал вспомнила, как смотрела знаменитую пресс-конференцию Феликса десять лет назад, вместе с Тео, в его библиотеке. Отрывки из него до сих пор появлялись в новостях каждый раз, когда вспоминали историю о клоне Христа. Феликс признался в клонировании, но солгал и сообщил всем, что Мэгги и клон погибли.

— Приятно иметь возможность побеседовать с вами, — сказал ведущий, излучая сочувствие и серьезность. — Почему вы так долго молчали?

— Это совершенно очевидно, вам не кажется, учитывая, кем был мой сын?

— Вы имеете в виду клона Иисуса из Назарета?

Мэгги смутилась.

— Ну, с формальной точки зрения, Джесс был клоном из чьих-то клеток, которые Феликс Росси нашел на Туринской плащанице. Полагаю, никто не может доказать, кому они первоначально принадлежали.

— Джесс — это его имя?

— Да.

— Одиннадцать лет назад Феликс Росси сказал, что вы и Джесс погибли.

Мэгги заморгала.

— Ему пришлось так сказать, чтобы защитить нас.

— Но это была ложь.

Длинная пауза.

— Это была ложь.

— Dios Mio! — пробормотал Луис. — Она действительно собирается сказать правду? Это может усложнить дело.

— Наверное, Салати это смотрит? — спросила Корал.

— Я его предупредил, но начинаю жалеть об этом.

Ведущий новостей продолжал:

— Другими словами, вы говорите, что потенциальный клон Христа выжил? Теперь ему должно быть десять или одиннадцать лет.

— Да, то есть, нет. Он умер восемь с половиной месяцев назад. — Камера крупным планом показала ее глаза, полные слез.

— А! — недоверчиво произнес ведущий. — Он умер около года назад?

— Да.

— В Италии?

— Да, правильно.

— Можно спросить, как он умер?

— Один человек бросал камни в моего сына, а потом он исчез.

— Ваш сын исчез?.. Понятно. Миссис Даффи, вы считаете, это произошло потому, что ваш сын был клоном Христа?

Молчание.

Луис и Корал одновременно потянулись к попкорну.

— Да. Да, я считаю, что он им был.

— Почему? Он творил чудеса?

— Только одно чудо он точно совершил.

— Какое именно?

— Он спас мне жизнь.

— Расскажите нам об этом.

— Я… я болела. Ну, я выпила яд и умерла. Он вернул меня обратно.

Камера эффектно показывала лицо Мэгги крупным планом.

— Вы пытались покончить жизнь самоубийством? Почему?

Она не ответила.

— Наверное, когда Сэм ее изнасиловал, — предположила Корал.

— Тогда давайте поговорим о другом, — продолжал ведущий. — Вы были горничной Феликса Росси?

— Да.

— Почему вы согласились стать суррогатной матерью клона доктора Росси?

— Я… я была девственницей в то время, и всегда чувствовала, что Бог бережет меня по какой-то причине. Я всегда хотела ребенка. Я молилась и молилась о нем, и мне казалось, что мне предназначено стать этой матерью.

— Интересно. Вас звали тогда Мэгги Джонсон, но теперь ваше имя — Мэгги Даффи, правильно?

— Это правда.

— Что она делает, по ее мнению? — спросила Корал, и передвинулась на постели, прислонившись к Луису, который похлопал ее по плечу.

— Ваш муж, Сэм Даффи, раньше был швейцаром в том здании, где вы работали — в доме Феликса Росси.

— Да, это правда.

— Вы оба несколько месяцев жили в Гарлеме.

— Да… около того.

— Вы не знаете точно?

— Я была в трауре, вот что я имею в виду.

— Вы хотите сказать, после смерти клона Плащаницы.

— После смерти моего сына.

Ведущий наклонился вперед.

— До того, когда ваш сын был жив, Феликс Росси регулярно навещал его, заботился о нем, я полагаю?

— Да, с медицинской стороны; также он нас обеспечивал. Он взял на себя ответственность за моего мальчика.

— И все же вы и доктор Росси держали его существование в тайне все эти годы.

— Нам пришлось, ради его блага.

Корал сказала:

— Этот репортер собирается броситься на добычу.

— Шшшш, — отозвался Луис.

— Миссис Даффи, вы можете объяснить, почему в Гарлеме ходят слухи, что вы носите еще одного клона Христа?

Мэгги заерзала на стуле, и Корал показалось, что она действительно испытывает боль.

— Поэтому я и приехала сюда. Я просила об этом интервью, чтобы все исправить. Это слухи — всего лишь слухи. Это неправда. Нет никакого второго клона, я о нем ничего не знаю. Если и есть, то не я его вынашиваю. — Мэгги прикоснулась к своему животу. — Я ношу ребенка моего мужа, Сэма Даффи.

— А если бы это было не так, вы бы нам сказали?

Казалось, мышцы лица Мэгги потеряли тонус, когда к ней пришло осознание своей обреченности.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы доктор Росси имплантировал вам второй клон, Мэгги Даффи, вы бы нам сказали или стали бы отрицать это, как раньше доктор Росси?

Мэгги заморгала. Рука ее, лежащая на коленях, сжалась в кулак, когда она заговорила.

— Вы называете меня лгуньей? Я вам говорю, что нет второго клона. Насколько мне известно, Феликс в тот, первый раз использовал все ДНК.

— У вас есть доказательства?

Мэгги растерянно огляделась.

— Ну, нет.

— Когда вы должны родить? — спросил ведущий.

Мэгги погладила живот.

— В любой момент.

— Миссис Даффи, разве если бы вы носили второго клона, вы бы не отрицали это точно так же, как сейчас?

Камера показала лицо Мэгги крупным планом. Она выпалила:

— Если бы это было так, я бы не разговаривала с вами, это точно. Я здесь только потому, что это неправда!

— Но ваша тайна уже вышла на свет, не так ли? Кто-то другой открыл ее, не вы. Разве вы не пытаетесь просто снова скрыть ее?

— Нет, нет! — запротестовала Мэгги.

Изображение растаяло, показав ее охваченное паникой лицо, когда она сдернула микрофон со своей блузы и встала, прервав интервью. Появился логотип станции, за которым последовали комментарии людей, которые посещали церковь Мэгги или жили рядом с ней; все они были убеждены, что Иисус возвращается с ее помощью.

— О, Боже мой! — выдохнула Корал и плюхнулась на спину на усыпанную попкорном кровать. — Любой, видевший это, будет совершенно уверен, что клон существует.

Зазвонил телефон. Луис подождал, пока появился слуга.

— Это падре Салати.

Луис взял трубку.

— Вы это видели, ваше преосвященство?

Корал села, улыбаясь, думая о том, что теперь она точно получит пять миллионов долларов.

— Это вопрос нескольких дней, — сказал Луис.

Он положил трубку и обнял Корал.

— Получилось, красавица! В обмен на ребенка Мэгги Джонсон Салати прикажет американским католическим церквям предоставлять убежище тем, кого мои орлы перенесут через границу! — Луис отпустил ее, сошел с платформы вниз и зашагал по комнате. — Дай подумать. Я не хочу ничего упустить.

Корал уставилась на нарисованного сказочного музыканта, думая о Франсиско. Ей не хотелось задумываться о том, как будут чувствовать себя Сэм и Мэгги, когда их ребенок исчезнет. Он будет в полной безопасности. Он станет самым избалованным ребенком на свете. Ей не хотелось думать о фантастическом вечере с Сэмом и сравнивать его с обжигающими душу ночами с Франсиско.

Луис остановился.

— Погоди. Сэм Даффи, возможно, не вернется в свой офис теперь, когда пресса знает, кто он такой. Они с Мэгги наверняка не вернутся. Как ты доберешься до них, красавица?

Корал постучала себя пальцем по лбу.

— У меня здесь хранится номер его сотового телефона.

Сэм сидел в «Рейнджровере» перед телевизионной студией, в отчаянии положив голову на руль. Ему позвонил Феликс, взбешенный интервью Мэгги на телевидении. Так Сэм узнал о нем. Ему хотелось, чтобы все это оказалось сном, и когда он проснется, его ребенку ничего не будет грозить. Он не знал, как теперь защитить ребенка. Мэгги только что обрекла его на жизнь под пристальным вниманием людей, которые начнут его преследовать, он будет окружен враждебностью и фанатизмом. Следовало давно понять, что горе после смерти Джесса опасно повлияло на ее рассудок. Теперь она уничтожила шанс их ребенка на нормальную жизнь.

Зазвонил сотовый, и он машинально ответил:

— Даффи слушает.

Звонили с телевизионной студии; сказали, его жена спрашивает, не может ли он ее забрать. Они указали, как подъехать к служебному входу. И хорошо, потому что журналисты с других каналов, радио— и новостных программ толпились на тротуаре, ожидая Мэгги.

— Да, я ее заберу, — ответил Сэм. — Я прямо у здания.

Он включил зажигание, свернул за угол и въехал в подземный гараж студии, охранник его пропустил. Через несколько мгновений появилась Мэгги. Сэм вышел, открыл ей дверцу, ничего не говоря. Что можно сказать? Помог забраться в машину, но не смотрел на нее. Сел за руль, глядя вперед.

— Ну, куда теперь, мадам? — спросил он. — Мы не можем вернуться домой, это уж точно.

— В «Йербериа Гваделупе», Сэм. У меня действительно начались роды.

Он обернулся и увидел, что ее живот шевелится.

— И ты приехала сюда, зная это?

— Я поймала такси. Сказала телевизионщикам, кто я такая. Если бы схватки усилились, они бы обо мне позаботились.

— И может быть, они бы показали роды по телевизору!

— Я должна была попытаться покончить с этим.

— Тебе это не удалось.

Сэм пристегнул ее ремнем, и они молча выехали из гаража.

Глава 17

Аромат благовоний плыл по родовой комнате «Йербериа Гваделупе». По просьбе Мэгги звучала запись музыки «госпел». Она еще раньше просила Терезиту, чтобы во время ее родов звучала эта музыка. На всякий случай: вдруг она и в самом деле носит ребенка дьявола. Снова она слышала «Отче наш», на этот раз в исполнении группы «Пять слепых мальчиков»: «Да придет царствие твое, да будет воля твоя…»

Повсюду в комнате горели свечи, а в центре Мэгги отдыхала в ванне с теплой водой, где только что родила.

Как и обещала донья Терезита, это было совершенно не похоже на обычные роды. Мэгги села в ванну, когда шейка раскрылась на пять сантиметров, а это произошло очень быстро после их приезда. Как только она оказалась в воде, боль утихла. Ее окутало тепло. Вода поддерживала. Она чувствовала, что контролирует свое тело, и свое единение с происходящим внутри процессом.

Полтора часа спустя шейка раскрылась на девять сантиметров. Еще один сантиметр, и она должна начать тужиться, но на этот раз ей не было страшно. Роды в воде доньи Терезиты были похожи на балет, которым дирижируют изнутри, и ничто не мешает. В воде Мэгги чувствовала позывы своего тела и реагировала на них, легко соскальзывала в то положение, в котором чувствовала себя лучше всего: иногда на бок, или на колени, иногда на спину, с раскинутыми руками, в позе Христа.

Напрягаться не было необходимости. Мэгги подключилась к энергии родов, и в ласковом тепле освещенной свечами комнаты помогала своему младенцу выйти на свет.

Сэм, нервничая, входил в комнату и выходил. Он массировал ее тело, когда она просила, оставлял одну по ее просьбе. Один раз у него зазвонил телефон. Когда Сэм вышел из комнаты, Мэгги слышала, как Феликс кричал, что его домашний телефон разрывается от звонков.

Но для Мэгги не существовало ничего, кроме драмы внутри. Она часто забывала о присутствии Сэма и доньи Терезиты, пока они не подходили к ванной с травяным чаем или лосьонами. Тереза поддерживала температуру воды и проверяла течение родов, не заставляя Мэгги вставать из ванной.

Убаюканная, Мэгги думала о новой тайне, о которой не знал даже Сэм. Она упустила ее в тумане горя, и осознала только после того, как попала в эту ванну. Она вспомнила, что сказал Джесс после того, как Карло Морелли забросал его камнями и он упал, смертельно раненный, на террасе их дома у озера.

Джесс тогда открыл глаза и сказал ей:

— Ты плачешь.

— О, этот ужасный, ужасный человек! — ответила она.

— Нет, мама, — прошептал Джесс. — Моя смерть приведет синьора Морелли к Богу.

Она яростно затрясла головой и приподняла его, прижимая к себе, положила голову на свое плечо и качала, как делала все годы, пока он рос.

Потом услышала крики лебедей и подняла глаза. Все птицы собрались рядом.

— Нет, нет, нет! — воскликнула она, увидев, что его любимец, Молчаливый Король, занял место внизу у террасы и плавал, выписывая правильные восьмерки.

Мэгги смотрела на Джесса сверху.

— Не надо! Не надо! Прошу тебя, мой милый! Сотвори еще одно чудо для бедной мамочки. Останься со мной!

Он закрыл глаза.

Мэгги подняла взгляд к небу и стала молиться.

— Ох, Отец наш! Мне он еще нужен. Не забирай его! Прошу тебя!

Она почувствовала, как Джесс прикоснулся к ее лицу. Когда она опустила взгляд, его глаза сияли, подобно рассвету.

— Мама, я — твоя печаль и твой смех. Я — пролитые тобой слезы. Ты не будешь одинока. Я всегда с тобой. Я — отец; я — мать; я — дитя.

— Нет, нет!

Он прикоснулся к ее животу и сказал:

— Придет другой.

— Ох, Джесс! — воскликнула она. — Ты мой единственный!

Вскоре после этого Джесс заставил ее отвернуться, а когда Мэгги снова посмотрела, его тело исчезло. Джесс Джонсон, спаситель мира, исчез.

Лежа в ванне, Мэгги радостно улыбалась. Никто другой не видел, как Джесс прикоснулся к ее животу. Никто не слышал, как он сказал: «Придет другой». Она тогда подумала, что он знает о ее беременности от Сэма. Только сейчас она поняла, что это могло означать нечто совершенно другое. Джесс мог сотворить чудо и вызвать ее беременность. Возможно, она носит ребенка, более святого, чем можно добиться любым клонированием.

Думая об этом, Мэгги упивалась спонтанными ритмами своего тела, а стоящая рядом донья Терезита наблюдала за ней. Она чувствовала себя сильной, полной радости, в счастливом единении с вселенной, пока ее драгоценный младенец поворачивался и опускался внутри нее. Желание тужиться возникло внезапно, как прилив женской энергии, а не погружение в боль. Джесс не мог создать — или привлечь ее внимание к ребенку дьявола.

Должно быть, она застонала, потому что Сэм и донья Терезита подошли к ней. Сэм надел плавки, залез в ванну, как они репетировали перед этим, и поддерживал ее спину. Потуги были интенсивными, всепоглощающими, неотвратимыми, удивительными — волны энергии проносились через нее. После каждой схватки Мэгги пыталась рукой нащупать головку младенца, и когда ей это удалось, она воскликнула:

— Он идет! Он уже почти здесь!

Когда показалась головка, Мэгги вошла в то состояние, которое женщины называют «огненным кольцом». Когда кожа ее растянулась, чтобы пропустить головку ребенка, она изо всех сил напряглась и издала торжествующий крик, ощутив появление жизни. Сэм поддерживал ее.

— Головка вышла, — сказала донья Терезита.

— Боже мой, — вскричал Сэм. — Мэгги, Мэгги, ты это сделала!

Она отдохнула, собираясь с силами, и с последним криком вытолкнула из себя плечи и тело младенца.

— Это действительно мальчик, — сказал Сэм. — Откуда ты знала?

Мэгги его почти не слышала. Она лежала, прислонившись к Сэму, обессиленная, но спокойная. Пока она рожала, она была с Богом. Донья Терезита держала младенца в воде до тех пор, пока пульсация пуповины не ослабела, потом подняла его и положила на грудь Мэгги.

— Привет, Питер, привет, сын, — произнес Сэм, назвав его тем именем, которое выбрала Мэгги.

Мэгги посмотрела в глаза ребенка, потрогала его крохотные ручки и ножки, пригладила его волосы. Нет, это не ребенок дьявола.

— Привет, Джесс, — сказала она. — Привет, дорогой. Я знала, что ты придешь.

Через двадцать минут после того, как Сэм перерезал пуповину и вышла плацента, Мэгги лежала в постели в гостевой комнате доньи Терезиты, в ее квартире позади лавки. Сэм и донья Терезита входили и выходили из комнаты, но Мэгги не обращала на них внимания. Она лежала на подушках и наконец-то кормила грудью сына, которого недавно потеряла.

Сэм вошел в «Йерберию» доньи Терезиты с черного хода. Наблюдая за улицей, он смотрел сквозь написанные от руки буквы на стеклянной витрине: «Sexopronto, Aguas Espirituales, Libris Misticos». Стоящая на заднем дворе машина была готова для бегства, если их найдут. Молодая девушка, помогавшая донье Терезите в лавке, выскользнула из комнаты, когда Сэм в отчаянии согнулся и из его глаз хлынули слезы. Он сам не мог вспомнить, чтобы хоть раз плакал взрослым до того, как встретил Мэгги. Теперь он плакал навзрыд. Если у него была душа, она ее тронула. Нет, она ее разорвала. Он плакал, потому что она не оставила ему выбора.

Вытирая глаза, он достал телефон, набрал номер.

— Алло? — ответила женщина.

— Привет, Корал, это Сэм.

Ему показалось, что она ахнула.

— Сэм? Где ты? Что случилось? — она казалась искренне озабоченной.

Он прочистил горло.

— Все. Ты видела новости?

— Их трудно не заметить.

— Послушай, я в беде, мне нужна помощь.

— Я знаю, что ты в беде, Сэм. Что я могу сделать?

— Мне нужно место, где можно ненадолго остановиться и где меня не будут искать. И немного денег мне бы пригодилось.

— Ты их получишь. Я найду такое место, — ответила она. — Собственно говоря, ты можешь получить от меня все, что пожелаешь, ты знаешь это.

Он устало рассмеялся.

— Да, это приятно знать. Послушай, я ухожу от Мэгги.

Молчание.

Через какое-то время Корал пробормотала.

— Я мечтала об этих словах. Ты это серьезно?

— Да. — Сэм глубоко вздохнул. — Мне нужно место, чтобы спрятать сына, Питера, пока я не придумаю, что делать. Мэгги плоха. Я имею в виду — в смысле психики. Она не хочет ни Питера, ни меня, если на то пошло; и ее интервью поставило под угрозу Питера, если он останется с ней. Ее ищет пресса — и еще полмира.

Он услышал, как Корал ахнула, и почувствовал себя слизняком. Несомненно, любую женщину ужаснуло бы известие о том, что мужчина собирается украсть новорожденного у его матери.

— Ты хочешь сказать, что у нее родился ребенок?

— Да.

— Ты можешь… ты можешь пожить у меня, Сэм.

Он выдохнул.

— Спасибо. Это здорово. Никто не станет искать Питера там.

— Я достану колыбельку.

— Замечательно. Она пригодится. Между прочим, какой у тебя адрес?

Сэм писал адрес роскошного жилого дома, глядя на запись «секса не было» из своего первого дела: богатая татуированная дочка и шофер-кореец. Они сбежали. Никаких Альп. Никаких денег. Лишенные наследства. Сколько угодно секса.

Андерс жила в Парк-Хадсон-Плейс. Он там никогда не был. Когда Мэгги заставила его извиниться перед Корал, Сэм связался с адвокатами Брауна, которые сообщили ему, что она плавает на яхте. Он так и не узнал, где она живет.

— Ладно, спасибо, — поблагодарил он. — Когда я могу приехать?

— В любое время между… двадцатью минутами, начиная с этой, и всегда, Сэм.

— Я это ценю. Правда.

— До скорого.

Сэм нажал кнопку выключения и вытер лицо. Он осознал, что донья Терезита стоит у него за спиной.

Она протянула ему травы в пластиковом пакете. Он отдал на анализ первые травы, которые получил от нее, и это оказался зеленый чай, как она и сказала.

— Эти травы на тот случай, если младенец откажется сосать грудь. В этом случае он не будет защищен иммунитетом ее грудного молока. Сделайте чай и смешайте его с питанием Питера. Это защитит его, и это тоже. — Она дала Сэму серебряный кулон с выпуклым изображением Девы Марии Гваделупской.

Сэм почувствовал прилив благодарности и поцеловал ее в щеку.

— Спасибо, донья Терезита. Вы были добры к нам. — Он положил пакет и кулон в карман, достал бумажник. — Спасибо за все.

— Пресса ее найдет, сеньор Даффи — сегодня вечером, или завтра. Но я ей помогу. Доброй ночи, — сказала она и вышла из комнаты.

Неужели Терезита прочла его мысли? Сэм вернулся в гостевую комнату, где спали Мэгги и Питер. Он посмотрел сверху вниз на жену; ему очень не нравилось, что она считает себя уродливой. Даже сейчас — особенно сейчас — он находил каждый дюйм спящей Мэгги Клариссы Джонсон Даффи прекрасным. Однако она его не любит, как и сына. Сэм должен смотреть правде в глаза.

Еще важнее то, что полмира узнает ее сейчас и быстро превратит жизнь Питера в ад. Сэм был рад, что у Мэгги есть Терезита и два миллиона долларов, они о ней позаботятся. Что касается сына, Сэму необходимо его защитить.

Он тихонько протянул руки и взял Питера, лежащего рядом с ней. Он напомнил себе, что Мэгги не проявляла интереса к Питеру, пока он не родился, и она думает, что он — это Джесс. Сэм обмотал кулон Терезиты вокруг лодыжки сына, плотно закутал его в тканое мексиканское одеяло, которое она им дала, и вышел из «Йербериа Гваделупе».

Корал положила свой сотовый телефон и повернулась к Луису, который жадно слушал.

— Перестань шептать, когда я разговариваю по телефону, Луис. Я сказала, что буду работать на тебя, но я не включила в сделку свою квартиру. Я никогда не занимаюсь там делами. Это моя квартира. Там я живу.

— Но он привезет младенца прямо к тебе!

Корал не могла поверить звонку Сэма.

— Мне не следовало позволять ему это делать.

— Как ты могла отказаться? Кроме того, кто знает, куда он мог бы уехать с ребенком? Может быть, куда-нибудь, где его не достать. — Луис позвонил в гараж и велел подготовить лимузин, чтобы отвезти Корал домой.

— Ладно, теперь мне надо подумать. — Она встала с кровати и села на один из викторианских салонных стульев, постукивая носочками туфель по ковру. На память пришло, что Сэм сказал, будто бросает Мэгги. Она не могла об этом думать.

— Погоди минутку. Ничего не нужно менять, — сказала Корал.

Луис сел.

— Ты права, красавица. Позвони Франсиско и скажи ему, что уже пора. Скажи, чтобы он приехал. Потом не возвращайся сюда, когда Сэм будет у тебя. Если нужно, поговорим по телефону, но не посылай электронных писем или текстовых сообщений, если не будет крайней необходимости. Они оставляют следы.

Корал взяла свой сотовый, чтобы сделать звонок, который они планировали много месяцев, зная, что теперь Франсиско полностью попал во власть ее чар.

«Корал, я ухожу от Мэгги», — сказал Сэм.

Франсиско не ответил. Корал пришлось звонить на домашний телефон. Наконец, ответила горничная. Она попросила позвать Франсиско.

— Buenos dias, Coral, — услышала она знакомый теплый голос.

Корал глотнула, думая о Сэме.

— Que dice mi chico?[58] — промурлыкала она.

Глава 18

Бережно держа на руках Питера, Сэм смотрел, как служащий здания ставит его «Рейнджровер» на стоянку подземного гаража многоквартирного дома «Парк Хадсон». Он должен был догадаться, что Корал выберет модный адрес в Вест-Сайде. Она сказала, что работает самостоятельно теперь, после смерти Брауна. Ист-Сайд, за парком — вот тот район, где живут старые богачи, то есть большинство ее потенциальных клиентов. Более разнообразное население Вест-Сайда состояло из людей театра, шоу-бизнеса и им подобных, хотя здесь, на реке Гудзон, жили и многие миллионеры с Уолл-стрит, откуда можно дойти пешком до Линкольн-Центра и Центрального парка. Здесь, на Вест-Сайде, Корал, наверное, чувствовала себя так, словно вообще не работает.

Он сказал швейцару:

— Я уже готов.

— Мисс Андерс велела отправить вас наверх.

Сэм вошел в дом и сел в лифт, а Питер мирно спал, словно родиться, а через несколько минут быть похищенным у матери — вполне обычное событие. Сэм позволил себе подумать о том, проснулась ли уже Мэгги и обнаружила ли, что Питер исчез. Молчание его сотового телефона могло означать лишь то, что она все еще спит, или радуется, что они оба исчезли.

Было полвторого ночи.

Сэм почти на час задержался с приездом сюда. Он прошел по коридору и остановился перед дверью, размышляя. Хотя Мэгги отвергла Питера, Сэм сомневался, что она будет в восторге, когда узнает, что младенец в доме у Корал. Сейчас он в этом не сомневался. Пэт, бармен в «Молли Мэлоунз», мог бы попросить жену позволить им остаться, но не в час ночи на понедельник, той единственной ночи, когда Пэт не работает. Гостиница исключалась. Сэм не мог поселиться там с новорожденным и избежать нежелательных расспросов. Кроме того, в гостиничном номере не найти того, что нужно Питеру, в отличие от женской квартиры.

У двери Корал он погладил ручку Питера, изумленный тем, какой хрупкий на ощупь этот новорожденный младенец. И прошептал:

— Войдем туда, Питер, мой мальчик?

Тот шевельнулся, не открывая глаз, ухватил Сэма за мизинец и снова уснул.

Сэм постучал. Дверь открылась. Корал стояла необутая, в черных колготках и свободной белой блузе, с растрепанными волосами.

— Ну, лучше бы вам войти, — сказала она, и у нее был такой голос, будто эта идея ей не слишком нравится.

— Корал, если мы тебе в тягость… — Он осекся. Ему было больше некуда идти.

— Нет-нет. Заходи. Я ведь тебя пригласила, помнишь?

Сэм шагнул в прихожую. Его взгляд остановился на потрясающей картине, изображающей двух балетных танцоров.

— Фонтейн и Нуриев, если тебе интересно, — сообщила она. — Входи.

Он прошел вслед за ней и присвистнул.

— О, какая элегантная квартира…

Он присел было на темно-бордовый стул с мягкой обивкой, но Корал позвала его:

— Иди сюда, Сэм.

Он пошел на ее голос и попал в роскошную спальню, с ванной комнатой и прилегающей гардеробной. Портрет балерины в желто-черно-белом наряде занимал почти всю стену.

— Марго Фонтейн в роли Авроры в «Спящей красавице», — сказала Корал.

Это был дом театральной дивы — или той, которая хотела бы быть ею. Сэм почувствовал себя непрошеным гостем.

— Неси его сюда.

Корал удалось достать настоящую колыбельку, плетеную корзинку с козырьком, покрытую оборками из белого кружева. Рядом стояли белое кресло-качалка и белый пеленальный столик.

— Консьерж достал их у кого-то из жильцов. Я попросила его пока отказаться от услуг моей горничной. Тебе не нужны лишние глаза.

— Во что тебе обходится эта квартира?

— Около шести штук в месяц. — Корал протянула руки к Питеру, и Сэм позволил взять его. Она откинула мексиканское одеяло и воскликнула:

— О-о-о! Какие у тебя глаза! Точно, как у твоего папы. И совсем не похожи на мамины, и это хорошо.

Раздраженный Сэм сказал:

— Не говори так в его присутствии!

Она принюхалась.

— Его нужно перепеленать, Сэм. Ты привез подгузники?

— Э… нет. Здесь есть недалеко круглосуточная аптека?

— В Вест-Энде.

Сэм посмотрел в сторону двери, потом снова на Питера.

— Ничего. Я закажу доставку. А пока будем импровизировать.

Корал положила Питера на пеленальный столик, ушла за угол и вернулась с маленьким желтым полотенцем.

— Полагаю, ты не подумал, что нужно захватить смесь для его питания?

— Не подумал. Он как раз спал.

— Ладно. Пока я могу развести немного соевого молока и капнуть туда несколько капель патоки.

Набор детских бутылочек и одеял принесли вместе со столиком. Сэм понимал, что они с Корал делают все механически. Он старался не думать о том, что подумает Мэгги, когда проснется. Он знал, что поступил правильно, но от этого не чувствовал себя лучше.

Сэм сел на табурет у туалетного столика Корал.

— Кажется, я не понимал, что умение ухаживать за ребенком — врожденное.

Она оглянулась через плечо.

— Я нянчила детей в молодости.

Он попытался улыбнуться.

— Вот. Все чисто и хорошо, — сказала Корал, поднимая Питера. — Подойди, папа, поцелуй его на ночь.

Сэм подошел и поцеловал сына. Питер уже спал, когда она плотно завернула его и положила в колыбельку, сказав:

— Он будет чувствовать себя в безопасности, туго спеленатый таким образом, словно еще в утробе.

Они не смотрели друг на друга.

Корал открыла ящик туалетного столика и достала бутылочки. Сэм подумал, что она тоже старается не думать о Мэгги.

— Лучше нам приготовить какую-нибудь смесь. Он будет голоден, когда проснется.

Сэм последовал за Корал на кухню мимо галереи танцоров и отдал ей травы.

— Акушерка Мэгги сказала давать ему чай из этих трав, когда он не сосет грудь.

Они смотрели на травы и молчали.

Зазвонил сотовый телефон Сэма. Он достал его и посмотрел на номер. Звонок был из «Йерберии Гваделупе». Неужели Мэгги все-таки нужен Питер? Он злился на нее за то, что она поставила его в такое положение.

— Мэгги? — спросила Корал.

— Да.

— Ты ответишь?

Некоторое время он держал в руке звонящий телефон.

— Нет.

Корал поставила воду для чая Питера. Пока она закипела, телефон Сэма звонил еще три раза. Было еще пять звонков, пока Корал разбавляла соевое молоко, подливала в него патоку и теплого чая. Сэм не смотрел на сообщения, пока Корал наполняла бутылочки. Она уронила одну, и ей пришлось заново стерилизовать ее, и все это время они слушали телефонные звонки. Она убрала бутылочки и уткнулась лбом в дверь холодильника, дрожа.

— Скажи мне еще раз, зачем ты это сделал, Сэм?

Он сердито ответил:

— Я не знаю. Давай выберем: попытка аборта, покушение на убийство, отказ в сексе, угроза ребенку — весь мир сейчас знает о Питере и думает, что он — Христос, видит Бог! И в довершение всего этого сегодня она мне сказала, что ей не нужен Питер, только развод. Я могу его забрать. Угадай, что еще? Я месяцами надрывался, а она — большая тайна — чертовски богата. И все время была богатой.

Корал вздохнула. Сэм повесил голову.

— Питеру опасно оставаться с ней после того интервью.

Корал достала бутылку красного вина, уже распечатанную, наполнила два бокала, подала один ему, прислонилась к холодильнику, как он к стене, и они выпили.

— Тебе хочется спать? — спросил Сэм, видя в мыслях «Йерберию Гваделупе».

— Я — нет, но у тебя был трудный день, правда? Любовные игры со мной у тебя в офисе, потом ты бросился спасать Мэгги после ее интервью на телевидении, потом стал отцом, а теперь… теперь ты беглец.

— Это если она донесет на меня.

— Ты думаешь, она донесет?

— Она знает, что я забрал Питера. Она понимает, что я не причиню ему вреда. Зачем ей жаловаться? Он ей все равно не нужен. — Сэм понимал, что это звучит неубедительно.

— Ну, на твоем месте я бы валилась с ног.

— А ты?

— Нет.

Сэм осознал, что Корал очень красива в своих колготках.

— Замечательная квартира, знаешь ли. Покажи мне ее.

Корал посмотрела на свои ноги, вздохнула, потом скрестила руки и снова посмотрела на него.

— Как мне повезло, что ты ее одобряешь. Я могу показать тебе ящик со своим бельем, или зубную щетку. Посмотрим, что еще?

Сэм выпрямился.

— Я не хотел… Корал, в чем дело?

— Никто здесь не был до тебя, Сэм. Ни Тео, ни вообще кто-либо из мужчин.

— Да, я это понял. — Он не знал, что еще сказать.

Корал налила еще вина, потом со стуком поставила бутылку.

— Я покажу тебе, что я делаю, когда остаюсь одна по ночам.

Она вышла из кухни и пошла к спальне. Сначала взглянула на Питера, потом открыла еще одну дверь, вошла и включила свет.

— Сними туфли.

Сэм повиновался.

Комната была не больше трех с половиной на пять метров, но обе длинные стены представляли собой зеркала от пола до потолка. Вдоль них тянулись поручни. На подставке со стойкой для дисков внизу стояла маленькая стереосистема. Корал превратила вторую спальню квартиры в студию для танцев. Деревянный пол пружинил под ногами.

— Садись, если хочешь.

Сэм сел.

— Я сама заказала эти полы. Это кленовый шпунт с пазами. Под ним другой пол, с твердыми резиновыми подушками на каждом стыке. На обычном полу танцоры ломают голени, или того хуже.

Она открыла стенной шкаф, где стояли полки с обувью для танцев, достала пару красных балетных тапочек, надела их и завязала ленты над щиколотками. Потом подошла к поручню и сказала:

— Это называется балетный станок. — И она начала делать упражнения.

Сэм смотрел, очарованный. Теомунд Браун нашел ее в кордебалете одного мюзикла и превратил в элегантную проститутку. Но прежняя Корал до сих пор здесь, в Линкольн-Парке, где жили многие богатые люди театра, а Метрополитен-опера, Американской театр балета и другие находятся совсем близко, можно дойти пешком, и до Бродвея рукой подать.

— Наверное, ты часто ходишь в театр, — заметил он.

— Да, одна. — Корал поднимала ноги, держась за станок, выполняя движения, названия которых он не знал.

— Ты превратила в хобби прежнюю карьеру. Это хорошо.

Она хмыкнула.

— Хобби? Наверное, я никогда так это не называла. Да, полагаю, это хобби, но я очень хорошо это делаю, Сэм. Я умею делать лучшее из того, что делала Марго Фонтейн.

Сэм пожалел, что нельзя взять обратно слова насчет хобби.

— И что это?

Она остановилась, переводя дыхание, подбоченилась.

— Адажио Розы.

— Что розы?

— Посмотри диски на букву Ч и возьми «Спящую красавицу» Чайковского.

Он нашел диск и сказал:

— Знаешь, ты можешь теперь загрузить это из Интернета.

Она фыркнула.

— Посмотри в шкафу. Ты найдешь четыре шелковых розы.

Сэм их нашел.

— Что теперь?

— Она делала это в октябре 1949 года в первом акте «Спящей красавицы». Принцесса Аврора празднует восемнадцатый день рождения. Приезжают четыре жениха и дарят ей красные розы.

Корал стала в позицию, вытянув руки в стороны.

— Ладно, включай музыку.

Сэм включил и услышал звуки арфы.

Тело Корал начало интерпретировать музыку. Она подняла руки над головой, словно это были раскрывающиеся лепестки цветов. Она вращалась без усилий. Поднималась на носки, сгибалась в талии, руки ее летали, снова и снова, потом скользила, подобно лебедю. Она была похожа на принцессу из снов любого мужчины, красные туфельки летали по полу.

— Теперь идите сюда, мистер Даффи. Ты будешь принцами, ухаживающими за мной. Вытяни руку. Я обопрусь на тебя и сделаю второй арабеск на пуантах.

Из стереосистемы неслись звуки фанфар и рокот барабанов. Затем весь оркестр заиграл величественную музыку.

Корал встала на кончик левой ступни, правую ногу подняла и отвела назад, одной рукой легонько опираясь на руку Сэма. Он не мог поверить своим глазам.

— Раскрути меня, — сказала она.

Он повиновался, опасаясь, что она упадет, но Корал вращалась, как волчок.

— Подай мне розу.

Он подал, и она отпустила его руку и взяла розу, балансируя без опоры на кончике пальцев левой ноги. Каждый раз, когда звучала барабанная дробь, она брала еще одну розу.

Наконец, Корал торжествующе подняла обе руки над головой и стояла на пуантах, как ему показалось, целую вечность, держа в руке все четыре красные розы. Затем она сделала пируэт и поклонилась.

Сэм не верил глазам. Хотелось раскопать могилу Брауна и еще раз убить его. Пораженный, он зааплодировал, крича «браво».

Корал впорхнула в его объятия, поцеловала в щеку и сказала:

— Благодарю вас, принц.

Когда музыка смолкла, они услышали плач Питера.

Корал потребовалось время, чтобы снова укачать ребенка. Сэм с тревогой смотрел, возьмет ли Питер бутылочку и станет ли пить самодельную смесь. Малыш выпил. Когда Корал положила его в колыбель, она увидела, как Сэм вызвал полученные сообщения, недолго послушал их, потом быстро выключил телефон и сделал большой глоток вина.

— Слишком поздно, — услышала Корал его обращение к телефону. Он взглянул на нее. — Мэгги расстроена, но я не могу отнести Питера обратно. По крайней мере, один человек в ее церкви — очень добрая, но болтливая женщина — знает, где находится Мэгги. Репортеры могут найти ее в любой момент. Что мне делать?

— Ну, ты не можешь ничего сделать до утра. Давай снимем с тебя эту одежду.

Она стащила с него туфли и носки и приподняла брови, почувствовав запах, что заставило его рассмеяться.

— Давай мне эти штаны, — сказала она. За ними последовала рубаха. Со словами «Спасибо, Корал», Сэм скользнул под желтое покрывало и сразу же уснул.

Держа в руках его одежду. Корал перевела взгляд с Сэма на Питера. Пока все идет хорошо. Сэм ничего не заподозрил. Он представляет собой большой комок пластилина, из которого она может лепить.

Теоретически она могла взять Питера и отдать его Луису прямо сейчас, но Корал не собиралась начинать новую жизнь, преследуемая полицией. Она гадала, когда приедет Франсиско и составит план.

Сворачивая рубаху Сэма, Корал вспомнила тот последний раз, когда видела Франсиско спящим, за день до того, как уехала из Мехико. Он лежал на левом боку, как и Сэм. Он быстро засыпал, как и Сэм, — беспокойным сном, глаза его двигались под закрытыми веками; несомненно, он видел во сне похищение ребенка. Глаза Сэма тоже двигались; вероятно, он видел плачущую женщину. Может быть, Мэгги раньше и не нужен был Питер, но это могло измениться. От клиента, жена которого работала в агентстве по усыновлению, Корал знала, как трудно отнимать новорожденных у матерей, давших им жизнь, даже если они уже подписали бумаги и отказались от них.

Корал положила одежду и потянулась к сотовому телефону Сэма. Может, его и не интересуют послания Мэгги, зато они интересуют ее, Корал. Если есть вероятность, что мать вмешается, и Луис должен это знать. Она осторожно взяла телефон с черного столика, следя за глазами Сэма, которые быстро двигались во сне. На цыпочках ушла в ванную — черные плитки на полу, желтая штора душевой кабины, зеркальная стена, шаровые светильники над умывальником.

Она подсмотрела пароль Сэма, когда он пользовался телефоном, и теперь присела на стульчак и вызвала последний из набранных номеров. Потом ввела код Сэма.

Первое послание от Мэгги было коротким и сердитым: «Сэм, сейчас же верни Питера!»

Второе было менее резким и чуть более длинным: «Сэм, ты получаешь мои сообщения? Почему ты не отвечаешь?» Следующее было полно слез: «Где ты? Зачем ты это делаешь? С Питером все в порядке? Позвони мне. Пожалуйста, позвони мне».

Следующее сообщение удивило Корал. «Сэм, ну хорошо. Тебе необходимо знать правду! Есть вероятность, что Питер не твой ребенок! Есть вероятность, что ты не имеешь на него никаких прав. Никаких, ты меня слышишь? Когда принесешь его обратно, я объясню».

Корал улыбнулась. Хороший ход, Мэгги.

Последнее сообщение потрясло Корал.

«Сэм, верни моего ребенка! Сэм, верни моего ребенка. Я нужна ему; он нужен мне. Я говорила не серьезно, когда сказала, что он мне не нужен. Я не то хотела сказать! Он всего лишь малютка. Ты не можешь так поступить! Верни мне его, Сэм, верни мою малютку, верни мою малютку, верни мою малютку! Его нужно кормить грудью! Разве ты не понимаешь, что малышей нужно кормить грудью? Ты хочешь, чтобы он умер? Я всегда хотела быть его матерью. Вот и все. Просто матерью. Я знаю, я говорила плохие вещи, но я говорила не всерьез, Сэм. Верни мне Питера! Верни моего мальчика, Сэм. Ты должен вернуть его, пожалуйста, прошу тебя. Не убивай меня, Сэм. Не убивай меня».

Телефон выпал из руки на коврик в ванной. Как женщина женщину, Коралл ее понимала. Мэгги всегда только и хотела быть матерью. Корал тоже этого хотела — до того, как стала проституткой.

Потом ей хотелось только танцевать.

Может быть, некоторые люди не считают, что танцы так же важны, как материнство, но она все перепробовала, чтобы танцевать. Она ходила к пластическим хирургам и просила уменьшить ей грудь, уменьшить бедра, просила отрезать все, что мешало ее мечте. Они не захотели. Сказали, что это деформирует ее, что это угрожает ее жизни.

Как женщина, как она может отнять у Мэгги ее мечту? Корал согнулась пополам, чувствуя боль, словно Питера выхватили из ее лона. Нахлынули воспоминания. Она вспомнила того человека, за которого вышла замуж ее мать, и как ночью, когда мать спала, он отнял все, что было, — ее невинность, доверчивость и веру в жизнь. Мать обязана была ее защитить, как женщина женщину, но Корал оставалась его восьмилетней игрушкой. Слишком рано она узнала большой и злой мир.

С Питером все будет в порядке. Салати не обидит его. Мэгги может родить еще одного ребенка, если поторопится. Корал никогда ни для кого бы не стала танцевать адажио Розы, кроме Сэма.

Вытерев влажные глаза, она выпрямилась, на цыпочках вошла и положила телефон на место. Проверила, как там Питер, потом опустилась на колени рядом с его колыбелькой, шепча:

— Мама любит тебя, малыш. Твоя мама очень тебя любит.

Она медлила, чувствуя безотчетный страх, потом, в конце концов, взяла свой сотовый телефон. Шепнула Питеру: «Прости меня, дорогой» — и сфотографировала его. И услышала за спиной, как кто-то ахнул.

Сэм сел на кровати, весь в поту. Видел ли он то, что она сделала? Она прикрыла телефон ладонью.

— Все в порядке, Сэм. Тебе приснился плохой сон. — Она подошла к нему и погладила по плечу, уронив телефон на ковер. — Это Корал. Ложись спать.

— Я знаю, что делать! Я знаю, как все уладить. По-настоящему!

Корал напряглась.

— Как?

— Тест на ДНК! Мне нужно только сделать анализ на ДНК. Он докажет миру, что Питер мой сын. Он докажет это Мэгги тоже. Она говорила безумные вещи, когда он родился, и она позволила людям в церкви верить всей этой чепухе.

Корал сохранила серьезное выражение лица.

— Тест на ДНК? — Для нее это все бы погубило. Салати узнал бы, что Питер не был клоном. Она быстро думала. — Тест на ДНК? О, какая хорошая идея! Сколько на него нужно времени?

— Не знаю, но я выясню. Думаю, им только нужно будет взять слюну у меня, у Мэгги и у Питера, но я точно не знаю, как долго будут делать анализ в лаборатории. Феликс может взять образцы слюны… Нет, не он. Нам нужен независимый источник, это прекрасный выход. Почему я раньше об этом не подумал?

— Ну, ты подумал об этом сейчас. Спи дальше.

Сэм зевнул.

— Да, теперь я могу поспать. Спасибо, Корал. Спасибо за все.

Сэм лег, а Корал сидела на кровати, пока он не уснул. Однако он не любил ее. Она это видела.

Корал переоделась в желтую шелковую пижаму и пошла в гостиную. Она нарушила договоренность и послала Луису по электронной почте сообщение насчет теста на ДНК, прикрепив к нему фото Питера.

Глава 19

Когда Мэгги проснулась в темной комнате «Йерберии Гваделупе» и поняла, что Питер и Сэм исчезли, она не встревожилась. Он, наверное, в коридоре, качает на руках Питера, как добрый отец.

Она лежала в темноте и чувствовала себя в безопасности, несмотря на все то, что по-прежнему ждало их в окружающем мире. Постепенно она стала различать обстановку гостевой комнаты Терезиты. Ночной столик с лекарствами стоял возле кровати — только ей ничего не понадобилось после этих чудесных родов в воде. С другой стороны стоял маленький, усыпанный розами алтарь Девы Марии Гваделупской. Около месяца тому назад Терезита объяснила, почему роза — это цветок непорочной девы.

Она рассказала, что через десять лет после того, как Кортес завоевал ацтеков, один бедняк по имени Хуан Диего находился на горе под названием Тепеяк. По одним сведениям, он шел в церковь в город Мехико, по другим — собирался поклониться богине ацтеков Тонанцин, чей храм когда-то стоял на вершине той же горы. Так или иначе, Хуан Диего услышал чудесное пение птиц и поднялся на гору, чтобы посмотреть на них. Но увидел прекрасную даму, ее одеяния сияли подобно солнцу. Земля вокруг переливалась всеми цветами радуги, а растения сияли, как драгоценные камни. Он упал на колени, и она приветствовала его. «Хуанито, самый скромный из моих сыновей, куда ты идешь?» Диего ответил, и дама попросила его передать просьбу епископу Мехико. Не построит ли он церковь, где она сможет утешать страдающих мексиканцев? Хуан исполнил просьбу, но епископ ему не поверил.

Когда он вернулся обратно, дама согласилась выполнить просьбу епископа и подать ему знак. Она велела Хуану подняться на вершину горы и собрать цветы. В это время года цветов не было, поэтому Хуан удивился, увидев, что скалистая вершина покрыта благоухающими розами. Дама попросила наполнить цветами накидку, которая называлась «тильма» или «манта», и отнести их епископу. Тот был поражен, когда Хуан развернул накидку. Все розы рассыпались, и открылось изображение Девы Марии Тепеякской внутри «тильмы» Хуана Диего. Епископ построил церковь, о которой она просила. С тех пор каждый год в Тепеяке устраивают праздник. Подобно Хуану Диего, паломники ползут по каменным улицам к базилике Девы Марии на коленях, называя ее Мистической Розой.

Мэгги показалось, что она улавливает струйку аромата от сухих роз доньи Терезиты. Она прислушалась, стараясь услышать шаги Сэма в коридоре, но не удалось, и тогда встала посмотреть, куда он ушел, — наверное, в ванную или на кухню Терезиты. Коридор был пуст, только слабый свет ночника горел в конце.

Не обращая внимания на плохое самочувствие, Мэгги на цыпочках подошла к ванной комнате. Дверь была приоткрыта, но мужа там не было.

«Сэм!» — позвала Мэгги. Она пошла в кухню Терезы и в родильную комнату, и никого там не обнаружила. Потом прошла в лавку. В замешательстве уставилась на закрытые ставнями окна, выходящие на фасад. Потом вспомнила, как перешептывались Сэм и Терезита.

Она босиком вернулась в коридор Терезиты, открывая по пути двери. Сэма нигде не было. Возможно, он не мог уснуть и пошел прогуляться, оставив Питера с Терезитой.

Мэгги было очень неловко ее будить, но она тихонько постучала в дверь.

— Adelante[59], — отозвалась Терезита.

— Это я, Мэгги. Простите, что разбудила. Я заберу Питера. Вы не знаете, куда ушел Сэм?

Терезита села, длинные черные волосы рассыпались по белой наволочке подушки.

— Сеньора Даффи здесь нет, mi hija[60]. Он унес Питера.

Прежде чем Мэгги успела ответить, они услышали приглушенные голоса с улицы. Почувствовав облегчение, Мэгги двинулась к двери, но Терезита схватила ее за руку.

— Репортеры, доченька. Они все время звонили. Я выключила телефон и опустила ставень. Они подумают, что здесь никого нет.

Должно быть, Шармина все-таки проболталась.

— Ваш муж уехал с ребенком.

Мэгги ее услышала, но не поняла, ведь это не имело смысла. Она бросилась назад в свою комнату и стала рыться в сумочке в поисках сотового телефона, который никогда не включала. Сэм вечно ворчал на нее за это. Она будет беспокоиться о репортерах завтра, а сейчас ей необходимо найти Питера. Может, Сэм пытался позвонить, или оставил сообщение, чтобы не разбудить их? К счастью, ее телефон еще не разрядился, но сообщений не было. Она набрала номер Сэма, не получила ответа, но послала ему суровый приказ вернуть Питера.

В ожидании звонка от Сэма Мэгги подошла к маленькому алтарю и взяла одну из сухих роз Терезиты. Она отнесла ее на кровать и села, вдыхая слабый аромат. Она усомнилась, было ли посланное ею сообщение достаточно ясным, и опять позвонила Сэму. Оторвала у розы засохший лепесток. Он не отвечал. Она послала еще одно сообщение, потом еще, и еще. Металась по темной комнате в простом полотняном халате, который дала ей Терезита и обрывала с розы сухие лепестки.

Сэм не отвечал и не звонил. Посылая последнее сообщение, Мэгги стояла на коленях, рыдая, била по кровати увядшей розой, пока на ней не осталось лепестков, а шипы оцарапали руки.

«Ты должен вернуть его, пожалуйста, прошу тебя! Не убивай меня, Сэм. Не убивай меня».

Мэгги положила трубку, зарылась лицом в постель и безутешно зарыдала, осознав, наконец, что она наделала. Она обвиняла Сэма в том, в чем он не виноват. Он был в коме, у него поврежден мозг. Он не виноват. Потом она отказывала ему в сексе, о да, и она выстрелила в него в брачную ночь. Мэгги уже забыла об этом. Она также позволила смерти Джесса поставить под угрозу благополучие Питера. Она сказала, что ей не нужен ни Сэм, ни его сын. Как она могла такое сказать? Потом поехала на телевидение и убедила весь мир в божественном происхождении Питера.

Впервые осознав, как она неправа и в какое опасное положение поставила Питера, Мэгги, шатаясь, добрала до ванной, и ее вырвало. Вскоре она почувствовала у себя на лбу прохладные ладони Терезиты.

— Шшш… доченька, шшш…

Терезита вытерла ее лицо мокрой тканью и помогла добраться до кровати. Мэгги рыдала и умоляла вернуть ей ребенка.

— Шшш… выпей это.

Тереза поднесла к ее губам чашку.

— Выпей это, дочка.

Мэгги жадно проглотила, надеясь, что это волшебный отвар из лавки Терезиты, который быстро возвращает потерянных младенцев.

Она лежала на кровати и рыдала, но очень быстро уснула.

Ее разбудила прохлада в комнате. Раньше было тепло, а теперь воздух внезапно стал холодным. Мэгги потянулась за одеялом, но, должно быть, сбросила его на пол. Включила лампу на ночном столике, стала искать на полу. И увидела ступни. Маленькие. На одном пальце виднелся знакомый шрам.

Мэгги лихорадочно потерла глаза и еще раз посмотрела. Ступни оставались на месте, вместе со стройными, загорелыми ногами. Их обладатель наклонился и посмотрел ей в глаза.

— Мама, ты меня видишь?

Это был Джесс!

Мэгги взвизгнула, прыгнула обратно на кровать и ущипнула себя, чтобы очнуться от сна. Она не проснулась, прижала ко рту подушку и закричала от радости, глядя в глаза сына.

— Мама, не бойся.

Сердце ее стучало так, будто сейчас выскочит из груди.

— Не бойся, — повторил он.

Мэгги опустила подушку.

— Ты настоящий?

— Да, мама. Я был настоящий даже тогда, когда ты меня не могла видеть.

— Ох, Джесс. Ты вернулся! О, дорогой. Ты останешься?

— Я никогда не уходил. Я все время был здесь.

Мэгги села на кровати.

— Был здесь?

— Да, мама. Дом смерти недалеко отсюда. Он близко. Он существует между мгновениями, которые вы называете временем.

— Неужели? — Она вытерла глаза. — Подумать только.

Мэгги слезла с кровати и подошла ближе к призраку Джесса. Он был одет в рубашку поверх плавок, как во время тех бесконечных часов, которые они провели на берегу озера Маджоре. Только он стал выше ростом.

— Ох, как ты вырос!

— Мне теперь одиннадцать лет.

— Одиннадцать? Но как?

— Я не умер. Я продолжаюсь.

Мать потянулась к нему.

— Ничего, если я до тебя дотронусь?

Джесс усмехнулся.

— Мне так этого не хватало.

Она протянула руку в наэлектризованный воздух и смотрела, как ее рука приближается к локонам, уверенная, что она пройдет насквозь. Но этого не произошло. Волосы Джесса оказались в руке. Мэгги теребила его локоны. От такого огромного подарка она закрыла глаза, переполненная счастьем. Она не станет оскорблять Бога и просить большего. Одного этого прикосновения достаточно.

Через мгновение он ответил:

— А ты меня не обнимешь?

Смеясь, Мэгги нагнулась и обхватила его руками. Они прильнули друг к другу в темноте комнаты Терезиты, гладили друг друга по лицу и волосам.

— О, как я по тебе скучала, мой дорогой малыш. Твоя смерть лишила мою жизнь света. Я так долго жила во тьме… Даже думала, что ненадолго попала в ад. Но ты здесь. Я чувствую тебя в своих объятиях. Ощущаю твой запах. Могу обнять тебя. Ты обязательно должен снова покинуть меня, Джесс? Должен уйти?

— Думаю, да, в твоем смысле.

— Когда ты уйдешь?

— Точно не знаю, мама, но, думаю, смогу помочь тебе, пока я здесь.

Джесс сказал, что он родился только для того, чтобы помочь ей, сделать ее счастливой, и Феликса тоже, а не чтобы спасти мир. Услышав это, Мэгги почувствовала себя очень виноватой. Кто она такая?

Мэгги с любовью всматривалась в его лицо.

— Ты мне уже помог. Даже не знаешь, как сильно.

Он улыбнулся, отошел в сторону и замахал руками, изображая мельницу, как делал раньше, двигаясь по комнате так беззаботно, словно ни время, ни смерть, не были реальны.

— Что-то подсказывает мне, что ты бы хотела увидеть Питера, — сказал он.

— Ты знаешь о нем?

— О да. Мы с ним большие друзья.

— Конечно, я бы хотела увидеть Питера.

Джесс рассмеялся, и мгновенно стены дома Терезиты исчезли. Они с Джессом стояли рядом с белой колыбелькой в оборочках и смотрели на спящего Питера.

— Видишь? Он в безопасности, — сказал Джесс.

— Да, но где он? — закричала Мэгги. — Мне нужно, чтобы он вернулся! — Она потянулась к младенцу, но ее руки остались пустыми. Они снова были у Терезиты.

— Спасибо, Джесс. Я не буду неблагодарной. Спасибо тебе за это. Полагаю, у Сына Божьего на земле есть более важные заботы, чем наши с Питером беды.

— Нет. Я могу показать тебе еще одно, — сказал Джесс.

Мэгги заметила, что от него исходит сияние, как от Девы Марии Гваделупской на горе Хуана Диего. Снова стены Терезиты исчезли. Мэгги услышала, как часы пробили девять раз, и поняла по солнцу, что сейчас 9 часов утра. В следующее мгновение они очутились в Центральном парке.

— Джесс, ты знаешь, что родился здесь?

— Да, знаю.

Мэгги показала рукой.

— Недалеко отсюда, говоря точнее. Прямо по этой дорожке, через мост и вниз рядом с водопадом.

— Думаю, это было дальше к северу, мама. Мы только на 65-й улице.

— Вот как? Ну, мы прятались от очень плохих людей, когда ты родился.

— Да, я недавно говорил с одним из них. Смотри, — сказал Джесс.

Мэгги увидела мужчину и женщину, гуляющих с младенцем в коляске. Женщина, сидящая на скамейке в парке, пристально смотрела на них. Затем мужчина отошел за газетой, и женщина встала со скамейки. Четверо мужчин быстро подошли к коляске с разных сторон, и младенец исчез.

— Ti vоglio bene, мама, — сказал Джесс.

— Ты уходишь? Не уходи, Джесс.

В наэлектризованном воздухе появились ангелы, они улыбались ей. Она узнала их по их ласковым лицам.

Джесс скользнул к большому бронзовому бюсту какого-то человека в парке, ангелы следовали за ним.

— Каждый день я вхожу в твои мысли и говорю тебе, что люблю тебя, мама. Каждый раз, когда ты плачешь, держу тебя за руку. Я всегда с тобой. Помни, помни, — произнес Джесс…

В комнате Терезиты Мэгги открыла глаза. На кровати лежал только что срезанный цветок.

— Этот цветок — моя любовь, — услышала она.

Мэгги протерла глаза, уверенная, что видела сон, но не помнила, что именно ей приснилось. Она села и удивилась, зачем среди ночи Терезита принесла ей свежую красную розу.

Глава 20

На следующее утро Луис шагал взад и вперед по своей террасе, теребил мексиканский кинжал в изукрашенных ножнах и гадал, не сорвется ли его план. Сэм Даффи захотел сделать тест на ДНК. Луис подумал обо всем, кроме этого.

Когда Луис был дворецким Теомунда Брауна, его могли уволить за то, что он не просчитал возможность, которая может изменить всю игру. Он никогда не опасался потерять свое место, так как никогда не упускал чего-то важного. Луис был перфекционистом, помешанным на деталях, на него можно было положиться. Браун за это и нанял его. Как мог он теперь, в гораздо более важном деле, не подумать об очевидном, ведь он долгие годы оценивал все возможные факторы?

Корал действует в собственных интересах, без угрызений совести используя свою красоту. Франсиско готов рискнуть всем ради своей великой страсти, если он ее нашел. Сэм склонен избегать неприятностей, но он умен. Только лучший в своем деле может его перехитрить. В деле похищения людей Франсиско самый лучший.

Луис не учел того, что Даффи — дамский угодник, льстивый ирландец, — превращался в рыцаря Круглого стола, если опасность грозила женщине, которую он любит. Мэгги была просто подругой Сэма, когда Феликс Росси начал проект по клонированию. А пока Даффи ее охранял, он влюбился. А сегодня ночью понял, что мир стал угрозой для его жены, его жена стала угрозой для его сына, и теперь он собирается все исправить при помощи теста на ДНК.

Луису необходимо этому помешать. Вместо того чтобы следовать друг за другом, подобно движениям умело поставленного танца, элементы похищения столкнулись друг с другом. После интервью Мэгги кардинал Салати немедленно сел в самолет, чтобы пересечь Атлантику и прибыть сюда. Франсиско будет здесь с минуты на минуту. По плану Луиса, они не должны встречаться.

Тем временем Корал, которой полагалось встретить Салати, пытается задержать Сэма и оттянуть проведение теста на ДНК. Луис не предполагал, что она будет рядом с Даффи, когда произойдет похищение ребенка.

Луис подошел к салону и отпер его. Щелкнул выключателями, зажегся свет, и призрачные звуки древнего духового инструмента наполнили комнату, потом раздалась барабанная дробь.

Пока играла древняя музыка его народа, он подошел к статуе матери, Эйлин-Рейнозо, и отца, Хуана Пабло, и прикоснулся к их рукам.

— Ama, Apa, soy yo su hijo, Luis[61].

Ему очень хотелось, чтобы их застывшие губы ответили. Он подошел к сестре, Синтии Гуалли, к старшему брату, Эдуардо Итци, к младшему брату, Роберто Мацатлу. Отец дал им имена из мертвого прошлого, но «Мексика Этерна» снова оживит это прошлое.

Он заметил человека за дверью — своего двоюродного брата и слугу. Как Луис ни пытался его изменить, этот брат вел себя по-старому: Луис был «патроном», которому надо служить, не задавая вопросов.

— Франсиско идет, — произнес двоюродный брат и исчез.

Луис подошел к монитору, настроенному на его личный гараж. Он увидел, как Франсиско вылезает из лимузина с тремя сообщниками, которые когда-то были членами его «Всадников».

Военная кавалерийская школа, куда отец Луиса устроил Франсиско, заставила его остаться конюхом из-за мексиканских предков, от которых он не захотел отречься, и из-за того, что он был родом из Несы. Франсиско не стал бы киднеппером, если бы ему позволили стать кавалеристом.

На мониторе Луис наблюдал, как они вошли в его лифт. Потом он пошел в прихожую. Даже когда Франсиско занялся криминалом, они с Луисом остались близкими людьми. Теперь Франсиско был влиятельной фигурой и идеальным главой «Мексика Этерны».

Двери лифта распахнулись, и там стоял Франсиско, его любимый брат; его темные глаза и черные волосы резко выделялись на фоне светлой кожи. В старые времена его бы приняли за белого мексиканца смешанного происхождения, а не за метиса, как Луиса, который был чуть темнее. Даже Луис мог бы сойти за белого, если бы захотел, но яростная верность их ацтекскому наследию, воспитанная родителями, не позволила так поступать. Его отец говорил, что это будет равносильно тому, чтобы снова убить Монтесуму и Куаутемока.

Люди Франсиско должны были разместиться внизу, в «казармах», комнатах, где жили охранники здания. Что бы ни произошло, власти не придут сюда искать похитителей. Луис уже организовал обед с губернатором, шефом полиции и мэром, и ясно дал понять, что будет продолжать щедрую политику в отношении штата, города, их политических партий и кампаний. Действительно, США и Мексика не так уж отличаются, когда речь идет о взятках. Только здесь, на самых высоких уровнях, у них есть легальные названия «гонорар за выступление», «вклад в кампанию», «бонус» или «инвестиции».

— Que tal[62], Франсиско. Спасибо, что приехал. У нас есть несколько часов до прибытия кардинала.

— Отлично, Луис, — ответил Франсиско.

Луис знал, что Франсиско не хотел никого больше похищать. Их давнее прошлое в Несе, — когда они рылись в горах отбросов, просили милостыню на улицах, воровали еду у уличных торговцев, стоило хозяину отвернуться, — давно миновало. Когда они уехали из Несы, его родители внезапно стали сравнительно богатыми, и они с Франсиско вернулись к тем же уличным торговцам и наедались до отвала, но на этот раз платили. Им потребовались месяцы, чтобы поверить, что еда никуда не исчезнет. Потом грянула девальвация песо.

Они обнялись, и Франсиско отступил, глядя мимо Луиса в квартиру.

— Donde esta Coral?[63]

Этого Луис и боялся. Ему пришлось солгать.

— Paciencia.[64] Ей опасно находиться здесь, пока все не закончится.

Франсиско скрестил руки.

— Por que dices eso?[65]

— Она сейчас у того человека, чей это ребенок, и если она уйдет, это может вызвать подозрения.

— Этот человек думает, что она собирается похитить его ребенка?

— Конечно, нет, но…

— Тогда я хочу ее видеть.

— Увидишь, увидишь! — Луис обнял Франсиско за плечи. — Пойдем. Поешь немного. Come algo![66] Поделимся последними новостями, а потом будем строить планы.

Франсиско снял его руку с плеча.

— Позволь мне сказать тебе кое-что, Луис. Я бы сделал для тебя что угодно, так как ты — мой двоюродный брат, но только не это. Я не стал бы похищать младенца ради тебя. Собственно говоря, я не стал бы похищать младенца ни ради страны, ни ради свободы, ни ради орлов, ни ради реконкисты или всей Мексики. Я делаю это потому, что меня попросила Корал. — Он угрожающе взглянул на Луиса. — Больше не используй ее для этого. Понятно?

Луис кивнул.

— Я тебе обещаю, но это было важно.

— Так ты говоришь. А сейчас, я не хочу есть и не хочу делиться новостями. Я хочу ее видеть. Ahorita mismo, entiendes![67] Иначе «Всадники» вернутся в Мексику.

Луис сожалел, что снова вовлек Франсиско в похищения людей, но на этот раз он действовал не из эгоистических побуждений. Он рассмеялся.

— Должно быть, Мехико жалеет о тех днях, когда там действовали «Всадники». Киднепинг не только стал более широко распространенным; у заложников в два раза больше шансов погибнуть, как я слышал.

— Это работа наркокартелей и безуспешной войны Кальдерона с ними. Чтобы получить дополнительную прибыль, банды наркоторговцев теперь похищают нелегальных иммигрантов и удерживают их ради выкупа. Они требуют платы со всех, кто нелегально пересекает границу. То есть со всех, кроме членов «Мексика Этерны».

— Они вас боятся! — с восхищением заявил Луис.

Франсиско казался непривычно встревоженным.

— Да… пока. Если Мексика и США не возьмутся за них всерьез, скоро картели никого не будут бояться. Они уже устраивают массовые убийства. Ты знаешь, что они начали угрожать, даже убивать американских дипломатов на границе? Пока что большинство их жертв — латиноамериканцы, но это изменится. Они осмелеют. Когда-нибудь начнут убивать мэров гринго и шерифов в самих Штатах, как уже делают в Мексике. США заплатит высокую цену за свое пристрастие к марихуане и кокаину.

— Это придает «Мексика Этерне» еще большее значение. Нашим эмигрантам нужна альтернатива этой жестокости. Кто защитит тех, кто едет на север за работой, если не мы? Ты занимаешься важным делом, primo[68].

Во взгляде Франсиско загорелась ярость.

— Почему Корал с этим мужчиной? Кто он ей?

— Мы все раньше работали на Теомунда Брауна.

Франсиско сердито посмотрел на Луиса.

— Я хочу видеть Корал. Deseo verla[69].

— Ты действительно так привязан к этой «гринге», что не можешь сначала заняться делами?

Луис с отвращением отвернулся и прошел вперед на террасу, где Франсиско выпил глоток «сангриты», которую им подали, традиционного мексиканского аперитива из соков лайма, томатного и апельсинового, приправленного острыми пряностями и охлажденного. Они обычно пили его по очереди с текилой, но сейчас им нужны были ясные головы.

— Не называй ее «грингой», — сказал Франсиско. — Мне плевать на эту страну. У нее нет души. Она полна высокомерных людей, которые считают, что они лучше нас, и у нее высокомерное правительство, которое нас не уважает. Они не только захватили пол-Мексики, они пытаются диктовать нам, что делать с оставшейся половиной. Соединенным Штатам нужна только нефть и дешевые работники, которые вернутся на родину, когда им прикажут.

Луис кивнул.

— Может, и так, но мне начала нравиться эта страна. Здесь жизнь организована. У нее есть идеалы. В каком-то смысле она еще наивна, как избалованный ребенок. Только начинает понимать, что когда она помыкает кем-то, это может повредить ей самой. Кроме того, когда произойдет реконкиста…

Франсиско залпом выпил остаток сангриты.

— Луис, ты — мой двоюродный брат. Я люблю и уважаю тебя. Поэтому готов дать тебе один час, чтобы привезти сюда Корал, — или я уеду.

Корал лежала под пледом, Сэм дремал рядом с ней. Когда он проснулся в первый раз, она сделала вид, что ждет звонка, который сообщит о назначенной ему дате на тест ДНК. Тем временем она поручила ему кормление Питера, пока сама не спеша готовила завтрак, а после занялась с ним таким сексом, перед которым не мог устоять ни Сэм, ни один из тех мужчин, с которыми она имела дело. Потрясенный Сэм назвал это «кусачей киской». Она всегда заливалась краской, когда мужчина упоминал об этом, но понимала, что это правда. Сэм сказал, что слышал такое выражение от черных парней и считал это мифом, пока не познакомился с ней. Прибавь к этому свою чувственность, и он погиб. Корал надеялась, что Сэм отключился и проспит еще час, по крайней мере.

Зазвонил ее сотовый телефон, и она подумала, не приехал ли Франсиско. Осторожно сползла с кровати, прошла в студию и закрыла дверь.

— Алло?

— Корал, это Луис, я… — Его голос неожиданно прервался. Трубку взял кто-то другой.

— Буэнос диас, Корал.

— Франсиско?

— Приходи ко мне.

Корал взяла красные балетные тапочки, все еще лежавшие на полу после вчерашней ночи. Она должна говорить убедительно.

— Франсиско, я не могу. Я должна…

— Приходи ко мне!

— Франсиско, пожалуйста…

— Приходи ко мне сейчас, preciosa, иначе я уеду. — Он дал отбой.

Корал выключила телефон, думая о том, что когда речь идет о сексе, Франсиско наверняка будет проявлять нетерпение, импульсивность, властность, ненасытность и вести себя как безумный. Затем она вспомнила, что отчасти сама в этом виновата. Корал пошла в спальню и, глядя на часы, нацарапала записку для Сэма. «Должна уехать. Я договорилась о тесте ДНК на завтрашний день. Они приедут сюда и возьмут пробы, а потом поезжай туда, где Мэгги, если хочешь. Не уходи. Скоро вернусь».

Это была ложь. К завтрашнему дню Франсиско сделает свое дело, и Питер будет лететь на самолете в Рим, а в Ватикане, в обстановке полной секретности, его провозгласят новым Христом.

Корал быстро приняла душ, пошарила в шкафу, нашла красивое платье, которого Франсиско еще не видел, натянула сандалии и ушла. Крис, ее привратник, поймал такси, которое доставило ее на другую сторону парка, к дому Луиса. Когда она приехала, дядя привратника Луиса отправил ее наверх на лифте. Когда двери открылись, она увидела Франсиско, который преграждал ей путь.

— Где ты была? — спросил он, вошел в лифт и зажал ее в углу.

Корал услышала голос Луиса.

— Франсиско, мы втроем должны поговорить.

Но по глазам Франсиско она увидела, что слова его не интересуют. Он нажал кнопку и закрыл двери лифта. Потом заблокировал выключатель, чтобы они не открывались.

Корал подняла руку и прикоснулась к его лицу, полному гнева и желания.

— Я здесь, — шепнула она. — Твоя шлюшка. Вот и я.

— Где ты была? — спросил он. Не спрашивая разрешения, он стянул ее красивое платье через голову.

— А ты как думаешь? Я работала шлюхой, какой ты меня называешь. — Она расстегивала пуговицы его рубашки.

— Он был хорош? Лучше меня?

— Он был хорош.

Она увидела, как Франсиско с трудом сглотнул. Даже показалось, что ему приходится сдерживать слезы, лаская ее; его теплые ладони заставляли прерывисто дышать.

Они стояли в лифте Луиса, всего за несколько часов до похищения, которое может погубить их всех, если что-то пойдет не так. А если все получится, Сэм и Мэгги долгие годы будут плакать горючими слезами. И все-таки Франсиско хотел секса.

Корал решила, что если собираешься продать душу дьяволу за деньги, можно не отказывать мужчине в сексе.

Они целовались, как подростки, проникая языком в рот, и в голове у Корал звучала ее любимая мексиканская серенада «Le Feria de las Flores». Она чем-то напоминала ей адажио Розы из «Спящей красавицы». Интересно, что чувствует принцесса, осыпаемая цветами, или, как в этой серенаде, призовым цветком, за который готов сражаться мужчина, чтобы посадить его у себя в саду?

— Когда это закончится, — прошептал Франсиско, прижимаясь к ее телу, — приезжай в Мексику и живи со мной. — Он ввел в нее свое орудие, и ощущение было чудесное. Корал услышала его знакомый вздох, полный блаженства.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю.

Они стонали вместе, тело Франсиско прижималось к ней, а его штаны болтались у щиколоток.

— Женись на мне, — сказала она, хоть и не думала об этом всерьез.

Он остановился.

— Я тебя люблю, разве этого недостаточно?

Корал покачала головой.

Если бы она не была шлюшкой, проституткой гринго, ей было бы стыдно заниматься сексом с одним мужчиной почти сразу же после секса с другим.

Вместо стыда Корал почувствовала себя победительницей, когда Франсиско перестал двигаться, парализованный экстазом, и крикнул, что любит ее. Сэм только что поступил так же, выкрикнув похотливую ложь. Ни тот, ни другой не знал, что участвует в борьбе за выживание, но Корал знала.

Она вот-вот получит пять миллионов долларов. Две недели назад она перестала пользоваться противозачаточными таблетками. В прошлую ночь, когда Сэм смотрел, как Корал танцует адажио Розы, она составила этот план, зная, что может заняться любовью с Сэмом так же легко, как с Франсиско.

Корал хотела, чтобы победил лучший мужчина, чтобы камикадзе Франсиско сражались с камикадзе Сэма, чтобы их сперма сражалась в матке, как это назначено Богом.

Она собиралась перестать быть шлюшкой. Планировала купить красивый дом с цветами, деревьями, с лужайкой, и, если забеременеет, вырастить ребенка от победителя.

Глава 21

Отказываясь лечь и отдохнуть, как советовала донья Терезита, Мэгги ходила взад и вперед по «Йерберии Гваделупе», ожидая, когда Адамо Морелли постучит в дверь черного хода. Она позвонила ему, не зная, что еще можно сделать. Чтобы избавиться от репортеров, Терезита не стала открывать ставни на фасаде.

Мэгги пришлось сесть в кресло-качалку, но о том, чтобы вернуться в постель после пропажи новорожденного, не могло быть и речи. Если она потеряет сознание на улице, Адамо ей поможет, но Мэгги не верила, что это случится. Роды в воде были быстрыми и легкими.

Мэгги смотрела в гипнотические глаза портрета Терезиты, народной святой. Донью Терезиту назвали в ее честь. Говорили, что та, первая Терезита обладала волшебной силой и умела видеть то, чего не видели другие. Мэгги жалела, что не знает ее тайны, потому все утро у нее было ощущение, что она тоже что-то видела. Просто не могла вспомнить, что именно.

Она услышала из переулка голос, певший «О, Sole mio!» и поняла, что это Адамо. Не в силах сдержать счастье, он выплескивал его пением. Он постучал в дверь черного хода «Йерберии Гваделупе», и Терезита впустила его.

— Mia cara! — Он протянул руки. — Ты стала матерью! Поздравляю! Но разве тебе не следует лежать в постели?

Мэгги расплакалась.

Он бросился к ней.

— В чем дело? Почему ты плачешь?

— Сэм убежал с моим младенцем, Адамо!

Адамо сжал кулаки.

— Что? Я убью его! — Он обнял ее. — Не тревожься, дорогая. Я здесь. Мы найдем твоего ребенка. Скажи мне, это мальчик или девочка?

Она прислонилась к нему.

— Мальчик, красивый мальчик. Я назвала его Питером.

— Питер… Да, он должен быть красивым с таким чудесным именем. Я видел твое интервью по телевизору. Ты была прекрасна, дорогая. Как могли эти глупые люди подумать, что Питер — сын Бога? Он просто младенец.

— Это моя вина, — застонала она.

— Нет. Ты замечательная. Где телефон? Мы позвоним в полицию.

Она схватила его за руку.

— Нельзя. Тогда все узнают, и так уже слишком многое известно всем. Мне придется искать Питера самой, а потом я должна его спрятать. — Она села.

— Да, конечно. — Адамо опустился на колени возле кресла-качалки, погладил ее руку и задумчиво взъерошил свои черные волосы. Они молча смотрели друг на друга. — Да, конечно, — повторил он. — Дорогая, где мы будем искать?

— Я не знаю! Я не знаю! Я пыталась догадаться, куда Сэм мог его отвезти.

— У него есть здесь друзья, или родные?

— Нет. Погоди, да! — воскликнула Мэгги. — Да, есть! У него друзья по всему Нью-Йорку. Он встречается с ними каждую неделю в баре под названием «Молли Мэлоунз».

При мысли о том, что надо идти туда, упало сердце. Дружкам Сэма в «Молли Мэлоунз» она покажется безумной нянькой в ее ставшем свободным белом платье для беременных и белых туфлях, а не сестрой из церкви. Она представила себе их лица. Будут ли они ей сочувствовать? Или встанут на сторону Сэма, их друга?

Адамо поднялся.

— Я пойду туда немедленно.

Мэгги решилась.

— Я тоже.

Адамо предостерегающе поднял палец.

— Ты будешь отдыхать здесь. Это не подлежит обсуждению. Оставь это мне.

Они услышали мелодичный голос Терезиты:

— Я пыталась заставить ее вернуться в постель.

Адамо поцеловал Мэгги в щеку и вышел. Когда он оглянулся назад, Мэгги шла за ним.

Ожидая, когда Корал вернется, Сэм проводил время, открывая для себя своего сына. До рождения он не думал об этом, как об «открытии», но эти часы были именно открытием. Сэм чувствовал себя новым человеком, рискнувшим войти в область, о которой прежде и не подозревал, и где не было ничего, кроме любви.

Меньше сорока восьми часов назад он назвал бы это «телячьими нежностями». Какой мужчина может по уши влюбиться в существо, не способное держать головку? Сэм не чувствовал, когда это приближалось, не знал, что он на такое способен.

После ухода Корал в его сердце взошло солнце, в голове зажегся прожектор. Источником был Питер, его сын.

Прежде всего, он — само совершенство. На его пропорциональном лице Сэм видел милые младенческие щечки, пуговку носа, пухлый, но обещающий стать квадратным подбородок и потрясающие глаза, похожие на материнские. Только у нее они были зеленые, а у младенца бирюзовые, как океан, и такие огромные, что Сэм невольно ахал, когда они открывались. У него много светлых волос, как и у Сэма, когда тот был младенцем. Они с Мэгги оба несли ответственность за цвет его кожи: лоно матери было Ривьерой, в которой загорал Питер. Его ушки не казались смешными, как в детстве у Сэма, поэтому Питера не будут дразнить, когда он пойдет в школу.

Хотя его рост составлял всего пятьдесят три сантиметра, все члены на месте и работали, как убедился Сэм.

Питер родился с весом три килограмма шестьсот грамм, но Сэм заподозрил, что он уже похудел, и запаниковал. Он включил компьютер Корал и обнаружил, что тот защищен паролем, — странно, так как она сказала, что здесь никого из чужих не бывает. Сэм воспользовался гостевым входом, чтобы открыть сайт о младенцах. Очевидно, они не ожидали, что на него зайдет мужчина, потому что все на нем было розового цвета, но Сэм упорствовал и узнал, что новорожденные теряют в весе в первые десять дней. До этого их желудки не могут удерживать достаточно пищи для набора веса.

Но для Сэма самым замечательным было то, что он почувствовал, как его малыш проснулся и смотрел на папу. Казалось, Питер понимает, кто такой Сэм. Поразительно.

Экспериментируя, Сэм определил, что сын видит его лицо на расстоянии примерно двадцати пяти сантиметров. Если придвинуться ближе, глаза малыша начинали скашиваться к переносице. Но держась на нужном расстоянии, отец видел в глазах сына узнавание. Он успокаивался. И радостно улыбался. Награждал Сэма взглядом, полным доверия, словно говорил: «Привет, папа. Спасибо, что ты здесь. Знаю, что я в безопасности, когда ты рядом».

Когда Сэм увидел это в первый раз, он понял, что пропал. Что может сравниться с этим? Ничто. Ни деньги, ни секс. В тот момент, видя улыбку сына, Сэм поклялся быть рядом до конца жизни этого малыша. Даже когда Питер потом наморщил лобик и навалил гигантскую кучку в подгузник, Сэм воскликнул: «Молодец!» — и пошел за свежим памперсом, влюбленный по уши.

Два или три часа Сэм открывал для себя сына, звеня ключами, издавал разные звуки, беседовал с ним, носил его на руках по комнате, давал ему еду и мыл его, поглощенный наблюдениями за тем, как Питер реагирует на мир, в который был рожден. Только через какое-то время Сэма поразила мысль, что Мэгги скучает по всему этому. Он гадал, опомнилась ли она, когда обнаружила исчезновение Питера. Если она снова стала самой собой и захочет вернуть сына, он не станет разлучать их. Когда возьмут анализ на ДНК, она сможет получить Питера обратно.

Сэм услышал, как дверь открыли ключом, и вошла Корал. Ее возвращение напомнило о другой дилемме. Когда Мэгги и Питер будут в безопасности, когда он убедится, что мир утратил к ним интерес, бросит ли он Корал?

— Привет, — сказала она таким страстным тоном, что по его телу пробежала дрожь. — Как мои мальчики справлялись, пока меня не было?

Ветер растрепал ее волосы, и большая часть губной помады стерлась, но Корал по-прежнему выглядела олицетворением самой женственности. Казалось несправедливым, что Бог поместил ее на одну Землю с другими женщинами. Стоило ей только поманить мизинчиком, и даже самые благонамеренные мужчины забыли бы своих подружек и жен.

Сэм, несомненно, забыл жену и не хотел придумывать себе оправдания. Если Мэгги захочет, чтобы он вернулся, и если она попросит, он расскажет ей обо всем. Правда — его единственный шанс. Но это будет завтра. Это будет после теста ДНК, когда он, Мэгги и Питер смогут вернуться к своей жизни.

А пока сама Афродита стояла совсем рядом, и Сэм перестал притворяться, будто не хочет Корал так же сильно, как он хотел Мэгги.

— Мы прекрасно справились, — ответил он. — Между прочим, ты знаешь, что этот малыш — принц?

— Догадываюсь, — согласилась она и сбросила с ног туфли. — Его отец — особа королевской крови.

Сэм усмехнулся.

— Сейчас вернусь, — пообещал он и понес Питера в колыбельку.

Когда вернулся, Корал стояла рядом с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, а ее платье лежало на бордовом ковре.

— Ты знаешь, что прошло уже почти пять часов с тех пор, как мы занимались любовью? — промурлыкала она, и он удивился, как у нее это получается.

— Неужели?

— Угу. Я пойду в ванную освежиться. Надеюсь, ты уже будешь без одежды, когда я вернусь.

Сэм послушался. Он нашел одеяло и расстелил его на полу в студии танца, поставил «Спящую красавицу» Чайковского и был готов включить музыку.

— Нет, не на полу, — сказала она.

Обнаженная Корал села на одеяло и надела свои красные балетные туфельки, позволив ему насладиться видом, пока завязывала их ленты. К тому моменту, как она закончила, он уже не мог говорить. Смотрел, как она встала и подошла к поручню, который называла балетным станком, и начала делать разминку с мокрыми после душа волосами. Сэму движения ее тела открыли целое новое измерение в балете.

— Включи музыку, — попросила Корал. Сэм выполнил ее просьбу.

Стоя лицом к зеркалу, закинув одну ногу на поручень, Корал поманила его пальцем под взмывающую музыку. В последний раз, как чувствовал Сэм, он прошел по залу и обнял одну из двух женщин в своей жизни.

Луис решил, что если Франсиско еще раз спросит его, кто для Корал Сэм Даффи, он закричит. Они находились в библиотеке. Луис сидел, закинув ноги на американский ореховый письменный стол Теомунда Брауна, и составлял план действий на завтрашнее утро, а Франсиско со своими помощниками развалились на диванах и в креслах с бутылками пива в руках.

«Всадники» уже посетили Парк Гудзон, где жила Корал, и обследовали соседние районы. Теперь они окончательно определяли свои передвижения, рисуя линии и крестики на большой карте Манхэттена на стене.

В третий раз Франсиско извинился перед своими людьми и обратился к Луису:

— Мне нужно поговорить с тобой в другой комнате.

Луис снова поднялся и вышел вслед за Франсиско на террасу.

— Если этот Сэм Даффи — просто человек, который раньше работал на твоего сеньора Брауна, если он просто друг Корал, почему он снова ночует в ее квартире?

Луис вздохнул:

— Я говорил тебе, Франсиско. Он боится за сына. Он принес его туда, потому что больше ему некуда идти.

Франсиско прошелся по терракотовым плиткам, размахивая бутылкой пива.

— Некуда идти? Некуда идти? У этого человека нет матери? Нет отца?

— Нет, они оба умерли. В любом случае это не имеет никакого отношения к нашему плану, ни с какой стороны.

— Может, для тебя и не имеет. Я сам решу, что имеет отношение ко мне. Почему она просто не может оставить его у себя в квартире? Почему должна оставаться там всю ночь?

Чтобы скрыть раздражение, Луис подбросил ацтекский кинжал в ножнах, который носил с собой. Он понимал, что слишком привязался к этому кинжалу, потому что тот символизировал славное прошлое, которое, возможно, ему удастся отчасти возродить. Оставшись ночью один, он часто воображал себя Монтесумой — не погибающим в руках испанцев, а побеждающим их во имя выживания своего народа.

— Луис, ты меня слышал? — спросил Франсиско.

— Кто бросает собственный дом, когда к нему просятся на ночлег на одну ночь? — ответил Луис. Он не собирался сообщать о связи Корал с Сэмом.

Франсиско допил пиво, поставил бутылку и подошел к Луису. Он взял у него кинжал в ножнах, вытащил его и провел тыльной стороной по своей ладони.

— Я думаю, ты меня обманываешь, Луис.

Прошло уже много лет с тех пор, как они дрались. Луису было шестнадцать, Франсиско — четырнадцать лет, но он был крупным для своего возраста.

— Зачем мне тебя обманывать?

Франсиско вложил кинжал обратно в ножны и вернул его Луису.

— Это ты мне скажи.

Вместо того чтобы вернуться в библиотеку, пошел к салону.

— Зачем держать здесь их статуи? Зачем? Тебе следовало подождать Дня мертвых! Нехорошо, что духи твоей семьи всегда рядом.

Луис проворчал:

— Это мое дело.

Франсиско обернулся:

— А Корал — мое.

Луис поднял глаза к небу.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Наверное, Луис, ты не понимаешь чувств мужчины к женщине. Наверное, у тебя нет нормальных инстинктов, требующих защищать женщину. — Он сердито махнул рукой в сторону скульптур. — Иначе Синтия, твоя милая сестра, была бы жива.

«Только Корал могла ему рассказать. Каким он был глупцом, что доверял ей, что она ему нравилась!»

В ярости Луис налетел на Франсиско и прижал его к стене. Более крупный и более сильный Франсиско оттолкнул Луиса, который упал на пол рядом с замершей статуей Синтии. При виде ее лица Луиса охватил новый прилив горя. Он схватил ацтекский кинжал и метнул его в голову Франсиско. Кинжал пролетел в нескольких сантиметрах от щеки. В Несе он научился обращаться с ножом, чтобы не давать помыкать собой.

Франсиско взревел и двинулся к двоюродному брату. Потом остановился, застонал и опустил голову. В отчаянии он похлопал по скульптурам.

— Не вини Корал, Луис. Она рассказала мне только для того, чтобы убедить меня помочь тебе.

Луис ничего не ответил, но твердо решил отплатить Корал за ее предательство.

— Я прошу прощения, — сказал Франсиско и склонил голову. — «Por favor, perdoname no haber hecho ese comentario».

Это были слова, которые сказала Корал, прося прощения в ту первую ночь. Луис подслушивал за дверью. Франсиско ответил тогда, что ей нет нужды извиняться, потому что она — просто шлюха гринго. Как Франсиско забыл об этом? Как Луис забыл об этом? Как они позволили шлюхе гринго встать между ними?

Франсиско положил ладонь на плечо Луиса, и они вернулись к его людям в библиотеку.

В метро, на полпути к «Молли Мэлоунз», Мэгги чуть не потеряла сознание. Видя ее состояние, Адамо вывел ее из поезда и, когда она отказалась вернуться в «Йерберию Гваделупе», остановил такси. Оно довезло их до места.

Мэгги стояла на тротуаре под вывеской с зеленым трилистником, полная тревоги.

— Ты готова, моя дорогая? — спросил Адамо.

Она кивнула и прошла вслед за ним в паб.

Бармен Пэт сначала выглядел удивленным. Потом Мэгги увидела по его глазам, что он ее узнал.

— Так это Мэгги? Входи, девушка, входи. Ты ищешь Сэма?

Она с облегчением ответила:

— Да, Пэт. Вы знаете, где он?

— Снова плохо себя ведет? Я ему голову разобью за тебя, когда увижу, Мэгги, детка, но он здесь уже много дней не появлялся.

Чарли, дружок Сэма, сказал то же самое. Мэгги и Адамо ждали, расспрашивали всех, кто приходил в бар, и их надежда таяла. Они не видели Сэма. Они не знали, где он.

В конце концов Мэгги догадалась.

От Сэма пахло духами Корал, когда он вчера пришел в церковь. Вот куда он поехал! Он украл ребенка и отвез его к своей красивой шлюхе. Наверное, они уже много месяцев трахаются.

Мэгги не могла представить себе Сэма в объятиях Корал. Если бы ей это удалось, она бы сошла с ума, захотела достать пистолет и застрелить эту суку, как она того заслуживает. Это слово Мэгги не употребляла до того, как познакомилась с Корал. Как она могла сказать, что ей не нужен Питер? Бог карает ее за ужасные мысли. Она должна покаяться, но пока ей хотелось только найти сына, больше ничего.

К несчастью, Мэгги представления не имела, где живет Корал, и спросить не у кого. Она больше не работает на Теомунда Брауна, потому что он мертв — слава Богу за то, что в мире стало чуть меньше зла. Даже если бы он был жив, Мэгги, понимала, что он ничего бы ей не сказал о своей лучшей проститутке. Нет смысла смотреть в телефонной книге. Даже если Корал там числилась, Мэгги не знала ее фамилию.

До вчерашнего дня она считала, что Корал осталась в ее прошлом. Но нет. Ее соперница отняла все, что было дорого, ребенка и мужа.

Мэгги рыдала в комнате для игры в дартс, а Адамо пытался ее утешить. У нее было ощущение, что она должна что-то вспомнить. И не могла, что еще больше приводило ее в отчаяние.

— Уже поздно, — прошептал Адамо. — Вернись вместе со мной ко мне, mia cara. Там не будет репортеров. — Он гладил ее по спине, даже слишком нежно.

Мэгги подняла голову.

— Неужели жизнь такая, Адамо? Неужели такая? Никто не хранит верности никому? У людей нет ничего драгоценного? Мы просто играем в «музыкальные стулья» в постелях друг друга, а потом, однажды, мы умираем?[70]

— Я люблю тебя, Мэгги, — сказал Адамо.

Она нахмурилась.

— За что? Я пыталась убить мужа в брачную ночь! Долгие месяцы я ненавидела собственного сына!

Адамо тоже нахмурился.

— Должно быть, Сэм спровоцировал тебя. Я не буду. Я люблю тебя.

— Но почему ты любишь меня, Адамо? Я некрасивая.

— Ты ошибаешься, mia cara.

Мэгги встала. Они приняла решение. Она вернется в «Йерберию Гваделупе» и проберется внутрь через черный ход, потому что нуждается в заботах доньи Терезиты. Потом она придумает способ найти своего ребенка. Что бы ни случилось, никогда больше Мэгги не поверит любовным клятвам мужчины.

Глава 22

Корал проснулась в семь и выскользнула из постели. Они два раза ночью кормили Питера и почти не спали. В гостиной она со страхом посмотрела сквозь стеклянную панель передней стены на реку Гудзон, окутанную более густым, чем обычно, туманом.

— Господи, не допусти, чтобы пошел дождь! — прошептала она. Похищение сорвется, если пойдет дождь. — Прошу тебя, только не дождь!

— В чем дело, Корал?

Сэм стоял у двери в спальню, одетый только в джинсы, которые носил ее отец, когда умер от инфаркта на бегу в больницу в день ее рождения. Она послала одежду Сэма консьержу, чтобы ее почистили. Она должна быть доставлена к девяти часам.

— Я просто просила небо, чтобы не пошел дождь. Лаборанты должны приехать за анализом ДНК к двум часам, и это могло бы их задержать.

— Вот как.

— Ты должен позвонить Мэгги, — продолжала она, чтобы подкрепить свою ложь, — и выяснить, где она, чтобы можно было взять пробы и у нее. Нельзя это откладывать.

Сэм кивнул.

— Да, я знаю. Только она мне башку откусит.

— Может, и нет. Если бы у тебя был мой ребенок, я оставалась бы совершенно спокойной, когда ты позвонил. По крайней мере, пока я не получу его обратно. Питер проснулся?

— Да, — зевнул Сэм.

— Сейчас приготовлю для него бутылочку, а для нас — завтрак.

— Ладно, — ответил Сэм. Он принес Питера из спальни и растянулся рядом с ним на диване с пультом телевизора в руке.

Корал слушала утренние новости, пока готовила, и удивлялась, почему больше ничего не говорят о том, что ребенок Мэгги является клоном Христа. Журналистам стало скучно, так как в этой истории не происходило ничего нового, и они занялись другими новостями. С точки зрения Луиса это хорошо. Его преосвященство кардинал Салати должен был уже прилететь и ждать в пентхаусе Луиса. Эта история сделала свое дело. Корал не могла поехать туда на встречу с Салати, но это уже не имело значения. Жребий брошен, больше ничего сделать нельзя.

— Хочешь яичницу с беконом? — крикнула она.

— Да, спасибо. Болтунью.

Она услышала, что Питер забеспокоился, взяла бутылочку из кастрюльки с теплой водой и проверила температуру, капнув себе на руку. Потом отнесла ее Сэму. И он начал кормить новорожденного. Это было странное зрелище: Зевс нежно кормит ребенка вместо того, чтобы проглотить его живьем. Из всех знакомых мужчин Сэм был последним, которого, по ее мнению, отцовство могло бы превратить в хорошего семьянина. Даже Франсиско был более естественным отцовским материалом, чем грубый и неразборчивый дамский угодник Даффи.

— Как тебе нравится быть отцом?

Сэм поднял глаза.

— Не знаю. Странное ощущение, словно только это и имеет значение.

Корал заморгала.

— Когда ты собираешься звонить Мэгги?

— После завтрака.

Она вернулась к поджариванию бекона, глубоко вздыхая и прогоняя от себя любые мысли, которые могли бы помешать ей получить пять миллионов долларов. Если бы она могла рассчитывать на Сэма так же, как мог рассчитывать на него Питер, возможно, все было бы иначе, но это не так. Она могла затрахать Сэма до умопомрачения, танцевать адажио Розы весь день, но ей никогда не увидеть это сентиментальное, полное обожания выражение, которое появлялось на лице, когда он кормил сына.

Когда Корал принесла завтрак, Сэм поднял Питера, чтобы тот срыгнул.

— Плохо, что у нас нет такого маленького стульчика, в котором он мог бы сидеть, — сказал Сэм. Он положил Питера на полотенце на диване и обложил со всех сторон подушками.

Раздался звонок в дверь. Сэм напрягся, готовый вскочить.

— Это просто посыльный с твоей одеждой.

Сэм вышел вслед за ней в прихожую и стоял за спиной, когда Корал открыла дверь. Это действительно был посыльный. Сэм дал ему на чай и, когда тот ушел, улыбнулся Корал.

— Хочешь, примем душ вместе?

— Нет, — ответила она. — Иди ты. Я посмотрю за Питером. Я принесла тебе бритву и все прочее. Посмотри в шкафчике.

— Спасибо. — Сэм поморщился. — Ладно, сейчас позвоню Мэгги. Придется выдержать разговор с ней.

Он взял сотовый телефон, и она вернулась на кухню, чтобы послушать.

— Мэгги, это я. Успокойся. Прости, что не перезвонил тебе раньше. Ты в порядке?

Пауза. Корал не надо было подглядывать, чтобы понять причину этой паузы.

— Ты права. Мне очень жаль. Послушай меня минутку. Я все придумал. Нам нужно только сделать тест на ДНК. Это докажет, кто такой Питер, а потом не опасно будет вернуть его тебе, если ты этого хочешь.

Корал выглянула из-за угла и увидела, что Сэм отодвинул трубку подальше от уха, из которой неслись вопли Мэгги. Прощай, спокойствие.

— Ну, ты мне так сказала — что он тебе не нужен. Кроме того, я не мог оставить его там. Тебя могли найти репортеры. И ты называла его Джессом.

Пауза.

— Я не могу сказать, где нахожусь, потому что ты приедешь сюда. Просто скажи мне, где ты будешь в три часа, и я пришлю лаборантов, чтобы они взяли пробы на ДНК. Им только нужно взять слюну на ватку из твоего рта. Потом, когда получим результаты, ты и я будем знать правду. Мы позвоним на телестудию, а потом можем поехать домой и все обсудить.

Пауза.

— Питер в полном порядке. Не волнуйся… Нет, правда. С ним все хорошо… Ладно, ты меня ненавидишь, но я по-прежнему люблю тебя, Мэгги. Прости… я тоже люблю тебя. Пока.

Корал не смогла удержаться. Она встала в дверях из кухни.

— Помнишь, как пару дней назад, в своем офисе, ты болтал мне всю эту чепуху насчет тебя и меня?

Сэм подошел и погладил ее.

— Корал, я говорил серьезно.

— Да, ясно. Идите в душ, мистер Даффи, пока я не сказала вам все, что думаю. — Она фальшиво улыбнулась ему.

Он ответил тем же и ушел.

Вернулся Сэм чисто выбритый и с высушенными феном волосами.

— Твоя очередь. Я старался не налить воды на пол.

Снова позвонили в дверь.

Корал подошла к нему, поцеловала в губы и прошептала:

— Я подумала, что вы с Питером заслужили сюрприз.

— Сюрприз? — Сэм настороженно прошел вслед за ней в прихожую.

Когда она открыла дверь, за ней стоял курьер службы доставки.

— Корал Андерс?

— Это я.

Она расписалась на накладной, и он вкатил три коробки, одну большую и прямоугольную, другую плоскую, третью квадратную.

— Что это все такое? — спросил Сэм, когда курьер ушел.

— Открой.

Он достал перочинный нож с резьбой на ручке из слоновой кости, встал на колени и начал распаковывать коробки. Корал затаила дыхание, потому что это был важный момент.

— Что это такое? — Он вытащил из плоской коробки одеяльца, крохотные ползунки, ботиночки, рубашечки — целый гардероб для Питера.

— Корал, тебе незачем это делать.

— Мне хотелось.

Из квадратной коробки появился тот самый детский стульчик, о котором он только что говорил.

— Это комбинированная «переноска» и автомобильное кресло, — объяснила Корал.

— Спасибо… Наверное, мне самому следовало подумать обо всем этом.

— Не говори глупости. Ты мужчина.

Сэм открыл большую коробку и достал нечто, завернутое в пленку. Разрезав ее, он обнаружил там темно-синюю детскую коляску.

— Ее нужно собрать, — сказала Корал, — но это английская коляска. Я подумала, что Питеру нужно все самое лучшее, правда, дорогой? — проворковала она, повернувшись к младенцу.

Упаковочный материал и детские вещи покрыли темно-красный ковер.

— Корал, я верну тебе деньги.

— Если настаиваешь.

— Если я этого не сделаю, Мэгги оторвет мне голову.

Корал посмотрела сквозь стеклянную стену на улицу. Солнце рассеяло утренний туман, и небо прояснилось, слава Богу.

Она пробралась среди разбросанного по ковру мусора.

— Собери коляску, пока я приму душ, а потом одень Питера. Мы повезем его на прогулку в Центральный парк. — Она произнесла это небрежным тоном.

Но не успела она дойти до ванной, как услышала:

— Это неудачная идея.

Корал повернулась к Сэму, изобразив на лице невинную озадаченность.

— Почему? Он всего в двух кварталах отсюда. — Она посмотрела в окно. — Погода прекрасная.

— Что, если меня кто-нибудь узнает? Не хватало нам здесь только кучи репортеров.

Корал рассмеялась.

— Сэм, твоя физиономия точно такая же, как у любого ирландца в Нью-Йорке. Кроме того, у них фотография Мэгги. Если у них и есть твое фото, то двенадцатилетней давности. Питер просидел тут взаперти слишком долго. Ему нужен солнечный свет и свежий воздух. Правда, милый? — обратилась она к малышу, подошла и погладила его носик, а он взбрыкнул своими младенческими ножками. — У меня тоже начинается аллергия на сидение взаперти.

— Наверное, ты права.

— Конечно. Час пик уже закончится, когда мы выйдем из дома, и все будут на работе. Парк будет в нашем полном распоряжении.

Сэм кивнул и начал собирать вещи с ковра. Пока Корал принимала душ, мыло выскальзывало из ее нервных рук, она потела. Заглянула в стенной шкаф, жалея, что у нее нет подмышников. Что бы надела Мата Хари[71]?

Из ванной она вышла в кожаном брючном костюме. Коляска была собрана, Питер одет в голубой комбинезон.

Сэм похлопал по белым колесам коляски.

— Как я справился?

— Похоже, что мы собираемся вывезти на прогулку принца.

— Да, так и есть.

Корал взяла Питера на руки, уложила его в коляску, накрыла одеялами и надела на голову шапочку.

— Еще одно, — сказал Сэм. Он пошел в спальню и вернулся, засовывая в куртку пистолет.

Сердце Корал чуть не выпрыгнуло из груди.

— Сэм, я не знала, что у тебя есть пистолет.

— Прости. Я его спрятал.

Она подумала о Франсиско и его сообщниках, которые много лет похищали людей, не применяя оружия и не ранив ни одного человека.

— Мне не нравится, что ты носишь пистолет рядом с ребенком.

Сэм рассмеялся и хлопнул ее по заду.

— Со всеми этими лунатиками вокруг?

Он повез коляску в прихожую, в последний раз бросил взгляд на Фонтейн и Нуриева, открыл дверь и придержал ее.

— Проходите, миледи, — сказал он.

Они вышли из дома за две минуты до назначенного времени.

После звонка Сэма Мэгги провалилась в беспокойный сон в «Йерберии Гваделупе». Теперь она проснулась в слезах. Лихорадочно потянулась к телефону и набрала номер Сэма. Ответа не было. Телефон, наверное, выключен. Она оставила сообщение: «Позвони мне, Сэм, это срочно».

Затем набрала номер Феликса и обнаружила, что его домашний телефон не работает. Она нахмурилась. Этот телефонный номер, который она знала, был у него всю жизнь, и его не могли отключить.

Помня частично номер «казармы», где жили охранники здания Феликса, она набирала разные комбинации, пока не дозвонилась. «Семья Росси вчера выехала и не оставила адреса». Мегги поняла, почему. Ее интервью превратило его жизнь в хаос. Правда, полиция Нью-Йорка не позволила папарацци превращать Верхний Ист-Сайд в настоящий ад для богатых, только в чистилище: приходилось гадать, за каким деревом прячется фотокорреспондент, какая машина поедет за тобой и устроит ад в другом месте. Она встала, схватила платье и, одеваясь, разбудила Терезиту. Можно ей взять на время машину лавки, и нельзя ли отвезти ее на Манхэттен, в Мидтаун?

Мэгги вспомнила сон, где были Джесс и коляска в Центральном парке, после которого она проснулась рядом со свежей красной розой.

Глава 23

Луису казалось, что возникло слишком много осложнений, которые он скрыл от Салати. Тот сидел рядом и спокойно помешивал кофе «Илли», который заказал для него Луис.

— Что вы там видите внизу? — спросил Салати.

— Ничего, Ваше преосвященство.

Поверх стены террасы Луис действительно наблюдал, как Франсиско и его люди отъехали в разных машинах, взятых напрокат на фальшивые удостоверения личности. Они с Эваристо едва не разминулись: один вошел через гараж, а другой вышел в парадную дверь.

Луиса шокировало влияние Корал на Франсиско. Неужели те сексуальные игры, в которые играла она, так эффективны? Мог ли сексуальный соблазн быть таким мощным? Пока он вынужден сдерживать гнев, вызванный ее предательством, но их дружбе пришел конец.

— Вы должны называть меня Эваристо, Луис.

— Да, Эваристо. — Луис оторвал взгляд от стены террасы и посмотрел на часы. — Времени мало.

Салати поставил чашку.

— Я бы с удовольствием провел этот день здесь, беседуя с вами, но — да, сначала дело. — Он встал и положил руку на спину собеседника дружеским жестом, заставившим того отпрянуть.

— Ваш лимузин готов, он внизу, — сообщил Луис, отстраняясь от руки. — Вот документы на ребенка.

Он вручил кардиналу паспорт с фотографией, которую тайком сделала Корал. Там стояло имя Винченцо Салати. Питер стал племянником кардинала, путешествующим вместе с матерью, итальянкой, которая ждала в лимузине в гараже Луиса.

— Меня поражает мысль о том, что он действительно может быть клоном Христа, — сказал Салати. — Даже если это не так, ребенок, рожденный из ДНК плащаницы, принадлежит католической церкви. Мы храним много священных тайн. Этот мальчик станет еще одной. Мы будем его изучать, поймем и используем наилучшим образом.

— Ответ католицизма далай-ламе, — с насмешкой произнес Луис, потом прочистил горло. Ему надо скрывать свое возмущение ради Девы Марии Гваделупской. Как мог священник обмануться в отношении ребенка простой чернокожей женщины?

— Полагаю, вы правы, — добавил он. Затем проводил Салати до лифта. — Ждите в лимузине. Другая машина приедет и остановится рядом с вами. Вам передадут младенца.

— Как только это произойдет, я позвоню по телефону, — пообещал Салати. — Потом глава «Мексика Этерны» может посетить любою американскую католическую церковь, особенно ту, где поклоняются Деве Марии Гваделупской. Он получит помощь для тех, кого ваши орлы переносят через границу.

— Спасибо, Ваше преосвященство.

Как принято у итальянцев, Салати шагнул вперед и расцеловал Луиса в обе щеки.

Если вы хотите получить Линкольн-центр Нью-Йорка в свое полное распоряжение, нет времени лучше, чем девять часов утра в будний день. Они с Сэмом сделали крюк, чтобы пройти через его шестидесятиметровую площадку, где, среди прочего, разместились театр балета, две оперные труппы, филармония, высшая музыкальная школа «Жюйяр» и общество камерной музыки. Корал опасалась любопытных прохожих, присутствие которых могло встревожить Сэма, вызвать у него желание увезти Питера домой до того, как они доберутся до Центрального парка. К счастью, «Сентрал Плаза» была пуста, не считая тех, кто опоздал на работу. Только пара бродяг глазела на отражающий фонтан у «Метрополитен-опера» и на его шесть знаменитых арочных окон, за которыми пели все, у кого был голос.

День уже стал чудесным, ни одного дождевого облака не видно. Корал слушала, как белые колеса коляски катятся по бело-синим плиткам плазы. Она должна это прекратить. Изобразить обморок и отослать Сэма обратно в ее квартиру вместе с пистолетом. Или изменить маршрут, чтобы Франсиско их не нашел.

Она бы уже так и сделала, если бы каждый оборот белых колес не приближал ее к пяти миллионам долларов.

— Ты когда-нибудь ненавидел себя, Сэм?

Она никогда не видела его таким счастливым, как сейчас, когда он просто катит коляску.

— Да, Корал, я себя ненавижу. Должен извиниться перед тобой. Сказал, что брошу Мэгги, но теперь, когда будут решены все проблемы, я не могу разлучить мать с ее ребенком.

— О, понимаю.

— Знаю, знаю. — Он остановился на синей части тротуара и стоял лицом к фонтану, глядя на нее. — Наверное, ты удивляешься, почему я не отвезу Питера Мэгги, а потом не останусь с тобой?

Корал всматривалась в его лицо.

— Почему?

Он опустил взгляд в коляску.

— Я не могу его бросить.

— О, я понимаю.

Они пошли дальше. Вертелись белые колеса коляски. Они добрались до пересечения шестьдесят пятой и Колумб авеню. Далеко на левом углу стоял неоготический «Отель-дез-Артистс». Несмотря на свое название, он никогда не был отелем, там размещались студии. Горгульи на фасаде символизировали искусство. Когда-то там жил Норманн Рокфеллер.

До западной части Центрального парка осталось пройти один квартал. С каждым шагом Корал становилось все труднее переставлять ноги, все тяжелее дышать.

— Сэм?

— Да, малышка.

— Я чувствую, мы больше никогда не увидимся.

— Да, у меня тоже такое ощущение. — Он не остановился. — Будто это конец. Ты как к этому относишься?

— Очень отрицательно.

— Да, я тоже. Правда. Я люблю тебя, ты знаешь. — Он продолжал идти.

— Перестань болтать чепуху, Сэм. Ты из парней того типа, которые забывают свои обещания сразу же после того, как встали с постели.

— Надеюсь, это не так, но, может, я и такой. Как бы то ни было, ты — удивительная женщина. Я никогда не забуду эти два дня.

Они шли молча. Теплый ветер дул под ясными небесами. Они прошли мимо уличного газетного киоска. Коляска вкатилась в Центральный парк.

Там был Франсиско. Корал сразу же увидела его, сидящего в арендованной машине; он прислонился плечом к окну, руку держал на руле, у него был решительный вид, словно он сейчас нажмет на газ и переедет самого господа Бога. Корал взглянула на Сэма и подумала о том, беременна ли она, и если да, то чьи «камикадзе» победили, его или Франсиско.

— Пойдем на игровую площадку, — предложила Корал.

— Хорошая идея.

Они пересекли улицу. Она видела сообщников Франсиско, ожидающих в других машинах.

— Ты очень любишь это место? — спросил Сэм.

Они вошли в парк. Колеса коляски катились мимо ступенек лестницы, ведущей в «Таверну на лужайке», где многие новобрачные устраивают свадебный прием. Хрустальный павильон ресторана сверкал, две струйки дыма поднимались над крышей в стиле французской деревни.

Они вошли в парк со стороны шестьдесят седьмой улицы, и у них было на выбор две детские площадки. Та, что для детей до пяти лет — маленькая, уставленная разноцветными лесенками из труб, песочницами, качелями и тому подобным. Другая — для детей постарше, с каменной крепостью, домом на дереве, водоемом, деревьями, кустами и цветами.

Прямо впереди Корал увидела огромный бронзовый бюст итальянского патриота Джузеппе Маззини, подарок городу от американцев итальянского происхождения. Франсиско должен был искать их на ближайших скамейках.

— Сэм, — сказала Корал, стиснув зубы, чтобы сдержать дрожь подбородка. — Я собиралась купить газету, чтобы почитать, пока мы будем здесь сидеть.

— Газету?

— Да, на улице, прямо у входа, есть киоск. Мы прошли мимо него.

— А, да.

— Мне не хочется гонять тебя, но если я очень попрошу… — Она заморгала. Ей хотелось предупредить Даффи, но она не сделала этого.

Он поцеловал ее в щеку.

— Ладно, я сейчас вернусь. — Прикоснулся к подбородку Питера. — Никуда не уходите, вы оба.

Он торопливо зашагал прочь. Начал действовать его фатальный недостаток. Он рассказывал ей об этом. Сэм был золотистым ретривером в человеческом облике, воспитанным выполнять команды и готовым приносить вещи. В этом была его сила. Это его и погубило. Если бы не эта черта, он бы остался в Италии с Мэгги и Джесс не погиб бы. Если бы не эта черта, Питер не остался бы здесь наедине с ней.

Она увидела Франсиско всего в двадцати шагах. На нем была куртка, достаточно просторная, чтобы спрятать младенца. Потом Корал заметила женщину, которая сидела на скамейке, а руки ее рвали в клочки бумажный платочек.

Мэгги?

Они одновременно увидели друг друга. О, нет! О, господи!

— Отдай моего ребенка!

Ни одна львица не издавала более громкого рыка. Ее крик потряс Корал до глубины души. Время остановилось. Корал хотелось взять Питера и отдать его Мэгги, пока еще не все потеряно, но здесь был Франсиско, он тоже смотрел на коляску, а вокруг всюду были его сообщники.

Мэгги закричала и побежала к коляске.

Забыв о газете, примчался Сэм, привлеченный криком; в вытянутой руке он держал пистолет. Проявилась его истинная сила: он готов убить, готов умереть, чтобы защитить тех, кого любит. Зачем она это сделала?

— Ложитесь! — крикнул Сэм. — Мэгги, Корал, ложитесь!

Раздались выстрелы.

Стрелял не Сэм, стрелял Франсиско, который в ярости смотрел на него. О, господи!

Нянечки, гуляющие в парке с детьми, подняли крик.

Корал взяла Питера из коляски и, прижимая к груди, упала на землю.

Мэгги уже была рядом, она ползла к Корал.

Над их головами гремели выстрелы. Случайная пуля рикошетом попала в колесо коляски, и белая резина взорвалась.

— Мерзавка, отдай моего ребенка! — потребовала Мэгги и схватила Питера.

— Да, я мерзавка, но нам нужно отсюда поскорее выбираться.

Мэгги кивнула, у нее был испуганный вид.

Пригибаясь, они бросились бежать назад, Корал бросила взгляд назад, сквозь поток убегающих матерей, нянь и детей.

— Беги вперед, — сказала Корал, когда они выбежали на улицу, и сунула ключи в руку Мэгги. Потом назвала свой адрес. — Скажи швейцару, что я велела тебя впустить в дом, иначе я расскажу, что это он украл «Порше». Передай мои слова точно. Жди там.

Корал повернулась и перехватила одного из людей Франсиско, выбегающего из парка.

— Que chingada madre? — невинным тоном спросила она, что в Мексике означает: «Какого черта?»

Пуля, попавшая в Сэма, опрокинула его на землю. Мысль о Питере подняла на ноги. Он бросился за дерево, распугав белок, которые взлетели на верхушки деревьев.

«Кто стрелял? Как здесь оказалась Мэгги? Что происходит, черт побери?»

— Перехвати их. — Это сказал большой, высокий мужчина, тот, у которого был пистолет.

«Какого черта?» Сэм прицелился в него и выстрелил. Пуля попала в ветку, и она рухнула на землю, заставив мужчин разбежаться. «Сколько их там? По крайней мере, трое. Если удастся задержать их на пять минут, лучшие силы Нью-Йорка будут здесь и помогут надрать им задницу».

Пробираясь потихоньку к следующему дереву, Сэм искал взглядом высокого. Из-за дерева рядом со статуей Маззини сверкнул огонь выстрела. Он пригнулся еще до того, как услышал грохот. Подпрыгнул, пружиня коленями, и стоя выстрелил, держа пистолет двумя руками, в высокого, выглянувшего из-за дерева.

«Кто он такой, черт возьми?»

— Atrapalos! — крикнул этот человек другим.

Сэм прошептал:

— Что за черт? Мексиканские киднеперы в Нью-Йорке?

— Хватайте младенца!

Сэм проследил за движением и послал две пули в двух других, пытавшихся покинуть свои укрытия. Никто на этой земле не схватит его сына. Он пригнулся и ждал ответных выстрелов, но их не было. Наверное, только высокий вооружен. Это хорошо, потому что — Сэм посмотрел вниз — из его ноги хлещет кровь. Если не остановить ее, он труп.

— Эй, большой парень за тем деревом, — крикнул Сэм, отрывая кусок рубахи. — Зачем тебе понадобился мой сын? — Он перетянул тканью бедро ниже пулевого отверстия и зубами туго затянул ее.

— Зачем тебе понадобилась моя женщина? — Голос был низкий, с сильным акцентом, полный презрения.

«Его женщина? О, черт! Корал?»

— Она ублажала меня ртом пару дней. Мне она больше не нужна.

Сэм согнулся и как белка перебежал за следующее дерево, потом за следующее, а мужчина в ярости выпустил целую тучу смертоносных пуль туда, где Сэма уже не было. В какой-то миг показалось, что он похож на мексиканца, — высокий, смуглый, опасный, — как раз такой парень, который должен обратить на себя внимание Корал. Фактически, если бы не его темные волосы и оливковая кожа, Сэм бы сражался с самим собой, стоящим за тем деревом. «Жизнь расплачивается с тобой, Даффи, за то, что ты все эти годы бегал за шлюхами».

Тот человек ответил:

— Нужно быть глупцом, чтобы ценить только ее рот, сеньор!

Сэм был согласен, но кое-что другое он ценил больше. Он прицелился в грудь высокого, шепча: «Это за тебя, Питер».

Словно услышав его, мужчина обернулся и прицелился в Сэма.

Сэм выстрелил в сердце мексиканца, и тут же в него попала другая пуля. Кровь хлынула из его груди, пуля прошла навылет.

Корал была одна в Центральном парке, когда стрельба прекратилась, потому что сообщники побежали обратно к Франсиско. Ей понадобилась всего секунда, чтобы тоже броситься туда, но казалось, что эта тишина никогда не кончится.

Она бежала, вытирая слезы, грозившие ослепить ее, назад, в парк, к статуе на игровой площадке и деревьям.

Франсиско лежал на земле, над ним на коленях стояли его люди.

Сэм лежал в нескольких шагах от них.

Неподвижно.

Никто не победил.

Кровь повсюду.

— Почему у тебя оружие? — крикнула она Франсиско. — Ты никогда не похищал людей с оружием.

— Из-за тебя, — крикнул его помощник.

Завыли полицейские сирены.

Она беспомощно смотрела на двух мужчин, которых любила, и думала, что сейчас умрет от этого зрелища. Потом вспомнила о Мэгги и Питере и сказала:

— Уходите отсюда. Скажите Луису, чтобы позвонил мне.

Видя перед собой одну лишь тьму, Корал побежала из парка к Метрополитен-опера.

Глава 24

Как только Мэгги добралась до квартиры Корал, она начала осыпать Питера поцелуями, шепча:

— Ох, мой милый малыш, я нашла тебя. Думала, что умру, когда ты исчез.

Ручонки Питера теребили ее, он открытым ртом искал ее грудь.

— Ты знаешь, что снова вместе с мамой, правда? Теперь все в порядке. Все хорошо. — Мэгги расстегнула платье и начала кормить его.

Ей не хотелось думать о том, что происходит в парке. Она напомнила себе, что Питер получает от нее только молозиво, а не молоко, еще слишком рано, но в нем содержатся жизненно необходимые антитела, и это именно то питание, которое ему нужно на этом этапе. Мэгги села на элегантный диван, ничего вокруг не замечая, кроме малютки и единения с ним, к которому она так стремилась. Она чувствовала, как сжимается ее матка, когда она кормит, и вместо того, чтобы думать о Сэме, удивлялась идеальной системе деторождения, которой Бог наградил женщину. Прикосновение любимого мужчины заставляло сокращаться матку и вызывало желание. Девять месяцев спустя кормление младенца заставляло матку сокращаться, пока она не вернется к первоначальному размеру, снова готовя женщину к приему мужского семени.

Мэгги услышала стук в дверь и вскочила, с Питером на руках подошла к двери и посмотрела в глазок. Это была Корал. Мэгги открыла дверь, и хозяйка квартиры вбежала в прихожую, так поспешно срывая жакет, что опрокинула вазу с желтыми тюльпанами и разлила воду.

— Где Сэм? — спросила Мэгги, возвращаясь на диван и стараясь подавить страх.

Корал села, судорожно глотая воздух, и сжала голову двумя руками.

— О, Боже! О, Боже!

— Где Сэм?

Корал подняла глаза.

— Он ранен.

Мэгги прижала к себе Питера, пытаясь дышать.

— С Сэмом все в порядке?

Корал встала.

— Я не знаю.

Она прошла на кухню, вытащила пробку из откупоренной бутылки вина и стала пить прямо из горлышка. Принесла бутылку в гостиную и прислонилась к стене рядом с Фрэдом Астером и Джинджер Роджерс, качая головой и тяжело дыша.

— Он мой муж, Корал. Мне нужно знать, все ли с ним в порядке.

Корал твердо ответила:

— Тебе нужно только оставаться на месте. Мы узнаем. Я позвоню, или нам кто-нибудь позвонит. Плохие новости доходят быстро. Ты сама видела, что они охотятся за Питером.

— Я знаю, — грустно ответила Мэгги. — Никто не стал бы похищать малыша, если бы я не пошла на телевидение.

Корал бросила на нее странный взгляд.

— Если ты так говоришь…

Пока ребенок сосал грудь, Мэгги оглядывала комнату, рассматривала плакаты и портреты танцоров и старалась не думать о Сэме. Жив ли он? Умер ли?

— Ты была танцовщицей?

— Да.

Питер захныкал. Она подняла его и похлопала по спинке, застегивая платье.

— Сюда, у меня есть, куда его положить, — сказала Корал.

Мэгги прошла за ней в спальню. Кровать была не убрана. Пахло мускусом, как после секса. У стены стояла белая кружевная колыбелька, которую Джесс показал ей во сне, перед тем, как она нашла красную розу.

С виноватым видом Корал накрыла кровать желтым покрывалом, пока Мэгги укладывала Питера спать.

Они вышли из спальни, ничего не говоря. В гостиной Мэгги не отрывала глаз от темно-красного ковра, чтобы не видеть Корал и всех этих детских вещей.

— Вот, возьми. — Корал протянула ей бокал вина.

— Мне нельзя, пока я кормлю грудью.

— О, правда.

— Я только хочу узнать насчет Сэма.

— Погоди, это могут сообщить по телевидению. — Корал взяла пульт. Пробежалась по каналам, пока не увидела слова: «Прямой эфир» и «Перестрелка в Центральном парке». Они увидели съемки парка с вертолета и медиков, оказывающих помощь какому-то мужчине. И чуть не вплотную приблизили лица к экрану.

— Ты можешь узнать, кто это?

— Нет, — ответила Корал.

Телерепортеры сказали, что им не удалось узнать, в каком состоянии эти мужчины и почему произошла перестрелка.

Корал включила сотовый телефон и набрала номер.

— Это Корал. Ты слышал новости?

Пауза. Она нахмурилась.

— Я потом объясню. Просто узнай! Позвони мне, когда узнаешь. — Она дала отбой, с недоумением глядя на телефон.

— С кем ты говорила?

— Это просто один репортер, который знает Сэма и меня, — ответила Корал.

Мэгги сунула руку в груду детской одежды на диване и нащупала комбинированное автомобильное кресло-переноску.

— Сэм собирался бросить меня, да? Он собирался остаться с тобой.

Корал вздохнула, потом подошла к Мэгги, опустилась перед ней на колени и взяла ее руки в свои.

— Смотри на меня, а не на ковер, ладно? Ты ошибаешься. Он не собирался этого делать. Как раз перед тем, как я тебя увидела, он сказал мне, что все кончено.

Мэгги смотрела в ореховые глаза и не могла ей поверить. Какой мужчина оставил бы женщину, которая так выглядит? Мэгги выдернула руки, встала и пошла к колыбельке Питера. Она увидела приоткрытую дверь в танцевальную студию. Заглянула внутрь.

На полу лежали красные пуанты, одеяло, стояли бокалы для вина, почти пустые, но не совсем. Она вошла туда. Корал следом. В зеркала они разглядывали друг друга, две совершенно различные женщины, влюбленные в одного и того же мужчину.

— Ты для него танцевала, правда? — сказала Мэгги, глядя на пуанты. — Вы пили вино и занимались любовью здесь.

Корал отвела глаза.

— Да.

Мэгги протянула руки и толкнула Корал так, что та упала на пол. Потом прыгнула на нее, визжа от ярости, и схватила Корал за каштановые пряди волос. И начала рвать их, крича:

— Ты сука! Почему ты не можешь оставить в покое моего мужа?

Корал не пыталась бороться, она только кричала, плакала и старалась спасти волосы. Это заставило Мэгги отпустить ее и сесть рядом. Они рыдали вместе, потом обнялись и раскачивались из стороны в сторону. У Мэгги возникло ощущение, что они перенеслись в древние времена: так рыдали женщины, чьи мужчины умирали за них, за страну, за клан, за Бога.

— Ты спасла Питера, — прошептала Мэгги. — Если Сэм тебя любит, неправильно, если вы расстанетесь. Я не дала ему то, что ему нужно. Ты дала.

Корал выпрямилась, качая головой.

— Перестань на минуту чувствовать себя несчастной и послушай меня! Он меня не любит! Да, я люблю его, но он не отвечает мне взаимностью. Он женился на тебе! Черт, он мне рассказал, что ты пыталась его убить, и даже после этого он остался с тобой.

Зазвонил телефон. Корал бросилась к нему. Послушала, широко открыв глаза, и сказала:

— О, Боже мой, Сэм жив!

— Ты думала, что он умер? — закричала Мэгги.

Корал позвонила консьержу и договорилась о няне для Питера, она должна была посидеть с ним в своей квартире в этом же доме, на тот случай, если за ними будет слежка.

Они с Мэгги вышли и попросили швейцара поймать им такси, которое отвезло их в госпиталь Сент-Винсента в Гринвич-виллидж. Там находился Центр травматологии мирового класса.

В регистратуре их встретил человек, знакомый им обеим, — доктор Чак Льюистон, тот самый, кто убил Теомунда Брауна.

Доктор так никогда и не признался. И никто из тех, кто знал, не донес. Льюистон десять лет ухаживал за Сэмом, пока тот лежал в коме, запертый вместе с ним в пентхаусе Брауна. С точки зрения Мэгги, доктор потерял терпение и сделал миру большое одолжение, убив Брауна.

Он повел их в комнату для консультаций и закрыл дверь.

— Как Сэм? — спросила Мэгги.

Он положил руку ей на плечо.

— Плохо. Вы должны быть мужественной.

Весь день Сэм провел в операционной и в реанимации. Эти часы грузом легли на плечи Мэгги. Как долго она по глупости ненавидела его, не пускала его в свою постель?

Дважды она уезжала на такси покормить Питера. По дороге прислушивалась к дорожному гуду, тоскуя по смеху, по радости, которую она отняла у Сэма, и с грустью вспоминала строчку из стихотворения Томаса Харди, которая нравилась Сэму: «Ни Богу, ни демону сделанного не вернуть».

В тот вечер Чак пришел за ними в комнату ожидания. Они пошли вслед за ним по коридорам. Он остановился у палаты. Там лежал Сэм, опутанный трубочками для переливания крови и подачи кислорода. Рядом с койкой пищал монитор.

Льюстон, знающий их историю, сказал:

— Я вас оставлю одних.

Когда они вошли, Сэм открыл глаза.

Его бледность испугала Мэгги. Он выглядел обессиленным. Они сели с двух сторон от его койки, противоположные полюса батареи, Мэгги держала его за одну руку, Корал — за другую, словно их общая сила могла влиться в Сэма, заставить его подняться и опять разбить их сердца.

После двух неудачных попыток он заговорил.

— Они не забрали Питера?

— Нет, — ответила Мэгги.

— Хорошо. — Он вздохнул. — Но они меня подстрелили, черт возьми.

— Я не знала, что это будет так, Сэм, не знала, — сказала Корал.

Сэм кивнул.

— Во всяком случае, о стрельбе. Я тебя знаю, Корал.

— Ты был великолепен, — сказала Мэгги, в замешательстве взглянув на Корал, — просто великолепен.

Сэм застонал и закрыл глаза. Некоторое время он не шевелился, а они держали его за руки и смотрели на его сильное лицо, шею, покрытую шрамами от драк, волосы, в которые обе раньше запускали пальцы.

Когда он открыл глаза и улыбнулся, Корал подмигнула Мэгги и произнесла нарочито страстным голосом:

— Ладно, Сэм. Теперь мы загнали тебя в угол. Признавайся, кого ты в действительности любишь? Просто кивни в нужную сторону.

Сэму с трудом удалось рассмеяться.

— Я на смертном одре, Корал. — Они запротестовали, но он их перебил. — Я знаю, что уже не встану. Кроме того, никто из вас не хочет знать правду.

Мэгги сжала его руку.

— Конечно, хотим, Сэм. Теперь для этого самое время.

Он посмотрел на них с такой нежностью, что Мэгги захотелось плакать. Джесс ушел. И Сэм теперь тоже уйдет? Почему Бог все время отнимает тех, кто ей нужен больше всего?

— Я люблю вас обеих.

Корал закатила глаза.

— Даже сейчас ты нас кормишь своими ирландскими баснями, Сэм?

Он слабо улыбнулся, закашлялся, попытался собраться с силами. Не обращая внимания на их попытки успокоить его, начал говорить.

— В этом-то и беда с вами, женщинами. Если вам не нравится то, что вы слышите, то это ложь. Если мужчина скормит вам кучу вранья — о, значит, это, наверное, правда.

— Но как ты можешь любить двух женщин? — спросила Мэгги, хотя ей было все равно. Пусть любит хоть всю планету, только бы не умирал.

— Я люблю половину вселенной, — произнес Сэм, словно прочел ее мысли. — Стариков, младенцев, собак, кошек. Я люблю даже подростков…

— Никто не любит подростков, — пошутила Корал.

— Сэм, — сказала Мэгги. — Постарайся не говорить так много.

Он ухмыльнулся.

— Другого шанса у меня не будет. — Помолчал, потом продолжал. — Питер покорил меня первой же своей улыбкой. Я чертовски люблю всех взрослых женщин, которые попадаются мне на глаза, когда идут по улице! Побежал за большинством из них, если бы это не грозило неприятностями. Видит Бог, я и пытался это делать.

— Сэм, — шепнула Мэгги. — Не богохульствуй. Бог слушает.

Сэм закашлялся, и Мэгги видела, как ему стало больно.

— Да, я надеюсь, что у меня будет долгая беседа с этим парнем. — Его голос охрип. — Первый вопрос: зачем создавать такого мужчину, как я, а потом помещать его в такое место, где, если он поступает в соответствии со своим наклонностями, то попадает в тюрьму?

Корал улыбнулась и ущипнула его за щеку.

— Ты просто неисправим, вот и все.

— Вы обе понимаете, что я не попаду наверх.

— Если ты говоришь о том, что сделал, когда у тебя была амнезия… — начала Корал.

Мэгги перебила ее.

— Мы давно простили тебя, Сэм.

Он хихикнул.

— Я думал, мы будем говорить правду. Помогите мне сесть повыше, — попросил он, и они это сделали, подложили подушки, взбили их, спросили, не хочет ли он выпить воды через соломинку, поправили простыни, подоткнули одеяло, стараясь не пустить к нему ночь.

Он повернулся к Мэгги.

— Позаботься о Питере, девочка моя.

— О, конечно, Сэм, позабочусь.

Он перевел взгляд на Корал

— Вот вам правда. Я никого не любил так, как вас двоих. — Он повернулся к Мэгги. — Никого. Как я мог вас оставить, ту или другую? Мэгги, ты — сама доброта, по крайней мере была такой, пока не ударила меня кинжалом — нет, ты в меня выстрелила, как я ненавижу, когда в меня стреляют! Корал, у тебя золотое сердце. Более того… — Он сделал паузу, чтобы перевести дух. — Более того, вы обе — горячие, как огонь. Корал, ты честно это признаешь, а ты, Мэгги, нет. Вы могли бы поучиться друг у дружки. Вы обе заставили меня любить вас до потери сознания. Хотите правду, как перед Богом? Я бы умер за любую из вас. — Сэм закашлялся и закрыл глаза. — И, кажется, я это сделаю.

Его голова откинулась на подушку так медленно, что Мэгги не сразу поняла. Она не пошевелилась, пока Корал не закричала. Мэгги нажала кнопку вызова и бросилась на поиски медсестры, которая дала сигнал экстренного вызова. Мгновенно комнату заполнил медперсонал. Через несколько минут, или часов, врач объявил, что Сэм умер.

Медики сняли перчатки и ушли готовиться к следующему экстренному вызову.

Мэгги и Корал в слезах бросились к Сэму. Они целовали его руки, его неподвижное лицо.

Мэгги рыдала:

— Ох, Корал… Его уже нет с нами! Его уже нет!

Выждав положенное время, медсестра мягко, но твердо выпроводила женщин. Они стояли в сумерках на 11-й улице в Гринвич-виллидж, перед коричневым фасадом госпиталя, держась за руки.

Сначала они не разговаривали. Шли, глядя на тротуар и на проплывающие мимо дома. Через несколько кварталов Корал рассказала Мэгги о муже своей матери, как он сделал ее своей любовницей, когда ей было восемь лет. Она призналась в задуманном похищении, все рассказала о Луисе и Франсиско. Мэгги в ужасе трясла головой и лила слезы. Потом Коралл рассказала о пяти миллионах долларов. Она не просила прощения, Мэгги не предлагала ее простить, но она перестала ненавидеть людей. «Возлюби своих врагов», — учил Иисус, и Мэгги будет поступать так же. Все это произошло из-за ее горя и ненависти, как и из-за жадности Корал.

Они шли дальше, остановившись только, чтобы Мэгги позвонила и проверила, как там Питер, и чтобы Корал позвонила Луису, который сказал, что не знает, где находится Франсиско. И не может наводить справки, потому что если он жив, то его арестовали. Луис сказал, что пытается пустить в ход свои связи. Корал хмурилась, слушая его.

— Ты знаешь, где Питер? — услышала Мэгги вопрос, заданный по телефону. Корал ответила Луису, что не знает.

— Когда ты придешь в пентхаус? — спросил он.

— Завтра.

Они прошли мимо тележки с едой, от которой шел пар. Ее хозяин кивнул им и поднес руку к козырьку бейсболки с изображением Человека-паука. Они подошли к кафе на углу, потом к открытому допоздна клубу сальсы и медленно прошли мимо, прислушиваясь к музыке, под которую танцевали люди.

Время от времени одна из них спрашивала: «Ты в порядке?», а другая отвечала: «Да, а ты?» И все время они держались друг за друга.

Они вместе прошли много кварталов, и Мэгги пришло в голову, что она впервые находится так близко от другого человеческого существа и так хорошо его понимает. Они были как сестры, думая о Сэме, о том, что сказал он перед смертью, и как они его любили. Пока Мэгги держалась за Корал, а Корал — за нее, они находились в мире, где жил Сэм.

Так они шли, держась за руки, отмахиваясь от таксистов, которые, видя их одних в темноте, останавливались и предлагали защиту. Они отказывались, им не хотелось отпустить руки, открыть дверцу такси и начать жить в мире без Сэма.

В том мире любовь друг к другу могла быть второй по важности вещью, третьей, четвертой. Не первой — и единственной, — какой она была для Сэма.

В конце концов, Мэгги стало казаться, что они с Корал неотделимы друг от друга. Казалось, они дышат вместе, вздыхают вместе, и было очень комфортно в этой близости. Ее мысли были полны этим чувством. Они то шли под руку, то держались за руки, то обнимали друг друга за талию, клали головы на плечо друг другу. И не хотелось отстраняться, хотя это была ее соперница, женщина, которую она раньше ненавидела, которая пыталась похитить ее ребенка, которая заставляла ее чувствовать себя незащищенной. Ей пришло в голову, что Корал тоже это чувствует.

Они не говорили об этом, но Мэгги знала, что думают об одном и том же: как раньше не любили друг друга, а теперь это кончилось, и как им хочется держаться вместе. Она знала, что их чувства соответствуют этому моменту жизни.

Они вышли из Гринвич-виллидж и вошли в Челси, и Мэгги все больше чувствовала рядом с собой присутствие Корал. Она ощущала ее всеми органами чувств. Интересно, всегда ли они будут присутствовать в жизни друг друга. Одно было ясно: она теперь ни за что не обидит новую подругу.

Наконец, Корал заговорила.

— Ты пытаешься меня соблазнить?

— Я об этом и не думала, — ахнула Мэгги и рассмеялась. — А ты?

— Не уверена. Нет, тебе бы понадобилось отрастить бороду.

Они повернулись лицом друг к другу, обнялись и так застыли.

— Сэм умер, — заплакала Мэгги.

— О, Боже, — простонала Корал.

Медленно они отступили на шаг назад и разжали объятия.

Глава 25

Луису было хорошо известно, где находится Франсиско. Он выложил полмиллиона долларов за то, чтобы незаметно снять с него обвинения, убрать полицейских от двери его больничной палаты и уничтожить следы участия в попытке похищения, пока лучшие врачи Нью-Йорка старались спасти ему жизнь. Эта шлюха гринго, Корал Андерс, никогда об этом не узнает. Франсиско сказал, что она помогла ребенку спастись. Пусть попрощается со своими пятью миллионами.

Франсиско просил Луиса не причинять ей вреда. И пока он не станет этого делать. Он убедит Корал, заставит ее поверить, что потерял интерес к ребенку, а потом использует ее, чтобы найти его. Возможно, он продаст ее зубастому койоту, чтобы она испытала то же, что и его родные.

Кто-то постучал в дверь спальни. Он ответил «Si», и дверь открылась.

Это был Эваристо Салати, который напрасно прождал в лимузине, когда ему привезут младенца. Луис уже сообщил, что произошла задержка, возможно, она будет долгой, но Эваристо решил ждать.

Сидя на одном из викторианских стульев салона, Луис выпил огромное количество пива, переключая телевизионные каналы и про себя молясь Деве Марии Гваделупской о спасении Франсиско. За те два часа, которые ушли на его поиски, защитные стены Луиса рухнули.

Салати его утешал. Луис со стыдом отвел взгляд, когда Эваристо сел на другой викторианский стул.

— Есть новости из больницы? — спросил кардинал.

Луис старался не разрыдаться, но внезапно Эваристо оказался рядом. Луис почувствовал, как его обнял священник, готовый нарушить религиозные обеты и опозорить мужественность их обоих.

Они не поцеловались и не опозорились. Они просто прижимались друг у другу, плечо к плечу, грудь к груди, и Луис в отчаянии повторял «ya que, ya ni modo», сокрушаясь, что отрицал несправедливость жизни, и моля Бога, чтобы Франсиско не умер.

— Я тебе лгал раньше, — сказал Эваристо.

Луис не пошевелился.

— В чем?

— Я все время тебя замечал. В те годы, когда я приезжал к Теомунду Брауну по делам, ты никогда не подозревал, что я иногда делал это только для того, чтобы повидать тебя?

Луис закрыл глаза:

— Нет, нет, нет.

Эваристо встал и подошел к окну, он был похож на Рудольфо Валентино.

— Ты слышал эту песню? Ее слова — это стихи Уолта Уитмена. — Салати открыл рот и запел, как этот знаменитый кумир женщин:

Ты, за кем, бессловесный,

Я часто ходил повсюду, чтобы побыть близ тебя.

Когда я шел с тобой рядом, или сидел невдалеке,

Или оставался с тобой в одной комнате,

Ты и не думал тогда, какой тонкий огонь электрический

Играет во мне из-за тебя.

Это была самая нежная, трогательная мелодия, какую когда-либо слышал Луис. Она заставила его забыть, что он — покровитель. Если Бог хотел, чтобы мужчины любили только женщин, а женщины — только мужчин, зачем он вложил в его душу такие чувства?

Эваристо прошептал:

— Луис, я бы отказался ради тебя от своего духовного сана. Я бы это сделал.

Луис усилием воли унял дрожь, чтобы стать внутри твердым, как сталь.

— Пойдем со мной, — сказал он и встал.

Он повел Эваристо в салон. Показал ему статуи Эйлин, Хуана, Синтии, Эдуардо и Роберто, окруженные ноготками. Он дал ему послушать призрачную музыку, которая всегда воскрешала их в его сердце.

— Это моя семья. Они погибли в пустыне, но не только они одни. Это не прекратится. Иммиграция не прекратится. Какие бы законы ни принимали, сколько бы солдат ни сторожили границу и какими бы жестокими ни были койоты. Это не может прекратиться. Граница слишком длинная, а мой народ слишком беден. Поэтому много Эйлин и Хуанов погибнет, если мы им не поможем. Наркокартели и койоты будут кормиться ими, уничтожать их. Многих Синтий, Эдуардо и Роберто. Они достойны жизни, несомненно.

— И тебя волнует не реконкиста, — сказал Эваристо, — а судьба твоего народа.

— Моего народа.

Эваристо перекрестился перед статуей Девы Марии и опустился на колени среди ноготков.

В прихожей Корал, под портретами Фонтейн и Нуриева, они с Мэгги обнялись в последний раз.

— Надеюсь, ты услышишь хорошие новости о своем друге Франсиско. Хотя он и охотился за моим малышом, я не хочу, чтобы он умер.

— Я не слышала о нем ни звука, а это значит, что-то не так, но это моя забота, не твоя.

Мэгги отступила назад.

— Когда ты уйдешь, — сказала Корал, — это все равно, как если бы Сэм снова умер.

— Мне ли этого не знать.

— Хорошо. Если ты твердо решила справляться одна…

— Я сама родила этого младенца; я спасу его сама.

— Ты знаешь, где меня найти, если понадобится.

Мэгги открыла дверь и вышла, неся Питера в автомобильном кресле-переноске.

— Спасибо, Корал. Если моему мужу суждено было изменить мне с другой женщиной, я рада, что это была ты.

Корал заморгала.

— А если мужчине, которого я любила, суждено было жениться на другой женщине, я рада, что это была ты.

Мэгги не смогла сдержаться и сказала:

— В отличие от тебя, Корал, я никогда не любила никого другого.

Корал рассмеялась:

— Даже этого парня, Адамо, о котором ты мне рассказывала ночью?

Их временная близость исчезла, и они это понимали.

— Еще раз спасибо, Корал. Давай на этом расстанемся.

Они были слишком разными. При обычных обстоятельствах они бы надавали друг другу пощечин, заявили бы друг на друга в полицию, получили бы предписание держаться подальше одна от другой, тысячу раз обозвали бы друг дружку сукой — обычное дело для женщин, соперниц в любви.

Но Мэгги не могла снова возненавидеть Коралл, понимая, что никогда не была на ее месте.

Она спустилась на лифте в вестибюль. На подъездной аллее стоял «Рейнджровер» с ключами в зажигании, любезно подогнанный Крисом, укравшим «Порше».

Мэгги открыла заднюю дверь, положила Питера на сиденье, потом закрепила автомобильное кресло и посадила в него сына, пристегнув ремнями. Села за руль, стараясь не повредить мягкое белое платье с капюшоном, в которое Корал ее одела. Не считая подвенечного платья и траурной одежды, это была самая элегантная вещь, которую она когда-либо носила. Пусть Корал продавала свое тело, чтобы его купить, но Мэгги было больше нечего надеть.

Она выехала на улицу, в ее сумочке лежал нераспечатанный результат теста на ДНК. Перед смертью Сэм попросил медиков взять у него анализ. Мэгги назначила им встречу в клинике рядом с ее церковью.

Она должна была ехать по Гудзон Паркуэй до пересечения с 96-й улицей, потом повернуть налево на Парк авеню и далее до Гарлема. Именно на Паркуэй в ту ночь, когда родился Джесс, она, Сэм, Феликс и Фрэнсис в панике бежали от людей Брауна. Ее путь должен был пройти по тем же местам.

В ту ночь Сэм чуть не погиб, защищая ее от людей Теомунда Брауна. Вчера он снова это сделал — ценой своей жизни, на этот раз. Ей хотелось увидеть реку Гудзон, потому что Сэм так ее любил.

У светофора Мэгги набрала номер церкви.

— Чао, — ответил Адамо.

На мгновение Мэгги удивилась, куда катится мир — итальянцы отвечают по телефону из церквей для негров, а черные женщины рожают в мексиканских лавочках. Может, таков план Господа?

— Чао, Адамо.

— Мэгги? Где ты? Почему не звонила? Я слышал, что Сэм погиб. Мне так жаль. Ты, должно быть, очень расстроена. Может, даже в отчаянии. Я это могу понять. Ты нашла Питера?

— Да, Адамо, нашла.

— О, это прекрасно! Дорогая, я хочу, чтобы ты забыла то, что я сказал, будто готов убить твоего мужа. Это было ужасно с моей стороны. Представь себе, убить отца младенца…

— Не волнуйся об этом, Адамо. Я как раз везу Питера сдавать тест на ДНК в клинику недалеко от церкви, и…

— А! Я тебя встречу. Сейчас пойду туда и буду на месте, когда вы приедете.

Мэгги улыбнулась.

— Ты добрый друг, Адамо.

— Не стану напоминать, что люблю тебя, дорогая, потому что твой муж только что умер. Еще слишком рано.

Голос Мэгги дрогнул.

— Да, Адамо, еще чересчур рано.

Она отключила телефон, так как подъехала к участку 96-й улицы, идущему через парк. Свернула на него и остановилась у первого светофора. Она почти чувствовала за спиной присутствие Сэма, готового защитить ее. Мэгги оглянулась на спящего Питера, пытаясь продлить ощущение, что муж где-то рядом. Увидела мужчину, лавирующего между остановившимися машинами. Двоих. Нет, троих.

«О, нет! Ох, Сэм!»

Это были «сикариос», как презрительно называла Корал людей Франсиско, те, кто пытался похитить Питера.

Они подбежали к «Рейнджроверу» и уже тянулись к дверцам. Заблокировала ли она их? Мэгги лихорадочно нажала кнопку общей блокировки дверей. Но это их не остановило. Один у всех на виду разбил правое заднее окно и сунул руку внутрь.

Питер с плачем проснулся.

Одна машина отделяла Мэгги от перекрестка и спасения. Женщина взвизгнула и нажала на педаль газа. Машина впереди закачалась, когда она врезалась в нее. Зажегся зеленый свет. Машины поехали.

Мэгги помчалась вперед, но «сикариос» стоял на задней подножке. Он потянулся к Питеру, который вопил от ужаса.

— Помогите! Помогите! — закричала Мэгги. Никто не услышал, она была в этом уверена. Может, они думают, что это снимают фильм?

«Сэм! Сэм! Что мне делать?»

Не выпуская руля, она потянулась назад, к Питеру, но мужчина оттолкнул ее руку.

«Сэм! Сэм!»

Она яростно нажала на газ и инстинктивно повернула машину в сторону светофора. Полный привод вынес «Рейнжровер» на бордюр, и мужчину зажало между машиной и столбом. Он свалился, взвыв от боли.

Прося у Бога прощения, Мэгги помчалась по улицам, дрожа всем телом, включив все органы чувств. Они не остановятся. Они приходили за ее малышом и не остановятся, пока не получат его. Поверят ли они даже анализу ДНК?

А что, если анализ докажет, что Питер не от Сэма? Может быть, Джесс одним прикосновением оплодотворил ее лоно, создав еще одного чудо-ребенка? Следует ли ей рисковать и доказывать что-то при помощи анализа?

Она больше не может так жить.

Как будто Сэм был в машине и руководил ею, Мэгги решила, что нужно делать. Она позвонила Адамо, и когда он ответил, сказала:

— Я не приеду.

— Почему? Что случилось? Куда ты едешь?

— Я возвращаюсь обратно.

— Куда — обратно?

— Я возвращаюсь в тот дом, где раньше работала. — Мэгги сама не верила, что она это говорит. Ей следовало двигаться в обратном направлении, но казалось, что сам Сэм поворачивает руль.

— Нет!

— Ты не можешь меня остановить.

— Mia cara, нет!

Мэгги отключила телефон и въехала в Центральный парк, где чуть было не похитили Питера, где она родила Джесса, когда люди Брауна стреляли в Сэма, где они с Феликсом гуляли в те дни, когда он извлекал ДНК из Туринской плащаницы. Она подъехала к сохранившемуся указателю на старую Бостонскую дорогу. Логика подсказывала, что следует спасаться бегством, как когда-то бежали рабы. Что вело ее обратно на Пятую авеню? Мэгги поставила машину у обочины перед домом Феликса. Когда швейцар подбежал к ней, она сказала, что приехала к Луису.

Он открыл для нее дверцу машины. Мэгги отстегнула Питера и взяла его на руки. По красному ковру, под зеленым навесом она прошла вслед за швейцаром к тяжелой стеклянной двери, которую он открыл за бронзовую ручку. Мэгги вошла по мраморной лестнице в здание, где работала на Феликса. Теперь оно казалось опустевшим. Сам воздух позволил ей почувствовать, что семья Росси уехала, что Сэма Даффи здесь нет — доброго, мудрого, жулика до самой смерти, но любящего, такого любящего…

Мэгги смотрела на себя с Питером в зеркала от пола до потолка, зная, что охранники здания тоже смотрят на нее и предупредят жильца пентхауса о том, что она здесь. Кто она — Черная Мадонна, держащая на руках святого младенца? Или Питер простой мальчик, а она — всего лишь горничная, предоставившая свою матку безумному ученому?

В мягком белом платье с капюшоном Мэгги чувствовала себя прославленной Жанной д’Арк, готовой взойти на костер, и ничего не имела против. Двенадцать лет назад она смотрела в это зеркало и гордилась своей новой шляпкой от Грэма Смита. Она смотрела в это зеркало в черной вуали, когда умер Джесс. Ей нравилось смотреть в это зеркало в тот момент, который мог быть концом ее жизни.

Питер, уютно лежащий у нее на руках, брыкался пухлыми младенческими ножками и старался схватить большую пуговицу на ее платье. Не сумев дотянуться до нее, он захныкал, и Мэгги стала качать его, напевая «О, Sole Mio», песню Адамо.

Она увидела, как над кабиной лифта зажглась цифра 1.

— Mia cara, — произнес кто-то.

Она оглянулась: там стоял Адамо, вместо теплой и беззаботной улыбки на его лице было выражение ужаса. Как он добрался сюда так быстро?

— Пойдем отсюда, моя Мэгги! Я тебя прошу!

— Нет, Адамо.

В ее сердце гремели раскаты грома, из глаз дождем лились слезы.

— Со мной Джесс. Со мной Сэм. Со мной Бог. Я иду по тенистой долине смерти.

Пришел лифт. Она вошла в него.

Адамо вошел вслед за ней.

— Я тоже с тобой.

Они держались за руки, пока лифт поднимался.

Когда двери открылись, там стоял Луис Монтесума, на стенах прихожей сверкали подсвеченные сзади жемчужины, драгоценные камни и кристаллы. Он был в сапогах, у пояса висел нарядный чехол, в руке был серебряный кинжал.

— Одно ваше движение, сеньор, и я изрежу ей лицо, — сказал Луис.

Питер захныкал.

— Отпустите ее руку! — приказал Луис.

Адамо не подчинился.

— Выходи, Мэгги Даффи. А вы, сеньор, оставайтесь там, если не хотите увидеть, как она умрет. — Он прицелился клинком в переносицу Мэгги.

Адамо отпустил Мэгги. Она вышла из лифта.

Приставив кинжал к Мэгги, Луис протянул руку в лифт и нажал кнопку вестибюля. Двери закрылись. Адамо уехал. Луис широко раскрытыми глазами смотрел на Питера.

— Gracias a Dios! Aqui esta el niňo[72].

Испуганная Мэгги закричала:

— Говорите по-английски!

Луис нахмурился.

— Да, это крик всех гринго. «Говорите по-английски! Кланяйтесь нам!» А что, если мы вам скажем: «Говорите по-испански, сеньора Даффи»?

— Что? — недоверчиво спросила она. — В такой момент, как сейчас, вы обвиняете меня, что я не выучила язык так же хорошо, как вы выучили испанский?

— У меня смешанная кровь!

— Да? Ну, и у меня тоже.

Луис фыркнул.

— Я понимаю, почему существует конфликт между мексиканскими американцами и афроамериканцами.

— Неужели? — ответила Мэгги. — Никто мне об этом не сказал. Люди есть люди. Если подумать, какие бы проблемы ни были у вас связаны с Мексикой, у меня, возможно, похожие проблемы связаны с Африкой. — Она попыталась улыбнуться. — Может быть, мы это обсудим?

— Mujer estupida![73] Отдай мне ребенка, — сказал Луис, целясь кинжалом в ее сердце, словно собирался вырезать его.

Мэгги крепче прижала к себе Питера.

— Зачем? — закричала она. — Зачем, зачем, зачем?

Он криво усмехнулся

— Это для реконкисты, если хочешь знать. Давай сюда ребенка!

— Для рекон… что? Ты раньше был здесь дворецким. Что происходит?

Луис дрожал, бормотал слова, которых она не понимала. Он быстро шагнул к ней, сунул руку под Питера и ударил ее рукояткой кинжала. Мэгги почувствовала, как висок пронзила боль, в глазах вспыхнул белый свет, но она не упала — только зашаталась и крепче сжала Питера, который вопил от страха.

Луис приставил кинжал к ее горлу.

— Отдай его мне, или я лишу тебя жизни! Я не позволю одному человеку помешать спасти мой народ!

— Спасти твой народ? — ахнула Мэгги. — Тогда давай, сделай это. Я больше не вынесу. Бог не предназначил меня в матери, это ясно как день. Я больше не буду спорить с Богом, и не стану от тебя убегать!

Луис поднял брови и приставил острие к горлу Питера.

Рыдая, Мэгги закричала:

— Когда убьешь его, убей меня тоже. Я не могу еще раз пережить потерю ребенка. Убей нас обоих одновременно. Давай, сделай это!

— Ты смеешь считать себя мадонной? — заорал Луис. — Ты не мадонна! Ты просто еще одна шлюха!

Он протянул руку и рванул мягкое белое платье Мэгги, сдирая его с ее тела. Она цеплялась за Питера, пока Луис срывал с нее платье, пока она не осталась в одной белой комбинации, надетой поверх белого поддерживающего лифчика и белых трусиков, доходящих до талии.

Луис попятился и разразился хохотом, держа в руке кинжал.

Он порочен или безумен? Мэгги в отчаянии подняла глаза к потолку и начала молиться:

— Боже, это я, Мэгги. Ты меня слышишь?

Луис рассмеялся еще громче.

— Услышь меня в час моей беды. Это твоя служанка, Мэгги Даффи, и мне нужна твоя помощь. Я прошу тебя…

— Замолчи! — завопил Луис.

— Я ищу…

— Тихо, я сказал!

— Я стучусь в твою дверь. Я прошу тебя спасти Питера, моего сына. Второй ли он Иисус, или нет, он просто маленький мальчик.

— Ты заткнешься или нет?

— Я верю в тебя. Всегда верила. Даже в этот момент я чувствую тебя в своем сердце.

Луис презрительно усмехнулся.

— Я тебе скажу, кто ты такая, сеньора Даффи. Ты — глу-у-упая женщина! Ты носишь глупое белье! И еще, сеньора, ты очень, очень уродлива, тебе это известно? Наверное, никто этого тебе не говорил, чтобы не задеть твои чувства.

— Боже, это Мэгги Даффи. Я прошу, я умоляю, я взываю к тебе. Сдвинь ради меня гору, скорее!

Луис хихикнул.

— Наверное, ты самая глупая женщина из всех, кого я знаю. Ты сама виновата во всем. Как ты смеешь претендовать на то, чем не являешься? Твой сын просто мальчик, каких миллионы, у него нет шансов остаться в живых, не говоря уже о том, чтобы обманывать публику. Моему народу нужен твой сын. Ты его мне отдашь.

— Сдвинь гору. Прошу тебя!

Мэгги не совсем поняла, что случилось дальше, но ей показалось, что воздух наполнился запахом роз. Она оглядела комнату в поисках источника аромата, она чувствовала себя так же, как Хуан Диего на горе Тепеяк, когда Дева Мария Гваделупская сотворила для него розы.

Она услышала, как ахнул Луис. Затем комнату каким-то образом залил свет. Она увидела, как Луис уронил кинжал и упал на колени, по его лицу внезапно полились слезы. Затем он снова заговорил по-испански.

— Nuestra Seňora de Guadalupe! — воскликнул он.

Дальше происходило нечто еще более странное. Он сказал:

— Матерь Божья, я Луис, твой покорный слуга. Ты благословила меня, явившись ко мне.

Его глаза смотрели так странно, что Мэгги помахала рукой перед ними, но он не среагировал. Что бы он ни видел, это была не она.

Затем Луис низко склонился и поцеловал ее ступни.

Потрясенная, Мэгги уставилась на него широко открытыми глазами и решила, что это подходящий момент, чтобы уйти.

Она двинулась к лифту, но Луис пополз за ней на коленях, как те паломники, которых описывала Терезита. Выражение его лица было восторженным, в глазах ни горечи, ни опасности. Она нажала кнопку вызова лифта, а Луис продолжал ползти, двигаясь так, будто он ничего не весит, будто стоит на коленях в воздухе, а не на твердом полу в прихожей Брауна, продолжая свой разговор с той, за которую он ее принимал. Он говорил по-испански, поэтому она не понимала.

Он молитвенно сжал ладони, потом прикоснулся ими к ее ступням.

К счастью, лифт пришел быстрее, чем обычно, и Мэгги вошла в него. Луис пытался войти следом, но она решила, что это плохая идея. Грозным, как Мэгги надеялась, голосом, она крикнула: «Нет!» и вытянула вперед ладонь.

Луис попятился назад и уткнулся лицом в пол, подобно человеку, душа которого обрела спасение. Когда двери лифта закрылись, он поднялся и широко развел руки в стороны, со словами:

— Gracias, gracias, gracias, Seňora!

Мэгги захотелось зарыдать от его набожности, но она не стала. Ей необходимо было видеть. Вместо этого она твердила: «Благодарю тебя, благодарю тебя, благодарю тебя, Боже!»

Адамо был там, когда она спустилась в вестибюль, и там же стояли полицейские. Он их вызвал. Они сказали, что не собираются врываться в дом Луиса Монтесумы без всякой причины. Есть ли у Адамо доказательства, что женщину и ребенка удерживают там против их воли? Более того, является ли человек, сообщивший об этом предполагаемом преступлении, гражданином Америки? Где виза Адамо, паспорт, или иммиграционное удостоверение?

Именно в этот момент появилась Мэгги. Полицейские почтительно спросили, все ли с ней в порядке.

— Со мной все хорошо, — ответила она.

Ее не остановили, когда она взяла Адамо под руку. С Питером в другой руке, Мэгги вышла на улицу и, стоя на красном ковре здания, вдохнула воздух Нью-Йорка.

Она заметила, что прохожие глазеют на них, без сомнения, гадая, не появятся ли эти кадры в вечерних новостях. Они не привыкли видеть женщину в одной белой комбинации в этой части Пятой авеню.

— Подождите здесь, — сказал швейцар и пошел за «Рейнджровером» в гараж для жителей дома, куда он его поставил.

Адамо все время следил за всеми, кто приближался к ним. Вскоре подъехала машина.

Мэгги потрогала красивые усы Адамо.

— Я рада, что ты приехал за нами.

— Я люблю тебя, моя дорогая. Буду ждать того дня, когда ты тоже полюбишь меня.

Питер загукал, и Мэгги поцеловала его. Короли ее сердца умерли; да здравствует король.

Эпилог

Три года спустя на ранчо Мичоакан Франсиско вывел на прогулку свою новую ацтекскую кобылу. Он скрестил ее с призовым жеребцом с другого ранчо, и теперь у нее начались роды.

— Все в порядке, Спящая Красавица. Все в порядке, — шептал он лошади.

Из главного дома доносилась мексиканская серенада «La Feria de las Flores», «Ярмарка цветов». Оттуда вышла беременная женщина и позвала его, держась рукой за поясницу. Она была тем цветком, который он пересадил в сад своего дома.

— Франсиско, твоя мать звонит.

Его мать не приехала на их свадьбу. В семье шепотом говорили, что он женился на проститутке, на шлюхе гринго.

Женщина крикнула:

— Она говорит, что хочет быть здесь, когда родится ее первый внук. Что мне ей сказать?

Франсиско улыбнулся Корал:

— Решай сама.

Она на мгновение задумалась, потом решила не помнить зла.

— Пусть приезжает.

Франсиско кивнул.

На крыльце за спиной Корал играла их рыжеволосая дочь.

— Мама, папа, когда появится мой братик?

— Скоро, мое сокровище, — крикнул в ответ Франсиско.

Он смотрел, как Корал взяла на руки девочку. Никому не понадобился тест на ДНК, чтобы понять, кто ее отец. Когда она родилась, Франсиско три дня отказывался видеть Корал и говорить с ней. Потом вернулся и подписал свидетельство о рождении. Он сказал своим родным, что пока они не признают его жену и дочь, их не будут принимать на ранчо Мичоакан.

Франсиско смотрел, как Корал целует рыжеволосую девочку, которую они назвали Саманта Мигель, в честь обоих ее отцов.

Ватикан был в отчаянии, потеряв Эваристо, кардинала Салати, которого многие считали князем церкви. Вскоре после его ухода появилась благотворительная организация «Milagro de la Virgen», «Чудо Мадонны», однако никто не знал личности ее основателей. Во всех многочисленных местах ее размещения в США давали бесплатные уроки английского языка для иммигрантов из Латинской Америки и дорогостоящие уроки испанского языка для тех гринго, у которых хватало здравого смысла его изучать.

В Мексике, под охраной банды людей Франсиско, фонд «Чудо Мадонны» преследовал честолюбивые, далеко идущие цели, первой из которых было убедить и богатых, и бедных в том, что можно прекратить умирать и начать жить. Он стремился свести к минимуму коррупцию системы, которая поддерживала наркокартели и тяжелым грузом лежала на экономике. Он способствовал росту последней, и поэтому мексиканцам уже не нужно было тайком пробираться через границу, чтобы выжить.

Фонд «Чудо Мадонны» побуждал Мексику думать о будущем и почитать прошлое, бороться с негативным образом, который оставили после себя конкистадоры, и наконец-то снять сапог правительства с шеи народа.

Через три месяца пресса потеряла интерес к «Йерберии Гваделупе». Терезита не возражала, потому что какой-то мужчина на мотоцикле привез ей большой конверт без сопроводительной записки и обратного адреса, зато плотно набитый деньгами.

Мэгги Кларисса Джонсон Даффи Морелли так и не сделала тест на ДНК. Она, Адамо и Питер исчезли. Некоторые говорят, что они живут на другой вилле на берегу другого, огромного и красивого озера на севере Италии.

Благодарности

В память о моем брате, Джоне Портере Райнсе, оперном теноре, давнем друге и наперснике, который помог мне со всеми моими книгами, потому что был таким умным и с такой доброй душой. Оставь для меня место в хоре, Джон.

Большое спасибо моим бесценным первым читателям, Фрэнку Лэнкфорду и Чаку Швейгеру, которые комментировали первые наброски глав из серии «Украденный Христос», когда я их писала. Хосе Родеа и Беки Сориа дали прекрасные отзывы и исправили ошибки в моем испанском языке. Оставшиеся ошибки, имеющие отношение к языку и культуре Мексики, полностью на моей совести. Как всегда, особенно я ценю несравненных членов «НовелПро», онлайнового семинара, который я организовала. Критика этих талантливых писателей помогла мне создать следующие черновые варианты.

Я не стала бы писателем, если бы не мои покойные родители: Джасинто Анелле Райнс-старший, чей дух был со мной с тех пор, как он покинул эту землю, когда мне было четыре года, оставив незаконченным свой первый роман; и поэтесса Джулия Уотсон Барбур, которая наполняла мой дом книгами, мой мозг — идеями, а мое сердце — любовью, пока не скончалась в 2006 году.

Фрэнк Лэнкфорд подхватил меня там, где они покинули, и преданно поддерживал при помощи новейших компьютеров и прочих ресурсов, исследовательских путешествий за границу и справочных материалов — задолго до того, как я опубликовала хоть одну строчку. Целой вечности не хватит, чтобы отблагодарить тебя, Фрэнк.

Дж. Р. Л., 2012

Примечания

1

Кто я такой? (итал.)

2

Я тебя очень люблю, мама (итал.).

3

Сию минуту (исп.).

4

Мой дружок (исп.).

5

Метис (исп.).

6

Церковь (исп.).

7

Чарро (исп.) — общее название жителей Саламанки и Мексики.

8

Китайская крестьянка (исп.).

9

Перевод М. Нижегородова.

10

Марго Фонтейн (1919–1991), выдающаяся английская балерина.

11

Это ужасно! (исп.)

12

Еще ужаснее! (исп.)

13

Шлюха! Слабоумная кляча! (исп.)

14

Завтра (исп.).

15

Братья Сапата Саласар, Эуфемио и Эмилиано — мексиканские революционеры, боровшиеся против диктатуры П. Диаса (1910), национальные герои Мексики.

16

Это невозможно (исп.).

17

Белая женщина (исп.).

18

Благодарение Богу (исп.).

19

Partera — акушерка (исп.); curandera — знахарка (исп.).

20

Ларьки (исп.).

21

Быстрый секс, воды духовного познания, мистические книги, гадание на картах (исп.).

22

Зависть, болезни глаз, пагуба, порча (исп.).

23

Ясновидящая (исп.).

24

Домашние средства лечения (исп.).

25

Боже мой! (исп.)

26

Потрясающая (исп.).

27

Повышенный интерес ко всему иностранному (исп.).

28

Испанцы, переселившиеся в Латинскую Америку (исп.).

29

Креолы (исп.).

30

Моя дорогая (итал.).

31

Я был таким глупым (итал.).

32

Достоинство (исп.).

33

Добропорядочной женщиной (исп.).

34

Семья превыше всего! Да здравствует Мексика! (исп.)

35

Теперь мы поговорим с Франсиско (исп.).

36

Пожалуйста, простите меня. Мне не следовало делать то замечание (исп.).

37

Ни за что (исп.).

38

Ты всего лишь потаскуха гринго (исп.).

39

Маленький член (исп.).

40

Какие большие (исп.).

41

Женский половой орган (исп.).

42

Алло! Корал, это твой Франсиско (исп.).

43

А! Франсиско. Как ты, как дела? (исп.)

44

Моя драгоценная потаскушка (исп.).

45

Не мешать! (исп.)

46

…домой, красавица? (исп.)

47

Домой, быстро! (исп.)

48

Черт! (исп.)

49

Я мексиканец (исп.).

50

Иезавель — библейский персонаж, жена израильского царя Ахава, стремившаяся ввести в Израиле идолопоклонство. Ее имя — синоним жестокости, коварства и нечестивости.

51

Да, сеньор. Добро пожаловать (исп.).

52

Выставка цветов (исп.).

53

25-струнная гитара.

54

Трехструнный музыкальный инструмент.

55

Иди сюда (исп.).

56

Благодарю тебя, мать, благодарю тебя, отец (исп.).

57

Хочешь подраться? (итал.)

58

Что скажешь, малыш? (исп.)

59

Войдите (исп.).

60

Доченька (исп.).

61

Мама, папа, я ваш сын, Луис (исп.).

62

Как дела (исп.).

63

Где Корал? (исп.)

64

Терпение (исп.).

65

Почему ты так считаешь? (исп.)

66

Что-нибудь легкое (исп.).

67

Сейчас же, понятно? (исп.)

68

Двоюродный брат (исп.).

69

Желаю видеть ее (исп.).

70

Детская игра: под музыку дети ходят вокруг ряда стульев; когда музыка прекращается, играющие бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем играющих.

71

Мата Хари (наст. имя Маргарета Гертруда Зелле), танцовщица и куртизанка голландского происхождения, широко известная своей шпионской деятельностью во время Первой мировой войны.

72

Слава Богу! Малыш здесь (исп.).

73

Глупая женщина! (исп.)

Content

Дж. Р. Лэнкфорд
Святой самозванец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Благодарности

Примечания