Ванда Мараховска, Анна Мильска

Сказки далеких островов и стран

О султане Дарае, о газели и о нищем (Суданская сказка)

Давным-давно, много лет тому назад, жил в одном городе человек по имени Дарай. Он был очень беден, а когда у него умерла жена, он совсем пал духом и до того обнищал, что часто с утра до вечера просиживал голодный. Потом, чтобы прокормиться, он начал собирать подаяние по домам, выискивать отбросы в городских мусорных ямах. Ему приходилось подолгу копаться, чтобы найти засохшую ячменную лепешку или огрызок банана.

Однажды, когда он, как обычно, рылся в мусоре, вдруг что-то блеснуло, и Дарай, не веря своим глазам, выудил из кучи отбросов серебряный шиллинг.

Долго вертел он монету в руках, рассматривал ее, перекатывая на ладони, и думал:

«Куплю-ка я себе хлеба, много, много хлеба. И мяса — сочного, чудесного, ароматного мясца! И еще, может быть, хватит на какую-нибудь одежку, ведь сквозь дыры моего тряпья уже тело просвечивает… Ого-го-го! Целый серебряный шиллинг! Значит, счастье мне еще не изменило».

И Дарай бодро зашагал к базару.

Смотрит — идет посреди улицы крестьянин с большой бамбуковой корзиной и во все горло кричит:

— Газель, газель, прекрасная молодая газель!

— Эй, послушай, — окликнул его Дарай, — что у тебя в этой корзине?

— Газель, газель, купите живую газель! — продолжал крестьянин зазывать покупателей.

— А ну, неси-ка ее сюда, посмотрю, что за газель, — сказал Дарай.

В толпе вокруг Дарая поднялся хохот.

— Делать тебе, видно, нечего, — кричали Дараю, — только голову людям морочишь!

— Чего вы смеетесь над ним? — удивился крестьянин. — Не было бы у него денег — не стал бы он меня подзывать!

— Ха-ха-ха! — не унимались зеваки, — да ты только приглядись: все свое богатство он из помойки выскабливает. Каждый день копается, как курица в мусоре!

— Был бы у него хоть грош за душой, он и думать не стал бы о твоей газели, а купил бы себе горсть проса — он ведь вечно ходит голодный! — воскликнул толстый продавец ковров. — Сам себя не прокормит, а то еще будет газель кормить!

— Да что там, Дарай только морочит всем головы! — откликнулся хозяин лотка с фруктами, — у него и на горсть фиников денег не хватит!

— Ну, я знать ничего не знаю. Я — купец, а он — покупатель, — отозвался крестьянин, почесывая затылок, и зашагал к Дараю. Люди гурьбой двинулись за ним, любопытствуя, что будет дальше.

— Эх, дорогие, в нашем деле ведь и так случается, — рассуждал на ходу крестьянин, — подзовет, бывало, меня богач: «Эй, слушай, ступай-ка сюда, продай свою газель». А потом, как рассмотрит ее вблизи — начнет нос воротить. И мала она, мол, слишком, и дорого, мол, я запросил за нее… Так и не возьмет ее. А бедняк, бывает, скорее купит. В торговле ведь никогда вперед не угадаешь!..

— Да ты что, не веришь нам? — уговаривали его прохожие. — С тех пор, как умерла жена Дарая, у него и гроша ломаного за душой нет. Любопытно только, как он теперь извернется, когда ты убедишься, что покупать твой товар он и не собирается! Но ты уж не спускай ему, проучи хорошенько палкой, чтобы навсегда пропала у него охота такие шутки шутить!

— Нет, не станет бедняк издеваться над человеком, который тащит на себе этакую тяжесть, — сказал крестьянин, ставя перед Дараем корзину.

Тот взял газель на руки, освободил ее от веревок, погладил, а потом спросил:

— Сколько же ты хочешь за нее?

— Один шиллинг, — ответил продавец.

Столпившихся вокруг зевак разбирал смех, а бородатый продавец ковров от хохота даже за бока схватился.

— Ну, и что ты сейчас будешь делать? Откуда возьмешь этот шиллинг, недотепа? — кричали Дараю из толпы.

— Почему вы так смеетесь надо мной? — отозвался бедняк. — Разве я когда-нибудь кому-нибудь что плохое сделал? Или обидел кого? Почему же вам пришло на ум, что я захочу обмануть этого человека, захочу заставить его попусту трудиться? — И, размотав тряпочку, в которую был завернут шиллинг, Дарай тут же заплатил за газель.

— Вот видите, — сказал обрадованный крестьянин, прищелкнув языком от удовольствия и подбрасывая полученную монету на ладони, — стоите вы все вокруг в шелковых тюрбанах, в дорогих одеждах, откормленные, пузатые и только хохочете, а газели никто не покупает. А вот этот бедняк сразу, не торгуясь, выложил за нее что полагается. А послушай я вас — мне бы до ночи пришлось простоять на солнцепеке и кричать:

«Эй, добрые люди, кто купит газель, молоденькую газель, красивую и ласковую, да и на мясо годную!»

Довольный, посмеиваясь, торговец поспешил к себе в деревню.

А Дарай взял газель на руки и понес ее в свою пещеру в заброшенных каменоломнях за городом.

Там он напоил ее, выскреб из мисочки для нее остатки проса и накормил голодное животное. Уложив газель на собственную постель, он вышел из дому с кувшином — выпросить для нее немного молока.

Так прошло несколько дней.

Дарай вскакивал на заре, спешил к мусорным ямам, набирал там горсть проса, а иногда выпадало ему счастье найти подгнивший банан или пару фиников, и всем этим он делился со своей газелью.

Вот только молока ему не всегда удавалось выпросить, да и с травой было трудновато: вокруг города все было выжжено солнцем. Так что не раз и газель, и ее хозяин оставались голодными.

Однажды — дело было далеко за полночь и Дарай давно уже спал — вдруг пробудился он от того, что кто-то ласково лизал ему щеку. Это газель поднялась со своей подстилки и заговорила человеческим голосом:

— Выслушай меня, господин мой!

— Да что это — пригрезилось мне, что ли? — так и подскочил нищий. От волнения Дарай даже выбежал из своего убежища. — Да, наверняка это сон! Газели ведь не умеют разговаривать! Ну и глупый же я!

Однако рядом снова раздался тот же голос:

— Успокойся, господин мой. Лучше выслушай меня внимательно. С той минуты, как ты выкупил меня за столь высокую цену, я не раз уже могла бы убежать отсюда, но не сделала этого, потому что ты был так добр ко мне! Отвалил за меня целый шиллинг, делился со мной каждым куском, который тебе удавалось достать. Сам от голода чуть с ног не валился, а меня поил молоком, которое тебе у людей выпрашивать приходилось. Вот и решила я никогда не покидать тебя, но только при одном условии: хотелось бы мне каждый день на рассвете убегать отсюда далеко, далеко, в лес или в степь, а когда я там напасусь на сочных лугах, на берегах озер и рек, — с заходом солнца буду возвращаться к тебе. И тебе станет легче — не придется раздобывать для меня еду, и я вырвусь на долгожданную свободу. Что же делать, — на твоих хлебах я никогда не вырасту и не окрепну, так и останусь маленькой и хилой.

— Поступай, как знаешь, — отозвался озабоченный бедняк, — верю охотно, что предпочитаешь ты зеленые леса моей серой нужде. Но без тебя мне будет грустно, грустно и пусто… Поэтому об одном тебя прошу: возвращайся ко мне, не бросай меня!

— Как хорошо, что ты сам меня отпускаешь! — обрадовалась газель, — а вернуться я обязательно вернусь! Итак, прощай, до завтрашнего вечера!

Вскочила она и тут же умчалась вдаль. С минуту еще доносился до Дарая топот ее копытец и шум катящихся из-под ее ног камней. Потом все стихло.

— Ах, дорогая моя газель, — печально вздохнул он, — сдается мне, что не видать мне уже тебя больше! — И, понурившись, направился к мусорным ямам.

На следующее же утро соседи, заметив, что с Дараем уже нет его газели, принялись издеваться над ним:

— Что, сбежала от тебя твоя газель?! Ну, да не огорчайся — другую себе купишь! У тебя ведь шиллинги не переводятся!

А другие еще добавили:

— Даже бессловесная тварь — и та покинула тебя, недотепу. Только милостыню клянчить ты и способен!

Дарай, не сдержав слез, убежал к себе в нору.

Солнце зашло. Опустилась темная ночь. А Дарай все не спит, все ворочается с боку на бок на своей жесткой подстилке и прислушивается.

«А что, как газель вернется? Может она и правду сказала?» — думает бедняга. — «Но где там, зачем бы ей возвращаться к такому нищему? Зачем ей покидать леса и зеленые полянки, заросшие ароматной травой и цветами?!»

Закрыл он, было, глаза, как вдруг слышит, — катятся камешки и легко постукивают копытца.

А минуту спустя газель уже стояла перед ним так близко, что он почувствовал на своем лице ее влажное дыхание.

Дарай и плакал, и смеялся от радости.

— Ты все-таки вернулась, моя газель! А я уже думал, что больше тебя не увижу!

— Как же ты не поверил мне? — упрекнула его газель, — я ведь дала слово вернуться и вернулась. Я не бросаю тех, кто делает мне добро!

С тех пор так и повелось у них: целыми днями газель паслась на свободе, носилась что есть духу по горам и лугам, а на ночь всегда возвращалась к Дараю.

Вскоре газель выросла и окрепла, сделалась быстрой как птица, а уж хороша была так, что и насмотреться на нее нельзя было.

Соседи, наконец, обратили внимание на то, что каждый вечер газель возвращается в логово нищего, и просто ума не могли приложить, что это за чудо.

— А что, как этот Дарай — волшебник? Может, он только прикидывался нищим? А газель, может быть, просто-напросто заколдованная принцесса? Что-то здесь да не так, — судили и рядили они. — Виданное ли это дело, чтобы дикая газель из лесу к человеку возвращалась! Нет слов — он уж наверняка ее околдовал! Надо б ее поймать, тогда и вся правда выйдет наружу.

А Дарай по вечерам расспрашивал газель:

— Расскажи мне, дорогая подружка, красива ли эта страна, откуда ты возвращаешься ко мне? Как проходят твои дни?

— Ах, дорогой мой господин, — отвечала газель, — там, откуда я прихожу, так хорошо, как нигде в мире. Лес — густой и темный, а на полянах растет зеленая мягкая трава и цветут цветы. Набегавшись, я ложусь и отдыхаю в тени папоротников. Птички распевают на деревьях, тут же бежит-спешит ручеек, в котором я ежедневно купаюсь. Вот только охотников мне надо остерегаться: однажды один выстрелил в меня, но я, к счастью, отскочила в сторону. О, не все люди так добры, как ты, мой господин! В моем лесу нет никаких дорог и просек, одни лишь тропинки к водопою, протоптанные оленями и дикими кабанами. А за лесом тянется вельд, трава там такая высокая, что я в ней прячусь с головой. Но в вельде обитают львы, тигры и слоны. Вот я и стараюсь обходить эти места стороной. Поэтому больше всего я люблю горы — там я чувствую себя в безопасности, — редко кто может взобраться на их высокие скалистые вершины, где растет лишь мох да мелкий кустарник. А небо там чуть ли не касается моей головы.

— Ах, как мне хотелось бы побывать там с тобой, — вздохнул бедняк. — Но я рад, что хоть ты счастлива. Однако, будь осторожнее, моя дорогая: люди ведь охотятся за газелями из-за их сочного нежного мяса!

Однажды утром, не успела газель покинуть Дарая, как на улице послышался топот, шум, выкрики: «Ловите ее! Держите! Вяжите веревками!»

Газель что было сил пустилась вперед и стрелой унеслась в лес, оставив далеко позади своих преследователей.

Вернулась она на этот раз поздно ночью.

— Друг мой и господин, — обратилась она к Дараю, — соседи твои решили меня поймать. Придется теперь мне быть еще более осторожной. Ты уж не беспокойся, если я иной раз не вернусь на ночь. Понимаешь, пришла пора и мне что-нибудь сделать для тебя. Я уже достаточно выросла, окрепла, могу выдержать любые трудности, могу пуститься по свету, на поиски твоего счастья. Прощай и жди меня терпеливо.

Газель умчалась в свои любимые далекие горы. В полдень она была уже в узкой расщелине, поросшей мхом и тамариском.

День был жаркий. Утомленная длинной дорогой, газель заснула под раскидистым кустом, а потом, проснувшись, взялась за дело: оглянувшись по сторонам и прислушавшись, не идет ли кто, она принялась бить копытцем о землю. Минуту спустя что-то звякнуло, и огромный камень скатился из-под ее ног вниз. И тут же он засверкал так чудесно, что газель даже зажмурила глаза.

— Алмаз! Ну и блестит, — обрадовалась она, — как звезда на небе! Хотелось бы мне подарить его моему господину, тогда не пришлось бы уже бедняге рыться по мусорным ямам, кончилась бы его нужда. Но тогда ведь его наверняка убили бы злые люди. Или же засадили бы в тюрьму, заподозрив, что этот драгоценный камень он украл. Откуда, мол, алмаз мог оказаться у такого бедняка? Только несчастье принесло бы моему господину такое сокровище. Допустим, пойдет он на базар алмаз продавать, чтобы получить взамен те серебряные и золотые кружочки, за которые в мире людей можно все раздобыть. А купцы рассмотрят камень и удивятся: ведь такой величины алмаз еще никому из них не случалось видеть. Вот и примутся они расспрашивать господина, как да откуда раздобыл он алмаз. И не поверят они ни тому, что Дарай нашел его сам, ни тому, что получил камень в подарок. Так уж повелось на свете: не верят люди бедняку. Нет, нет, ни за что не вернусь я к моему спасителю с этим сокровищем. Из-за этого алмаза он может поплатиться свободой или даже жизнью. Надо как-то иначе ему помочь…

Газель поспешно схватила алмаз и стремглав побежала вниз, в долину. Так бежала она целую ночь, целый длинный день, останавливаясь изредка, чтобы отдохнуть, пощипать травку и утолить жажду водой из ручьев или горных озер, а потом снова пуститься в путь. И все время алмаз она берегла, как зеницу ока. В конце третьего дня, в самый полдень, она остановилась перед воротами большого города.

— Теперь для меня начинается самое трудное. Ну, смелей, вперед без страха! Мне бы только оказаться перед лицом самого султана, — подбадривала она сама себя, вихрем мчась среди бела дня по улицам, запруженным толпами народа, кишащим купцами, лотошниками, лошадьми, ослами, верблюдами, повозками и каретами.

— Быстрей, быстрей, — подгоняла газель сама себя, — только бы никто меня не заметил!

Купцы и лотошники побросали свои товары, а дети с криком и свистом мчались вслед за невиданной на городских улицах гостьей. Но газель, не глядя по сторонам, опрометью неслась вперед. Без сил, почти бездыханная, очутилась она у ворот королевского дворца. А за ней сбегались прохожие, которые все-таки ее разглядели среди городской толчеи.

Как раз в этот момент на дворцовом крыльце восседал на своем троне сам султан со своей свитой. Газель, едва дыша от усталости, остановилась перед троном и выпустила изо рта драгоценный алмаз, который по каменным плитам дворцовой площади покатился прямо к стопам султана. И от этого камня исходило такое сияние, что людям пришлось даже заслонить ладонями глаза.

— Приветствую тебя, Великий Султан, — еле переводя дыхание, обратилась газель к властителю этой страны. — Изволь принять этот скромный дар от твоей слуги.

— Кто ты? — воскликнул пораженный султан. — Быть может я вижу заколдованную принцессу или владычицу таинственной горной страны? Ты ведь приносишь мне в дар сокровище, достойное, пожалуй, царской короны! Скажи, откуда ты?

— Я все о себе расскажу, мой государь, но сначала прикажи меня напоить. Я умираю от жажды.

По приказу султана слуги в серебряной миске принесли газели родниковую воду. Она утолила жажду и так начала свой рассказ:

— Я счастлива, что могу собственными глазами узреть тебя, о мой государь! Блеск этого алмаза бледнеет при сиянии, исходящем от тебя, о могучий владыка всего Юга и Востока! Я прибыла из далекой страны, из-за высоких гор, из-за широких рек. Принесла я тебе скромный дар от своего господина — великого султана Дарая, — да продлится жизнь его вечно! Мой владыка прослышал о том, что есть у тебя, государь, дочь прекраснее месяца. И отправил меня к тебе как посланницу своей любви. Но соблаговолишь ли ты дать согласие на его просьбу или изволишь отказать ему в руке своей любимицы, — об одном лишь мой господин просит тебя: не откажи — и прими его дар, хоть и недостоин он твоего величия, твоего могущества и славы.

Очень удивили султана слова газели, и он ответил:

— Передай своему господину, что я от всего благодарного сердца принимаю его прекрасный дар. Однако, хотелось бы мне порадовать свои очи лицезрением великого султана, прежде чем решусь я отдать ему свою единственную дочь, зарю моей жизни, надежду моего трона. Ну, а сейчас, дорогая посланница далекого владыки, ты должна отдохнуть от трудов твоего длинного пути.

Эй, слуги! Проводите газель во Дворец Роз, постелите ей мягчайшую подстилку и подайте ей драгоценную золотую миску с молоком и рисом.

— Благодарю тебя, мой дорогой султан, солнце Юга, за гостеприимство, мне оказанное. Я охотно отдохну в твоем дворце этой ночью, а утром, ни свет ни заря, пущусь в обратный путь. Итак, прощай, мой государь, и сохрани меня в своей памяти. Вскоре появлюсь я у твоего порога вместе с могучим султаном Дараем, да продлит Аллах его жизнь!

— Счастливого тебе пути! — пожелал ей султан. — Только бы поскорее мне узреть твоего господина.

…Тем временем в городке, где жил Дарай, все посмеивались и издевались над бедняком, который не пил, не ел, а лишь день и ночь глядел на дорогу.

— Эх ты, дурень! Газели тебе захотелось, — кричали они наперебой. — С каких-то это пор нищий попрошайка последний свой грош отдает за такую животину, что ни молока не дает, как корова или коза, ни в упряжку не годится, как конь или вол? Зарезал бы ты ее — хотя бы мясо у тебя было, а ты, дурачина, выпустил ее на волю.

Однажды ночью, когда Дарай потерял уже последнюю надежду увидеть газель, она появилась в его логовище, тяжело дыша от быстрого бега, измученная долгой дорогой.

— Ах, ты вернулась, моя газель, ты снова со мной, моя подружка дорогая! — радостно воскликнул Дарай. — А я чуть было не поверил, что ты забыла обо мне или — еще того хуже — что с тобой приключилась какая-нибудь беда. Здорова ли ты? Не обидел ли тебя кто? — с беспокойством расспрашивал он ее, счастливый, как ребенок. — Я ведь уже оплакивал тебя все эти дни и места себе от горя не находил. Ну, а сейчас расскажи, где ты пропадала так долго, что делала. Как радостно мне снова повидать тебя, почувствовать, что я не так уж беден и одинок.

— Ох, господин мой, — сказала газель, — не забыла я о твоих благодеяниях. Лежала я на мягчайших подушках, ела из золотых мисок, но все время неустанно думала о том, как бы мне тебя, мой спаситель, осчастливить. И кажется мне, что скоро я достигну своей цели. Только ты должен меня слушаться беспрекословно и не спрашивать ни о чем. А сейчас я изнемогаю от усталости — пора мне отдохнуть. Завтра нас ждет долгая дорога.

На рассвете газель разбудила Дарая и сказала:

— Возьми с собой лишь этот дорожный посох, остальное оставь тут. Сюда мы уже никогда не вернемся.

Дарай рассмеялся:

— А что же еще есть у меня, моя дорогая газель, кроме нищенского посоха да этих моих лохмотьев? Ни горсточки проса, ни перегнившей подстилки, ни старого кувшина для воды мне не жаль оставить. А тех, кто подсмеивался над моей нуждой, науськивал на меня собак, мне тоже не жаль покинуть. Ведь больше всего они издевались надо мной из-за того, что я откупил тебя за целый серебряный шиллинг да еще заботился о тебе, моя дорогая газель.

И пустились они в путь. Долго ли, коротко ли они шли, но наконец добрались до куста тамариска, того самого, под которым на глазах у газели простой камень недавно обратился в драгоценный алмаз. Тут они остановились, и газель сказала:

— Дорогой мой господин и спаситель! Набери в свою суму побольше этих камней, что валяются на земле.

Дарай, удивленный, чуть было не рассмеялся в ответ на такой странный приказ, но, вспомнив, что пообещал ни о чем газель не расспрашивать, нагнулся и начал молча подбирать камни.

— А теперь идем в оливковую рощу, что виднеется там вдали.

И они направились в рощу. Досыта наелся там Дарай маслин, напился свежей воды из родника и признался:

— Страшно устал я, дорогая подружка. Камни в моей сумке тяжелы. Я должен вздремнуть хоть немного тут, в тени на зеленой траве. А тебе мой совет — последовать моему примеру.

— Спи, господин, спокойно, — ответила газель. — Я тебя постерегу.

Как только Дарай заснул, газель подошла к ручейку и позвала:

— Павлин, павлин, прекрасный братец-павлин! Приди к своей сестре!

Зашумели ветви олив, зашелестели своими листьями лавровые деревья, растущие над ручьем, и из чащи выскочил прекрасный павлин.

Все вокруг сразу заалело, заголубело, зазолотилось. Развернул павлин свой пышный хвост, заигравший сразу тысячью красок и оттенков, и, гордо выступая, приблизился к газели.

— Вот и я, моя сестричка. Ты звала меня, видно нужна тебе моя помощь. Говори, чего ты хочешь. Я исполню все твои желания.

— Мой господин наг и бос. Дай ему красивый наряд, яркие одежды, подобные твоим перьям, драгоценности и золотом расшитую королевскую мантию, какую пристало носить великому султану.

— Это проще простого, — ответил павлин. — Стоит мне лишь стряхнуть с себя несколько перышек, как я смогу приодеть твоего господина в одежды, засияющие золотом и драгоценными камнями.

Вырвал павлин клювом у себя несколько перьев, переливающихся всеми цветами радуги. Упав на землю, перья начали расти, расти, дрожать и трепетать на ветру. И уже спустя минуту перед газелью лежали прекрасные одежды, достойные только короля: златотканная мантия, вся вышитая сапфирами, тюрбан с огромной жемчужиной в форме павлина, золотой пояс, унизанный драгоценными камнями. Были там даже кольца, и на каждом — изображение павлина.

— Довольна ли ты, сестричка? — спросил павлин.

— О, благодарю тебя, мой дорогой братец!

Павлин снова раздул свои щеки, распустил веером хвост и крылья, заблистал всеми цветами радуги на солнце и со словами: «Прощай же, газель!» — исчез в чаще.

Тогда газель остановилась над ручьем и позвала:

— Черепашка, черепашка, матушка моя, приди ко мне!

Забормотала вода в ручейке, запенилась серебряной пеной, и на берегу показалась огромная черепаха.

Была она уже совсем-совсем старая, с трудом дышала. Еле-еле передвигаясь по песку, остановилась она перед газелью.

— Здравствуй, мое дитя. Ты звала меня, вот я и явилась. Уф-ф-ф! Как же тут, на земле, жарко. Говори, что тебе надобно, на что еще пригодиться тебе может старая черепаха?

— Матушка-черепаха, просьба у меня к тебе такая: мой господин получил одежды, достойные великого владыки, но нет у него щита на груди и меча в руке. Решила я, что только ты, добрая старушка, можешь помочь мне.

— Э-э! Нужны тебе щит и меч? Да это проще простого! Но удивляет меня, что вооружить своего господина хочешь именно ты, беззащитная газель. Человек нам всегда опасен, даже когда нет у него оружия. Гляди, чтобы не пришлось тебе пожалеть, моя дорогая газель. Избегай человека, избегай человека! Да, да, моя дорогая! Я уже стара, но на свете многое повидала, не один раз пришлось мне бежать из человеческой неволи. Это племя для нас опаснее голода и засухи.

— Да, я знаю, что люди для нас, четвероногих, опасны и следует их избегать, но мой господин, мой Дарай, — иной. О, он добрый, он меня не обидит, он меня любит. Последней пригоршней проса он делился со мной, ходил-побирался, чтоб достать молока для меня, когда я была еще маленькой, откупил меня у крестьянина, поймавшего меня в сети, когда матушку мою убили охотники. Он заплатил за меня целый серебряный шиллинг, который нашел среди мусора, а ведь сам в это время был голоден и не было у него ни крошки еды. Дарай, мой господин, — это самый лучший человек на земле. Я ему должна помочь, чтобы отблагодарить его за всю доброту ко мне.

— Гм-м, если это правда, если он в самом деле таков, каким ты его рисуешь, тогда дело иное, — изрекла, подумав, черепаха, покачивая головой на длинной шее. — Однако, гм-м, что это я хотела тебе сказать? — Ага, уф-ф, как жарко! Даже не верится, гм-м: сколько лет живу, а о таком человеке еще не слыхала. Но может быть, может быть… Так тебе нужен для него щит?

— И меч, — напомнила газель.

— Гм-м, и меч, говоришь? И что это творится на этом свете, что творится! — бормотала старая черепаха. — Но уж так и быть, вот тебе чешуя с моего панциря. Надо будет тебе произнести заклинание:

«Чешуйки, чешуйки, вам все нипочем,

Обернитесь, чешуйки, щитом и мечом!»

И с этими словами черепаха исчезла в воде. Газель произнесла заклинание над чешуйками, и в ту же минуту увидела она лежащий на земле медный щит, а рядом — чудесный острый меч с рукояткой, усеянной рубинами.

Тогда газель подошла к белоснежному дикому коню, который пасся тут же, на лужайке над ручьем, и обратилась к нему:

— Мой брат! Не откажи в моей просьбе! Есть у Дарая, моего господина, прекрасные королевские одежды, драгоценные украшения, меч и щит, но нет у него скакуна, достойного такого султана. Ты очень красив, мой белогривый брат, самый могучий на свете владыка мог бы гордиться таким конем. Послужи моему господину.

Конь потряс своей буйной гривой, забил копытами, высекая искры из камней, и произнес:

— Еще никому из людей не удалось меня взнуздать. Но для тебя, дорогая сестра, я позволю надеть на себя узду. Необычный, должно быть, человек твой господин, если ты его так любишь. Пусть придет, я буду его ждать.

Тогда газель побежала в рощу, разбудила Дарая.

— Господин мой, — сказала она, — уже пора нам в дорогу. Там, под деревом, лежат твои одежды королевские, а на берегу ручья ждут тебя щит, меч и белогривый скакун. Отныне ты — султан Дарай.

И, минуту спустя, Дарай-нищий превратился в Дарая-султана. Вместо бедняка в лохмотьях перед газелью стоял прекрасный рыцарь в драгоценных одеждах, в мантии, расшитой золотом, со щитом на груди и с мечом в руке. А рядом с ним — белогривый скакун весело ржал, нетерпеливо перебирая своими стройными ногами.

— А теперь — в путь! — весело воскликнула газель. — Поедем ко двору могущественного султана Аравии. Я от твоего имени уже преподнесла ему подарок и просила для тебя руки его единственной дочери. Уже давно и султан, и его дочка выглядывают из окон своего дворца, чтобы поскорее собственными глазами узреть великого владыку, прославленного на весь свет султана Дарая.

Так говоря, она склонилась перед Дараем в низком поклоне.

— Ах, чуть было не забыла: открой-ка, господин, свою дорожную сумку с камнями. Нельзя же тебе появиться у твоего будущего свекра с пустыми руками!

Дарай развязал сумку — и глазам своим не поверил: один за другим стал он вынимать из сумки слитки чистого золота.

— О газель! — воскликнул он, садясь на коня. — Я не заслужил тех благодеяний, которыми ты меня осыпаешь! Чем же я отблагодарю тебя, дорогая подружка?

— О, ничего мне не надо, оставайся только всегда таким же добрым ко мне, каким ты был до сих пор, мой господин! Ну, в дорогу! Белогривый, лети за мной! За семью горами, за семью реками стоит дворец султана с сотней башен.

Как вихрь поскакал белогривый, а стройная газель мчалась впереди, от радости не чуя под собой земли.

На третий день они остановились у ворот столицы султана Аравии. Торжественно принял их султан в своем тронном зале, окруженный свитой визирей, вельмож и судей.

— Приветствую тебя, султан, — сказал владыка Аравин, — приветствую тебя, газель! Приветствую я вас в своем царстве, наши милые и долгожданные гости! Наверное царство твое, великий рыцарь, расположено в дальней стороне, если никто из нас о нем до сих пор ничего не слышал и никому из нас не посчастливилось его повидать.

Так сказал султан, ибо в сердце его закралось недоверие, когда он увидел Дарая на белогривом скакуне без многочисленной свиты, без богатых носильщиков с балдахинами, без карет, запряженных цугом лошадей. До сих пор ведь никто еще из султанского рода никогда не разъезжал вот так, в одиночку, по свету.

— Великий султан, свет жизни и источник всяких благ! — сказала газель. — Господин мой загорелся такой горячей любовью к твоей дочери, красоту которой воспевают поэты всего мира, что, не будучи в силах преодолеть свое нетерпение, оставил свою свиту далеко в лесу, в семи днях пути отсюда, а сам вскочил на коня и стрелой примчался сюда. Взял он с собой лишь скромный дар, который осмелится сложить у подножия твоего трона.

Тут она подала знак Дараю, и тот высыпал из своей сумки золотые слитки. А было их такое множество, что даже самого султана поразило богатство Дарая, и он отогнал все сомнения прочь от своего сердца.

Назавтра состоялось шумное торжество обручения. Дарай сидел рядом с прекрасной царевной Фатьмой и так горделиво поглядывал по сторонам, будто и вправду родился султаном.

— Дарай, господин мой, — попросила его невеста, — расскажи мне о своем государстве, которое теперь будет и моим.

Дарай уже до того уверился в том, что газель ему выколдует какое-нибудь царство, что, не запнувшись, начал свой рассказ, восхвалял изо всех сил свое прекрасное царство, чудесный царский дворец, бесчисленные свои сокровища, перечисляя, сколько у него в конюшне лошадей, сколько тысяч верблюдов.

Слышала весь этот рассказ и газель. Ночью, когда все спали, она сказала Дараю:

— Господин мой! Время уже подумать о том, что будет с нами дальше. Пока ведь нет у тебя ни свиты, ни царства, и я боюсь, что нелегко нам будет их раздобыть.

На это Дарай рассмеялся и, удобно растянувшись на мягкой постели, произнес:

— Пока у меня существуешь ты, моя газель, меня не волнуют такие мелочи, как свита и царство. Твоя это забота. А сейчас спокойной ночи, моя дорогая, я уже совсем сонный.

Минутку помолчав, газель сказала:

— Послушай меня, Дарай! Этой ночью придется мне пуститься в путь, чтоб раздобыть тебе все, чего еще у тебя нет. Предчувствую я, сколь опасна будет эта дорога. Я ведь могу и погибнуть, и тогда ты снова превратишься в нищего Дарая!

Дарай широко зевнул и недовольно произнес:

— Ну вот еще, газель, к чему они — эти печальные мысли? Тебе ведь все всегда удается. Вернешься ты и на этот раз целая и невредимая, чтоб одарить своего господина царством. А теперь — прощай, дорогая подружка, я уже совсем засыпаю. Только поскорей возвращайся — иначе я разгневаюсь на тебя.

Была уже темная и глухая ночь, когда газель выбежала из дворца. Вскоре стены столицы остались далеко позади, и она углубилась в густой лес. У огромного, как дом, дуба газель остановилась и тихонько позвала:

— Угу-угу, выйди ко мне, это я, газель, сестра твоя.

Еще минутку вокруг в лесу царила тишина, а потом вдруг что-то зашумело, захлопали крылья, и огромная Белая Сова взгромоздилась на ветку с хриплыми возгласами:

— Фу-у! Фу-у! Приветствую тебя, моя сестра! Что же привело тебя к старой сове? Говори скорее!

— Дорогая сестричка! Пришла я к тебе за советом. Всему миру известно, что ты — самая мудрая из обитателей лесов. Тебе все известно. Скажи мне, не слышала ли ты случайно о каком-нибудь царстве, которое надо было бы освободить от черного колдовства?

— А тебе это зачем? — прогудела сова.

— У моего господина Дарая есть уже и одежды царские, и оружие, достойное царя, и золото, и камни драгоценные, но нет у него лишь царства. С моей помощью получил он согласие великого султана Аравии и вскоре сочетается браком с царевной — его дочерью. И должен он привезти свою молодую жену в собственную столицу — иначе ему грозит позорная смерть.

Долго молчала сова, выслушав рассказ газели, и наконец изрекла:

— Хороший человек, видно, твой господин, если ты, газель, наградила его такой любовью. Смотри только, чтобы он не изменился.

— О, мой господин никогда не переменится, в этом я уверена. А я обязана его отблагодарить: за свой единственный шиллинг он выкупил меня и спас от смерти.

— Ну, если так, то желаю ему всего самого лучшего. Что же касается царства, то слышала я что-то об одной стране, где весь народ уже много лет стонет под властью злого дракона. Ты могла бы там попытать счастья — и страну эту, и людей ее освободить, и своему господину добыть трон.

— Ах, ты моя мудрая совушка! Скажи поскорее, где лежит оно, это царство?

— За горами, за реками, за лесами, там, откуда солнце всходит. Только ты должна быть осторожна, сестричка, дракон этот страшен. Каждый, кого лишь коснется его огненное дыхание, засыпает навечно и становится жертвой чудовища. Но я знаю волшебное зелье. Если рассыпать его перед драконом, да еще дать ему это зелье отведать, он тут же упадет мертвым.

— Где же растет это волшебное зелье?

— Гу-угу! — снова загудела сова, размахивая изо всех сил крыльями. — Растет оно под стенами дворца дракона, а узнаешь его по цветам, — красным, как кровь. А сейчас — прощай, мне уже пора лететь на ночную охоту.

И сова скрылась в лесу.

Долго пришлось скакать газели к царству дракона. Уже и звезды побледнели на небе, и заря зарозовела, а она все еще была далеко от своей цели. Лишь к сумеркам следующего дня добралась она до стен города. Огромный был этот город и богатый, с сотней башен и ворот. А на горе высился замок с четырьмя башнями, окруженный стеной из острых кольев.

Промчалась газель по одной улице, потом по второй, третьей — всюду тишина. Ни собака не залает, ни птица голоса не подаст, а людей вокруг множество. Одни стоят у лотков, другие — на площадях и улицах сидят на порогах домов или лежат рядами прямо на земле вдоль улиц. Удивляется газель, осматриваясь вокруг, ноздри свои раздувает, то одного, то другого мордочкой потрогает, но ни один не дрогнет, не отзовется, лишь тяжко все вздыхают.

— Ага, — думает газель, — правду сова сказала. Все эти люди, отравленные дыханием дракона, спят непробудным сном.

Поскакала она во весь опор к стенам замка. Снова приглядывается, ушами стрижет, слушает и принюхивается. А вокруг ни души, везде — мертвая тишина. Даже птицы, бабочки и жуки спят в окрестностях замка дракона.

Начала искать газель волшебное зелье, которое, как сказала сова, растет под стенами крепости. Обошла она по очереди одну за другой три башни — но зелья не нашла. Вдруг смотрит — у подножья четвертой башни что-то краснеет. Ну, да — это оно и есть, волшебное зелье, что цветет пурпурным цветом, огненное, как кровь или пламя. А пахнет сладко, как самый ароматный в мире мед.

Остановилась газель у самого зелья и глубоко задумалась: как бы сорвать его, самой не погибнув от его яда. Пока она так размышляла, стоя в кустах, заскрипели ворота замка, до этого наглухо закрытые, и из башенных ворот вышла маленькая, сгорбленная, сморщенная старушка. Подошла она к газели, охнула, поправила очки на своем носу и сказала:

— Увидела я тебя из окна высокой башни, моя милая, и вышла, чтоб предостеречь тебя, так как жаль мне сделалось тебя, такую молоденькую и неопытную. Беги поскорее отсюда, неосторожная! Этот замок и этот город принадлежат моему господину, страшному дракону. Кто бы ни приблизился к нему, — человек или животное, — все засыпают сном непробудным. Я одна не боюсь волшебства — чудовище помиловало меня потому, что я ежедневно варю для него похлебку и очень нужна ему. Но ты, милая газель, беги отсюда без оглядки, куда глаза глядят, если жизнь тебе не надоела.

— Я пришла сюда, чтобы освободить всех вас из-под власти дракона, а царство его отдать моему господину, султану Дараю.

— Тише, несчастная! — зашептала старушка. — Дракон может вернуться, услышит твои речи, и тогда мы обе погибли. Когда он прилетает в свой дворец, сначала подымается такой ледяной ветер, что дрожь пробирает всех до костей, а потом из пасти дракона пышет такой жар, что ни одно живое существо не стерпит. Наевшись и напившись, — объясняла газели старушка, — дракон укладывается спать вот под этим деревом. А как проснется — снова исчезает на целые дни из замка. И является он всегда в одно и то же время — в полдень.

— А как же все эти люди — там в городе и здесь во дворце, — спросила газель, показывая на лежащих у входа во дворец усыпленных слуг, рыцарей и придворных, — просыпаются ли они когда-нибудь?

— Ох, газель, им-то уж никогда не проснуться! Разве только, если это страшилище исчезнет с лица земли. Видишь ли, когда-то это царство принадлежало великому и доброму царю… И вдруг, откуда ни возьмись, прилетело это чудовище, убило нашего государя, всех его воинов и свиту, а остальных жителей страны дракон усыпил своим огненным дыханием.

— А если удастся убить дракона, вся страна оживет?

— Да, тогда все немедленно проснутся, — сказала старушка. — Но что говорить понапрасну, никто на целом свете не совладает с драконом. Не один уже пробовал, да погибал или засыпал, как остальные, без памяти и без чувств. У дракона ведь семь голов, и даже если все их отрубить, вырастают новые. Кто же справится с таким чудовищем? — вздохнула старушка, опасливо оглядываясь по сторонам, и со страхом прислушиваясь, не возвращается ли ее господин.

— Послушай меня, матушка, — сказала газель, — я освобожу тебя и твою страну. Только нарви мне этого зелья, что цветет там, под стеной, пунцовым цветом. Это волшебное зелье. Как только дракон его проглотит, он в ту же минуту упадет мертвым на землю, не отрастут наново все его семь голов. Ты только не бойся, брось это зелье в варево, которое готовишь ему.

Старушка нарвала целую корзину этого зелья, подсыпала его в драконово варево и стала дожидаться возвращения чудовища.

Ровно в полдень на следующий день вдруг зашумел вихрь, воздух запылал жаром, и семиголовый дракон появился на дворцовом крыльце.

— Эй, старая! Давай быстрей есть! Голоден я сегодня страшно, — зарычал он во всю мочь, бросая во все стороны взгляды своих налитых кровью глазищ на всех семи головах.

— Все готово, государь, — сказала старушка и огромной ложкой еще раз помешала в больших котлах.

В мгновение ока дракон все проглотил, вылизал котел своими семью языками и тут же свалился с рычаньем на землю, царапая ее своими когтями так, что во все стороны посыпались искры. Минуту спустя он уже был мертв.

И тут же, как только дракон испустил свое последнее ядовитое дыхание, все вокруг сразу ожило. Дворяне, рыцари, придворные дамы и лакеи задвигались и занялись, как ни в чем не бывало, своими делами, точно лишь на минутку прервали их, а не спали до сих пор непробудным сном. На городских улицах сделалось сразу же оживленно и шумно: торговцы начали привычно кричать, захваливая свой товар, дети принялись за свою веселую беготню, их матери принялись за свои домашние дела, а ремесленники отправились в мастерские. Кареты стучали колесами по булыжникам мостовых, собаки лаяли, колодцы скрипели, женщины на головах носили воду в кувшинах, — все вокруг радовалось жизни, солнцу, движению.

Увидев все это, старушка вскрикнула от радости и бросилась к газели с таким проворством, точно ей и лет стало меньше, как будто влились в нее новые силы.

— О газель! Ты наша спасительница, будь прославлена в веках. Господствуй над нами! Это царство принадлежит тебе.

— О нет, дорогая матушка! — ответила ей газель. — Это царство отныне будет принадлежать моему господину — султану Дараю. Нет у меня ни минутки времени, я сейчас же должна мчаться к нему, чтобы поскорее вручить ему ключи от городских ворот. Приготовь, матушка, все необходимое в дорогу, прикажи нагрузить возы подарками, а в золотую карету пускай запрягут шестерку лошадей, да отряди шесть самых отважных рыцарей и догляди, чтобы все было достойно величия и могущества моего господина, а вашего государя.

Не прошло и часа, как во дворе замка уже стояли две золотые кареты, а их возницы еле-еле удерживали белоснежных скакунов. Рыцари в серебряных доспехах, готовые к походу, ждали уже у ворот, возы прогибались под тяжестью драгоценной поклажи.

По знаку газели весь караван пустился в путь ко двору султана Аравии. На прощанье газель сказала старушке:

— Будь готова, матушка! Жди нашего возвращения и присматривай, чтобы в замке все было приготовлено к приему султана Дарая и его молодой супруги.

— О, ты можешь быть спокойна, газель, солнце очей моих, я уж обо всем позабочусь. Только счастливо возвращайся. — Говоря так, старушка погладила газель по ее изящной, маленькой головке и закрыла за ней ворота дворца.

…Идет уже седьмой день, как Дарай прибыл во дворец султана, а газели со свитой все нет, как нет. Удивляться начал султан Аравии столь долгому отсутствию вооруженной царской стражи, которую его будущий зять, якобы, оставил в лесу семь дней тому назад. Удивлялась дочь его, удивлялись и придворные султана Аравии. Одни строили предположения, что на свиту Дарая напали разбойники, другие — что их тигры загрызли, третьи перешептывались, что Дарай — это скорее всего какой-то проходимец, а вовсе не султан, и что вся история о придворных, о свите и о царстве выдумана.

Нахмурился султан-отец, когда дошли до него эти вести и перешептывания. Призвал он к себе Дарая.

— Дарай, сын мой, прости, что беспокою я тебя, но дороже твоего покоя мне судьба единственной моей дочери, Фатьмы, твоей будущей супруги. Беспокоит меня, что случилось с газелью и твоей свитой. Ты говорил, что она устремилась навстречу твоим рыцарям. Но вот уже седьмой день приближается к концу, а их и следа не видно. Скажи мне, султан Дарай, где ты оставил своих людей? Я вышлю им навстречу отряд моих вооруженных воинов, может быть, им понадобится помощь.

— Я также беспокоюсь о них, о государь, — сказал Дарай дрожащим голосом. — С той минуты, как покинула меня газель, я ни на мгновенье не был спокоен. Нет сомнений, что с ними стряслось несчастье. Позволь же, мой отец и государь, и мне пуститься в путь вместе с твоими рыцарями. Я должен отыскать свою газель! Должен!

Дарай говорил сущую правду. С тех пор, как его покинула газель, он потерял всю свою смелость и гордость… По мере того, как день сменялся новым днем, а газель все не возвращалась, страх все сильнее сжимал его сердце. Что он может сделать без нее? Как объяснить султану и своей невесте отсутствие царства? Ведь кроме одного скакуна, богатой царской одежды, оружия и драгоценностей во всем мире у него нет ничего. А ведь он собирается стать зятем самого султана Аравии… Что же будет, когда обман обнаружится? Придется, наверное, погибнуть ему позорной смертью от рук самого Аравийского владыки.

«И во всем виновата газель. Если б не она, никогда бы не попал я в такую беду», — начинал иногда про себя сердиться Дарай, бродя по богатым покоям султанского дворца. Сейчас, когда ему пришлось стоять перед королем, отвечая на его расспросы, все эти мысли еще раз пронеслись в его голове.

И вдруг из-за дворцовых ворот донеслись до него громкие звуки труб, звон рыцарских шпаг и мечей, бой барабанов, шум и гомон множества голосов, крики и смех.

Дарай взглянул в окно и радостно воскликнул:

— Газель! Это газель возвращается с моей свитой!

И в самом деле это была газель с рыцарями и караваном карет, навьюченных мулов, верблюдов и ослов.

Просиял лик султана, а с лица его дочери Фатьмы исчезли следы печали и беспокойства.

Но больше всех радовался Дарай.

Вечером, оставшись один в своих покоях, он вызвал к себе газель и начал ее расспрашивать о своем царстве. Велико ли оно и могуче? Богат ли дворец? Сколько в нем царских покоев? Сколько дворцовых слуг у него, какие конюшни, сколько тысяч коней и верблюдов?

Удовлетворив свое любопытство, он похлопал газель по шее и сказал:

— Ну, я вижу, что мне нечего стыдиться перед Фатьмой. Но ты-то могла бы избавить меня от стольких дней ожидания!

И, вытянувшись на своем ложе, он подал газели знак, чтобы та оставила его одного.

Вскоре была торжественно отпразднована свадьба Дарая и Фатьмы. Весь царский дворец гремел от музыки, танцев и песен. А потом Дарай вместе со своей молодой супругой в сопровождении свиты двинулся в путь к своему царству.

Со слезами на глазах проводил свою дочь старый султан.

Газель бежала впереди каравана. Дел у нее было полным-полно: и путь указывать, и места постоев определять, и о порядке в пути заботиться.

А ее господин, султан Дарай, ехал со своей молодой женой в золотой карете, обитой голубым бархатом и украшенной жемчугами. Был он так счастлив, что обо всем на свете позабыл, засмотревшись на прекрасное лицо Фатьмы. Лишь время от времени он бросал приказания своим слугам и рыцарям из свиты и был так горд и высокомерен, что все перед ним дрожали.

Однажды, когда он приказал выпороть молоденького пажа за то, что тот недостаточно быстро обул его, газель вступилась за мальчишку. Однако Дарай, сурово сдвинув брови, сказал:

— С каких это пор газель-рабыня смеет делать замечания своему господину? На первый раз я прощаю тебя, из уважения к твоим заслугам перед троном, но помни свое место!

Газель печально отошла в сторону и с тех пор приближалась к Дараю только по его зову.

Наконец, после долгого путешествия, показались стены города, а за ними — весь блестя и сияя на солнце — царский дворец, белый, как из алебастра, с четырьмя великолепными узорчатыми башнями по углам.

Прекрасная Фатьма и ее придворные надивиться не могли красоте этого города и дворца.

— Так вот оно какое твое государство, мой дорогой супруг! — с восхищением произнесла Фатьма, приподымая край своего покрывала.

— Да, Фатьма, и отныне ты будешь владеть им наравне со мной, — гордо произнес Дарай и приказал бить в бубны и трубить в рога в честь его приезда.

На пороге дворца встретила их старая хранительница и отдала ключи от замка молодой государыне в знак того, что с этих пор она тут будет царить. При виде газели улыбка осветила морщинистое лицо старушки. Глядя на свою приятельницу и целуя ее, она все приговаривала:

— Так уж я рада, что вижу тебя, моя дорогая, так уж рада! — Но в этот же момент обе они вздрогнули от гневного сурового окрика Дарая:

— Оставь свои нежности! Проводи лучше царицу в ее покои.

Газель в тот день одиноко блуждала по дворцовым садам и паркам. Печальна была она, не радовал ее ни шум, ни гомон улиц, ни оживление, царившее в городе и во дворце. Не радовали ее и звуки веселой музыки, долетавшие до нее из покоев, где пировал ее господин, султан Дарай.

Так прошло несколько дней. Дарай с Фатьмой все время проводили на балах, на пирах и турнирах.

Сотни слуг от зари до зари безустанно носились, выполняя каждое желание своего нового владыки.

Только газель, печальная и грустная, блуждала по залам и аллеям садов, робко пробираясь в толпе гостей и придворных рыцарей, всеми понукаемая, никому ненужная.

Однажды вечером легла она и сказала старой хранительнице:

— Заболела я, матушка, тяжело заболела. Пойди к моему господину, султану Дараю, и скажи ему такие слова:

«Газель умирает. Не ест, не пьет, только просит тебя, государь, снизойти — проведать ее!».

И старушка отправилась к султану в его покои. Остановившись перед Дараем, она отвесила ему низкий поклон.

— Чего тебе нужно? — спросил Дарай.

Он возлежал на своем ложе, угощаясь сладким шербетом и затягиваясь ароматным дымом кальяна.

— Государь, наша газель умирает. Не ест, не пьет, только просит тебя, государь, снизойти, проведать ее, — сказала старая хранительница.

Дарай нетерпеливо поморщился и, отложив трубку, произнес:

— Дай-ка ей похлебки из проса. Она, как видно, объелась сладостями.

Старушка со слезами на глазах вернулась к газели и передала ей ответ Дарая.

— Нехороший он, этот твой господин, голубка моя. Ты для него жизни не жалела, царство ему раздобыла, а он платит тебе черной неблагодарностью.

Горько заплакала газель, но ничего не сказала.

На следующий день снова призвала она старушку.

— Дорогая матушка, мне все хуже и хуже становится, пойди к моему господину, да передай ему в точности мои слова:

«Газель смертельно больна. В память того, что было, она умоляет тебя придти».

Пошла старушка к Дараю и говорит:

— Газель смертельно больна. В память того, что было, она умоляет тебя придти.

Дарай в этот момент сидел за пиршественным столом. Поморщился он, услышав слова старушки, и ответил:

— Да что ты мне вечно портишь настроение, старая! Ничего с ней не станется, с этой газелью. Пусть немного поголодает, — и дело с концом. Вижу я, что слишком уж много она себе позволяет, слишком я ее разбаловал. И передай ей от меня, что я вспоминать даже не хочу о том, что было, хочу наслаждаться тем, что есть. А тебе раз и навсегда запрещаю приходить ко мне с подобными глупостями.

Вернулась старая служанка к газели и с плачем рассказала, как принял ее Дарай.

— Уж ты, моя голубушка, забудь о нем, нет у него больше сердца к тебе, забыл он обо всем, что ты для него сделала, — произнесла она с жалостью, печально качая головой.

Застонала тогда газель от боли и вымолвила тихонько:

— Иди же, матушка, еще раз к моему господину и скажи: «Умирает уже газель. Разве не жаль тебе той, которую ты выкупил за серебряный шиллинг, найденный в мусоре?»

И снова пошла старушка к Дараю, повторить ему слова газели, но он, не дав ей и рта раскрыть, закричал:

— Снова ты здесь, старая ведьма! Прочь отсюда, иначе я велю тебя палками избить!

— Я пойду, я пойду, на конец света готова уйти, чтоб только глаза мои не видели такой неблагодарности. Но до этого я обязана повторить тебе слова твоей благодетельницы: «Умирает уже газель. Разве не жаль тебе той, которую ты выкупил за серебряный шиллинг, найденный в мусоре?»

Услышав эти слова, Дарай соскочил с трона, на котором восседал, окруженный придворными, и бешено завопил:

— Пусть издохнет твоя газель и ты вместе с нею! Прочь отсюда! Схватить эту старуху!

С плачем, еле волоча ноги, побрела старая хранительница замка к газели. Остановилась она перед ней, смотрит, но ни слова от жалости вымолвить не может. Газель, тяжело дыша, взглянула на старушку и все сразу сама поняла. На глаза ее навернулись две большие слезы, еще раз вздохнула она, тяжело уронила голову на землю и умерла.

В ту же самую ночь Фатьма, супруга султана Дарая, видела сон. Снилось ей, что она снова в доме своего отца, играет в мяч во дворце. А когда проснулась, то и глазам своим не поверила. Протерла она глаза и снова огляделась по сторонам. Да нет — не сон это: все тот же ее родимый дом, те же самые спальные покои, то же самое ее ложе с серебряными грифами и все те же слуги встречают ее с улыбками, а дорогой батюшка радостно ее обнимает… А султан Дарай и царство его, и свита — все это ей только приснилось…

Дарай также видел страшный сон в эту ночь. Будто он — голодный, в лохмотьях — ковыряет своей палкой в кучах вонючего мусора, выискивая остатки пищи.

— Ох, что за отвратительный видел я сон. Все еще преследуют меня воспоминания о том, что бесповоротно уже минуло! — воскликнул он, вскакивая со своего ложа.

— А ты здесь откуда взялся, старый попрошайка? Негде тебе уж и спать, только на моем дворе? А ну-ка, выкатывайся отсюда поскорей, дармоед несчастный! За работу лучше б взялся, лентяй, чем по мусорным ямам лазить!

Старый хозяин с палкой в руке набросился на Дарая, а тот прыгнул в сторону и опрометью бросился наутек — только пыль поднялась столбом.

О Лейле, о слепом королевиче и о райской розе (Иранская сказка)

У одного дровосека была красавица-дочь по имени Лейла. Больше жизни любил ее отец. Раз собрался он из лесу в город и спросил свою дочь, что привезти ей в подарок. Лейла и говорит:

— Отец, хотелось бы мне иметь гребень из китового уса.

Вернулся дровосек из города и подает дочери гребень из китового уса. Радуется Лейла, расчесывая им свои густые кудри.

Вскоре снова дровосек выбирается в город дрова и смолу продавать.

— Какой гостинец привезти тебе, Лейла? — спрашивает.

— Привези мне, отец, зеркальце, в котором можно весь мир увидеть.

Долго не было дровосека, наконец он вернулся домой. Вынул из-за пазухи чудесное зеркальце и говорит:

— Еле-еле, дочка, я его нашел — это твое зеркальце. А уж как избегался я, разыскивая его по целому свету, — и не рассказать.

Радуется Лейла, в зеркальце поглядывает, ведь весь свет она в нем сможет увидеть, когда захочет.

Но вот снова собирается дровосек в город.

— Что привести тебе, Лейла? — спрашивает он.

— Отец мой, ничего больше не хочу я, одну лишь райскую розу мне привези в подарок.

Ищет по всему белому свету дровосек эту райскую розу для своей дочери, ищет, но найти не может. Наконец удалось ему узнать, что в садах короля Месопотамии растет такая райская роза. Стережет ее страшный Дэв. Но дровосек и не думает об опасности, хочется ему для любимой дочки райскую розу раздобыть. Вот он уже сорвал эту розу, вот уж к самым воротам сада подошел, но в этот момент проснулся Дэв и закричал:

— Отдай райскую розу, ты, наглый человек! А если не отдашь, я ее сам у твоей дочери заберу.

Вернулся отец в свою хижину, отдает своей дочери райскую розу. Лейла даже вскрикнула от восторга и счастья, схватила райскую розу в свои белые ручки, но тут же уколола палец. Капля крови на землю упала, страшный Дэв как из-под земли вырос и с воплем бросился на Лейлу.

Убежала Лейла от Дэва. Бежит, райскую розу к сердцу прижимает, из своих белых ручек ее не выпускает. Дэв в один прыжок уже догнал ее, вот-вот схватит. Лейла назад не оглядывается, лишь гребень свой из волос вынимает и за собой на землю его бросает. В тот же момент на этом месте вырастает лес. Деревья из китового уса ощерились, как острые мечи.

Зарычал от злости и бешенства Дэв, руки сразу же об острые колючки поранил, спотыкается, раны зализывает, но снова уже по пятам Лейлы бежит, вот-вот ее догонит.

Лейла назад не оглядывается, лишь зеркальце за собой бросает. Сразу же вырастает на том месте огромный стеклянный бор. Дэв порезался о стеклянные острые ветки, но продолжал погоню, все еще смертью грозя Лейле.

Чувствует Лейла, что силы уже покидают ее, сжимает она райскую розу в руках, ласкает ее и шепчет ей сквозь слезы:

Пусть умру я здесь сегодня,

Моя роза, роза райская,

Никому не отдам я тебя,

Не хочу я жить без тебя.

Моя роза, роза райская,

Не хочу я жить без тебя.

Услышала райская роза такую клятву Лейлы и сразу приказала Дэву идти прочь, туда, откуда он пришел.

Дэв согнулся, к самой земле пригнулся, лбом дорожной пыли касаясь, и улетел назад — в свою Месопотамию. А Лейла натешиться не может райской розой, ее несказанной, неописуемой красотой. С восторгом вдыхая ее аромат, она спешит поскорее вернуться к отцовской хижине. Идет она темным непроглядным лесом и вдруг смотрит — стоит маленький домишко. Хотела она мимо пройти, но в эту минуту райская роза раскрыла свои душистые лепестки и прошептала:

— Тут судьба твоя, Лейла, тут ты найдешь свое счастье, переступи же этот низкий порог.

Лейла постучала в оконце избушки раз, другой. На третий раз вышла на порог старая женщина, вытирая слезы.

— Что с тобой, матушка, что плачешь ты так горько? Может, я тебе в чем-нибудь помогу? — спрашивает Лейла.

— Ах, дорогое мое дитя! Только слезы мне и остались на этом свете. Никто уж не поможет. Я была великой королевой в высоком замке, где жила я со своим единственным сыном. Во всей стране не было рыцаря красивее и мужественнее его. Но однажды, в самый полдень, мой любимый сын вдруг ослеп. Внезапно перестал видеть и вот уже второй год не любуется он на ясное солнышко. Из высокого замка прибрел он сюда, всю свою королевскую свиту назад отослал, а сам поселился в этой избушке. Людей он сторонится, света божьего совсем знать не желает, королевство свое забросил и живет одиноко в этом бору. Тут я и нашла его, сына моего дорогого, и осталась тут с ним. Да и где быть матери, как не со своими детьми?

Сердце Лейлы преисполнилось жалостью, опустила она на грудь голову, и невольные слезы полились у нее из глаз.

И вдруг снова слышит она тихий шепот райской розы: «Ты спроси королеву, не застрелил ли когда-нибудь ее сын в самый полдень белой голубки?».

Повторила Лейла этот вопрос, очень удивилась королева, но тут же обратилась к своему ослепшему сыну:

— Сын мой милый! Скажи мне, скажи, не случалось ли тебе когда-либо в полдень убить белоперую голубку?

— Да, было это в самый полдень, — отвечает королевич. — Охотился я в лесу. Вдруг над моей головой белая голубка пролетела. Я натянул тетиву своего лука, прицелился в самое сердце птицы, и стрела полетела. Голубка упала замертво у моих ног.

И снова услышала Лейла шепот райской розы, и снова обратилась она к старой королеве:

— Так знай же, матушка, что голубка та была любимой служанкой солнца. За то, что твой сын убил ее, солнце в своем гневе ослепило его своими беспощадными лучами.

— Но как же нам теперь умолить солнце? — воскликнул, поднявшись со своего ложа, королевич. — Скажи мне, пожалуйста, скажи, хорошая девушка?

А Лейла уже снова на райскую розу поглядывает, к ее шепоту изо всех сил прислушивается, а потом и говорит:

— Есть только одна-единственная возможность умолить солнце и смягчить его гнев.

— Какая же это возможность? Говори скорее, дорогая моя, — с нетерпением спрашивает ее мать-королева.

Лейла отвечает:

— Королевич должен лепестком райской розы протереть свои глаза, лишенные зрения. Но нельзя ему розы у себя оставить, должен он покорно преподнести ее в дар солнцу.

— Но как же мой сын раздобудет райскую розу? Он не видит даже белого света!

— Я ему дам розу, чтоб вернулось к нему зрение, чтоб солнце сняло с него столь жестокое наказание.

Вошла Лейла в убогую избушку, где поселился ослепший королевич. Протерла Лейла его ослепшие очи лепестками розы из райского сада. Сразу вернулось зрение к юноше, и счастьем заблистали глаза сына и матери.

Чудесную розу принес он в дар солнцу, а оно, в знак своего прощения и примирения, засверкало своими светлыми лучами.

А прекрасную Лейлу королевич взял себе в жены. Ее отец-дровосек ронял слезы счастья на том свадебном пиру, где и я был вместе с множеством приглашенных гостей. Там и услышал я впервые эту историю о Лейле, о райской, розе, о слепом королевиче, и вам, мои дорогие, историю эту я рассказал.

Шерунгал (Сказка острова Борнео)

Жил-был молодой Шерунгал. Был он очень беден.

— Поищу-ка по белому свету себе счастья, — решил он однажды и пустился в путь.

Шел он, шел и добрался до деревни у самой реки. Видит — на берегу деревенские ребятишки копаются в земле и что-то выкрикивают. Шерунгал подошел поближе.

— Что вы делаете, мальчики?

— Да вот муравейник раскапываем, — говорят дети.

— Не делайте этого! Зачем вы разрушаете жилище, которое муравьи построили с таким трудом? А если бы вашу хижину кто-нибудь начал ломать, хорошо бы вам было?

Дети приумолкли, переглянулись и разошлись, оставив муравейник в покое.

Пошел Шерунгал дальше. Уже темнело. Из лесу донеслись до него какие-то крики. Подошел он и видит: ребятишки из ближайшей деревни ловят светлячков и убивают их.

— Зачем вы убиваете светлячков, которые так красиво блестят по ночам?!

Дети, пристыженные, оставили свою забаву, потом повернулись и побежали по домам, оставив светлячков в покое.

На другой день снова пустился в путь Шерунгал и вдруг видит: мальчишки гоняются по полянке за перепуганной, едва дышащей белочкой.

— Оставьте вы ее в покое. Разве она вам сделала что-нибудь плохое? — сказал Шерунгал. — Посмотрите только, ведь она со страху еле жива!

Стало мальчикам жаль белочки, и перестали они ее мучить.

А Шерунгал все шел и шел дальше, пока не дошел до большого прекрасного города. Как раз в это время раджа объявил, что отдаст в жены свою самую младшую дочку тому, кто исполнит три ее желания.

Пошел Шерунгал ко дворцу, явился к радже и его младшей дочери и говорит:

— Государь! Хотел бы и я попытать свое счастье — заслужить руку твоей дочери.

— Хорошо, — отвечает раджа. — Спроси же, каково будет ее первое желание.

Дочка раджи сказала:

— Мое первое желание такое: в лесу я закопала свой перстень. Найди его и принеси во дворец.

Пошел Шерунгал в лес, бродит средь деревьев и кустов, покопает тут, покопает там, в норы мышиные заглядывает, — нигде перстня найти не может. Лес большой, деревьев — тысячи, а под каждым из них может быть перстень закопан. Как же ему отыскать его?

Сел Шерунгал под дерево и печально задумался о своей судьбе.

— Что тебя опечалило так, о Шерунгал? — обратился к нему вдруг большой красный муравей, который тащил в свой муравейник какую-то скорлупу.

— Ах, — ответил ему Шерунгал, — все мое счастье зависит от того, найду ли я в этом лесу перстень, закопанный дочкой раджи. Но это выше человеческих сил, никто, вероятно, не сможет выполнить это ее желание.

— Не огорчайся, о Шерунгал! Мы хорошо помним, что ты сделал для нас, муравьев. Подожди меня здесь.

Созвал красный муравей тысячи своих друзей. По всему лесу разошлись вести о Шерунгале и его испытаниях.

— Братья, сестры! Ищите перстень, ищите перстень! — взывали муравьи.

Услышала это белочка и говорит:

— Я видела, как дочь раджи что-то закапывала в землю под огромным баобабом.

Поползли муравьи к баобабу, нашли перстень и отдали его Шерунгалу.

— А теперь, — молвил раджа, когда Шерунгал вернулся с перстнем в руках, — спроси у моей дочери, каково будет ее второе желание.

Дочь раджи сказала:

— Вот мое второе желание: за дворцом тянется роща финиковых пальм. До вечера ты должен успеть снять все финики с деревьев и уложить их в корзины.

Идет Шерунгал по роще, смотрит, кругом тысячи пальм растут, а на каждой ветви не меньше сотни фиников.

«Нет, это невозможно! — думает Шерунгал. — Такой задачи ни один человек не выполнит. Тут на целый год работы».

— Чем ты так опечален, о Шерунгал? — вдруг услышал он голос откуда-то сверху, с верхушек деревьев.

Это была белочка.

— О подружка моя! — обратился к ней Шерунгал. — Дочь раджи велела мне до вечера оборвать все финики.

— Ну, это — проще простого! Сейчас же я созову сюда всех своих сестер.

По ее зову тут же сбежались к ней все белочки и ловко, быстро с работой справились. Немного прошло времени, а уже все финики лежали в порядке, разложенные по корзинам.

— Что же делать, ничего другого мне не остается, как отдать тебе в жены мою дочку, — сказал раджа, видя, что и второе желание его дочери исполнено. — Еще только одну задачу реши — и будет моя дочь твоей женой: как только ночь опустится на город, подымись на самую высокую террасу дворца. Там будут ждать тебя мои дочери, закутанные в покрывала. Ты должен выбрать самую младшую из семи. Если ты ошибешься, ни одна из них не станет твоей женой, а голова твоя слетит с плеч за то, что ты осмелился так высоко забраться.

«Как же я узнаю ее, если вокруг будет темная ночь, — с отчаянием подумал Шерунгал, — да девушка к тому же еще будет под покрывалом?».

Уже смеркалось, приближалось время его последнего испытания. Весь дрожа, поднялся Шерунгал по ступеням террасы.

— Что так опечалило тебя? — вдруг услышал он тоненький голосок, который донесся до него, как слабое бренчание.

Это прилетел ночной светлячок.

— О, это ты, мой дорогой светлячок! — отозвался Шерунгал. — Я в отчаянии. Через минуту решается моя судьба. Ждет меня счастье или смерть. Если из семи дочерей раджи мне не удастся узнать под покрывалом самую младшую, ту, что должна стать моей женой, я погибну.

— Ах, Шерунгал! — тоненько забренчал светлячок. — Пусть вернется улыбка на твои уста. Увидишь, что все уладится. Созову я всех своих братьев и сестер, мы начнем водить хороводы над головой самой младшей дочери раджи, и ты сразу же поймешь, какую из семи тебе выбрать.

Так и случилось. Множество светлячков начало водить хороводы над головой младшей дочери раджи, и она вся как бы засияла от их голубого блеска.

Шерунгал смело подошел к ней и сказал:

— Ты та, которую я выбираю. — Ты — моя суженая.

А вскоре была сыграна и свадьба — свадьба бедняка Шерунгала и самой младшей дочери раджи.

О четырех колоколах (Сказка острова св. Маврикия, что в Индийском океане, на восток от острова Мадагаскара)

Жил-был старый нищий. Однажды он заболел и почти полумертвый свалился на чьем-то крыльце. Там и нашел его молодой охотник, отнес в свою хижину и так хорошо ухаживал за ним, что старик выздоровел.

А когда нищий собрался в далекую дорогу, он сказал охотнику:

— Сын мой! Ты спас мне жизнь. Хотелось бы мне отблагодарить тебя за твою доброту. На берегу моря под огромной скалой лежат закопанные в землю четыре колокола. Дала их мне когда-то мать великих Дэвов. Один лишь раз мог ударить в них, — иначе на всю деревню накликал бы я несчастье. Потом я закопал их под скалой, и до сих пор они там лежат. А теперь я открою тебе эту тайну, мой сын. Но помни одно: ты тоже можешь только раз ударить в каждый колокол. А ударишь два раза — горько пожалеешь.

Так сказав, двинулся старик-нищий в свой дальний путь.

А охотник пошел на берег моря, нашел там высокую скалу и выкопал из земли четыре колокола. Один колокол был из железа, другой — из меди, третий — из серебра, а четвертый — из золота.

Ударил охотник в железный колокол. На звон его разверзлась земля и открыла перед охотником все свои богатства.

Потом он ударил в медный колокол. Выросла перед ним медная гора.

Ударил он в серебряный колокол. Пополам раскололась скала, и серебро засверкало на солнце.

— А на что мне железо и медь? — подумал охотник. — Добывать их нелегко, придется из руды выплавлять. К чему напрасный труд? Серебро еще пожалуй — стоящее дело, но ведь у меня еще и золотой колокол есть. Он-то уж наверняка откроет передо мной целые залежи золота!

Ударил он в золотой колокол, и все прибрежные скалы и камни в золото превратились.

— Вот это колокол! И на что мне теперь те три остальные? Еще только разок ударю в золотой — и сразу сделаюсь богаче всех на свете.

Отбросил он подальше железный колокол, а за ним — и медный, и серебряный колокола полетели. А потом во второй раз ударил в золотой колокол.

Но что это? Исчезло вмиг все железо, медь, серебро и золото. Исчезли и сами волшебные колокола, а охотник стоит у обычной скалы, смотрит вокруг, пораженный, прислушивается, не долетит ли до него звон колоколов издали, да всюду царит тишина и покой. Только море внизу, как всегда, шумит.

С этих пор охотник целыми днями на морском берегу просиживает, все прислушивается — не зазвонят ли подземные колокола, но — увы! — никогда ему больше услыхать их не доведется…

О мужественном Джаугазе, его друге Гамене, и о том, как освободили они прекрасную дочь князя Альмадины, как спасли от смерти черноокую Челкалию и ее сорок подружек, кроме одной (Сирийская сказка)

Кабэш-ага был наместником города Багдада. Обладал он такими сокровищами, что считался самым богатым человеком на всем востоке. Был у него сын по имени Джаугаз, до того сильный, что в поединке на мечах никто не мог его одолеть.

Жил также в Багдаде другой юноша по имени Гамен. Он также был силен, как лев, а в кулачном бою непобедим.

Джаугаз и Гамен были друзьями. Однажды прослышали они, что на другом конце света княжна Челкалия томится в плену у сорока великанов, и решили пуститься в путь, чтобы ее освободить. Вскочили они на коней и помчались.

Ехали они долго-долго, днем и ночью, пока не подъехали к стенам какого-то большого города. В это время там происходил рыцарский турнир. Наместник города повелел глашатаям объявить, что победитель турнира получит в награду руку его дочери — прекрасной Мирры.

Джаугаз сразу же вступил в борьбу и победил всех рыцарей, выбивая с одного удара у них из рук мечи и раскалывая их щиты.

— Ты мне нравишься, рыцарь. Из какого ты рода? — спросил наместник.

— Я сын Кабэш-аги, владыки Багдада, — ответил Джаугаз.

— Я отдам за тебя свою дочь, — говорит наместник.

— Государь! Это великая честь и счастье стать супругом прекрасной Мирры, но мое сердце, мои мысли устремлены к несчастной княжне Челкалии, которая томится в плену у сорока великанов. Освободить ее или погибнуть — такова моя судьба, — ответил Джаугаз.

Снова вскочили на своих коней Джаугаз и Гамен и снова пустились в долгий путь.

Долго путешествовали они по пустыне, пока не увидели впереди высокие дикие горы.

Поехали осторожно по крутым и обрывистым тропинкам. На каждом шагу, преграждая им путь, вставали глыбы и кучи камней.

Наконец, юноши подъехали к высокой отвесной скале. В ней была пробита глубокая пещера, а посреди пещеры — в круглом бассейне плескалась вода.

Напоив своих рысаков и напившись сами, друзья расположились в холодке на отдых после тяжелого горного перехода, как вдруг до них донесся тихий стон.

Вскочили они на ноги и внимательно прислушались. Минуту спустя стон повторился — шел он как-будто снизу, из-под земли.

— Должно быть там, внизу, кто-то сидит взаперти, — сказал Джаугаз. — Голос, мне кажется, доносится из этого бассейна.

Заглянув вглубь пещеры, они увидели там выбитые в камне ступеньки.

— Сойдем-ка мы туда, Гамен; там, наверное, скрыта еще одна пещера.

Они привязали к краю бассейна крепкую веревку и по скользким ступенькам начали осторожно спускаться вниз. Чуть повыше поверхности воды был просверлен проход. Стоны снизу с каждой минутой доносились все громче и громче.

— Люди, люди, спасите меня! — вдруг уже совсем отчетливо услышали они.

— Это тут, в проходе, пробитом в скале, — шепнул Гамен, — голос доносится оттуда.

Джаугаз первым пополз по узкой, влажной расщелине, а за ним — Гамен. Но вот стены узкого коридора постепенно начали расступаться и, в конце концов, наши смельчаки оказались в широком и светлом подземелье, выбитом в гранитной скале.

Тут, на каменном ложе, сидела девушка с золотыми волосами и громко рыдала. Ноги и руки ее были закованы в тяжелые цепи.

При виде рыцарей, она подняла свои закованные руки так, что зазвенели тяжелые цепи, и воскликнула:

— Само небо вас прислало, о рыцари, ко мне, которая потеряла всякую надежду на спасение.

— Кто ты? Кто тебя сюда посадил? — спросил Джаугаз, одним ударом меча разбивая цепи.

— Я дочка князя Альмадины. Сидела я однажды вечером в саду нашего дворца. Вдруг меня схватил злой волшебник-карлик, унес сюда и заточил здесь, в это подземелье. Он — старый враг моего отца. О, бежим скорее, пока он еще далеко — за семь пустынь отсюда. Он возвращается к заходу солнца. Берегитесь — он может превратиться в любого зверя: в рычащего тигра, в ядовитую змею, или — хищную пантеру.

Джаугаз и Гамен вывели княжну из подземелья и уже хотели посадить ее на лошадь и отъехать, как налетел на них на своем черном коне карлик. Увидев рыцарей да еще с ними дочку князя Альмадины, он испустил ужасный вопль, обратился в тигра и с рычаньем бросился на них. Но быстрее тигра оказался меч Джаугаза. Он рассек чудовище пополам — тигр замертво свалился на землю.

Велика была радость княжны! Ее преследователь-злодей больше уже не будет ее терзать, и она, свободная, может вернуться к своему родному батюшке, в свой родной дом…

— А далеко ль отсюда та страна — Альмадина, которой правит твой отец? — спрашивает княжну Гамен.

— На другом конце света, там, где солнце заходит, — ответила девушка.

— Ну, значит, нам по пути, — обрадовались рыцари. — Мы едем в ту же сторону, вырвать из плена у великанов королевскую дочь Челкалию. Передав тебя твоему батюшке, мы отправимся дальше.

— О, Челкалию похитили великаны? — воскликнула княжна. — Ведь я же — одна из сорока ее подружек… Едем, не теряя ни минуты, чтобы поскорее ее освободить!

И они втроем двинулись в путь. Приехали они, наконец, в княжество Альмадины и остановились у ворот замка. Стража сразу узнала княжну, подняла разведенные мосты, и уже минуту спустя старый князь держал в объятиях любимую дочь.

— Вот они, мои спасители, батюшка! — указала на рыцарей девушка.

— Нет границ моей благодарности! Требуйте, что хотите, и я любое ваше желание исполню, — произнес растроганный отец.

— Государь, — ответили ему молодые рыцари, — самая большая для нас награда — вернуть отцу дочь, спасенную из плена злого карлика!

— Отец, — пояснила княжна, — рыцари сейчас отправляются дальше, — освободить бедную Челкалию и ее сорок подружек без одной, потому что сороковая — это я. Знаешь ли ты, что их похитили великаны и держат в своем высоком замке?

— Знаю, знаю, дорогая доченька, о несчастье, что постигло нашего короля. Самые смелые рыцари уже пробовали вырвать из жестокого плена Челкалию и ее подруг, да все до одного погибли под ударами дубинок великанов, огромных, как столетние дубы.

— Отец, а я верю, что Гамен и Джаугаз освободят Челкалию, как вырвали они и меня из рук чудовища. Разреши мне только, прежде чем они тронутся в путь, одарить их клубком волшебных ниток из запасов моей дорогой матушки?

— О, я отдал бы им даже половину княжества Альмадины, а не только нитей.

— Но нам, дорогая княжна, скорее понадобятся мечи и щиты, луки и стрелы, топоры и копья, чем нитки, — засмеялся Джаугаз.

— Иногда и клубок ниток поможет там, где бессильны мечи и щиты, копья и топоры. Нитки эти — не простые, а волшебные. Если вы свяжете кого-либо этими нитками, никто не в силах будет их разорвать, — пояснила княжна. — Да захватите еще с собой горсточку чечевицы. Помните, если вам удастся проникнуть в замок великанов, рассыпьте это зерно у ног царевны Челкалии и ее сорока подружек — и они будут спасены.

Джаугаз и Гамен взяли клубок ниток и горсть чечевицы из рук княжны Альмадины и пустились в путь к дворцу великанов. Уже издалека увидели они могучие стены из скал и валунов, окружавшие огромный замок. Только сверхчеловеческая сила могла поднять эти огромные глыбы на такую высоту — ведь они почти достигали облаков. Замок великанов стоял на самом-самом конце света, так что его башни подпирали небо.

Джаугаз и Гамен спрятались неподалеку от моста, перекинутого через глубочайшую пропасть, и там стали дожидаться ночи, чтоб взобраться в замок по веревкам. Вдруг неожиданно раздался скрип цепей, мост начал опускаться и, минуту спустя, загремели тяжелые шаги великанов. Их было двадцать, каждый — величиной с гору. Все они чему-то громко смеялись, да так громко, что земля дрожала. Эхо гремело, как гром, в непроглядной темноте ночи.

Джаугаз и Гамен молниеносно сорвали с себя свои луки. Не прошло и мгновения, как ничего не подозревавшие великаны пали, пронзенные их стрелами, и свалились вниз, в пропасть.

— Теперь их на два десятка меньше, — засмеялся Джаугаз. — Это, во всяком случае, легче, чем справиться сразу с сорока великанами. А сейчас — поспешим в замок, пока снова не развели мост. Темнота, а она с каждой минутой усиливается, скроет нас от взоров этих страшилищ.

Одним скачком перемахнули они через мост и скрылись в нише гранитных ворот. Стражник, один из сорока великанов, развел мост, громко зевнул и, растянувшись на каменных глыбах, крепко заснул, храпя так громко, что осколки камней сыпались с высокой башни при каждом его вздохе. Джаугаз связал его волшебной нитью, и смельчаки вошли в замок великанов.

Добравшись до огромного зала, величиною с дом, они увидели у ткацких станков Челкалию вместе с ее сорока подружками, не считая одной. Девушки сидели и ткали полотно для великанов.

— Кто вы, рыцари? — обратилась к ним Челкалия.

— О госпожа! Мы пришли освободить всех вас, — ответил ей Джаугаз.

— Нет, нам уж видно не суждено дождаться освобождения. Ведь из рук великанов никто еще не вышел целым. О, бегите поскорей отсюда, пока они не проснулась, иначе они вас убьют.

— Мы выйдем отсюда вместе с вами или погибнем, — ответил Гамен. — Скажите нам, где спят великаны?

— В своих сорока покоях, в левом крыле замка.

— Их осталось уже только двадцать, без одного, который заснул в воротах у разводного моста, — сказал Джаугаз. — Остальных мы перестреляли из луков.

— Да, я вижу, что вы — смелые рыцари, — сказала Челкалия. — Только как вам удастся справиться с остальными? Ведь кругом темная ночь и от ваших луков — никакого прока.

— Есть у нас еще щиты и мечи, — отвечал ей Джаугаз.

— В схватках на мечах великаны непобедимы, к тому же — их двадцать, а вас — двое. Ох, если бы у меня был клубок нитей из замка Альмадины! Я бы знала, что делать!

И тогда оба рыцаря стали рассказывать Челкалии, как они спасли княжну Альмадины из рук злого волшебника, и как она дала им на дорогу клубок ниток и горсть чечевицы.

— О, тогда мы все спасены! — обрадовалась царевна Челкалия. — Дайте мне этот клубок, пойдем со мной в покои великанов, свяжем им руки и ноги этой волшебной нитью. Но до этого ты, Гамен, открой-ка вот это маленькое окошечко в стене и рассыпь зерна чечевицы по полу.

Только лишь успел Гамен бросить последнее зернышко, как вдруг что-то вокруг зашумело, зашуршало, затрепетало крыльями, и целой тучей белоснежные голуби бросились на чечевицу, а потом принялись кружить над головой Челкалии.

— Летите, сестрички, летите домой! — повелела им царевна, — а за меня уж не беспокойтесь — скоро и я следом за вами прилечу.

Но голуби еще пуще принялись бить крыльями, не собираясь, как видно, улетать на волю.

— Вижу я, что вы не желаете меня слушаться! — засмеялась Челкалия. — Ну что-ж, подождите здесь, пока мы все вернемся.

— Идемте, рыцари!

Джаугаз и Гамен зашагали вслед за царевной по внутренним галереям замка, еще крепче сжимая свои мечи и щиты в руках. Наконец они остановились у входа в огромный зал, из которого доносился оглушительный, как гром, храп великанов.

— А сейчас — тише! — шепнула им царевна, прикладывая палец к устам. — Я сама свяжу их этими нитями, а вы стойте здесь на страже, с мечами наготове.

Связала она уже восемнадцать великанов, оставался самый старший и самый сильный.

В это время меч Джаугаза звякнул, задев за стену. Разбуженные шумом великаны хотели уже вскочить, но ни рукой, ни ногой пошевелить им не удалось. Страшно зарычали они тогда, пробуя еще раз разорвать невидимые путы. Напрасно! Волшебная нить была сильнее цепей.

Только самый старший, несвязанный, вскочил и заорал во все горло:

— Кто тут? Братья, вставайте скорей! Кто-то чужой пробрался в наши хоромы! — И он стал осматриваться вокруг. В слабом лунном свете, едва сочившемся сквозь маленькое окошечко, он все же разглядел царевну Челкалию и двух рыцарей.

С бешеным воплем бросился он на них, но мечи наших смельчаков оказались более быстрыми, чем кулаки великана. Вскоре, получив удар мечом в самое сердце, он тяжело свалился на землю.

— Бежим отсюда скорее! — воскликнула Челкалия.

Быстро-быстро пробежали они по галерее, по дворцовым покоям и залам, слыша страшное рычанье связанных чудовищ.

— А теперь, сестрички, скорее в путь! — весело смеясь, позвала стаю голубок Челкалия. — А где же ваши скакуны, мои рыцари?

— У замка в лесу спрятаны, — ответил Джаугаз.

— Скорее, скорее, ни минуты не хочу я оставаться в этих проклятых стенах! — крикнула Челкалия.

Опустили они разводной мост и вскочили на коней.

Едет Джаугаз, посадив впереди себя Челкалию. А над ее головой кружатся, кружатся неустанно сорок белых голубок без одной.

Приезжают они все на царский двор. Челкалия обнимается нежно с отцом и матушкой, а ее сорок подружек без одной, вновь обратившись в девушек, бросаются в объятия своих родителей.

Тут и две свадьбы были сыграны. Джаугаз царевну Челкалию себе в жены взял, а Гамен — княжну Альмадины.

А все сорок без одной подружек-невест на том свадебном пиру песни венчальные пели.

О бедной Ситти и золотой рыбке Дюлюнг-Дюлюнг (Сказка острова Явы)

В деревушке Менданг жило шесть сестер-ведьм, уродливых как жабы, а с ними — седьмая сестра, самая младшая, прекрасная, как море на рассвете. Была рождена она другой, не их матерью, оставившей ее сиротой в колыбели. Девочку звали Ситти.

С утра до ночи сестры-ведьмы то и дело кричали:

— Ситти, воды принеси! Ситти, огонь разведи! Ситти, лепешек испеки! Ситти, горшки помой! Ситти, дров наруби! Ситти, тряпки стирай! Ситти, коров подои! Ситти! Ситти!

А как проголодаются, еще громче орут:

— Ситти! Ты дармоедка! Нескладная ты, уродливая ты, ленивый трутень! И чего ты там возишься? Быстрей, быстрей, делай, что тебе говорят, а ну, поворачивайся! Слышишь? А то тебе не сдобровать!

И избивают они ее, и ногами пинают, и таскают ее за волосы. Удивительно даже, что не выцарапали они еще ее прекрасных глаз из зависти!

Зачастую начинали они во весь голос высмеивать Ситти.

— Посмотрите-ка, посмотрите-ка, люди добрые, на эту дурочку! Она все на море только смотрит или от неба глаз не отрывает. А то и с деревьями принимается разговаривать. Что и говорить — с ума она тронулась. Хи, хи, хи! — похихикивали они, то и дело хватая Ситти за волосы или царапая ее беспощадно.

А Ситти и вправду любила сидеть на берегу моря. Только сестры отправятся спать, — она потихоньку выберется из хижины и бежит к морю. А море шумит, волны свои расплескивает, месяц над ним серебряный светит. И плачет тогда Ситти горькими слезами, жалуется морю на свою судьбу.

Однажды, когда она так сидела на своем любимом месте в гроте Тайлиндо-Линдо, выдолбленном в прибрежной скале, вынырнула из воды золотая рыбка. Затрепетала, плеснулась в воде, снова в воздухе мелькнула, рот приоткрыла и ждет. Ситти лепешку покрошила ей, милую рыбку свою кормит и песенку напевает:

Дюлюнг-Дюлюнг, рыбка золотая,

Завтра рису принесу,

Рису белоснежного,

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг.

С этого вечера Ситти ежедневно приносила своей рыбке мисочку риса. Рыбка росла, росла, пока не выросла большая, а Ситти с каждым днем все больше худела — ведь она свою порцию риса делила с рыбкой, и приходилось ей самой голодной оставаться.

Сестры злые заметили, что Ситти исчезает по вечерам, и решили проследить за ней. Пошла самая старшая да вернулась ни с чем, так как по дороге потеряла след Ситти. На второй день пошла средняя и также ни с чем вернулась. Наконец, шестая сестра выбралась по следам Ситти.

Тихонько прокралась она за Ситти, смотрит, как усаживается Ситти в гроте на песке, сыплет рис из мисочки в воду и напевает:

Дюлюнг-Дюлюнг, рыбка золотая,

Ситти рису тебе принесла,

Рису белоснежного,

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг.

Прибежала шестая сестра домой и рассказала обо всем, что видела.

— Ах так, — всполошились сестры, — значит вместо того, чтобы работать, за хозяйством следить, она по гротам шатается, рыб нашим рисом откармливает? Нет, уж больше это не повторится, это мы прекратим!

С вечера сестры-ведьмы засадили Ситти плести циновку из волокон пальмы. — Чтобы до утра она уже была готова! — приказали они строго-настрого.

Сидит Ситти в хижине, циновку плетет, а сама горькими слезами заливается.

А шестая сестра, тем временем, отправилась в грот Тайлиндо-Линдо, уселась на песочке, сыплет из мисочки в воду рис и напевает:

Дюлюнг, Дюлюнг, рыбка золотая,

Ситти рису тебе принесла,

Рису белоснежного,

Дюлюнг, Дюлюнг, Дюлюнг.

Что-то в воде плеснуло, блеснуло на солнце, и вот уже выплывает золотая рыбка, рот свой открывает, глазком своим смотрит не моргая. А ведьма-сестра тут ее и цап! — схватила рукой, убила, а потом домой отнесла. Съели сестры рыбку золотую, а косточки ее под забором закопали. Сестре Ситти ничего не сказали, ждут, что она будет делать.

На другой день вечером снова пошла Ситти к гроту Тайлиндо-Линдо. Сыплет рис из мисочки, рис белоснежный, да напевает песенку:

Дюлюнг-Дюлюнг, рыбка золотая,

Ситти рису тебе принесла,

Рису белоснежного,

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг.

Спела Ситти свою песенку один раз, второй, третий, а рыбки Дюлюнг-Дюлюнг и следа не видать, не приплывает она на звуки этой песенки. «Наверное погибла она в море или далеко заплыла и больше сюда не вернется», — подумала Ситти и горько заплакала, жалуясь на свою судьбу:

Дюлюнг-Дюлюнг, рыбка золотая,

Что ж ты сделала со мной?

Зачем в море так глубоко заплыла?

Ведь Ситти тебе, дорогая,

Рису всегда приносила.

Вернулась домой Ситти заплаканная, грустная. В хижину не вошла, там сестры ей даже поплакать над золотой рыбкой не дали бы. Села у забора и оперлась о ствол фигового дерева, посаженного еще ее прадедом. Вдруг слышит Ситти какой-то шум, какой-то шелест; ветви деревьев начали гнуться, листья — дрожать. А ведь в воздухе ни ветерка…

Месяц светит, ночь стоит жаркая и душная — как обычно.

— Дерево, дерево, старенькое мое, зелененькое мое, что сталось с тобой, почему ты так зашумело? — спрашивает его Ситти.

Зашумело фиговое дерево, зашелестело всеми своими фиговыми листьями, закачалось.

Шао-шу, шао-шу,

Твои сестры-ведьмы

Съели Дюлюнг-Дюлюнг,

А косточки ее закопали.

Под этим забором

Их закопали,

Шао-шу, шао-шу.

Выкопала с плачем Ситти все косточки, отнесла их в грот Тайлиндо-Линдо, положила их на белый песочек.

Приходит на другой день, а перед ней — огромное дерево. Ствол весь серебряный, а веточки чистым золотом переливаются, листья изумрудные, цветы рубиновые, а почки на дереве — алмазные.

Ситти даже в ладошки от радости захлопала, под деревом уселась, почки алмазные срывает, цветочки рубиновые изумрудными листьями переплетает, вьет венок и такую поет песенку:

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг,

Золотая рыбка тут жила,

Рис свой ела и водичку пила,

А сейчас вверх выросла, в дерево обратилась.

Чуть листками за тучки не ухватилась.

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг.

Ветерок из-за моря эту песню услыхал, проснулся, сорвал листья с дерева да ко дворцу раджи их принес, молодому сыну раджи на колени их бросил.

Юноша даже вскрикнул от удивления: никогда еще таких листочков он не видел. «Э, — думает, — а какое же это должно быть дерево, если оно такие листья рождает?»

Начал он всех расспрашивать, изумрудный лист всем показывать, но никто на свете такого дерева видеть не видел, слышать о нем не слышал.

Тогда сын раджи говорит:

— Должен я это дерево найти, хотя бы пришлось мне из-за него на другой конец света отправиться.

Собрал он свою дружину, сам на белого слона под пурпуровый паланкин уселся и — в путь.

Едет через горы, через леса, через рисовые поля и пальмовые рощи, через джунгли полные диких зверей пробирается, всю землю острова Явы вдоль и поперек исходил, но нигде дерева, что изумруды рождает, не нашел.

И вот однажды подъехал он к хижине семи сестер. Спрашивает самую старшую.

— Эй, не слышала ли ты о дереве, что рождает листья, как тот, который видишь у меня в руке?

И свой изумрудный лист ей показывает.

Взглянула ведьма на этот драгоценный камень, глазища даже у нее загорелись от жадности, руками всплеснула, языком причмокивает и головой покачивает:

— Ого, да если б я такое дерево знала, достойный господин, — пробормотала она, — возили б меня тогда в золотом паланкине на большом белом слоне, как тебя, мой царевич.

Спрашивает князь вторую сестру, третью, четвертую, пятую, — но ни одна из них даже во сне такого дерева не видела. А у шестой чуть глаза на лоб не выскочили, так она впилась в этот изумрудный лист. Но и ей пришлось ответить: нет, чудо-дерева она не видела, ничего о нем не слышала.

Подал сын раджи знак своей дружине и уже хотел было дальше двинуться. Но его слон, стоявший до сих пор спокойно, вдруг начал своим хоботом бить, а потом в сторону маленького сарайчика повернулся. Удивился князь, посмотрел в ту сторону — на пороге молодая девушка рис в ступе толчет. Сари на ней выцветшее, изорванное, руки усталые, наработавшиеся, но стан гибкий и стройный, как ствол молодой пальмы, глаза — как у горной газели, а волосы густые, как манговая роща.

— Кто ты? — спрашивает князь.

— Эх, господин достойный, ведь это глупая Ситти, наша младшая сестра, — спешат ответить ему сестры, да как закричат на нее, чтобы получше делала свое дело.

Князь гневно их остановил, показал девушке листок с дерева и спросил ее:

— Известно ли тебе дерево, что такие листья рождает?

А Ситти в ответ на это вытащила свой рубиновый венок, алмазами блещущий, изумрудными листьями переплетенный, на свои черные волосы его надела и говорит:

— О да, господин мой, посмотри же — тут еще больше таких листьев.

Князь и не знает, на кого раньше смотреть — то ли на венок, то ли на девушку, и говорит в восторге:

— О кто же ты? Еще никогда я не видел девушки красивее тебя. Даже эти алмазы и изумруды гаснут при блеске твоих глаз. Если ты согласишься стать моей супругой, сделаешь меня самым счастливым человеком на свете.

Как услышали эти слова сестры-ведьмы, испустили они пронзительный крик от зависти, позеленели, как трава, и в море упали. Осталась от них лишь грязная пена.

А Ситти-сиротка стала великой магарани. В чудесном дворце она поселилась со своим молодым супругом. Вместо свадебного венка — волшебное дерево Дюлюнг-Дюлюнг она ему принесла. И с этих пор каждый день под деревом этим такую песенку поет:

Дюлюнг-Дюлюнг, Дюлюнг-Дюлюнг,

Рыбка моя золотая, что деревцем стала,

Твоя Ситти шлет тебе привет,

Дюлюнг-Дюлюнг,

Ситти шлет тебе привет.

Нтомби и море (Южно-африканская сказка)

На берегу моря стояла хижина, а в хижине жила со своей матерью девушка по имени Бакобака.

Бакобака любила море, а море любило Бакобаку, давало ей рыбу, крабов, устриц, так что голодать девушке не приходилось. Когда Бакобака выросла, она стала женой рыбака, и жили они по-прежнему на берегу моря. Родилась у них дочка, они назвали ее Нтомби.

Завернув дочурку в платок, Бакобака, закинув платок за спину, отправлялась к морю — сушить сети или собирать после отлива крабов, или помогать мужу ловить рыбу.

Нередко Бакобаке приходилось на целый день уплывать с мужем в море.

Тогда она укладывала маленькую Нтомби в соломенную корзинку, ставила подле дочки деревянную мисочку с вареным на молоке просом, а потом пускала корзинку по волнам, напевая при этом:

О морская волна,

Качай мою Нтомби.

Мисочка с просом

Стоит в ее корзинке, —

Качай, убаюкивай,

Пока не вернусь я.

Ты покорми ее,

Когда будет голодна Нтомби.

О морская волна,

Будь заботливой няней,

Вручаю я тебе Нтомби,

Свою маленькую Нтомби,

О морская волна,

О морская волна!

Море весело шумело, маленькая корзинка покачивалась на его волнах, а летающие рыбки то и дело мелькали над головкой Нтомби. Нтомби смеялась и хлопала в ладоши от радости.

Бакобака работала в море целыми днями, а когда спускались сумерки, выходила на берег и пела:

О морская волна,

Отдай мне мою доченьку,

Отдай мою Нтомби,

О морская волна!

Но однажды море в ответ вдруг сердито зашумело, пенистые валы с белыми гребнями ударили о берег, с громовым грохотом перекатываясь друг через друга.

А маленькой Нтомби нигде не было видно. Бакобака еще громче поет свою песенку, хочет перекричать волны, заглушить их гневный рокот, но море, глухое к отчаянным мольбам матери, все не отдает ей маленькой Нтомби.

Рвет Бакобака на голове волосы, на прибрежный песок падает, слезами заливается:

Нет моей Нтомби,

Маленькой Нтомби,

Моей черной доченьки.

Видно море унесло ее,

Забрало в свои сети.

Нет моей Нтомби,

Нет моей Нтомби!

…Но волны, хоть и вспенились и разбушевались во время бури, не утопили маленькую Нтомби. Понесли они корзинку далеко, далеко, к другому берегу моря и вынесли Нтомби на золотой песок.

Плачет Нтомби от голода и страха, плачет по отцу и по матери, но никто не прижимает ее к сердцу. Зашлась уже маленькая Нтомби от слез и от крика, а мать все не приходит, чтобы унести ее домой…

Была уже темная ночь, когда вышла к берегу моря старая волшебница, что жила поблизости в деревне. Взяла она Нтомби к себе домой, накормила ее, спать уложила. «Нет у меня своей дочери — думает — выращу хоть этого найденыша. И в хижине моей будет веселее, и в помощь мне девушка подрастет».

В деревне этой люди не любили пришлых из чужого племени. Решили они снова пустить Нтомби в ее корзиночке по волнам.

— Если вы бросите в море эту малютку, слоны растопчут ваши дома, — пригрозила старая волшебница, грозно помахивая трещоткой из высушенных змей.

И не тронули люди этой деревни Нтомби, знали они силу колдовства старушки: она ведь умела вызывать диких слонов из джунглей. Только притронется она к своей трещотке — и сам лев ей дорогу уступает. Такой волшебной силой обладала трещотка из высушенных змей, что ни один смельчак не решался к ней притронуться — он ведь тут же упал бы мертвым.

На этот раз Нтомби была спасена. Спокойно росла она у старушки-волшебницы, и только птичьего молока ей недоставало. Но однажды увидел Нтомби дряхлый вождь племени, что проживал в той же деревне.

— Я устраиваю завтра пир. Моему сыну исполняется пятнадцать лет. Пускай Нтомби придет помогать моим женам готовить пищу. Если она хорошо справится с работой, я возьму ее себе в жены.

Но волшебница ответила ему:

— Не видать тебе Нтомби, как своих ушей!

Потрясла она своей трещоткой, и тут же из джунглей выскочила пантера, а вождь племени с испугу еле-еле свои ноги унес. С тех пор он так боялся старухи, что и не вспоминал больше о Нтомби.

И снова прошло несколько лет, а Нтомби все росла и хорошела и стала очень красивой девушкой. Черные глаза ее сияли, как звезды, волосы были густые и длинные, кожа блестела, как лучи солнца.

Увидел однажды ее сын вождя Кубва, и теперь уже он захотел ее взять себе в жены.

— Не буду я женой Кубвы, лучше умру, — плачет и жалуется своей спасительнице Нтомби.

— Не плачь, Нтомби, вытри свои глаза, — говорит волшебница, — уж я о тебе позабочусь!

Пошла она к старейшинам, всеми уважаемым в деревне, и говорит им:

— Если Кубва женится на Нтомби, девушке чужого племени, пять лет не будет у нас дождя. Земля станет пустыней, высохнут реки и озера, люди и звери умрут от голода.

Очень испугались старейшины и запретили Кубве жениться на Нтомби.

Девушка все хорошела и расцветала, а старушка-волшебница с каждым днем все больше худела и слабла. Чувствуя, что дни ее сочтены, она как-то подозвала к себе Нтомби и говорит ей:

— Я уже стара, дитя мое, близка моя смерть. А как умру я — не послушается Кубва ни отца, ни старейшин наших, и возьмет тебя себе в жены. Надо тебе бежать отсюда, пока не поздно. На, вот — возьми мою трещотку, она будет тебе служить, как и мне служила. И еще возьми себе, Нтомби, этот рог антилопы. В пути держи его в левой руке. В какую сторону он повернется — туда и ступай.

— Не покину я тебя, матушка, останусь с тобой. Вот увидишь, ты еще поправишься, — ответила ей Нтомби.

— Нет, не поправлюсь я, Нтомби, пробил уже мой час. Лишь за тебя я неспокойна, тебя хочу спасти.

Умерла старушка-волшебница.

«Ну, теперь уж она будет моя, — живая или мертвая!» — решил Кубва. Несколько дней поджидал он девушку, притаившись за деревом подле ее хижины. Наконец Нтомби показалась в дверях, но, заметив Кубву, тотчас вернулась, схватила свою трещотку и рог антилопы и, помахивая высушенными змеями, спокойно прошла мимо Кубвы.

Идет Нтомби через густые джунгли и ничего не боится, ведет ее рог антилопы, а на звук трещотки все дикие звери сбегаются ей на помощь, тигры и львы к ней ласкаются, преданно заглядывают ей в глаза, как ручные щенята, разные плоды и мясо ей приносят.

В один прекрасный день рог указал Нтомби дорогу к морю, и с той поры она шла уже только по морскому берегу. Так и пришла она к тому месту, откуда когда-то унесли ее волны. Тут рог антилопы вдруг в песок вонзился.

Послушалась его Нтомби, уселась на берегу и песенку напевает:

Рог антилопы!

Тут нет ни души,

Только море шумит…

Куда же идти теперь

Бедной Нтомби,

Что одна осталась

На целом свете?

О бедная Нтомби,

Без отца и без матери,

Кто пригреет Нтомби,

Кто ее слезы осушит?

Услышала эту песенку Бакобака. А надо сказать, не взлюбила она моря с тех пор, как оно отняло у нее дочку. И сейчас она сеяла маис на своем клочке земли.

— Нтомби? — Кто произнес имя Нтомби?

Увидела Бакобака незнакомую девушку. Подходит к ней и спрашивает:

— Кто же ты? Откуда ты пришла?

— Зовут меня Нтомби, пришла я издалека.

— А где твой отец и твоя мать?

— Не знаю. Когда я была совсем маленькая, море выбросило меня на берег. Нашла меня одна добрая старушка, и с тех пор жила я в ее хижине. Но она умерла, и мне пришлось бежать из той деревни, так как злые люди хотели меня обидеть.

Все внимательнее слушала Бакобака этот рассказ, и все сильнее билось сердце в ее груди.

— «Нтомби» — это было имя моей маленькой дочки.

— А что с ней случилось? — спросила Нтомби.

— В бамбуковой корзинке плавала она по морю, с рыбками играла, кашку из мисочки своей ела, когда была голодной, моя бедная Нтомби, моя маленькая Нтомби! — говорит Бакобака и слезы одну за другой роняет.

— Матушка, это ты — моя матушка! — вдруг воскликнула Нтомби и в ее объятия бросилась. — Ведь моя добрая старушка рассказывала мне, что нашла меня в бамбуковой корзиночке, где была такая маленькая мисочка. Я взяла и ее с собой на память, когда убегала из дома.

И показала Нтомби Бакобаке маленькую мисочку.

— Нтомби, доченька моя, ты вернулась ко мне! — смеясь и плача от радости закричала Бакобака. Позвала она отца Нтомби с поля, соседей созвала, все радуются, вся деревня танцует, поет, в барабаны бьют, пируют до поздней ночи.

Зажила с этих пор Нтомби счастливо в доме своих родителей. А когда пришло время, Нтомби отправилась в дом человека, который избрал ее себе в жены, и родилась там у нее маленькая дочка. Но уже никогда не доверяла Нтомби свою доченьку морю. Море ласково, как газель, но коварно, как ветер, а иногда становится похожим на рычащего тигра.

О ламе и плотнике (Тибетская сказка)

Несколько веков назад жил в своем домике, у самого храма, один лама. Дом был старый и однажды совсем развалился. Тогда приказал лама верующим, приносящим жертвы, позвать из деревни бедного плотника по имени Лианг.

Когда плотник прибыл к нему, лама сказал:

— Если ты хочешь, чтобы боги были к тебе милосердны и благосклонны к твоей жене и к твоим детям, построй мне дом из камня и кедрового дерева.

Лианг ответил:

— Отец, я бы построил тебе дом, но ведь я всего лишь бедный плотник, кроме топора да рубанка нет у меня ничего. Откуда же возьму я волов, чтоб привезли они груды крепкого камня? Откуда достану я кедровое дерево, если и на горсть риса для своих детей мне с трудом удается заработать? Вели сначала завезти к тебе камень и дерево, необходимые для постройки, тогда я и за работу возьмусь.

— Не мое это дело заниматься земными делами, а твое, — отвечает ему лама. — Дом мне нужен только для того, мой сын, чтобы служить в нем богам и присматривать за храмом.

— Отец! В соседней деревне есть один богатый плотник, он тебе без всякого труда построит такой дом, всего у него найдется в излишке. А меня соизволь уж освободить, если не желаешь моей жене и детям голодной смерти.

С этих пор лама затаил злость на бедного плотника Лианга.

Отправился он к прославленному князю и говорит:

— Пришел я к тебе, мой государь, чтобы рассказать о письме, которое я, помолившись усердно, получил от покойного твоего батюшки, достойного всяческого уважения. — «Хочу я на небе построить храм, — пишет отец твой, — в котором я мог бы спокойно предаваться своим молитвам я божественным размышлениям. Но тут нет хорошего плотника. Пришли мне, мой сын, плотника из нашей деревни по имени Лианг. А как он сможет ко мне попасть — об этом тебе скажет наш лама».

Задумался князь над отцовским наказом и велел позвать к себе плотника Лианга.

— Мой отец, величайший владыка на земле и на небе, — сказал он плотнику, — написал мне, чтобы я послал тебя к нему. Ты ему нужен. Ты должен построить на небе храм.

— О величайший! О лучезарный! Но как же я могу туда, на небо, попасть, ведь я только человек! — сказал ему Лианг.

— Наш набожный лама научит нас, что надо сделать, чтобы для моего отца на небесах возведен был божественный храм.

— О, это очень просто, — сказал лама. — Твой достопочтенный отец, государь мой, пишет, что стоит лишь закрыть плотника в сарае, а потом сарай поджечь, тогда он вместе с дымом вознесется к небесам.

— Завтра же пошлю тебя к моему отцу, — изрек князь. — Да не забудь захватить с собой топор и рубанок. А сегодня я велю своим воинам встать на страже у твоего сарая!

Возвращается бедный плотник к себе домой и говорит:

— Жена, злой лама собрался меня погубить. Решил отомстить мне за то, что я не хотел ему строить дом.

И он по порядку рассказал, что произошло во дворце князя.

— Да ты не огорчайся, — говорит ему жена. — Как-нибудь мы перехитрим ламу.

Целую ночь Лианг со своей женой копали подземный переход из сарая в дом.

На следующий день к дому плотника подъехал князь со своей свитой. Солдаты сразу заперли Лианга в сарай, а лама, вознеся к небу свой взор, разжег огонь. Как только пламя начало лизать стены сарая, а клубы дыма взвились вверх, плотник по подземному переходу перебрался из сарая в свой дом.

А в это время все подняли головы кверху. Смотрит князь, смотрит его свита, смотрят солдаты и жители деревеньки. Каждому первому хотелось бы увидеть, как плотник Лианг вознесется прямо на небо на скакуне из дыма.

— О, я уже вижу его! Вижу его! — вдруг закричал хитрый лама. — Это он, он, наш плотник Лианг! Вот уже коснулся края небес!

Обрадовался князь, что так легко ему удалось исполнить отцовское желание. Он щедро одарил ламу, а жене Лианга велел привезти целый воз риса.

Лианг долго скрывался от чужих глаз в своем доме. Но месяц спустя он накинул одежды из белого полотна и отправился к княжескому дворцу.

— Кто ты такой, — задержали его слуги князя, — что без зова решаешься явиться перед лицом самого нашего князя?

— Меня прислал отец нашего князя с важным письмом к своему сыну, — ответил плотник.

После таких слов слуги немедленно отвели его к самому князю.

— Да будешь благословен ты в веках! — поклонился Лианг князю до самой земли.

— Что это? Уж не обманывают ли меня мои собственные глаза? — спросил удивленный князь при виде бледного существа в белых одеждах. — Уж не плотник ли это Лианг вернулся с неба?

— О да, лучезарный! Это я, плотник Лианг, своей собственной особой. Выстроил я дворец, и твой отец, будь он благословен во веки веков, велел мне сойти на землю. Есть у меня важное письмо к тебе. Вот оно, — сказал он и вручил князю письмо.

«Плотник Лианг, — прочитал в этом письме князь, — построил мне прекрасный огромный храм. Вознагради же его щедро, мой сын, когда он вернется на землю. А теперь пришли мне ламу, так как нет равного ему в умении вести церковную службу, нет никого, кто бы так хорошо знал все обряды и правила священнослужения. Да прибудет он той же самой дорогой, какой прибыл плотник!»

Князь одарил плотника вьючным верблюдом и многими другими ценными подарками. А потом велел позвать к себе ламу.

Ноги у ламы задрожали, когда он увидел плотника. Он протер глаза и снова взглянул: «Что же это такое? Тот самый Лианг, который сгорел, в сарае, Лианг, от которого осталась лишь кучка пепла?»

— Выпала тебе счастливая и почетная судьба, — сказал князь ламе. — Отец мой, да вечно живет в наших сердцах память о нем! — прислал мне письмо с плотником Лиангом. Храм уже готов, ждет лишь своего жреца. И ты будешь им. Завтра же на коне из дыма и пламени ты отправишься на небо.

Чуть не умер лама от страха, как услышал эти слова. На следующий же день прибыл князь со своей свитой, чтобы посмотреть, как набожный лама вознесется в небо.

Костер уже был приготовлен, огонь зажжен, только ламы не было видно, он точно сквозь землю провалился. Нигде и следа его не было. Удрал он из деревни и до сих пор еще улепетывает во все лопатки.

О смелом Мухамеде, о чудесном цветке, о заколдованном драконе и о пчелах из-за третьей пустыни (Марокканская сказка)

У калифа Омара был чудесный сад. Он окружил его высокой стеной и берег, как зеницу ока. Там росли невиданные в мире волшебные цветы удивительной и редкой красоты.

Однажды вышел калиф в сад и видит — в саду полно лепестков, поломанные стебли и бутоны валяются на траве.

— Кто осмелился рвать цветы в моем саду?! — вскричал калиф Омар. — Если поймаю я этого вора, уж я его накажу!

Он приказал усилить охрану дворца и никого не впускать в сад. На следующий день калиф пошел на прогулку в свой сад и снова увидел поломанные кусты и растоптанные цветы.

Вскипел в нем гнев, и назначил он награду тому, кто поймает вора.

Так продолжалось шесть ночей. Какой-то неизвестный каждую ночь прокрадывался в сад калифа и под самым носом стражи ломал цветы и уничтожал их нежные побеги. И существо это было, очевидно, сверхчеловеческих размеров, так как оставляло оно следы огромной величины, непохожие на следы человеческой ступни.

— Кто же это может быть? — ломал голову калиф. — Ах, если бы я мог его поймать собственными руками, уж я так бы его наказал, что он на всю свою жизнь, наверное, запомнил бы!

— Отец, — обратился вдруг к нему его сын, молодой Мухамед, — в эту ночь я буду стеречь наш сад и — увидишь — я поймаю этого вора.

Мухамед направился в сад, сжимая в руке отцовский меч, и до полночи там глаз не сомкнул.

Ровно в полночь услышал он шум, чьи-то тяжелые шаги, треск поломанных сучьев, сопенье какого-то огромного животного.

— Стой! Кто идет? — крикнул Мухамед, занося свой меч.

Кто-то остановился под деревом, молчит, как будто к скачку готовится.

Выхватил Мухамед меч, в темноту вслепую ударил и, как видно, попал. Стон разнесся над садом, потом что-то громко зашумело, затопало, и снова воцарилась глухая тишина.

Утром Мухамед начал следы разглядывать. Видит, кругом — на кустах, на листьях капли застывшей крови. Ведут эти следы в дремучий лес. Пошел Мухамед по этим следам, пока не дошел до темной пещеры, скрытой в скале. Смело двинулся он в пещеру, долго в темноте бродил извилистыми коридорами и наконец дошел до освещенного подземелья, выложенного лазуревыми камнями. Посреди него, громко рыдая, сидела чудесная девушка.

— Кто ты, о госпожа, и почему ты так горюешь? — спрашивает ее Мухамед.

— Я дочь короля пчел, — отвечает девушка вся в слезах.

— А почему же ты так рыдаешь? Что за несчастье с тобой случилось? Говори скорее, я постараюсь помочь тебе, чем смогу.

— Ах, никто нам не поможет, никогда, никогда больше мы из этих пещер не выйдем, на свет дневной не полюбуемся, горячего солнышка не увидим, жужжания пчел не услышим. О судьба моя! О судьба несчастливая!

Девушка рыдает, волосы рвет, проливает слезы горькие, а сердце Мухамеда, тем временем, от жалости все тает и тает.

— Где же отец твой, где мать? И что ты делаешь в этой холодной пещере? — воскликнул сын калифа.

— Свою мать я потеряла в младенчестве. Жили мы счастливо с отцом в своей стране, что лежит за тремя пустынями отсюда, в царстве пчел. Но злой волшебник превратил моего отца в страшного дракона, перенес его в эту пещеру. Меня он хотел взять женой к себе в дом. Да я убежала, разыскала отца и с тех пор живу с ним здесь. Уже чуть было не удалось мне его расколдовать, и сегодня он снова должен был превратиться в человека. А теперь — все пропало. Он навсегда останется страшным драконом, чудовищем, пугающим людей.

И она еще громче заплакала, заломив свои белые руки.

— Не плачь, может как-то удастся тебе помочь. Клянусь, что я не оставлю тебя в беде, — хотел ее успокоить Мухамед.

Подняла на него чудесная девушка свои заплаканные глаза, головой только покачала и дальше повела рассказ:

— О мой незнакомый друг! Благодарю тебя за твои слова! Но ни в чем ты уже мне помочь не сможешь. Послушай, что случилось. Нашли меня тут пчелы из нашего царства. Из-за трех пустынь сюда прилетели они, смертельно уставшие. Но, умирая на моих руках, успели они мне открыть тайну. «Проклятье с отца твоего может снять только запах чудесного цветка, который цветет в саду калифа Омара» — сказали они. — «Семь ночей подряд отец твой должен вдыхать запах этого цветка, пока не вернется к нему снова человеческий облик».

И вот шесть ночей отец мой прокрадывался в сад калифа Омара, но в эту ночь, последнюю, седьмую ночь, сын калифа Мухамед волшебство прервал и отца моего ранил. Залитый кровью, лежит сейчас отец мой во втором подземелье. Раны свои перевязать не дает, желая умереть, если ему снова стать человеком не суждено.

— Я — Мухамед, сын калифа Омара! — воскликнул юноша. — Клянусь прахом всех моих предков, что я спасу твоего отца. Скажи мне только, какой цветок, растущий в саду моего отца, обладает этой волшебной силой.

— Ты узнаешь его по пурпурному цвету, по форме он напоминает язык дракона, а запах у него, как у мирры и амбры — отвечала она, вытирая слезы. — О, поспеши же, если ты и вправду хочешь спасти моего отца, каждая минута дорога. А я к отцу пойду, принесу ему эту новость, разбужу в нем надежду.

Помчался Мухамед обратно к отцовским садам, ищет волшебный цветок среди тысяч цветущих венчиков и пестиков. Но нигде не может найти цветка такого оттенка и запаха, какой описала ему девушка. Наконец входит он в мраморную оранжерею, где в прошлую ночь вора поджидал. Встречает тут отца-калифа, который на скамейке сидит и в пурпуровый цветок вглядывается, что вдоль стены вьется. Увидел калиф сына и говорит ему ласково:

— Мухамед мой! Хорошо ты стерег этой ночью наш сад. Неплохой наукой будет это для вора. Все садовники наши говорят, что рано утром в саду они нашли целые лужи крови. Ха-ха-ха! Хорошо расправился ты с вором, мой сын! Посмотри, уцелел этот бесценный цветок моего сада. Я готов был бы все до одного цветка потерять, лишь бы он уцелел, его-то я даже за целое царство не отдал бы.

Смотрит Мухамед, а это и есть тот самый волшебный цветок — пурпуром пылает, длинный, кровавый, как язык дракона, а вокруг себя распространяет запах мирры и амбры.

— Отец мой! — говорит Мухамед, — купцы из Дамаска пришли воздать тебе почести. Целым караваном дожидаются они тебя перед дворцом.

Он и вправду, проходя в сад, заметил купцов.

Поднялся калиф с садовой скамейки и направился в сторону дворца, а Мухамед быстро-быстро начал срывать красные цветы.

В гроте уже его ждет не дождется девушка. Она тут же схватила пурпуровый цветок из его рук и поспешила к отцу-дракону.

В ту же минуту услышал Мухамед какие-то вздохи, какой-то шепот, потом плач и радостный смех. Снова подбежала к нему девушка и повела его во второе подземелье. В том подземелье стоял почтенный старец, с длинной белой бородой, в холщовой одежде и в короне из пчел, отлитых из чистого золота.

— Как благодарить мне тебя, о юноша, за свое спасение? Скажи лишь, чего ты желаешь, я все исполню и еще останусь твоим должником навечно.

— Государь мой! Я не хочу никакой награды за свои дела, ведь не для презренной награды я их совершал, а потому, что несчастья вашего и слез дочери твоей я не в силах был перенести, — сказал Мухамед и на девушку взглянул.

— Никогда я не забуду того, что ты сделал для нас, — говорит старик. — Теперь мы вернемся к себе домой, в нашу страну, что лежит отсюда за третьей пустыней. Но если тебе наша помощь понадобится — поверни лишь на своем пальце этот перстень.

Говоря это, старик надел на палец Мухамеда перстень с золотой пчелкой, окруженной алмазами.

— Прощай, Мухамед! — сказала красавица. — Никогда мы не забудем твоей доброты.

Мухамед направился домой, но там его сразу же окружили слуги и рассказали, каким гневом распалился его отец-калиф.

Приблизился Мухамед к отцу, но тот и говорить с ним не захотел, начал проклинать его и угрожать ему.

— Как ты смел сорвать цветы в моем саду? Разве ты не знаешь, что каждого, кто это сделает, я караю смертью? Куда же ты отнес их? Говорили мне люди, что ты отправился в лес с целой охапкой цветов. Прочь с очей моих! Не хочу тебя знать я больше, выродок презренный!

— О! Отец! Выслушай меня, я все-все тебе объясню. Ведь я не знал, сколь много значат для тебя эти красные цветы. В твоем саду столько их растет…

— Говори же, что ты сделал с ними? — крикнул калиф.

— Но на этот вопрос я не смогу тебе ответить, отец, это — чужая тайна. Одного только лишь хочу, чтобы знал ты, что для добра я их использовал, для спасения несчастных.

— Значит ты украл цветы, да еще не хочешь сказать — для кого? Прочь! Прочь от меня! Знать тебя не хочу! Сыном тебя я больше не считаю! — закричал калиф Омар в великом гневе.

Так покинул Мухамед отцовский дом и пошел по белому свету счастья своего искать, на хлеб себе зарабатывать. И холод, и голод он узнал: ведь ничего делать не умел, ни с одной работой не был знаком — долго нигде его не держали.

Наконец, принял его к себе подмастерьем старый сапожник. Жил этот сапожник в бедной маленькой хижине на конце света, мастерская у него была убогая, да и работы немного. Едва-едва на ложку похлебки зарабатывал. Мухамед оказался учеником понятливым, старательным, работящим, и всем сердцем привязался он к старому сапожнику. И тот его полюбил, как собственного сына. Передал ему все секреты своего ремесла, — ведь когда-то он был самым лучшим сапожником в своем халифате. Вскоре Мухамед сделался настоящим мастером своего дела.

Однажды разошлась по миру весть, что калиф Омар тяжело занемог, обе ноги ему отказали, ходить совсем уже не может.

Со всей страны съехались врачи — и прославленные, и неизвестные. Они качали головами, выписывали разные мази, да ничем калифу помочь не могли.

Вызвали, наконец, самого придворного медика султана. Тот больного осмотрел, погладил бороду и говорит:

— Великий калиф встанет и ходить будет, как прежде, если только наденет туфли, к которым ни игла, ни шило, ни дратва не прикоснулись.

Услышал об этом Мухамед, день и ночь над своей работой сидит, наконец сделал туфли, ни иглой, ни шилом, ни дратвой нетронутые. Положил их в сумку, взял с собой палку пилигрима, бедный плащ на себя набросил, башлык на голову натянул, чтобы не узнали его, и так вернулся он в свою страну и постучался у ворот отцовского дома. Не узнали его привратники и не захотели впустить в дом неизвестного бродягу. Мухамед сказал:

— У меня есть туфли, которые могут вылечить великого калифа.

— Ха-ха-ха! Посмотрите только на этого оборванца. Ты лучше сам себе сшей обувку, а уж о нашем калифе не беспокойся! Уж он и без твоей помощи обойдется, — насмехались над ним стражники, держась за бока от смеха.

Проходил мимо старый слуга калифа Омара, который еще на руках носил маленького Мухамеда. Он сразу же узнал сына калифа в одеянии нищего, но Мухамед палец на уста положил — велел ему молчать, не выдавать его.

— Впустите этого человека, — сказал слуга стражникам. — Все средства следует испробовать, чтобы спасти нашего господина. А вдруг этот бродяга сумеет ему помочь? Неисповедимы пути Аллаха!

Пропустила Мухамеда стража, и предстал он, наконец, перед ложем больного отца. Но вместо того, чтобы упасть отцу в ноги, он лишь сказал домочадцам, с трудом удерживая слезы:

— Вот лекарство для великого калифа.

Сказав так, он положил у изголовья больного туфли, к которым не прикасалась ни игла, ни шило, ни дратва, а сам вышел из дворца и вернулся в дом своего учителя и благодетеля.

На следующий день весь город забурлил новостями: калиф Омар выздоровел! Вдруг поднялся он с ложа без всякой посторонней помощи, лишь только надел эти волшебные туфли! Сам султан их ему прислал! Эй, люди, люди! Из чистого-пречистого золота эти самые туфли сделаны, серебряными гвоздями подбиты! — перекрикивая друг друга, делились новостями рыночные торговки.

Прошел год, и снова разошлась по городу весть, что калиф умирает.

— Слышал ли ты, сынок, что говорят люди на рынке? — спросил старый сапожник Мухамеда. — Мол, нашего калифа уж ничто спасти не может. Вот если бы ему дали меда тех пчел, что живут за третьей пустыней, он выздоровел бы, а нет — придется ему умирать. Судьба, мой сынок, судьба!

— Что ты сказал, мой учитель, о меде, что за третьей пустыней пчелы собирают? — вскочил Мухамед со своей низенькой сапожничьей табуретки, на которой сидел, работая. Вот, отец его умирает, а его так и не простит, к ложу своему призовет. И ничего он, сын, для него даже сделать не может!

— Я говорю то, что слышал. Медиков ко дворцу собралось видимо-невидимо, сидят, советуются, а один из них, самый старший, так сказал: «Ничто, кроме меда пчел из-за третьей пустыни, ему не поможет».

Услышав эти слова, Мухамед вспомнил о перстне, который получил в гроте от старика и его дочери. «Да ведь говорили они мне, что живут за третьей пустыней от нас, в царстве пчел», — промелькнуло в голове Мухамеда, вспомнил он тогда слова: «Если будешь в нужде, поверни этот перстень на пальце».

Посмотрел он на перстень с золотою пчелкой, легко повернул его на своем пальце и в ту же минуту оказался в цветущем саду за третьей пустыней. А перед ним стояла чудо-девушка из того самого грота. Радостно захлопав при виде его в ладоши, она проводила Мухамеда к отцовскому дому.

— Что привело тебя к нашему порогу, дорогой мой избавитель? — спрашивает она его, проходя с ним по цветущему саду, полному пчелиных ульев, к белому домику над ручейком.

— Большое несчастье у меня случилось, — отвечает Мухамед. Отец мой, калиф Омар, умирает. Только мед ваших пчел один-единственный может жизнь ему вернуть.

— О Мухамед, ты не огорчайся! Мы дадим тебе столько меду, сколько понадобится. Сейчас я отца своего попрошу.

Мухамед загляделся на чудесную девушку, на цветы вокруг ручья, на зеленую траву, и от восторга ни слова произнести не может.

Король пчел, владыка этого края, вышел навстречу Мухамеду, а как только услышал его просьбу, тут же вынес ему кувшин золотого меда и пожелал отцу его здоровья.

Взял Мухамед этот мед животворный, попрощался с красавицей, с королем-пчеловодом, перстень на руке повернул и снова очутился в отцовском дворце, у самого ложа умирающего калифа.

На этот раз он уже открылся перед отцом, упал на колени и сказал:

— О отец, это я, твой сын перед тобой, твой Мухамед. Если не мил я тебе — то уйду тут же, только ты возьми из рук моих этот кувшин меда, собранного от пчел, что за третьей пустыней живут. Этот мед вернет тебе жизнь и здоровье.

Отхлебнул калиф Омар глоток меда, другой — и чувствует, что с каждым глотком, с каждой каплей этого меда сил у него прибывает. Как заново рожденный с ложа своего он вскочил, сына родного к груди прижал и повелел великий пир устроить. Много радости, много веселья было тогда при дворе калифа Омара.

Но и посреди веселья Мухамед сидел молчаливый и задумчивый.

— О чем ты горюешь, сын мой? — спросил его калиф.

— Ах, отец, я думаю о тех, кто волшебный мед мне подарил и возвратил тебе жизнь, — ответил Мухамед.

— Кто же они, эти благодетели мои? Золотом я осыпал бы их! — воскликнул калиф.

— Это те, для кого я пурпуровые цветы тогда сорвал из твоего сада, — сказал Мухамед и во всем отцу признался. Рассказал о том, как он сторожил сад, как не спал, вора поджидая. Как ранил его и по следам крови в грот пришел, как там встретил прекрасную дочь короля пчел, колдовством превращенного в страшного дракона, как от той девушки он узнал о несчастье отца ее и потом решился цветы сорвать, чтобы вернуть ему человеческий облик. И еще рассказал Мухамед калифу, как изгнанный из отцовского дома, из дворца, бродяжничал он по белому свету, пока не взял его к себе сапожник и ремеслу своему обучил так хорошо, что он, Мухамед, сумел отцу туфли сшить без иглы, без шила и дратвы.

Калиф руками всплеснул и воскликнул:

— Так это ты меня и тогда от тяжелой болезни спас, Мухамед? Так это твои туфли меня на ноги поставили? Как же счастлив я, имея такого сына!

— О отец, — сказал тогда Мухамед. — Счастье мое было бы еще полнее, если бы мог я взять себе в жены дочь этого пасечника — владыки пчел.

— Так посылай же скорее к ней сватов. Свадьбу я тебе такую сыграю, что другой такой и свет не видел! — обрадовался отец-калиф.

Э-эх! Тут уж никаким словом, никаким пером не описать этой свадьбы. Невеста взяла с собой золотых пчелок, в венок их вплела, а они так мелодично жужжали и гудели над головами молодоженов, что не нужно было никакой музыки.

Но не беспокойтесь, никого-никого из свадебных гостей они не ужалили — это ведь были заколдованные пчелы.

Мриль (Камерунская сказка)

Однажды пошла мать с сыновьями — Гамбой и Мрилем, копать клубни сладких бататов.

Копай, Мриль, сынок,

Копай, Гамба, сынок,

Сладкие бататы.

Много у много бататов.

Мриль мотыгу отложил, голову кверху задрал: наверху птица парит с большими крыльями, а в кривом клюве своем зайчика держит:

Пусти же зайчика, орел,

Пусти маленького,

Не убивай его, орел,

Зайчика бедненького,

— кричит Мриль и руками машет. Орел зайчика из клюва выпустил, и упал бедный зайчик прямо в руки Мрилю. Тот занес его в дупло дерева и ничего не сказал ни матери, ни брату.

Каждое утро Мриль приносил зайчику свежие листья, пока тот не вырос и не ускакал в лес. Но и теперь, стоило Мрилю позвать его:

Мсура кви вире,

Вире тса камбингу

Уна касанга!

— как зайчик уже мчался к нему из леса, радуясь, что увидит своего спасителя.

Заметил однажды Гамба, старший брат, как Мриль с зайчиком разговаривает. Ни слова не сказав, Гамба на следующий день принес убитого зайчика.

Говорит матери Гамба:

— Матушка, мы будем сегодня есть много мяса, хорошего мяса. Обрадовалась мать, обрадовался отец.

— Хорошее мясо, вкусное мясо я буду сегодня есть, мой хороший сынок, Гамби, мой смелый охотник!

Мриль посмотрел на убитого зайчика и горько заплакал. А потом так сказал:

Мсура кви вире,

Вире тса камбингу

Уна касанга!

Как только произнес он эти слова, унесся сам в воздух и полетел все быстрее и быстрее, все выше и выше.

— Мриль, Мриль в небо летит! — кричит Гамба.

— Матушка, матушка, наш Мриль в небо улетает! — кричит отец.

— Что вы тут за чепуху несете? — отзывается из хижины мать.

— Мриль уже под самыми облаками, Мриль уже под самым небом, высоко-высоко! — кричат снова отец и сын.

Мать выскочила из хижины, голову кверху подняла, но едва взором своим могла достичь сына, Мриля своего любимого.

— Мриль, возвращайся, сынок! — звала она. — Возвращайся домой!

— Вернись, Мриль! — зовет отец.

— Вернись, Мриль! — кричит брат.

— Не вернусь я уже больше, — сверху им отвечает Мриль. — Не вернусь я, матушка, не вернусь я, батюшка, не вернусь я, мой брат!

— Вернись, мой Мриль, вернись сыночек! — плачет мать.

— Не вернусь, пока не вырасту большой! — кричит он.

— Вернись, Мриль! — кричит дядя.

— Вернись, Мриль! — кричит тетка.

— Вернись, Мриль! — кричит дедушка.

— Вернись, Мриль! — кричит бабушка.

— Вернись, Мриль! — кричит целая деревня.

— Мриль, я сделаю тебе вкусную кашку «фу-фу»! — обещает мать.

— Мриль, мы угостим тебя супом из пальмовых орехов, будешь есть огромную картошку яамс, кокосы — все, чего захочешь! — кричит отец.

— Мриль, каждый день я дам тебе кусок мяса — кричит дедушка.

— Я не хочу ни «фу-фу», ни яамс, ни кокосов, ни мяса! Я лечу на луну, к моему маленькому зайчику! — кричит Мриль.

Летел Мриль долго-долго, наконец, прилетел на луну.

— Здравствуйте, люди добрые! — воскликнул он. — Покажите мне дорогу к вашему лунному королю.

— Хорошо, мы ее покажем тебе, сынок, помоги нам лишь немного бананов нарвать.

Целый день им помогал Мриль.

Уже вечер настал, а он все еще бананы рвет.

Обращается к нему тогда старик с лысой, как колено, головой.

— Хорошо ты поработал, сынок. Мы благодарим тебя за помощь. Сейчас иди спать, а завтра утром пойдешь прямо-прямо, пока не встретишь женщин, которые яамс и бататы копают в поле.

Назавтра пошел Мриль прямо-прямо, видит женщины в поле бататы и яамс копают.

— Здравствуйте, матушка, — обратился он к старшей. — Покажите мне дорогу к королю лунному.

— Охотно, сынок, — ответила она ему. — Только сначала помоги нам выкопать клубни земляной груши.

Целый день помогал Мриль женщинам, а когда солнце закатилось, самая старая из них сказала:

— Хорошо ты поработал, сейчас отдохни, а завтра утром пойдешь дальше, прямо-прямо. Там ты увидишь людей, что пашут на буйволах землю.

Пошел Мриль на другой день прямо-прямо, пока не увидел людей, что землю на буйволах пахали.

— Добрый день вам, дяденьки, — сказал им Мриль. — Скажите мне, где живет король лунный?

— Хорошо, сынок, только сначала помоги нам пахать.

Целый день помогал Мриль пахарям, а к вечеру самый старый из них так сказал ему:

— Благодарим мы тебя за помощь, сынок, ты хорошо поработал. Сейчас иди спать, а утречком пойдешь дальше, прямо-прямо, пока не придешь к горе. Там пастухи скот пасут. Они-то тебе, наверняка, дорогу к лунному владыке покажут.

Попрощался с пахарями Мриль и утречком дальше направился. Шел он так до тех пор, пока пастухов не увидел.

— Добрый день вам, пастухи, — говорит он им. — Скажите мне, где тут дом лунного владыки стоит.

— Охотно тебе дорогу покажем, только сначала помоги нам, а то мы совсем с ног сбились, сгоняя скот.

Остался на пастбище Мриль на целый день. Старательно стерег он скот. А на заходе солнца самый старый пастух говорит ему:

— Ты помог нам не на шутку, паренек, а теперь иди спать. Ранним утром пойдешь прямо-прямо, пока не увидишь зеленые плантации, а на них — людей, собирающих кофейные зерна. Они уж тебе покажут, где живет лунный владыка.

Пошел Мриль дальше. Шел-шел, пока не увидел людей, собирающих кофейные зерна в свои корзины.

— Привет вам, добрые люди! Не можете ли вы мне показать дорогу к лунному владыке?

— Да, но сначала помоги нам собирать кофейные зерна.

Мриль день-деньской трудился, много корзин наполнил зернами кофе. Вечером самый старый из сборщиков кофе сказал ему:

— Хорошо ты поработал, сынок! Ложись-ка сейчас спать, а рано утром пойдешь прямо-прямо, пока не увидишь людей, срывающих пальмовые орехи.

И пошел Мриль прямо-прямо, пока не увидел в пальмовой роще людей срывающих орехи.

— Эй, люди добрые! — громко крикнул им Мриль, чтобы услышали его сидящие на верхушках деревьев. — Скажите мне, где живет король лунный?

— Да неподалеку отсюда. Но раньше, чем пойдешь к нему, ты бы нам помог собирать орехи.

Вскарабкался Мриль на ореховую пальму и начал орехи собирать, а потом — на вторую, на третью, на четвертую карабкался. Весь день проработал, а вечером самый старый из сборщиков сказал ему:

— Ты, сынок, помощник что надо! Хорошо нам помог! Рано утром пустишься ты дальше в путь. За этой пальмовой рощей будет источник. Там ты увидишь женщин, набирающих воду.

Пошел Мриль дальше. Прошел пальмовую рощу и у источника остановился. Смотрит, как одни женщины воду набирают в огромные посудины из высушенной тыквы — калебасы, а другие на голове в тяжелых кувшинах воду по деревне разносят.

— Здравствуйте! — говорит им Мриль. — Не знаете ли вы, где тут лунный владыка живет?

— Как же — не знаем? Вот тут, совсем рядом с деревней.

— Укажи мне дорогу, тетушка, — просит Мриль самую старую женщину.

— Покажу тебе, мой сынок, да помоги нам сначала воду по хижинам разнести.

Помог женщинам Мриль воду разнести по их деревне. Пора была как раз обеденная. Женщины и говорят ему:

— Хороший ты сын. Наверное голоден? Вот тут тебе просо, кусок мяса сырого, несколько сырых корневищ яамс, несколько початков кукурузы вместе с листьями.

— Матушка, — спрашивает тогда Мриль, — а почему вы мяса не спечете, а проса и кукурузы не сварите на огне?

— А что это такое — огонь, сынок? Никогда мы о нем не слышали. — Зверь это, или птица? А может — дерево такое? — удивленно спрашивают его женщины.

— Огонь горячий, красный, сыплет искры и выбрасывает дым. У нас, на земле, все люди пищу себе готовят на огне. Тогда она становится вкусной и приятной, — объяснил им Мриль.

— А ты покажи нам, как это делается, — попросили его женщины.

— Дайте мне пучок сухой травы и два кремня, — обратился к ним Мриль.

Женщины принесли ему пучок сухой травы и два кремня. Мриль долго-долго бил кремнем о кремень, пока из них не начали падать на траву искры. Занялся огонь. Мриль подложил сухих веток, и огонь вспыхнул с большой силой.

Потом Мриль научил лунных женщин готовить мясо, овощи, печь бататы, яамс, бананы на огне. Вся деревня собралась, каждый по очереди хотел попробовать вареной пищи, и всем она так понравилась, что всю миску дочиста выскребли.

Настала ночь.

— Бр-рр-рр! Как же у вас тут холодно! — пожаловался Мриль. — Почему вы костров не разведете?

Вся деревня начала дрова носить, рубить их и в большие кучи складывать. Пламя вверх устремилось, искры во все стороны полетели, жаром костер запылал! Всем приятно было у костра сидеть, разогрелись они у огня, танцуют, поют, в там-тамы бьют на радостях. Утром рано спрашивает Мриль у самой старой во всей деревне женщины:

— Матушка, скажи мне, наконец, где живет владыка лунный?

— Пойдешь направо, сынок, пройдешь финиковую рощу, потом — апельсиновую рощу минешь и окажешься у высокой горы. В скале будут ступеньки выбиты. Взойдешь ты по ним на самую вершину. Там и живет король лунный. Только не забудь приветствовать его словами:

Мсура кви вире,

Вира тса камбингу

Уна касанга!

Пошел Мриль направо, минул финиковую рощу, а за ней — апельсиновую, остановился у высокой скалы со ступеньками, выбитыми в камне. Поднялся по ним на гору. На самой вершине бамбуковая хижина стоит под высокой крышей. Такая, как у старосты в деревне Мриля. А у хаты лунный владыка сидит и с его зайчиком играет.

Мсура кви вире,

Вира тса камбингу

Уна касанга!

— воскликнул Мриль и к зайчику бросился. Зайчик ушки насторожил, а узнав Мриля, даже подскочил от радости.

Лунный владыка спрашивает:

— Знаешь ли ты этого мальчишку, зайчик?

— Это Мриль, мальчишка из маленькой деревушки на земле, — говорит зайчик. — Он был добр ко мне, давал мне есть, свежие корни маниоки мне приносил, а иногда — и сладкие бананы и фиги.

Услышав об этом, лунный владыка на радостях не мог и придумать, чем бы Мриля угостить. И мяса ему дал, и самых прекрасных плодов, и риса, и проса. Да все — сырое. Мриль огонь разжег, наготовил рису, овощей и фруктов, и мяса, а из пальмовых орехов масло выжал и залил этим золотистым маслом всю еду. Ест король и головой от удивления качает, так ему все это нравится.

А зайчик скачет и напевает:

Хо-хо-хо! Мой Мриль,

Мой Мриль, хо-хо-хо!

Мудрый мой Мриль,

Мой Мриль, хо-хо-хо!

Солнце тем временем зашло, и сразу же сделалось так холодно и темно, что и лунный владыка, и Мриль, и зайчик начали дрожать всем телом. В руки себе дуют, притоптывают, чтобы разогреться, но ничего им не помогает. Становилось все холоднее и холоднее, даже дыхание начало застывать у них на устах.

Говорит тогда Мриль:

— Скажи, о владыка лунный, всегда ли у тебя такой мороз стоит?

— С тех пор, как я помню себя, дитя мое, так всегда было.

— Но почему же ты огня не разжигаешь? О, вот еще осталось немного жару в пепле, на котором я обед готовил. Подожди-ка, я принесу немного дров, и сразу всем нам станет совсем тепло.

Принес Мриль хворосту, разрубил еще толстый пенек и огромный костер разжег. Пламя так высоко взвилось, что даже целое небо оно разогрело. Стало жарко, у лунного владыки пот с лица потек.

Долго жил Мриль у лунного владыки, и хорошо ему там было. Но однажды, соскучившись по матери, по отцу, по Гамбе, своему брату, хоть тот и убил его зайчика, он сказал лунному королю:

— О владыка, я должен вернуться домой, на землю.

— Почему ты хочешь вернуться, сынок? Разве тут тебе нехорошо?

— Мать с отцом по мне, наверное, плачут, — говорит Мриль. — Нужно мне их повидать.

Загрустил тогда лунный владыка, заплакал зайчик, но делать было нечего. Понимали они, что Мрилю нужно вернуться домой.

Говорит Мриль лунному владыке:

— О владыка, прежде чем вернусь я на землю, мне хотелось бы послать своим родителям весть о себе, о том, что я жив, здоров и скоро прибуду к ним, встречусь с ними в их хижине.

Созвал лунный владыка всех своих птиц и сказал Мрилю:

— Выбери из них себе посланца, мой сынок.

Смотрит Мриль на ворона с блестящими черными перьями и говорит:

— Ворон мой дорогой! Если пошлю я тебя с вестью к своим родителям, как ты передашь им эти вести?

— Скажу, как обычно: кар-кар-кар, — закаркал ворон.

— Нет, дорогой мой, ничего из этого не выйдет, они тебя не поймут. А ты, уточка, что ты скажешь?

— Просто прилечу и закрякаю: кря, кря, кря, кря!

— Ох, дорогая уточка, ничего из этого не выйдет. Ни отец мой, ни мать не поймут этих твоих слов.

Тогда Мриль на ласточку перевел глаза и спрашивает:

— А как бы ты, ласточка, эту весть им передала?

— Да как всегда, закричала бы просто: кивит, кивит, кивит!

— Нет, и твоего языка мои родители не смогут понять, — сказал Мриль, и далее ястреба с кривым клювом спрашивает:

— Ну, а ты, мой дорогой ястреб, как бы к ним обратился?

— Вот так: чири-чири! Чири-чири! — изо всех сил закричал ястреб.

— Тебя тоже никто не поймет. Может быть, ты, петушок, полетишь к моим родителям?

— Пошли меня, пошли меня! — закричал петух. — Я им так скажу: кукареку! Кукареку! — Они сразу все поймут!

— О, как ты ошибаешься, мой друг! Они только подумают, что им уже пора вставать, если это будет утро. Я знаю, лучше всего сможет договориться с моими родителями аист. Что ты скажешь им, дорогой?

— Что тут особенного? Будто я с людьми не умею разговаривать! Стоит мне только произнести: «Кле-кле-кле!» — как сразу же они все поймут. Ведь не малые же они дети, чтобы обыкновенной речи не понять! — проклекотал в ответ аист и весь надулся от гордости.

— Ничего не поделаешь, аист, и тебя мои родители не поймут, не могу я тебя к ним послать. Вижу я теперь, что никто из вас в посланцы не годится.

Тогда откликнулась небольшая черненькая птичка с желтым клювом:

— Если б меня ты к своим родителям послал, уж я бы так им сказала:

Ваш Мриль, Ваш Мриль

С луны вернется вновь,

Как только взойдет,

Как только взойдет

Новый месяц.

— Скворушка, дорогой мой скворушка! Тебе быть моим посланцем! Лети же быстрее на землю, к моей деревушке, к матушке моей. Она там, верно, просо сейчас толчет, а отец тем временем стрелы для лука точит.

Быстро собрался скворец и полетел на землю. А лунный владыка и говорит Мрилю:

— Мриль, сынок мой, ты дал нам огниво и трут, горячий и красный огонь раздул на луне, ты обогрел мои старые кости, и народ мой больше не мерзнет по ночам. Ты научил нас варить пищу на огне, и с тех пор мы начали есть все вареное. А сейчас ты нас оставляешь и возвращаешься на свою землю. Не вернешься же ты с пустыми руками, иначе не был бы я лунным владыкой!

Щедро одарил лунный владыка Мриля — целыми стадами коров и быков, белых и черных овец да прекрасных баранов, дал ему также много коз и вьючных ослов, нагруженных мешками риса, клубнями маниоки, фисташками, просом, кукурузой, клубнями яамс, бататами, бананами, лимонами и апельсинами.

Но вот уже взошел молодой месяц. Мриль поблагодарил лунного владыку, попрощался со своим зайчиком и пустился в далекий путь.

Возвращается Мриль в родную деревню верхом на воле, стадо коров, быков, коз и овец перед собой гонит, а следом за ним — множество ослов, навьюченных всякой всячиной. Вся деревня сбежалась, все глядят, глазам своим не веря, шеи от любопытства вытягивают, глаза протирают:

— Кто же это? Кто же это? Кто же это?

— Наверное, какой-нибудь богач-купец из другой деревни едет.

— А может — это король какой-нибудь? — шепчут женщины. — Посмотрите только, какой красавец, какие прекрасные одежды на нем, все серебром блестят, как свет луны.

Тут мать из хаты выбежала. Она-то своего сына сразу узнала.

— Мриль! — кричит она ему. — Мриль, мой сын, вернулся!

А отец говорит:

— Правду, значит, скворец нам сказал, правду! Вернулся мой Мриль.

— А чьи же это коровы, сынок? — спрашивает его мать.

— Мои, — отвечает Мриль.

— А быки эти?

— Мои.

— А ослы вьючные? Тоже твои?

— Тоже мои.

— А что же там в этих тюках, которыми они навьючены?

— Просо и рис, маниока и бататы, яамс и кокосы, бананы, апельсины и лимоны, пальмовые орехи и фисташки, — отвечает Мриль.

Тогда вся деревня начала петь и танцевать, напевая:

Мриль мудрый,

Мриль добрый,

Наш великий вождь, Мриль,

Юх-хе!

Мриль мудрый,

Мриль сильный,

Сильный как слон,

Юх-хе!

Юх-хе!

С этих пор в этой деревне все жили счастливо, и еды у них было полным-полно. Лишь когда начиналось полнолуние, Мриль выходил на опушку леса и, не отрывая глаз от скользящей по небу луны, изо всех сил своего зайчика разглядеть пытался.

О князе Ибрагиме и прекрасной Синедур (Тунисская сказка)

Жил-был когда-то король. Долго-долго не было у него сына, наследника трона, и он очень печалился из-за этого. Каким же огромным было его счастье, когда родился у него в конце концов сын! Король с королевой над своим единственным сыном дрожали, в мягком пуху его держали, за жизнь и здоровье его боялись — ночей не спали. Назвали они его Ибрагимом.

Позвали они к себе прославленного на все государство строителя и велели ему построить для их сына стеклянный замок на самой высокой горе и стеклянным куполом его увенчать, но из такого толстого стекла, чтобы ничего сквозь него видно не было. А потом своего единственного сынка в этом стеклянном дворце поселили и закрыли. «Теперь-то он в полной безопасности от всего мира, теперь-то ему ничего не угрожает», — радовались они.

Королевич рос в одиночестве, кроме своих родителей да няньки никого никогда не видел. Вырос он прекрасным юношей.

Однажды ночью разразилась сильная гроза. Молния ударила в стеклянный купол, и тот треснул пополам. Королевич из любопытства через щель выкарабкался, пробрался во двор, в конюшни заглянул, взнуздал коня и пустился по белому свету.

Ранним утром он остановил своего коня на пастбище, смотрит — оглядывается, собственным глазам не верит: кругом на поле подобные ему люди, пастухи костер разжигают, песни поют.

Сошел он с коня и спрашивает пастушка:

— Кто вы такие и что вы тут делаете?

— Да ты что — никогда людей не видел? — удивился пастух.

— Что? — воскликнул Ибрагим в гневе. — Отец всегда твердил мне, что на целом свете кроме меня да него, да матушки, да няньки никого больше нет.

— Ха-ха-ха! — засмеялся, подойдя к ним, другой пастух. — Людей на свете столько, что и за десять лет тебе не сосчитать.

Возвратился тогда Ибрагим в свой дворец, к королю и королеве идет.

— Почему вы неправду мне говорили? Почему вы меня в стеклянном дворце замкнули?

— Сын мой, мы это сделали для твоего же блага. Уж очень за твою жизнь мы боялись.

— Я хотел тебя оградить от всего мира и от всех опасностей уберечь, — сказал король. — В своем стеклянном дворце ты был в безопасности.

— Не хочу я больше в стеклянном дворце жить, — вскричал Ибрагим. — Лучше уж вы меня сразу жизни лишите! Я хочу поездить по белому свету, с людьми пожить и опасности преодолевать. А иначе мне и жизнь не мила!

Что же было делать королю и королеве? Пришлось им с желанием сына примириться. И с этих пор зажил Ибрагим, как все люди: стеклянный дворец велел он разрушить, а сам по целым дням пешком или на коне по полям и лесам странствовал. Много исходил он деревень и городов, беседовал с жителями, к их жизни присматривался и никак вдосталь нарадоваться не мог белому свету.

Однажды мчался он так на своем коне, все вперед и вперед, куда глаза глядят, а тут какой-то бедный мулла дорогу ему преградил.

— Осторожно, отец, сойди-ка лучше с дороги! — кричит ему Ибрагим.

Но мулла как будто и не слышит. Стоит посреди дороги и пальцами четки перебирает.

— Эй, эй! — крикнул ему снова королевич, — сойди с дороги, старик, видишь, какая узкая тропинка, тут и коню недолго тебя лягнуть.

— Не мешай мне молиться, — ответил ему мулла, перебирая четки.

Сошел тогда Ибрагим со своего коня и, держа его под уздцы, осторожно обошел муллу.

— Поспеши-ка, Ибрагим, прекрасная Синедур тебя ждет, — промолвил вслед ему мулла.

— Синедур? — обернулся с удивлением королевич, — я даже имени такого никогда не слыхал.

— На крыльях грифов ты полетишь к ней, — помолчав, добавил мулла.

— Синедур, Синедур, — повторяет Ибрагим. — Скажи мне еще что-нибудь о ней. Красива ли она?

Но мулла вдруг исчез вместе со своими четками. На тропинке уже никого не было.

Возвратился Ибрагим домой, матери и отцу в ноги упал и говорит:

— Прощай, отец, прощай, мать. Я должен отправиться по белому свету на поиски прекрасной Синедур.

— Синедур? Синедур? — забеспокоились родители. — Мы никогда даже имени такого не слышали. Где же она живет, твоя прекрасная Синедур?

— Старый мулла сказал, что полечу я к ней на крыльях степных грифов, — ответил им Ибрагим.

Король велел немедля привести во дворец всех мулл из окрестностей, но ни один из них не мог ничего им сказать о Синедур, даже имени такого никто из них не слышал.

Созвали король и королева всех своих приближенных и советников своего трона, расспрашивают их о Синедур, но никто ничего им ответить не может.

— Спросим дервиша, что сидит у мечети, — говорит им один из их приближенных рыцарей. — Он очень старый и очень мудрый, может он нам что-нибудь посоветует.

Спрашивают дервиша.

— Синедур? Синедур? А как же, как же, слыхал я о Синедур, — говорит старик дрожащим от старости голосом. — Это великая владычица.

— Старик, говори скорей, где находится ее королевство? — нетерпеливо торопит его Ибрагим.

— Туда ни одна человеческая нога не ступала, мой сын. Конем туда не доедешь, водой не доплывешь, — отвечает дервиш. — Лучше было бы тебе забыть навсегда имя Синедур.

— Никогда! — воскликнул Ибрагим. — Никогда я не забуду этого имени! Пусть даже смерть мне грозит, но я должен туда попасть.

— Пришлось бы тебе тогда к ней полететь на крыльях степных грифов, о юноша, — говорит нищий-дервиш. — Ведь королевство ее висит над пропастями, а башни ее дворца скрыты в облаках.

Видят король и королева, что ничем не удержать им своего сына от этого путешествия. Решили они тогда, что сопровождать его в пути будет молодой и сильный Аббас, сын визиря. Приказали они ему беречь и стеречь королевича пуще ока своего.

Оседлали Ибрагим и Аббас своих коней. — Прощайте, отец и матушка, будьте здоровы!

Едут они десять дней, едут двенадцать, едут тринадцатый день. Вдруг на перекрестке дорог кони их останавливаются. Налево идет тропинка крутая, каменистая, и надпись на столбе гласит: «Кто на эту тропинку взойдет, тот домой в безопасности вернется». А направо ведет широкая дорога, ровная и удобная. Ибрагим надпись на столбе читает: «Жизнь твоя в опасности будет и смерть близка, коли меня выберешь».

— Тут нам придется расстаться, — говорит Аббасу Ибрагим. — Моя дорога направо ведет, но я не хочу, чтоб из-за меня ты своей жизнью рисковал. Возвращайся домой, Аббас.

Аббас был трусом. Он боялся опасностей, однако не меньше боялся и короля, отца Ибрагима. Как покажется он у его трона один, без королевича?

И он начал лицемерно возражать королевичу:

— Князь мой! Как же я могу оставить тебя? Вместе мы выехали, вместе и погибнем или вернемся домой победителями. Я не брошу тебя до самого конца.

Ибрагим говорит:

— Смелый ты рыцарь, Аббас, но позабыл, что ты — слуга мой и должен слушаться меня. Я приказываю тебе остаться!

Так сказав, пришпорил он своего коня и поскакал направо.

Оставшись один, Аббас растерялся со страху и не пустился в обратный путь, к дворцу, а завернул на тропинку, что вела налево. Остановившись по пути в одном городке, он нанялся к торговцу лепешками и решил тут переждать, пока Ибрагим вернется.

А сейчас я вам расскажу, что стряслось с Ибрагимом.

Долго-долго ехал он по широкой дороге, пока не заехал в глухой лес, где полно было диких зверей. А когда он и через этот лес проехал, открылась очам его огромная, бескрайняя песчаная пустыня. Когда он и эту пустыню минул, попал в трясину, такую глубокую, что его конь по самое брюхо увяз. Но и тут не испугался Ибрагим. Проехал потом он страну Убийц, где земля была красной от крови, и государство Великанов, высоких как горы, побывал в царстве Великих Змей и в государстве безмолвных Летучих Мышей, крылья которых были так же велики, как крылья грифов.

Всюду расспрашивал он о прекрасной Синедур, но нигде не напал на ее след. Наконец, остановился он у подножья гор. Их вершины покрыты были вечным снегом. Едет Ибрагим по горной тропинке, что вьется все выше и выше в гору. Смотрит, а у скалы старик лежит. Исхудавший, босой, в лохмотьях, ноги у него в ранах.

Сошел Ибрагим со своего коня, развязал мешки, вынул лепешки, сыр, мясо. Накормил он старца, напоил его, раны ему перевязал, собственным плащом укрыл его от вечернего холода.

— Как же я смогу тебя отблагодарить, мой молодой друг? Жизнь ты мне вернул, — прошептал чуть слышно старик. — Но как ты оказался тут, где человеческая нога еще никогда не ступала? Если тебе жизнь еще мила, вернись обратно, не иди по этой дороге.

— Не сверну я с этой дороги, хоть бы и смерть на ней мне суждено было встретить. Прекрасная Синедур ждет меня.

— Синедур? Могучая это госпожа и великая волшебница. Еще нет на свете человека, достойного лицезреть ее красоту. К ее дворцу ты ни пешком не дойдешь, ни лошадьми не доедешь, ни по воде не доплывешь. Только грифы знают туда дорогу.

— Я все это уже слышал, старик, — сказал Ибрагим. — Хорошо помню я и слова нищего-дервиша: «Лишь на крыльях грифов туда долетишь». Правда, мне пока самому непонятно, что со мной будет, но я верю, что так будет. Еще давно, когда я был замкнут в стеклянном дворце, не раз мечтал я подняться высоко в воздух, над самыми высокими горами.

— Если такова твоя воля, я не стану поперек твоей судьбе. А за то, что ты пожалел голодного старика, я помогу тебе. Много еще ждет тебя приключений, много опасностей, прежде чем достигнешь ты своей цели. В память о нашей встрече я дам тебе три финиковые косточки. Когда придет нужда, ты закопай одну из них в землю. Помни только, покорми грифов, обязательно покорми грифов! А теперь — прощай!

С этими словами старик подхватил свой посох пилигрима и поковылял вниз по тропинке.

Ибрагим сел на коня и поехал дальше. Спустя три дня горного пути он остановился у стен какого-то города. Когда подъехал он немного поближе, то с ужасом разглядел, что на стенах повсюду белеют человеческие черепа, насаженные на длинные жерди.

— Что означают эти человеческие черепа на палках? — обратился Ибрагим с вопросом к первому встречному.

Однако, услышав такой вопрос, тот заткнул уши пальцами и как можно скорее унес ноги.

Спрашивает Ибрагим второго, третьего — никакого ответа, да еще ему кулаком грозят.

Подошел он тогда к какому-то пожилому человеку с добрыми глазами.

— Может ты соизволишь мне ответить, раскрыть тайну этих человеческих голов, торчащих здесь, на стенах вашего города?

— Если ты хочешь попасть на рынок, — ответил этот человек, — иди по этой улице, а потом сверни направо.

И пошел дальше.

На рынке Ибрагим спрашивает продавца маслин:

— Эй, послушай, можешь ты мне ответить на один вопрос?

— Охотно отвечу тебе, мой господин, — заявил продавец, изгибаясь в почтительном поклоне.

— Кто насадил эти черепа на колья над стеной?

— Ох, что за чудесные у меня маслины — сочные, отборные, мой господин, и всего-навсего один грош за целый горшочек, только один грош! — усиленно принялся зазывать покупателя продавец. — Найдутся у меня и душистые персики, и бананы.

— А, может быть, ты, купец, сможешь мне ответить? — обратился Ибрагим к бородачу, стоящему у соседнего лотка.

— Лепешки, свежие лепешки, сладкая халва! — начал вдруг изо всех сил выкрикивать бородач.

Понял тогда Ибрагим, что от этих людей ему ничего не добиться. И тут же решил покинуть этот негостеприимный город, но желание раскрыть непонятную тайну было так велико, что он остался здесь еще на один день.

Он постучался в окошко маленького домика, стоящего в стороне. Открыла ему старушка, вся маленькая, точно высохшая.

— Здравствуй, матушка, нельзя ли переночевать у тебя? Я здесь чужой, никого не знаю.

Старушка приняла Ибрагима приветливо, накормила, постель ему постлала, не расспросив даже, откуда он, кто его родители, и зачем он явился сюда.

Утром Ибрагим спрашивает ее:

— Кто же хозяин этого города?

— Тут царит могущественная госпожа Таг-Сыр, что означает — «Преступление».

— Это она, значит, велела насадить на колья на городских стенах человеческие черепа? — решился спросить ее Ибрагим.

— О, не спрашивай ни о чем, сынок, и лучше всего будет, если ты поскорее уедешь отсюда, — сказала старушка, прикладывая палец к губам и со страхом оглядываясь по сторонам. — Тут повсюду царит страх и смерть.

— Матушка, да неужели до сих пор не нашлось никого, кто бы попытался освободить вас от этого несчастья? — спросил Ибрагим.

— Ш-ш-ш! Тише, дорогой юноша! Мне-то жить уж немного осталось, но тебя постигнет несчастье, если услышит кто-нибудь твои слова. У нее повсюду есть уши.

— Матушка, не покину я вашего города, пока не свергну с трона Таг-Сыр. Клянусь тебе именем Синедур, которой принадлежат все мои мысли, что я вас спасу от этого несчастья.

— Синедур, Синедур? Не ослышалась ли я? Ты и вправду сказал — Синедур, мой сынок? Ну, теперь я уверена, что Таг-Сыр не победит тебя. Она ненавидит Синедур, которая одна только на всей земле красивее ее. А надо тебе сказать, что красота Таг-Сыр так велика, что даже ряды черепов ее жертв не пугают молодых рыцарей, которые съезжаются сюда со всего света в надежде получить руку королевны.

— И она сразу же велит их убивать?

— О, нет. Сперва она задает им задачи, невыполнимые для человека, а уже потом велит своей страже срубать им головы и, насадив их на жерди, украшать ими стены. А ты, Ибрагим, как станешь перед нею, смотри, только не взгляни ей в глаза: они так красивы, что человек сразу же забывает обо всем мире, а тогда уже смерть его неминуема.

— О, не беспокойся за меня, матушка, — засмеялся в ответ Ибрагим. — Хоть бы Таг-Сыр была прекраснее самого месяца, я не перестану тосковать по Синедур, мечтать о Синедур, любить Синедур.

Попрощался Ибрагим со старушкой и ко дворцу Таг-Сыр шаги свои направил.

— Великий рыцарь Ибрагим, сын короля, великий рыцарь Ибрагим, сын короля, — объявили о его приходе слуги во дворце.

Повели они Ибрагима в тронный зал. Прекрасная Таг-Сыр с короной на голове и королевским жезлом в руках сидела там, играя с маленькой обезьянкой.

Ибрагим посмотрел ей в глаза и замер от восторга — так были они прекрасны.

— Приветствую тебя, смелый рыцарь, в моем государстве! — произнесла королевна нежным и мелодичным голосом, который прозвучал как музыка.

— Здравствуй, государыня! Прошу тебя милостиво принять мое преклонение перед твоим могуществом и красотой, — сказал Ибрагим.

— Да ты гордец, рыцарь, даже колен не преклонил перед королевским троном, — произнесла Таг-Сыр, недовольно сдвинув свои красивые брови.

— Я сам принадлежу к королевскому роду, о госпожа, и не привык склонять колен перед кем бы то ни было, — с гордостью ответил ей Ибрагим.

— А известно ли тебе, о чужестранец, что каждый, кто переступит порог моего замка, должен выполнить такую работу, которую я ему назначу?

— Приказывай же, госпожа!

— Идем со мной, — говорит королевна Таг-Сыр и ведет Ибрагима за собой в огромную комнату, на полу которой в переметку насыпаны зерна ржи и пшеницы.

— До утра, мой дорогой гость, отдели-ка рожь от пшеницы, — смеясь, приказала Таг-Сыр, поблескивая своими белыми зубками.

Потом повела его в другую комнату, заваленную чуть ли не до потолка маком и просом.

— А тут ждет тебя, государь, приятная работа — отделить мак от проса, — еще громче засмеялась королевна, останавливаясь у порога уже третьей комнаты, до потолка засыпанной горохом и фасолью.

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! — хохотала Таг-Сыр. — И еще только об одном небольшом одолжении попрошу я тебя, мой рыцарь: разложи до утра отдельно горох и отдельно фасоль. А сейчас я оставляю тебя одного, чтобы не мешать тебе работать. Увидимся завтра.

И, подхватив свою обезьянку за хвост так, что та даже взвизгнула от боли, Таг-Сыр удалилась в свои покои.

Когда Ибрагим остался один, он подумал, что теперь-то ему уж не избежать смерти. Да и кто бы это смог за одну ночь отделить зернышко от зернышка и уложить эти горы ржи, пшеницы, мака, проса, гороха и фасоли!

Долго сидел он грустный, мысленно прощаясь с жизнью. И тут вспомнился ему старик, которого встретил он в горах, и его странный подарок, — три финиковые косточки. Вынул он их, вышел в дворцовый сад и закопал там в землю. Каково же было его удивление, когда минуту спустя в том самом месте, где закопал он первую косточку, он увидел огромнейшую муравьиную кучу, а там, где закопал вторую, выросла огромная гора термитов, третья же косточка породила целую кучу скворцов. Было их несметное количество, стрекотали они, крыльями своими черными били, желтыми клювами перестукивались, а один из них, усевшись на плечо Ибрагиму, сразу человеческим голосом заговорил:

— Вот и мы! Вот и мы! Приказывай, господин, что нам делать!

Обрадовался Ибрагим и говорит:

— Как раз во-время вы появились! Помогите же мне горы ржи и пшеницы перебрать, мак и просо, фасоль и горох одно от другого отделить.

— А это совсем нетрудно! — говорит скворец и со своими братьями советуется, с муравьями и термитами договаривается.

Это так, так, так,

Скворцы — просо и мак,

Муравьи — рожь с пшеницей,

А горох отдадим термитам.

Говорит это так

Скворец не дурак.

А как только птицы, муравьи и термиты взялись за работу, все вокруг сразу зашумело. Рожь, пшеница, мак, просо, горох да фасоль — все это летит, сыплется, пылит… «Это так, так, так…»

В одно мгновенье все было готово, все разделено, аккуратно уложено, — любо посмотреть.

Рано утром королевна Таг-Сыр приходит и глазам своим не верит: и рожь, и пшеница, и мак, и просо, и фасоль, и горох — все лежит в отдельности, как у хорошего хозяина в амбаре.

— Победил ты меня, — говорит Таг-Сыр Ибрагиму. — Моя рука и корона тебе принадлежат.

А Ибрагим на это отвечает:

— Не нужна мне твоя рука, госпожа, и корона твоя мне ненавистна, кровь невинная на ней. Ухожу я от тебя, о королевна Таг-Сыр, иду я к прекрасной Синедур! Она — госпожа моего сердца!

Как услышала это Таг-Сыр, страшная злость ее переполнила. Куда поделись эти чудные глаза, за которые столько смельчаков своей жизнью заплатило? Где же они те руки, белые, как лепестки лилии? Где ее гладкие розовые ланиты? Вместо коралловых уст — лишь страшная яма с беззубым ртом, а кривые костлявые пальцы со злобой стискивают отравленный кинжал.

Ибрагим меч свой схватил, кинжал у нее из рук выбил. Красная капелька выступила на пальце чародейки.

— Еще раз победил ты меня, Ибрагим, но это — уже в последний раз, — говорит она, — хоть только одна капля крови моей пролилась, но рана моя смертельная.

Так говоря, Таг-Сыр побледнела, побелела и упала на землю мертвая.

Созвал Ибрагим жителей этого города, мечом на ведьму показывает и так говорит:

— С этого дня не будет больше царить над вами Таг-Сыр — Преступление, восседающее на троне. Собственная злость ее убила.

— Да здравствует Ибрагим! Да здравствует наш защитник и избавитель! — закричали жители города.

Но Ибрагим, отстранив корону, которой они уже хотели было венчать его, вскочил на своего коня и сказал:

— Прощайте, люди добрые! Не для меня этот трон предназначен. Мне время в путь-дорогу отправиться, к королевству прекрасной Синедур.

Так, благословляемый жителями, выехал Ибрагим из города. В пути, устав от жаркого солнца, он прилег в тени оливковой рощи, а коня своего распряг и пустил попастись. Но вдруг он заметил, что над рощей огромные птицы кружат, опускаясь все ниже и ниже, так, что даже тень их крыльев легла на его лицо. Он присмотрелся и увидел, что это грифы.

— Наверное, они голодны, вот и ищут себе пищи, — подумал он.

Подстрелил он тогда дикого кабана, бросил его мясо грифам, а сам уселся неподалеку и посматривает, как грифы пируют.

На второй день подстрелил пантеру и снова грифов накормил.

На третий день удалось ему убить огромную змею, питона, что в своих кольцах быка может задушить. Бросил он и его тело грифам на съедение. Когда птицы насытились, совершили они один круг над головой Ибрагима, а потом расселись вокруг него на земле. Самый крупный из них вдруг заговорил человеческим голосом:

— Ты, принадлежащий к роду тех бескрылых существ, что по земле ходят, нам, грифам, трижды устроил пир, все пиры превосходящий. Требуй от нас всего, что твоей душе будет угодно, исполним мы любое твое желание.

Ответил им тогда Ибрагим:

— Занесите меня в край прекрасной Синедур.

— Неизвестен нам этот край, скажи только, где он расположен, в какой стороне света?

— Я знаю лишь, что лежит он в облаках, так высоко, что пешком туда не дойдешь, на лошади не доскачешь, по воде не доплывешь.

Долго советовались друг с другом грифы, но никто из них о таком царстве не слыхал. Тут вспомнили они о самом старом грифе, что в гнезде своем остался, так как летать уже не мог. Может быть, он что-нибудь о Синедур слышал?

Полетели они к нему, спрашивают, об Ибрагиме ему рассказывают, как тот трижды им пир устроил.

Долго молчал гриф, всю свою долгую жизнь припоминая, и в конце концов молвил:

— Страна Синедур? Да, да, теперь я припоминаю. Был я молод, когда прилетел в ту страну. Высоко в небе эта страна, на тучах лежит, льдом скованная. Вечный снег там на вершинах, вихри над пропастями веют.

— Укажи нам дорогу в эту страну, — закричали наперебой грифы своему вожаку. — Мы должны туда Ибрагима на крыльях своих донести. Должны сдержать свое обещание, хоть бы нам и умереть пришлось.

— Я уже слишком стар, дети мои, мне туда уже не долететь, сил у меня не хватит, — говорит старый гриф.

— О многопочтенный! — воскликнули грифы. — Мы возьмем, подымем тебя на своих собственных крыльях вместе с Ибрагимом. Только путь нам показывай.

Так они и сделали. Долго-долго летели они высоко в воздухе, летели через семь рек, через семь морей, высоко над лесами пронеслись, над пропастями пролетели, все выше и выше поднимаясь над снежными вершинами гор. Наконец, спустились на землю у самого дворца Синедур.

Тогда старый гриф обратился к Ибрагиму с такими словами:

— О юноша! Послушай меня. Ты можешь лишь один раз взглянуть на Синедур — иначе вы погибнете оба. Она не проснется тогда от сна, в который впадает ежегодно, как только остывают солнечные лучи, а у тебя дыхание замерзнет в груди, и превратишься ты в ледяной столб. Помни также и о том, что ждать тебя мы можем лишь до той поры, пока солнце не зайдет. Потом нам придется вернуться, иначе мы все также окостенеем от холода. А без нас ты никогда не сможешь вернуться вниз, к людям.

— Так что же, затем я всю землю обошел, на крыльях ваших устремился вверх, под самые тучи забрался, чтобы теперь тут, у самой моей цели, когда должна исполниться моя мечта, отказаться от нее и, один раз лишь взглянув на Синедур, оставить ее и больше никогда не увидеть?

— Ты должен это сделать, если хочешь спасти вас обоих от гибели, — ответил ему мудрый гриф.

— Пусть же будет так, как ты говоришь, дорогой друг, если уж иначе быть не может, — сказал Ибрагим, переступая порог дворца Синедур. Огромные ворота из гранитных скал широко перед ним раскрылись без шума. Шел Ибрагим по огромным залам из пурпурового порфира, проходил по гротам из черного базальта, чеканным медью, золотом и серебром, с зелеными малахитовыми инкрустациями. Ни души нигде не видно было, а тишина стояла кругом такая, что лишь шаги Ибрагима раздавались гулко под сводами залов, вызывая стократное эхо. Через узкие окна просачивалось сюда немного света. В полумраке блестели колонны сталактитов самых причудливых форм.

Прошел так Ибрагим через сто залов, через сто гротов, но не встретил никого на своем пути. Всюду окружала его тишина и пустота, да ослепляло сверканье инея, покрывавшего толстым слоем стены. А холодно тут было до того, что у Ибрагима дыхание на устах замерзало.

Остановился он, наконец, у порога небольшого грота, выдолбленного в горном хрустале. На широком ложе из розового опала лежала тут прикрытая белым пухом Синедур, погруженная в глубокий сон.

Ибрагим приблизился к спящей, перстень со своей руки снял и на палец Синедур его надел. И тогда только решился, затаив дыхание, взглянуть в лицо спящей.

Долго он не мог оторвать от нее очей. Нет, нет, я не буду вам описывать красоту Синедур, никакими словами о ней не рассказать.

Наконец Ибрагим через силу заставил себя оторвать взор от спящей Синедур и отправился к выходу.

А грифы уже с нетерпением дожидались его, окостеневшие от холода, с опущенными крыльями.

— Скорее, скорее, Ибрагим, ночь приближается, скоро месяц осветит горы — и тогда мы погибнем!

Ибрагим взобрался на спину самого большого грифа, еще раз глянул на дворец Синедур, и они полетели вниз — в долину.

Спустились птицы на лужайку с цветами. Ибрагим, живой и здоровый, почувствовав под ногами землю, поблагодарил горячо грифов и отправился в обратный путь.

Проходил он через какой-то небольшой городок, и вдруг до него донесся чей-то оклик:

— Ибрагим! Ибрагим! Царевич Ибрагим!

Это был Аббас, сын визиря. Вы помните, наверное, как остался он в этом городке поджидать Ибрагима и нанялся там в помощники к продавцу лепешек, так как побоялся без царевича возвращаться домой, а последовать за Ибрагимом у него смелости не хватило…

Обрадовался Ибрагим товарищу, рассказал ему о своих приключениях, и с тех пор они продолжали свое путешествие вместе.

Уже совсем неподалеку от их страны дошла до них весть, что какая-то принцесса со своей огромной свитой движется вслед за ними.

Встречные говорили, что красота ее такова, что если кому-нибудь удастся на нее взглянуть, он будет счастлив уже до самой своей смерти. Но до сих пор, якобы, никому такое счастье не выпадало, так как свое лицо она скрывает под густой вуалью. И будто бы по всему свету ищет эта принцесса того, кто разбудил ее со сна в хрустальном гроте и надел ей на палец свой перстень.

— Это Синедур! — воскликнул, услышав все это, Ибрагим и сильнее натянул удила своего коня. А Аббас, услышав все это, чуть не лопнул от зависти.

Вечером пришлось им остановиться, коней накормить да напоить. А вокруг, как назло, ни одного ручейка, ни даже маленького источника, лишь высохший колодец стоит. Заглянул в него Ибрагим, не осталось ли на самом дне капли воды, но темно там, ничего не видно.

— Спущусь-ка я в него по веревке, может хоть в кожаный мешок немного воды набрать удастся, — говорит Ибрагим Аббасу. — А ты, как я крикну, тащи меня на веревке обратно.

— Хорошо, — говорит Аббас, кивая головой, и тут же Ибрагима веревкой обвязывает вокруг пояса.

Спустился Ибрагим на самое дно колодца, в кожаный мешок воды набрал и кричит Аббасу, чтобы тот его начал вытаскивать.

Но Аббас ножом веревку разрезал, на коня вскочил и ускакал. Пусть, — думает он, — Ибрагим там, в колодце, погибнет, а он, Аббас, тем временем к прекрасной Синедур поедет и скажет ей, что это он ей перстень на палец надел и со сна ее разбудил.

Приблизился он к паланкину, что несли слуги Синедур, и закричал:

— О госпожа! Снизойди, взгляни на того, кто тебя в гроте хрустальном разбудил и перстень на твой палец надел.

Синедур сидела в окружении своих приближенных, вся окутанная покрывалом. Велела она Аббасу подойти поближе и так сказала ему:

— Если ты, рыцарь, тот самый смельчак, легко будет тебе ответить на мои три вопроса:

Когда проезжала я по долине, встретилась мне на дороге девочка. — Где твоя матушка? — спросила я ее. А девочка мне ответила: «В поле пошла с месяцем на плече». А где твой отец? — спрашиваю я ее. — «Напускает укротителя на укрощенного», — ответила мне она. Вот ты и объясни мне, что означают эти слова девочки, — сказала Синедур.

— Разгадка простая, — говорит Аббас. — Была ночь. Месяц светил, мать девочки шла, освещенная его лучами. А отец пошел пахать плугом землю — напускал укротителя на укрощенного.

— Не угадал ты, — говорит Синедур. — А сейчас скажи мне, на что вода жалуется, когда ее в котле ставят на огонь?

— На жар, — ответил сын визиря.

— Ну, и на этот раз ты не угадал, — сказала королевна. — А третья моя загадка будет такая: «Всех одевает, а сама голая ходит».

— Монета, — отвечает Аббас.

— Нет, и третью загадку ты не отгадал. Теперь уж я знаю, что ты хотел меня обмануть. Иди прочь с глаз моих, обманщик! — с гневом воскликнула Синедур, — иначе я прикажу своим слугам тебя поколотить!

Но Аббас уже дал шпоры своему коню и пустился наутек.

А что же тем временем случилось с Ибрагимом, — спросите вы, — после того, как злой Аббас бросил его, оставив на дне колодца?

Долго кричал он и звал Аббаса, пока, наконец, не понял, что Аббас его предал, и тогда впал в величайшую грусть. Как же это так, после всех приключений, после того, как достиг он, наконец, страны Синедур, суждено ему погибнуть здесь, в этом колодце, на дне этой ямы? О, судьба к нему видно немилостива, если этот ничтожный рыцарь смог обречь его на смерть!

В столь мрачных мыслях провел он ночь, весь промокший, голодный, дрожащий от холода. Когда же наступило утро, а в глубине колодца перед ним все еще были звезды, отчаянию его не было границ. Но вдруг раздался пронзительный писк, и маленькая обезьянка упала прямо ему в руки. Перепуганная насмерть, она так жалостно кричала, зовя свою мать, что обеспокоенная мамаша услышала ее крик и заглянула вглубь колодца, раскачиваясь на длинной лиане, опутывающей растущее рядом дерево.

Поняв, что тут случилось, старшая обезьяна бросила в колодец лиану и минуту спустя, схватив своего малыша, исчезла в густой листве дерева.

— Вот оно, мое спасение! Сама судьба мне его послала, — обрадовался Ибрагим, схватился за лиану и начал по ней карабкаться наверх. Мокрый и грязный по пояс, весь оборванный, пустился Ибрагим в дорогу, куда глаза глядят. Не было у него ни меча, ни коня — все Аббас забрал.

Так дошел он до того места, где разбила свой шатер Синедур. Когда Ибрагим открыл слугам, кто он, и попросил, чтобы они позволили ему перед королевной предстать, слуги никак не хотели его допустить к трону их владычицы.

— Что там за крик? — спросила Синедур.

— Ах, — засмеялся в ответ ей слуга, — какой-то нищий осмелился заявить, что он и есть тот самый рыцарь, который тебе, о наша госпожа, свой перстень надел на палец!

— Введите его в мой шатер! — приказала королевна.

Так предстал перед Синедур нищий — Ибрагим.

— Если правду ты говоришь, то мои три загадки ты без всякого труда отгадаешь, — сказала Синедур, пристально приглядываясь к Ибрагиму сквозь вуаль.

Выслушал Ибрагим три ее загадки и ответил:

— Мать девочки пошла в поле, перекинув через плечо серп. А отец погнал гончего пса на охоту за зверем — напустил укротителя на укрощенного.

Вторая загадка так разгадывается: вода, поставленная в котелке на огонь, жалуется: «О горе мое, горе! Была я тучкой, пролилась я с неба на землю, кормила своими соками дерево, а теперь я сгораю на его же пламени».

А третья загадка? — Та, что всех одевает, а сама голая ходит, — это игла.

Поняла тогда Синедур, что этот нищий в лохмотьях и есть тот самый рыцарь, который ее от ледового сна разбудил.

Ибрагим рассказал ей свою историю, а потом ко двору своего отца и матери ее привез. Там и состоялся шумный свадебный пир королевича Ибрагима и прекрасной Синедур. И на том пиру я был, весело пировал, а что услыхал, то и вам рассказал.

О радже, дровосеке и животных (Сказка острова Целебес)

Один раджа охотился в лесу. Порешив уже вернуться домой, он вдруг увидел перед собой льва, который гнался за антилопой. Раджа так перепугался, что опрометью бросился бежать, куда глаза глядят, и бежал до тех пор, пока не свалился в глубокую яму. Минуту спустя и лев со своей добычей оказался в той же яме. А там уже сидела мышь с преследовавшей ее коброй. Потом туда же попала и маленькая обезьянка, убегавшая от ястреба.

При виде льва, в яме воцарилась гробовая тишина. Все замерли от ужаса, увидев рядом с собой царя зверей.

— Нам всем грозит одна и та же опасность, — заговорил лев. — Ведь и раджа, хоть он и человек, может умереть от голода и жажды, если никто не придет ему на помощь. Всех нас ждет одна и та же судьба, но еще плачевнее будет, если нас найдут охотники. Поэтому нам нет никакого смысла бросаться друг на друга. Надо заключить перемирие для совместной обороны.

Как раз в это время неподалеку проходил бедный дровосек.

— Ох, вытяни ты меня отсюда! — закричал раджа.

— Не убивай ты нас, помоги нам отсюда выкарабкаться! — просил его лев.

— Спаси ты нас! — умоляли его мышка, кобра и обезьянка.

Подошел дровосек к яме и начал всех их по очереди вытаскивать из нее.

Сначала помог освободиться радже, потом — льву, после него кобре, а уж под конец — мышке и обезьянке.

Раджа его даже не поблагодарил. Гордо подняв голову, он направился к своему дворцу.

А лев, мышь, кобра и обезьянка вежливо поблагодарили дровосека и каждый из них пошел своей дорогой.

Спустя некоторое время дровосек рубил в лесу дрова. Вдруг он увидел льва, когда тот как раз поймал газель. Лев сразу узнал своего спасителя и сказал:

— Ты — мой избавитель, возьми же мою добычу.

И оставил дровосеку пойманную газель.

Вскоре в своих лесах раджа устроил большую охоту на крупного зверя. Когда раджа устал и прилег отдохнуть под деревом, обезьянка соскочила на землю, схватила его золотую цепь и побежала к дровосеку. Она сказала ему:

— Мой господин, ты когда-то спас мне жизнь. Я хочу тебя отблагодарить: вот тебе золотая цепь раджи. Иди к нему и скажи, что это ты нашел ее в лесу. Уж он не обойдет тебя щедрой наградой!

Когда раджа проснулся и увидел, что нет его золотой цепи, он впал в ярость и приказал своим слугам перетрясти весь лес и без золотой цепи не являться ему на глаза.

Один из придворных заметил дровосека в тот момент, когда тот рассматривал золотую цепь и, взвешивая ее на ладони, прикидывал, сколько рупий он может получить от раджи за свою находку.

— Ага! Вот ты и попался, воришка! — крикнул придворный и потянул перепуганного дровосека к радже. — Вот, я нашел того, кто осмелился украсть твою золотую цепь, государь!

— Государь! Поверь ты мне! Эту цепь принесла мне обезьянка. Я уже собирался отнести ее твоему величеству, когда меня схватил твой слуга и притащил сюда.

Раджа, хоть и сразу узнал дровосека, спасшего ему жизнь, лишь громко рассмеялся в ответ.

— С каких это пор обезьяны приносят людям золотые цепи? Эй! Стражники! Свяжите этого негодяя и бросьте его в тюремную яму. Завтра же, как только закончу свою охоту, я прикажу отрубить ему голову.

Потащили стражники дровосека в тюремную яму и бросили ему туда охапку соломы. Когда захлопнулась за ними тяжелая дверь подземелья, дровосек горько заплакал над своей судьбой.

Услышала его мышь, которая пришла навестить своих родственников, живущих во дворце раджи. Она сразу же узнала своего спасителя.

— О мой спаситель! Не теряй надежды — я сделаю все, чтобы спасти тебя.

Быстро-быстро побежала она к кобре, с которой подружилась с того времени, как пришлось им вместе сидеть в яме, и рассказала ей о несчастье дровосека. Кобра, долго не раздумывая, поползла в подземелье и сказала:

— Господин мой! Сего дня ночью я ужалю раджу, а тебе дам драгоценный камень, который обладает даром обезвреживать мой яд. Когда по всему городу глашатаи оповестят, что тот, кому удастся спасти жизнь радже, будет щедро награжден, тогда ты и скажешь стражникам, что тебе известно одно-единственное средство от укусов ядовитых змей. Приведут тебя к ложу раджи, ты приложишь этот камень к ране, и раджа сразу же выздоровеет. А в награду ты потребуешь себе свободу.

Так все и произошло, как предсказала кобра. А радже пришлось выпустить дровосека из тюрьмы и жизнь ему подарить…

Араванили (Сказка южно-американского племени индейцев Арраваки)

Мудрый и добрый вождь Араванили правил своим народом на острове Каери на Антильских островах. Однажды стоял он на берегу моря. Вдруг он опустил голову, украшенную пучками орлиных перьев, и тяжело вздохнул: сердце его наполнила печаль.

Его жалобы услышала Мать Моря. Выплыла она из морских глубин и предстала перед очами Араванили во всем своем величии. Тело ее сверкало от капелек воды, блестящие зеленые волосы крутой волной падали на спину, а от блеска ее очей сияли море и земля.

— Скажи мне, что печалит твое сердце, великий вождь, — сказала она. — Какие заботы бороздят морщинами твое лицо? Может быть, я смогу тебе помочь, ты столь мужествен, и не знаешь страха.

— Мое сердце, матушка, — сказал Араванили, — наполняется жалостью, когда смотрю я, как погибает мой народ. На всем острове, во всю его ширину и длину — царит смерть. Злой дух джунглей, Наухау, созвал своих демонов. Мужчины, женщины, дети падают от их стрел. Страшная зараза вспыхнула в моей стране, беда заслонила небо над нашими головами. Если бы враг напал на нашу землю, мы отразили бы его копьями и стрелами наших луков, но перед гневом злого Наухау бессильна моя рука и руки моих доблестных воинов.

— Вождь! — сказала Мать Моря. — Да воцарит в сердце твоем покой! Я уберегу твой народ от гнева злого Наухау. Возьми вот эту веточку, посади ее в землю у своего вигвама и поливай родниковой водой. Да береги ее от вихря и от гибели. Через три дня вырастет из нее дерево, через четыре — оно покроется цветами, а семь дней спустя созреют на дереве плоды. Это будут большие, круглые и тяжелые плоды. Как только первый плод упадет на землю, — подними его и приди с ним ко мне, на берег моря, к этому самому месту, где ты сейчас стоишь.

Сказав это, она скрылась в волнах.

Вернулся Араванили в свой вигвам, посадил веточку в землю. Потом поливал ее родниковой водой, оберегая от вихря и жара. Спустя три дня деревцо выросло, высокое — под самое небо, спустя четыре — оно покрылось цветами, а семь дней спустя созрели на нем большие, круглые и тяжелые плоды.

Первый упавший на землю плод Араванили отнес к морю.

Выплыла из-за волн Мать Моря и говорит:

— Великий вождь Араванили! Возьми нож и сделай им отверстие в твердой кожуре этого плода, а потом выпей его сок.

Вынул Араванили свой нож из-за пояса, проделал им отверстие в твердой кожуре и выпил сок. Он оказался белым, как молоко, сладким, как мед, освежающим, как вода из родникового источника.

— Матушка, — сказал вождь, — никогда еще в жизни не приходилось мне ничего более вкусного попробовать.

А Мать Моря сказала ему:

— Это дерево называется пальмой. Рождает оно твердые орехи — кокосы. Посади много таких деревьев на своем острове. Пусть твой народ отныне пьет лишь сок кокосового ореха и жует его мякоть — и ему не страшны будут никакие стрелы злого Наухау.

С тех пор как Араванили, вождь племени Арраваки, научил свой народ питаться плодами кокосовой пальмы, злой Наухау отлетел вместе со всеми своими демонами далеко вглубь джунглей.

Искатели солнца (Сказка Полинезийских островов)

Тэ-эрми, сын Тэ-тарева, жил долго в холодной и темной Аваики, стране теней. Однажды, неизвестно откуда, разошлась весть по всей стране, что далеко-далеко, за морями, за реками, есть государство Солнца, где царит тепло и свет. С тех пор Тэ-эрми потерял покой. Он должен был увидеть Солнце, должен увидеть свет. Но вот как их найти? В какой стороне света их искать?

Тэ-эрми решил выстроить себе лодку-каноэ. Строил он ее в глубокой тайне от всех, лишь своему брату — Матэрэке, который всегда смеялся, рассказал он о своих планах.

С тех пор Тэ-эрми и Матэрэка работали вместе. Они направлялись в лес и там искали деревья с очень твердой корой, которая годилась бы им для постройки прочной лодки. Потом срубали ствол, обтесывали его, топориками очищали его от сучьев и напевали при этом так:

Смелей, Матэрэка!

Пусть веселей звенят топоры!

Крепкое дерево, та-ра-рах!

Крепкое каноэ, юркое каноэ, —

Гой-ля-го!

Гой-ля-го!

Наконец, две красивые лодки были готовы. Одну они назвали «Надоела мне темнота», а другую — «Бессонные ночи».

Перетащили они свои лодки на морской берег, установили на них мачты и распустили паруса. А потом схватили в руки весла и отплыли от берегов.

Долго плыли они на своих каноэ, ветры гнали их, бури их швыряли, сто раз они были на волоске от смерти. Но однажды они радостно воскликнули:

— Солнце, солнце!

И действительно они увидели необыкновенный свет на небе. Однако в тот же момент страшная буря обрушилась на море. Высокий столб воды ударил в челн, вырвал у братьев из рук весла и бросил их в глубину морскую. Лодки их утонули, а братья уцелели лишь потому, что удалось им вплавь доплыть до маленького островка, заросшего пальмами.

И здесь они снова взялись за свою работу с самого начала.

Снова срубали пальмы, снова строили из них каноэ и пели:

Смело, Тэ-эрми!

Смелее, Матэрэка!

Построим каноэ

И поплывем в та,

И поплывем в та

В край света,

В край Солнца.

Гой-ля-го, гой-ля-го!

И снова появились на берегу две красавицы-лодки. Одну они назвали «Прощание с темнотой», а вторую — ту, что была особенно стройная и ловко обтесана, назвали «Танцующая».

Спустили они лодки на воду, подняли паруса, схватили в руки весла и поплыли в сторону солнца.

Плыли они долго-долго, пока не доплыли до границ страны Темноты. Далеко-далеко на высоком небе вставала заря.

Но вдруг на море начался тайфун, и обе лодки сразу же пошли ко дну. Едва живые Тэ-эрми и Матэрэка доплыли до острова.

— Брат мой! — сказал Тэ-эрми, — построим новую лодку.

— Построим, конечно, построим, — ответил Матэрэка со смеющимися глазами.

И снова срубали они деревья, выдалбливали их, выглаживали их поверхность до тех пор, пока на берегу вновь не стали две чудесные лодочки — «Плыви все вперед» и «Плыви к Солнцу».

Но едва успели они отдалиться от берега, как внезапный вихрь вырвал у них весла из рук, а им самим пришлось долго вплавь бороться с волнами, прежде чем их выбросило на берег острова.

На этом острове жил один рыбак. Тэ-эрми и Матэрэка пошли к нему и сказали:

— Посоветуй ты нам, отец, что делать. Трижды строили мы свои каноэ из стволов деревьев, чтобы на них доплыть до страны Солнца, и трижды буря их забирала у нас, разбивая о скалы.

Сказал тогда им старик:

— Обидели вы, видно, владыку громов, бурь и ветров — Тэ-тине Ронго! Назовите свои лодки в его честь «Гром» и «Молния».

Тэ-эрми и Матэрэка опять взялись за работу. Срубали деревья, выдалбливали их стволы и напевали:

Гой-ля-го, гой-ля-го!

Матэрэка, Тэ-эрми,

Матэрэка, Тэ-эрми

Снова строят свои каноэ

«Молния» и «Гром»,

«Молния» и «Гром».

Гой-ля-го, гой-ля-го,

Гой-ля-го, гой-ля-го!

Выплыли они в чудесных каноэ в открытое море. Волны были спокойны, лодки неслись, как ветер. Уже далеко позади осталась земля Темноты, холода и теней. А перед ними был свет, ясность, теплота.

— Солнце, солнце! — радостно воскликнули Тэ-эрми и Матэрэка. Впервые в жизни увидели они его. Даже глаза зажмурили от его блеска. И запели радостную песнь в честь Солнца.

С тех пор люди уже больше не жили в темноте: оттуда их вывели братья — Тэ-эрми и Матэрэка.

Меконда сердится на солнце (Индонезийская сказка острова Тимор)

Меконда сидел на верхушке пальмы и рвал финики.

— Ах, проклятое солнце, — погрозил он кулаком, — жжет и жжет, как огонь — даже нарвать себе немного фиников я не могу. Подожди же, только попадись в мои руки!

Скрутил он крепкий жгут и, как только настала ночь, забрался на самую высокую пальму и начал поджидать там рассвета, держа в руках наготове петлю.

Как только увидел он, что показался край восходящего солнца, быстро набросил на него петлю и стянул на землю.

Солнце начало жаловаться:

— Человек! За что же это ты на меня петлю накинул? Разве ты хочешь меня удушить?

— Да, я с тобой должен, наконец, расправиться, чтоб больше ты людей так не обжигало, — ответил солнцу Меконда.

— Человек! Да ты подумай: без меня все погибнут. Где же ты потом спрячешься? Ведь как только об этом узнает мой враг — другое солнце, то оно сразу же захватит власть над всем миром в свои руки. А оно во много раз будет горячее меня.

— Ты лжешь! Нет на свете другого солнца, — говорит Меконда и не ослабляет петли.

В то же время другое солнце, услышав о том, что небо опустело, сразу засветило с такой силой, что все деревья тут же сгорели, реки и ручейки высохли, земля потрескалась, а людям пришлось попрятаться в пещеры от жгучих лучей нового солнца.

Меконда едва дышал, хоть и влез в какую-то яму, выкопанную в земле. Даже море не принесло ему прохлады, так как вода в нем была горячая, как кипяток.

Меконда тогда сказал старому солнцу:

— Я выпущу тебя на свободу, прогони только это новое солнце. Во сто раз ты лучше его!

Меконда освободил из петли старое солнце, а оно прогнало то, новое, далеко-далеко, за семь миров. И с тех пор снова все на земле зацвело и зазеленело как прежде.

О добром рыбаке Али, слепом дервише, чудесном мече и волшебном перстне (Тунисская сказка)

Жил у моря бедный рыбак по имени Али Бен Омар с сердцем нежным и ласковым, как тень пальмы в полдень. У него были мать-старушка и два брата. Братья его, ленивые и нехорошие, ничего делать не хотели, только лежали целыми днями под деревьями, в кости играли. Последний грош из дома выносили. На рассвете Али в море выплывал на лодке и далеко-далеко закидывал сети. Чаще всего ничего в них не попадало, а иногда лишь поздней ночью вылавливали его сети несколько рыб, которые должны были хватить всей семье до следующей ловли.

Когда однажды сидел рыбак у моря и печально смотрел в свои пустые сети — в тот день ему счастье как раз не улыбнулось, — он заметил вдруг, что приближается верхом на муле какой-то незнакомый старик.

— Салям алейкум! — поздоровался с ним незнакомец.

— Алейкум салям! — ответил ему Али.

— Что тебя так печалит, сын мой? — обратился к нему старик.

— Нужда наша, мой господин! — ответил Али. — С самого утра ничего не поймал я в свои сети. А дома меня ждет голодная мать, и будут ругать меня братья, когда я вернусь с пустыми руками.

Незнакомец сошел с мула, подал Али несколько золотых монет, шелковую веревку и так сказал:

— Сын мой, слушай меня внимательно. Только делай так, как я велю тебе. Золото оставь себе, а этой веревкой свяжи меня. Я брошусь в воду, а ты отвернись и не оглядывайся до тех пор, пока не услышишь смех и слова: «Вот и скрылась ты от меня, рыбка!» Тогда взгляни на море: если увидишь там, далеко, у скал, белую пену — спокойно жди моего возвращения; но если пена будет пурпурная, ты поскорее садись на моего мула и возвращайся домой.

— Как же так? — говорит Али. — Ты хочешь со связанными руками броситься в глубину моря? И я должен тебе в этом помочь? Если это шутка, то не пристало тебе, господин мой, надо мной так насмехаться. Возьми же свое золото да продолжай свой путь.

Так сказав, Али бросил золотые монеты на песок и взялся за свои сети. Но старик не обиделся, а только весело рассмеялся. Похлопал он рыбака по плечу и сказал:

— Вижу, вижу, какое у тебя доброе сердце, Али. Но ты все-таки поступай, как я тебе велю, и ни о чем не спрашивай, ни о чем не тревожься. В одно лишь должен ты твердо верить: ни на что дурное я тебя не толкаю, и много хороших дел ты сможешь совершить, если послушаешься меня.

Тогда Али догадался, что говорит с каким-то могущественным волшебником, и сделал в точности, как тот велел.

Минуту спустя он уже услышал смех и слова старика:

— Вот и скрылась ты от меня, рыбка.

Обернулся он, посмотрел на море и увидел в глубине моря, у самых скал, гриву морской пены пурпурного цвета.

Поскорей уселся он на мула, захватил свои пустые сети и направился домой, не переставая думать о своем удивительном приключении. Когда он был уж почти совсем рядом со своей хижиной, навстречу ему попался измученный длинной дорогой нищий, едва волочивший ноги и со стоном просивший подаяния.

Али сошел с мула, вложил в руки нищего поводья и сказал:

— Вот тебе мое подаяние. Продай его — купишь себе хлеба.

Было уже поздно, когда он вернулся домой. Увидев пустые сети, мать опечалилась — дома не было ни крошки еды — и призадумалась над тем, что снова придется им лечь спать голодными.

Братья-лентяи, как увидели Али, тут же принялись кричать на него и не на шутку кулаками грозить.

— Эх ты, недотепа! Где твои рыбы, где крабы, где устрицы? Мы ведь есть хотим! Другие рыбаки полные сети домой волокут, а ты всегда с пустыми руками возвращаешься. Тебе бы, дураку, только подаяния у мечети просить, а не в море выплывать.

Али протянул несколько золотых монет и сказал:

— Купи нам, мать, много ячменных лепешек, мяса, сладких фиников и фиг.

Братья только почмокали губами от удивления, а потом отобрали у матери золотые монеты и отправились на базар играть в кости и пить вино.

А на следующий день снова выплыл рыбак Али в море. Поймал он немного — волнение на море было слишком сильное. Он уже вытаскивал свои сети, когда увидел, что к нему приближается какой-то незнакомый человек верхом на мулихе.

— Салям алейкум! — обратился к нему незнакомец.

— Алейкум салям! — ответил рыбак.

— Не проезжал ли здесь вчера человек на муле? — спросил проезжий.

— Да, я видел его, — ответил Али.

— Не входил ли он в море?

— Да, входил.

— И какую ты увидел пену?

— Красную, — ответил Али.

Тогда незнакомый старик сошел со своей мулихи и сказал Али:

— Вот тебе горсть золотых монет и веревка из пальмового лыка. Золото возьми себе, а веревкой свяжи меня. Потом отвернись и не оглядывайся, пока не услышишь смех и слова: «А вот и ты — вторая рыбка, что скрылась от меня». Тогда посмотри на море и, если увидишь там, далеко, у скал, белую гриву пены, спокойно дожидайся моего возвращения. А если иена будет пурпурная, поскорей отправляйся домой.

Али так и сделал, как велел ему старик.

И на этот раз пена была пурпурная. Рыбак, послушавшись приказа старика, сел на мулиху и поехал домой. По дороге встретил он оборванного нищего, еле бредущего на своих натруженных ногах.

— Господин, спаси меня, голодного бедняка, — простонал встречный.

Али соскочил на землю, вложил в его руки поводья и так сказал ему:

— Вот тебе мое подаяние. Продай мулиху и купи себе хлеба.

Чуть свет он снова взял сети, оттолкнул свою лодку от берега и выплыл в открытое море. Но не успел он забросить сети в воду и вернуться на берег, как из глубины вод до него донесся голос:

— Это ты, Али Бен Омар?

С испугом рыбак оглянулся, но вокруг него на морских волнах не было никого. Море было спокойно, оно как бы отдыхало после недавней бури.

Вдруг послышался топот копыт осла по прибрежному песку. Взглянул Али — на осле сидел незнакомый старик с седой бородой до самого пояса. Остановился он перед Али и спрашивает его:

— Не видел ли ты, юноша, тут двух человек — на муле и на мулихе?

— Да, господин, я видел их, — ответил Али.

— Не вошли ли они в море?

— Да, вошли.

— А какого цвета была пена?

— Красного, — говорит Али.

— Вот тебе горсть золотых монет и конопляная веревка. Золото это себе возьми, а веревкой меня свяжи. Потом отвернись и не оглядывайся, пока не услышишь смех и такие слова: «А вот и третья от меня скрылась!» Тогда посмотри на море и, если увидишь там, вдалеке, у скал, белую гриву пены, — спокойно жди моего возвращения. А если пена будет пурпурная, садись на моего ослика и отправляйся поскорей отсюда домой.

Какова же была радость Али, когда у скал, в глубине, показалась белая пена! В ту же минуту из моря выплыл первый старик, связанный веревками Али — шелковой, из пальмового лыка и конопляной. А в руках у него были три золотые рыбки и тоненькая тростниковая палочка.

— Освободи меня от пут, — сказал он Али.

А когда тот выполнил его приказание, старик произнес:

— Благодарю тебя, юноша! Ты помог мне совершить великое дело. Вот видишь — это тростник, а в нем заключена волшебная пыльца. Кто протрет себе глаза этой пыльцой — тому откроются сокровища, таящиеся в земных недрах. А эти рыбки — заколдованные царевны, стерегущие эту тайну. Еще никогда никому в мире не удалось их поймать. Я один знаю, что это удастся только тому, кто войдет в море, связанный тремя веревками — шелковой, из пальмового лыка и конопляной. Подойди же ко мне, юноша, и помоги мне еще раз. Ведь только ты теперь обладаешь волшебной силой расколдовать царевен. Я убедился и в твоей доброте, и в твоем милосердии. Это ведь я был тем самым нищим, которому ты отдал вместо милостыни мула и мулиху. Потому-то и выбрал я именно тебя из тысячи других. Проклятья с царевен может снять только юноша с незлобивым, как у голубя, сердцем. Забрось-ка эти веревки в море, а вслед за ними брось туда же этих золотых рыбок. Теперь-то они уже смогут поплыть к отцовскому дому на коралловый остров, где снова обретут человеческий облик.

Али бросил в море все три веревки — шелковую, из пальмового лыка и конопляную, а потом бросил туда же трех золотых рыбок, которые сразу же радостно заплескались в воде, среди волн, пока не исчезли в зеленой морской глубине.

Тогда старик возложил руку на голову Али и сказал:

— А сейчас ступай за мной, я сделаю тебя своим учеником, и ты станешь великим волшебником. Но придется тебе в моем доме целый год провести в учебе и труде.

— О господин мой! Я охотно пошел бы тебе служить, да кто же в это время позаботится о моей матери? — ответил ему Али.

— Вот тебе хлеб для твоей матери, — сказал старик, подавая Али кожаный мешок. — Стоит лишь сунуть руку в этот мешок, загадать желание, и ты найдешь в нем любую, какую только пожелаешь, еду. С этих пор твоя мать никогда не будет больше голодна, при одном лишь условии — если она сохранит тайну. А сейчас иди домой, да вернись ко мне завтра вечером, прежде чем первые звезды заблестят на небе.

Али вернулся домой и обо всем рассказал своей матери. Старушка верить не хотела, что им, беднякам, выпало такое счастье.

— И уж никогда-никогда мы не будем больше голодать? Да правда ли это, мой сынок?

— Вот попробуем, матушка, посмотрим, что преподнесет нам кожаный мешок, — сказал Али. — Чего бы ты хотела? Загадай, что пожелаешь!

— Я бы съела овсяных лепешек и миску каши, хорошо помасленной, — робко сказала старушка.

— Только и всего? — засмеялся Али. — Ведь ты можешь теперь есть блюда, что за царским столом подают!

— Э-э, — сказала старушка. — Не хочу я никаких яств. Мне бы только всегда хлебом досыта наедаться, и за то — хвала Аллаху!

Опустила она руку в мешок и повторила свое желание. И — о чудо! — глазам своим не верит: посыпались ей в руки овсяные лепешки, да еще целая миска хорошо сдобренной маслом каши выскочила.

Досыта наелись и старушка, и Али, да еще оставили для старших братьев.

Назавтра благословила она сына в путь-дорогу и долго стояла, вытирая слезы, на пороге дома, пока Али не скрылся за прибрежными скалами.

На берегу моря уже поджидал его старик, придерживая за узду мула и мулиху.

— Мир тебе, мой господин, — поздоровался с ним Али.

— И тебе мир, — ответил ему старик.

Потом они молча двинулись вперед.

— А знаешь ли ты, — спросил старик спустя некоторое время, — сколько мы сегодня проехали с тобой?

— Наверное, не больше, чем несколько верст, — ответил Али.

— Так я скажу тебе, что проехали мы столько, сколько не проедешь и за три месяца и один день, — засмеялся старик.

Остановились они на лужайке и провели ночь под звездами. А чуть свет, снова пустились в путь. Проехали они за один день столько, сколько люди проедут за целый год, и увидели впереди город-крепость. Это и был родной город старика.

Сойдя с мулов, которые тотчас же исчезли, старик и Али начали взбираться на гору и, наконец, остановились у маленького глинобитного домика, крытого пальмовыми листьями. У белого каменного забора, окружающего домик, их поджидал слепой дервиш с мисочкой для подаяний в руках. Показав на него, старик сказал Али:

— Вот твой учитель. Слушайся его, как отца, во всем, да следи, чтобы мисочка его не пустовала. Через год я вернусь, и тогда твоя служба кончится.

После этого старик исчез, точно испарился в воздухе. Так Али стал учеником и поводырем нищего-дервиша. Он всюду сопровождал его, куда бы дервиш ни шел, — на городской базар, в мечеть, к больным, которых тот лечил. Он делил с ним приют в разваливающемся домишке, тяжело работал с рассвета до ночи и вел жизнь самого нищего из всех нищих. Но зато многое перенял Али от дервиша и сильно к нему привязался, — ведь этот дервиш был большим мудрецом.

Минул год. Старик не показывался, и Али уже начало казаться, что все это было сном — и та встреча на берегу моря, и волшебный кожаный мешок, и заколдованные золотые рыбки. Он тосковал по матери-старушке и даже по своим братьям-лентяям и с нетерпением дожидался конца своей службы.

В последний день года, когда сидел он у хижины, послышался стук копыт по камням. Он соскочил с лавки и вскрикнул от радости. Верхом на муле ехал старик и на поводу вел мулиху.

— Мир тебе, юноша, — сказал старик. — Садись на мулиху и езжай за мной. Ждет тебя еще одна задача, прежде чем кончится срок твоей службы.

— Как же я уйду, оставив одного слепого дервиша на произвол судьбы? — спросил Али.

Старик ответил ему, улыбаясь:

— Ты не беспокойся за него, мой сын. Это я присвоил себе его обличье и превратился в слепого дервиша, желая испытать тебя.

И они поехали. Один день прошел, второй, а на закате третьего дня остановились они у подножия большой горы. Старик велел Али разжечь костер. Когда пламя высоко запылало, старик вытянул тростинку с золотой пыльцой, протер ею веки и всыпал горсть пыльцы в огонь. Вспыхнуло огромное пламя, полетели искры, затрещал и зашипел огонь, потом раздался глухой стон, как будто земля застонала от усилий.

Али вскочил было, испуганный, но старик знаком приказал ему молчать. Трижды сыпал он в огонь пыльцу из тростинки, а на третий раз земля разверзлась под их ногами, и из расщелины вышла к ним старушка с золотыми весами в руках.

Подошла она к старику и сказала:

— Дай мне то, что ты держишь в руке.

Он подал ей тростинку, а она высыпала пыльцу на одну из чаш своих золотых весов.

— Повезло тебе, — пробормотала она, — ни на одну унцию не ошибся. Если б не хватало пыльцы хотя бы настолько, сколько находится на крылышках бабочек, вы оба погибли бы — земля проглотила бы вас. А сейчас вы можете войти, теперь уж вам никто не помешает.

Так промолвив, отдала она тростинку с пыльцой старику, а сама снова исчезла в расщелине земли.

Старик сказал Али:

— Сойди в подземелье, я буду ждать тебя. Сначала ты окажешься в тесной и длинной щели в скале. Поверни вправо — иди смело, пока коридор перед тобой не раздвоится. Потом снова иди вправо и все время вперед, не оглядываясь, пока не окажешься в огромном гранитном гроте с четырьмя воротами: из железа, меди, серебра и золота. Открой железные ворота, и ты попадешь в ущелье Меча. Железный меч будет лежать на черной мраморной плите. Возьми его в правую руку и возвращайся тем же путем. Ты услышишь голоса — но тебе нельзя отвечать. Если ты хоть одно слово промолвишь — мы погибнем.

Али вошел в пещеру и пополз по длинному узкому каменному коридору. Потом проход расширился и распался на два рукава. Али повернул направо и пошел прямо, пока не оказался в большой гранитной пещере, в скале которой были выкованы ворота: одни — железные, другие — медные, третьи — серебряные, а четвертые — золотые. Он уже чуть-было не отворил железные ворота, ведущие к ущелью Меча, но вдруг остановился, как вкопанный. Из полумрака, где едва брезжил какой-то таинственный свет, до него донеслись стоны:

— Спаси меня! Ох, спаси меня, если жалость есть в твоем сердце…

Голос доносился из-за золотых ворот.

Недолго думая, Али толкнул тяжелые ворота и оказался в гроте, который был весь из золота. В золотом блеске он разглядел прекрасную девушку, прикованную тяжелыми цепями к стене.

— Кто бы ты ни была, о прекрасная моя госпожа, клянусь, что я освобожу тебя!

Но как только Али произнес эти слова, неведомая сила бросила его на землю, и он снова очутился рядом со стариком, а расщелина в земле сомкнулась с громовым грохотом. Долго лежали они оба без сознания, наконец старик очнулся первым, поднял Али с земли, привел его в чувство, посадил его на мулиху, а сам вскочил на своего мула, и они поехали обратно к хижине дервиша.

Только тут старик, нахмуренный и гневный, начал сурово журить Али:

— Почему ты нарушил мое приказание? Ведь я тебя предостерегал. На этот раз моя сила еще уберегла нас от гибели. Да это уж последний раз!

— Был я до сих пор всегда тебе послушен, о мой господин, — сказал Али, — но когда взглянул я на беззащитную девушку, скованную цепями, я совсем забыл о твоем предупреждении. О господин мой! Скажи мне, кто она, та девушка из Золотого Грота. Любой ценой я должен ее спасти.

— Это царская дочка, ее украл великан, приковал к золотой стене и не хочет выпустить из плена, пока не станет она его женой.

— Неужели мы ничем не сможем ей помочь? — воскликнул Али.

— Если бы ты меня послушался, — ответил старик, — и не произнес бы ни одного слова, от одного удара твоего меча упали бы цепи, сковывающие девушку. Это и было бы твое последнее испытание, которое тебе предстояло пройти за время твоей службы. А сейчас тебе еще целый год придется ждать, пока мы снова туда отправимся.

— Я с радостью подожду! — воскликнул Али. — Только бы освободить несчастную царевну!

Приближался к концу второй год службы Али. Работал он старательно, учился у своего учителя мудрости, с нетерпением ожидая конца года. Наконец, настал этот день.

На рассвете оба двинулись в путь на мулах, направляясь в сторону восхода солнца. На третий день перед заходом солнца остановились они на том самом месте, у подножья Большой Горы. И снова, как год назад, старик разжег костер, потер веки золотистой пыльцой, высыпал ее в пламя, а когда взметнулся кверху огонь, разверзлась земля, и из расщелины вышла та самая старуха с чашами весов в руке. Взвесила она пыльцу, показала рукой на вход в подземелье и исчезла в расщелине.

— Помни, мой сын, — предупредил старик Али, — как услышишь стоны царевны в Золотом Гроте, не говори ни слова. Возьми железный меч, отвори золотые ворота, прикоснись острием меча к цепям, да больше ни на минуту не задерживайся. Толкни медные ворота и окажешься в пещере Кинжала. Там ты увидишь хрустальный сундук, откроешь его — на самом дне лежит кинжал с медной рукояткой в алмазах, которыми выписаны слова: — «Смерть тебе принесет человеческая рука». Как только рука человеческая коснется кинжала — великан, хозяин этого оружия, в ту же минуту погибнет. А ты, лишь прикоснувшись ладонью к острию кинжала из дамасской стали, услышишь сразу же из-за серебряных ворот стон великана. Но если и на этот раз ты вымолвишь хоть бы одно слово, мы погибнем все, вместе с царевной. Ну, пора! — Сойди же, сын мой, в подземелье и помни о моих предостережениях. Ничего не бойся, да поскорее возвращайтесь вместе, счастливые.

Али все так и сделал, как велел ему старик. И хоть из Золотого Грота, где была заключена царевна, доносились до него ее стоны и мольбы, он ни слова не произнес, лишь толкнул железные ворота, схватил в правую руку меч и только тогда вошел в Золотой Грот. Мечом он разрубил цепи, сковывающие девушку. Цепи со звоном упали на землю, а царевна со слезами на глазах принялась благодарить своего спасителя.

Но и тогда Али не вымолвил ни слова. Он открыл медные ворота и достал из хрустального сундука кинжал. И в ту минуту, когда его ладонь коснулась лезвия кинжала из дамасской стали, он услышал стон великана, дошедший до него через ворота, кованные серебром. Но и теперь он ни на миг не задержался, а вернулся сразу же в Золотой Грот и все так же молча взял за руку царевну.

Вывел он ее из сокровищницы, даже не оглядываясь на сверкающее на стенах золото.

— Счастливые звезды над вами светили, сын мой! — воскликнул радостно старик, увидев Али рядом с царевной, с мечом в руке и кинжалом за поясом.

Потом он взял меч и кинжал из рук юноши и сказал:

— А теперь мы вернемся. Только сначала я должен засыпать вход в подземелье. — И тут же бросил щепотку золотой пыльцы в открытую щель в скале. Раздался раскат грома, скалы задрожали, а уже мгновенье спустя на месте входа в подземелье лежал огромный прибрежный камень, поросший старым зеленым мхом. Тогда старик, Али и царевна сели на мулов и двинулись в путь через глубокий лес. У Большой Горы они остановили мулов. На вершине виднелся замок, спрятанный в густой листве деревьев; в нем поджидали царевну три девушки-служанки, одетые во все белое. Старик отдал царевну под их опеку, а сам с Али отправился на отдых.

На следующий день утром Али спросил своего учителя:

— Это дворец отца царевны?

— Нет, — отвечал старик. — Это мой замок. Я тут часто отдыхаю от злых людей, встречающихся мне на дорогах, когда я брожу под видом слепого дервиша, собирающего подаяния.

— А что же будет с царевной? — спросил Али.

— Ведь я сказал тебе, мой сын, что все свое волшебство я использую лишь для того, чтобы помогать слабым и обиженным. Эта царевна, так много перестрадавшая невинно, вернется в дом своего отца-султана, как только кончится полнолуние. Я рад, сын мой, что ты столь отважно помог ее освободить. За это и за твою верную службу ты получишь в награду железный меч, который я сам раздобыл. Достаточно тебе троекратно взмахнуть им в воздухе — и ты победишь каждого, даже самого отчаянного смельчака. Но пользуйся им лишь для обороны слабых и преследуемых жадными и несправедливыми. Кинжал же останется тут. Он мог бы навлечь несчастье на людей, не знающих, что в нем заключена колдовская сила.

Зато меч твой я наделю способностью исполнять любую твою волю. Достаточно тебе один раз взмахнуть им в воздухе и высказать свое желание, и оно тут же исполнится. А теперь, сын мой, прощай, с миром возвращайся домой и помни мои наставления.

Али со слезами на глазах распростился со своим добрым наставником, повесил у пояса меч и пустился в обратную дорогу.

…Тем временем мать Али жила без забот о хлебе насущном. Ее только беспокоила судьба сына, который вот уже второй год все бродит по свету. Но старшим ее сыновьям, которые теперь постоянно были сыты, благодаря ее кожаной сумке, всегда всего было мало. С тех пор, как мать досыта кормила их, они еще больше увлеклись игрой в кости. Одно лишь не давало им покоя — желание узнать, откуда мать раздобывает столько пищи. Хлеба есть они теперь уже не хотели, а требовали мяса, сладостей и лакомств.

«Где же она прячет деньги на все это?» — день и ночь ломали они себе голову. И решили во что бы то ни стало открыть ее тайну.

Однажды, когда, произнеся свое желание, мать сунула руку в кожаную сумку, они подследили за ней и решили овладеть этим волшебным мешком. Ночью они вытащили его у матери из-под подушки и убежали из дому. И с этих пор бедной старушке пришлось жить на подаяния добрых людей.

А в это время Али, который был еще далеко за горами, за лесами, рассек клинком меча воздух и воскликнул:

— Хочу оказаться в своей родной деревне на вороном скакуне со свитой рыцарей!

Едва он успел выговорить эти слова, как в ту же минуту перед ним уже стоял горячий конь с черной гривой. Заржал конь весело и нетерпеливо, вскапывая копытами землю так, что только искры вокруг летели.

Оглянулся Али, а за ним — целая свита конных, одетых в серебряные доспехи, с мечами в руках. Самый старший из рыцарей руку на рукоятку положил и громким голосом воскликнул:

— Вот и прибыли мы, господин наш, со всех концов земли по твоему приказанию.

— За мной, мои воины! Через горы и долины, через моря и пустыни, за мной! — крикнул им Али, на коня вскочил и вихрем помчался вперед. А за ним — вся многочисленная свита рыцарей. Что есть духу понеслись они, лишь земля застонала под копытами.

Не прошло и столько времени, сколько надобно набожному человеку, чтоб прочитать главу из корана, как Али оказался уже на знакомом берегу моря, там, где когда-то закидывал свои сети.

Он очень обрадовался, взмахнул мечом и воскликнул:

— Пусть будет возведен тут дворец со ста башнями и ста воротами.

Зашумело, загремело, зарябило все вокруг, и вот — вознесся к самому небу чудесный дворец из хрусталя, а зубчатые стены и кружевные башни озарились таким чудесным светом, что глазам даже стало больно.

Тогда Али соскочил со своего вороного коня, уздечку старшему в свите бросил и приказал:

— Ждите, рыцари, моего возвращения. Пусть дворцовые слуги все приготовят для приема гостей.

И так сказав, он направился в сторону родной деревни. Он не шел, а на крыльях летел к родимой матушке, чтобы увидеть ее поскорей, сжать в своих объятиях, о счастье своем рассказать.

На маленькой улочке, по дороге к родному дому, он встретил старую нищенку. Лицо ее было прикрыто черным платком. Она протянула к нему руку — почерневшую, сморщенную, высохшую.

Что-то шевельнулось в сердце Али при виде старой нищей. Присмотрелся он к ней внимательнее, в глаза ей заглянул.

— Подай, светлейший мой господин, мне милостыньку, пожалей мою бедность, — просит нищенка.

— Почему ты просишь подаяние? — спросил Али. — Разве нет у тебя никого на свете, что на старости лет тебе приходится просить кусок хлеба?

— Ах, добрый господин, был у меня хороший сынок, но теперь он далеко от меня, бродит где-то по белому свету, третий год его уже не вижу. И слуху о нем нет. Есть у меня еще два сына, да не хотят они обо мне, старой матери, заботиться, оставили меня вот с этим нищенским посохом, а сами в роскоши живут. Вот какая у меня несчастная судьба! О, где мой Али, где сынок мой самый младший! Он бы не дал в обиду свою старую мать…

— Разве ты не узнаешь меня, матушка? — воскликнул Али. — Это я, твой самый младший сын. Я вернулся к тебе!

— О, не шути же, господин, не смейся над старой нищенкой, — робко произнесла старушка. — Мой Али был бедным рыбаком, а ты — точь-в-точь, как королевич из сказки. Я уже плохо вижу из-за старости, нищеты и вечного голода. Но своего-то собственного сына я, наверное, узнала бы!

— Но ведь это я, Али Бен Омар, твой сын! — вскричал Али, крепко сжимая мать в своих объятиях.

Слезы счастья и радости потекли из полуслепых глаз старушки.

Подвел Али свою мать-нищенку ко дворцу, а она глазам своим не верит — неужели все это принадлежит ее сыну, и отныне она сама начнет жить по-царски?!

Али обо всем мать расспросил, где ее кожаная сумка, где братья, что случилось тут за время его отсутствия.

А как узнал, что братья кожаную сумку у матери украли и убежали с ней из дому, с тех пор начал думать, как бы их наказать.

Взмахнул он раз в воздухе мечом и произнес такие слова:

— Пускай братья мои очутятся тут!

Зашумело, загремело вокруг, и вдруг послышался громкий смех. Это братья играли в кости, сидя на корточках на ковре, и смеялись над чем-то во все горло. Но увидев Али, они притихли. Их глаза беспокойно забегали по сторонам, и они собрались было выскочить незаметно из комнаты.

— Ой-ля! Постойте-ка! Куда это вы спешите? Не узнаете меня? Ведь это я, ваш брат. Как же вы могли поступить так со старой матерью? Из-за вас пришлось ей на старости лет ходить с протянутой рукой, просить кусок хлеба!

В эту минуту, услышав их голоса, вошла в комнату мать. Увидев своих сыновей, она сразу же забыла всю обиду и с плачем бросилась их обнимать.

Сыновья тут же упали матери в ноги, умоляя их простить, клялись, что с этих пор костей они и в руки не возьмут, что, мол, всему виной эта дьявольская игра, которая их на все дурное толкает. Не так уж им было хорошо — кожаную сумку они где-то на базаре потеряли, когда забыли обо всем на свете, увлекшись игрой в кости.

Старая мать простила их. Али тоже их вину позабыть постарался. Так и зажили они все вместе.

Тем временем весть о новом чудесном замке на берегу моря и о бесчисленных богатствах Али Бен Омара разошлась по всей стране. Дошла она и до ушей самого султана. Вызвал он своего визиря и говорит ему:

— Иди-ка во дворец над морем да пригласи к моему дворцу незнакомого князя.

Али принял визиря сердечно, угостил его и одарил по-царски. А под самый конец пиршества спрашивает его:

— Ну, а сейчас говори, что привело тебя к моему порогу?

— Прислал меня к тебе сам султан — да будет милостив к нему Аллах! Мой государь хочет тебя видеть.

— Так пусть же придет он ко мне, если хочет. Будет в моем доме дорогим гостем.

Визирь хоть и испугался, услышав такие слова, но вида не подал и отправился домой с возом, полным подарков.

Приехав, пал он ниц перед султаном и произнес:

— О государь мой, — да пошлет тебе Аллах во всем удачу и счастье! Во дворце у моря живет столь могучий владыка, что осмелился даже тебя в гости к себе пригласить!

Сильно разгневался султан. Хотел уж было бросить своего визиря в тюремное подземелье. Но тут пришла ему в голову новая мысль, что и неплохо было бы познакомиться с этим смельчаком, что живет у моря, и взять его к себе в союзники. Ведь в это время султан вел тяжелые бои с многочисленными врагами, нападающими на его страну.

Велел он визирю подняться с колен и готовиться в дорогу. На четырнадцатый лунный день он, великий султан, сам, своей собственной персоной, поедет в гости к незнакомому князю.

Али принял султана и его придворных с такой роскошью, какой еще свет не видывал. Одарил он своего гостя подарками столь чудесной работы и столь драгоценными, каких не было и в султанской сокровищнице.

На прощание высокий гость сказал Али:

— Нравишься ты мне, о юноша! Отдам я дочь свою за тебя, а после моей смерти ты сядешь на мой султанский трон.

Али давно уже слышал о небывалой красоте царевны. Но каково же было его удивление, какова была радость, когда на обручении, отстранив край чадры невесты, он узнал в своей избраннице девушку, освобожденную им в Золотом Гроте, где ее держал в плену великан. Что за минуты пережили тогда нареченные! Царевна очей не могла оторвать от своего спасителя, а он сидел, чуть живой от счастья: ведь именно та, о которой он втайне мечтал, станет его женой!

Вскоре состоялась пышная свадьба молодой пары. На свадебное торжество съехалось множество рыцарей из далеких стран, до которых уже докатилась весть о князе и его приморском дворце.

Тем временем оба брата Али, жившие в полном изобилии, не могли себе места найти — так мучила их зависть. И вот придумали они коварный план: пригласили Али к себе на пир и подсыпали ему в чарку сонного порошка. Когда Али, выпив чарку с зельем, заснул, они уложили его в большой ящик, забили его гвоздями, а потом отвезли на пиратское судно, которое в ту же ночь выходило в море.

Капитаном корабля был грозный разбойник Черный Волк. Братья дали ему золотых монет и сказали:

— Этого человека ты продашь на невольничьем рынке. Что получишь за него — все твое. А цена, наверное, будет высокая! Только помни об одном: разбуди его лишь тогда, когда выйдешь в открытое море.

Когда корабль отплыл уже далеко от берега, Черный Волк открыл ящик и разбудил Али. Придя в себя, Али с удивлением начал оглядываться по сторонам и, увидев разбойничью физиономию пирата, закричал:

— Где это я, говори! Это явь или дурной сон?

— Ха, ха, ха! — рассмеялся пират, побрякивая золотом в кошельке у пояса. — Посмотри, сколько ты стоишь. За эти дукаты продали мне тебя твои любящие братья. Они думали, что я не узнал их, хоть не раз играл с ними в кости. Придется тебе теперь служить мне — твоему господину. Иначе ждет тебя гибель.

— Лучше смерть, чем неволя! — воскликнул Али и уже хотел броситься через борт в воду, когда в последнюю минуту огромный пират схватил его и швырнул обратно на доски палубы.

С тех пор началась для Али тяжелая жизнь пленника Черного Волка. Пиратский корабль плыл к побережью Аравии, чтобы там распродать награбленные товары и взять новый груз. Там-то и надеялся Черный Волк получить хорошую цену за Али. Однако, когда они подплывали уже к самому аравийскому берегу, началась страшная буря, и корабль разбился о подводные скалы. Одному лишь Али удалось уцелеть, так как волны вынесли его на прибрежный песок. Тут люди нашли его и спасли. А было это недалеко от Мекки. Али решил вместе с тысячами пилигримов отправиться поблагодарить пророка за свое спасение.

Когда брел он по незнакомым ему улицам и переулкам Мекки, навстречу ему вышел из мечети слепой дервиш. Али сразу же узнал своего учителя и, счастливый, бросился ему в ноги. Рассказал ему Али о своей судьбе с того самого времени, как они расстались.

— Где же твой меч, который дал я тебе? — спросил его старик.

— Остался в моем дворце, — грустно ответил Али. — Наверное, мои братья уже овладели им, как и всем остальным, что мне принадлежало.

— Нет, этот меч не послушается никого, кроме тебя. Ничего твоим братьям не удастся с ним сделать, если даже они и найдут его, — сказал старик.

Он помолчал, а потом, приглаживая бороду, прибавил:

— Слушай меня. Ты был моим учеником, верным и послушным. Моя мисочка с подаяниями никогда не пустовала, когда ты сопровождал меня, слепого старика. Вот тебе волшебный перстень, который исполнит любое твое желание.

Али надел перстень, повернул его на пальце и вымолвил такие слова:

— Я хочу вернуться в свой дворец!

Зашумело, загремело все вокруг, завертелось, закрутилось, а через минуту Али уже очутился в своем приморском дворце. Перед ним стояла его старая мать, вся в слезах, а жена с возгласом радости упала в его объятия. Старый султан при виде зятя чуть не лишился чувств от счастья, — ведь все считали его уже погибшим.

— Как долго не было тебя, мой сын! Почему оставил ты нас в слезах и горе? — причитала мать, плача и смеясь одновременно.

Тогда Али рассказал ей обо всем: о том, как злые братья коварно его усыпили, а потом продали пиратам, о своем чудесном спасении при крушении корабля, о своей встрече со слепым дервишем.

— Где же они, мои братья, которые на такую судьбу меня обрекли? Хотел бы я посмотреть им в глаза! — сказал под конец Али.

— Они уже предстали перед судом Аллаха, — с грустью ответила старушка. — Поссорились они из-за твоего меча. Каждый хотел им один владеть. Вырывая его друг у друга, оба они были смертельно ранены, а меч тут же исчез из дворца.

С тех пор жили все мирно. А когда умер старый султан, Али взошел на его трон.

Говорят, что во время царствования султана Али Бен Омара, сердце которого было ласковее и нежнее, чем тень пальмы в полуденную пору, жестокость и несправедливость исчезли с арабской земли.

Как шакал тигра обманул (Абиссинская сказка)

Однажды тигр в погоне за каким-то зверем попал в расставленный капкан. В то же самое время мимо проходил странник. Увидев его, тигр начал просить:

— Добрый человек, спаси меня! Сжалься ты над моим несчастьем и освободи меня. Уж я никогда не забуду этой твоей услуги и щедро отблагодарю тебя!

Странник освободил тигра из капкана. Тигр выскочил, выгнул свою спину, потянулся, ударил раз-другой себя по бокам своим могучим хвостом и говорит:

— Давненько уж я ничего не едал. Ослабел я с голоду так, что едва держусь на ногах. Делать нечего — придется уж мне тебя съесть, чтоб сил набраться.

— Так вот как ты благодаришь меня, тигр, за то, что я освободил тебя? Такова твоя награда освободителю! Злом за добро платишь! Спроси, кого хочешь — любой тебе скажет, что так не поступают.

— Хорошо, — сказал тигр. — Спросим у этого хлебного дерева.

— Дерево, хлебное дерево, добром ли тебе платят за твое добро, или злом?

— Ах, вы уж сами посудите: люди питаются моими плодами, отдыхают в моей тени, но лишь я состарюсь — срубают сразу мой ствол на дрова, на доски, на оси для колес…

— Ну, а теперь что ты скажешь на это? — спрашивает тигр странника. — Сам видишь, что я могу со спокойной совестью тебя съесть.

— Подожди еще немного, — попросил его снова странник, — мы спросим еще у коровы, которая пасется там, на поляне.

— Хорошо, — согласился тигр.

— Эй, корова, — зовет ее странник. — Скажи-ка, чем платят тебе люди за твое доброе сердце?

— Нечего и говорить, ясно, что злом. Вот вы сами посудите: пока я была молода и давала много молока, они заботились обо мне, кормили и поили меня досыта. А теперь — взгляните только на меня: одна кожа да кости. Как перестала я давать молоко — сразу выгнали меня из хлева в лес. А сегодня тут был мой хозяин, осмотрел меня, бока мои пощупал — не иначе как хочет продать меня на убой. Такова людская благодарность.

— Ну, сейчас-то ты уж, наверное, не скажешь, что я — единственный на свете такой неблагодарный. Сам слышал. Съем я тебя, и конец, — говорит тигр.

— Еще минуточку, одну маленькую минуточку подари мне! Только один единственный раз спросим еще у кого-нибудь его мнение.

— Пусть будет по-твоему! Но это уж в последний раз. Я слишком голоден, чтобы ждать и откладывать.

Идут они, идут, смотрят — а тут на малом пригорке сидит шакал. Как только заметил он издалека тигра, сразу бросился удирать в лес.

— Эй-эй! Брат-шакал! Ты не бойся меня, я тебе ничего дурного не сделаю! — кричит ему тигр. — Я хочу лишь совета у тебя спросить.

«Очень странно, — подумал шакал. — Первый раз в жизни вижу, чтоб человек и тигр вместе шли! Ведь они принадлежат к вражеским племенам. А может они сговорились и оба против меня что-то замышляют?»

Но вслух он закричал:

— Ладно. Только близко ко мне вы уж не подходите! Спрашивайте издалека. Иначе я не стану вам отвечать.

— Хорошо, — согласился тигр и сказал страннику: — А ну, быстрей спрашивай его, человек. Ведь я голоден.

Рассказал странник шакалу, как встретил он в лесу тигра, как тот попросил освободить его и умолял помочь ему, как тигр обещал до смерти благодарить и одарить его в награду за спасение, как он сжалился над тигром и освободил его из ловушки. А теперь тигр, вместо благодарности, хочет его сожрать.

— Скажи, шакал, — закончил свой рассказ странник, — хорошо ли это — платить злом за добро?

— Э-э! Ты сказки рассказываешь, — засмеялся шакал. — Вот уж никогда не поверю, чтобы владыка зверей попал в западню, а если б это и была правда, то я не поверю, чтобы он сам не смог из нее выбраться и просил тебя, человека, помочь ему. Прежде чем я собственными очами не увижу, как это в действительности было, я ничем не смогу вам помочь!

— Да ведь это очень просто сделать, — ответил ему тигр. — Пойдемте к тому месту, где я попал в западню. Я покажу тебе, какой крепкий был капкан. Никак не мог я из него освободиться.

И они пошли втроем — странник, тигр и шакал.

— А сейчас, о владыка джунглей, покажи нам, как же это случилось — обратился к тигру шакал, держась на всякий случай подальше от него.

— Было это так, — говорит тигр, спускаясь в яму. В ту же минуту челюсти капкана щелкнули и закрылись, в точности, как это было и в первый раз.

— Теперь ты сам видишь, что пришлось мне помощи просить у этого дурака, а если бы я не пообещал ему награды, он наверняка не захотел бы меня освободить из этой проклятой ловушки. Ну, а теперь скажи, что ты думаешь об этом, а то я уж больше не могу вынести голода. Впрочем, что бы ты ни решил, я должен его съесть: как-никак — я царь зверей! Эй там! Открывайте быстрее капкан — я хотел бы отсюда выйти поскорей. Хватит морочить мне голову! Не злоупотребляй моим терпением, несчастный человек! У меня доброе сердце — вот я и ждал так долго, но теперь-то уж конец. Эй, шакал! Скорей говори там, что еще хочешь сказать, меня это и так не очень-то растрогает. Да поскорее тащите меня из этой ямы, слышите вы? Да что вы там, оглохли, что ли? — рычал взбешенный тигр, исходя пеной от злости.

Но до него лишь долетел издалека смех шакала.

— О царь и господин! Счастливого пребывания в этой уютной ямке желает тебе твой нижайший слуга — ха, ха, ха! Хи! Хи! Хи!

О неблагодарном короле и благодарных животных (Индийская сказка)

Давно, давно, много лет тему назад царствовал король, у которого был сын по имени Дутха. У молодого князя сердце было твердое, как кремень, а горд и высокомерен он был, как павлин. Суровый к людям, жестокий и беспощадный, он не пользовался любовью в народе.

Однажды князь Дутха приехал вместе со всей своей свитой на речной берег, чтобы искупаться. Вдруг небо потемнело, огромная черная туча заслонила солнце, и обрушился сильный ветер. Князь кивнул своим слугам и приказал:

— Занесите меня на самую середину реки, я хочу там искупаться.

Тащат слуги своего господина на плечах, а река от ветра бурлит-пенится, вода им уже по плечи, но князь все еще кричит:

— Дальше, дальше, быстрей, быстрей!

И вдруг налетела огромная волна, она сбила слуг с ног, выпустили они князя из рук да и сами едва живыми остались.

На берегу придворные окружили их, спрашивают со страхом:

— Где же наш господин?

— Большая волна обрушилась на нас и князя унесла с собой, — отвечают им слуги.

— Где же мой сын? — спрашивает их король.

— Не знаем, государь, — отвечали они. — Он купался посреди реки, когда обрушилась большая волна и унесла его, а куда — не знаем.

Король отправился на берег реки и повелел искать сына. Выплыли люди на лодках, ныряли-ныряли, звали-звали, все берега понапрасну обшарили. Так и не нашли князя.

А волны тем временем далеко унесли Дутху, и он, наверное, погиб бы, если б не схватился за ствол дерева, опрокинутого вихрем в воду. Так и плыл дальше перепуганный князь на стволе, не переставая громко призывать на помощь.

В то время, как буря свалила в реку дерево, на нем сидел уж, высматривавший оттуда себе добычу. В дряхлом дупле этого дерева находилось жилье мышки, а на самой его верхушке свил себе гнездо молодой попугай. Сейчас все звери сидели на стволе, стремительно мчавшемся по волнам, и дрожали в смертельном страхе, напрасно всматриваясь в берега. Уж обвился вокруг ствола, мышка спряталась в листве, а попугай, все перышки которого промокли под дождем, с нетерпением ожидал солнышка, чтобы, наконец, полететь в лес.

Отчаянные крики Дутхи услышал один рыбак, живущий на речном берегу. «Наверное, человек тонет. Надо его спасти», — подумал он и бросился в волны. Доплыл он до дерева, на котором сидел князь, и начал толкать ствол к берегу, а потом, уже на берегу, перенес князя в безопасное место. Заметив на стволе ужа, мышь и попугая, он их также захватил с собой на сушу. Там рыбак разжег костер, чтобы все могли просушиться и согреться. Но прежде всего он занялся зверьками, уже едва живыми, а только потом — князем. Так же поступил он, когда пришло время разделить пищу. Он накормил раньше животных, как самых слабых, а потом уже приготовил еду и для князя.

Заметив это, Дутха подумал с гневом: «Этот оборванец посмел уделить больше времени животным, чем мне, наследнику престола».

Когда звери согрелись и набрались сил, они стали благодарить рыбака за спасение. Уж сказал так:

— О почтенный, я обязан тебе своей жизнью. Я знаю, где несколько десятков лет тому назад закопаны были сокровища — много, много золота, которое вы, люди, столь высоко цените. Если ты захочешь, сможешь все это богатство взять себе. Только приди ко мне и позови меня: «Уж!»

Так сказав, уж пополз своей дорогой.

Мышь, прощаясь с рыбаком, сказала:

— О добрый! Не хотела бы и я остаться неблагодарной. Ты спас меня от смерти. Если хочешь, я покажу тебе место, в котором ты найдешь несметное количество золотых монет, которые твои братья так ценят. Только приди ко мне и позови меня по имени.

Попугай на прощание изрек:

— О милостивый! Меня бы давно на свете не было, если бы не ты! Я хочу отблагодарить тебя: если ты будешь нуждаться в чудесном рисе, приди ко мне и лишь произнесешь мое имя — сразу получишь целые горы.

Князь Дутха, выходя из дома рыбака, благосклонно бросил хозяину:

— Когда я воссяду на троне своего отца, ты приди к моему двору и увидишь, как я тебя угощу.

Спустя некоторое время князь Дутха стал владыкой государства. Рыбак, узнав об этом, решил его навестить. По дороге зашел он в убежище ужа и позвал его: «Уж!»

Уж тотчас появился, с почтением поздоровался с рыбаком и сказал:

— О господин! Тут, под твоими стопами, находится величайший клад. Отныне он принадлежит тебе.

Рыбак ответил:

— Пусть он там и лежит. Когда он мне понадобится — я дам тебе знать.

Попрощался он с ужом и пошел дальше. Нашел он и жилье мышки. Окликнул ее по имени. Появившись, она сердечно поздоровалась с ним и произнесла:

— О господин, там, где ты своими стопами касаешься земли, закопан сундук с золотыми монетами. Возьми его — он твой.

Рыбак ответил:

— Пусть он там и лежит. Когда мне понадобится — я дам тебе знать.

Нашел он и гнездо попугая. Позвал его по имени. В мгновенье ока предстал перед ним попугай.

Радостно приветствовал он своего спасителя, а потом говорит:

— Может, ты пришел за растущим у подножья Гималаев диким рисом, который я тебе обещал? Сейчас же созову всех попугаев моего рода и всех своих более далеких родственников, и мы доставим тебе столько риса, сколько твоей душе будет угодно.

— Подожди пока, когда рис будет мне нужен, я дам тебе знать, — ответил рыбак и пошел дальше, ко двору короля Дутхи.

На следующий день рано утром, когда он шел по улицам города к королевскому дворцу, его обогнала торжественная процессия. Это король Дутха на разукрашенном слоне ехал в окружении своей пышной свиты и многочисленной придворной гвардии.

Увидев издалека бедного рыбака, Дутха подумал: «А, это идет ко мне наглец, который столь непочтительно отнесся к моему королевскому величеству. Пожалуй, он еще вздумает хвалиться при моем дворе, что спас мне жизнь… Прикажу-ка я казнить его, прежде чем он начнет об этом рассказывать!»

И он кивнул своим слугам, чтобы те поймали рыбака и привели его на площадь казни.

Слуги его послушались, связали невинного рыбака и поволокли его через весь город, не щадя для него по дороге тумаков.

— Ох, что ж это за человек ваш король, — громко жаловался рыбак, — действительно, уж лучше б я из реки выловил гнилое бревно, чем князя Дутху.

Услышали эти слова прохожие — жители города. Стали они расспрашивать связанного рыбака, что означают его слова, неужели и вправду он спас короля.

Рыбак ответил им:

— Люди! За то, что, не считаясь с опасностью, я бросился в волны бушующей реки и вытянул на берег тонущего князя Дутху, сейчас он, став королем, вот так мне отплатил.

Услышав это, люди подумали: «Нехороший это должен быть человек и скверный владыка, если так жестоко он поступает с тем, кто ему спас жизнь. Не знает он благодарности. Каких же еще преступлений придется нам стать свидетелями, если он и дальше будет над нами властвовать?»

И, воспылав справедливым гневом, они выхватили из ножен свои мечи, напали на дворец короля, свергли тирана с трона, а бедного рыбака объявили своим владыкой.

Радость тогда воцарилась в государстве. Люди перестали всего на свете бояться, как это было при Дутхе.

А новый король отправился к ужу, откопал, где тот указал — золото, потом пошел к мышке — нашел и ее клад, и все золотые монеты приказал раздать бедным и немощным. Потом он пошел к попугаю — люди начали день и ночь грузить крупный, красный рис на возы и раздавать его по приказу короля голодным.

С тех пор все зажили мирно и счастливо.

Как попугай заслужил свободу (Сирийская сказка)

Давным-давно в одном из городов Сирии у купца Али бен Юсуфа был красивый и мудрый попутай, который умел говорить на человеческом языке. Купец держал его в драгоценной клетке с золотыми прутьями. Однажды, отправляясь в далекую дорогу, купец собрал всех своих домочадцев и, прощаясь с ними, сказал:

— Я покидаю вас надолго. Еду в жаркую Бенгалию. Скажите мне, что привезти вам из чужих стран. Откройте мне, какие у вас желания, а я уж постараюсь их исполнить.

Жена купца попросила его привезти ей жемчуг розового цвета, который можно найти лишь в раковинах, живущих в глубинах южных морей. Сыновья захотели иметь мячи из индусского каучука, растущего в джунглях. Дочери мечтали об узорчатых тканях из шелка, легкого, как предрассветный туман.

А когда все уже высказали свои желания, Али подошел к клетке с попугаем и спросил:

— А ты, мой пестрый дружок, что хотел бы ты получить от меня в подарок, когда я вернусь из путешествия?

— О мой господин и владыка! — ответил попугай. — Я благодарю тебя за все. И еды, и питья мне хватает. Но если ты спрашиваешь, то я уж осмелюсь высказать тебе мою просьбу: когда ты будешь подъезжать по большой дороге к столице Бенгалии с северной стороны, то увидишь зеленое рисовое поле, огороженное рядом огромных кактусов. Посреди этого поля до самого неба возвышается пальма, на которой растут кокосовые орехи. В ее ветвях живет многочисленная семья попугаев. Это мои родственники. Если ты хочешь исполнить мое самое горячее желание, — о мой господин! — то подойди к этому дереву и произнеси: «О попугаи Пальмового листа! Ваш брат шлет вам сердечный привет — салям — из своей позолоченной клетки, которая стоит в доме великого дамасского купца Али бен Юсуфа. Да не будут ваши сердца каменными! Вы, обладающие возможностью свободно летать на просторе, — подумайте о нем, сидящем бесконечные дни и ночи на одном месте. Вспомните своего родственника, того, который забыл о дуновениях ветра на вольном воздухе, того, чьи зеленые перья уже столько лет не увлажнял благословенный дождь».

— Хорошо, я исполню твою просьбу, — сказал купец, — я выучу твои слова наизусть, чтобы повторить их без ошибки.

И отправился Али бен Юсуф в далекий путь в Индию. Там он вскоре распродал все свои товары, которые привез с собой на двенадцати верблюдах и пятистах вьючных мулах и ослах. Готовясь уже в обратный путь, купец вдруг вспомнил о слове, данном попугаю. Он отправился по северной дороге, ведущей к столице Бенгалии, и уже издалека, посреди рисового поля, огороженного огромными кактусами, различил высокую пальму, переросшую все окружающие деревья.

В ее раскидистой, перистой кроне что-то кричало, мелькало и трепетало крыльями, что-то золотисто-зеленое сверкало, золотилось и краснело. Это и был дом попугаев.

— Салям — приветствовал Али попугаев Пальмового листа. — Я привез вам привет от вашего брата, живущего далеко отсюда в клетке из позолоченных прутьев, которая находится в доме знатного дамасского купца Али бен Юсуфа. Да не будут ваши сердца каменными! Вы, обладающие возможностью свободно летать на просторе, подумайте о нем, сидящем бесконечные дни и ночи на одном месте. Вспомните своего родственника, того, который уже забыл о дуновении ветра на свободе, того, чьи зеленые перышки уже столько лет не увлажнял благословенный дождь.

Он кончил говорить и взглянул вверх, на верхушку пальмы, и вдруг даже вскрикнул от удивления: вверху, на дереве, воцарилась тишина, ни один лист на нем даже не дрогнул, как будто сразу же умерло оно вместе со своими обитателями, еще минуту тому назад шумными, крикливыми, веселыми, а теперь лежавшими внизу, на земле, бесчувственными и безжизненными.

«Что за странная история? — подумал Али. — Очевидно, мой попугай — великий волшебник, если мог он, разгневавшись на своих родственников, умертвить их своим проклятием».

Вскоре Али счастливо возвратился к себе домой. Огромная радость водворилась в его семье. Купец роздал всем своим домочадцам прекрасные дары, жене — жемчуг, розовый, как утренняя заря, сыновьям — мячи из индусского каучука, дочерям — наряды из узорчатых тканей, что были легче утреннего тумана. Только попугая он избегал и даже не поздоровался с ним, отводя глаза от позолоченной клетки.

Наконец, попугай сам обратился к нему.

— О мой господин и владыка! Всех в этом доме ты щедро одарил, только меня одного обошла твоя щедрость. Чем же обидел я сердце твое, что ты даже не хочешь взглянуть на своего верного раба?

— Я передал твое «салям» попугаям Пальмового листа, — печально произнес Али. — Но неисповедимы пути Аллаха и Судьбы! Вместо счастья твой привет принес смерть тем, кто услышал его. Не успел я произнести до конца слова твоего привета, как все попугаи Пальмового листа пали замертво на землю.

Сказав так, он отвернулся от клетки, чтобы выйти из комнаты. Но его маленький сынок вдруг закричал: «Попугай умер! Попугай умер!»

Все повернулись к клетке и увидели, что попугай упал со своей золотой жердочки, вытянул ножки и лежит неподвижно, как мертвый.

— Ах, — воскликнул купец, — какая жалость, я так его любил, я так был к нему привязан! Зачем я рассказал ему! Видно сердце его не выдержало, когда он узнал о смерти своих сестер и братьев. А я, несправедливый, еще подозревал, что это он убил их своим проклятием!

И купец велел слугам вынести попугая из клетки. Вошел слуга, схватил птицу за крылышко и изо всех сил швырнул ее через окно в сад.

Умный попугай только этого и ждал. Как только он очутился на вольном воздухе, он тут же развернул свои сложенные крылья и полетел далеко-далеко в поля и леса. А оттуда пустился еще дальше, до самой Бенгалии, где присоединился к своему роду Попугаев Пальмового листа, которые подали столь мудрый знак своему брату в клетке…

Великая радость и большой праздник был в царстве попугаев, а старая пальма радовалась вместе со своими жителями и весело шелестела своими перистыми листьями.

О трех смельчаках, которым раздобыть молнию захотелось (Сказка индонезийского острова Сум на севере от Целебеса)

Жили-были три смельчака. Один научился кузнечному делу, другой — плотничьему, а третий умел управляться с кузнечными мехами. Однажды они решили:

— Пойдем искать по белому свету молнию.

Выстроили они себе красивую лодку и поплыли по морю. Плыли они сорок дней и сорок ночей, но молнии так и не нашли. На сорок первую ночь разразилась ужасная буря. Молния прорезала небо, и все море осветилось ее голубым светом. И в этом-то свете смельчаки под парусами разглядели маленький коралловый островок, а на нем высокую пальму.

— Там, вон там, на самой верхушке пальмы, оказывается, живет молния! — воскликнул кузнец, и три друга поплыли в сторону островка. Когда они были уже совсем близко от берега, огромный вихрь вспенил волны на море, и их лодка пошла ко дну. Чуть-чуть не утонули вместе с ней и три друга. В конце концов им с трудом удалось доплыть к острову-атоллу и уцепиться за ствол пальмы.

— Сейчас мы должны забраться на самую верхушку этой пальмы — там живет молния.

Но кора пальмы была такой гладкой, что руки их соскальзывали, и они вновь и вновь падали вниз, на землю.

— Я знаю, что надо сделать, — сказал кузнец. Он вынул крюки и молотком заколотил их в ствол. Теперь друзья уже могли взобраться на дерево. Вскоре они были уже на самой верхушке.

Но что же это? Куда делась молния? Темно, страшно, только ветер свистит да море внизу шумит. Тогда послышался голос:

— Кто вы такие, — о бесстрашные! — что осмелились войти в жилище ужасного Гаруды?

На верхушке дерева висело огромное гнездо, сплетенное из пальмовых листьев и древесных волокон, а в нем сидела прекрасная девушка.

— Нас трое друзей — кузнец, плотник и мастер, раздувающий мехи. Мы приплыли издалека, чтобы поймать молнию.

— Нет тут молнии, о бесстрашные, тут живет непобедимый Гаруда, человек-птица с огромными крыльями. Он украл меня из отцовского дома и посадил сюда в свое гнездо, посреди моря.

— Мы освободим тебя! Скажи нам только, где Гаруда — мы померимся с ним силами и увидим, кто победит.

— Гаруду еще никто не победил. Его не возьмет ни меч, ни свинец, ни стрела.

— Посмотрим, — сказал тот, что умел управляться с мехами. — А когда он вернется?

— Он полетел в другой мир за едой. Он кормит меня цветком волшебного лотоса, который растет только там. Кто питается этим соком, тот обладает волшебной силой.

Пока девушка это рассказывала, вдруг что-то зашумело, затрепыхало, так, что даже верхушка огромной пальмы согнулась. Это возвращался огромный Гаруда. Крылья у него были как у двух орлов, вместо ступней — ястребиные когти, а клюв — грифа.

— Сейчас моя очередь, — сказал один из товарищей. Схватив мехи, он дунул на чудовище. — И Гаруда оказался на третьем свете, откуда уже нет возврата.

— Ну, теперь ты свободна, — обратились друзья к красавице-девице. — Скажи нам, где твой дом, и мы отведем тебя туда, а ты за это нам лишь откроешь тайну, где живет молния.

— Мой дом, о бесстрашные, стоит на берегу Ганга, в далекой Индии.

— Может быть там и живет молния?

— О, молния живет всюду, высокое небо ей служит и колыбелью, и домом.

— Ну, так мы достигнем высокого неба и раздобудем молнию, — порешили тогда сразу же кузнец, плотник и человек, управляющийся с мехами. — Но сначала мы должны отвезти тебя в отцовский дом. Не можем же мы оставить тебя одну посреди моря.

Они сошли с дерева, срубили пальму, сделали из нее лодку.

Девушка соткала из древесных волокон паруса, они сели в лодку и поплыли в Индию. Меходув так дул в меха, что их паруса всегда наполнял попутный ветер. Отдали они дочку отцу, погостили три дня, а потом поехали дальше искать молнию в небе. Так и ищут ее до сих пор, не зная ни сна, ни отдыха.

Как еж шакала перехитрил (Сказка острова Мальты)

Однажды еж встретился с шакалом.

— Знаешь, — говорит ему шакал, — а неплохо было бы нам вместе обрабатывать поле. Была бы у нас тогда еда и на зиму.

— Что правда, то правда, — ответил еж.

И они принялись за работу — вспахали поле и посеяли репу. А когда все хорошо взошло, пришли, посмотрели, языками поцокали.

— Будет у нас что поесть, о, будет!

Настала пора убирать урожай. Еж и говорит шакалу:

— Сейчас мы разделим урожай. Один из нас возьмет вершки, другой — корешки. Выбирай любое.

— Я возьму то, что сверху, — заявил шакал.

— Ладно. Ну, берись-ка теперь за косу, — говорит ему еж.

Косил-косил шакал зеленые листья, а еж за ним шел и корни из земли вырывал — чудесные крепкие репки.

На следующий год они снова встретились.

— Если ты ничего против не имеешь, мы могли бы снова поле вместе обработать, — предложил шакал ежу.

— С удовольствием, — ответил еж. — В этом году уже сможем хлеб посеять.

И они тут же взялись за работу — вспахали землю, забороновали ее и посеяли пшеницу.

А когда пришло время жатвы, еж и говорит шакалу:

— Сейчас мы поделим урожай. Ты что выбираешь — вершки иль корешки?

— О, теперь-то уж тебе не удастся меня провести! Не дурак я, чтобы брать то, что сверху растет, возьму я корни.

Еж сжал всю пшеницу, а шакал шел за ним и корни из земли вырывал.

Еж и стога уже сметал, хлеб обмолотил и чистое, золотистое зерно насыпает на возы. Наготовил он запасы себе на зиму, будет у него что поесть, будет!

А шакал хвост поджал и завыл со злости.

Считая себя обманутым, решил он подать на ежа в суд.

Судья подумал и так решил:

— Бегите-ка вы оба вдоль пшеничного поля, которое тянется до самой горы. Кто из вас первый пшеничное поле измерит и на вершину горы взойдет, тот и возьмет себе весь урожай.

— Ладно, — согласились еж и шакал.

А у ежа было девять братьев, похожих, как две капли воды, друг на друга. Созвал он их всех к себе. Весь план с ними обсудил. Один должен был спрятаться тут же, на самом краю поля. Другой — немного дальше. Третий — еще дальше. И так, до самой горы, где поле начиналось.

Подходит еж к шакалу.

— Ну, ты готов? Тогда начинай бег.

Судья дал сигнал, и оба бегом пустились вдоль посевов пшеницы. Шакал в одно мгновение пролетел большую часть дороги, но нагнать ежа ему не удалось — все время он его перед собой видел. Тогда шакал пустился еще быстрее, что было духу, а еж все впереди него бежит и кричит:

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

Гора уже недалеко, поле вот-вот кончится, а шакал — где там, далеко ему до конца! Только на середине поля десятый лан отсчитывает, дышит тяжело от усилий, вот-вот конец ему придет.

— Тридцатый лан — кричит у горы еж.

Судья объявил его победителем и весь урожай ему присудил.

Удивительная история о султане Индилае (Сказка острова Целебес)

Во имя милосердного Аллаха, во имя Аллаха, исполненного жалости, я расскажу вам историю о султане Индилае. Жил-был когда-то султан Индилай. У него была красавица-жена, милостивая Ситти-Санни, и два маленьких сына. Одного называли Абедуледьюмали, а второго — Абедуледьюляли.

Однажды султан разгуливал по своим садам. Вдруг он увидел горлинку. Он схватил из рук слуги лук, натянул тетиву, выпустил стрелу и ранил горлинку в крылышко.

Тогда горлинка сказала султану Индилаю:

— О господин! Не убивай меня! У меня птенчики в гнезде сидят, без меня они пропадут. Если ты выпустишь меня на свободу, я дам тебе три совета. Увидишь, они тебе на что-нибудь да пригодятся.

Султан сжалился над горлицей, перевязал ей крылышко и выпустил ее на свободу.

Уселась горлица на самой низкой веточке фигового дерева и сказала:

— Мой первый совет такой: если дойдет до тебя какая-нибудь весть или тебе расскажут о каком-нибудь споре и будут требовать от тебя немедленного решения, тщательно во всем разберись, прежде чем выскажешь свое мнение, и верь только тому, что не противоречит твоему рассудку.

Потом горлица перескочила на следующую веточку и сказала:

— Никогда не сожалей о том, что случилось, думай о том, что будет.

Перескочив выше еще на одну веточку, она сказала:

— Помни, что судьба изменчива. Никогда не падай духом и не теряй веры в грядущие дни, что бы судьба тебе ни готовила. А сейчас послушай, что я еще тебе скажу: если бы ты убил меня, то в моем желудке ты нашел бы три огромные рубина величиной со страусовое яйцо.

Султан Индилай рассмеялся и говорит:

— Это не похоже на правду, моя дорогая. Ведь весь твой желудок не больше голубиного яйца. А впрочем, что случилось — того уж не вернешь.

— О, я вижу, что ума у тебя хватает, мой господин, — сказала ему горлица. — Могу тогда дать тебе еще один совет: не верь своим советникам — предают они тебя, не верь льстецам — они обманывают тебя, не верь страже — она посягает на твою жизнь.

После этих слов горлинка вспорхнула и полетела в лес.

Некоторое время спустя советники султана решили свергнуть его с престола. Они подкупили дворцовую стражу, обещая ей большую награду за убийство султана и всей его семьи.

Султан, который, внявши совету горлицы, уже давно не доверял своим министрам, решил ночью тайно покинуть вместе с женой и сыновьями дворец, чтобы поискать убежища в другом царстве.

Ранним утром они уже были далеко от границ своего государства, в огромном лесу. Когда они отдыхали под фиговым деревом, усталые после ночного бегства, сын султана Абедуледьюляли заметил среди ветвей гнездо, горлинки. Из него выглядывали маленькие птенчики, которые нетерпеливо поджидали свою мать, широко открывая свои клювики. Абедуледьюляли сказал своему отцу-султану:

— Дорогой батюшка! На этом фиговом дереве есть гнездышко горлинки, а в нем сидят птенцы. Я хотел бы с ними поиграть. Вынь их из гнезда и дай мне.

Отец ответил ему:

— Сынок, зачем тебе эти маленькие горлицы? Пусть они сидят в гнезде. Если их мать, вернувшись, застанет гнездышко пустым, сердце ее разорвется от горя.

— Отец, но я хочу, я хочу поиграть с этими птенчиками!

И он так долго плакал, что в конце концов султан Индилай достал гнездо, вынул из него горличек и дал их сыну.

Прилетела горлинка-мать, увидела опустевшее гнездо, а своих детей — внизу на земле, в руках сына султана.

Гневно закричала она, крыльями замахала и начала низко-низко, прямо над головой мальчика, летать. Всем сердцем рвалась она к своим птенцам.

Но Абедуледьюляли только весело смеялся и продолжал играть с птенчиками.

— Пусть же за это мое горе и вы познаете горе разлуки со своими близкими! — гневно воскликнула она и полетела в лес.

В это время наступали уже сумерки.

Султан Индилай сказал своему сыну:

— Дорогой мой сынок! Ты уж наигрался с этими птицами, приближается ночь, они должны лечь спать, надо их отнести обратно в гнездо, к матери и отцу, которые там наверху уже, наверное, горько плачут по своим деткам.

Уложил султан птенцов в их гнездышко и двинулся со всей семьей дальше в путь.

Наступила ночь, когда они очутились над рекой, столь широкой, что, если стать на одном берегу, то нельзя ничего разглядеть на другом. Лодки нигде не было видно и лишь после долгих поисков султан нашел маленький челн, в котором одновременно не могло уместиться больше двух человек.

Султан сказал своей жене Ситти-Санни:

— Челн так мал, что я должен буду перевозить вас поочередно. Сначала я возьму тебя, моя дорогая жена, потом вернусь и перевезу детей.

Ситти-Санни ему ответила:

— Если нельзя никак иначе, мой милый, сделай так, как ты сказал.

Султан спрятал сыновей в кустах, посадил Ситти-Санни в челнок, и они поплыли на другой берег. Благополучно переправившись через реку, он оставил жену на другом берегу, а сам поспешил в обратный путь за детьми.

Когда он доплыл уже до середины реки, вдруг началась ужасная буря. Поднялся страшный вихрь, и поток разбушевавшихся вод понес челнок далеко-далеко на север.

Долго ждали дети своего отца, а он все не возвращался и не возвращался. С неба хлынул дождь, и маленький Абедуледьюляли начал плакать. Он выскочил из зарослей и с криком и плачем стал метаться, по берегу.

— Абедуледьюляли, не плачь, отец обязательно придет, вернись сюда, где нас оставили родители, — звал его брат Абедуледьюмали.

Один рыбак услыхал вопли мальчика и спросил его:

— Что ты плачешь, дитя?

— Я жду здесь вместе с Абедуледьюмали отца, который должен приехать на челне и перевезти нас на тот берег. А его нет и нет, — всхлипывая, объяснил рыбаку Абедуледьюляли.

Когда буря прошла и наступило утро, а отец мальчиков так и не вернулся, рыбак сжалился над ними, взял их в свою хижину и с тех пор вместе со своей женой стал их воспитывать как своих собственных детей.

А сейчас я расскажу вам, что случилось с Ситти-Санни, женой султана Индилая. Она уселась на берегу, поджидая мужа и детей. Вдруг началась буря.

Прошла ночь, наступило утро, а потом пришел горячий полдень, а султан с сыновьями все не возвращался. В это время проезжала мимо семья одного купца. Узнав о несчастье Ситти-Санни, у которой утонули муж с детьми, они приютили бедную плачущую женщину и вместе с ней возвратились к себе домой.

А сейчас я расскажу вам, какая судьба постигла султана Индилая.

Буря загнала его далеко на север, челн его разбился о скалы, а султан, еле живой, из последних сил добрался до берега. Долго шел он потом вдоль реки в поисках того места, где оставил свою семью.

А когда он пришел на это место, уже не нашел там никого ни на одном берегу — ни сыновей, ни жены. Напрасно расспрашивал он всех встречных, не видели ли они их. Никто не видел ни малышков, ни женщины.

Крепко загоревал султан Индилай. Он не ел, не пил, не знал ни отдыха, ни сна, лишь блуждал по всей стране и искал погибших.

Но послушайте же, что готовила ему судьба…

В то время существовало государство, которое называлось Билядитасемипи. Его султан умер незадолго до этого, завещая свою корону и свой трон тому, кого выберет белый королевский слон.

Совет старшин, визири, министры и весь народ, исполняя последнюю волю своего султана, решили:

— Выпустим королевского слона, пусть идет он, куда хочет. Кого на своей спине он привезет, того мы и объявим своим султаном, законным наследником нашего покойного владыки, ушедшего от нас к своим почтенным предкам.

И они выпустили королевского слона на свободу.

Медленно брел слон по улицам города, потом вышел на поле маниоки, а оттуда направился в лес. Там и встретился ему султан Индилай, совсем поседевший, изнуренный долгой дорогой и несчастьями, его постигшими, годами непрерывного бродяжничества и поисков.

Слон встал перед ним и говорит:

— О султан Индилай, слышал я о тебе. Заберись на дерево, а оттуда прыгни мне на спину. Я привезу тебя в столицу государства Билядитасемипи, султан которого только что расстался с жизнью, завещая после своей смерти престол тому, кого я выберу.

Султан Индилай так и сделал. Как только оказался он на спине слона, тот пустился тяжелым галопом в путь, и вскоре они очутились перед дворцом владыки Билядитасемипи. Весь народ высыпал на улицы, чтобы приветствовать султана Индилая возгласами радости и усыпать его дорогу цветами. Народ провозгласил его своим владыкой и возвел его на султанский трон.

Индилай правил своей страной справедливо, служил примером для всех царей и королей, заботился о своих подданных, никогда не выносил приговоров, не разобравшись в деле, не допросив виновных.

Под его властью страна расцвела, народ был счастлив, земля давала обильные урожаи, жители увеличивали свои богатства. Купцы с товарами съезжались сюда со всех сторон света, — так велика была слава доброго и мудрого султана Индилая.

Мы прервем тут на минутку рассказ, чтобы пояснить вам, что случилось в гнездышке горлицы.

Когда горлица с мужем вернулись к своему гнезду, их встретил радостный писк птенцов.

Они как ни в чем не бывало сидели в гнездышке, здоровые и невредимые, и широко раскрывали свои голодные клювики. Большая радость и веселье воцарились в этом гнездышке. Счастливая мать прикрыла птенчиков своими крыльями и произнесла:

— Где бы ты ни был, о султан Индилай, пусть не минует тебя радость встречи с близкими, которую и я испытала, благодаря твоей милости.

…А сейчас мы снова вернемся в хату рыбака, приютившего двух мальчиков по имени Абедуледьюмали и Абедуледьюляли.

Когда они выросли и стали юношами, рыбак сказал своей жене:

— Наш султан добрый, мудрый и сильный. Поеду я к нему с нашими юношами и скажу ему так: «О государь и владыка наш! Есть у меня два сына, и я хотел бы позаботиться об их будущем. Одари же ты их своею милостью и освети их жизненный путь своим сиянием. Изволь же, о государь, принять их к своему двору, будут они служить тебе правдой и верой, преклоняясь перед твоим величием».

Жена рыбака сказала:

— Ступай, муж мой, иди к султану. Мы должны позаботиться о судьбе сирот. Где же может быть им лучше, чем при дворе султана?

Рыбак ответил ей:

— Нет, жена, не всегда так бывает. Помни о том, что милость господская переменчива. Но о султане Индилае говорят, что сердце у него голубиное и отзывчивое. Говорят, что и сам он немало изведал горя в жизни, случалось ему и счастье, и несчастье, а судьба его не щадила. Когда-то за один день он потерял и жену, и двоих детей.

Спустя несколько дней рыбак с двумя юношами — Абедуледьюмали и Абедуледьюляли предстал перед троном султана и поклонился ему низко, до самой земли.

Султан Индилай обратился к рыбаку:

— Встань же и скажи, что привело тебя ко мне.

Рыбак поднялся и сказал:

— О государь, свет очей наших! Я, бедный рыбак, привел к тебе этих двух юношей. Прошу тебя, милостиво принять их на свою королевскую службу. Они будут верно служить твоему величеству. Они ловки и сильны, умеют бросать копье и владеют острым кинжалом-криссом.

Султан выслушал просьбу рыбака и принял обоих юношей на службу. Так стали они пажами султана и с этих пор всегда носили за ним орешки бетеля.

Вскоре султан так привязался к своим пажам, что не желал с ними ни на минуту расставаться. Он осыпал их подарками и расточал на них свои щедроты.

А сейчас мы снова начнем иную историю. Вернемся к жене султана, бедной Ситти-Санни. Она жила в семье купца, где все полюбили ее за мягкое, доброе сердце. Однажды случилось купцу отправиться в долгую, далекую дорогу по морю. Прослышав на пути о великодушии и благородстве султана Индилая, о богатствах и зажиточности жителей страны Билядитасемипи, он направил свое судно к ее берегам, надеясь там продать свои товары.

А надо вам сказать, что, не желая расставаться с женой и детьми, он забрал их также с собой в далекое путешествие. С ними была, как обычно, бедная, вечно проливающая слезы Ситти-Санни.

Купец продал весь свой товар по высокой цене, закупил множество новых товаров и до отъезда из страны Билядитасемипи решил еще воздать почести султану Индилаю.

Взял он с собой ценные подарки — дорогие ковры, драгоценные камни и отправился в королевский дворец.

Султан благосклонно принял купца, расспросил его о путешествии, о далеких странах, а в самом конце изрек:

— Сегодня вечером я устраиваю торжество в честь годовщины моего восшествия на престол в государстве Билядитасемипи. Ты, чужеземец, будешь моим гостем в эту ночь.

Купец даже покраснел от гордости и удовольствия, а потом сказал:

— О великий султан! Слава о тебе давно уже распространилась за границами твоего государства. О твоем величии, о справедливости и мудрости твоей разошлась молва по всем островам южных морей и в далекой Индии. Твоя доброта, о государь, проливает луч света над моей головой. Позволь мне только предупредить мою супругу, которая ждет меня на корабле.

Султан тогда ему ответил:

— Не утруждай себя, дорога к порту неблизкая. Я пошлю к твоему кораблю двух своих пажей с известием о тебе и прикажу им ночью стеречь твой корабль, чтобы ни один волос не упал с головы твоей супруги.

Купец, тронутый добротой султана, поклонился ему в ноги, а тот, обратясь к своим пажам, которые стояли по обе стороны королевского трона, держа в руках золотые сосуды с бетелем, повелел:

— Вот мой королевский перстень. Покажите его жене этого иностранца в знак того, что отныне она будет под моей опекой. Оберегайте ее сон всю ночь и как зеницу ока сторожите корабль.

Абедуледьюмали и Абедуледьюляли отправились к берегу моря, нашли купеческий корабль и показали супруге купца перстень султана Индилая, пояснив, что муж ее остался на пиру при дворце в честь годовщины восшествия владыки на престол.

Потом поднялись они на палубу и, прислонившись к борту корабля, стали на страже, сжимая в своих руках острые кинжалы.

Настала ночь. На корабле царила полная тишина, все уже спали, только два пажа, сжимая в руках кинжалы, бодрствовали на палубе, прислушиваясь к равномерному шуму морских волн.

Спустя некоторое время Абедуледьюляли погрузился в глубокий сон. Его брат Абедуледьюмали подумал: «Пусть он спит, а я буду бодрствовать. Как только я почувствую, что тоже засыпаю, разбужу его, и он заменит меня».

Прошла полночь, и Абедуледьюмали принялся будить брата.

— Абедуледьюляли, брат мой, проснись же. Я устал, и глаза мои слипаются от сна. Сейчас твоя очередь бодрствовать.

Но Абедуледьюляли лишь пробормотал со сна:

— Оставь меня! Я хочу спать.

Абедуледьюмали уговаривает его:

— Брат мой, ведь один из нас должен бодрствовать — таков был приказ султана.

А Абедуледьюляли, зевая, ему в ответ:

— Я хочу спать — и все! Больше меня ничего не касается!

Тогда Абедуледьюмали не на шутку разгневался:

— Ты всегда лишь о себе одном думаешь! Из-за тебя-то и постигла нас такая судьба. Я помню, как мы были детьми, сидели в лесу под фиговым деревом, а ты вдруг начал плакать, что хочешь поиграть с птенцами горлицы. Мне было жаль птичек, а ты не обращал внимания ни на их писк, ни на жалостные крики их матери. А потом, когда отец поплыл в маленьком челне с нашей дорогой матушкой на другой берег реки, а нас спрятал в кустах и приказал нам сидеть тихо и ждать, ты снова начал орать, плакать и бегать по берегу, пока нас там не нашел рыбак и не забрал к себе. Я часто думаю о том, что, если бы мы не вышли из кустов, отец наверное вернулся бы и разыскал нас. Да, да! Это из-за тебя у нас с тех пор нет ни отца, ни матери.

Все это услышала бедная добрая Ситти-Санни, которая, так и не заснув, вышла прохладиться на палубу.

— О дети мои! Мои милые дети! Дорогие мои сыновья! — вскрикнула она и бросилась их обнимать и целовать. — О, как благодарна я судьбе, которая дала мне возможность наконец вас найти.

Но недолго суждено было матери тешиться своими сыновьями, столь чудесным образом ей возвращенными. На рассвете, когда они еще не успели досказать свою печальную историю, сидя втроем под открытым небом, усеянным звездами, на корабле вдруг поднялась суматоха, беготня и суета. У жены купца в эту ночь пропали бесценные жемчуга и алмазы. А так как на корабле, кроме двух братьев, не было чужих, на них и пало подозрение.

Когда султан Индилай узнал, что два его пажа, которых он послал на купеческий корабль от своего имени, ограбили жену купца, он так сильно разгневался, что, вопреки своему правилу, не расспросив и не рассудив юношей, вынес им смертный приговор.

Он вызвал глашатая по имени Мемуру и сказал:

— Прикажи страже связать обоих воров, отвести их к палачу, и пусть он выполнит мой приговор.

Мемуру, кланяясь, ответил ему:

— Воля твоя да будет исполнена, о господин мой и владыка.

И снова история неожиданно повернулась.

В государстве Билядитасемипи было всего три палача. Одного звали Мухалике, второго — Мухакиле, третьего — Мутаинэ. Все они жили в разных деревнях.

Глашатай Мемуру посадил на телегу связанных братьев и поехал с ними сначала к палачу по имени Мухалике.

Увидев глашатая и сидевших с ним на телеге связанных пажей султана, удивленный Мухалике спросил:

— Мемуру, зачем ты везешь ко мне любимцев султана, которые носили за его лучезарной светлостью бетель?

Мемуру ответил ему:

— По приказу султана ты должен их казнить.

— Какое преступление могли совершить эти юноши? — спрашивает его тогда Мухалике.

Глашатай отвечает ему:

— Султан выслал их охранять корабль своего гостя, богатого купца из далеких стран, а они украли драгоценности у его супруги.

Мухалике тогда снова спрашивает его:

— На месте ли преступления их поймали? Нашли ли у них украденные драгоценности? Выслушал ли их кто-либо? Что говорят свидетели?

На эти вопросы глашатай ответил так:

— У пажей, правда, ничего не нашли, но ведь они могли где-нибудь припрятать драгоценности. Не было никаких следов, никто их не выслушал, никто никаких свидетелей не вызывал. Султан так разгневался, что при одном лишь известии об этом позорном случае тут же осудил их на смертную казнь. Мне никогда еще не приходилось видеть нашего государя в таком гневе. Ну, что же ты, палач, медлишь? Делай поскорей свое дело.

Мухалике на все это ему заявил:

— Глашатай Мемуру! Я не опущу своего меча на головы этих юношей до тех пор, пока султан еще раз не повторит мне приказ. Милость наших господ переменчива, как ветер. Я знаю, султан так любил своих пажей, что никогда с ними не расставался. Может быть, придет день, когда султан пожалеет о своем приговоре, но тогда будет уже слишком поздно. А, кроме того, может ведь оказаться, что эти обвиненные невинны, что кто-то иной украл драгоценности у жены купца, а на них свалил всю вину, чтобы самому уцелеть. Ведь юношей до сих пор никто ни о чем не расспросил, не было над ними никакого суда, взвесившего все на весах справедливости. Я расскажу тебе, глашатай Мемуру, одну историю. Вот послушай:

История о султане и мудреце

Жил-был однажды султан. Был у него при дворе советник, большой мудрец, и султан его весьма ценил и уважал. Однажды земля задрожала во владениях султана, а гора вдруг загремела и начала изрыгать огонь и лаву. Дворец султана превратился в груду развалин. Вызвал тогда султан своего советника и говорит:

— Я хотел бы возвести себе новый дворец. Ты должен назначить день, который будет самым удачным для его постройки.

Мудрец сказал ему:

— Государь, прикажи возвести твой дворец тогда, когда будет самая короткая тень, то есть в самый полдень, в пятницу. Что бы в этот момент ты ни выстроил, — все превратится в золото; что бы в землю ни посадил, — все принесет плоды из чистого золота.

В пятницу, в самый полдень, султан приказал строить себе дворец. Люди начали свозить сюда огромные камни, песок, целые горы сандалового дерева, черного дерева, красного дерева, белого и желтого мрамора, блестящей слюды, целые плиты застывшей лавы и еще сотни сотен различных материалов, которые необходимы для постройки дворца.

Наконец, дворец был готов, а султан нетерпеливо поджидал, когда же произойдет предсказанное мудрецом чудо. Но дворец оставался все таким же, каким его построили, стены его в золото почему-то не превратились.

Тогда султан разгневался и сказал:

— Слова моего мудреца не исполнились. Это — лжец, который к тому же осмелился надо мной насмеяться.

И он приказал выгнать мудреца из своего государства.

Прошло несколько месяцев, и приблизилась пора сбора плодов. Однажды сторож царских садов попросил султана выслушать его.

Он пал ниц перед султаном, долго бил ему земные поклоны, а потом подал султану на драгоценном подносе три банана из чистого золота.

Султан спросил его:

— Откуда у тебя эти золотые бананы? Впервые в жизни я своими глазами узрел столь чудесные плоды!

— О государь! — ответил сторож его садов. — Ведь это плоды с тех деревьев, которые я посадил в пятницу, в самый-самый полдень, когда тень от пальм была самой короткой. Я должен тебе признаться: в тот день, когда ты спрашивал совета у своего мудреца, как построить дворец, я был неподалеку в парке и все слышал. Твое величество тогда сказал: «Назначь день, который был бы самым удачным для постройки». На что мудрец тебе ответил: «Государь, вели строить свой дворец в пятницу, в полдень. Все, что бы ты ни построил в это время, будет из чистого золота, а что бы в землю ни посадил, принесет золотые плоды». Услышав это, я и посадил в тот назначенный день ровно в полдень куст банана. Смотри, о великий, он и вправду принес золотые плоды!

Султан сказал:

— Почему же тогда весь мой дворец в золотой не превратился?

Сторож ответил ему:

— О светлейший из светлых! По-моему, это случилось потому, что дворец твой, о великий, строили много дней, и не один раз за это время солнце опускалось и заходило, а пальмы отбрасывали длинные тени на землю, прежде чем были возведены его стены и башни. А ведь его выстроить надо было в пятницу ровно в полдень, — так говорил мудрец.

Султан сказал:

— Ты правду говоришь. Как же теперь жалею я о подсказанном гневом приказе изгнать советника из моего государства!

И султан разослал во все стороны света послов, чтобы они отыскали мудреца. Но о нем не было ни слуху, ни духу.

— Вот видишь, Мемуру, — сказал в конце своего рассказа Мухалике, — как получается, если действовать не подумав. Султан наверняка еще пожалеет о своем решении, если узнает, что эти юноши были невинны. А как можно быть уверенным в их вине, если их даже никто не выслушал и не было над ними никакого суда. Поэтому я советую тебе, глашатай, вернись ты с ними обратно к престолу султана и еще раз спроси, в самом ли деле султан обрек их на смерть, не выслушав даже того, что могли бы они сказать в свое оправдание.

Мемуру поехал тогда к другому палачу — Мухакиле.

Увидев глашатая и двух юношей под стражей, тот спросил:

— Глашатай Мемуру, что привело тебя к моему порогу? Зачем везешь ты с собой любимцев султана в этих позорных оковах?

Мемуру на это ответил:

— Я пришел к тебе с приказом владыки нашего, султана Индилая. Его на это была воля, чтобы ты снес с плеч головы этим юным преступникам.

— Что же такого совершили они?

— У султана есть гость — купец из далеких стран, которого он пригласил к себе во дворец на торжественный пир, а своих двух пажей выслал сторожить, как зеницу ока, купеческий корабль, на котором находилась вся семья почтенного гостя. А они ночью украли у жены купца драгоценные жемчуга и алмазы.

Мухакиле спросил:

— А поймал их кто-либо на месте преступления? Состоялся ли над ними суд?

— Нет, — отвечает глашатай.

Тогда Мухакиле говорит:

— Нет, я не смогу исполнить приказ султана до тех пор, пока султан сам не выслушает их, а судья не взвесит их судьбу на весах справедливости. Предчувствую, что султан еще может пожалеть о своем решении — ведь всем известно, как любил он этих юношей. А чтобы доказать, что так случается иногда в жизни, я расскажу тебе одну историю.

О вспыльчивой дочери султана и о мудром попугае Данга

Много лет правил своей страной один султан. Была у него дочь по имени Мемуна. Однажды он подарил ей попугаиху — какаду, которую звали Данга. Какаду быстро привязалась к своей молодой госпоже, только из ее рук брала еду и возвращалась к своей госпоже, когда Мемуна выпускала ее из клетки. Она всегда приносила из лесу княжне самые редкие и самые сладкие плоды, орешки и миндаль.

Однажды Данга принесла своей хозяйке красивый плод, до сих пор княжне не известный. Это был плод с дерева Садератулемаляхат.

— Данга, что ты мне принесла? Что это за плод? — спросила удивленная Мемуна.

— Госпожа, я принесла тебе плод от дерева, которое называется Садератулемаляхат.

— Не знаю я таких плодов. А каков же он на вкус?

— О госпожа! Он сладок, сочен, мясист, как плоды пальмы, а запах его напоминает запах корицы и амбры.

— Скажи мне все, дорогая Данга, что ты знаешь о плодах дерева Садератулемаляхат, — попросила княжна.

— Это дерево растет в самой гуще джунглей. Никто из людей, кроме тебя, не знает о его существовании. Если больной попробует этот плод, он сразу выздоровеет, горбатый — выпрямится, уродливый — похорошеет, бедняк — разбогатеет. Если хоть один плод с этого дерева съест человек, закованный в кандалы и замкнутый в тюрьме, оковы его падут и он освободится.

— Разумней, пожалуй, будет, если я сейчас не съем плод, а закопаю его в землю. Тогда он принесет больше пользы, так как дерево даст потом много таких же плодов, как этот, — решила Мемуна.

Так она и сделала. Спустя некоторое время выросло прекрасное дерево, оно расцвело, а затем принесло много плодов. Княжна Мемуна велела служанке сорвать один плод на завтрак. Разглядела его Мемуна, вдохнула в себя запах корицы и амбры, а съесть почему-то не решилась.

— Дай его нашему петуху, — приказала она служанке. — Посмотрим, что с ним будет.

Съел его петух и упал замертво.

«Ах, так? — думает Мемуна. — Значит плод этот был отравленный. Я сразу же что-то начала подозревать, как только попугаиха мне его принесла. Никогда еще ничего более странного я не видела. Видно дерево Садератулемаляхат рождает смерть. Данга, конечно, хотела меня отравить. И подумать только — та самая Данга, которую я всегда считала самым преданным мне существом, хотела лишить меня жизни!»

И, недолго думая, она велела убить попугаиху.

А некоторое время спустя во дворце султана кто-то украл ожерелье Мемуны. Вора тут же нашли и привели его к трону султана, который сразу же осудил его на смертную казнь.

— Отец, — обратилась тогда к султану его дочь, — отдай мне этого человека. Ведь он будет лишен жизни за кражу моего ожерелья, так что мне и принадлежит право наказать его.

Султан, ничего не жалевший для своей единственной дочери, ни в чем не мог ей отказать. Он согласился отдать ей вора. Княжна приказала привязать его к дереву Садератулемаляхат. Это было как раз в пору созревания его плодов. Ветви гнулись под их изобилием — ведь никто больше не срывал их с этого дерева. Вор, несмотря на острую боль, — веревки впивались в его тело, — с наслаждением вдыхал запах корицы и амбры, разносящийся вокруг дивного дерева. А так как он испытывал голод и жажду, то решил подкрепить свои силы его плодами. Уже минуту спустя ему удалось схватить и проглотить шарик, свисавший прямо перед его лицом. В ту же самую минуту кандалы спали с его ног и рук, и он был свободен. Лохмотья его сразу же превратились в переливающиеся золотом одежды, все морщины и седина исчезли. Он стал молодым и красивым, как молодой шахзадэ — сын старого шаха.

Наступило утро. Вор как ни в чем не бывало прогуливался по дворцовым залам и палатам.

— Откуда ты, юноша? — спросил его удивленный султан, увидев стройного и красивого юношу. — Из какой ты прибыл страны?

— Да будет с тобой милость божья, о великий владыка! Издалека я прибыл сюда, чтобы воздать тебе почести. Соблаговоли принять от верного слуги твоего этот скромный дар.

И он тут же вручил султану шкатулку с драгоценностями.

Султан велел устроить пир в честь неизвестного гостя и на прощание спросил его:

— Что бы ты хотел, о юный шахзадэ? Скажи только — и я исполню любое твое желание.

— Светлейший владыка! — ответил вор. — Мне ничего не надо, кроме нескольких плодов с того дерева, что растет в твоем саду, под окном княжны Мемуны.

— Но плоды этого дерева ядовиты, — удивился султан.

— Я знаю об этом, господин, и все-таки прошу тебя дать их мне.

Султан приказал сорвать плоды с дерева Садератулемаляхат и подарил их пришельцу, который тут же двинулся в путь.

Об этом странном желании отцовского гостя услышала княжна Мемуна. Приказала она привести к себе вора, привязанного накануне к дереву. А когда перепуганная стража донесла, что он ночью исчез, в голову ей пришла одна мысль. Позвала она к себе служанку, которая когда-то принесла ей плод с этого дерева, и спрашивает ее:

— Постарайся вспомнить, сорвала ли ты тогда этот плод прямо с дерева.

— О госпожа моя, умоляю тебя, не обрушивай на мою бедную голову гром и молнию своего гнева, если я признаюсь тебе, что тот плод я подняла с земли.

— Правду ли ты говоришь, так ли это было? — настаивает Мемуна.

— О да, госпожа, я хорошо помню, как это было. Меня тогда так испугала змея, зашипевшая на меня с дерева, на котором она сидела, что я поскорей подхватила только что упавший с дерева плод и принесла его тебе.

Тогда Мемуна подумала: «Значит, правду сказала какаду Данга! Плоды с дерева Садератулемаляхат обладают волшебной силой, а петух подох, потому что съел плод, надгрызенный змеей и уже пропитанный ее ядом».

И Мемуна не могла себе простить, что так неразумно приказала она убить свою верную Дангу.

— Итак, ты видишь, — закончил свой рассказ Мухакиле, — что не следует действовать, не обдумав сначала все, как следует. Мой совет таков: вернись вместе с осужденными обратно к султану. Пусть же состоится суд над ними. Пусть выслушают тех, кого собираются казнить, а если и после этого их осудят на смерть, я выполню свой долг во имя справедливости.

Поехал Мемуру с осужденными братьями к третьему палачу по имени Мутаинэ.

Мутаинэ спрашивает его:

— Что привело тебя, глашатай, к моему дому? И что могут означать эти путы на руках любимцев султана?

Мемуру отвечает:

— Я пришел к тебе от имени султана с приказом исполнить смертный приговор, вынесенный этим двум юношам.

Мутаинэ говорит:

— Всем известно, что они носили за султаном бетель и пользовались самым большим расположением и благосклонностью нашего владыки. Что же могли они совершить такого, что гнев государя так сурово их покарал?

Мемуру отвечает:

— Они опозорили величие и честь царского двора, совершив кражу драгоценностей. Они ограбили супругу гостя султана, и поэтому наш государь приказал их казнить.

Мутаинэ тогда сказал:

— А было ли это преступление доказано? Найдены ли у них драгоценности? Состоялся ли суд над ними?

На все эти вопросы глашатаю пришлось ответить одним лишь словом: «Нет».

Мутаинэ сказал тогда:

— Я не могу исполнить этот приговор. А вдруг эти молодые юноши невинны. Если я снесу им головы с плеч, потом уже будет слишком поздно. А если султан раскается в своем решении, что тогда будет? Я расскажу одну историю.

Вот послушайте:

Рассказ Мутаинэ

Однажды жил-был богатый торговец драгоценными камнями. У него в доме было множество драгоценностей, достойных стать украшением царской короны. Огромные изумруды самых разнообразных оттенков, желтые топазы величиной с куриное яйцо, бирюза, синие, как море, сапфиры, рубины, алые, как кровь и вино, переливающиеся опалы, редчайшие жемчуга розового оттенка, выловленные у далеких берегов зеленого острова Тамбапана (так ранее называли остров Целебес), алмазы искрящиеся, как звезды ночью — все это торговец держал в крепко запечатанных шкатулках и сундуках за семью замками, день и ночь охраняя свои сокровища.

Жена торговца была молодая и красивая. Она очень любила наряжаться в богатые одежды и носить драгоценности.

У торговца была собака, очень умная и преданная своему хозяину. Торговец всегда ее оставлял дома, когда сам уезжал по делам, и был спокоен: никто чужой не мог проникнуть в его дом.

Однажды торговцу пришлось покинуть город, и, как всегда, он оставил все свои драгоценности и жену под охраной верной собаки.

Об отсутствии хозяина узнал вор, который, переодевшись в продавца шелков, направился к дому богатого купца с целым мешком разноцветных тканей и разложил перед его женой переливающиеся всеми цветами радуги шелка.

Жена купца купила белую шаль из кашемира, накинула ее на плечи и стала любоваться собой, глядясь в зеркало. А на ее шее было надето длинное жемчужное ожерелье из самых красивых на свете жемчугов величиной с горошину.

Лже-продавец сказал ей:

— О госпожа! В этой шали твоя красота блестит и сияет так, что пройди всю нашу страну вдоль и поперек, ты не найдешь ей равной. Но если бы я, червь презренный по сравнению с твоим, о госпожа, совершенством, мог сказать свое слово, то посоветовал бы тебе к белизне этой шали и к розовому цвету твоих ланит подобрать рубины, ибо мне кажется, что жемчуг для тебя слишком бледен, о достойнейшая из достойных!

— А ведь ты прав, — произнесла жена купца и, сняв тяжелое ожерелье из розового жемчуга, бросила его небрежно на низенький столик. — Я должна примерить одно из своих рубиновых ожерелий.

И с этими словами она направилась в дальние комнаты, чтобы найти шкатулку с рубинами.

Вор быстро схватил нитку жемчуга и выскользнул из дома. За ним побежала собака. Ворча и угрожающе оскалившись на вора, она схватила его за одежду, но вор, очутившись за воротами дома, поднял крик: «Бешеная собака! Бешеная собака! Люди, спасите! Меня хочет укусить бешеная собака!» Эти крики услышал купец, возвратившийся к этому времени из своего путешествия. Видя собравшуюся толпу и человека, за которым гналась его собака, он решил, что собака действительно взбесилась, так как из ее пасти показалась пена. И он убил ее.

Как горько скорбел он позднее, когда у себя дома застал жену всю в слезах. Ее самое красивое ожерелье из розового жемчуга бесследно исчезло.

— Ах, какую же я глупость натворил! Я убил своего самого лучшего друга и защитника, и притом именно тогда, когда он гнался за вором, — кричал купец.

— Ты видишь теперь, какую роковую, непоправимую ошибку можно совершить, если следовать первой вспышке своего гнева до того, как рассмотришь дело всесторонне. Послушайся лучше моего совета: возвращайся вместе с пажами к султану. Посмотришь, как только минет его первый гнев, он пожалеет о своем приказе и обрадуется, снова увидев своих пажей. Если он устроит над ними суд и окажется, что они действительно провинились, тогда уж никакая сила не сможет уберечь их от справедливой кары.

Глашатай Мемуру вернулся к султану Индилаю, владыке страны Билядитасемипи, ведя за собой связанных пажей.

Султан, уже остывший от первого гнева, в душе даже обрадовался, увидев пажей живыми.

Но, прикинувшись рассерженным, он спросил:

— Почему ты не исполнил мой приказ, глашатай Мемуру? Известно ли тебе, что за это ты можешь поплатиться собственной головой?

— О господин мой и владыка! — ответил Мемуру. — Я возвращаюсь от трех твоих палачей — Мухалике, Мухакиле и Мутаинэ. Они спросили меня, доказана ли вина юношей, и я ответил им: «Нет». Они спросили меня, выслушал ли их кто-нибудь. Я ответил: «Нет». Они спросили меня, найдены ли у них драгоценности купеческой жены. Я ответил: «Нет». Они спросили еще, был ли суд над пажами и взвешена ли их вина на весах справедливости. Я ответил им: «Нет». Тогда Мухалике, Мухакиле и Мутаинэ сказали мне:

«Мы не можем сделать того, что ты требуешь от нас. Это было бы убийством. Может быть, эти двое юношей окажутся невинными, тогда и сам султан Индилай, — да продлится его жизнь вечно, — пожалеет молодость своих недавних любимцев. В то же время, если он справедливо рассмотрит всю эту историю и докажет их вину, тогда и мы исполним свой долг во имя права». Так сказали мне, о великий, Мухалике, Мухакиле и Мутаинэ. Потому-то я и стою теперь перед твоим Величеством, не выполнив твоей воли.

И сказал ему султан Индилай:

— Поистине, разум и закон говорили устами Мухалике, Мухакиле и Мутаинэ. Я, султан Индилай, благодарен им за то, что они уберегли меня от несправедливого решения. Глашатай Мемуру, созови суд над пажами. Пусть придет сюда великий кадий, пусть призовут свидетелей, пусть предстанут перед ними купеческая жена и матросы с корабля. Пусть истина всплывет на поверхность, как чистое оливковое масло всплывает на воде.

Созвали суд над обоими пажами.

Великий кадий спросил их:

— Так вы не признаетесь в краже?

— Нет, господин, — ответили братья.

— Скажите, что вы делали на корабле? — призвал их к ответу кадий.

Абедуледьюмали говорит:

— Мы предъявили купеческой жене перстень султана в знак того, что корабль находится под опекой самого владыки. Потом мы долго бодрствовали на палубе. Была полночь, когда мой брат Абедуледьюляли заснул, и я один остался сторожить корабль. Среди ночи, когда я почувствовал, что мои глаза слипаются, я начал будить брата. Но Абедуледьюляли спросонья пробормотал мне: «Я хочу спать, а до всего прочего мне нет никакого дела». Я рассердился на него и сказал: «Ты всегда думаешь только о себе. Из-за тебя нас и постигла такая судьба. Я помню, как мы еще детьми сидели в лесу под фиговым деревом, и ты начал плакать, так как тебе захотелось поиграть птенчиками горлицы. Мне было жалко птичек, но ты не обращал внимания ни на их писк, ни на крики их матери. А потом, когда отец поплыл в своей маленькой лодке с нашей дорогой матушкой на другой берег реки, а нас спрятал в кустах и приказал нам сидеть тихо и ждать, ты начал кричать, плакать и бегать по берегу, пока не нашел нас там рыбак и не забрал к себе. Я часто думаю о том, что если бы мы не вышли из кустов, отец, наверное, вернулся бы и разыскал нас. Да, да, это из-за тебя у нас с тех пор нет ни отца, ни матери».

Тогда послышался плач их матери, Ситти-Санни, которая тоже была вызвана свидетельницей на суд. Вся в слезах, она предстала перед судом и воскликнула:

— Правду говорит Абедуледьюмали, мой дорогой сын! Он так и сказал, именно эти слова. Все это я услышала, выйдя подышать прохладным воздухом на палубу корабля. Из этого рассказа я поняла, что передо мной мои дорогие дети, с которыми суровая судьба много лет тому назад разлучила меня, несчастную. Напрасно ждала я тогда возвращения своего супруга с детьми. Я сидела на прибрежном песке, когда разразилась страшная буря, и обрушился сильный ураган, который подхватил и разбил о скалы лодку вместе с моим супругом. Если бы не добрый купец и его семья, которые меня приютили, я бы погибла на берегу этой страшной реки от голода и отчаяния.

И вот теперь, когда судьба вернула мне моих сыновей, снова нас разлучают, осуждая их на смерть. Их, сыновей султана — ибо отец их был султаном, которому пришлось покинуть свою страну из-за измены визирей — их, в жилах которых течет царская кровь, обвиняют в воровстве драгоценностей.

И бедная Ситти-Санни снова залилась неутешными слезами.

— Великий судья! — раздался вдруг голос купеческой жены. — Мои драгоценности уже нашлись. Сегодня утром, открыв шкатулку с благовониями, я заметила их на самом дне, под баночками с амброй. Наверное, я туда по рассеянности их положила.

Все это слышал и султан Индилай. Слушал — и собственным ушам не верил. Судьба вернула ему дорогую жену и сыновей, которых он считал потерянными навеки-веков. Заплакал он от радости и, встав со своего трона, крепко обнял своих близких, прижав их к сердцу.

С тех пор они жили счастливо, а султан Индилай стал самым справедливым на земле владыкой.

Таков конец истории о султане Индилае.

О Месяце и о Великой Змее (Сказка острова Суматры)

Однажды пастух Лао-Ледо пас свое стадо свиней на опушке джунглей. Вдруг полил проливной дождь. Лао-Ледо пришлось искать убежища от дождя под раскидистыми ветвями большого баобаба. Вдруг он увидел огромную змею. На ее плоской голове красовалась диадема. Хвостом, свивающимся в тысячи колец, она заботливо охраняла свои яйца.

Это была Великая Змея — глава целого змеиного рода.

Перепуганный насмерть, Лао-Ледо поднял с земли камень и швырнул его изо всех сил в Великую Змею. В нее он, правда, не попал, но все яйца были раздавлены.

Великая Змея в гневе и отчаянии затрясла головой так, что все драгоценные камни ее диадемы засверкали переливающимся алмазным блеском, и воскликнула:

— Ты убил моих еще не рожденных детей, жестокий! За это ты заплатишь собственной жизнью!

Еще сильнее страх овладел пастухом Лао-Ледо. Он изо всех сил пустился бежать, но за ним со страшным шипением ползла жаждущая мести Великая Змея, ожесточившаяся, готовая к смертоносному прыжку. В конце концов беглец очутился на самом краю земли. Он едва переводил дух, ему не хватало уже дыхания в груди, он бежал все медленнее и медленнее, капли пота стекали с его лба, а страх все больше сковывал его движения. Великая Змея была уже совсем рядом.

Нечеловеческим усилием оторвался тогда Лао-Ледо от земли и унесся в пространство. Змея — за ним.

— Спаси меня, о серебрянорогий! Мне уже некуда далее бежать от Великой Змеи, которая хочет меня съесть. Ее сердце переполнено жаждой мести.

А Великая Змея крикнула:

— О лучезарный! Посуди ты сам: Лао-Ледо убил моих детей, еще не вылупившихся из яиц, хотя я ему ничего плохого не сделала. Я должна ему отомстить! Это мое святое право! Смерть за смерть!

Долго думал Месяц, как бы спасти бедного Лао-Ледо, но и Великую Змею ему тоже было жаль. Ведь она потеряла сразу всех своих еще не родившихся детей. За ней было право на месть.

В конце концов Месяц решил обратиться за советом к Солнцу.

— Братец, — сказал Месяц Солнцу, — помоги ты мне решить этот спор между Великой Змеей и пастухом Лао-Ледо. Пастух разбил все яйца Змеи, а она сейчас в уплату за гибель детей требует его жизнь.

Долго думало Солнце, как бы смягчить наказание пастуха за обиду, нанесенную Змее. В конце концов оно так сказало Великой Змее:

— Сестра, большая несправедливость выпала на твою долю, — это правда. Но я прошу тебя, придумай любое наказание пастуху, только не лишай его жизни.

— Ни за что на свете я не откажусь от мести, — шипела Змея. — Жизнь за жизнь! Смерть за смерть!

Печалился Месяц, печалилось Солнце, что Змея такая бесчувственная и мстительная. Что делать? Как спасти бедного, дрожащего в смертельном страхе пастуха Лао-Ледо от неизбежной гибели?

Наконец, Месяц придумал:

— О Великая Змея, ты ведь и сама изрекла: «Жизнь за жизнь! Смерть за смерть!» Послушай же, что я решил: Лао-Ледо вернется на Землю, он и так уже наказан пережитым страхом. А ты вместо него проглотишь меня.

Солнце даже побледнело, услышав предложение Месяца.

— Мой дорогой брат, — воскликнуло оно. — Так не должно быть! Ты не можешь погибнуть в пасти Змеи! Ты — освещающий весь Мир своими серебряными лучами! Что за несчастье было бы, если бы тебя больше не стало на небе! Нет, нет! Я на это никогда не дам своего согласия! Послушайте вы все, что порешу я:

Лао-Ледо вернется на Землю и уж никогда не будет убивать живых существ. А ты, Великая Змея, каждый месяц будешь заглатывать Месяц, а он потом будет снова оживать еще более молодой, еще более прекрасный. Такова моя воля.

Так оно и случилось. Лао-Ледо снова очутился на Земле и с тех пор никогда уже не лишал жизни ни одно живое существо. А Месяц с тех пор через каждые двадцать девять дней исчезает с неба — его заглатывает Великая Змея. Это время новолуния. А потом снова рождается новый, молоденький Месяц и освещает своими серебряными лучами темноту ночи.

О царевиче Омаре, прекрасной Амине, злой чародейке Гатфэ и кипарисе (Ливанская сказка)

Быль это или небылица — одному Аллаху известно. Жил-был когда-то царь. На его страну напал страшный тысячеглазый дракон. Он хватал людей и тут же пожирал их. По всей стране стоял плач и царил траур. Не слышно было смеха детей и женщин. Всех неотступно преследовала одна и та же мысль: «Когда настанет мой черед, когда и меня схватит этот ужасный дракон?»…

У царя был сын, прекрасный царевич по имени Омар. Когда Омар вырос, он однажды сказал своему отцу-царю и матери-царице:

— Отец! Матушка! Я пойду и убью дракона. Не будет он больше пожирать людей в нашей стране.

Горько заплакала мать-царица, тревожась за жизнь любимого сына. Но отец-царь только сказал:

— Я не имею права задерживать тебя, мой сын, когда столько моих рыцарей уже погибло в борьбе с драконом, а весь мой народ стонет от его жестокости.

И царевич Омар пустился в путь, чтобы в смертельной схватке помериться силами с драконом. Едет Омар по дороге, пот льется с его лица, жарко ему, небо извергает пылающий зной. Остановился царевич у колодца, поит коня. И вдруг слышит — доносится до него какой-то голос:

— О, несчастная я! Ой, как больно!

Оглянулся Омар вокруг, — нигде ни живой души не видно. Смотрит в колодец — пусто, сумрачно там, лишь глубоко на дне поблескивает вода.

И снова донеслась до Омара скорбная жалоба:

— О, не мучай меня так, молодой господин мой, я задыхаюсь, не могу уже больше дышать! Сойди с этого места, смилуйся надо мной.

Омар отскочил в сторону и увидел, что стоит он на маленьком плоском камешке розового цвета, блестящем, как драгоценный. Он нагнулся, поднял его с земли, и в ту же минуту встала перед ним во весь свой рост прекрасная девушка.

— Ох, царевич, как я испугалась, что ты задушишь меня, — сказала она, отряхивая свои одежды.

— Кто ты, о Прекрасная? — спрашивает ее Омар, глаз своих не отрывая от ее невиданной красоты.

— Я волшебница Амина. Мне едва удалось, превратившись в камень, убежать от моей неприятельницы Гатфэ, а тут пришел ты, господин, и пребольно меня придавил.

— О прекраснейшая! Я предпочел бы умереть, чем причинить тебе боль! Сможешь ли ты простить меня?

— Омар, сын Абдуллы, прогони морщины со своего лица! Ты не видишь разве, что я на тебя не сержусь?

— Откуда же тебе, о Прекрасная, известно имя мое? — удивился Омар.

Амина весело рассмеялась:

— Знаю я и то, куда ты, рыцарь, идешь, и хочу дать тебе несколько советов на дорогу. Выслушай же их. Дракон, которого ты ищешь, живет в апельсиновой роще на склоне горы. К нему ведет крутая каменистая дорожка. Смотри только, чтобы твой конь не сбил на ней ни одного камешка: если дракон услышит хотя бы шорох, ты погибнешь. Оберни копыта своего коня мягкой кожей и поезжай осторожно. Дракон никогда не спит. Тысяча его глаз всегда бодрствует. Один только раз за семь дней он засыпает на час — один-единственный — и тогда закрывается тысяча его глаз. Сегодня в полночь как раз настанет время его сна. И еще об одном помни, Омар! Сорви с апельсинового куста, растущего в драконовом саду, три листка. А когда ты окажешься уже далеко от драконовой рощи, подбрось их поочередно в воздух.

Омар хотел еще расспросить Амину о чем-то, поблагодарить ее за добрые советы. Но она исчезла, растворившись в воздухе, как туман. И снова у колодца никого не было, только лошадка Омара нетерпеливо била копытами о каменную плиту.

Вскочил на нее Омар и пустился галопом, чтобы успеть до ночи доехать до драконовой рощи. Вот уже перед ним высокая гора, на склонах которой на апельсиновых деревцах золотятся плоды. Омар обернул копыта своего коня мягкой кожей и направился в глубину рощи. Как только наступила полночь, он тихонько прокрался в сад и услышал громкий храп, от которого даже гора дрожала.

«Правду сказала Прекрасная, — подумал он. — Заснул дракон».

Подъехал он ближе и, хотя конь его, встав на дыбы, храпел от страха, пронзил насквозь дракона своим копьем. Дракон страшно взвыл, тысячу своих глаз вытаращил, пасть широко раскрыл, когтями землю рвет, но спустя минуту на землю повалился замертво. Омар взял с собой драконовы зубы в доказательство своей победы над драконом и помчался верхом на коне в обратный путь. Он был уже недалеко от ворот сада, когда вспомнил о последних словах Амины. Сорвал он три листка с апельсинового дерева, пришпорил коня и, как вихрь, помчался вниз, в долину.

Когда был он уже далеко от рощи, бросил один листок в воздух. Листок завертелся на ветру, потом упал на землю и в мгновенье ока превратился в Прекрасную — волшебницу Амину, которую он встретил раньше у колодца.

— Воды, воды! — закричала Прекрасная. — Я умираю от жажды.

Не успел Омар оглянуться, посмотреть кругом, нет ли где-нибудь воды, а она уже исчезла в лунном свете.

Опечаленный, поехал Омар дальше, но о Прекрасной все не мог забыть. Подбросил он тогда второй листок в воздух и опять увидел, как дрожал листок на ветру, превращаясь на его глазах в Прекрасную.

— Воды, воды! Умираю! — кричала девушка.

Оглянулся вокруг Омар — кругом песчаная пустыня — ни ручейка, ни колодца. А Прекрасная становилась все бледнее и бледнее, пока совсем не растаяла в тумане.

Омар поехал дальше и остановился у ручья. Набрал он кружку воды и снова листок в воздух подбросил. Кружился-кружился в воздухе листок, пока не упал на землю, превратившись в прекрасную Амину.

— Воды! Воды, ох, воды! — закричала девушка.

Быстро подал ей Омар воду, она выпила холодной родниковой водички и, весело засмеявшись, сказала:

— Благодарю тебя, Омар! Вот и снова ты спас меня. Я убегала от злой колдуньи, от моей неприятельницы Гатфэ, и обратилась в три апельсиновых листка. Но если бы ты не дал мне сейчас напиться, мне пришлось бы умереть.

Въезжает Омар на царский двор, а рядом с ним Амина. Их встречают трубачи, в трубы трубят, барабанщики в барабаны бьют, разнося по всей стране радостную весть о том, что дракон побежден и лежит убитый. Но кто его убил — этого пока еще никто не знает.

А тут царевич Омар в объятиях Прекрасную держит и к ногам своего отца-царя, сидящего на троне, зубы дракона бросает. Ах, что за радость воцарилась во дворце! Весь народ туда сбежался. Люди на крепостные стены замка взбирались, чтобы получше рассмотреть своего избавителя, победившего дракона.

Тут и свадьбу шумную, веселую сыграли. Омар с Аминой в свадебном хороводе через все дворцовые залы в первой паре проплыли.

Но недолго длилось счастье молодой пары. Гатфэ — злая колдунья, что по всему свету Амину разыскивала, в конце концов проникла в царский дворец, превратившись в бедную старушку-нищенку. Однажды Амина гуляла по аллеям дворцового парка, как вдруг ей дорогу преградила старая нищенка. Руку протянула, милостыню у нее просит, да так жалобно смотрит. Амина вытащила из волос золотую шпильку и положила на протянутую за подаянием руку. А старуха, схватив шпильку в левую руку, тут же и уколола ею Амину. Брызнула кровь из безымянного пальца, капля ее на зеленую траву упала. И тут же прекрасная Амина превратилась в траурный кипарис, тихо под окном Омара застывший. А злая колдунья приняла облик Амины — ее глаза, ланиты, волосы ее, в тугие косы заплетенные. Даже голос Амины переняла колдунья, походку ее и смех жемчужный. Только сердце Амины не бьется в груди злой Гатфэ. Сердце Амины в кипарисовой коре замкнуто и тихо-тихо там стонет.

Царевич Омар не заметил подмены. Не знает он, что очи его супруги, хоть они по-прежнему прекрасны и сияют, как звезды, — таят в себе отныне яд и злость колдуньи. Лишь иногда только очень удивится он капризам молодой Амины, еще совсем недавно ласковой и веселой как птичка. Сейчас она уже не смеется, не поет, а часто сердится, бранит слуг и иголками колет их за то, что будто бы в ее комнате все время какой-то стон слышится. Печалится Омар, что так изменилась его жена, что стала она так непохожа на ту Прекрасную, которую встретил он когда-то у колодца и полюбил с первого же взгляда.

Однажды, когда Омар, погруженный в свои печальные думы, одинокий, уселся на скамейке под кипарисом, что вырос у его окна, кипарис вдруг зашумел, закачался и низко-низко к земле склонился, как-будто самум прилетел из пустыни и его верхушку к траве пригнул. А вокруг такой чудесный аромат разнесся, что с этих пор Омару полюбилось целыми днями просиживать там, отдыхая.

Однажды к нему пришла под кипарис Гатфэ. Но лишь только она уселась на скамейке, кипарис сразу же начал пригибать к земле свою крону, точно во время бури, и сбрасывать на Гатфэ все свои шишки. Рассерженной колдунье пришлось убраться поскорей восвояси, подальше от кипариса. Разозлившись, она велела срубить дерево, даже корни его выкорчевать и сжечь на костре, а пепел развеять на все четыре стороны света. Так и поступили с кипарисом. В это время как раз проходила мимо бедная старушка в поисках дров. Из пылающего костра она успела одну веточку выхватить, еще не обгоревшую — зеленую ветку кипариса.

Пришла она к себе домой, держа в руке эту веточку, и собралась уже было огонь в печи развести. Вдруг слышит она голос:

— Матушка, не бросай ты меня в огонь, пощади ты мою молодую жизнь!

Испугалась старушка, решила веточку не жечь и в щель стены ее воткнула. — «Может в нее какой-нибудь добрый дух вселился, лучше я ее не сожгу», — подумала она.

На следующий день возвращается она в свою хижину и глазам своим не верит, надивиться не может: все в хижине сияет и блестит чистотой, все вымыто, начищено, пол выскоблен добела, посуда в порядке уставлена, а на столе цветы стоят, хлеб, соль, сыр, мясо, дорогие фрукты, даже кувшин со сладким вином-мальвазией.

Старушка смотрит по углам, оглядывается, ищет, но никого в хижине не видит.

Так продолжалось несколько дней. Наконец, старушка решила не выходить из дому, пока не узнает, что же это за гость такой таинственный к ней приходит. Спряталась она за печкой и ждет. Вот уже близок полдень, а в хижине тишина, лишь мышка скребется в углу под полом. Вдруг входит прекрасная, как сказка, как сон, женщина с царской повязкой на голове. Прибралась она в хижине, стол накрыла, цветами его украсила. Не успела старушка из-за печи выбраться, как женщина уже за порогом была. Но на третий день старушке удалось подглядеть, как молодая женщина обернулась в кипарисовую веточку, воткнутую в щель стены.

И вот, дождавшись, когда прекрасная женщина, ничего не подозревая, еще раз по дому засуетилась, схватила старушка веточку и в огонь ее бросила со словами:

— Теперь-то уж ты не исчезнешь, доченька милая, теперь навсегда в моей хижине останешься!

Амина засмеялась, счастливая, и бросилась в объятия старушки.

— Освободила ты меня, матушка, теперь могу я в человеческом облике остаться!

И она ей все рассказала: о том, как от злой Гатфэ убегала, как встретила она царевича у колодца, как помогла ему убить дракона, как потом в три апельсиновых листочка обернулась, и Омар ее спас, подав кружку воды, как потом она стала женой царевича и жила в царском дворце, и как злая Гатфэ уколола ее золотой шпилькой и превратила ее в кипарис.

— А ты меня, матушка, дважды от смерти спасла. Из пепла меня вытащила, домой к себе принесла и в огонь меня не бросила, а в щелку стены зеленую веточку воткнула. Отныне я буду тебе самой преданной дочерью и никогда тебя не покину.

И осталась Амина жить в бедной хижине на краю деревушки.

Шла однажды Амина по дороге, как вдруг обгоняет ее золотая карета, шестью большими скакунами запряженная. А в карете той царевич Омар сидит и с ним Гатфэ.

Возвратилась Амина в домик старушки и горько-горько заплакала.

Увидев ее в таком отчаянии, старушка головой затрясла, руки к небу воздела и с этого момента весь свой покой потеряла: день и ночь только и думала о том, как бы помочь Амине в ее несчастье.

Наконец, старушка отправилась во дворец и все-все царевичу рассказала. Сначала Омар и верить ей не хотел. Как же так? Неужели он не знал бы, что с ним — Гатфэ, а не его любимая жена Амина?

Тогда старушка посоветовала ему:

— Ты спроси у своей супруги, когда вы впервые с ней встретились — тогда сразу будешь знать, кто это: Амина или злая колдунья Гатфэ — ее неприятельница.

Омар так и сделал, как ему старушка посоветовала. На следующий день, рано утром, спрашивает он у своей супруги:

— А помнишь ли ты, дорогая, нашу с тобой первую встречу?

Гатфэ громко засмеялась и говорит в ответ:

— Как же могла бы я ее не помнить? Под тем самым темным кипарисом. Как раз ты входил тогда в сад.

Только тогда понял Омар, что его обманула злая Гатфэ. Схватил он свой меч и замахнулся над головой колдуньи, но она вскрикнула визгливо и тут же в мышь обратилась. А любимый кот Амины вскочил, догнал ее, схватил и съел.

Царевич Омар привел свою настоящую жену во дворец, и с этих пор они жили счастливо, а старушка вместе с ними спокойно доживала свой век.

О крокодиле и обезьяне (Индийская сказка)

Давным-давно, много лет тому назад, когда в государстве Бенарес господствовал Великий Брахмадатта, у подножия Гималаев, на берегу реки Ганг, жила обезьяна. Она была сильная, большая, ловкая и гибкая. И в то же самое время в водах Ганга жили крокодил с крокодилихой.

Однажды жена крокодила увидела, как обезьяна пьет воду из реки, и говорит:

— О супруг мой, эта обезьяна мне определенно нравится. Ох, как хотелось бы мне съесть ее сердце!

— Ну, что ты, дорогая! — ответил ей крокодил. — Мы живем в воде, а обезьяна — на суше. Как же мне поймать ее?

— Как хочешь, так и лови, — стояла на своем крокодилиха. — Об одном помни: если ты не дашь мне отведать сердца обезьяны, — жить не буду.

— Ну, хорошо, хорошо, — начал успокаивать ее не на шутку перепуганный крокодил. — Только не огорчайся, моя любимая. Я уже все обдумал и вот увидишь — скоро тебе удастся съесть сердце обезьяны.

Обезьяна в это время, напившись воды из Ганга, легла отдыхать на его берегу. Крокодил подплыл к ней поближе и говорит:

— О принцесса обезьян! Почему я вижу тебя столь часто на этом берегу реки, где тебе приходится есть лишь одни горькие и твердые плоды, в то время как там, напротив, на другом берегу Ганга, ты нашла бы бесчисленное множество сладких фиг, бананов, плодов манго, «хлебного» дерева и много других вкусных фруктов? Почему ты туда никогда не наведаешься? Разве не хотелось бы тебе насладиться такими яствами?

— Но послушай, царь крокодилов, — говорит обезьяна. — Ганг ведь велик, глубок и широк. Как же мне перебраться на тот берег?

— О, это мелочи! Стоит тебе лишь захотеть, я охотно переправлю тебя на своей собственной спине на тот берег.

— Неужели? Неужели ты был бы так добр ко мне? — спрашивает его обезьяна.

— Да это сущие пустяки, уверяю тебя, моя дорогая подружка. Ну, иди сюда, поближе ко мне, прыгни мне на спину, — сказал крокодил сладким голосом, подставляя свое огромное туловище.

Обезьяна — гоп! — вскочила на его спину, и они поплыли.

Когда они уже оказались на самой середине Ганга, крокодил вдруг приказал обезьяне:

— Ну, а теперь слезай.

— Что ты, мой дорогой, ведь еще так далеко до берега!

— Слезай сейчас же! Прыгай в воду! — повторил крокодил.

— Друг мой! Что это означает? Ведь ты же не хочешь меня утопить?!

— Ничего не поделаешь, дорогая! Моя супруга решила непременно попробовать твое сердце. Придется мне отдать ей тебя на съедение, иначе она грозится умереть, — ответил крокодил.

— Хорошо, что ты мне сказал об этом, драгоценнейший, — ответила ему обезьяна. — Я должна признаться тебе, что мы, обезьяны, без конца перескакивающие с дерева на дерево, с ветки на ветку, уже давно потеряли бы свои сердца, если бы они у нас, как у других животных, были в груди.

— Как так? А где же тогда твое сердце? — удивился крокодил.

Обезьяна показала ему высокую пальму, всю усыпанную кокосовыми орехами, и говорит:

— Посмотри, видишь там, высоко на дереве, висят наши сердца.

— Х-ха, а я не знал этого. Что ж мне теперь делать? Где же я возьму твое сердце для моей любимой супруги? — огорчился крокодил.

— Не печалься, мой превосходный из превосходных королей крокодилов, — говорит ему обезьяна. — Ты доплыви со мной до самого берега, а я тебе тут же сердце мое принесу.

Когда крокодил доплыл уже до самого берега вместе с обезьяной, она вскочила на пальму и давай насмехаться над ним:

— О почтенный глупый крокодил! И ты поверил мне, что я сердце свое повесила на пальме? Вот уж не знала я, что ты до такой степени неумен. Ну, а теперь как следует стереги свои сладкие плоды — бананы, фиги и орехи, которыми ты собирался меня угостить. А своей милой супруге передай, как горько я сожалею о том, что она не смогла позавтракать моим сердцем. Ха, ха, ха, — поистине, дураков сеять не надо, они сами родятся.

И обезьяна, продолжая смеяться от всего сердца, взобралась на самую верхушку пальмы, а печальный крокодил поплыл к своему дому.

О плачущих и смеющихся яблоках (Сирийская сказка)

У великого падишаха был единственный сын по имени Хаджаф. Однажды Хаджаф скакал галопом на вороном коне и, разогнавшись, наскочил на какую-то старушку, несущую на голове кувшин с водой. При виде черного всадника, мчащегося прямо на нее, старушка перепугалась, задрожала, кувшин ее опрокинулся и, упав на землю, разлетелся на мелкие кусочки. А Хаджаф громко засмеялся и пришпорил коня.

— Пусть даже яблоки в твоих руках будут плакать! — бросила старушка вслед исчезающему вдали злому всаднику.

Все это видел молодой бедный гончар Хуссейн, выделывавший из глины красивые миски, кувшины и другую посуду. Подошел он к старушке и подал ей свой только что обожженный на огне кувшин:

— Вот, тебе, матушка, новый кувшин вместо старого.

Старушка вытерла слезы, взяла из рук Хуссейна новенький кувшин, поблагодарила его и произнесла такое заклинание:

— Пусть даже яблоки в руках твоих смеются, добрый гончар!

А молодой принц Хаджаф потерял с тех пор покой: день и ночь только и думал о чудесных яблоках, которые видел во сне и наяву, вдыхая их запах. Он обо всем на свете забыл, лишь каждого встречного расспрашивал, не слыхал ли кто что-либо о такой стране, где растут чудесные яблони, которые приносят смеющиеся и плачущие плоды. Наконец, он решил пуститься на поиски такой яблони по белому свету.

— Прощай, отец, — сказал он падишаху. — Либо добуду я чудесные яблоки, либо погибну.

Отец слезы с глаз своих вытер, благословил сына в дорогу и дал ему скакуна.

На рассвете князь Хаджаф покинул отцовский дворец и пустился в путь.

Он ехал по бесконечным степям и диким лесам, долго-долго, пока не оказался у подножия высокой горы. Там рос старый дуб, которому исполнилось тысяча и семь лет. Из-под его корней били три родника, а от них дорога разветвлялась в трех направлениях.

— Напейся моей воды, — слышит Хаджаф голос первого родника, — и ты будешь богаче самого багдадского султана.

— О, зачерпни моей воды, юноша, и ты будешь управлять великим царством, — прожурчал второй.

— Если ты утолишь жажду моей водой, то станешь обладателем яблок, которые смеются и плачут, — прожурчал третий родничок.

— Есть у меня и богатство, и власть, — воскликнул Хаджаф. — Мне нужны одни лишь волшебные яблоки.

Он напился воды из третьего источника и двинулся по его течению.

Долго ехал Хаджаф, так долго, что не счесть дней и ночей, проведенных им в пути.

Узеньким ручейком вода из этого источника все плыла и плыла дальше, потом разлилась в широкую реку, потом впала в море, смешивая свое течение с его солеными волнами. Остановился Хаджаф на берегу и вглядывается в безбрежную морскую даль.

— Куда же ты меня привела, вода? Куда же ты меня, река, завела? — сердито жалуется он высокому небу.

И тут водяная куропатка к берегу подплывает, ударяет своими крылышками о волны и кричит во все свое горлышко:

— Пию, пию, пию, пию! Иди вправо, иди вправо! Пию, шло! — и, нырнув в волны, она уплыла в морскую даль.

Повернул Хаджаф своего коня вправо, мчится через рвы, через скалы — снова перед ним большая река. А на берегу ее сидит женщина с младенцем на руках и громко плачет. Промчался мимо них на своем коне Хаджаф, даже не глянув в их сторону, не спросив, почему женщина плачет. Только на всем скаку влетел он в реку на коне и вплавь на другой берег перебрался.

— Заплачут яблоки в ладонях твоих, ох, заплачут, — произнесла незнакомка, глядя вслед исчезающему вдали всаднику.

В это время у реки оказался молодой гончар. Увидел он плачущую женщину с ребенком и спрашивает ее:

— О чем ты плачешь, добрая женщина?

— Я плачу потому, что не могу с ребенком через глубокую реку перейти. Вот уже ночь приближается, а до дома еще так далеко.

Хуссейн перенес через широкую реку мать с ребенком, а она его такими словами поблагодарила:

— Пил ли ты воду из третьего источника, что бьет под старым дубом, которому уже тысяча и семь лет?

— Пил, — отвечает он.

— А пошел ли ты вдоль потока, плывущего из третьего источника?

— Пошел. К широкому морю я вышел, чтобы найти эти райские яблочки, которые смеются и плачут. Ведь с тех пор, как я услышал о них, я все забросил — дом, мастерство, старых своих родителей оставил и отправился по белому свету скитаться. Вот так все ищу и ищу, — пожаловался Хуссейн. — Пока не найду их, — нет для меня жизни, счастья и покоя.

— Кто ж тебе дорогу показал? Не водяная ли куропатка? — спрашивает его незнакомка.

— Да, — «направо иди», — велела она мне. Вот я и пошел, пока сюда не добрался.

— Ну, так слушай, Хуссейн, да ни слова не пророни из того, что я тебе скажу. Чуть свет ты выйдешь и пойдешь к склону той горы, что синеет на горизонте. Там ты увидишь яблоневый сад, окруженный высокой стеной. Он принадлежит принцессе Заире Прекрасной, это оазис среди пустыни. Но в этом саду растет только одна яблоня, плоды которой смеются и плачут. Она растет под самым окном принцессы. Никто не стережет этого дерева, но еще никогда человеческая рука с него ни одного яблока не сорвала. Как только кто-нибудь потянется за яблоком, ветви яблони тут же вверх отскакивают. Только перед тобой, — одним-единственным, Хуссейн, яблоня низко наклонит свои ветви, и только в твоих руках ее яблоки засмеются. Ты будешь самым счастливым в мире человеком. Когда ты окажешься уже в саду принцессы, то легко отыщешь чудесное дерево — к нему приведет тебя жемчужный смех яблочек. Не забудь только — обопрись ладонью о ствол дерева и скажи: «Прислала меня Фатьма».

Хуссейн хотел еще расспросить незнакомку, поблагодарить ее за добрые советы, но никого уже возле него не было. Добрая волшебница исчезла в вечерней мгле.

Чуть свет поднялся Хуссейн и пустился в путь к саду Заиры. А в саду он сразу нашел дорогу к чудесной яблоне: жемчужный смех ему сопутствовал — это румяные яблочки смеялись, радовались.

Хуссейн оперся ладонью о ствол дерева и повторил слова доброй волшебницы. И вот, яблоня тут же склонила перед гончаром свои ветви, и засмеялись румяные яблочки, сами в его руку падая. Хуссейн выходит из сада Заиры, а яблоки ему со всех сторон песнь о счастье поют, и сердце его удивительной радостью начало наполняться.

В ту минуту, когда он так радовался своим яблокам и нарадоваться не мог, послышался голос:

— Эй ты, бродяга, что это у тебя там в руках?

Смотрит Хуссейн, а перед ним всадник на вороном коне, одежда на нем богатая и красивая, вся золотом блестит. Наверное, князь какой-нибудь. А на яблоки Хуссейна так поглядывает, как будто бы глазами их съесть хочет.

— Мои яблоки чужих рук не любят, государь, — говорит Хуссейн.

— Ты, собака, как ты смеешь так отвечать сыну самого падишаха! — закричал на него в гневе Хаджаф, ударил Хуссейна мечом по голове, яблоки схватил, пришпорил коня и галопом поскакал дальше. Но следом за ним громкий плач яблок раздался.

Долго лежал Хуссейн в беспамятстве на дороге. Добрые люди его тут и нашли, с земли подняли, раны его перевязали. А когда он выздоровел, вернулся домой к старым родителям и снова начал горшки лепить и обжигать их в печи.

В то же время по всему царству разошлась весть о том, что Великий Багдадский султан ищет смельчака, сорвавшего яблоки в саду его дочери Заиры. Только тому решил он отдать в жены свою дочь, кому чудесная яблоня сама в руки свои яблоки стряхнула.

Мрачный сидит на террасе своего дворца сын падишаха. Поглядывая на яблоки, он думает: «Может быть, они перестанут плакать, если я сделаюсь супругом Заиры? С тех пор, как я их отобрал у этого дерзкого бродяги, они ни разу даже не засмеялись, только плачут да рыдают. Мне весь свет даже опротивел».

Собрал Хаджаф большую свиту, отец его, падишах, велит сто подвод с подарками выслать, а уж сколько слуг, поваров с поварятами, старших конюхов, охотников со сворами гончих собак — любимцев молодого господина, сколько сокольничих с соколами на плечах, сколько слуг для покоев, для стола и ложа, сколько нарядов и шатров сына падишаха — всего и не счесть!

Среди слуг Хаджафа находился и молодой гончар Хуссейн. Он услышал о караване молодого князя, отправляющемся к Заире, яблоня которой приносила райские яблочки, и решил любой ценой туда попасть. Среди сотен слуг сын падишаха его не узнает, а он будет стараться не попадаться ему на глаза. И судьба над ним еще, может быть, смилостивится, и ему еще приведется услышать смех волшебной яблони, без которой ему теперь и жизнь не мила стала. Так он и сделал. Попросился в помощники к повару и отправился в путь.

Приехал Хаджаф со всей своей огромной свитой в сад Заиры, с султаном и его дочерью поздоровался, изысканный поклон им отвесил, подарки свои перед ними разложил.

— Это ты и есть тот самый человек, который с дерева принцессы Заиры яблоки сорвал? — спрашивает его султан.

— Да, мой господин, — гордо отвечает Хаджаф.

— Отец, — говорит Заира, лицо которой оставалось прикрытым густой вуалью, — пусть же этот рыцарь покажет мне яблоки.

Хаджаф поднял в своих руках кверху румяные, как кораллы, яблоки — по всему саду разнесся такой плач и рыдания, такие жалобные стоны, что все вокруг как будто онемели от печали.

А принцесса Заира сказала тогда султану:

— Отец мой! Ты ведь хорошо знаешь, что только тому я могу отдать свою руку, у кого в ладонях яблоки засмеются. Видно, этот рыцарь нечестным путем эти яблоки раздобыл, раз они так плачут и так жалуются.

Как только услышал эти слова князь Хаджаф, воспылал он страшным гневом и даже весь затрясся от злобы и обиды. А плачущие яблоки из рук его выскользнули и по дорожке покатились, все еще продолжая рыдать и всхлипывать. Катятся они, катятся по земле, пока к самым ногам помощника повара не докатились. Нагнулся Хуссейн, в ладони плачущие яблочки взял, а они сразу же принялись смеяться. И так они смеялись, так закатывались смехом, что весь сад наполнился весельем и радостью.

— Отец! Вот он, тот, которого мне судьба предназначила, — сказала Заира.

Так гончар Хуссейн, бедный помощник повара, стал супругом прекрасной Заиры.

Об умолкнувшей дочери султана (Турецкая сказка)

У Великого Шаха был единственный сын по имени Хассан. Отец осыпал сына золотом, исполняя любое его желание. Но Хассан все оставался печальным, мрачным, ничто его не радовало — ни богатства неисчислимые, ни великолепные кони, ни соколиная охота, ни музыка, ни пение, ни танцы.

Хассан говорил:

— Отец мой, скучно мне в твоем дворце.

Однажды Хассан пришел к отцу и сказал:

— Я хотел бы, чтоб у меня был дворец в горах и чтобы у его подножья били два потока: один — молочный, а другой — медовый.

— Сын мой, — сказал шах, — я готов сделать для тебя все, что только может пожелать твое сердце. Но того, что ты сейчас просишь, я не в силах исполнить. Выше человеческих сил — заставить течь молочные и медовые реки.

А Хассан с этих пор еще больше помрачнел. Никогда уже улыбка не появлялась больше на его лице. И не дай бог, если кому-нибудь случалось рассмеяться в его присутствии.

Однажды ехал Хассан по улице города. Все ему дорогу уступают, падают ниц перед сыном султана. В это время он увидел женщину с кувшином на голове. Подъехал он вплотную к ней, протянул руку и сбросил кувшин с ее головы.

На землю полилась струя молока из разбитого кувшина, а старуха с плачем убежала.

— Ох ты, моя горькая доля! — причитала она. — Даже и пожаловаться мне некому, — ведь это сын самого Великого Шаха меня так обидел!

На второй день снова ехал Хассан на своем вороном коне по городу. Все расступаются, лицом на землю падают. В это время из-за угла выходит какая-то старушка с кувшином на голове. Прежде, чем она заметила принца, он уже сбил кувшин с ее головы. Льется струя золотистого меда из разбитого жбана, старушка плачет, а Хассан как захохочет:

— Ха, ха, ха! Вот они — мои потоки меда и молока!

— В наказанье за это ты полюбишь умолкнувшую дочь султана! — воскликнула вдруг старушка и исчезла за углом.

С этих пор ни минуты покоя не знал Хассан. Днем и ночью только и думал он об этой умолкнувшей дочери султана, которую суждено ему полюбить. В конце концов он пришел к отцу и говорит ему:

— Отец, за всю свою жизнь я тебя уже ни о чем больше никогда не попрошу. Ничего мне не надо, все мне немило, пока я умолкнувшую дочь султана не возьму себе в жены.

Созвал тогда шах совет, во все стороны света своих гонцов выслал, всех расспрашивает, но никто об умолкнувшей дочери султана не слышал.

Хассан приказал весь город обыскать, чтобы найти старушку, которой он разбил жбан. Все напрасно. Исчезла она без следа, как сквозь землю провалилась.

Снова Хассан пришел к шаху и говорит:

— Позволь мне, батюшка, в белый свет пуститься, поискать умолкнувшую дочь султана! Все равно нет мне без нее ни жизни, ни смерти!

Что же было делать старому шаху? Благословил он своего единственного сына, которому суждено было стать опорой его трона, и отпустил его в широкий свет.

Как долго Хассан ехал, какие приключения встретили его на пути, — всего этого и на верблюжьей коже не описать. Случалось ему и с голода чуть не умирать, и рабом-пленником быть у жестоких разбойников, и работать ему приходилось, как самому бедному батраку, но ни разу он от своего слова не отступил, в отцовский дворец не вернулся, только еще больше тосковал по незнакомой ему умолкнувшей дочери султана.

Однажды зашел он в глубокий лес, прилег в траве, на берегу ручейка, и заснул. Когда же он проснулся, то увидел старую женщину, которая стояла у воды и горько плакала.

— Почему ты плачешь, матушка? — спросил ее Хассан.

— А как же мне не плакать, если сын шаха, играя, разбил мой жбан с медом и жбан с молоком. А сейчас вот я и новые кувшины свои уронила в ручей. О, я несчастная! Что ж теперь я буду делать? — жаловалась она.

На этот раз Хассан в воду прыгнул, со дна ручейка два глиняных жбана достал и старушке их подает. Обрадовалась старушка, не в силах Хассану всю свою благодарность высказать. Наконец, она говорит ему: он уже сбил кувшин с ее головы. Льется струя золотистого меда из разбитого жбана, старушка плачет, а Хассан как захохочет:

— Ха, ха, ха! Вот они — мои потоки меда и молока!

— В наказанье за это ты полюбишь умолкнувшую дочь султана! — воскликнула вдруг старушка и исчезла за углом.

С этих пор ни минуты покоя не знал Хассан. Днем и ночью только и думал он об этой умолкнувшей дочери султана, которую суждено ему полюбить. В конце концов он пришел к отцу и говорит ему:

— Отец, за всю свою жизнь я тебя уже ни о чем больше никогда не попрошу. Ничего мне не надо, все мне немило, пока я умолкнувшую дочь султана не возьму себе в жены.

Созвал тогда шах совет, во все стороны света своих гонцов выслал, всех расспрашивает, но никто об умолкнувшей дочери султана не слышал.

Хассан приказал весь город обыскать, чтобы найти старушку, которой он разбил жбан. Все напрасно. Исчезла она без следа, как сквозь землю провалилась.

Снова Хассан пришел к шаху и говорит:

— Позволь мне, батюшка, в белый свет пуститься, поискать умолкнувшую дочь султана! Все равно нет мне без нее ни жизни, ни смерти!

Что же было делать старому шаху? Благословил он своего единственного сына, которому суждено было стать опорой его трона, и отпустил его в широкий свет.

Как долго Хассан ехал, какие приключения встретили его на пути, — всего этого и на верблюжьей коже не описать. Случалось ему и с голода чуть не умирать, и рабом-пленником быть у жестоких разбойников, и работать ему приходилось, как самому бедному батраку, но ни разу он от своего слова не отступил, в отцовский дворец не вернулся, только еще больше тосковал по незнакомой ему умолкнувшей дочери султана.

Однажды зашел он в глубокий лес, прилег в траве, на берегу ручейка, и заснул. Когда же он проснулся, то увидел старую женщину, которая стояла у воды и горько плакала.

— Почему ты плачешь, матушка? — спросил ее Хассан.

— А как же мне не плакать, если сын шаха, играя, разбил мой жбан с медом и жбан с молоком. А сейчас вот я и новые кувшины свои уронила в ручей. О, я несчастная! Что ж теперь я буду делать? — жаловалась она.

На этот раз Хассан в воду прыгнул, со дна ручейка два глиняных жбана достал и старушке их подает. Обрадовалась старушка, не в силах Хассану всю свою благодарность высказать. Наконец, она говорит ему:

— Попей, сынок, подкрепись. Тебе еще предстоит далекая дорога, прежде чем ты найдешь умолкнувшую дочь султана.

И подает Хассану жбан, только что со дна ручейка раздобытый. А из жбана льется струйка меда и струйка молока.

— Что означают твои слова, матушка? — спросил Хассан нетерпеливо. — Как узнала ты, куда я путь держу? Может быть, ты и умолкнувшую дочь султана знаешь? Скажи мне поскорей, говори же, а то я от любопытства просто умираю.

На это старушка ответила:

— Э-э, она далеко отсюда, за семью горами, за семью реками, молодой господин. В хрустальном дворце она живет, но так высоко, что туда лишь птица может долететь. Лучше возвращайся домой, да брось о ней думать.

— Пусть хоть на самой высокой скале в гнезде орлицы она скроется — я все равно найду ее, — ответил Хассан. — Пусть придется мне погибнуть — все равно я найду ее. Без нее для меня и солнце не светит.

— А раз так, то послушай, что я тебе скажу. Пойдешь вперед, все время прямо и прямо, пройдешь семь рек, пока не доберешься до подножья горы. Придется тебе взойти на семь ее вершин. За седьмой вершиной будет долина, а там, в долине, — город, большой и многолюдный. В этом городе ты купишь себе попугая.

— Вот еще, да на что мне попугай? — засмеялся Хассан.

Но старушка в это же мгновенье исчезла, как будто растаяла в воздухе.

Пошел Хассан вперед, прямо-прямо. Долго он так шел. Его жгло солнце, дождь и ветер его хлестали, голод и жажда его томили, но он не задержался и не свернул с пути. Прошел он семь рек, взошел на семь вершин, пока не увидел зеленую долину, а в ней — большой и многолюдный город.

Бродил Хассан по улицам, разглядывал все кругом и удивлялся: людей кругом полно — в домах, магазинах, у лотков, а город выглядит как вымерший. Повсюду царит тишина. Ни голоса, ни смеха человеческого не услышишь. Все жители — и старые, и молодые — молчат, как будто воды в рот набрали. Жестами и условными знаками они между собой объясняются, как глухонемые. Даже дети сидят тихие и невеселые, засунув пальцы в рот.

Хассан задает вопрос одному прохожему, второму, расспрашивает продавцов на базаре, но никто ему не отвечает, а лишь, прикрыв пальцами рот, быстро от него удаляются. Наконец, Хассан остановился у лотка торговца фруктами и оливковым маслом. Но торговец только молча подает ему знаки. Купил Хассан у него несколько фиг и фиников, уселся у стены закусить.

В это время услышал он голос:

— Здравствуй, Хассан, сын Великого Шаха!

Вскочил Хассан на ноги, оглядывается, ищет, кто это с ним поздоровался. Но все молчат, никто рта не открывает.

— Здравствуй, Хассан, сын Великого Шаха! — слышит Хассан во второй раз. Смотрит Хассан, на лотке сидит попугай и в третий раз его приветствует:

— Здравствуй, Хассан, сын Великого Шаха!

Хассан так обрадовался звукам человеческого голоса, что сразу же купил попугая у торговца. А попугай уселся ему на плечо и давай болтать.

— Отчего ты печальный такой? Почему загрустил? — спрашивает он.

— Ох, попугай, как же мне веселиться, когда я не знаю, где живет умолкнувшая дочь султана, — отвечает ему Хассан.

Попугай рассмеялся.

— Как же ты не знаешь, где она живет? Да ты ведь сейчас находишься в столице султана. Тут, на этой горе за городом, так высоко, что лишь птица туда долететь может, и живет принцесса в хрустальном дворце.

— Почему же молчит дочь султана? — спрашивает Хассан. — И почему все люди в этом городе молчат?

— А случилось это так, — отвечает ему попугай. — Руки принцессы добивался один великий волшебник, владыка соседнего государства, но дочь нашего султана даже смотреть на него не хотела. Тогда он, из мести, околдовал ее. С тех пор принцесса никому не хочет и словечка вымолвить, с родным отцом не разговаривает, никого видеть не желает, лицо свое под семью покрывалами прячет, приказала выстроить себе хрустальный замок на высокой горе и с тех пор там живет в полном одиночестве.

— Но почему же весь город молчит? — удивляется Хассан.

— Месть этого волшебника поразила всю страну. Его колдовство распространилось на всех ее жителей.

— И сам султан тоже не может говорить? А его придворные, визири, свита?

— И султан, и придворные, и визири, и свита — все потеряли дар речи.

— Как могуществен, однако, должен быть тот волшебник, если так сильно его колдовство! И никому не удастся вырвать принцессу и жителей этого города из-под власти этого проклятия? — воскликнул Хассан.

— Многие пытались, но все погибли. Никому не удалось прервать молчание дочери султана, никто не в силах заставить ее заговорить.

Хассан, выслушав рассказанную попугаем историю, глубоко задумался над чем-то, а потом опоясался толстой веревкой, взял в руки топор и сказал:

— Ну, мой друг, пора в путь.

— Куда же ты идешь, господин мой, если можно поинтересоваться? — заверещал попугай, повернув голову набок и переступая на плече своего нового хозяина с ноги на ногу.

— К дворцу умолкнувшей дочери султана, — воскликнул Хассан. — Нечего мне время терять и ждать.

— Ох-хо-хо, это мне нравится: ты смел и отважен, мой господин! Я буду в пути думать только о том, как бы помочь тебе…

Нелегко было Хассану добираться до хрустального дворца. Гора была такая высокая, что дух захватывало, крутая и гладкая, как ствол пальмы, и скользкая. На ней не было ни деревца, ни травки, ни выступа, ни щели, не за что даже было ухватиться. Десять раз Хассан взбирался на ее вершину и уже, казалось, вот-вот ухватится за стену дворца, как вдруг ступни его начинали скользить, и он снова съезжал вниз. Если бы не был он привязан толстой веревкой к скале, то наверняка бы погиб.

Наконец вырубил Хассан топором в каменной глыбе ступеньки и взобрался на дворцовую башню. А попугай изо всех сил вцепился когтями в плечо Хассана и закричал:

— Ур-р-ра! Половина победы — за нами! А сейчас, послушай-ка, господин, что я придумал. Если будешь слушаться моего совета, то увидишь, что и дальше для нас все хорошо сложится.

— Каков же будет твой совет? — спрашивает Хассан.

— Ты возьмешь меня с собой, когда войдешь в этот дворец. В первом зале никого не будет, во втором и третьем также будет пусто, а в четвертом ты увидишь льва, но не пугайся его, — если он увидит меня на твоем плече, то не бросится на тебя: ведь когда-то я спас ему жизнь, и с тех пор мы с ним в дружбе.

В пятом зале огромный тигр будет поджидать смельчаков, которые пытаются нарушить покой принцессы. Но со мной тебе и тигра не следует бояться. Только остановись перед ним и произнеси такие слова: «Я иду от потока, что молоком и медом течет. Я принес тебе привет от семьи твоей. Как поживают твоя жена и твои дети?» Тигр тогда лишь хвостом о пол ударит и пропустит тебя. В шестой комнате тебе преградят дорогу слуги принцессы. Но ты им скажи: «Я пришел спасти вашу госпожу». Тогда стража вложит мечи в ножны и откроет перед тобой двери зала, в котором находится принцесса с молчащими устами.

— Не боюсь я ни льва, ни тигра, ни мечей, ни смерти, — ответил Хассан. — Одного лишь боюсь, что не удастся мне освободить принцессу от проклятия.

— В том-то и все дело! — говорит попугай. — Это будет самым трудным, но мы попробуем.

— Говори скорей, что же ты придумал. Я вижу, — ты птица опытная, разума тебе ни у кого занимать не надо.

— Да, немного мозгов в голове моей еще найдется, — отвечает попугай, скромно опуская очи долу. — Так послушай: дочь султана сидит в зале на софе, а за ней на низеньком столике стоит золотой подсвечник с семью рожками. Лицо принцессы закрыто семью покрывалами. Уже несколько лет она не желает видеть света белого, слушать никого не желает, говорить ни с кем не хочет. Как только ты войдешь в комнату, сразу же посади меня сзади на подсвечник. Потом любезно поклонись принцессе, осведомись о ее здоровье, далее начни рассказ о своей любви, а впрочем, можешь начать говорить о чем тебе вздумается, — она все равно ни одним словом тебе не ответит. Наконец, если она все еще будет молчать, ты скажи:

«Ты не хочешь, о моя госпожа, даже говорить со мной, хоть я сто раз для тебя своей жизнью рисковал. Но, может быть, у этого золотого подсвечника окажется более мягкое сердце, чем у тебя. Да благословит тебя Аллах, подсвечник! Как идут твои дела?»

— А дальше что? — спрашивает Хассан.

— Посмотрим, — отвечает попугай.

Хассан посадил попугая себе на плечо и переступил порог хрустального дворца. Проходит он по пустым залам, золотом и серебром сияющим, в четвертом зале его свободно лев пропустил, в пятом — тигр приветливо помахал хвостом, в шестом — стража спрятала в ножны свои мечи и молча открыла перед ним двери в покои принцессы.

Вошел Хассан и глаза зажмурил от блеска и сияния. Принцесса сидела на софе под семью покрывалами. Но несмотря на это, сквозь покрывала таким светом сияла ее красота, что и описать невозможно. Посадил Хассан попугая на подсвечник, а потом вперед прошел, перед дочерью султана склонился низко-низко и начал такую речь:

— О прекрасная из прекрасных, украшение солнечного дня, тебе, которая своей красотой заставляет даже месяц стыдиться, принес привет Хассан — сын Великого Шаха. Я пришел сюда с конца земли, чтобы отдать дань твоей красоте и стать твоим слугой. Хоть и скрываешься ты за семью вуалями, о самая прелестная из всех звезд небосвода, но мое истосковавшееся сердце сразу узнало тебя. О, промолви хоть одно слово, госпожа моя, приоткрой хоть краешек твоих покрывал в знак того, что ты благосклонно выслушала меня.

— В том-то и все дело! — говорит попугай. — Это будет самым трудным, но мы попробуем.

— Говори скорей, что же ты придумал. Я вижу, — ты птица опытная, разума тебе ни у кого занимать не надо.

— Да, немного мозгов в голове моей еще найдется, — отвечает попугай, скромно опуская очи долу. — Так послушай: дочь султана сидит в зале на софе, а за ней на низеньком столике стоит золотой подсвечник с семью рожками. Лицо принцессы закрыто семью покрывалами. Уже несколько лет она не желает видеть света белого, слушать никого не желает, говорить ни с кем не хочет. Как только ты войдешь в комнату, сразу же посади меня сзади на подсвечник. Потом любезно поклонись принцессе, осведомись о ее здоровье, далее начни рассказ о своей любви, а впрочем, можешь начать говорить о чем тебе вздумается, — она все равно ни одним словом тебе не ответит. Наконец, если она все еще будет молчать, ты скажи:

«Ты не хочешь, о моя госпожа, даже говорить со мной, хоть я сто раз для тебя своей жизнью рисковал. Но, может быть, у этого золотого подсвечника окажется более мягкое сердце, чем у тебя. Да благословит тебя Аллах, подсвечник! Как идут твои дела?»

— А дальше что? — спрашивает Хассан.

— Посмотрим, — отвечает попугай.

Хассан посадил попугая себе на плечо и переступил порог хрустального дворца. Проходит он по пустым залам, золотом и серебром сияющим, в четвертом зале его свободно лев пропустил, в пятом — тигр приветливо помахал хвостом, в шестом — стража спрятала в ножны свои мечи и молча открыла перед ним двери в покои принцессы.

Вошел Хассан и глаза зажмурил от блеска и сияния. Принцесса сидела на софе под семью покрывалами. Но несмотря на это, сквозь покрывала таким светом сияла ее красота, что и описать невозможно. Посадил Хассан попугая на подсвечник, а потом вперед прошел, перед дочерью султана склонился низко-низко и начал такую речь:

— О прекрасная из прекрасных, украшение солнечного дня, тебе, которая своей красотой заставляет даже месяц стыдиться, принес привет Хассан — сын Великого Шаха. Я пришел сюда с конца земли, чтобы отдать дань твоей красоте и стать твоим слугой. Хоть и скрываешься ты за семью вуалями, о самая прелестная из всех звезд небосвода, но мое истосковавшееся сердце сразу узнало тебя. О, промолви хоть одно слово, госпожа моя, приоткрой хоть краешек твоих покрывал в знак того, что ты благосклонно выслушала меня.

Но напрасно Хассан просил принцессу. Напрасно он умолял ее, напрасно ей о своей любви рассказывал. Она молчала, как будто и не слышала слов его.

Наконец сын шаха рассердился:

— Видно, твое сердце из камня, о госпожа моя, если на все мои просьбы ты остаешься бесчувственной. Даже немой подсвечник, и тот бы, наверное, заговорил, если бы его так горячо просили, как я — тебя, упрямая принцесса! Приветствую тебя, золотой подсвечник! Как твое здоровье?

— Здравствуй Хассан, мужественный сын Шаха! Благодарю тебя за приветствие, — ответил попугай из-за подсвечника.

Принцесса беспокойно задвигалась под всеми своими покрывалами, но по-прежнему не вымолвила ни слова.

— Как ты поживаешь? — спросил далее Хассан у подсвечника.

— О, неплохо я живу. Только ужасно мне скучно в этом дворце. Бр-р! Все молчат, как зачарованные, кругом мертвая тишина царит, печаль, ни посмеяться не с кем, ни пошутить. Ведь ты — первый, который за долгие годы обратился ко мне по-человечески. Но что же привело тебя сюда, в наше царство молчания?

— Я пришел сюда, чтобы освободить принцессу и ее народ от колдовства.

— О, это дело нелегкое, — отозвался попугай из-за подсвечника, — пожалуй, еще более трудное, чем добиться руки царевны Кашмира.

— А что же случилось с царевной Кашмира? — спросил тогда Хассан.

— Как? Ты не знаешь истории о царевне Кашмира? — удивился попугай. — Так я тебе расскажу:

Давным-давно царствовал в Кашмире великий царь. У него была дочь необычайной красоты. Ее руки добивалось немало князей и царевичей со всего света. В это время в царстве Кашмира жили три друга. Они были очень бедны и поэтому решили пуститься в путь, чтобы поискать себе по белому свету счастья. Долго бродили они по полям и лесам, пока не оказались на перекрестке дороги. Там они решили, что расстанутся, и каждый пойдет своим путем. Тут же, на перепутье, они закопали три перстня. Уговорились так: кто первым вернется, тот свой перстень выкопает и будет дожидаться остальных.

Разъехались они в разные стороны, а когда снова встретились на перепутье, каждый из них рассказал о своих приключениях. Каждому хотелось как можно скорее похвалиться, чему он за странствия свои научился.

Один сказал: «Если нужно, я могу стать невидимкой». Другой сказал: «Я научился лечить любую, даже самую опасную болезнь». Тогда третий говорит: «А я за один час могу проделать путь, на который люди тратят целый год».

И вдруг услышали они звуки труб, шум, крик, топот лошадей. Это царские глашатаи трубили, объявляя на все четыре стороны света о том, что царская дочь умирает, осталось ей жить только один час, и кто из царских подданных сможет спасти ее жизнь, тот получит ее руку и царский трон.

«Говорит великий владыка Кашмира! Говорит великий владыка Кашмира! Слушай, народ! Слушай! Спасайте царевну! Спасайте царевну!» — кричали глашатаи.

Три друга переглянулись.

Один говорит: «Я приготовлю такое лекарство, что царевна сразу выздоровеет. Мне нужны только травы, которые стережет дракон в своем подземелье, неподалеку от нас».

Другой сказал: «Это проще простого. Я сделаюсь невидимым, прокрадусь в подземелье и сорву эту целебную траву, но царский дворец находится так далеко отсюда, что надо целую неделю ехать туда, а царевне всего-то жизни остался один-единственный час».

И тут отозвался третий из друзей:

«Не беда, я это лекарство в мгновенье ока во дворец принесу и больной царевне подам».

Как решили — так и сделали. Один из них трав нарвал, другой лекарство приготовил, а третий, как на крыльях, полетел с ним ко дворцу.

Как только царевна выпила несколько капелек лекарства, к ней сразу же вернулись жизнь и здоровье.

— А теперь, — закончив сказку, снова обратился попугай к Хассану, — скажи мне, Хассан, сын Великого Шаха, кому же из троих друзей отдал бы ты руку царевны?

— Совершенно ясно, мой дорогой подсвечник, — тому, кто приготовил лекарство. Ведь без лекарства царевна не выздоровела бы.

— А вот я отдал бы первенство тому, кто, став невидимым, нарвал лечебной травы в драконовом подземелье, — возразил попугай. — Без этой травы ведь нельзя было бы приготовить этого лекарства.

— Ты не прав, мой подсвечник, — возразил ему Хассан. — Ведь сама по себе трава не имела живительной лечебной силы, лишь тот из троих друзей, кто обладал умением составлять лекарства и знал тайны всех болезней, мог приготовить микстуру, которая и спасла царевну от смерти. На месте ее отца ему лишь отдал бы я в жены свою дочь.

— Ни тот, ни другой, а только третий достоин того, чтобы в награду стать супругом царицы! — вдруг раздался голос принцессы, приподнявшей края своего покрывала из семи вуалей. — Чего стоит даже самое лучшее лекарство, если его дать больному слишком поздно?!

— Вот так да! — закричал, слетев с подсвечника, попугай, весь напыжившись от гордости. — Наконец-то ты заговорила, принцесса! Ну, Хассан, сын Падишаха, кажется ты не проиграл от моих советов?

С этих пор все колдовство кончилось. Вся страна словно ожила. Люди кричали, перекликались, смеялись радостно, дети пищали, верещали и пели, нахохотаться вдоволь не могли.

Принцесса с молчащими устами покинула свой хрустальный замок, семь покрывал с лица своего сорвала. Султан, освободившись от злых чар, отдал ее в жены Хассану, который увез ее во дворец Великого Шаха.

— А что же случилось с попугаем? — спросите вы.

Он полетел в лес, к потоку, молоком и медом текущему.

Нигродха — король газелей (Индийская сказка)

Давным-давно, много лет тому назад, поселились в лесу два огромные стада газелей. Царем одного стада был красивый вожак Нигродха. Глаза его были, как круглые драгоценные камни, рога его — точно вылитые из серебра, шерсть была золотистая, ноги — стройные, тело — гибкое. Он был силен, как олень, вынослив и чуток. Тысяча газелей счастливо жила с таким вожаком.

А вблизи паслось другое стадо газелей под предводительством вожака Сакхи. Он также был красивый и сильный, и его шерсть, так же, как и у Нигродхи, переливалась золотом. Пятистам газелей под его опекой всегда жилось спокойно.

Вот в этих-то лесах охотился мощный владыка царства Бенарес по имени Брамадатха. Пришлось ему по вкусу мясо газелей. С тех пор не проходило недели, чтобы он не выбирался на охоту вместе с огромной сворой собак и толпой охотников.

Советники Брамадатха решили:

«Если наш король и владыка так любит газелье мясо, надо будет согнать всех газелей в большой парк, где растет свежая трава и текут ручейки. Там будет для них и еда, и вода для питья. Парк можно огородить, ворота замкнуть, и у ворот поставить сторожей».

Так они и сделали. Приказали своим охотникам загнать газелей из леса в королевский парк, огороженный высокой стеной и хорошо охраняемый.

Когда закрылись за стадами Нигродхи и Сакхи тяжелые ворота, визири отправились к королю и сказали:

— Наш король и господин! Больше тебе не придется охотиться в лесу на газелей — мы согнали их в твой парк.

Услышав такие слова, король приказал везти его в парк, чтобы он мог полюбоваться на газелей.

Королевские слуги привели к его величеству Нигродху и Сакхи. Посмотрел король на прекрасных газелей, на их золотистую шерсть, на их серебряные рога, полюбовался ими и так сказал:

— Я приказываю, чтобы эти две золотые газели были неприкосновенны. Ни стрела, ни топор, ни копье отныне не должны их коснуться.

С этих пор король начал часто приходить в парк полюбоваться на газелей, но иногда он брал с собой лук и стрелы, чтобы подстрелить одну-другую. Нередко в парке появлялся и королевский повар с приказом убить несколько газелей для королевского пира.

Безмерная печаль воцарилась тогда в стадах Нигродхи и Сакхи. Однажды Сакхи созвал к себе всех газелей и говорит им:

— Братья и сестры! Я приказываю вам с этих пор установить порядок, кому из вас и когда придется подставить свои головы под топор. Это по крайней мере избавит вас от неизвестности и непрерывного чувства страха в ожидании смерти.

И с этих пор в стаде Сакхи все происходило по заранее установленному плану. Но однажды пришла очередь поплатиться головой газели, у которой были маленькие детеныши.

— Государь, сегодня мой черед положить свою голову под топор. Но что станет с моими малышами? Кто их накормит? Ведь это будет несправедливо, если они погибнут вместе со мной! Освободи меня, государь, пока не вырастут мои дети.

— Сестра, ты требуешь невозможного, — ответил ей Сакхи, — я не могу никого послать на смерть вместо тебя.

Бедная газель, не найдя поддержки у своего царя, со слезами на глазах бросилась к вожаку другого стада — царю Нигродхе.

Нигродха выслушал слова несчастной матери и сказал:

— Иди с миром обратно, моя сестра, и не беспокойся за своих детей. Ты не погибнешь.

Потом Нигродха явился к повару и сам положил свою голову под топор.

— О Нигродха, — удивился повар, — зачем ты подставляешь свою голову под топор? Ведь наш государь обещал неприкосновенность тебе и твоему родственнику Сакхи.

— Делай свое дело, — ответил ему Нигродха.

Но повар побоялся царского гнева и не пожелал нарушить приказ его величества. Пришел он к царю и обо всем ему рассказал. Царь уселся в золотую карету и приказал везти его в парк.

Увидев Нигродху, подставившего в ожидании топора свою голову на деревянный чурбан, он воскликнул:

— Дорогой друг! Царь газелей! Почему ты так поступаешь? Ведь я пообещал тебе полную неприкосновенность! Ни стрела, ни копье, ни топор не тронут тебя! Почему же ты подставляешь свою голову под топор?

— Великий царь! — ответил ему Нигродха, — ко мне пришла газель-мать и сказала: «Сегодня моя очередь идти на смерть. Но у меня маленькие дети, и они погибнут, если я не накормлю их своим молоком». — Мог ли я вместо нее послать на смерть какую-нибудь другую газель? Поэтому-то я и пришел сегодня сюда сам, мой господин.

На это царь ответил ему:

— Мой друг, даже среди людей не найти такого, кто мог бы с тобой сравняться. Встань, подними голову. Отныне у той газели, для которой ты готов был пожертвовать жизнью, не упадет, как и у тебя, с головы ни один волосок. Ей я также обещаю неприкосновенность.

— О царь, значит я да та газель — лишь мы вдвоем сможем пользоваться правом неприкосновенности, будем наслаждаться жизнью среди сотен осужденных на смерть? О нет, господин, лучше сразу же отруби мне голову, чтобы не видеть мне больше в глазах моих подданных страдания и вечного страха.

И царь изрек тогда:

— Всем твоим газелям отныне я дарю свободу и жизнь. Доволен ли ты теперь, мой друг?

— Да, мой господин, благодарю тебя! Но что будет с теми газелями, над которыми я не властвую? Ведь все они — мои сестры и братья. Я не смог бы жить спокойно, зная, что они обречены на смерть.

Царь ему тогда сказал:

— И тем газелям я также обеспечу неприкосновенность. С этой минуты ни один из моих охотников не будет на них охотиться.

— Господин мой, газели будут свободны и счастливы, но что будет с другими четвероногими животными? — продолжал Нигродха.

— Я всем им обеспечу безопасность от стрел, копий, капкана и топора.

— О царь! Как ты добр! Как ты велик! Но подумал ли ты о бесконечном множестве птиц? Разве этот летающий род может оставаться под постоянным страхом смерти, в то время, как мы будем наслаждаться жизнью и свободой?

Царь ответил ему:

— Хорошо. Отныне в моем государстве будет запрещено также убивать и птиц.

— О сильный и справедливый владыка! — говорит Нигродха. — И газели, и остальные четвероногие, и птицы будут ограждены от смерти законом. Но как я могу забыть о рыбах, плавающих в морях, реках, прудах и озерах?

— И на них я распространю свою милость, — пообещал царь.

Только тогда Нигродха поднялся и поблагодарил великого царя.

С этой поры в царстве Бенарес все животные, птицы и рыбы были неприкосновенны. Ни один человек не охотился на них, не ловил их, не расставлял на них ни капканов, ни сетей, не бросал в них ни копьем, ни палкой, не метал в них стрел, ни топором, ни ножом не лишая их жизни.

О земле, из которой зубы растут (Нигерийская сказка)

— Давай играть в прятки, зайчик, — сказала однажды ласка.

— Прекрасно! Я охотно поиграю с тобой, — ответил заяц.

— Кто из нас лучше спрячется, так, что другой его не найдет, тот и выиграет, — говорит ласка.

— Тем лучше, — смеется во весь рот заяц. — Уж я-то так могу спрятаться, что ни один охотник меня не найдет.

— Итак, начинаем, — воскликнула ласка.

— Кто первый? — спросил заяц.

— Мы оба начнем игру одновременно, — сказала ласка, — но помни: никто из нас не имеет права подсматривать за другим.

Едва ласка прошла несколько шагов, чтобы спрятаться в кустах, как заяц уже повернул голову, а когда заяц уже приближался к своему убежищу, ласка повела за ним глазами.

Слово за слово — и дошло до ссоры.

— Это ты первая оглянулась! — закричал заяц.

— Неправда! Это ты подсматривал за мной, — кричала ласка.

В конце концов они договорились так: сначала спрячется ласка, а заяц будет ее искать, а потом она будет искать спрятавшегося зайца.

— Начинаем! — воскликнули они вместе.

Быстро понеслась ласка в лес, выкопала себе нору и уже хотела закричать: «Раз, два, три!», как вдруг ей пришла в голову мысль: «А что, если забраться в норку, а из нее лишь зубы выставить? Вот будет весело! Никогда в жизни заяц меня не найдет».

Как задумала, так и сделала.

— Раз, два, три! — слышит заяц, и давай скакать за лаской. Ищет ее, ищет, а найти не может. Вдруг видит издалека из-под земли как бы беленькие корешки вылезают. Посмотрел заяц на них справа, слева, осторожно на цыпочках подобрался, на всякий случай подалеку держится. Что же это такое может быть? Зубы? И вправду — зубы из земли растут! Ну, такого-то уж никто не слыхал и не видал, с тех пор как белый свет существует.

Испугался зайчик, сложил свои ушки на макушке и слушает, а потом как кинется подальше от этих зубов.

— Что с тобой, зайчик? — спрашивает его слон. — Почему ты так убегаешь?

— Ах, ваше величество! Я увидел в лесу нечто страшное. Еще никогда в жизни не встречал я столь ужасной вещи, при одной мысли о которой я начинаю весь дрожать.

— Что же это такое, — скажи мне, зайчик. Мне это очень интересно, — протрубил слон.

— Там из земли зубы растут.

— Мне уже более ста лет, — протрубил слон, — а я еще не слыхивал, чтобы из земли зубы росли. Тру-ру-ру… Зубы из земли?

Он так громко удивлялся, что его услышал буйвол, который пасся неподалеку.

Примчался что было духу и спрашивает:

— Что случилось, ваше величество? Наверное, что-нибудь важное, если ты так громко затрубил?

— Да, — сказал слон, — представь себе, в нашем лесу из земли зубы растут. Я так поражен, что с трудом могу собраться с мыслями. Да, да, зубы, и притом — длинные, как стволы бамбука.

— Нет, нет, не такие уж они большие, — чуть слышно пискнул зайчик.

— Вот уж более ста лет я живу в этих джунглях, — продолжал трубить слон, — а никогда ничего подобного не слышал! Виданное ли это дело — зубы прямо из земли растут!

— И я еще не видел до сих пор такого, — закричал буйвол, да так громко, что его услышал кабан, который сразу же прибежал, чтобы узнать, что случилось.

— Чему я обязан таким счастьем, что ваше достоинство так громко заревело? — спрашивает кабан, низко кланяясь буйволу.

— Знаешь ли ты, что зубы, длинные как лианы, растут из нашей земли? — крикнул ему буйвол.

Кабан так громко хрюкнул от удивления, что тут же в несколько прыжков прискакала антилопа.

— Господин мой, что случилось? Что тебя так огорчает?

— Ох, несчастье, несчастье! Зубы растут из нашей земли! — застонал кабан.

— С тех пор, как живу на свете, я не слышал об этом. Ни мои родители, ни мои прародители мне тоже никогда о чем-либо подобном не рассказывали, чтобы зубы из земли росли. Да это просто невероятно!

— Я думаю, — продолжала антилопа, — что следовало бы пойти в джунгли и там, на месте, получше расследовать это дело.

— Ты права, ступай же, ступай туда, а потом нам все расскажешь! — в один голос закричали слон, буйвол и кабан.

— Да, хорошо вам говорить: «Ступай туда». Ведь я слабее вас, не сумею защититься от врагов. Лучше вы идите, вы такие сильные, мощные, не то, что я — бедная, слабая, нежная антилопа.

— Я бы с удовольствием пошел увидеть, рассмотреть все, — вмешался леопард, — но после вчерашней схватки у меня так болит спина, что я с трудом передвигаюсь.

— Легко сказать — «пойти, увидеть, рассмотреть», — вмешался слон. — А может быть, это какое-нибудь колдовство? Нет, не так-то все просто, как вам кажется. Прежде, чем пойти туда, надо совместно обсудить, с чего мы начнем наш поход и кому идти первому, а кому — последнему.

И слон вместе с буйволом, кабаном, леопардом и другими зверями открыли совет.

А наш зайчик все время сидел и слушал, тихонько притаившись у куста.

— Что с тобой, зайчик? Что тебя напугало? — спросила его черепаха, которая как раз в это время тащилась мимо.

— Ах, — пробормотал заяц, дрожа всем телом. — Я видел, как в нашем лесу из земли зубы растут. Но — ш-ш! Тихо! Сейчас происходит совет главных наших начальников. Они решат, кому первому идти туда.

— А не мог ли бы ты мне показать это место? — попросила черепаха.

— Я боюсь, я очень боюсь, очень-очень! — застонал заяц.

— Ты мне хоть издалека покажи, где это. А они пока пусть советуются. Да ты не бойся, со мной ты в полной безопасности.

— Хорошо, я покажу тебе. Но издалека, — прошептал зайчик. Когда они были уже недалеко от норы, где пряталась ласка, заяц вскрикнул во все горло:

— Там, там! Видишь? Зубы из земли растут! — И улепетнул со всех ног.

А черепаха потихоньку подползла к ямке, посмотрела, увидела, что это всего только зубки ласки, и, схватив ее лапками, спрятала в охотничью сумку, которую носила на своей спине.

— Зайчик! Зайчик! Тебе показалось, — нет тут никаких зубов. Иди — сам увидишь.

Заяц издалека поглядывает, глазам своим не верит. Действительно, никакие зубы из земли больше не торчат.

— Где же они? Ведь не приснилось же мне, я их сам собственными глазами отлично видел.

— Тебе показалось, наверное, — успокаивала его черепаха. — Ну, а сейчас вернемся ко всем.

Черепаха с зайчиком вернулись на полянку, где собрались на совет сильнейшие из сильнейших со всего звериного царства. Но так они были увлечены обсуждением предстоящего похода, что даже внимания не обратили на вновь прибывших.

— Уважаемые господа! — сказала черепаха. — Сделайте мне милость, пожалуйте ко мне в гости. Есть у меня прекрасное пиво, корни кассавы, да и пальмовое вино найдется.

Звери, уставшие от речей на затянувшемся собрании, охотно приняли приглашение черепахи. С удовольствием они закусили кореньями вкуснейшей травы — кассавы, хлебнули по глотку вина, да не по одному и не по два. Но все еще никак не могут покончить с разговорами о зубах, растущих из земли.

— И что ж это на белом свете-то делается, — качал головой слон, — что даже зубы из земли расти начинают. Ну и ну!

Тем временем ласка, которую черепаха выпустила, выбралась спокойно из сумки, взялась лапками за бока и давай хохотать.

— Ха, ха, ха! Вот так история! Ха, ха, ха! Нет, не могу, лопнуть можно от смеха, да и только! Ну и глупы вы, мои дорогие! И как это вы могли поверить бреду, что заяц-обманщик нес. Зубы из земли вырастают! Ха, ха, ха! Нет, это уж переходит, действительно, всякие границы. И при том, кто попался на это — сам слон, его величество, почтенный буйвол, великий кабан! И сам государь-леопард собственной персоной! А хотите знать, как это на самом деле было? Играли мы с зайчиком в прятки. Я спряталась в норе и только зубы из норы высунула. Заяц издалека увидел их и ну — кричать: «Зубы из земли! Зубы из земли! Зубы из земли растут!». Ха, ха, ха! Вот вам и зубы из земли!

— Что это там ласка несет? — закричали звери. — Как смеет она обманывать нас — повелителей лесов! Нет, этого мы не можем позволить! Уж слишком распустила язык эта лгунья! Это зубы-то не растут из земли? Видели ли вы что-либо подобное? Да ведь еще наши прадеды рассказывали нам об этом, а ей, видите ли, захотелось быть самой умной!

Так трубил слон на все джунгли от обиды, а буйвол мычал, леопард фыркал, и только антилопа поглядывала на всех своими ласковыми глазами и приговаривала:

— Ничего не могу я во всем этом понять, ну ничегошеньки!

И не миновать бы бедной ласке беды — поплатилась бы она жизнью за свою речь, если б не была так хитра. Видя, чем дело пахнет, она дала стрекача — только ее и видели.

— Вот видишь, — обратился зайчик к черепахе. — Моя правда вышла! Говорил я, что зубы из земли растут. И растут!

— Э-э! — махнула черепаха лапой, — да что с дураками разговаривать!

И потихоньку поплелась в лес.

О вдове Касьян, прекрасной Бали, о заколдованном уже и о курице, что несла золотые яйца (Сказка острова Явы)

Много веков назад в государстве Менданг-Камолан господствовал могучий князь Панг. Как-то в его семье произошло большое несчастье: единственный сын его пропал без вести. Князь искал его по всей стране. Однажды он дошел до одной деревушки на опушке джунглей. Это была богатая деревня, вокруг расстилались зеленые поля риса, сладких бататов, маниоки. На дороге повстречались ему две женщины. Старшая тащила на спине в мешке немного риса, а младшая несла на голове кувшин.

Князь остановился и спрашивает их:

— Что это за деревня?

— Гемполь-Паюнг, — ответила старшая, вытирая пот с лица.

— А вы — кто такие? — далее спрашивает князь.

— Меня называют вдовой Касьян, господин, а это — моя дочь Бали.

— Красивая у тебя дочь, матушка Касьян. А что несет она в своем кувшине?

— Воду из родника, господин!

— Дай мне напиться твоей воды — попросил князь.

Красавица Бали наклонила кувшин и налила ему в кружку родниковой воды. Князь напился, поблагодарил и говорит:

— Хорошая у тебя вода, матушка Касьян. В награду за то, что ты напоила жаждущего, дам я тебе подарок. Как придешь домой, поищи его.

И с этими словами князь двинулся в путь.

Возвращается вдова Касьян с дочерью к себе домой, и начинают они искать обещанный подарок. Ходят, ищут, всю свою хижину перерыли, но ничего нет. И вдруг услышали они где-то кудахтанье: Ко-ко-ко!

Бегут мать с дочерью в сарай, смотрят — ходит по сараю белая курочка, рисовые зернышки из кучи выгребает. Обрадовалась вдова. Была она очень бедная. Накормила курочку, напоила, на насест ее посадила.

— Ох, будут у нас яички! Будут беленькие! — радуется она.

На следующий день идет она в сарай, а курочка уже крыльями машет, кудахчет и весело глазами помаргивает. Вдова Касьян в мешок заглянула, хочет посмотреть — нет ли там чего, может быть рису хоть немного на обед осталось. Смотрит — мешок полон рису, даже через край пересыпается, а сверху золотое яичко лежит. Вдова Касьян позвала свою дочь, вместе с нею мешок риса и яичко золотое начала разглядывать, в ладоши они от радости хлопают и смеются.

Этот смех, крики радости и возгласы услышали соседки. Пришли они ко двору вдовы Касьян.

— Матушка, что случилось? — спрашивают они.

— Да ничего особенного, — отвечает им вдова, а сама подает знак дочери, чтобы та не проговорилась. — Вот Бали курочку на базаре купила, и мы ей рису насыпали.

Полюбовались соседки курочкой, похвалили ее и разошлись по своим домам, а вдова Касьян золотое яичко припрятала и дочери рису набрать велела: близится полдень, уже обед готовить пора.

Бали пошла в сарай, черпает рис из мешка, и вдруг послышалось ей какое-то шипение. Глядит — а из мешка уж выползает. Весь — черный, а на голове светлая корона. Удивленная Бали стоит, смотрит на него, а у самой от страха ноги отнялись.

— О подружка, о красавица Бали, — шепчет ей уж человеческим голосом. — Не пугайся меня. Помоги мне. Никому не говори, что видела меня. Я — пропавший без вести сын князя Панг, владыки государства Менданг-Камолан. Злые враги украли меня из дворца и превратили в ужа, так как я был единственным наследником отцовского престола.

Стоит Бали, молча слушает, жаль ей бедного княжеского сына. Побежала она в хижину молока ему в мисочку налить. Выпил он молоко, а потом и говорит:

— О подружка, о красавица Бали! Приди ко мне завтра на рассвете. Помни только — никому ни слова!

На рассвете Бали идет в сарай, снова мисочку молока несет. Выпил уж молоко и говорит:

— О подружка! О красавица Бали! Пойди во дворец князя Панг, моего отца, в государстве Менданг-Камолан. Скажи ему, что его родной сын, обращенный в ужа, укрывается в сарае твоей матери, вдовы Касьян.

— А кто же тебе молоко без меня приносить будет, когда я ко двору твоего отца отправлюсь? — спрашивает его Бали. — Матушка придет золотые яички поискать, увидит тебя, соседей созовет, они и убьют тебя, мой князь!

Эти слова услышала вдова Касьян, войдя в сарай. На пороге остановилась и слушает, с кем это дочь беседует.

Но как только она разглядела ужа, закричала и за палку было взялась, чтобы убить его поскорее. Бали отняла у нее палку и говорит:

— Матушка, матушка! Не убивай ты этого ужа! Это сын князя Панг, владыки государства Менданг-Камолан.

А уж голову кверху поднял, его корона в темноте засверкала, заблистала алмазами.

— Матушка Касьян, — говорит он, — если ты убьешь меня, то и курочки твоей у тебя не будет, которая тебе золотые яички несет. И рис из твоего мешка сам сыпаться не будет, — все исчезнет, пропадет.

Не убила вдова ужа, а поклонилась она ему, как князю, и дочку свою, Бали, ко дворцу владыки собрала.

Пошла Бали к князю Панг. Князь на троне сидит, вокруг него придворные, слуги. Бали упала к ногам князя и говорит:

— О великий! О лучезарный! О могучий! Я пришла к тебе от твоего сына.

Сорвался князь Панг со своего трона и воскликнул:

— Где мой сын, где мой сын? Говори!

— Сын твой, о великий, прячется в сарае моей матушки, вдовы Касьян.

— Так ты — Бали, девушка из деревни Гемполь-Паюнг? — спрашивает князь.

— Да, так зовут меня, господин, — ответила Бали.

— Я ведь знаю тебя, это ты дала мне напиться из кувшина родниковой воды, когда я умирал от жажды. Теперь я верю, что ты говоришь правду. Но почему мой сын должен скрываться и от кого? Разве в моем государстве кто-нибудь осмелится преследовать наследника престола, потомка многих владык? — грозно потряс князь мечом.

— Я не знаю, о великий, кто враг наследника престола, — говорит Бали, — но сын твой велел мне передать такие слова: «Отец, примешь ли ты меня в своем доме?»

— Что значат эти слова? Почему мой сын спрашивает об этом? — удивляется князь Панг.

— Твой сын, о великий, теперь не выглядит как человек, — говорит ему Бали.

— Мой сын не выглядит как человек? А как в таком случае он выглядит? Может, он принял божеское обличье?

— У твоего сына облик ужа.

Услышав это, князь Панг долго сидел в молчании на своем троне. Потом, наконец, изрек:

— Вот что: скажи этому ужу, что в следующее полнолуние я буду рад видеть его в своем дворце.

Вернулась Бали домой, идет к ужу и слова князя ему повторяет.

— Ты хорошенько вспомни, о моя подружка, как сказал мой отец: «этому ужу» или «сыну».

— Я хорошо помню. Он сказал: «Скажи этому ужу».

— Ах, так значит мой отец не признал меня своим сыном? — печально произнес уж. — Прощай же, красавица Бали, я должен оставить это убежище. Далек путь к отцовскому дворцу, а мне нельзя опоздать ни на один день. Полнолуние уже недалеко. Ты была добра ко мне, Бали. Будь здорова.

И уж пополз к воротам, — черный, блестящий. Его кольца мелькали все быстрее и быстрее, пока он совсем не скрылся с глаз Бали.

Долго полз уж по деревням и дорогам, прячась от людей в гуще лесов, реки и ручейки переплывал, а в многолюдных местностях он скрывался от людей под землей, но и там продвигался все вперед и вперед. Иногда, когда ему не хватало воздуха под землей, он с такой силой бил хвостом о камни, что они расступались, и он мог дышать. Из расщелин в скалах тогда выбивался дым, возносилось пламя и взлетали вверх большие камни и лава. Нередко путь ему преграждали горячие источники, ямы, наполненные расплавленной лавой. Весь обожженный, едва живой, он так вился, скручиваясь и раскручиваясь, так бился головой, что наконец пробивался на поверхность земли. В таких местах после него оставались горячие озера, наполненные теплым илом.

Стояла последняя ночь накануне полнолуния. Израненный, изголодавшийся уж из последних сил подполз к отцовскому дворцу.

А во дворце князь Панг в это время созвал своих советников и министров и приказал им:

— Пусть самый лучший мастер моего дворца скует панцирь из серебра длиной с самого длинного ужа. Пусть он украсит этот панцирь золотом и выгравирует на нем голову коршуна — знак моей княжеской власти.

Целую ночь и целый день работал самый лучший мастер всего княжества, чтобы выковать панцирь, который заказал ему князь Панг. Уже первые звезды заблистали на небе, когда панцирь был готов.

Уселся князь Панг на своем троне из черного драгоценного камня и ждет, а с ним — весь двор ожидает, полная луна выплыла на небо, освещая все кругом.

Ровно в полночь в тронном зале послышался едва уловимый шелест. Огромный черный уж полз по мраморным плитам пола. Приблизившись к трону, он остановился, поднял кверху голову со сверкающей алмазной короной и, покачивая ею, произнес человеческим голосом:

— Здравствуй, отец!

Князь Панг ответил:

— Будь благословен ты, уж, у моего порога.

— Так значит ты не считаешь меня своим сыном, отец? А ведь это я, законный наследник твоего престола, лишь превращенный в ужа!

— Я не знаю, может быть, ты и мой сын, о уж! — ответил князь Панг. — Поэтому я не приказал тебя убить, как опасную змею, а принимаю тебя в тронном зале с большим почетом, достойным твоего рода. Я даже приказал накрыть для тебя княжеский стол.

Тут он кивнул слуге, а тот схватил ужа и заковал его в серебряный панцирь. Напрасно вырывался и метался уж, не удалось ему вырваться из этих оков.

Тогда князь Панг сказал:

— Я должен был это сделать. Ведь иначе ты перевернул бы все государство. Ведь там, где ты прошел, зияют пропасти, клубятся туманы и горячие источники бьют из земли. Может быть, ты и действительно мой сын, обращенный в ужа, а может быть — нет. Могучий волшебник, мой смертельный враг, мог без труда превратиться в моего сына, чтобы овладеть царством Менданг-Камолан. Я поселю тебя на безлюдном маленьком островке, на восток от моей страны. Отныне ты будешь там жить. И тебе запрещено будет его покидать под угрозой смерти.

— Отец мой, — сказал уж, — если бы ты поверил мне и признал своим сыном, с меня упала бы сразу змеиная кожа, и я снова стал бы человеком. А сейчас мне, закованному в твердый панцирь, придется до конца жизни оставаться в изгнании. Отец, пожалей меня! Неужели ты не дашь мне никакой надежды?

— Только в том случае, — ответил отец, — поверю я тебе и признаю своим сыном, если найдется человек, который будет готов отказаться из-за тебя от своего самого большого сокровища.

С этого времени уж поселился на безлюдном острове в каменном гроте. Известие о решении князя разошлось по всей стране Менданг-Камолан. Узнала об этом и вдова Касьян со своей дочерью, красавицей Бали. Жаль стало им ужа, налили они молока в миску, сели в лодку и направились к безлюдному острову. Доехали, смотрят — а у грота лежит уж, весь закованный в серебряный панцирь, так что с трудом может голову повернуть.

— Здравствуй, — говорит ужу вдова Касьян. — Мы принесли тебе немного молока.

— Благодарю тебя, добрая матушка Касьян, за то, что ты обо мне не забыла, — ответил ей уж.

— Да что ты! Только о тебе мы с Бали и говорим. Если бы, мол, мне такое пережить пришлось, то я даже в змеиной коже своего родного сына узнала бы.

— Так значит ты веришь мне, матушка Касьян, что я сын князя?

— Да как же мне не верить тебе? Ведь если бы ты был злым колдуном, ты бы не стал переносить такие муки, а давно бы с помощью своей колдовской силы освободился из этого панциря и убежал.

Помолчал с минутку уж, а потом и говорит:

— Знаешь ли ты, Бали, что сказал мне отец, князь Панг, на прощание? Сказал, что поверит мне и признает меня своим сыном лишь тогда, когда найдется кто-либо, кто добровольно откажется для меня от своего самого большого сокровища.

Бали радостно захлопала в ладоши и давай обнимать и целовать свою матушку.

— Матушка, моя дорогая, моя единственная! Пойди к старому князю, отнеси ему золотую курочку и скажи:

«О великий князь! Ты мне дал когда-то курочку, что несет золотые яички. Это мое самое большое сокровище, ничего более ценного у меня нет. С тех пор, как появилась она у меня, эта белоперушка, мы с дочерью нужды не знаем. Но возьми ее обратно, чтобы ужа, своего сына, освободить от злого проклятия. Я отдаю ее тебе по доброй воле, никто меня к тому не принуждает».

Доброе сердце было у вдовы Касьян. Недолго думая, она возвратилась к себе домой, взяла курочку и отправилась с ней ко двору князя. Там она от слова до слова повторила все, что ей велела Бали. Слушает ее князь, слушает, на золотоносную курочку поглядывает, удивляется про себя и, наконец, говорит:

— Если ты, матушка Касьян, добровольно от такого сокровища отказываешься, стало быть, веришь, что уж — это мой сын. Так что же мне, отцу, против этого возражать? С этой минуты и я признаю в уже моего сына — законного наследника престола в государстве Менданг-Камолан.

Как только он произнес эти слова, рядом с его троном во весь рост встал сын, молодой князь, и низко ему в ноги поклонился.

Велика была радость во всей стране. А молодой князь себе в жены взял красавицу Бали, дочь вдовы Касьян, и они поселились на острове, во дворце, который он приказал выстроить на месте Грота Ужа. С этих пор на этот остров, некогда безлюдный и пустынный, съехалось множество народу — придворных, купцов, ремесленников, а в честь дочери вдовы Касьян он был назван Островом Бали.

О болтливой черепахе (Индийская сказка)

Царь Брахмадатта был болтлив. Когда он начинал говорить, никому из его приближенных, советников и придворных не удавалось ввернуть ни словечка. Между его многочисленными министрами и советниками был один мудрец по имени Бодхисатта.

В то же самое время, когда Брахмадатта царствовал в Бенаресе, в пруду, недалеко от Гималаев, жила одна черепаха. Две молодые гусыни, странствовавшие в поисках пищи, встретили ее однажды и очень крепко с ней подружились. Как-то они сказали ей:

— Дорогая черепаха, нам скоро придется лететь к себе на родину. Она лежит далеко в горах. Это самая красивая в мире страна и самая богатая пищей. Нам бы хотелось взять тебя с собой.

— Я с удовольствием отправилась бы с вами, — ответила черепаха, — но как мне туда добраться? Как вам известно, я существо довольно медлительное, ползающее по земле и плавающее по воде.

— Это зависит только от тебя, — воскликнули гусыни. — Если ты поклянешься, что ни одного слова не проронишь за время нашего путешествия, все пойдет, как надо.

— Я клянусь вам, что ни слова не произнесу за все это время, — заверила их черепаха.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовались гуси. — Ты видишь этот бамбуковый шест? Мы возьмем его в клювы с двух концов, а ты ухватись зубами за самую его середину и крепко держись за него.

— Только-то всего? — обрадовалась черепаха. Она схватилась зубами за шест, и гуси вместе с ней поднялись на воздух.

Летели они долго — над землей, над полями, лесами и селениями. Однажды пролетали они низко над деревней. Дети увидели, как летят два гуся с черепахой посредине, и принялись изо всех сил кричать, размахивая руками:

— Смотрите, смотрите, черепаха вместе с гусями летит! Черепаха на палке!

Вся деревня сбежалась на поле посмотреть на это удивительное зрелище. Гуси летели очень быстро. Деревня вскоре исчезла у них из глаз, и уже показались башни королевского города Бенареса. Но черепаха, которая думала так же медленно, как и ходила, теперь лишь, не в силах сдержать свое волнение, решила ответить детям: «Глупые вы, дети, не все ли вам равно, как я лечу!» Черепаха хотела еще добавить: «Это мои подружки несут меня в свою прекрасную страну». Но так и не успела произнести этих слов и со всего размаха упала вниз, тут же разбившись на плитах царского дворца в Бенаресе.

— Черепаха с неба упала! Черепаха с неба упала! — раздались возгласы со всех сторон. В это самое время проходил по своим владениям сам царь Брахмадатта вместе со своим министром, мудрым Бодхисаттой.

— Откуда здесь взялась черепаха? — спрашивает царь. — Как же она могла упасть с неба?

Мудрый Бодхисатта отвечает ему:

— Государь! У этой черепахи были две подружки, дикие гусыни. Возвращаясь весной к себе на родину, они решили взять ее с собой. Они взялись клювами за шест, а черепаха ухватилась зубами за его середину. Так они и полетели. Но на свое горе черепаха была страшной болтуньей. Видно она, не выдержав долгого молчания, что-то кому-то решила высказать. Выпустив из зубов шест, она сразу же упала на землю и разбилась насмерть. Вот тебе, царь, и вся история. Да, да, болтливость нередко приносит несчастье, — закончил мудрец.

Царь Брахмадатта, до этого известный своей говорливостью, с этих пор начал придерживать свой язык, что и ему, и всему его царству пошло на пользу.

Об Ахмеде, который язык зверей понимал (Суданская сказка)

Давным-давно жил один шейх по имени Хассан.

Почувствовав приближение смерти, он призвал в свой шатер единственного своего сына, Ахмеда, и так ему сказал:

— Сын мой! Я уже стар и мне пора уйти на покой. Оставляю тебе все свое богатство, шелковые шатры и сундуки с драгоценностями и дорогими коврами, красивых коней, многочисленные стада ослов и верблюдов. Помни лишь об одном: по пятницам приготовляй в мою память сладкий пирожок-фатир с медом и изюмом и бросай его в Нил. Не забывай также ежедневно рассыпать зерна пшеницы для птиц.

После смерти старого шейха Ахмед велел каждую пятницу приготовлять сладкий фатир из муки, масла, меда и изюма и бросал его в Нил. Так и жил он — тихо и спокойно, пока не пришли для него плохие времена. Начался падеж верблюдов, лошадей его украли воры, ослы взбесились и убежали в пустыню, ковры поистрепались, а в сундуках с драгоценностями уже показалось дно.

Приближалась как раз пятница, а у Ахмеда впервые за эти годы не нашлось из чего приготовить фатир. Сел он на берегу Нила и принялся громко жаловаться на звезды, неблагосклонные к нему, сделавшие его таким бедняком, что даже фатир для отца ему сделать не из чего, и не знает он сам, чем завтра утолит голод.

Когда стемнело, Ахмед поднялся и хотел было уж возвращаться домой. В это время он увидел какую-то фигуру, медленно приближающуюся к нему. Это был Альдин, сын Альдиана, духа Нила, высокий, как горный кедр, с зелеными волосами, которые спадали с его головы волнами, подобными волнам Нила.

— Я слышал твои жалобы, Ахмед, сын Хассана. Чем я могу тебе помочь? — обратился он к Ахмеду.

— Каждую пятницу с тех пор, как умер мой отец Хассан, сын Абдула, великого шейха бедуинов, я бросал в Нил сладкий фатир. Сегодня я впервые не выполнил отцовского завещания, так как попал в большую беду, — ответил Ахмед.

— А известно ли тебе, что это я, — сказал на это Альдин, сын Альдиана, — съедал все твои фатиры, которые ты бросал в реку? На самом дне Нила, в зеленом дворце, живет мой отец, могучий Альдиан. Однажды я очень прогневал его тем, что, забавляясь, перевернул лодку с рыбаками. Он изгнал меня из своего замка и велел жить на маленьком каменистом острове. Вот тогда-то твои сладкие лепешки и спасли меня от голодной смерти — ведь всем нам, представителям рода Альдианов, запрещено употреблять в пищу живущие в воде существа. Сейчас мой отец уже простил меня, но я не забыл о тебе и хочу тебя отблагодарить. Идем со мной, мы поплывем вглубь Нила к моему отцу.

— Но как же мне, человеку, опуститься на дно Нила? Ведь я сразу захлебнусь и утону.

В ответ на это Альдин засмеялся:

— Не бойся, со мной ты не пропадешь. В воде ты только поворачивай на безымянном пальце это кольцо и будешь в безопасности под волнами так же, как и на суше.

Так сказав, он снял со своей руки перстень и отдал его Ахмеду.

— Доверяю тебе мое счастье и жизнь мою я вверяю тебе, — произнес Ахмед, сын Хассана и, зажмурившись, нырнул вслед за Альдином в воды Нила. Вначале он даже не почувствовал ничего, кроме холода, но вдруг какая-то могучая сила толкнула его вниз. Сердце его замерло от испуга, вода заполнила его уши и рот, но он тут же повернул на пальце кольцо и сразу услышал голос Альдина, сына Альдиана:

— Не бойся, Ахмед, мы уже на месте.

Ахмед открыл глаза и онемел от восторга. Они находились на изумрудно-зеленой лужайке у ворот из зеленого нефрита. Вокруг росли удивительные кустарники и цветы невиданных на земле форм и оттенков. Рыбы всех озер и рек плавали среди них, весело плескаясь. Огромные раки с выпученными глазами ползали среди водорослей. Крокодилы лежали тут неподвижно на подводных скалах, словно сваленные на землю стволы деревьев. При виде Ахмеда они подняли свои головы и страшно защелкали зубами, но Альдин подал им знак, и они послушно улеглись снова.

Альдин открыл ворота дворца, и они с Ахмедом оказались в огромном зале, выдолбленном водами Нила в скале. На каменном троне сидел Альдиан, дух Нила. Это был старик с длинной, до самого пояса, зеленой бородой.

— Приветствую тебя, Ахмед, сын Хассана. Так это ты каждую пятницу бросал сладкий пирог в мои воды?

— Да, господин мой.

— Сын мой Альдин очень хвалил твои фатиры, — прогудел старый царь Нила, поглаживая бороду. — Говори, какие будут у тебя желания, и я их исполню.

Ахмед уже хотел было попросить у духа Нила золота, денег, драгоценных камней, как вдруг ему показалось, что он слышит голос своего отца Хассана:

— Сын мой, попроси наделить тебя даром понимать язык птиц и зверей.

Старый Альдиан кивнул сыну, и тот подал ему хрустальный бокал с вырезанными на нем чудесными цветами, листьями и райскими птицами. Старик наполнил бокал пурпурным соком и приказал Ахмеду:

— Выпей, мой сын, залпом этот бокал.

А когда Ахмед осушил бокал до самого дна, Альдиан сказал ему:

— С этих пор ты, один-единственный на земле, будешь понимать язык зверей. Береги эту тайну, как зеницу ока, и не выдавай ее никому. Если кто-нибудь узнает ее, ты безвозвратно утратишь этот дар. А сейчас, сын мой, — обратился владыка Нила к Альдину, — проводи этого юношу обратно на землю, к людям.

И мгновение спустя Ахмед очутился по-прежнему на берегу Нила под высокой пальмой. Он готов уже был поверить, что все происшедшее с ним в подводном царстве привиделось ему во сне.

Вдруг у него над головой, среди ветвей пальмы, послышался птичий гомон. Это попугаи-зеленоножки громко делились друг с другом последними новостями.

— Знаешь, — говорил один из них, — я люблю наблюдать за людьми, которые носят блестящие украшения. Однажды я сорвал у одного из них такое красивое украшение, думая, что это должно быть что-то очень вкусное. Но оказалось — фу! — это был просто-напросто камень на цепочке. Эти люди столь глупы, что вместо того, чтобы искать вкусных мушек, гоняются за твердыми камнями.

На это второй попугай, постарше, ответил:

— Правильно ты говоришь, люди очень неумны. Вот, например, недавно, каких-нибудь лет сто тому назад, один человек закопал под этой пальмой тяжелый ящик, наполненный такими же блестящими камешками. А несколько дней спустя он заблудился в пустыне и умер там от голода и жажды.

Так, болтая непрерывно, попугаи перелетели на другую пальму.

Все это слышал Ахмед. Долго не задумываясь, он пошел домой за лопатой, а к ночи возвратился к этой пальме. Копал он, копал, пот обильно струился по его лицу, а клада и следа не было. Совсем отчаявшись, он решил уже бросить копать, как вдруг лопата заскрежетала, наткнувшись на железо. Значит, попугай правду сказал! Это был сундук с сокровищами. Ахмед еле-еле мог сдвинуть его с места, так он был тяжел, полон золотых монет и драгоценных камней.

Ахмед сделался богатым, как царь. Он закупил много товаров и часто отправлялся в далекие путешествия через пустыню с караваном навьюченных верблюдов.

Однажды в пути его застал сильный песчаный самум. Сразу стало темно, как ночью, ветер выл и бросал тучи песка в глаза верблюдам.

Когда буря утихла, все снова двинулись в путь. Но ураган засыпал следы дороги, и караван заблудился в пустыне.

Вскоре кончились запасы воды, и спутники потеряли последнюю надежду остаться в живых.

А ночью Ахмед услышал, как переговаривались между собой верблюды:

— Вот уж блуждают, блуждают эти люди по пустыне и нас все только отводят от пресной воды. Если так и дальше пойдет, мы скоро упадем от истощения. Ах, а ведь так недалеко отсюда оазис со свежей зеленой травой!

Второй верблюд в ответ ему простонал:

— С людьми-то всегда так: мчатся неизвестно куда и неизвестно зачем. Один раз я чуть-чуть не умер от голода в Великой Пустыне, так долго мой господин блуждал то туда, то сюда. В конце концов я перестал его слушаться и вышел на правильную дорогу, и этим спас и его, и себя.

Как только забрезжил рассвет, Ахмед похлопал по спине своего верблюда и сказал:

— Ступай, старый, куда хочешь, только выведи нас к оазису.

Верблюд медленно поднялся с колен, широко раздувая ноздри, а минуту спустя двинулся на север, а за ним — весь караван.

Вскоре Ахмед и его товарищи добрались до зеленого оазиса, где отдохнули и набрались новых сил.

Лежит Ахмед над родничком в холодке, грызет сладкий финик и раздумывает над своей дальнейшей дорогой. В этот момент послышался ему клеток аиста. Минуту спустя он увидел целую толпу аистов, бредущих по лужайке.

— Сегодня я ловил лягушек в пруду, что в саду султана, — клекотал один из них, обращаясь к своей супруге, с достоинством бредущей рядом с ним, — и услышал, как павлины раскричались о том, что принцесса очень больна. Султан приказал огласить по всей стране, до самых истоков Нила, что тому, кто спасет его дочь от смерти, он отдаст ее руку.

— О, что же это за новость, — отвечала ему аистиха. — Да я об этом уже давно слышала от фламинго, два полнолуния тому назад. И еще, помню, фламинго говорили, что принцессу ничем нельзя спасти, разве что соком этой желтой травы, что растет тут, у этого родника. Но что тут поделаешь? Ведь никто из людей не понимает нашего языка, никто не даст больной этого лекарства, и бедной принцессе придется умереть.

Услышав это, Ахмед вскочил и начал быстро полными пригоршнями срывать липкие стебли желтой травы, целые заросли которой окружали родник. Потом он направился к дворцу султана и велел известить, что он явился, чтобы спасти принцессу.

Старый султан печально покачал головой и сказал:

— Пусть тебе, мой сын, повезет больше, чем всем остальным, что безуспешно пытались вырвать мою дочь из когтей этой ужасной болезни.

Ахмед приготовил напиток из сорванных над родником трав и попросил больную принцессу выпить его. Она опорожнила чашу до дна, и сразу же на ее бледных щеках расцвел румянец, глаза засияли радостным блеском, уста засветились улыбкой. Она быстро соскочила со своего ложа и нежно обняла отца.

— Батюшка, этот юноша спас мне жизнь! — воскликнула девушка.

— Отныне он станет моим сыном и твоим супругом, — изрек султан.

Вскоре была отпразднована шумная свадьба принцессы с Ахмедом, сыном Хассана.

Однажды Ахмед сидел со своей супругой на террасе своего дворца, наслаждаясь вечерней прохладой. Вдруг две маленькие мышки пробежали мимо него по плитам пола и скрылись в щелке стены. Минуту спустя Ахмед услышал их шепот:

— Ты слышала, что говорят птицы? Будто с тех пор, как Ахмед стал зятем султана, он перестал сыпать по утрам зерна пшеницы.

— О да, — пискнула другая мышка. — Я слышала также, как голуби говорили, будто он для забавы стреляет в них из лука. Белая голубка, дочь которой он подстрелил, сказала, что он не заслуживает своего счастья и что рано или поздно будет наказан.

Разгневанный Ахмед соскочил с софы, на которой возлежал, бросил камень в щель, где спрятались мышки, и крикнул:

— Молчите вы, отвратительные, глупые грызуны. Сейчас же перестаньте сплетничать.

— Что случилось? На кого ты кричишь, Ахмед? Кому велишь замолчать? Тут ведь никого нет, — испугалась его супруга.

— Ах, да это только эти сплетницы-мыши, — ответил Ахмед. — Кругом полно этих дармоедок. Придется натравить на них кошку. Представь себе, они осмелились наговаривать на меня — Ахмеда, сына Хассана, единственного человека на свете, который понимает язык зверей.

Как только он вымолвил эти слова, сразу же утратил дар, ниспосланный ему Альдианом, духом Нила. С тех пор тайны языка птиц, рыб и четвероногих навсегда закрылись и для него. Напрасно настораживал он слух — мышиный писк оставался для него лишь мышиным писком, а гомон ласточек только гомоном ласточек. Ни о чем не говорил ему уже и клекот аиста.

Ни чириканье воробьев, ни рев осла, ни блеяние овечки, ни лай собаки никогда больше не открывали ему ни единой тайны.

Волшебное зеркальце (Сказка острова Эвбей)

Жил-был однажды царь, у которого был единственный сын, стройный, как кедр, смелый, как сокол. Отец его правил справедливо, мир царил в его государстве, и никогда еще ни один враг не застал его в столице врасплох, безоружного. Старый владыка за много дней заранее знал, кто приближается к границам его государства.

Было у него зеркальце — маленькое, серебряное, и ежедневно, с самого утра, царь, постучав по зеркальцу пальцем, приговаривал:

Зеркальце, зеркальце,

Трик-трак, трик-трак.

Скажи мне — у границ моих

Друг или враг, друг или враг.

В ответ на это из зеркальца раздавался шум и свист, точно вихрь срывался, а потом сразу становилось тихо-тихо. Царь тогда долго вглядывался в серебряную поверхность зеркальца: если она оставалась ясной, прозрачной, это означало, что никто к царским границам не приближается. Когда же по зеркальцу пробегали красные лучики, это предвещало, что вооруженный враг показался со своим войском. Иногда на царя с поверхности его зеркальца смотрело лицо его друга, это означало, что в это время друг собирается его проведать.

Как зеницу ока берег царь это зеркальце и никогда с ним не расставался.

Однажды поднялась страшная буря, забушевал ураган. Гремел гром, ветер завывал, а потом молния ударила в царский дворец. Когда все стихло, царь с ужасом увидел, что его волшебное зеркальце исчезло бесследно.

Напрасно они с царевичем обыскали все покои дворца, напрасно заглядывали в самые темные уголки, осмотрели весь сад и весь парк, каждый кустик, каждое дерево — зеркальца они так и не нашли. Пропало оно бесследно, точно в воду кануло.

От огорчения царь не ел, не пил, ни сна, ни отдыха не знал, никого не хотел видеть и в конце концов тяжело заболел.

— Батюшка, — сказал царевич, — я дойду хоть до конца света, а твою потерю найду.

— Иди, сынок, поброди по разным странам, поищи мое сокровище, а я буду днем и ночью дожидаться твоего возвращения. И вот тебе мой царский перстень. Надень его на безымянный палец. Если окажешься на перепутье и не будешь знать, в какую сторону пойти, подбрось его в воздух. Если он слева упадет — иди направо, если справа — иди налево, если назад полетит — возвращайся, а если прямо покатится — иди смело вперед.

Царь горячо обнял на прощанье сына и благословил его. Царевич, не оглядываясь, тут же вскочил на коня и двинулся в путь.

Ехал он семь дней, семь ночей, пока не оказался у подножия черной скалы, высящейся на распутье на опушке леса. Отсюда расходились четыре дороги на четыре стороны света.

Царевич, не зная, какую из четырех дорог выбрать, слез с коня, снял отцовский перстень с пальца и подбросил его в воздух. Перстень сверкнул в утреннем луче солнца и упал налево от царевича. Тогда свернул царевич в правую сторону. Дорога вела через густой бор, потом снова через поле, потом — в гору взвивалась и спускалась в долину, скрывалась в гуще лесов, сворачивала в болота и пески, бежала наперерез через пустоши и степи, а иногда и совсем терялась среди камней и скал.

Царевич ехал месяц, ехал другой, десятый, а конца пути все еще видно не было. Всех встречных на пути — и людей, и зверей — он о волшебном зеркальце расспрашивал, но ни один глаз зеркальца не видел, ни одно ухо про него не слыхало.

Едет царевич лесом, пробирается джунглями, по горам и долинам несется, наконец доехал он до берега моря. Смотрит — а тут под большим раскидистым фиговым деревом маленькая хижина стоит, окошки ее среди зелени светлеют, веселый дымок из трубы вьется прямо в небо, а рядом море шумит ласковое, розовыми волнами в заходящем солнце алеет.

Жили в этом домике старая мать с дочерью, прекрасной, как утреннее солнышко. Они гостеприимно приняли усталого путника, накормили его, напоили, ни о чем не расспрашивая.

— Матушка, — сказал царевич старушке, — не слыхали ли вы что-либо о волшебном зеркальце, которое врага и друга указывает? Кто-то похитил его у моего отца, царя большого государства. Вот уже третий год я странствую по свету, но нигде не могу напасть на его след. Мой бедный отец уже, наверное, скончался от огорчения и от тоски по мне. Но я скорее умру, чем вернусь с пустыми руками.

Мать с дочерью в ответ в ладоши захлопали.

— Царевич дорогой! Ты больше ни о чем не заботься и не огорчайся. Только внимательно выслушай и запомни мои слова, — сказала старушка. — В этой стране господствует злой царь Дракос. Это крылатый дракон с человеческим телом, но вместо ног — у него змеиный хвост с алмазными чешуйками. Он живет на острове посреди моря. Дворец его стоит посреди прекрасного сада, где растут волшебные яблони с золотыми яблоками.

Уже давно мечтал Дракос овладеть зеркальцем твоего отца, и вот, наконец, это удалось ему. Он повесил его у себя в саду на самой верхушке самой высокой яблони, и сам ежедневно прилетает туда, чтобы посмотреть в зеркальце и расспросить его, не приближается ли враг к его саду за драгоценными яблочками. Уже немало смелых рыцарей поплатилось своей жизнью за храбрость. Каждому, кто лишь перешагнет через калитку этого сада, грозит неминуемая смерть в пасти дракона. А если даже и найдется такой смельчак, который, преодолев все препятствия, проникнет в сад и захочет сорвать золотой плод, тогда яблоко начнет кричать человеческим голосом, призывая дракона на помощь.

Царевич вскочил и воскликнул:

— Либо я достану зеркальце, либо погибну! Спасибо вам за гостеприимство, матушка, прощайте и будьте здоровы! Мне уже пора в путь! Об одном лишь прошу вас: разрешите мне оставить свою лошадь в вашей конюшне да позаботьтесь о ней, если я не вернусь. А мне одолжите свою лодочку, ту, что там у берега на волнах качается. На ней я поплыву к Драконову острову.

— Плыви, сынок, доплыви счастливо! — напутствовала его старушка.

А старушка эта была доброй волшебницей. Очень не любила она дракона.

— Только будь осторожен, царевич, помни, что нельзя тебе сломать ни единой яблоневой веточки в саду. Возьми вот горсть сонного зелья. Как только Дракос бросится на тебя, засыпь ему глаза этим зельем, и чудовище погрузится в непробудный сон.

А ее красавица-дочка протянула царевичу на своей белой ручке синюю ленточку, сплетенную из нитей паутины.

— Прими, — сказала она, — и от меня этот подарок, молодой господин, обмотай ленточкой мизинец на левой руке, и не увидит тебя зеркальце, когда ты подплывешь к острову.

Царевич низко поклонился старушке, улыбнулся девушке, поблагодарил их за подарки, потрепал на прощанье по гриве своего коня и спустился на берег моря. Там он отвязал лодочку, взялся за весла, и лодочка поплыла по морю, покачиваясь на волнах.

Долго ли, коротко он плыл, но, наконец, оказался у берегов Драконова острова. От алмазного дворца дракона во все стороны бил ослепительный свет, но еще ярче — от золотоносной яблони. Кругом царила тишина, ни одного дуновения ветерка не было слышно, ни одна веточка в саду не шевелилась, ни одна птичка не щебетала.

Осторожно причалил царевич к берегу, лодку свою привязал и тихо-тихо начал подкрадываться к ограде сада. Стена эта была высокая и широкая. Но царевич одним скачком через нее перебрался и направил шаги к самой высокой яблоне.

Кругом — ни живой души, и дракона пока тоже не видно и не слышно. Золотые яблочки на ветках висят, золотые листочки едва-едва колышутся, — все так и сверкает вокруг от их сияния. Но царевич ни на что не смотрит, лишь свое зеркальце ищет.

Разглядел, наконец, он зеркальце на самой-самой верхушке дерева, быстро по стволу вверх вскарабкался и уже руку было протянул, как вдруг послышался треск сломанного под ним сучка. И в это же мгновение дерево расшумелось, точно в самую сильную бурю, закачалось, все его золотые листочки и яблочки зазвонили, весь сад пробудился и зашумел:

Дзинь-дзень, дзинь-дзень!

Тут на страже каждый ствол, каждый пень.

Кто проникнет в этот сад

Не уйдет живым назад.

Дзинь-дзень, дон-дон!

Вот сейчас вернется он —

Дракос — страшный наш дракон.

Это твой последний день

Дон-дон, дзинь-дзень…

Схватил царевич зеркальце и, соскочив с раззвонившейся яблони, помчался что было сил к стене, которой был обнесен сад. Но не успел он через нее перескочить, как, шумя своими огромными крыльями, налетел на него дракон. Из его пасти вырывалось пламя с дымом, глаза его метали молнии, своим змеиным хвостом он остервенело бил о землю.

— Вор! — зарычал он. — Ты, презренный человечишка! Тебе захотелось моих яблочек, да? Ну, дорого же ты заплатишь за такую дерзость!

Дракос бешено забил крыльями и уже хотел было броситься на царевича, но тот швырнул ему в глаза свое сонное зелье и воскликнул:

— Не я, а ты — вор, уродище! Это ты украл у моего отца-царя зеркальце! Я пришел сюда за ним — ведь оно наше.

Одно мгновение дракон еще извергал пламя, дико поводя своими глазищами, но вот его голова склонилась к нему на грудь, крылья свернулись и, охваченный непробудным сном, он свалился к ногам царевича.

А тот поскорее вернулся к своей лодочке, взялся за весла и, даже не оглянувшись, поплыл подальше от Драконова острова. Вернулся он к старушке и ее дочке и рассказал им обо всем, что с ним случилось.

— Хорошо ты сделал, что драконовых яблок не трогал — не принесли бы они счастья ни тебе, ни твоим родным. Но об этом и мы предостеречь тебя не могли. Ты должен был сам пройти это испытание.

Царевич поклонился в ноги старушке и руки ее дочери-красавицы попросил. Старушка-волшебница с радостью дала свое согласие, и молодые направились к царскому дворцу, царю в ноги поклонились и попросили его благословения.

Старый царь, обрадовавшийся благополучному возвращению сына и зеркальцу своему, устроил сыну шумную свадьбу.

Почему летучая мышь по ночам летает (Индийская сказка)

Собственно говоря, я и сама не знаю, — задумалась летучая мышь, — птица я или — животное. Ведь в который раз уже мне предстояло стать царицей, а в последнюю минуту меня не выбирали, потому что всегда находился кто-нибудь, кто начинал меня при всех высмеивать и обзывать страшилищем.

И впрямь — удивительное дело: и животные меня считают своей, и птицы, видя, что я летаю, тоже причисляют меня к своему роду. А вообще-то — была бы моя воля, — я предпочла бы с теми быть, кто сильнее. Это всегда выгоднее.

Как задумала летучая мышь — так и поступила.

Но вот однажды, когда между четвероногими и птицами разгорелась война, летучая мышь осталась в стороне, приглядываясь к тем и другим. Становилось уже ясно, что четвероногие одолевают птиц… Летучая мышь сорвалась с места, перелетела на их сторону и принялась доказывать, что она их сестра и поэтому хочет жить с ними вместе.

— О вы самые сильные, самые могущественные в джунглях! Никто не может сравниться с вами! Разрешите же мне остаться с вами навсегда.

— Присмотритесь только ко мне! — кричала она своим пискливым голоском, — моя мордочка в точности похожа на мордочку мышки. У меня совсем нет перьев — шубка у меня меховая. Собственно говоря, — у меня и крыльев-то нет. Это ведь только перепонки между пальцами. И детей своих я кормлю собственным молоком, а этого не делает ни одна птица. Примите же меня в свою семью, и я буду служить вам насколько хватит моих сил и разума. Я не покину вас в беде. И на войне я смогу быть для вас очень полезна — я ведь отлично знаю все птичьи повадки и обычаи, знаю все их тайны.

Но не успела она закончить свою речь, как налетела новая туча птиц во главе с орлом и, гневно сотрясая крыльями, они бросились в бой. Замелькало, зашумело все вокруг в джунглях, поднялся невообразимый птичий гомон, вырванные перья носились в воздухе. И наконец прозвучала победная песня птиц, поведавшая всему миру об их победе над четвероногими. Тогда летучая мышь, все это время висевшая на веточке бука, воскликнула:

— О птицы! Вы самые совершенные из всех земных творений! Примите меня в свой круг, я буду служить вам по мере своих сил и разума. Ведь я, собственно говоря, птица! У меня есть крылья, я, как и вы, летаю по воздуху, а не держусь за эту плоскую землю, как эти бескрылые четвероногие, — кончила она, с презрением посматривая на побежденных зверей.

И птицы уже собрались признать ее, объявить своей сестрой на веки-веков, как вдруг из дупла старого бука выскочила старуха-сова и загудела на весь лес:

— Братья и сестры! Не слушайте вы эту презренную летучую мышь. Я все время сидела в своем домике, так как днем я, как всем известно, ничего не вижу и ничем не могла бы вам помочь в бою. Но глухой-то я никогда не была и слышала все, что говорила эта недостойная трусиха. Сначала, когда чаша весов победы склонилась на сторону наших врагов, она постаралась войти к ним в милость и пристроиться к их роду, объясняя им, что откроет им наши птичьи тайны. Но как только судьба стала благосклонна к нам, она тут же состроила мину любящей сестры, лишь бы попасть в семью победителей. Таких хитрецов-перебежчиков нам не нужно. Прогоним же ее подальше, пусть она одна летает.

Старая сова замахала своими могучими крыльями, повела огромными круглыми желтыми глазами, все птицы с возмущением подняли крик:

— Пусть одна летает!

— Пусть одна летает!

И летучей мыши осталось только потихоньку раскрыть свои перепончатые крылья и улететь далеко в лес. С тех пор она со стыда только по ночам и летает.

И еще раз: почему летучая мышь по ночам летает (Иракская сказка)

Давным-давно царь птиц созвал к себе весь крылатый род со всех сторон света и сказал:

— Слушайте, слушайте, мои верные подданные и друзья! Я уже так стар, что и сам своих лет сосчитать не мог бы. Вот эту пальму, что приносит сладкие финики, а своими перистыми листьями как будто касается неба, я помню маленьким и хилым растеньицем. Я был уже старым, когда наша священная река Евфрат гнала свои волны по руслу, широкому как морской залив. Я много пережил и много повидал на своем веку и всегда думал о вашем счастье, мои верные подданные. Я одержал победу в тысяче сражений, защищая вас. Благодаря мне, вы остаетесь свободным племенем, и до сих пор никто не надел на вас ярма неволи, как это люди сделали с четвероногими. Вы свободно летаете по воздуху и подчиняетесь лишь божеским и моим царским законам. Но сейчас — увы! — дни мои уже сочтены. Лишь одно может облегчить мои страдания, — если старые мои кости смогут отдохнуть на ложе, устланном вашими перьями. Я верю, что никто из вас не пожалеет пуха и перьев для своего старого вождя.

Все птицы — ястребы, коршуны, филины и совы, фламинго, лебеди, горлицы, дрозды, перепелки, зяблики и сороки, серые воробьи, дрофы, цапли, аисты, коростели и дятлы и все-все крылатые существа стали вырывать у себя по перышку, чтобы принести их в дар своему старому владыке.

Красавица летучая мышь с пушистыми крыльями задумалась было, но потом начала вырывать перо за пером, пушинку за пушинкой, пока не вырвала их все до одного, и сложила у ног царя со словами:

— Прими эту искреннюю, от самого сердца идущую жертву, и живи еще долго-долго нам на радость.

Заплакал седой владыка птичьего царства, тронутый видом облезлой летучей мыши с голыми, дрожащими от холода крыльями.

«Ох, — подумал он, — ведь теперь она из-за меня погибнет понапрасну, а если даже и останется жива, то будет посмешищем всех живых созданий, а птицы будут над ней издеваться, и — кто знает — не вздумают ли они еще ее заклевать, признав за чужака?»

И сказал царь летучей мыши:

— Спасибо тебе, моя дочь, за твою жертву. Возвращайся спокойно к себе домой. А для того, чтобы ты не замерзла, отныне вместо перьев ты будешь носить теплую меховую шубку. Лишь твоих перистых крыльев я не смогу тебе возвратить, — от сего дня и на вечные времена они останутся голыми и перепончатыми. Но ты не огорчайся. С этих пор ты будешь летать только ночью, укрытая темнотой от глаз зверей и птиц, а шелеста твоих крыльев, лишенных перьев, не услышит ни одна живая душа на земле.

Так летучая мышь с этих пор днем спит в щелях скал, в темных ущельях и пещерах, а с наступлением темноты пускается на охоту — тихая и бесшумная, как сама ночь.

О неблагодарном крокодиле Бадюле (Сказка острова Борнео)

На берегу большой реки, неподалеку от ее устьев, росло раскидистое дерево Ло. Его ветви уже прогнили и искривились, а голые, скрюченные корни свисали над водой, ствол же низко-низко пригнули к земле ветры и ураганы. Когда шли дожди, и вода в реке прибывала, между корнями дерева Ло разливался небольшой пруд, в котором могли свободно поместиться три крокодила, а когда вода убывала, на этом месте оставались сырые пещеры.

Однажды к дереву Ло пришел маленький козлик Киданг со своим другом, оленем Кантилой. Они сидели и отдыхали в тени дерева, когда вдруг из воды выглянул огромный крокодил Бадюль и, щелкая зубами, хотел было уже броситься на них.

— Ой, ой! — воскликнул Кантила при виде урода. — Бежим, бежим скорее! А не то злой Бадюль нас схватит.

И оба друга удрали из-под самого носа крокодила.

А Бадюль, голодный и злой, улегся между корнями дерева Ло и начал с нетерпением дожидаться новой жертвы. Но Киданг и Кантила с этих пор уже избегали этого места, так как знали, что злой Бадюль облюбовал его для своего логова: ежедневно во время морского прилива его можно было увидеть у дерева Ло.

Однажды, когда отлив уже начался, а Бадюль, задремав, все еще лежал, растянувшись между корнями дерева Ло, поднялась сильная буря, и старое, прогнившее дерево обрушилось в море. Падая, оно придавило Бадюля, но, на его счастье, не задавило насмерть. Лежа под деревом, Бадюль не мог перевести дыхания, боялся даже пошевелиться, чтобы не ухудшить своего положения. Он чувствовал, что его ждет неминуемая смерть от голода и жажды. Помощи ждать было неоткуда. Вокруг стояла ничем не нарушаемая тишина, птицы и звери попрятались от грозы.

«Ну, теперь-то мне, кажется, пришел конец», — подумал Бадюль. Он еще раз попытался вылезти из-под дерева, но безуспешно — как ни выгибал он спину, дерево даже не шелохнулось.

Когда крокодил потерял последнюю надежду на спасение, он вдруг увидел маленького олененка Кантилу, бегущего к реке. Из последних сил, он закричал:

— Эй! Эй! Кантила, остановись! Спаси меня от гибели!

Удивленный Кантила остановился у поваленного дерева Ло, но, разглядев в листве крокодила Бадюля, с испуга хотел уже было пуститься от него что есть духу, как до него долетели стоны умирающего:

— О, не уходи, Кантила! Не покидай меня в беде! Без тебя я погибну под этим проклятым деревом. Спаси меня, увидишь, как я отблагодарю тебя.

— Как же это с тобой случилось? — спросил Кантила.

— Я чуть-чуть вздремнул, и вдруг меня разбудил шум и треск, и прежде, чем я успел убежать, оказался под этим деревом, под которым я даже пошевелиться не в силах. О моя спина!

И Бадюль начал лить свои крокодиловы слезы.

Опечалился добрый олененок Кантила и сказал:

— Бедный Бадюль! Сам-то я не могу тебе помочь. Дерево большое и тяжелое, а я маленький, у меня не хватит сил сдвинуть его с места. Но ты не огорчайся. Я побегу к моим друзьям, и мы все вместе обсудим, как тебе помочь.

— Только вы не слишком долго советуйтесь, а то мне тут умереть придется, — кричал ему вдогонку крокодил.

Кантила помчался во всю прыть к своему другу, козлику Кидангу.

— Киданг, дорогой! Знаешь, что случилось? Старый Бадюль лежит, придавленный деревом Ло, и просит нашей помощи. Надо скорей бежать к нему.

Козлик Киданг даже подскочил, услышав такую новость.

— Бадюль просит нашей помощи? Вот так история! Наконец-то будет справедливо наказан этот безжалостный убийца! Я и копытцем не пошевелю, чтобы спасти его. Что я — дурак, что ли?

— Но ведь он погибнет под этим деревом и умрет страшной голодной смертью, — продолжал его уговаривать Кантила. — Нет, нет, я не оставлю его без помощи. Пойду к своему родственнику Бантьенгу, он сильный, самый сильный из всех буйволов в наших джунглях. Он-то наверняка спасет Бадюля.

И Кантила отправился на поиски Бантьенга. Он нашел буйвола неподалеку, на лесной поляне, там, где тот пасся вместе со своим стадом.

— Дорогой брат, — сказал ему Кантила, — у меня к тебе большая просьба. Старый Бадюль лежит под упавшим деревом Ло, придавленный его стволом. Он призывает нас на помощь, мы должны поскорее его спасти.

— Да какое мне дело до Бадюля, этого отвратительного старого урода! — крикнул Бантьенг. — Мало ль сожрал он наших буйволят, когда они купались в реке? Пусть подыхает! — гневно замычал Бантьенг и хотел уже вернуться к своему стаду, но Кантила снова начал его умолять спасти крокодила. Мягкое сердце буйвола не выдержало, и в конце концов он пробормотал:

— Ну, раз ты меня так уж просишь, пойду, посмотрю на это дерево Ло, — что там можно сделать. Но знай, что так я поступаю только ради тебя, мой малыш, так как эта крокодилова порода ничуть мне не мила.

И они вместе отправились к реке. Бантьенг, увидев огромное дерево Ло, а под ним — старого Бадюля, покачал своими могучими рогами и сказал Кантиле:

— Дело трудное. Дерево слишком велико, мне с ним не справиться!

— Но, Бантьенг, ведь почти все его корни уже вырвало ураганом, а верхушка дерева — в воде! Увидишь, стоит тебе лишь выдернуть из земли последние корни, течением унесет дерево Ло, и Бадюль будет свободен.

Крокодил, видя колебания Бантьенга, слабым голосом застонал:

— О мой дорогой, добрый Бантьенг! Не покидай меня в беде! Увидишь, как я отблагодарю тебя.

Бантьенг ему ответил:

— Гм-м, попробую! — и начал с такой силой рыть и вскапывать своими копытами землю вокруг, что дерево покачнулось. Тогда Бантьенг напряг все силы и уперся своими рогами в ствол так, что его глаза налились кровью. В конце концов он столкнул дерево в воду. Крокодил, освобожденный из-под ветвей, осторожно покрутил хвостом, задвигал лапами и выпрямил спину.

— Никогда я этого вам не забуду, милые мои, дорогие друзья! — объявил он растроганно.

И, обращаясь к буйволу, заметил:

— А к тебе у меня будет еще одна маленькая просьба, Бантьенг. Все мои кости разбиты, весь я изломан, трудно мне передвигаться по суше. А до воды еще придется пройти немного по песку: вода отхлынула во время отлива. Если бы ты был так добр, мой брат, и перенес меня на своей спине, тогда благодарность моя не знала бы границ. А в воде мне сразу же станет легче. Я обмою свое искалеченное тело, утолю жажду и поплыву по течению к морю, где проживают мои родичи. Они наверняка уже меня оплакивают.

Бантьенг постоял минуту в нерешительности, а потом, вздохнув, промолвил:

— Ладно, раз помогать, то уж помогать до конца!

Опустился перед Бадюлем на колени и крикнул:

— Ну, лезь уж, влезай скорее на меня, нет у меня времени. Да покрепче обхвати мой горб передними лапами, чтобы не упасть.

Крокодил уселся на закорках Бантьенга, и буйвол двинулся в путь к воде вместе со своим тяжелым грузом. Добравшись до середины реки, он сказал:

— Слезай, мне тяжело.

Но Бадюль снова закряхтел:

— Ах, дорогой мой, ведь тут совсем, совсем мелко, я не выплыву. Понеси меня еще немножечко, поближе к морю, а там-то я уж как-нибудь сам справлюсь.

И Бантьенг потащил крокодила дальше на своей спине. Ему становилось все тяжелее и тяжелее. Он все глубже и глубже погружался в воду, она доходила ему уже до живота, потом до груди, течение реки было сильным и быстрым. Наконец он почувствовал, что силы его оставляют, и крикнул со злостью:

— Бадюль! Я и не подумаю тебя дальше тащить, ноги мои уже еле достают до дна, а плыть с таким грузом на загривке было бы безумием!

Но Бадюль молчал, еще крепче схватившись за горб Бантьенга.

— А ну-ка, слезай сию же минуту, ты, отвратительное чудовище! — завопил окончательно рассвирепевший буйвол. Вода уже заливала ему глаза, и он уже с трудом держался на поверхности, так тяжело ему было плыть с огромным крокодилом на спине.

Бадюль по-прежнему не произносил ни словечка.

— Да слышишь ли ты, старый разбойник, что я говорю тебе? Что ты, заснул там, что ли? Сейчас же слезай, иначе я сам тебя сброшу. Из-за тебя я вовсе не собираюсь пойти ко дну. Ты-то ведь в воде себя чувствуешь как дома, а я животное сухопутное. Хватит уж, намучился я из-за тебя. А-ну, слезай!

Вдруг Бадюль широко открыл свою пасть, показав свои огромные зубища, и ехидно засмеялся. Он так вцепился лапами в спину Бантьенга, что тот даже заревел от боли.

— Ха-ха-ха! Нет, не удастся тебе меня сбросить, мой бедный Бантьенг! Мне очень захотелось попробовать лакомый кусочек твоей вкусной толстой спины. Я так ослабел под этим проклятым деревом, что сейчас мне необходимо хорошенько поесть, чтобы восстановить свои силы.

У Бантьенга даже дыхание перехватило, когда он услышал эти слова крокодила. Собственным ушам верить ему не хотелось, не мог Бадюль его так подло обмануть! Он с гневом ответил:

— Что за глупые шутки! Я уже еле-еле тащусь по воде. Последний раз тебе говорю: отпусти меня!

— Это не шутки, — ответил Бадюль, трясясь от смеха, — мне и вправду захотелось отведать твой горбик. Только двинься, я сразу же вопьюсь зубами в твою шею.

— Так-то ты благодаришь меня за услугу? За все, что я сделал для тебя, за то, что освободил тебя из-под дерева Ло, где тебя ждала неминуемая гибель, за то, что уступил твоим просьбам и согласился донести тебя на своей спине до середины реки? О, наверное в целом мире нет большей неблагодарности! А я-то, глупец, ему поверил!

И Бантьенг так жалобно и протяжно замычал, что его услышал стоявший на берегу Кантила.

— Ты лучше молчи, Бантьенг, — злобно зашипел на него Бадюль. — И чего ты так орешь, горбатая гора мяса!

И буйвол поплыл из последних сил. Вдруг он увидел качающуюся на волнах реки маленькую лодочку, сделанную из бамбуковых прутьев и листьев кокосовой пальмы. Это была старая Такир-понтанг — корзина, куда малайцы складывают свои жертвы богам.

— Задержись хоть на минутку, — закричал корзине Бантьенг, — я расскажу тебе о той ужасной несправедливости, которой хочет мне отплатить Бадюль. Его придавило дерево Ло во время бури, а я его высвободил из-под него, а потом потащил на своей собственной спине к воде, так как он был слаб, как птенец колибри. И вот теперь я плыву с ним к морю, а он черной неблагодарностью хочет отплатить мне за мое доброе сердце. О добрая Такир-понтанг, спаси меня!

Внимательно выслушала его Такир-понтанг, качаясь на волнах, а потом с грустью сказала:

— Что значу я, старая бамбуковая корзина, для сильного Бадюля? Мир неблагодарен и жесток, и не ты первый это открыл. Моя судьба может служить примером тому. Когда-то, когда я была молода и красива, люди окружали меня почтением, девушки и юноши убирали меня листьями и самыми красивыми цветами, меня наполняли различными фруктами и устанавливали у божественного алтаря. Вся деревня пела надо мной песни и исполняла обрядные танцы. И я была тогда гордой, как царица. Но когда я состарилась, когда обтрепались мои бока, люди оттолкнули меня и бросили одну-одинешеньку в воду. Я им больше была не нужна, а другая — молодая Такир-понтанг, начала служить им на торжествах. Да, да, мой дорогой, и мне, бедной Такир-понтанг, пришлось черпать из чаши неблагодарности, как и тебе. Но не теряй еще надежды, я попробую помочь тебе, хоть так мало значу сейчас в этом мире. Я поплыву к нашей подруге Кукусан. Может, она что-нибудь придумает. А ты тем временем немного отдохни вон там, на том маленьком островке.

И Такир-понтанг, колыхаясь и танцуя на волнах, поплыла дальше, удаляясь от Бантьенга.

Бантьенг доплыл со своим грузом до маленького островка, немножко отдышался, отряхнулся и вздохнул полной грудью.

Бадюль, потерявший от долгого ожидания терпение, заскрежетал зубами и закричал:

— Ну, хватит уж этой волокиты, мой дорогой, я должен тебя съесть — и баста! — и уже вонзил было зубы в его горб.

Бантьенг умоляюще закричал:

— О Бадюль! Не делай этого, подожди! Подождем Кукусан, я умоляю тебя, ради всего, что дорого тебе и свято!

— Ха-ха-ха! — раздался оглушительный смех крокодила. — Да что мне может сделать Кукусан, эта старая корзина, сплетенная из бамбуковых веток, которой люди прикрывают котелки, когда варят рис? Нет, Бантьенг, и правда можно лопнуть со смеху, глядя на твоих заступников! Ну, хорошо, знай уж мою доброту и благородство! Я съем тебя немножко позже — тогда ты, пожалуй, покажешься мне еще вкуснее.

В этот момент на волнах показалась Кукусан. Она подплыла к островку, остановилась у берега и сказала:

— Приветствую тебя, добрый Бантьенг. Такир-понтанг рассказала мне всю твою историю. Тебе, как и мне, пришлось стать жертвой неблагодарности. Вот послушай: когда я была новой, крепко сплетенной и золотисто-блестящей корзиной, люди обращались со мной нежно, ласково, мыли меня и чистили, сушили на солнце, а потом прикрывали мною красивый медный котелок с рисом и ставили нас на огонь, разведенный в тени, под пальмой или фиговым деревом. А когда рис бывал готов, меня осторожно снимали и вешали на заборе из больших кактусов. Хорошо мне было тогда. Э-эх! Счастливая была это жизнь! Я чувствовала себя нужной людям и верно им служила. Однако настали для меня черные дни. Я начала стареть, здоровье мое пошатнулось, я начала разбухать от горячего пара, на моих боках появились дырки, и однажды утром хозяйка бросила меня в мусорную яму, а дети вытащили меня оттуда и пустили вниз по реке. Такова моя история, Бантьенг. Благодарность — это редкий цветок в нашем мире, и он быстро вянет. Но я тут болтаю, болтаю, а ты, бедный, страдаешь, ожидая с минуты на минуту своей смерти. Многого не в силах я сделать для тебя, но я расскажу твою историю своему приятелю — пальмовому мату. Может быть он что-нибудь придумает для твоего спасения.

И Кукусан отплыла в сторону моря.

Тогда Бадюль сказал:

— Ну, хватит уж испытывать мое терпение. Теперь-то придется тебе окончательно приготовиться к своему концу.

Бантьенг попросил его:

— О Бадюль, придержи-ка еще немножечко свои зубы, пока не покажется пальмовый мат.

Зло шлепая хвостом, Бадюль ответил:

— Да какое мне дело до старого мата! Хватит уже этой волокиты, и не подумаю ждать больше.

В это время выплыл мат — серый, весь продырявленный, потрепанный от старости.

— Приветствую тебя, бедный Бантьенг, — сказал он. — Мне очень жаль тебя, друг. Старуха Кукусан рассказала мне всю твою историю. Да, да, мой дорогой, легче море переплыть, чем встретить благодарность. Ведь и я, когда был молод и красив и сиял всеми красками, служил людям для отдыха после тяжелого трудового дня. Я был мягок, старательно соткали меня из пальмовых волокон усердные девушки, обрамляя рисовой соломой, и покрасили в голубой цвет. На мне играли, весело кувыркаясь, дети, сидели хозяева и гости, обо мне заботились, старательно мыли и чистили на солнце. Я радовался вместе с людьми их счастью и вместе с ними огорчался их печалям, стараясь всеми силами им служить и помогать. Но когда я состарился, когда выцвели мои яркие полосы по краям и стерлись пальмовые волокна, из которых я был соткан, меня выбросили из дому вместе с мусором. Какой-то бедняк поднял меня, осмотрел, но, видно, я уж ничего не стоил, так как даже он с досадой швырнул меня в реку.

В этот момент течение подхватило мат и понесло его по волнам. Издалека лишь донесся его слабый голос:

— Бантьенг, друг мой, ты все-таки не теряй надежды, я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебя спасти.

В ответ на эти слова раздался громовой смех крокодила, который еще сильнее вцепился зубами в шею Бантьенга.

— Ха-ха-ха, хе-хе-хе, хи-хи-хи! Уфф, давно мне не приходилось так смеяться, чудесные же у тебя заступнички, нечего сказать — старая корзинка, истертая плетенка для риса да дырявый мат. Да я просто дрожу от страха перед ними. Слышишь, как стучат мои зубы? Ха-ха-ха! Нет, правда, Бантьенг, в такое чудесное настроение привели меня твои друзья, что я даже готов подождать еще немного, прежде чем вцепиться зубами в твой жирный загривок. Интересно, что еще выдумает этот нищий.

А в это время мат приплыл к берегу, на котором стоял Кантила, поджидая приятеля.

— О Кантила, — сказал старый мат, — наставь свои уши и внимательно выслушай, что я расскажу тебе. На островке, неподалеку от устья реки, я встретил Бантьенга. На его спине разлегся огромный крокодил Бадюль, впившись зубами в его загривок. Бантьенг умоляет о помощи. Вы должны поспешить спасти его, иначе он погибнет в лапах старого убийцы. О, я знаю хорошо Бадюля, вся река дрожит перед ним, и все живое в ней проклинает этого крокодила.

Кантила, услышав это, весь задрожал от страха, но, быстро опомнившись, помчался поскорее в лес, бросив на ходу пальмовому мату:

— Нельзя терять ни минуты, мой дорогой друг, я должен сделать все, чтобы спасти Бантьенга. Ведь это я стал причиной его несчастья.

В лесу Кантила нашел козлика Киданга, беззаботно щипавшего траву на лужайке.

— О Киданг, как ты был дальновиден, — воскликнул Кантила, едва переводя дыхание, — когда не захотел идти к Бадюлю. Представь себе, это чудовище, этот неблагодарный подлец хочет сожрать нашего добряка Бантьенга. И это после того, как тот высвободил его из-под дерева Ло и на своей собственной спине притащил к реке. Мы должны сейчас же спасти Бантьенга. Но как вырвать его из лап крокодила? Посоветуй, мой друг, умоляю тебя, ты ведь такой мудрый!

Киданг ничего не сказал в ответ. Он только спросил:

— Скажи, где Бантьенг сейчас?

— На островке, неподалеку от устья реки, — ответил Кантила.

— Прежде всего, надо будет на месте решить, что можно сделать для него. Скорей, скорей к реке. Что есть духу — бежим!

И Киданг длинными большими скачками бросился в лес. А олененок несся, как по воздуху, рядом с ним, — маленький, легкий, как ласточка.

Они остановились на берегу, неподалеку от устья. Отсюда был хорошо виден маленький островок, а на нем — Бантьенг с Бадюлем на хребте.

— Жив, жив еще! — крикнул Кантила при виде буйвола. — Эй, Бантьенг, послушай нас! Бантьенг, твои друзья спешат к тебе на помощь! Эй, эй!

— Молчи, Кантила, перестань кричать, — ты только все напортишь, — остановил олененка козлик Киданг. — Делай то же, что и я.

И он вскочил в воду, как будто желая искупаться. А там он принялся скакать, танцевать, плескаться, чтобы обратить на себя внимание Бантьенга. Кантила прыгнул в реку вслед за ним, и они вместе начали громко плескаться, гоняясь друг за другом и крича во все горло. Наконец, Бантьенг и Бадюль заметили их. Буйвол жалобно замычал:

— Ах, друзья, выслушайте меня! Бадюль меня бессовестно обманул. Я его спас от смерти под деревом Ло, потащил его на себе и доплыл с ним до середины реки, а он за это все вот как хочет мне отплатить: готовится сожрать меня. Ну, скажите, найдется ли на свете более неблагодарное существо?

Киданг ответил ему:

— Странно. Я ведь знаю Бадюля не первый день, как знаю хорошо и весь их крокодиловый род. Это благородное, умное и справедливое племя. Я не поверю, чтобы Бадюль мог так жестоко наказать тебя, не имея на это оснований. Ведь он еще никогда никому не сделал ничего плохого. Вся река не может нахвалиться его добротой — такой он ласковый, всегда готов помочь более слабым, а сердце его так отзывчиво, что по любому поводу он проливает обильные слезы. Уж наверное ты серьезно провинился, если он так разгневался на тебя.

Бадюль с удовольствием выслушал эти похвалы и, польщенный, произнес:

— Я вижу, Киданг, ты не дал себя провести, слушая жалобы этого лгуна, тобой руководит рассудок и чувство справедливости. Так выслушай же меня спокойно, я тебе расскажу все, как было, и тогда ты согласишься, что я прав. Бантьенг действительно вытащил меня из-под дерева Ло и даже согласился притащить меня на собственном хребте к воде. Но он сделал это только для того, чтобы все хвалили его за доброту и великодушие — ведь он так тщеславен, глуп и жаждет похвал, как попугай Какаду. А когда он оказался далеко от берега, когда уже никто не мог увидеть того, что он делает, он хитростью затащил меня на эту скалу, сбросил со своего хребта и начал меня бить своими копытами, — посмотри, какие раны у меня на спине, на голове и на хвосте. Я был слаб после того, как меня придавило дерево Ло, и не мог защищаться. Я думал, что мне уже совсем пришел конец. Из последних сил мне удалось кое-как взобраться на его хребет, и я решил наказать этого изменника по заслугам. Вот и вся история. А теперь посуди сам, прав ли я.

— Ты лжешь, отъявленный мошенник! — крикнул в гневе Бантьенг. — Киданг, Кантила, не верьте ему, он лжец!

Киданг сказал:

— Я только тогда смогу решить этот спор, когда, во-первых, буду убежден, что обе стороны доверяют мне, а во-вторых, — изучу всесторонне все это дело и все его обстоятельства приму во внимание. Издалека мне трудно обо всем судить. Может быть, ты, Бантьенг, действительно впал в бешенство, которое на тебя по временам находит, и начал бить Бадюля копытами? Но я не смогу высказать свое мнение прежде, чем увижу вас вблизи. Когда я тщательно рассмотрю все раны Бадюля, прослежу весь ход событий, лишь тогда только смогу установить правоту одного из вас.

— Что касается меня, то я уверен, что, увидев мою израненную шкуру, ты не поверишь этому дикарю, а поверишь мне, — сказал крокодил.

— Весьма возможно, Бадюль. Я всегда высоко ценил твое правдолюбие. Тем более ты должен быть заинтересован в том, чтобы я еще раз засвидетельствовал его. Пусть же и лес, и река, и море удостоверятся с этих пор, кто такой — Бадюль, а кто такой — Бантьенг. Плывите поскорее сюда к нам, на берег.

Бантьенгу не пришлось дважды повторять этой просьбы. Изо всех сил он заколотил ногами по воде и скоро уже выполз на берег, отряхиваясь от воды. Крокодил сидел у него на загривке.

— Ну, а теперь, Бадюль, сойди на землю, — сказал Киданг, — я осмотрю твои раны и тогда выясню, кто прав.

Крокодил начал стонать, шипеть, изображая, как сильно страдает он от ран. Наконец он слез с Бантьенга и распластался на песке, напрягая спину, чтобы все увидели его шкуру, поцарапанную в нескольких местах ветками и сучьями дерева Ло.

— Ох-ох, я едва жив, так избил меня этот негодяй! — стонал он, проливая свои крокодиловы слезы.

Тогда Киданг сказал:

— Дорогие мои, Бантьенг и Кантила! Бежим поскорей, что есть сил, от этого чудовища и предателя. Пусть отныне река, море и леса действительно узнают, что представляет собой этот неблагодарный, коварный и подлый Бадюль, и каков наш Бантьенг — добрый, сильный, но легковерный.

И трое друзей помчались в лес, а валявшемуся на песке крокодилу ничего не осталось, как с досады грызть собственный хвост.

О куропатке Нангумби и леопарде Улу (Конголезская сказка)

А знаете ли вы историю о прекрасной куропатке по имени Нангумби? У нее было пять закадычных подружек. Одну звали Нанкимпели, другую — Навоки, третью — Намбенди, четвертую — Нантуту, а пятую — Нанкимпити.

Однажды пантера унесла мужа прекрасной Нангумби. Подружки, узнав о несчастье бедной Нангумби, решили окружить заботой ее и бедных сироток — ее детей.

Нанкимпели собрала много вкусного проса, Навоки захватила с собой кочан кукурузы, Намбенди — пучок молодых побегов бамбука, Нантуту — принесла стебель сахарного тростника, а Нанкимпити — кисти сладких бананов и фиги.

Прилетели они к гнездышку Нангумби и застали там ее птенцов одних.

— Где же ваша мама Нангумби? — спрашивают.

А птенцы в ответ пищат:

В лес пошла, в лес пошла,

Принесет нам молока кокоса,

Сладких фиников и дикого проса —

Куропатки — давай причитать:

О ты, наша Нангумби!

В лес пошла, в лес пошла

За молочком кокоса,

За горсточкой проса,

Тюр-ли-ли, тюр-ли-ли,

А мы все ей принесли:

И бананы, и просо,

И молочко кокоса,

И сладкий тростник,

И множество фиг!

Сложили они все свои подарки в гнездышке и полетели искать Нангумби.

Ищем мы — фью, фью, фью —

Куропаточку свою —

Ты вернись, Нангумби,

Своих деток не губи!

звали они. Громче всех кричала Нанкимпели.

— Подождите, — сказала она, — я попробую еще раз окликнуть ее, теперь она уже наверняка отзовется:

Нангумби, Нангумби,

Гей-хо, гей-хо!

Фю-фю-фю, фи-фи-фи!

Нангумби услышала и тут же, запыхавшись, примчалась из леса.

— Здравствуй, Нангумби! Мы принесли тебе немного еды для твоих деток, — сказали ей Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити.

— Как я благодарна вам, — ответила им Нангумби. — Чем же смогу я вам отплатить за ваши дары? Может, вы выпьете хоть по скорлупке кокосового молока?

И Нангумби начала их угощать.

Так продолжалось все лето. Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити помогали бедной вдове Нангумби и ее детям-сиротам.

Однажды приходят они к гнезду, а из него птенцы свои клювики высунули и пищат:

Дайте есть, дайте есть,

Мы голодные — все шесть.

Фю-фю-фю, фи-фи-фи!

Накормили они сироток и спрашивают:

— А где же ваша мать, где Нангумби?

В лес пошла, в лес пошла

Нам орешков собрать.

— Когда?

Лишь заря взошла,

Уж она — со двора.

Ей вернуться пора!

И Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити снова отправились искать Нангумби.

Спрашивают они ласточку:

— Не видала ли ты где-нибудь бедную Нангумби?

— Кив-вип, кив-вип! Не видала, не видала! — ответила ласточка и полетела дальше, ловя на лету мошек.

Спрашивают они ворону:

— Не видела ли ты где-нибудь нашу бедную Нангумби?

— Кар-р, кар-р, кар-р! Я такой и не знаю.

Спрашивают они маленькую птичку колибри:

— Прекрасная колибри! Не видела ли ты нашей дорогой Нангумби?

— Я-то ее не видела, но вы спросите у саранчи. Вон целая туча их прилетела на поле и поедают просо!

— Саранча! Саранча! — зовут Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити. — Скажи нам, может быть ты знаешь, что случилось с Нангумби? Еще вчера она вылетела из своего гнезда и больше не вернулась туда, где ждут не дождутся ее голодные птенцы.

— Видели, видели мы ее, бедняжку. Ее поймал леопард себе на завтрак.

Грустные, со слезами на глазах, вернулись они к гнезду.

Ох, ты наша Нангумби, Нангумби!

Своих деток не губи, не губи.

Кто же детками займется?

Кто сироткам улыбнется?

— Мы должны отомстить леопарду Улу за смерть Нангумби! Ему не пройдет это безнаказанно. Эдак он скоро всех нас уничтожит! — сказала Нантуту.

— Хорошо, но ведь он не сознается в своей вине, — возразила ей Навоки.

— А мы спросим шмеля. Он умный, посоветует нам, что делать.

— Бр-р-р-умм, брум-м, — загудел шмель после длительного размышления. — А известно ли вам, где находится река Конго?

— Да, — ответили куропатки.

— Так пойдите к реке Конго и протяните от одного ее берега к другому крепкие лианы.

— Хорошо, — ответили они хором. — А что же дальше?

— Пригласите леопарда и других зверей, пускай каждый пройдет по этому мосту. Под кем мост оборвется, тот и убил Нангумби. Поняли вы меня? Поняли вы меня? Брр-рум, бр-р-рум! — закончил шмель. — Но помните, что каждый из вас, проходя по мосту, должен так сказать:

Нангумби, Нангумби!

Если я тебя убил

Если я погубил,

Пусть сорвется подо мной

Этот мост…

— О дорогой шмель! Мы благодарим тебя за твой хороший совет, — сказали куропатки. — Но кто из нас осмелится пригласить леопарда, ведь он такой огромный, такой сильный и, наверное, он нам откажет, — усомнилась Нантуту.

— А это уж моя забота. Бр-р-рум, брум-м, брум-м, — загудел в ответ шмель. — Я обо всем расскажу льву, а он-то уж заставит леопарда придти на суд.

Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити сделали так, как им посоветовал мудрый шмель. Они протянули длинные лианы над рекой Конго от одного ее берега к другому и созвали всех зверей.

Первой прошла по висячему мосту Нанкимпели, за ней — Навоки, потом Намбенди, Нантуту и, наконец, последней — Нанкимпити.

Нангумби, Нангумби!

Если я тебя у била,

Если я погубила,

Пусть сорвется подо мной

Этот мост…

— произносили они, проходя по мосту, но мост под ними даже не дрогнул.

После куропаток прошел заяц, за ним вприпрыжку пробежала газель, потом важно прошествовал огромный страус, за ним — длинношеяя жирафа, дальше взбежала на мост пестрая пантера, за пантерой — тигр, обезьяна и, наконец, сам царь лесов — лев гордо прошествовал по натянутым лианам. Теперь пришла очередь леопарда Улу.

— Вот еще, некого мне больше убивать, что ли, кроме этой ничтожной Нангумби, — презрительно фыркнул леопард, входя на мост.

— Скорей произнеси заклинание, как мы, — воскликнули сразу вместе все пять куропаток.

И леопард Улу изо всех сил выкрикнул:

Нангумби, Нангумби!

Если я тебя убил,

Если я погубил,

Пусть сорвется подо мной

Этот мост…

Когда леопард Улу добрался уже до середины реки, лапы его соскользнули с моста, он свалился вниз, в воды Конго, и утонул.

А Нанкимпели, Навоки, Намбенди, Нантуту и Нанкимпити направились к гнезду Нангумби, накормили там птенцов и запели:

О Нангумби, Нангумби,

В Конго упал леопард Улу,

Что нашу сестру погубил.

Гей-го, гей-го.

В Конго упал скверный Улу.

О дровосеке и калифе Гарун-аль-Рашиде (Марокканская сказка)

В одной стране жил-был очень бедный дровосек. Были у него жена и единственный сын. Когда он состарился, сын начал работать и стал опорой семьи. Работал он днем и ночью, чтобы старики не знали голода.

Страной этой правил султан Гарун-аль-Рашид. Однажды султан объезжал свою страну. Боясь покушения на свою жизнь (а был он султаном, надо сказать, весьма жестоким), он приказал всем жителям страны не выходить из дома, в то время как он проезжает мимо. Узнал об этом молодой дровосек, и его сердце охватила печаль.

Что делать? Ведь дома нет ни дров для печи, ни пищи для стариков, а тут султан приказал не выходить из дома.

В конце концов, ведь голод — не шутка, молодой дровосек не выдержал, взял веревку, топор и выскользнул из хижины в лес.

В это время проезжал султан и увидел пробирающегося по лесу человека. Он вызвал к себе своего визиря и приказал ему:

— Сию же минуту приведите ко мне человека, который нарушил мой приказ и вышел из дома.

Дровосека привели к султану:

— Разве ты не слышал о моем приказе? — грозно спросил султан.

— Слышал, государь, да пришлось мне выйти в лес за дровами для печи.

И тут же добавил:

— Моя очередь теперь обо всем позаботиться и отдать все, что я когда-то взял взаймы.

Султан заинтересовался, что означают его слова, но молодой дровосек ничего больше сказать не пожелал.

Султан вызвал визиря и велел выдать дровосеку зерна и мяса. А на прощанье сказал ему:

— Послушай, ты, нарушивший мой приказ. Ты меня озадачил, и поэтому я дарю тебе жизнь. А сейчас ответь мне на вопрос: если тебе кто-нибудь даст связанных кур, будешь ли ты тщательно их ощипывать?

— О да, великий султан, — сказал дровосек. — Ни одного перышка на них я не оставлю.

Сын дровосека вернулся домой, и его старые родители, видя его здоровым и невредимым, заплакали от радости.

Тем временем султан Гарун-аль-Рашид потерял покой, все раздумывая над странными словами дровосека. Он вызвал к себе всех ученых, калифов, визирей, а когда они собрались, сказал им:

— Я даю вам три дня на размышления. Если вы не отгадаете, что означают слова дровосека, я вас всех посажу в тюрьму.

Три дня и три ночи визири и мудрецы, не разгибая спины, сидели над учеными книгами, но разгадки в них не нашли. Тогда четыре визиря решили отыскать молодого дровосека. Они взяли с собой мулов, навьюченных красивыми шелковыми одеждами, кошельки свои наполнили золотом и серебром и подъехали к дому дровосека.

— Скажи нам, что означают твои слова, сказанные султану? — спросили они юношу.

— Зачем вы обращаетесь ко мне с таким вопросом? Ведь если я вам объясню, что означают эти слова, меня ждет темница, а мои старые родители умрут от голода. При одном лишь условии я открою вам секрет моих слов, если вы обеспечите хлебом моих стариков до конца их жизни.

Долго не знали скупые вельможи, как поступить. Наконец, один из них спросил:

— Сколько же ты хочешь получить от нас за это?

— Я хочу только, чтобы вы оставили здесь все, что есть у вас при себе и на себе — мулов со всей их поклажей, кольца, тюрбаны, золотые цепочки, бурнусы и даже свои рубашки.

Визири разгневались на дровосека и начали угрожать ему, но он не испугался и твердо стоял на своем.

Наконец, видя что нет у них иного выхода, а срок, данный им султаном, истекает, они вынуждены были согласиться на все и начали сносить свои сокровища в дом дровосека.

— А сейчас выслушайте меня, — сказал дровосек. — Когда я был ребенком, то родители в жару и в холод, в дождь и мороз носили меня на руках, кормили и одевали меня, хотя сами иной раз оставались голодными и оборванными. А когда я вырос, они состарились и больше уже не могли работать. Тогда я стал для них трудиться, чтобы хоть как-нибудь возместить им то, что они когда-то сделали для меня. Пришла моя очередь. Теперь я должен вернуть им то, что взял у них взаймы.

Обрадованные визири вернулись домой, чтобы утром рано отправиться во дворец султана.

Не успели они отъехать от дома молодого дровосека, как он быстро навьючил снова всю поклажу на четырех мулов и направился ко дворцу султана Гарун-аль-Рашида.

При виде мулов, навьюченных поклажей — одеждами и драгоценными украшениями из чистого золота, султан рассмеялся и говорит:

— Ну, ты, я вижу, неглуп и догадлив. Понял мои слова и ощипал кур до последнего их перышка.

В это время прибыли и визири. Не заметив дровосека, они бросились к ногам султана.

— Три дня и три ночи мы не знали сна и покоя, о наш господин, свет очей наших! — сказали они. — Старинные книги мудрецов открыли нам, наконец, значение тех таинственных слов. Они означают: «Выросши, человек заботится о своих старых родителях, отдавая им то, что получил от них в детстве взаймы».

— Кланяйтесь в ноги этому дровосеку, — сказал султан. И, обратившись к нему, прибавил:

— Приведи во дворец своих родителей. С этого дня ты станешь главным моим визирем.

Ина и ее путешествие на Священный остров Рыб (Ново-Гвинейская сказка)

В стране Нукутере жили Вайтууринг и Негатуа. У них была дочь по имени Ина и сын Рупе. Однажды, когда Вайтууринг и Негатуа были в поле, в их дом прокрался вор Нгана и украл у Ины красивое ожерелье из белых и розовых ракушек.

Когда Вайтууринг и Негатуа вернулись домой, они не поверили рассказу дочери и, решив, что Ина потеряла ожерелье, очень рассердились на нее. Ина пошла к морю, уселась на песке и принялась плакать. Вдруг она заметила в воде маленькую рыбку Авини.

— Ах, чудесная рыбка, не тебя ли зовут Авини?

— Да, Ина, мое имя Авини.

— О чудесная рыбка, не знаешь ли ты, где находится Священный остров?

— Знаю, Ина, он лежит там, где восходит солнце.

— О Авини, посади меня к себе на спину и отвези меня на Священный остров к царю Тимирану. Я должна ему пожаловаться на вора Нгану, который украл у меня ожерелье.

Рыбка Авини сказала:

— Я ведь совсем маленькая и слабенькая, — смогу довезти тебя только до половины дороги.

Уселась Ина на спину Авини, и они поплыли.

Посреди моря, где было очень глубоко, у рыбки Авини вдруг перехватило дыхание. Она начала тяжело дышать, вся дрожа от усталости. Ина, держась за ее жабры, чуть не упала в море.

Авини попросила ее:

— Ина, схватись за эту скалу, которая выступает в море, видишь, я уже не смогу тебя дальше везти.

Ина схватилась за скалу, поблагодарила рыбку Авини за помощь и попросила:

— Приведи мне сюда рыбку Паоро — она побольше тебя и сможет меня дотащить.

Позвала Авини свою сестричку.

— О Паоро! Помоги мне, — просит ее Ина. — Отвези меня к царю Тимирану на Священный остров. Я ищу справедливости.

Паоро выслушала жалобу Ины и сказала:

— Хорошо, я помогу тебе, не знаю только, хватит ли у меня сил до конца пути, дорога ведь далека. Но пока садись мне на спину и крепко держись.

И они поплыли дальше по морю — широкому и глубокому. Но и Паоро вскоре выбилась из сил. Чувствует Ина, что рыба все глубже и глубже ныряет в воду. Хотела она Паоро поддержать, да сама чуть в воду не свалилась.

А Паоро кричит ей:

— Ина, Ина, садись на спину моего брата Кита — вон он плывет.

Из последних сил Ина взобралась на спину Кита, и они поплыли к Священному острову.

Были у Ины припасены с собой на дорогу кокосовые орехи. Почувствовав жажду, она решила напиться. Но как разбить твердую скорлупу кокоса?

— Разбей кокос о мою голову, — посоветовал Кит.

Ударила Ина кита орехом по голове, посадила ему большую шишку, и кит весь под водой скрылся, а Ина одна осталась в морских волнах.

Так плыла она по воле волн, как вдруг увидела короля китов по имени Текса Великий. Он пожалел ее, посадил на свой огромный хребет, и они поплыли дальше.

Вдруг вдалеке показались какие-то большие лодки.

— Посмотри, Текса Великий, какие-то лодки догоняют нас! — закричала испуганная Ина.

— Это вовсе не лодки, — засмеялся Текса. — Это киты. Сосчитай, сколько их там?

— Я насчитала уже двадцать. Они огромные, как горы, и так взбаламутили воду, что нас вот-вот зальет волнами!

— Не бойся их, — успокоил ее Текса Великий. — Ничего они тебе не могут сделать. Как только они подплывут ближе — ты крикни: «Возвращайтесь обратно! Ваш царь Текса Великий вам приказывает: возвращайтесь!»

Громко закричала Ина, крепко держась за спину Тексы. Как только киты услышали ее слова, они сразу же повернулись и поплыли назад.

— Там, вдали, уже темнеет Священный остров Рыб, — сказал Текса Великий. — Я высажу тебя на берегу, вблизи королевского дворца.

Огромный остров цвел и благоухал, как сад. Очутилась Ина на берегу. Вокруг тишина, весь остров прорезан ручейками, на каждом шагу роднички бьют из земли, в рощах повсюду виднеются тихие пруды и озера, полные самых удивительных рыб.

Идет Ина по бережкам этих озер и прудов, идет и насмотреться не может на рыбок, собранных со всех морей и океанов всего света. Остановилась у самого царского дворца. Кругом ни живой души не видать, повсюду глухая тишь царит. Обошла она кругом весь дворец, весь парк, его многочисленные пруды с чистой-пречистой водой, с золотыми и серебряными рыбками.

Вдруг она наткнулась на лежащий под ее ногами барабан с бамбуковыми палочками. Сначала тихонько ударила ими в барабан, потом еще раз — посильнее, и еще раз — еще сильнее. Все быстрей и быстрей звучала барабанная дробь, она широким эхом разнеслась по острову и морю и долетела до острова Паэкома-Кора, что находится в краю, которого нигде нет.

Именно там в то время пребывал король Тимиран. Услышав звуки барабанной дроби, он тут же вернулся в свой дворец, грозно нахмурил брови и закричал:

— Кто осмелился меня беспокоить?

От страха Ина спряталась за деревом.

— Кто бы ни был ты, нарушивший мой покой, тут же явись сюда! — воскликнул Тимиран.

Ина осторожно вышла из своего убежища и остановилась перед великим королем.

— Кто ты, девушка? — спросил Тимиран, пораженный красотой Ины.

— Я — Ина, дочь Вайтууринга и Негатуи.

— Что же привело тебя ко мне, на Священный остров Рыб?

— О господин мой! — со слезами на глазах пожаловалась ему Ина. — Злой Нгана украл у меня ожерелье из ракушек, и отец с матерью рассердились на меня, решив, что я потеряла его. Вот я и пришла тебе пожаловаться.

Улыбнулся ласково Тимиран и говорит:

— О, велико твое несчастье, Ина! Но не стоит плакать. Я могу подарить тебе много ожерелий, еще более прекрасных, чем то, которое украл у тебя злой Нгана. Теперь-то твои родители обрадуются, когда ты вернешься к ним с моими подарками.

Сказал он это, и тут же до них долетел шум крыльев, а минуту спустя огромный баклан опустился и начал кружить над головой Ины, пока не упал на землю. На спине его сидел Руле, любимый брат Ины.

— Ина, Ина! Почему ты убежала от нас? — бросился Рупе к сестре, крепко обнимая ее. — Отец и мать в таком отчаянии, что я решил во что бы то ни стало тебя найти, хотя бы на том свете. На счастье, бакланы видели тебя, когда ты плыла к Священному острову Рыб, — вот я и добрался сюда, чтобы отвезти тебя домой, сестричка.

Тогда раздался голос Тимирана, короля рыб:

— Я отвезу вас к родителям, Ина и Рупе. Сейчас же прикажу запрягать мою карету.

По приказу короля тут же в воду была подана волшебная карета, запряженная дельфинами. Тимиран взял вожжи. Ина с братом уселись в карету, и вскоре уже берега Священного острова исчезли в тумане.

Когда они прибыли в край Нукутере и вышли из кареты, Тимиран их передал счастливым родителям.

— Ина, Ина, — обратился к ней, расставаясь, Тимиран. — Может быть, ты вернешься со мной на Священный остров? Ты станешь царицей морей и озер всего царства рыб. Вместе со мной ты будешь править всеми живыми существами моря.

Но Ина ответила ему, прощаясь:

— Я никогда не расстанусь больше с отцом и матерью, и со своим братом.

— А мы их с собой возьмем — пообещал ей царь Тимиран.

И вскоре Ина в карете Тимирана вернулась царицей морей и озер на Священный остров Рыб. И все вместе они были очень счастливы.

Равный с равным (Лаосская сказка)

Говорит как-то крот своей супруге:

— Жена, уж пришло время нашу дочь замуж отдавать.

— Да, муж, пришло время, немало юношей около нее увивается.

— Фу, что ты, какие ж это юноши! Такие же кроты, как мы сами. О нет, я свое дитя первому попавшему не отдам. Муж моей дочери должен быть самым мудрым и самым сильным на свете.

— Конечно, конечно, мой дорогой, — самым мудрым и самым сильным, — поддакивает ему кротиха.

Думал-думал отец-крот, пока не придумал:

— Уж я знаю, что делать. Пойду-ка я к небу — оно ведь самое могущественное. Спрошу его, не хочет ли оно взять в жены нашу дочку.

— Какой же ты у меня умный, дорогой муженек! Конечно, иди к небу. Вот кто достоин стать нашим зятем!

Пошел крот к небу и говорит:

— Я решил, что ты, о небо, самое могущественное на свете. Не хочешь ли ты взять в жены мою дочь?

— Охотно, — говорит небо. — Но хочу вывести тебя из заблуждения, мой друг: я отнюдь не могущественнее всех на свете. Солнце и луна освещают меня днем и ночью, — и они сильнее меня.

Пошел тогда крот к солнцу и говорит:

— Правда ли, что ты могущественнее всех на свете?

— Ошибаешься, мой друг. Правда, я сильное, но только днем, а после захода меня побеждает месяц. Он самый могущественный.

Пришел крот к месяцу.

— Месяц, месяц, солнце мне сказало, что ты — самый могущественный в мире. Не хочешь ли ты, месяц, стать моим зятем?

— Весьма охотно, дорогой, только я должен тебе признаться, что солнце преувеличивает мою силу. Правда, я освещаю весь мир по ночам, но первое встречное облако может заслонить меня и затмить мой блеск, а потому — облако могущественнее, чем я.

Пошел крот к облаку и говорит:

— Месяц мне сказал, что в целом мире нет никого тебя могущественнее. Поэтому я решил отдать тебе в жены свою единственную дочь.

А облако на это ему в ответ:

— О, благодарю тебя за твое доверие и оказанную мне честь. Только не открыл тебе месяц всей правды: я хоть и могу заслонить солнечный свет днем, а свет месяца — ночью, но ведь все зависит от дуновения ветра, который гонит меня по небу, куда ему вздумается. Ветер самый могущественный на свете!

Услышав это, крот отправился к ветру.

— Ветер, ветер! Облако призналось мне, что ты — самый могущественный на свете. И я решил отдать за тебя свою дочь.

А ветер ему на это:

— Ты очень великодушен ко мне, приятель, но я должен сказать, правды ради, что если у меня и хватает сил гнать тучи по небу, то сдвинуть с места утес, что висит над пропастью, я все-таки не могу. Так что, сам видишь, получается, что утес сильнее всех на свете!

Пошел тогда крот к утесу и говорит:

— Утес, ветер мне сказал, что ты — самый могущественный на свете. Хочу отдать за тебя свою дочь.

— О, ты слишком милостив ко мне, друг, но я вынужден признаться, что самый сильный на свете не я, а крот. Стоит лишь ему со всем его родом подкопать мое подножье, и я тут же свалюсь в пропасть.

— Что ты говоришь, утес! — воскликнул крот-отец. — Значит мы, кроты, сильнее всех на свете? Сильнее неба, солнца, месяца, облаков, ветра и скал? В таком случае я поскорее вернусь к себе домой и справлю шумную свадьбу моей единственной дочери. Я выдам ее замуж за нашего соседа. Вот так да! Значит кроты — самые могущественные на целом свете! Ура, ур-ра!

Вернулся крот-отец к себе домой и рассказал все своей супруге. Выслушав всю эту историю, она гордо воскликнула:

— А что же в этом удивительного? Ведь я с самого начала говорила тебе, что мы, кроты, рождены быть царями вселенной!

И выдали они свою дочь за молодого крота по соседству.

Гиена голодает (Сказка острова Гаити)

Жила в лесу гиена. Ночами она, голодная, выла, глядя на луну: «Гани-и-и! Гани-и-и!». Так и прозвали ее Ганида. Она была такая хищная, сильная и злая, что ее все боялись.

А в том же лесу жил-поживал кролик по имени Мали.

Однажды тигр убил слона. Гиена так объелась слоновым мясом, что с места не могла сдвинуться, и стала толстой, как гиппопотам.

Ганида, Ганида,

Толстая, как свинья,

Ганида, Ганида

Съешь и меня!

— дразнили ее попугаи, покатываясь со смеху, и все обитатели леса вторили им.

Ганиде стало очень стыдно, и она решила во что бы то ни стало похудеть.

Задумалась она, как бы ей этого добиться, и вдруг из кустов выскочил кролик Мали. Он вежливо поклонился и сказал:

— Кума, а кума! Что ты такая скучная?

Ганида ему отвечает:

— Знаешь что, мой милый, я решила похудеть, да не знаю, как это сделать.

— Да это очень просто! — говорит ей Мали. — О, мне это не в новинку. Время от времени у меня целыми неделями ни крошки во рту не бывает. Вот какая у меня сильная воля! Если уж я на что решусь, обязательно это выполню. Вот какой я сильный! Но тебе, кума, это будет много тяжелее.

— Дур-р-рак! — пробурчала гиена потягиваясь. — Увидишь, я еще тебя перегоню, как только начну голодать.

— О, не делай этого, кума, мне жаль тебя, ведь этак недолго и разболеться. Я — дело иное, мне вообще не обязательно пища нужна.

— Как это так — пища тебе не нужна? — оскалила зубы гиена. — Ни за что не поверю!

— Представь себе, кума Ганида, если я и ем, то только за компанию, только потому, что все вокруг едят, но вообще-то у меня никакого аппетита совсем нет. Я мог бы и вовсе ничего не есть, потому что никогда не бываю голодным.

— Э-э, болтовня все это, — отвечала ему гиена, — не верю!

— Ну, хочешь, побьемся об заклад, — предложил Мали, — кто из нас дольше выдержит без еды и питья.

— Ладно, — говорит Ганида, — побьемся об заклад.

Кролик даже подскочил от радости и говорит:

— А моя подружка-обезьянка разобьет наше пари.

Так они сделали. Обезьянка приняла их заклад и тут же по всему лесу разнесла весть об этом странном споре: «Ганида решила голодать! Она поспорила с Мали, кто дольше выдержит!»

В зарослях, в лесу, — повсюду только об этом ревели, чирикали, мычали и щелкали все птицы и звери.

Для гиены и кролика лесные звери выстроили в лесу две хижины без дверей, без окон, с одним плотно закрытым отверстием в крыше. День и ночь они по очереди дежурили у этих домиков, чтобы никто не мог ни войти в домик, ни выйти из него.

Прошел день. Уже к вечеру Ганида почувствовала сильный голод, но только крепче сжала челюсти, так что даже зубы ее заскрежетали. А потом без движения пролежала в своем домике целый день. Но утром в животе ее уже так забурчало, что павлин, который тогда стоял на страже, расхохотался во все горло:

Ганида, Ганида,

Ну, как твое брюхо?

Ганида, Ганида,

Отведай хоть муху!

Тем временем Мали, известный ловкач, голодать и не думал. Ночью, переждав, пока стража задремлет (а в это время стоял на стаже его братишка-заяц), Мали прокопал под своим домиком лазейку в лес и в один миг уже был в лесной чаще. Там он полакомился сочными молодыми побегами бамбука, наелся доотвалу и, как ни в чем не бывало, тем же путем вернулся в домик.

Так прошло два дня и две ночи. У гиены уже запали бока от голода, язык от жажды высох, она еле-еле передвигалась из угла в угол и только страшным голосом завывала:

— Гани-и-и! Гани-и-и!

А кролик, веселенький, кругленький, ушами весело стрижет, мягкой шерсткой поблескивает, розовыми глазками весело помаргивает.

Удивляются их сторожа, даже хозяева лесной чащи, пума и ягуар, уж на что они гордые и неприступные, и те стали на кролика в щелку милостиво поглядывать, удивляясь его выдержке.

— И тебе совсем ни есть, ни пить не хочется? — спрашивают они.

— Нисколечко, — улыбается кролик Мали, и ушами, и усами молодецки шевеля.

— А ты, Ганида, хочешь есть и пить? — заглянули они потом в другой домик. Но там стояла мертвая тишина; никто им не ответил, никто в домике не шелохнулся.

— Наверное, Ганида уже умерла, не выдержала голодовки, — говорит цесарка.

— Может быть, она только спит? — вмешалась белая лама.

— Да, конечно она дремлет, — потряхивая белой гривой, подлежал ламу дикий мустанг.

— Надо бы все же проверить, что там с ней делается, — промурлыкала, выгибая спину, пантера.

— Да, кому-то из нас придется войти в домик, иначе ведь нам не решить этого спора, — пропищал еж.

— Вот ты и ступай! Ты — маленький, в любую щелочку пролезешь, да и в темноте ты хорошо видишь, — решила пума.

Еж почтительно вытянулся, растопырил свои иглы и ответил:

— Слушаюсь вашего приказания, госпожа пума!

Минуту спустя он уже был внутри домика гиены. А все звери, затаив дыхание, дожидались его возвращения. Но еж все не показывался.

— Пойду-ка я, посмотрю, что там творится? Умираю от любопытства! — заявила обезьянка.

— Иди, — разрешила ей пума.

Быстро вскарабкалась обезьянка на крышу домика и через отверстие в крыше прыгнула внутрь. Прошла минута, вторая, третья — обезьянка не возвращалась.

А внутри снова стояла полнейшая тишина, как будто там не было ни одной живой души.

Только крошечная колибри, которая слышит, как трава растет, закричала в ужасе:

— Я слышала какой-то стон, писк, как будто кот душит мышку.

— Э-э, это тебе показалось, — сказал ягуар. — А, впрочем, может быть окликнем их? Ганида, Ганида, ты жива еще? Ежик, ежик, где ты? Откликнись!

— Обезьянка, обезьяночка! Откликнись, — звали звери.

Но в домике по-прежнему царила тишина.

— Ганида, Ганида!

Никто не отзывался.

Наконец пума, потеряв терпение, сама вскочила на крышу и проскользнула через отверстие. Из тихого до сих пор домика донеслось страшное рычанье и вой. Бешено рычала пума и выла гиена Ганида.

До собравшихся вокруг зверей дошли отголоски схватки, а потом снова наступила тишина. Минуту спустя показалась пума, вся окровавленная, исцарапанная, с горящими глазами.

— Глупа, как гусыня, эта Ганида! Вообразила, что иметь дело со мной — это то же самое, что с ежом или обезьянкой! Она ведь притворилась мертвой, а как только я подошла — цап меня за горло! Ну, уж я ее проучила, на всю жизнь запомнит! Билась с Мали об заклад, кто дольше без пищи выдержит, а сама и ежа, и обезьянку проглотила! Вот Мали — молодец кролик — сдержал свое слово, выиграл заклад, поэтому ему и награда полагается.

— Да здравствует Мали! — воскликнули звери, вытащили кролика из домика и давай засыпать его подарками, превознося его до небес.

— Но он ведь страшно голоден, наверное. Столько времени во рту ни крошки у него не было, — вдруг забеспокоился голубь.

— Правда, правда! Как же мы об этом забыли? — И звери со всех ног кинулись рвать для кролика зеленую траву, сладкие фиги, маниоку, бананы, молодые побеги пальмы и бамбука. А стройная антилопа даже помчалась на полянку и принесла ему диких ананасов — лакомство из лакомств.

Мали, хоть и был сыт по-горло, не мог устоять перед таким угощением и снова принялся за еду, да так, что у него за ушами затрещало. Правда, немножко стыдно ему было. Жует он, жует, а про себя думает:

— Ну, по крайней мере, все отдохнут от этой разбойницы… А здорово я ее провел!

— А что же с Ганидой случилось? — спросите вы.

Лежит она в яме, вся высохшая, зализывает раны — следы когтей пумы, и все-все звери ее глубоко презирают.

Ганида похищает Лизетту и Маритту (Сказка острова Гаити)

Баю-баю, баю-бай! Поскорей засыпай!

Давным-давно жила-была в самой гуще леса бедная вдова со своими двумя дочерьми. Одну из них звали Лизетта, другую — Маритта. Выросли они и стали такими красавицами, что мать начала бояться, как бы их не похитил кто-нибудь. На рассвете она обычно уходила на работу далеко в поле и возвращалась поздним вечером. А дочерей своих она закрывала на замок, наказав, чтобы они никому ворот не открывали. Возвращаясь домой, она, остановившись у ворот, обязательно три раза стучалась — стук-стук-стук! — и напевала при этом:

Лизетта, Маритта,

Ваша мама пришла!

Поверьте, поверьте,

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля,

Вернулась я с поля.

Тогда Лизетта и Маритта брали ключи и открывали ворота, впуская мать в дом. И так повторялось ежедневно, пока шли дожди. Но вот наступила весна, в хижине стало душно и скучно, и однажды Маритта сказала своей сестре:

— Лизетта, давай откроем окна! Мне так надоело — живем, как какие-то зверьки, весь день в этой темной норе и только по вечерам выходим в лес.

Лизетта открыла оба окна, и сестры могли теперь надышаться свежим воздухом. Они любовались цветущим лесом, наслаждались лесными запахами, слушали пенье птиц, веселую перекличку попугаев, возгласы обезьянок, раскачивающихся на длинных лианах, обвивавших своими зелеными руками деревья.

Как раз в это время проезжал мимо на лошади работорговец. Увидел у окошек двух хорошеньких девушек, и у него даже глаза заблестели. «Откуда тут такие красотки? — подумал он. — Я за них полный кошель денег получил бы! Ведь сейчас молодые, здоровые рабыни в цене. Хорошо бы их похитить, только их, наверное, очень стерегут».

Работорговец соскочил с лошади и постучал в ворота. Лизетта и Маритта увидели его из окошка и побыстрее затворили железные ставни, а сами тихонечко, тихонечко притаились.

— Эй, кто тут живет? — закричал незнакомец. — Откройте страннику! Не откажите жаждущему в кружке воды!

— Может — откроем ему? Ведь не съест же он нас! Нехорошо отказывать в кружке воды путнику! — предложила Маритта.

— Нет, нет! — решительно возразила Лизетта (она была постарше и поумнее). — Матушка велела нам никому не открывать.

Долго стучал торговец в ворота, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в щелочку, но так ничего и не увидел. Пришлось ему отъехать ни с чем. Однако мысль о том, чтобы похитить девушек, не оставляла его.

В конце концов он решил обратиться за помощью к гиене Ганиде. Ему хорошо были известны ее повадки. Он знал, как все — и люди, и звери — ненавидят ее за кровожадность. Но это как раз и было ему на руку.

Разыскал он ее логово и сказал:

— Ганида, до меня дошел слух, что ты убила любимого олененка нашего короля. А знаешь, что тебя ждет за это?

Ганида облизала губы своим красным языком и пробормотала:

— Э-э! Есть о чем горевать! Он был такой маленький, что мне его еле на один зуб хватило.

— Но в лесу говорят, что ты к тому же разорила весь королевский птичий двор, а на закуску еще всех павлинов передавила. Король приказал искать тебя по всей стране. За эти твои делишки тебя будут судить. Так или иначе, а виселицы тебе не миновать.

Ганида испугалась, так как она была и кровожадна и труслива. Она только молча опустила голову, шаря глазами по сторонам.

— Я мог бы, конечно, поговорить с королем о тебе, — сказал торговец. — Я бы сказал ему: «Король, это не гиена Ганида сожрала твоего любимого олененка и всех твоих кур, цыплят, цесарок и индюков. Я сам видел, как из леса выскочил ягуар. Он-то во всем и виноват».

— Скажи так королю, золотой мой! — взмолилась гиена.

А торговец ей на это отвечает:

— Ладно, скажу, но за это тебе придется и для меня кое-что сделать. Рука руку моет.

— А я тогда для тебя готова буду хоть весь лес передушить! — пообещала гиена.

— Так слушай же внимательно: в лесу стоит домик вдовы. В нем живут две девушки. Если хочешь спасти свою голову, тебе придется доставить их ко мне в целости и невредимости.

— Это для меня сущие пустяки, — воскликнула Ганида. — Не пройдет и трех дней и трех ночей, как девушки будут у тебя.

И она галопом понеслась в лес, а торговец вернулся домой, потирая руки от удовольствия.

Остановилась Ганида у домика, обнюхала его, осмотрела со всех сторон — входа нигде не видать, ворота на запоре, ставни закрыты, только слышно, как в доме поют:

Ты вернись, вернись, матушка!

Вернись к своим доченькам:

Ждем мы, ждем тебя, с утра раннего,

С утра раннего до вечера позднего!

Вернись к своим доченькам,

К Лизетте своей, к Маритте своей!

Наступил вечер. Ганида спряталась в кустах, возле домика, и притаилась.

Стояла уже темная ночь, когда вдова вернулась домой. Она остановилась у ворот и запела тихонечко:

Лизетта, Маритта,

Ваша мама пришла!

Поверьте, поверьте,

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля,

Вернулась я с поля.

Услышав голос матери, дочери сразу открыли ворота, и лесной домик наполнился веселыми голосами.

Все это подслушала Ганида.

— Ага, — пробурчала она про себя, — теперь мне все ясно. Теперь-то я уж знаю, как взяться за дело.

Она тут же побежала к деревенскому цирюльнику.

— Остриги-ка ты мне шерсть на голове, — говорит, — я хочу походить на человека.

Цирюльник, увидев гиену, обомлел от страха, но сказать ничего не сказал, а сделал все, как она велела.

— А сейчас ты смажешь мне горло, чтобы голос мой стал тонким, как у женщины, — говорит Ганида.

Цирюльник взял баночку с мазью, смазал Ганиде горло и спрашивает:

— Дозволено ли будет вашему нижайшему слуге поинтересоваться, зачем вам, уважаемая госпожа, понадобился тонкий голосок? Может быть, вы в хоре петь собираетесь?

— Не твое это дело, брадобрей, — и Ганида, фыркнув, с достоинством вышла на улицу.

А когда настал вечер, она закутала голову темной шалью, постучала в ворота и начала петь:

Лизетта, Маритта,

Ваша мама пришла!

Поверьте, поверьте,

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля,

Вернулась я с поля.

Маритта, услышав знакомую песенку, уже было ключ схватила и бросилась к воротам, но Лизетта ее остановила и прислушалась еще раз.

Тамбо́ля, тамбо́ля,

Вернулась я с поля.

— Это не наша матушка! Слышишь, какой хриплый и грубый голос! — сказала Лизетта. — Да еще и слишком рано матушке возвращаться, она обычно попозже приходит… Нет, нет, Маритта, не открывай!

На этот раз гиене план не удался. Взбешенная, помчалась она снова к цирюльнику и закричала:

— Ах ты, обманщик! Я уж тебя научу, шкуру спущу с тебя! Никуда твоя мазь не годится!

Испугался цирюльник, услышав, как лязгает она зубами, увидев, каким кровавым блеском горят ее глаза.

— Может быть, вы разрешите, почтенная госпожа, узнать, в чем дело? Я ничего не понимаю. Ага, так ваш голос недостаточно тонок? Минуточку, минуточку, прошу сесть. Сейчас у вас будет голосок бархатный, соловьиный, сладкий, как сок сахарного тростника.

Цирюльник взял большую ступку, разбил в ней сто яиц, насыпал в нее изюма, миндаля и залил медом, прибавил золотистого оливкового масла и все это тер, тер, пока не растер добела. Полученным снадобьем смазал гиене горло и обратился к ней с низким поклоном:

— Ну, теперь-то уж, почтенная госпожа Ганида, вы сможете петь даже при королевском дворе.

— Помни, если ты еще раз меня проведешь, я загрызу тебя на завтрак, не будь я Ганидой! — буркнула гиена и побежала в лес.

Подождала она до вечера, подкралась к воротам домика вдовы, постучала и запела:

Лизетта, Маритта,

Ваша мама пришла!

Поверьте, поверьте,

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля,

Вернулась я с поля.

— Лизетта, Лизетта, — позвала свою старшую сестру Маритта, — наша мама уже в ворота стучит.

Прислушалась Лизетта, но голосок гиены был на этот раз нежен, сладок и тонок.

— Значит, она сегодня раньше пришла, — решила Лизетта. — Пойдем-ка, сестричка, откроем ей поскорее.

Но не успели они приоткрыть ворота, как Ганида их обоих за волосы схватила, затолкала в мешок, взвалила его на спину и — бежать к работорговцу!

Радуется он, свои жирные ручки потирает от удовольствия.

— Ну, хорошо ты управилась, разбойница, — говорит он Ганиде, — теперь я уже обязательно замолвлю за тебя словечко королю. А сейчас убирайся, пока цела еще!

Ганида, обрадованная, что она таким образом избавилась от виселицы, облизала губы, махнула хвостом и исчезла.

А торговец тем временем посадил перепуганных досмерти, рыдающих в отчаянии девушек в подвал. Там было темно и холодно, как в могиле. Лишь через маленькое, забранное решеткой оконце просачивался свет.

Он бросил девушкам охапку соломы, оставил им кувшин с водой и кусок хлеба, потом с грохотом захлопнул дверь, закрыл ее на засовы. И тут же, потирая руки, принялся подсчитывать будущие барыши:

— Скоро в городе начнется торговля рабами из Африки. Пожалуй, и мне надо будет отправиться туда с этими двумя рыбками. За них мне много отвалят — уж больно они красивые!

Но оставим теперь этого торговца и посмотрим, что стало с бедной матерью.

Вернулась вдова поздно вечером домой, видит — ворота настежь раскрыты. Вбежала она в дом, зовет, кричит, ищет дочерей в лесу, но нигде ни живой души. Лизетта и Маритта как сквозь землю провалились.

Села бедная вдова у порога, плачет, горькими слезами заливается.

— О дочери мои любимые! Где же вы? Куда ушли вы из дому? Почему старой матери не послушались? Наверное, вас разбойники в лесу поймали, злые люди вас обидели. О доля моя, доля сиротская! Где же искать мне вас теперь по белу-свету, мои доченьки?

Просидела бедная мать на пороге всю долгую ночь, до зари. Рвала на себе волосы, ни на минуту глаз не сомкнула.

Лишь солнышко взошло, она вскочила и к лесу побежала, причитая:

— Пусть я погибну, но весь свет белый обойду, не успокоюсь я, пока дочек не разыщу, живых или мертвых!

Лесом ли она и деть, полем ли, по деревням иль по городам, — повсюду о своих доченьках расспрашивает. Волосы ее уже белыми, как молоко, стали, морщины лицо ее избороздили, спина согнулась, одежда превратилась в лохмотья. Но бедная мать ничего не замечает, только дочек по всему свету разыскивает. Добрые люди ее несчастью сочувствуют, чем могут, помогают бедной женщине. От рассвета до рассвета бродит она неустанно, опираясь на палку, песенку свою бормочет:

Лизетта, Маритта,

Ваша мама пришла!

Поверьте, поверьте,

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля

Вернулась я с поля.

В один прекрасный день добралась она до города, где жил работорговец, похитивший ее дочерей. Он еще не продал их, так как девушки от горя и тоски заболели и очень медленно поправлялись.

Обозленный, что ускользают от него барыши, работорговец испугался, как бы девушки и впрямь не умерли, и распорядился перевести их в светлую комнату и заботиться о них. Обижать их больше не обижал, только слугам своим строго-настрого приказал глаз не спускать, стеречь девушек.

Так и сидели в его доме сестры, тайком выглядывая в окошко. И вдруг однажды долетела до их ушей песенка:

Лизетта, Маритта…

Откройте мне дверцы.

Тамбо́ля, тамбо́ля…

которую дрожащим голосом напевала их мать.

— Да это нашей матушки голос! — воскликнула, сразу же вскочив, Лизетта.

— Ну конечно, это наша матушка пришла нас выручать, — с радостью подхватила Маритта.

Высунулась она из окна и закричала:

— Мама, мама, мы тут, твои дочки — Лизетта и Маритта. Спаси нас!

Услышала мать своих дочек, увидела их беленькие личики и хотела было уже в дом ворваться, да слуги палками ей преградили дорогу.

— О, будьте же вы прокляты, пусть святая земля откажется вас носить за то, что вы натворили с моими доченьками! — зарыдала мать.

— Матушка, спаси нас! — взывали тем временем девушки.

На шум прибежал разбуженный торговец. Глазища свои от удивления раскрыл и заорал во все горло:

— Ты, старая воровка, я тебе покажу, как в чужие дома прокрадываться! Эй, слуги, палками ее, палками!

Но вдруг раздался чей-то властный голос:

— Эй, там! Стойте! Ни шагу! Беднягу-мать никто не посмеет и пальцем тронуть. А этого негодника — связать да в тюрьму бросить! Он ответит перед королевским судом за свои злодеяния!

По приказу принца, сына короля, — а это был именно он, — вооруженные стражники связали работорговца, а потом освободили Лизетту и Маритту.

Обе сестры тут же бросились в объятия матери, поцелуям не было счета, а радость их и описать невозможно!

Мать упала в ноги молодому принцу.

— Не нахожу слов для благодарности, о государь. Если бы не ты, никогда мне своих деточек не вернуть — эти разбойники убили бы меня.

А принц тем временем так загляделся на Лизетту, что и глаз от нее оторвать не может.

— Не благодари ты меня, матушка, — отвечает он. — Я только долг свой выполнил. Проезжая мимо, я в окне разглядел двух плачущих красивых девушек, увидел у дверей слуг с палками, работорговца и тут же понял, что дело неладно. Вот я и вступился за вас. А сейчас пойдемте со мной в королевский дворец — вы заслужили отдых после всех ваших невзгод.

Так закончились злоключения девушек и их матушки.

Молодой принц, очарованный красотой Лизетты, вскоре взял ее себе в жены, а на Маритте самый знатный рыцарь из королевской свиты женился. И все зажили счастливо. Старушка-мать еще долго нарадоваться не могла на своих дочек.

А злого и хитрого торговца ожидало справедливое наказание.

Но что случилось с гиеной Ганидой? Эту коварную разбойницу и соучастницу преступления никто так и не нашел. Может быть она, прослышав обо всем, удрала, спасая свою шкуру, куда глаза глядят. А может быть — ее лев сожрал…

Ананси и волшебный фонтан (Кубинская сказка)

Вот послушайте. Жила-была маленькая девочка. Звали ее Ананси. Когда она была совсем маленькой, умерла ее мать, и бедную маленькую Ананси воспитывала мачеха. Мачеха была очень злая, часто била Ананси, морила ее голодом и посылала на самую тяжелую работу. Ананси была добрая, работящая, а ласковая — как ягненок. Но угодить мачехе ей никогда не удавалось, поэтому нередко люди видели на ее глазах горькие слезы. Иногда, когда мачеха еще спала, Ананси украдкой убегала из дому к фонтану, у подножия которого она усаживалась, чтобы послушать шум падающей воды. Сюда приходили по воду женщины с кувшинами. Они жалели сироту Ананси, угощали ее кусочками сладкой лепешки, а иногда и целым бананом.

Шли годы. Маленькая Ананси стала уже большой, но жизнь ее ничуть не изменилась. Ананси была худенькая — одни кости и кожа, а в своих лохмотьях она выглядела совсем как нищенка.

А надо вам сказать, мои дорогие, что у мачехи Ананси была дочка Мирота, избалованная, изнеженная, белоручка, не знавшая никакого труда, со щечками, как персики, и глазами — черными, как ночь. Красавица Мирота была злая и лживая. Она гордилась своей красотой, как павлин, и была ленива, как кошка. Ананси приходилось прислуживать своей сводной сестре, одевать ее, причесывать, украшать лентами, цветами, перьями. А Мирота за это нередко награждала ее пинками, высмеивала ее, то и дело дергала за волосы и жаловалась на нее своей матери.

Однажды мачеха говорит, как обычно, Ананси:

— Принеси дров, разведи огонь и готовь завтрак, да побыстрей!

Старалась Ананси изо всех сил — и дров нарубила, и печь растопила, и в один миг завтрак приготовила. А Мирота тем временем полеживает в своей кровати до полдня, велит в постель все подавать ей, сладостями объедается, потом еще как набросится на Ананси:

— Чего это ты сегодня так копаешься, несчастная! А ну-ка, поскорее гребни и ленты подавай мне, сделай мне красивую прическу, — я на танцы сегодня иду.

Ананси расчесала густые волосы Мироты, украсила их лентами, а та в это время ее булавками покалывает да покрикивает во все горло:

— Ах ты, гадкая бесстыдница! Как смеешь ты тянуть меня за волосы!

Наконец, Ананси укрепила последний красный цветок в локонах Мироты, но та со злостью вырвала его из прически, растоптала этот цветок ногами и заорала изо всех сил:

— Желтый, желтый! Сколько раз я тебе говорила, что должен быть желтый! Красных цветов я не переношу, они мне не к лицу, а ты мне назло всегда их в волосы вплетаешь. Подожди, подожди, подлая, пусть только мать придет, увидишь, какую она задаст тебе трепку!

Наконец, Мирота, уже причесанная, благоухающая, наряженная, как цветущая роза, выпорхнула из дому, по золотому приморскому песочку вместе с другими девушками начала прогуливаться, глазами направо и налево водит, весело смеется и песенки напевает.

А бедная Ананси, вся исколотая булавками, вся в синяках, стоит у горячей плиты в кухонном чаду и обед готовит.

Мачеха после обеда говорит Ананси:

— А ну-ка, пойди к фонтану под пальмой, да вычисти дочиста все кастрюли и ложки.

Пошла Ананси к фонтану, уселась на каменной ограде и начала чистить песком кастрюли и ложки, роняя на них горькие слезы.

Вдруг одна серебряная ложка выскочила из ее рук и упала в воду.

— Что же я теперь сделаю, о я несчастная! — заплакала Ананси, дрожа от страха. — О матушка моя родная, любимая моя, спаси меня, ведь мачеха меня насмерть убьет!

Смотрит Ананси в фонтан, нагнувшись над бассейном, но серебряной ложки на дне его разглядеть не может. Лишь солнечные блики танцуют на поверхности воды, лишь тень пальмы отражается в ней. Вдруг Ананси показалось, что на самом дне бассейна что-то засеребрилось. Она еще ниже нагнулась, и перед ее глазами в воде предстали три зеленые чудесные маленькие девочки. Не веря собственным глазам, она смотрела, как они плыли, держа в своих ручках серебряные ложки, и, улыбаясь Ананси, пальчиком ее к себе манили.

Не задумываясь, Ананси прыгнула в холодную воду и нырнула на самое дно.

Засверкало что-то, забурлило, заплескалось в фонтане, а Ананси в зеленой воде изо всех сил бросилась догонять трех девочек. Они смеются, весело танцуют, играют с рыбками, а потом, наконец, отдают Ананси три серебряные ложки. И в ту же минуту одна из них, самая высокая, видно, самая старшая, пальчик вверх подняла, и сразу все они втроем исчезли. Ананси выплыла на поверхность воды с тремя серебряными ложками в руках, смотрит вокруг — никого нет, фонтан тихо журчит, солнышко ярко светит, а в воде — лишь тени от пальм качаются.

Вернулась Ананси домой обрадованная, счастливая, кастрюльки, вычищенные до блеска, в кухне расставила и три серебряные ложки мачехе отдает.

Удивляется мачеха, ложки на руке взвешивает, сразу видно — из чистого серебра сделаны, тяжелые. Покачала она недовольно головой и хмуро поглядела на Ананси.

— Говори, откуда ты это взяла? Может быть, кто-нибудь у фонтана оставил, а ты украла?

— Серебряная ложечка упала из моих рук в фонтан, и я очень плакала, — отвечает Ананси. — Тогда три девочки, живущие на дне фонтана, подарили мне эти три ложки вместо одной.

— Какие девочки? Что ты там болтаешь, дурочка! — закричала мачеха, но в эту минуту ей Мирота что-то на ухо прошептала. Послушала мачеха, послушала, головой покивала, а потом и говорит Ананси:

— Если это так, то завтра же принеси мне три золотые ложки, иначе я тебя из дому выгоню.

Назавтра Ананси снова пошла к источнику, уселась у его края, всматривается в зеленую воду, и горькие слезы льются из ее глаз.

— Матушка, матушка моя дорогая, спаси свою Ананси, — всхлипывает она. — Где же я возьму золотые ложки для мачехи?

В этот момент засверкало что-то в фонтане, забурлило, заплескалось. Смотрит Ананси — а перед ней те же три девочки в зеленой воде плавают, на дне по золотому песку танцуют, а в ручках держат золотые ложки. Прыгнула Ананси в глубину бассейна, на самое дно его нырнула, а там девочки ее окружили, смеются и пляшут вокруг нее. Потом самая старшая три золотые ложки ей подает и вверх пальчик поднимает.

И снова все, как вчера, повторилось: девочки вдруг исчезли в воде, а Ананси какая-то сила из воды на поверхность вытолкнула, и она опять, как и в первый раз, наверх выплыла.

Домой она вернулась обрадованная, счастливая, и отдала три золотые ложки своей мачехе. При виде золота у мачехи глаза от жадности чуть не выскочили. Вырвала она ложки из рук Ананси, взвесила их на руке, рассмотрела и поскорей на дно сундука спрятала.

Мирота, увидев золотые ложки у Ананси, даже позеленела от злости и снова матери что-то на ухо зашептала. Мачеха слушала, слушала, головой кивала, а потом и говорит Ананси, грозя ей пальцем:

— Завтра же пойдешь к фонтану и принесешь мне алмазное ожерелье для Мироты! Иначе я выгоню тебя из дому.

На следующее утро, ни свет ни заря, снова пошла Ананси к фонтану, уселась и, проливая горькие слезы, смотрит в воду.

— Матушка, матушка дорогая, — рыдает она, — спаси свою Ананси! Что мне делать, где я алмазное ожерелье возьму?

Вдруг что-то засверкало в фонтане, забурлило, заплескалось в зеленой воде, и на самом дне, на золотом песке, три девочки предстали перед Ананси — те самые, что вчера, а каждая из них в своей ручке по алмазному ожерелью держит. И таким блеском сияли эти ожерелья, как будто звезды упали в фонтан. Ананси снова прыгнула в воду, на самое дно нырнула, девочки ее окружили, вокруг нее весело заплясали и все три нитки алмазного ожерелья ей на шею надели. Потом самая старшая пальчик вверх подняла, и все трое сразу в зеленой воде, как туман, расплылись. И снова лишь тень пальмы, качаясь, отражалась там, где только что девочки танцевали. А Ананси неведомая сила на поверхность воды снова вытолкнула. Уселась Ананси у фонтана, сняла с себя ожерелье, смотрит на него — насмотреться не может, такое оно красивое, сияет, сверкает всеми огнями, и то и дело из него как бы искорки вылетают. Сидела она так, из руки в руку пересыпала свое ожерелье, и вдруг оно выскользнуло из ее рук и обратно в воду упало. Испугалась Ананси, прыгнула в воду, нырнула на дно, но… на дне ничего не видит. А тут ей воздуха не хватило, и она из последних сил выплыла на поверхность.

Плакала Ананси, горькие слезы лила, не решаясь ни с чем вернуться домой. Мачеха ведь ее и на порог не пустит, и палкой ее изобьет, если она без ожерелья появится.

А в это время у фонтана остановилась старая, очень-очень старая негритянка. С ее плеч свисали выцветшие лохмотья, босые ноги были в кровавых ранах, а лицо — все сморщенное, исхудавшее.

— Дитя мое, само небо мне послало тебя! — обратилась старушка к Ананси. — Я идти больше не могу, у меня ноги болят, вот тебе мой кувшин, зачерпни им воды из родника — мне-то ведь и согнуться трудно.

Ананси взяла глиняный кувшин у нищенки, воду им зачерпнула, пить ей подала, а остатками воды раны на ее ногах обмыла.

— Откуда ты? — спрашивает ее негритянка.

— Я живу в этой деревне, — отвечает Ананси.

— А ты чья?

— Ничья, — сказала Ананси, и на глазах ее навернулись слезы.

— А где же твоя мать, где отец?

— Нет у меня уже ни матери, ни отца, — у мачехи я живу.

— О-о-о, бедная Ананси, бедная сиротка, — печально произнесла негритянка, гладя ее по голове.

— А откуда ж ты, матушка, можешь знать мое имя? — удивилась девушка.

— О-о-о, мне известны многие вещи, — засмеялась незнакомка. — Вот эта моя палочка многое-многое на свете повидала. Знаю я, что мачеха тебя бьет и что из дому тебя выгонит, если ты без ожерелья для Мироты вернешься.

Смотрит Ананси на негритянку и удивляется: видно, это какая-нибудь важная колдунья, если она все про всех знает. А негритянка продолжает:

— Да ты не огорчайся, мое дитя, со мной не пропадешь. Сними только с моих плеч этот мешок, а то уж очень я ослабела в дороге, да и пойдем вместе домой.

Ананси взвалила себе на спину мешок негритянки, и таким он показался ей тяжелым, что даже колени у нее подогнулись. Но ничего не сказала она негритянке — ни словечком не обмолвилась. Идет молча за старушкой, идет и ни о чем ее не расспрашивает. А солнце точно горячим пламенем обжигает ей голову, жара небывалая плывет с неба, у Ананси и сил уже нет двигаться — так она устала. Но незнакомая старушка палочкой подпирается и все вперед да вперед шагает.

Солнце уже скрылось за горами, и над миром воцарилась ночь. С гор повеяло ветром, внизу море зашумело, загудело, морские волны с грохотом бьются о берег, а негритянка с Ананси все шагают и шагают вперед.

Была уже глубокая ночь, когда они, наконец, остановились у маленького домика, скрытого в фиговой роще. Снизу доносилось тихое журчание ручейка, на небо выплыла луна, и в блеске ее лучей Ананси разглядела веера пальмовых листьев, мирно покачивающиеся над крышей домика. Смотрит Ананси, перегнувшись через низенькую каменную ограду, и глазам своим не верит: у подножия этой пальмы — тот самый родничок с фонтаном, что бьет в их деревне, тот самый, из которого она ежедневно воду набирала, тот самый, в глубине которого три девочки живут. Оглянулась по сторонам и видит, что и вокруг фонтана все такое же, как в их деревне: хижины белеют вдали, а там, внизу — дом мачехи, в нем окошки светятся, а вот тут — дорога к морю идет. Зачем же так долго-долго шли они по незнакомым, диким тропинкам, чтобы снова сюда вернуться? И опять удивляется, надивиться не может Ананси: ведь сколько раз в детстве приходила она сюда, к родничку, но никогда до сих пор ни этой скалы, ни этого домика, ни этой фиговой рощицы здесь не приметила. Откуда же они тут взялись? И кто она — эта незнакомая старушка?

Пока Ананси все вокруг разглядывала и удивлялась, негритянка открыла дверь и обратилась к ней:

— Ну, наконец-то мы и дома. Входи, входи сюда, Ананси, мы поужинаем. Ведь ты устала, мой мешок был нелегок, да и дорога была не короткой.

Сказав это, старая негритянка вытряхнула из своего мешка всего-навсего одно рисовое зернышко и одну горошину.

— Как же так, — удивляется Ананси, — это все, что там было, матушка? А ведь мешок показался мне таким тяжелым, как будто он был полон камней.

— Это еще что, ты у меня и не таких чудес насмотришься. Да-да, мое дитя, — смеется старушка, кладя рисовое зернышко в один горшочек, а горошинку — в другой.

— Ты тут за ужином пригляди, доченька, а как будет готов, — подожди меня, я к курам на минутку выйду.

А уходя, еще добавила:

— Да, чуть не забыла: если тут кот придет и захочет есть, гони его метлой.

С этими словами старая негритянка исчезла.

Сидит Ананси одна в домике, за горшками присматривает. Странно: одно только рисовое зернышко и одна горошинка, а такой душистый запах от них по всей кухне разносится.

Заглянула Ананси в горшочки и в ладоши от радости захлопала. В обоих горшочках полно еды: белоснежный рис с мясом — в одном, вкусный горошек — в другом. Только ешь и пальчики облизывай!

Вдруг из угла выскочил бурый кот и начал пронзительно мяукать. Он терся о ноги Ананси, мурлыкал, даже руки ей лизал, как собака, а был он такой тощий, что все его кости пересчитать можно было, а на его тоненькой шейке круглая голова еле держалась от истощения. Да и старый он был, видно, — и усы, и вся мордочка были седые, и даже шерсть у него повылиняла.

— Нет, нет, не могу я тебя метлой погнать, бедняга ты мой, сиротинушка! Я дам тебе немножечко рису с мясцом, пока твоя хозяйка не вернется, — говорит ему Ананси.

Накормила она кота и так и присела тут же от удивления: ведь кот-то едва рису поел, а спина у него сразу стала гладкая, шерсть — блестящая, лоснится, весь он округлился, запавшие бока жирком налились. Щурит он свои зеленые глаза от удовольствия, хвост выгибает и спать укладывается.

Все хорошо, все прекрасно, мои дорогие, но тем временем смотрит Ананси, а рис и горох из котелка почти исчезли, и от всего ужина на дне чуть-чуть еды осталось.

Огорчилась Ананси. Ведь она коту и дала-то всего ничего, совсем немножко, а добрая старушка еще подумает, что Ананси сама все это съела. Что делать?

А тут кот с колен Ананси соскочил, к дверям прыгнул и исчез в темноте. В домик вошла негритянка и говорит:

— Ну, теперь и мы можем поужинать. Дай-ка мне рису, доченька, и горошку — уж очень я голодна. И себе еды возьми, поешь досыта.

Ананси даже покраснела со стыда, со страхом остатки еды из котелочка выскребла, а себе совсем ничего не оставила.

— Что же ты мне ужина пожалела? — смеется негритянка, белками поблескивая, — дай побольше, сегодня я проголодалась на славу. А себе ты почему ничего не взяла?

— Я уже поела, матушка, — прошептала тихонько Ананси, — это все, что осталось.

— О, это нехорошо, нехорошо, моя малютка, — говорит старушка, — что ж ты не подождала меня, сама все съела?

Ананси покраснела, глаза отвела, но промолчала, не сказала ни слова.

Рассмеялась старушка добродушно, по волосам Ананси погладила и говорит:

— Да уж ладно, ладно — все знаю. Верно, ты моего кота накормила, правда? Меня-то уж ты не обманешь, Ананси. Но зато теперь я знаю, какая ты характером. Я ведь нарочно вышла и в кота превратилась, чтобы тебя испытать: сжалишься ты над бедным существом, или нет? Ну, а сейчас смелей бери ложку и ешь, мое дитя.

Смотрит Ананси, а в миске белый рис паром пышет, горошек золотится, — сам просится в рот, а старая негритянка смеется так, что морщинки от глаз ее по всему лицу разбежались.

Наелась Ананси досыта и спать легла. А ранним утречком, едва лишь солнце взошло, разбудила ее старушка.

— Вот тебе зернышко проса, ступай в сарай, вон там — за тем фиговым деревом, где родничок бьет, накорми моих кур. Только смотри, дочка, не подходи к тем наседкам, что на яйцах сидят. Как бы они ни кудахтали, как бы ни звали: «Иди ко мне! Иди ко мне!» — ты к ним не прикасайся, яиц у них не бери, ступай к трем наседкам, которые на тебя начнут крыльями махать, перьями трясти и кричать: «Иди прочь! Иди прочь!» К ним-то ты и подойди, да не бойся, возьми у каждой по одному яйцу. Только, смотри, черных яиц не трогай, бери лишь голубые и, не оборачиваясь, возвращайся ко мне сюда.

Ананси взяла зернышко проса и пошла в курятник. Сыпала, сыпала целыми горстями, а проса в ее руках не убывало, а прибывало. Куры сбежались, клюют, кудахчут, друг у друга зернышки вырывают. Лишь наседки, что в гнездах яйца высиживают, не слетелись к ней. Подошла к ним Ананси с кормом, но как только черные куры увидели ее, так и всполошились: «Иди ко мне! Иди ко мне!» Ананси, помня слова старой негритянки, в их сторону даже не посмотрела. А в углу три курочки сидят, перепуганные, нахохлившиеся, крыльями бьют, глаза со страху закрыли и изо всех сил кричат: «Иди прочь! Иди прочь!»

Ананси насыпала им зерна, но курочки к просу и не притронулись, только еще больше сердятся, нахохлились, сердито кудахчут, своими желтыми глазками на Ананси зло посматривают.

Ананси их по белым перышкам погладила, зернышек им подсыпала и говорит им миролюбиво: «Вы не бойтесь меня, дорогие, я вас не обижу, смотрите — я зернышек вам принесла вкусных, ешьте, ешьте. Я у вас лишь по одному яичку возьму. У вас их много, вы уж не пожалейте мне!»

Успокоились тогда курочки, из рук Ананси клюют, дружелюбней Ананси в глаза поглядывают. Взяла девушка у каждой из них по одному яичку голубому, а к черным и не прикоснулась. Курочки сидят себе спокойнехонько, кудахчут и просо клюют.

Поспешила Ананси к старушке, бежит в дом без оглядки. Тут старая негритянка ей говорит:

— Пришло уж твое время, доченька, идти за своей судьбой. Ступай к фонтану, что там внизу журчит, попрыскай яйца родниковой водой, а потом выйди на дорогу, что ведет на поля ананасов. На первом повороте брось одно яичко и поскорей беги дальше, второе яичко брось на втором перепутье и опять беги, а третье — бросишь там, где дорога в гору пойдет.

Попрощалась Ананси с доброй старушкой, обняла ее, за гостеприимство поблагодарила.

Пошла Ананси к роднику, что внизу шумел. Голубые яички родниковой водой побрызгала, потом вышла на дорогу, ведущую к полям ананасов. На первом повороте Ананси бросила первое яичко. Но яичко не разбилось, а превратилось в серебряное зеркальце. Взглянула Ананси в серебряное зеркальце и увидела в нем вместо бедной, худой девушки в лохмотьях совсем другую Ананси — красивую, с глазами блестящими, как звезды, с красным цветком в волосах, в платье сказочной принцессы.

Идет Ананси дальше, на втором перекрестке второе яичко бросает. Что за чудо? Вдруг перед ней стоит карета, четырьмя белоснежными конями запряженная, вся в золоте и атласе. И кучер на козлах сидит, хлыстом постукивает. Увидел он Ананси, с козел соскочил, перед ней низко склонился, шляпой своей размахивает да, дверцы кареты перед ней открывает.

Садится Ананси в карету, обитую атласом, а там ее девушка-служанка встречает и подает шкатулку, всю драгоценными камнями выложенную. Ананси поскорей ее открыла, заглянула в нее, видит — три алмазных ожерелья лежат, те самые, которыми девочки на дне фонтана ее убирали.

Сидит Ананси в карете, ожерельями своими никак не налюбуется, а тут уже и третий поворот на дроге — там, где тропинка в гору идет.

— Эй, эй! Стоп! — кричит Ананси кучеру. Карета мгновенно остановилась, кони копытами в песок уперлись, а Ананси вышла и третье яичко на землю бросила.

И в ту же самую минуту чудесный замок в зеленом парке перед ее глазами вырос, а у ворот встречает Ананси-невесту молодой принц со свадебными гостями и на свадьбу ее приглашает.

…Счастливо живет Ананси в царском замке. Супруг глаз от нее оторвать не может — все любуется, подарками ее засыпает, исполняет все ее желания.

У когда-то бедной маленькой Ананси теперь многочисленная свита, готовая исполнить любое желание своей госпожи. Но Ананси печальна и грустна. Тоскует она по родной деревне, по дому, даже по мачехе своей, которая была с ней так жестока. И вот однажды села она в золотую карету и велела к своему старому домику ехать.

Там она мачеху с Миротой в карету усадила и к себе во дворец их привезла, подарками их засыпала, готова была для них звезды с неба достать.

Мачеха даже позеленела от зависти, видя такое богатство, такое множество царских покоев, столько слуг, нарядов и драгоценных камней. Ей все еще не верилось, что та самая дурнушка Ананси, девчонка на побегушках, сейчас — госпожа, принцесса. Ведь все это, казалось ей, должно было бы по праву принадлежать ее красавице Мироте.

А Мирота — та просто заболела от зависти. Ни есть не хотела, ни пить, все лежала в темной комнате, даже на свет божий смотреть не хотела.

Думала мачеха, думала и, наконец, так сказала Мироте:

— Ты, доченька, не плачь, не горюй, только меня слушайся. Увидишь — ты еще во сто раз богаче Ананси будешь. Уж я постараюсь!

Потом мачеха к Ананси подошла и давай ее обнимать-целовать, сладким голоском обо всем выспрашивать, что да как все это с ней случилось.

— Драгоценная доченька моя! Ведь я всегда тебя так любила, так любила, как свою родную дочку! А теперь я счастлива, рада за тебя, а моя Мирота просто не знает, как и благодарить тебя за твои подарки. Но ведь ты, моя родненькая, до сих пор еще не рассказала нам, как это вышло, что ты из бедной стала богатой, своего принца встретила и в этом прекрасном дворце очутилась.

— Случилось это так, — рассказывает ей Ананси. — Сидела я у фонтана и плакала, пришла старая негритянка, которая жила там под пальмой и кур разводила. Она велела мне их покормить и потом дала три яичка. Одно я разбила на дороге — оно в зеркальце превратилось, второе — в золотую карету, а третье — мне дало в супруги принца и этот дворец, где мы живем.

Вернулась мачеха к Мироте и говорит ей:

— Вставай-ка, доченька, иди к фонтану и жди, пока туда старая негритянка не придет. Она тебе даст три яичка, да не простые, а волшебные. Сделаешься ты богаче и красивее, чем глупая Ананси. И уж, наверное, за самого короля замуж выйдешь.

Встала Мирота, нарядилась и пошла к фонтану. Там она уселась и ждет. Прошло уже утро, полдень, уже солнце к закату начало опускаться, а негритянки нет как нет. Сидит Мирота и от скуки камешки в источник бросает — один, второй, третий. Вдруг смотрит — на дне что-то плавает, что-то поблескивает и переливается. — «Что же это такое может быть? — думает Мирота, — может быть рыбки золотые?»

Недолго думая, Мирота большой камень схватила с земли и бросила его со всего размаху в воду. Тут же послышался жалобный стон, а зеленая, прозрачная вода вдруг как будто кровью окрасилась.

В эту минуту старая негритянка в нищенских лохмотьях появилась у фонтана и дрожащим голосом говорит:

— Зачем ты это сделала, гадкая девчонка? Ведь ты мою дочку ранила. Ступай вон отсюда, прочь от моего источника!

Испугалась Мирота, что старая волшебница ни богатств, ни мужа ей не даст в наказанье. Принялась плакать, в ноги негритянке бросилась, просит ее:

— Прости ты меня, добрая матушка, за то, что я нечаянно сделала. Ведь я же не знала, что там твоя дочка плавает! О я несчастная, и зачем я эти камешки бросала! Ведь показалось мне, что это лягушка, я ее прогнать хотела. Скажи только, что мне сделать, чтобы ты на меня не гневалась больше, я готова дочери твоей и ноги мыть, и волосы расчесывать, лишь бы ты меня простила.

Мирота рыдала до тех пор, пока старушка над ней не сжалилась.

— Ну-ну, не плачь. К счастью, ничего страшного с моей девочкой не случилось. Но в другой раз, знай — никогда не бросай камней в фонтан. Откуда ты и что тут поделываешь? — спрашивает она у Мироты.

— Я из этой деревушки, я бедная сирота, без матери, без отца.

— Ну-ну, иди же ко мне в хижину, я тебя накормлю, ты проголодалась, наверное?

— Да, уж целых два дня у меня ни крошки во рту не было, — лжет Мирота.

Идут они, идут. Была уже темная, глухая ночь, когда пришли они к дому. Тут негритянка рисовое зернышко и горошинку в котелок бросила, ужин готовит. И опять, как и в первый раз, из зернышка целые миски, полные горячей еды, выросли. Поставила она их и говорит:

— Минутку только обожди, я к курам загляну. Сейчас вернусь, и мы за стол с тобой сядем.

Прошла минута, вторая, а старушка все не возвращалась. И вправду голод почувствовала Мирота. Ведь целый день пришлось ей ждать у родника. Тут уж она не выдержала и жадно начала есть рис и горошек, душистый и сладкий. Ест-ест, да все никак насытиться не может.

Вдруг откуда-то из темного угла вылез кот, облезлый, весь вылинявший, худющий — ребра пересчитать можно. О ноги ее трется, жалобно мяукает, есть просит.

— Иди прочь, отвратительное животное! — закричала на него Мирота. Схватила она метлу и давай его изо всех сил колотить, чуть лапки ему не отдавила. Кот пронзительно взвизгнул от боли и исчез за дверями. В ту же минуту в дом вошла старая негритянка и закричала:

— Что тут делается, это кто моего кота так обидел?

— Ох, матушка, — говорит Мирота, — как только ты вышла, налетел на меня этот отвратительный кот и все съел. А когда я хотела его прогнать, начал так на меня фыркать и мяукать, как будто бы я с него шкуру содрала.

Посмотрела старушка на Мироту, на пустые миски — ни слова не произнесла и спать улеглась, показав Мироте лавку, где ей было постелено.

На следующее утро, чуть только солнышко взошло, негритянка дала Мироте зернышко проса и сказала ей:

— Иди в сарай, покорми моих кур. В гнездах там сидят наседки, яйца высиживают. Насыпь им зерна да берегись белых наседок, которые тебе кричать будут: «Прочь иди, прочь иди!» Подойди к черным курочкам. Они, как только тебя увидят, закудахчут: «Ко мне иди, ко мне иди!» Возьми у них по одному черному яичку, а до голубых не дотрагивайся. А потом, не оглядываясь, беги бегом к фонтану. Там водой родниковой яйца побрызгай и ступай дальше — прямо, прямо. На каждом повороте бросай по одному яичку на землю и встретишь свою судьбу.

Мчится Мирота в сарай, не терпится ей принца с его богатствами раздобыть. Так спешит, так спешит, что зернышко проса по дороге потеряла. «Э-эх — думает она, — это ничего, куры и так одним зернышком не наелись бы. Видно, старуха чумазая посмеялась надо мной».

Вот Мирота уже в сарае, вот к курам подбежала, а наседки сидят на насесте, испуганные, нахохлившиеся, злые, глаза сощурили, крыльями тревожно хлопают.

Подходит Мирота к белым курам, сидящим на яйцах в своих гнездах. А те изо всей силы кудахчут: «Прочь иди, прочь иди!»

Думает Мирота так: «Наверное, старая ведьма от скупости эти яички для меня пожалела. Возьму-ка я себе по одному, может быть они мне еще больше богатства принесут. Шесть-то ведь больше, чем три».

Как задумала, так и сделала. Взяла она у этих белых кур по одному яичку. Яички были беленькие, как творожок, без единого пятнышка. Куры орут изо всех сил, руки Мироте исклевали, крыльями изо всех сил бьют. Мирота им дала один-два тумака и к трем черным наседкам подошла. А те, как только увидели, начали кудахтать: «Ко мне иди, ко мне иди!»

Взяла Мирота и у этих наседок три яйца — черные, как смола. Хотела было взять и голубые, да побоялась: «А вдруг в них злое волшебство сидит и все пропадет? — Нет, возьму только черные. И так уж я старуху обманула — без спросу белые яички взяла».

Побыстрее побежала Мирота из сарая прочь, а куры следом за ней кричат, злые, голодные, ведь им ни зернышка не досталось. Бежит Мирота к фонтану, дух перевести не может — только бы поскорей во дворце средь богатства да с принцем в золотой карете очутиться. Наконец, добежала до родника, яйца водой побрызгала и на дорогу вышла.

Идет она, идет, и вот уже первый поворот перед ней. Бросает она белое яичко на землю и с бьющимся сердцем ждет — что-то будет. А тут — ничего. Яичко разбилось, на земле желтое пятно разлилось и — все. Фыркнула Мирота со злости и черное яйцо на землю бросила.

Смотрит — целая туча желтых ос на нее налетает. Мирота от них бежать бросилась, но осы — за ней, жужжат, гудят, жалят её. Плачет Мирота от боли, еще одно яйцо бросила и ждет — что-то будет. Проходит одна минута, вторая — и… ничего: нет ни кареты, ни принца. Даже желтое пятнышко исчезло, земля его в себя впитала. Тогда Мирота со злостью изо всех сил кинула и второе черное яйцо на землю.

Но лишь только она это сделала, как вскрикнула от ужаса: отвратительные, огромные бурые жабы облепили ее, на голову ей прыгают — холодные, скользкие. С отвращением Мирота их сбросила и к третьему повороту бегом бежит: «Наверное, там-то уж ждет не дождется меня принц и волшебный замок», — думает.

Бежит, бежит и вдруг видит — поворот у самого подножья горы. Она белое яичко на землю бросила и тут же с громким плачем, со злостью ногами затопала: снова лишь желтое пятнышко разлилось по песку, как будто бы это было самое обычное куриное яйцо. Последнее черное яичко Мирота в руке держит, а бросить боится. Но в этот момент маленькая, вся переливающаяся, как радуга, птичка колибри с пальмового деревца слетела, клюнула своим клювиком яйцо и дальше полетела. Раскололось яйцо с грохотом, и целые тучи муравьев и термитов облепили Мироту. С визгом и воплями пустилась от них Мирота, на ходу сбрасывая их с себя, плача и проклиная все на свете. От злости она и сама чуть не лопнула.

Баю-баюшки баю!

Огонек погас.

Вот и сказочке конец —

Уж десятый час.

Content

Ванда Мараховска, Анна Мильска
Сказки далеких островов и стран

О султане Дарае, о газели и о нищем (Суданская сказка)

О Лейле, о слепом королевиче и о райской розе (Иранская сказка)

Шерунгал (Сказка острова Борнео)

О четырех колоколах (Сказка острова св. Маврикия, что в Индийском океане, на восток от острова Мадагаскара)

О мужественном Джаугазе, его друге Гамене, и о том, как освободили они прекрасную дочь князя Альмадины, как спасли от смерти черноокую Челкалию и ее сорок подружек, кроме одной (Сирийская сказка)

О бедной Ситти и золотой рыбке Дюлюнг-Дюлюнг (Сказка острова Явы)

Нтомби и море (Южно-африканская сказка)

О ламе и плотнике (Тибетская сказка)

О смелом Мухамеде, о чудесном цветке, о заколдованном драконе и о пчелах из-за третьей пустыни (Марокканская сказка)

Мриль (Камерунская сказка)

О князе Ибрагиме и прекрасной Синедур (Тунисская сказка)

О радже, дровосеке и животных (Сказка острова Целебес)

Араванили (Сказка южно-американского племени индейцев Арраваки)

Искатели солнца (Сказка Полинезийских островов)

Меконда сердится на солнце (Индонезийская сказка острова Тимор)

О добром рыбаке Али, слепом дервише, чудесном мече и волшебном перстне (Тунисская сказка)

Как шакал тигра обманул (Абиссинская сказка)

О неблагодарном короле и благодарных животных (Индийская сказка)

Как попугай заслужил свободу (Сирийская сказка)

О трех смельчаках, которым раздобыть молнию захотелось (Сказка индонезийского острова Сум на севере от Целебеса)

Как еж шакала перехитрил (Сказка острова Мальты)

Удивительная история о султане Индилае (Сказка острова Целебес)

О Месяце и о Великой Змее (Сказка острова Суматры)

О царевиче Омаре, прекрасной Амине, злой чародейке Гатфэ и кипарисе (Ливанская сказка)

О крокодиле и обезьяне (Индийская сказка)

О плачущих и смеющихся яблоках (Сирийская сказка)

Об умолкнувшей дочери султана (Турецкая сказка)

Нигродха — король газелей (Индийская сказка)

О земле, из которой зубы растут (Нигерийская сказка)

О вдове Касьян, прекрасной Бали, о заколдованном уже и о курице, что несла золотые яйца (Сказка острова Явы)

О болтливой черепахе (Индийская сказка)

Об Ахмеде, который язык зверей понимал (Суданская сказка)

Волшебное зеркальце (Сказка острова Эвбей)

Почему летучая мышь по ночам летает (Индийская сказка)

И еще раз: почему летучая мышь по ночам летает (Иракская сказка)

О неблагодарном крокодиле Бадюле (Сказка острова Борнео)

О куропатке Нангумби и леопарде Улу (Конголезская сказка)

О дровосеке и калифе Гарун-аль-Рашиде (Марокканская сказка)

Ина и ее путешествие на Священный остров Рыб (Ново-Гвинейская сказка)

Равный с равным (Лаосская сказка)

Гиена голодает (Сказка острова Гаити)

Ганида похищает Лизетту и Маритту (Сказка острова Гаити)

Ананси и волшебный фонтан (Кубинская сказка)