Алексей Макеев

Кандидат от партии смерти

— Неплохое местечко вы подобрали, коллега. — Человек в добротном кашемировом пальто настороженно осмотрелся и присел напротив собеседника. Снимать пальто он посчитал ненужным — времени нет. Сидящий же напротив никуда не торопился — расположился, откинувшись на спинку стула, разминал сигарету и выражал вполне заурядным, хотя и плосковатым лицом безбрежное спокойствие мира. Прикурил от невзрачной зажигалки, беззвучно выпустил дым.

В закутке ресторана, отгороженном от банкетного зала раздвижными дверьми, было стильно и уютно. Охрана на входе сливалась с полумраком, посторонние звуки не тревожили. Исполненные в духе классицизма фаллообразные светильники рассеивали розоватый свет. Отличная обстановка для доверительной беседы.

— Выпьете? — поинтересовался субъект с плоским лицом, берясь за квадратный графинчик.

— Спасибо, Борис Евгеньевич, — новоприбывший покачал головой. — Выпить я могу и в более приятной компании. Выкладывайте, какая нелегкая побудила вас на встречу.

— Напрасно. — Собеседник медленно налил в играющую огоньками стопку, отставил графин. Выхлебал водку короткими глоточками (новоприбывший брезгливо наблюдал). Блеснул огурчик, выловленный из хрустальной вазочки. — Отменное качество, коллега, — причмокнул губами. — Не та бурда для неразборчивых выпивох, что выпускает ваш комбинат в Кудринском бору. Это ведь ваш комбинат, верно?

Собеседник сделал предостерегающий жест.

— Да оставьте, — махнул рукой выпивающий. — Не самое шикарное ваше приобретение, спорить бессмысленно, но мы же с вами деловые люди — понимаем, что деньги надо куда-то вкладывать. В следующий раз купите «Челси»… Вернее, перекупите.

— Извините, Борис Евгеньевич, мне пора, — вздохнул человек в кашемировом пальто. Он сделал вид, будто хочет удалиться, хотя на самом деле ничего такого и не помышлял. Тревога нарастала. Все ли меры предосторожности принял? Подчиненные о возможных неприятностях предупреждены. «Мастер» ждет сигнала. С официантом разберутся. Черный «BMW» неплохо гармонирует с темнотой и едва ли бросается в глаза у заднего крыльца ресторана. На машине «левые» номера — это не тот автомобиль, которым посетитель ресторана пользуется в повседневной, открытой для общества жизни («своя» машина тоже наготове — пересесть недолго). Такое уж у него обыкновение — просчитывать все варианты и никогда не полагаться на волю случая.

Человек, пригласивший его на рандеву, прищурился. Заплясали ироничные бесы в глазах — куда ж ты денешься, милый? Десять дней до выборов…

— Хорошо, коллега, не хочу, чтобы вы убивали свое время. Порезвимся в другой раз. — Обладатель плоского лица потянулся к кейсу, смирно стоящему под ногами, щелкнул замочками и произвел простейшую канцелярскую папку, завязанную шнурками. Прикинул ее на вес, уважительно крякнул и выложил перед собеседником. Человек в дорогом пальто брезгливо поморщился.

— Понимаю, — засмеялся владелец папки. — Я напоминаю вам Остапа Бендера, предлагающего Александру Ивановичу Корейко купить у него досье на самого себя. Аналогии прослеживаются, согласен. Хотя и не совсем. Миллиона рублей от вас мне не нужно. Даже долларов. Не в деньгах счастье — понимаете, что я хочу сказать?

— А короче нельзя? — начал раздражаться человек в пальто.

— Хорошо, дорогой коллега, буду краток. В этой папке собраны разрозненные эпизоды ряда уголовных дел. На первый взгляд они не связаны между собой. Но это только на первый. Вы четко прослеживаете мою мысль — вижу по глазам. Возьмите, не стесняйтесь, перед сном почитаете, но только жене не показывайте, она может превратно понять. — Человек понизил голос, и лицо, похожее на рельефное блюдце, сделалось жестче. — Доказательства очевидны. Тот же Кудринский ликеро-водочный завод, работающий в три смены, причем последняя нигде не учтена. Директор убыл в мир иной не без помощи короткой автоматной очереди, на его место назначен (кем?) некто Голиков, и вся шумиха мгновенно уходит в песок. Городская барахолка — бесконечная дележка сфер влияния и, как следствие, убийство в частной сауне депутата Фогеля, имеющего что сказать на сессии горсовета, но не успевшего это сделать. Махинации с квартирами в строящемся элитном доме на Кропоткина, прикрытие цеха на Успенского, штампующего контрафакт… Это все мелочовка. Тайное сотрудничество с неким Голобородько, представляющим крайне «бритоголовую» организацию — взаимовыгодная, так сказать, негоция, — из чего вытекает погром на Центральном рынке, два трупа азербайджанской национальности, быстрое свертывание уголовного дела и полный крах некоего Хасанова, ради чего, собственно, и затевалась акция. Переговоры с неким Ахметгиреевым, после чего в арсенале одной из местных воинских частей вспыхивает веселый фейерверк, и совершенно непонятно, что пропало, что похищено. Да следствие и не заостряло… Печально жить на этом свете, коллега? Едем дальше? Или сменим тематику и покопаемся в вашем сексуальном прошлом? Помните Татьяну Алиади — проститутку из агентства «Натали»? Живенькая такая брюнеточка? Она погибла восемь лет назад — не угодила притязательному клиенту, и тот в пылу ярости сжал ее горлышко сильнее, чем нужно. Случается. Клиента не нашли, да в лепешку и не бились — кому интересна банальная путана?

— Что за бред вы несете? — вспыхнул человек в пальто. Последние слова речистого визави его заметно задели. Скулы напряглись. В глазах обосновался металлический блеск.

— О, я вижу, вы обретаете поэтический вид, коллега, — похвалил «плоский». — Я знал, что задену трепетные струнки вашей души. Давайте обойдемся без категорического отрицания. Вы же знаете, что это правда?

Собеседник хранил ледяное молчание. Но в голове бурлил мыслительный процесс. Он должен продержаться десять дней. Пройдут выборы, и над третьим городом в стране воцарится новая власть. ЕГО власть. Он достанет гоп-компанию, работающую на этого полуграмотного выскочку. Но только не сейчас. Главное — продержаться. Какое все-таки облегчение, что он просчитывает все до мелочей…

— Допустим, — пожал плечами человек в пальто. — Не буду с вами спорить, это бесполезно. Что вы хотите?

— В понедельник вы снимаете свою кандидатуру с выборов на пост городского главы.

— Да вам-то это зачем, уважаемый? — не сдержался шантажируемый. — Ваши шансы на победу равны нулю. Хоть тресни. Вы с рейтингами хоть знакомились? За мной с отрывом в пятнадцать-двадцать процентов следует… второй кандидат, а вы плететесь на третьем месте, да и то, если этот задира-коммунист из Заводского округа вас сдуру не объедет. Не снимайте со счетов неимущих и старушек — это могучий электоральный ресурс…

— А вот это уже мои проблемы, — спокойно улыбнулся «плоский». — Да и какая вам забота, как я собираюсь их решать? Заберите папочку, уважаемый коллега. Сегодня четверг. На раздумья вам остается три дня. И не надо подсылать ко мне киллера — к вашему сведению, вашего покорного слугу прилично охраняют. Да и где вы успеете найти грамотного киллера за три дня? — Шантажист с удовольствием улыбнулся и пружинисто встал. — Мои почтения супруге, уважаемый. Слышал, вы недавно женились на молоденькой? Завидую вам от всей души. Зачем вам еще и политика? Не лезьте вы в нее — зарабатывайте деньги, доставляйте радость жене… Спокойной ночи.

Человек в пальто от комментария воздержался. Он внимательно наблюдал, как невысокий субъект, помахивая кейсом, исчезает за шторкой, и в следующее мгновение мягко отворяется дверь. Шевельнулся охранник — очень убедительно изображающий торшер…

Не лукавил этот субъект, утверждая, что у него грамотная охрана. Всем охранам охрана. Уж ему ли не знать толк в данных «поросятах»? Восемь лет проработал в Седьмом управлении КГБ, отвечающем за техническое обеспечение и слежку. Позже, правда, перевели в Шестое — на «экономическую» работу — но навык, знания, а главное — подозрительность ко всему живому остались. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится. Оттого и расходы на собственную безопасность, значительно превышающие объем зарплаты, не казались ему чрезмерными. И даже бронежилет из надежного кевлара, надеваемый при выходе из дома, давно стал чем-то обыденным — вроде майки под сорочкой.

Мало кто из посторонних знал, что из ресторана, помимо заднего и парадного, существует еще и третий выход. Здание какое-то… многоугольное. Узкий коридор, телохранитель за спиной, мерцание «дежурки» очерчивает повороты. Сбег с крыльца, замаскированного строительными козлами, «Тойота» — серая, невзрачная, самая «народная» восточнее Урала машина — уже приветливо подмигивает подфарниками. Стекла отражают свет в какой-то из квартир — обычные пуленепробиваемые стекла. Охранник отделяется от автомобиля, пряча рацию в карман, еще один шевелится в подворотне, демонстрируя разворот плеч, третий — за спиной.

— Все спокойно, Саша?

— Тихо, Борис Евгеньевич. — Тот, что с рацией, торопливо отворил заднюю дверцу. — Прыгайте, поехали…

Панибратские отношения с охраной — это личное изобретение. Отлично помогает в непростой работе и ничуть не сказывается на дисциплине. А самолюбие можно и подальше послать, коли жизнь дорога.

Охрана прыгала уже на ходу. Один вперед, другой по левую руку. Проходной двор с выбитой кладкой, наспех забетонированный пролом, на котором чья-то дрожащая рука схематично вывела один из популярных мужских органов. Мусорные баки, горки снега вперемежку с пищевыми отходами, поворот — и горящий огнями проспект с редкими машинами…

— Домой, Борис Евгеньевич? — не оборачиваясь, спросил шофер.

— Домой… — Он положил на колени плащ, оставленный в машине перед посещением ресторана, и немного расслабился. Невозможно без конца находиться в напряжении. Голова раскалена, как печка. Вмазать бы сейчас хорошенько — да с дивана не вставать пару дней…

По проспекту проехали не более трех кварталов. Достаточно понять, что за тобой никто не тянется. Но шофер — профессионал. Резкий поворот под желтый мигающий огонек светофора, выезд на параллельную дорогу, и по кольцу — к цирку. Элитный дом за панельными дебрями типовых многоэтажек. Квартир немного — и все возводились и отделывались с учетом пожеланий жильцов. Кому стены, домкратом не пробиваемые, кому веранду под зимний сад, кому четыре входа и отдельный выход на крышу…

«Стационарная» охрана уже доложила — в квартире все пучком, двери на замках, посторонние не приходили. Откуда посторонние в насквозь охраняемом доме? Можно и расслабиться…

— Пошли, Саша…

Лифты и прочие грузоподъемные сооружения презирались им так же категорично, как политические оппоненты. Тренироваться надо, от инфаркта бегать. Но сегодня он не стал бы возражать, вознеси его кто-нибудь до квартиры. Тяжело поднялся на третий этаж, кивнув «дежурному по этажу» (черный пояс у бойца), выудил ключи.

— Позвольте, Борис Евгеньевич. — Саша тактично отстранил шефа и первым вошел в квартиру. Пустая формальность — опытный лис нюхом чувствовал: покой в доме. Жена с детьми улетела на Маврикий (там хоть и осень, но не слякотно и понежиться можно), прилетит не позже вторника — морально поддержать супруга. Хотя навара-то ему с такой поддержки… По всем опросам, хитрый лис из ФСБ, заделавшийся честным гражданином, больше двенадцати процентов не соберет. Но это как сказать. Впереди еще десять дней, а информации под задницей — на десять пожизненных. И родная супруга в этом месиве — ну, ни с какого бока. Средства массовой информации уже подкормлены, до взрыва — считаные дни…

Он с насмешкой наблюдал, как охранник Александр обходит квартиру. Завидует, поди. Впрочем, парень без амбиций, тихий. Высшее образование на лбу. Дотошный, правда, не в меру. Две недели работает, а всех уже успел построить. Сюда не ходи, здесь жди. Родную маму готов наизнанку вывернуть, лишь бы долг служебный выполнить…

— Ты не спишь там, Саша?

— Смеетесь, Борис Евгеньевич? С вами уснешь… Располагайтесь, все в порядке. Жалюзи я закрыл.

— Спасибо, родной…

Наконец-то. Сунув плащ на вешалку, он побрел на кухню — выпить необходимо немедленно и покрепче. Отворив холодильник, поколебался — к чему сегодня организм благоволит? — виски, джин, коньяк? — выбрал последнее, поплелся к бару, за посудой.

— Борис Евгеньевич, небольшая проблема… — как-то смущенно произнес охранник, образуясь в проеме. Он отметил силуэт краем глаза.

— Что такое, родной? — Смертельно не хотелось оборачиваться, рука уже тянулась к стопке, однако пришлось. Опустив руку, он обернулся. И сильно озадачился.

Испугаться он попросту не успел. Только удивился — как если бы в квартире неожиданно объявилась голая Анжелина Джоли и предложила прогуляться до кровати. На кандидата в мэры смотрело черное дуло пистолета. И два спокойных глаза, умеющих, если надо, не моргать.

— Саша?.. — пробормотал кандидат. Он отметил машинально, что дуло у пистолета маленькое, на ствол навернута какая-то штуковина. На этом мысли кончились. Выстрел швырнул его затылком на сервант. Стекло не разбилось, но угрожающе задребезжало. Несчастный сполз на пол — с дырочкой во лбу и обширной воронкой на затылке.

Неисповедимы поступки людей. Охранник несколько мгновений стоял неподвижно — работал ушами. Повода для беспокойства не было. Изоляция в квартире — как в подводной лодке. Качество работы гарантировано. Вся работа — сплошной контрольный выстрел. Развернувшись, он плавно нажал на выключатель и вышел из кухни. Пары минут хватило, чтобы пройтись по всем комнатам и потушить свет. В прихожей он снял с вешалки плащ, набросил на руку, прикрыв предплечье и пистолет, вежливо сказал: «И вам спокойной ночи, Борис Евгеньевич», покинул пределы маленькой крепости.

— Безумный день, — улыбнулся он «дежурному по этажу» с черным поясом по мордобою.

— И никакой, блин, женитьбы. Бывает, — отозвался страж. Наблюдательности парню хватило, а вот реакции — не совсем. — Постирать взял? — кивнул на плащ. — Не было у тебя такой хреновины.

— Постирать, — пробормотал Саша.

Щелчок в гулком подъезде прозвучал резко и почти музыкально. Охранник рухнул с открытым ртом. По стене потекло — как будто краску плеснули. Убийца переступил через тело. Мягко сбежал по лестнице. Последний охранник в заданном ареале дислоцировался вне дома. На крыльце его не было. И в окрестностях не очень-то просматривался. Но можно и, не видя, знать, что он сидит в беседке. На хруст гравия обозначились широкие плечи. Скрип носка, затаптывающего окурок.

— Отстрелялся, Санек?

Двусмысленность сказанного рассмешила убийцу. Издав короткий смешок, он упер в упругий живот пистолет. Здоровяк подпрыгнул, как будто ему гантель на ногу уронили. Без контрольного выстрела, к сожалению, не обошлось — темнота во дворе. До чего же слабое животное — этот человек. Кусочек мягкого свинца — и нет человека. Недосмотрел Создатель.

Только двое видели, как охранник с шефом поднялись в квартиру. Были еще двое, но им повезло — отпустил шеф. Несколько минут он сидел на корточках, готовый реагировать на любое движение постороннего. Но посторонний, даже если бы нашелся, не полез бы прощаться с жизнью. Черная тень поднялась с корточек, метнулась через двор, скользнула за угол…

Человек в добротном кашемировом пальто выслушал доклад и отключился. Дело сделано. Отчего же так неспокойно на душе? Злые кошки скребут. А может, беспокойство порождают не текущие проблемы, а что-то другое? Живешь вот так в водовороте разборок, не зная, откуда пуля прилетит, а из-за угла выскакивает пьяный псих на папиной машине, плохо различающий, где у него газ, где тормоз… и жалуйся потом на том свете, что ожидал не этого.

— Геннадий Тимофеевич, приехали… — потряс его за плечо телохранитель.

Человек открыл глаза. Прибыли. Вот она — родная крепость. Седьмой этаж. Предлагали щедрые строители двухъярусную квартиру, да он, подумав, отказался. Бегай по этим этажам в поисках молодой жены. Или ночью сослепу или спьяну загремишь с крутизны и доказывай потом в больнице, что ты не просто так рядовой гражданин, и нога у тебя достояние республики и срастись должна назавтра к утру. Кряхтя, он вылез из машины, размял стареющие кости. Довольно на сегодня приключений, хватит. Последнее приключение на сон грядущий (если осилит) — и до утра свободен…

Ступая в лифт за звероподобным телохранителем (в этом доме лифты работают круглосуточно), он втихомолку ухмыльнулся. Удивится сейчас Верка. На шею бросится. Любит она своего папика — не может не любить. Всегда встречает с распростертыми ногами. Дрессировке поддается — уже научилась газету приносить. Осталось тапки научить подавать… Предупредил утром, когда мурлыкала, почесывая ему спинку, что, возможно, не вернется вечером. Поездка намечалась — в Тараканский бор, навестить одного влиятельного «медвежонка» на бывшей госдаче. В баньке попариться, девчат помять, тайны частного порядка обсудить. Не срослось, однако, у «медвежонка» — сынок по пьяни сбил пешехода, вот и потребовалось срочное вмешательство папани — объяснять тупым ментам, что КПЗ (или как там его — ИВС?) — не место для порядочных людей. Звонил, умолял простить и отложить рандеву до завтра — «мол, сегодня я этого остолопа домой доставлю и как следует высеку, дабы неповадно было впредь…»

Накрылась, словом, поездка. Простим, причина уважительная. А потом этот жмур со своим рестораном: предлагаю встретиться, Геннадий Тимофеевич. Тема есть занятная. Ну и как, встретился? Занятная тема?

Выходя из лифта, он опять ощутил беспокойство. Сильное. Мельком глянул на белобрысого охранника по кличке Лом, карабкающегося по лестнице (он всегда параллельно лифту бегает и всегда не успевает), на Ракиту, сопящего в затылок. Есть у бугаев недостатки. Но личной преданностью просто умиляют. С этими парнями хоть в преисподнюю…

Одного поставил слева от двери, другого справа, осторожно вставил ключ, за ним другой — вошел в окутанную полумраком прихожую. И все внезапно понял — будто саблей по голове хлестнуло! Звуки из глубины квартиры! Дух чужой! Рванулся, ослепленный яростью, оттолкнув Ракиту, сбил фарфоровую статуэтку — бессмысленный подарок одного японского дельца, в бешенстве рванул дверь в спальню — влетел, сверкая очами…

Женский визг, испуганные мужские хрюки, кто-то звук издал непристойный, однако ко времени, когда распространился удушающий аромат, все уже кончилось. Как в воду глядел! В супружеской кровати веселье полным ходом. Голый сосед из квартиры напротив, то ли ингуш, то ли дагестанец, жена родная, не более одетая. Отшатнулись друг от дружки, Верка визжит благим матом: «Гена, Геша, Гешечка-а-а!!!», одеяло натягивает по самые ноздри, сосед с кровати сполз, глаза от страха пучит, одной рукой балду свою закрывает, другой штаны на полу нашаривает… Ярость окончательно замутила рассудок. Охрана благоразумно осталась за пределами — ну уж хрен, в семейные разборки не полезем… Он взлетел с ботинками на кровать, едва соображая, что творит, отдавил там Верке что-то, спрыгнул с обратной стороны. Соседушка бормочет, штаны на причиндал повесил, как на крючок, подняться норовит. Обида жуткая душила — да как же так? Кормил ее, сволоту, поил, пригрел на своей груди. Обида и сотворила злую шутку. Схватил чернявого засранца за горло (не борец, худоба хренова…), швырнул что есть мочи на подоконник.

— Пастой, сосэд, давай пагаварим, не так ты понял, да?.. — прокаркал этот южный зяблик, чем и доконал бесповоротно. Ах, мы, оказывается, в шашки играли! Он сам не понял, откуда столько силы взялось в руках. Ненависть подкинула? Схватил этого ублюдка за противоположные конечности, встряхнул, чтобы не дергался, и швырнул тяжело в окно…

Словно петарда хлопнула. Звон стекла, треск разбитой рамы — окна как не бывало. Болтая конечностями, тело перелетело подоконник и с ревом ушло в полет! Шлепок об асфальт. Тишина оглушительная. Долгая. Ветер в разбитое окно.

— Ну, вы и отчудили, шеф, — кашлянул с порога охранник. — Что это на вас наш…

Он резко повернулся, и охранник прикусил язык. Сообразил, что дыра в иной мир еще не закрылась.

— Лом, Ракита, — резко бросил шеф, — пулей вниз и быстро подобрать. И чтобы все чисто было.

Ребята понятливые, со жмурьем на «ты». Живо умчались, обгоняя друг дружку. Весь подъезд разбудят, идиоты… Ярость еще не выдулась из головы. Он медленно повернулся к лежащей на кровати женщине. Вероятно, взгляд был тот еще.

— Геша, Гешенька, не надо… — Умирающая от страха изменница сучила ножонками по простыне, взбираясь с одеялом на стену. Он шагнул вперед, сдернул одеяло, отшвырнул. Хороша, зараза… В первый удар вложил полсилы — для разминки. Отчаянный визг хорошо возбудил. Кровь хлынула в голову. Он запрыгнул в ботинках на кровать, начал бить с азартом, энергично, задушевно — ногами, со всего размаха…

19 апреля, понедельник

Серьезных изменений в природе не происходило. Припозднилась в этот год ласковая весна с дружным таянием снегов. Отворив подъездную дверь, Максимов сделал неосторожный шаг, прокатился по свежему ледку и, не успев обрести баланс, загремел со ступеней. Рановато, видимо, на пляж…

Ступеней, на удачу, было всего две. Полежав и придя к неутешительному выводу, что начало дня явно не состоялось (как встретишь, так и проведешь), он медленно поднялся, потирая отбитую коленку, осмотрел крыльцо. Неплохая «катушка». Вечером тепло было, с ночи подморозило и вот, пожалуйста: лучший друг сломанных конечностей — гололед. А дворник Гриша еще не проснулся. Он не жаворонок — спросонья за лопату…

Свидетелем позора была старушка из второго подъезда, передвигающаяся по двору мелкой поступью, и какая-то незнакомая иномарка с тонированными стеклами.

— Поосторожнее надо, Константин Андреевич, — пожалела упавшего старушка.

— Поздно, баб Дунь, — вздохнул Максимов. — Дело сделано.

Не воротишь. С мыслью, что давно пора прижать Гришу к загаженной подъездной батарее и хорошенько пересчитать прокуренные зубы, Максимов побрел вдоль дома. Коленка противно стонала. Замечательно началась неделя.

— Константин Андреевич? — Из иномарки с тонированными стеклами выбрался субъект без шапки — в сером кожаном плаще. Пострижен, чистый, глазки цепляющие. «Чего бы такого сказать? — мимоходом подумал Максимов. — Чтобы отстали — раз и навсегда?»

Давно он что-то не прикасался к благодати.

— В чем проблема, уважаемый? — Нетвердый шаг пришлось сбавить, но совсем останавливаться он не стал, хотя и начал подозревать, что придется.

— Хотелось бы поговорить…

Тон у незнакомца был откровенно вкрадчивый. А глазки продирали череп — аж до затылка. Но это не мешало ему виновато улыбаться.

— Сколько вас там в машине? — Максимов остановился и опасливо покосился на невзрачный транспорт. Выйдут хорошо натасканные ребята, по затылку двинут — кому потом докажешь, что опоздал на работу по уважительной причине?

— Никого, — улыбнулся незнакомец. — Я один. Не люблю разговаривать сам с собой. Извините, что отрываю вас от поездки на работу. Не хотелось бы приходить к вам в офис. Я, видите ли, работаю в специальном ведомстве…

«Сгинь, — тоскливо подумал Максимов, — как большой глюк».

— Не слепой, — пробормотал он вслух. — Вижу, что в специальном. А в каком, если не секрет? Опричнина? Преображенский приказ? Тайная канцелярия? Третье отделение Бенкендорфа?

Незнакомец не обиделся — жестом пригласил в салон. Там действительно никого не было. Из магнитолы приглушенно звучал скрипичный концерт Рахманинова. Для проформы включил? Или тонкий ценитель? И вообще довольно странно. Человек без дураков трудится в спецслужбе (разумеется, в ФСБ), но зачем ему тогда просительный тон и виноватая улыбка? «Значит, посадят не сразу, — догадался проницательный сыщик. — Для начала что-нибудь предложат. Работу, например, которую самим делать противно».

Незнакомец сидел за рулем, опершись локтями в баранку, и явно не знал, с чего начать. Курил «Давидова», после каждой затяжки тряся сигарету над пепельницей. С каких это пор работники спецслужб не знают, с чего начать?

— Сочувствую вашему падению, — наконец соизволил службист. — Поосторожнее надо».

— Согласен, — сдержанно отозвался Максимов. — Но падения бывают разные. Коленка, к слову сказать, заживет.

Он перехватил странный взгляд. Неужели куда-то попал?

— Моя фамилия Квасов, — представился чекист. Покряхтел, вытягивая из одежд удостоверение. — Ознакомьтесь, если пожелаете.

— Давайте к делу, — поморщился Максимов. Не любил он затяжные преамбулы в духе бесконечных вводных к английским детективам.

— К делу так к делу, — покладисто согласился чекист. — Просьба отнестись к нашей беседе как к беседе частных лиц. Образ здания на Коммунистической, 1, пусть не тревожит вашу трепетную психику.

«И все же лучше бы ты сгинул», — подумал Максимов.

— До недавних пор я отвечал за некоторые аспекты работы предвыборного штаба Берегового Бориса Евгеньевича…

Довольно заковыристую фразу изобразил чекист, но фамилию он назвал, в сущности, знакомую. Давно уж Максимов выбыл из политической жизни страны, однако, чтобы совсем ничего не знать, нужно вырезать себе уши и уплыть куда-нибудь на Новосибирские острова.

— Уже не отвечаете, — логично допустил сыщик.

— Причина, собственно, от меня не зависящая, — пожал плечами Квасов. — Хотя некоторые так не считают. Вы не слышали субботних новостей?

По правде говоря, из новостей Максимов предпочитал местные криминальные — по будням. Из строго прикладных соображений. А чтобы в выходные — просто так, за чашкой кофе… Его же дочь родная загнобит. Из правдивых новостей, как уверяет Маринка, остались только спортивные, да и те впитывать нет ни малейшего желания. Особенно футбольные. Лучше классику почитай, папа, а то тупеешь прямо на глазах. Достоевского, например. Или Акунина.

— В четверг вечером кандидат на звание мэра Береговой был застрелен в собственной квартире, — как-то тихо и торжественно произнес Квасов.

Минута молчания уместилась секунд в двадцать. Максимов поинтересовался:

— А сообщили только в субботу?

— Выходит, так, — состроил неопределенный жест чекист.

— Полагали, что оживет?

— Не оживет, — невесело улыбнулся Квасов. — По крайней мере, не сейчас и не здесь. Имеется подозрение, что убийство связано с предвыборными баталиями. Дело в том, Константин Андреевич, что руководству непонятно, из каких высот спущено пожелание не перетруждаться в расследовании преступления… А виновных — тех, кто допустил преступную халатность, — отыскать среди имеющегося контингента…

— Понимаю. — Максимов сочувственно вздохнул. — Бывает, что и работники СИСТЕМЫ ощущают на себе безумие власти… Я, конечно, не эксперт по демократическим выборам, но что-то не припомню, чтобы в фаворитах гонки значился человек по фамилии Береговой…

— Он не значился, разумеется. Хотя человек был глубоко порядочный… Действующий мэр Подгорский в третий раз свою кандидатуру не выставляет — закон претит. А жаль. Согласно последним социологическим исследованиям, сорок пять процентов горожан — из тех, что согласились участвовать в опросе, — отдали бы свои предпочтения Харитонову Геннадию Тимофеевичу. Безусловный лидер гонки. Поддержка действующего мэра. «Глубоко порядочный, честный, грамотный человек, имеющий огромный опыт работы в хозяйственных и коммерческих структурах…» — Чекист поморщился и от себя добавил: — Ходячая харизма и сокровище нации. А умище-то какой… Дважды пролезал в областной совет.

— Человек и пароход, — согласился Максимов.

— За Харитоновым с отрывом в пятнадцать процентов следует некто Кашкин — директор «Сельхозмаша». Известен тем, что сотворил на своем отдельно взятом заводе социальную революцию, благодаря чему на завод теперь принимают по жесткому конкурсу. Работник вроде бы неплохой. Но кто ему сказал, что завод и двухмиллионный город — это одно и то же? Не все горожане желают участвовать в очередном эпохальном эксперименте. Да и фамилией кандидат не вышел. На третьем месте был Береговой — двенадцать процентов голосов…

— Работники госбезопасности и члены их семей, — не сдержался Максимов.

— Плюс соседи, — подыграл Квасов, решив и на этот раз не обижаться. — Коммунист Коленников имеет десять процентов — что, с одной стороны, не очень красит коммунистическую партию, а с другой стороны — вовсе не факт. Он может набрать и пятнадцать, и двадцать процентов…

— Кому же помешал несчастный господин Береговой? — искренне проявил незнание Максимов. — Вот кабы сделали великомучеником господина, скажем, Харитонова…

Чекист многозначительно помолчал.

— Береговой собирал компромат на соперников…

— Вот как, — ухмыльнулся Максимов. — Глубокая порядочность обретает причудливые очертания. Ну, что ж, судя по результату, он его собрал. Подозреваются господин Кашкин и господин Харитонов — я правильно понимаю? Даже скорее последний, чем первый.

Чекист кивнул.

— В общем, да. С моей точки зрения, это главная версия. Остальные прилагаются.

— И как же ваш работодатель соизволил… погибнуть?

Чекист как-то съежился, ненароком глянул в зеркало заднего обзора и схватился за очередную сигарету. «Хорошенькое дельце, — подумал Максимов. — А хочу ли я вот так же озираться и трястись за свою шкуру? Или все же спасение в незнании?»

— Массовая гибель людей, Константин Андреевич… Но об этом средства массовой информации не сообщали. В десять вечера Береговой в сопровождении трех охранников направился в ресторан «Зеленая поляна». По просьбе администратора расположился в отдельном зале — там несколько таких комнатушек со своими ходами. С кем беседовал, неизвестно — оперативной группе не удалось найти ни одного свидетеля.

— Это как? — не понял Максимов.

— Помещение обслуживал один официант. Его не могут найти. Пропал, и все тут. Жена подала заявление о пропаже, но, сами понимаете…

— Лучше некуда. Дальше?

— В зале ресторана с Береговым находился работник по фамилии Зотов. Контролировал дверь. Он видел, с кем общался Береговой…

— Судьба официанта, — догадался Максимов.

— И никаких следов, — подтвердил чекист. — Известно, что Береговой благополучно добрался до дома, отпустил двоих (Зотова и Пономаренко, который божится, что ничего не видел), в сопровождении охранника Мухина поднялся в квартиру… Наутро дворничиха обнаружила в беседке труп охранника Грушко, в подъезде наткнулись на мертвого Худенко, а, взломав квартиру, — на тело Бориса Евгеньевича… Все застрелены. Охранник Мухин пропал.

— Ничего себе, порезвились, — присвистнул Максимов. — А в чем проблема, уважаемый? Отправных точек расследования наберется с десяток. Пропавший официант, персонал ресторана, жители близлежащих домов. А если хотите, могу вам напророчить. Или сами догадаетесь, кто беседовал в «Поляне» с вашим трупом?

— Ну, уж увольте, — возмутился Квасов. — С моим трупом еще никому не удавалось побеседовать. А что касается отправных точек расследования… Было бы лучше, Константин Андреевич, если бы ими занялись вы. За хорошие, разумеется, деньги.

И чекист надолго замолчал. Между тем из родимого подъезда вышел Вася Курочкин — великовозрастный дебил с пятого этажа, развлекающий по ночам семью Максимовых загнивающей российской попсой — поскользнулся на свежем ледке, нарисовал танцевальное па и хряпнулся носом в грязный снег. Герметичность дверей уберегла от выслушивания забористых фольклорных выражений и металингвистических оборотов.

— Я не думаю, что на том свете понадобятся хорошие деньги, — нарушил молчание Максимов. — О какой, кстати, сумме вы деликатно умалчиваете?

Чекист ненадолго оживился.

— Тысяч сорок, пятьдесят… По желанию можно в евро…

«Все понятно, — сообразил Максимов. — Тухляк. Реальная цена подобного расследования — максимум двадцать…»

Протащился Курочкин — с разбитым носом, опущенный ниже плинтуса. Остановился, чтобы врезать ногой по крылу, даже ногу занес, но что-то заставило переменить решение — приставил пятку, поплелся дальше.

— Вы согласны, Константин Андреевич? — нетерпеливо вопросил странный чекист (хотя чего в нем странного? — боится попасть под молох, вот и дергается).

— Прошу меня простить, уважаемый. — Максимов склеил, сколько мог, сочувственную гримасу. — Но в сомнительные мероприятия, включающие преступления по политическим мотивам, наше агентство старается не ввязываться. Предпочитаем жить небогато, но долго. Очень жалко, что отнял ваше время.

— Вы уверены? — угрюмо вопросил чекист. Досада на дочиста выбритой физиономии отразилась болотными цветами — такого колера бывает плесень на лежалом хлебе.

— Да перестаньте вы, в конце концов, — поморщился Максимов. — Дело гадкое, и обретем мы при любом раскладе миллион неприятностей. А вы меня сознательно подставляете.

— Да нет же… — вспыхнул чекист. — Любая помощь в пределах моей компетенции…

— Всего вам доброго, офицер, — распрощался Максимов. — Не делайте из меня человека без нервов. И телефончик свой… оставьте на всякий случай. Вдруг жить надоест?

9.30. Офис агентства «Профиль»

До работы в этот день он добрался самым последним. Машину окончательно забросил, по привычке погнался за общественным транспортом. Народу в частном автобусе — не пропихнуться. Студенты, трудяги, карманники… И куда, скажите на милость, с утра пораньше едут пенсионерки? За хлебом в соседний район — потому что он там на три копейки дешевле? Разбитая коленка саднила нещадно. Место не уступили. Зато прослушал от обиженного несостоявшегося «зайца» целую лекцию о том, как не умеет российский муниципалитет стимулировать пассажиров. В Таиланде, например, давно извели «зайцев», сделав проездные билеты лотерейными.

Припадая на злополучную ногу, кое-как взгромоздился на второй этаж, отпер собственным ключом. Любаша в монитор не смотрела. И уши, видимо, косметикой замазала. Угрюмо понаблюдав, как секретарша на свободном пятачке приемной занимается сексуальной физзарядкой (попку назад — покрутила, выгнулась дугой — еще раз покрутила), он негромко кашлянул. Секретарша шарахнулась, зацепив штору.

— Нет предела совершенству, Любаша, — сурово заметил Максимов. — И где же такое преподают? На курсах целомудрия и благопристойности?

— Ой, только не увольняйте, Константин Андреевич, — взмолилась секретарша. — Неужели вы не слышали про гимнастику тайцзицюань?

— Уволю, Любаша, обязательно уволю, — покачал головой Максимов. — Но ладно, так и быть, не сегодня. Но если завтра же не сделаешь свой make-up попроще…

Он выдержал многозначительную паузу и заглянул в офис.

— Проходите, Константин Андреевич, не стесняйтесь, — сказала Екатерина.

Он вошел — не оставаться же навек в приемной. На часах половина десятого — не может начальник опаздывать с такой наглостью. Может, он в главк заехал?

Он смерил подчиненных строгим взором секретаря по идеологии. Идиллия. Противоборство темным силам набирает обороты. Вернер прикрутил себя шурупами к командирскому креслу и мечтательно переживает за бесцельно пропитые деньги. Олежка Лохматов, постригся наконец-то, скинул со своих двадцати трех как минимум десяток, вдумчиво созерцает криминальные новости (переключил мгновение назад). Екатерина заполняет квитанцию из ЖЭУ, попутно любуясь сумасшедшим маникюром.

— С добрым утром, — бухнул Максимов.

— Не в духе руководство, — констатировала Екатерина, поднимая глаза.

— С добрым утром, командир, — скрипнул шеей Вернер. — Непростое оно, согласись? Одна лишь неуверенность во вчерашнем дне чего стоит…

— С ума сойти, — завистливо пробормотал Олежка, некультурно тыча пальцем в экран. — Многое я повидал, но чтобы зенитные установки на складах сельхозинвентаря произрастали… Полгода крестьяне об нее запинались, не могли понять, что за штуку главный аграрий из командировки привез!

— А с моим приятелем из Первомайки вообще невероятное случилось, — оживился Вернер. — Гнал иномарку через западную границу. Приятель один попросил — за щедрое вознаграждение. Таможенники на КПП привязались по какой-то ерунде и давай мурыжить парня. Лопнуло терпение. Сколько же можно, действительно? «Ну чего вы ко мне прицепились? — говорит. — Вон сзади — полная машина наркоты». Тормознули следующую — угадал! Не машина — чемодан с двойным дном! Приятель под шумок и проскочил. Потом его находят в родном городе и ставят на счетчик на очень серьезную сумму — дескать, плати за убыток, по твоей вине ребята погорели. Представляете? Не к ментам же идти, в конце концов! Хорошо, у него знакомый был среди «первомайских» — поговорили с пацанами, вроде разрулили…

— Костик, а ты сегодня опоздал, — обнаружила Екатерина. — И видок у тебя неважный. Не случилось ли чего?

Максимов молча проковылял на свое место, свергнув Вернера. Начал ощупывать коленку.

— Били Константина Андреевича, — ужаснулся Олежка. — На полном серьезе били.

— Осторожнее надо быть, — поцокал языком Вернер, падая на простой стул. — Я вам точно говорю: если на вас неожиданно напали в подворотне, дали по зубам, в живот, отбили почки — тут, главное, не растеряться…

— Хватит! — рявкнул Максимов. — Гололед на улице — неужели непонятно? Ближе к делу, коллеги.

— Ты слышал, что Берегового убили? — перешел к делу Вернер.

— Слышал, — огрызнулся Максимов.

— От кого? — насторожилась Екатерина.

— Не помню. С какой такой пьяной радости вы стали интересоваться выборами, коллеги?

— Мы стали интересоваться убийствами, — поправила Екатерина.

— Напрасно, коллега. — Максимов возвысил голос. — Уголовные дела наше агентство не беспокоят. Если кто-то не согласен — будем зубрить Устав. Вместо обеда.

— Да мы не спорим, — сгладил шероховатость Вернер. — Правильный ты наш.

— А я вообще на выборы не пойду, — поделился Олежка. — Надоели эти предвыборные проклятья.

— Пойдешь, — зловеще прошептала Екатерина. — Голосуй или умри…

— Иначе говоря, в течение моего вынужденного отсутствия никаких выдающихся событий не происходило. Клиенты не звонили. — Максимов задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Вроде того, — немного смутился Вернер. — Мы тут поспорили немножко. Екатерина высказала предположение, будто бы ты отправился в банк за нашей зарплатой, поскольку давно бы пора… но мы с Олежкой хором ее разубедили — ведь не в твоих же это правилах, командир…

— Убью, — пообещал Максимов.

— Да мы не против, — улыбнулся Вернер. — Зачем нам зарплата? Можно сперму сдать. Шестьсот рублей за порцию. Приятно и деньги неплохие. Если каждый день по шестьсот рублей… — Сотрудник зашевелил губами, перемножая шестьсот на тридцать.

— Здорово, — обрадовался Лохматов. — Завтра всем составом идем сдавать сперму.

— Подожди, — не поняла Екатерина. — Мне тоже вместе с вами идти сдавать сперму? А вдруг я не смогу?

Конфликта полов, к большому облегчению, удалось избежать, поскольку отворилась дверь в приемную, просунулась Любочка и сухо доложила:

— Константин Андреевич, пришла посетительница. Та самая, что звонила в девять ноль девять.

— Не понял, — растерялся Максимов. — Какая посетительница? Какие ноль девять? Мне только что было доложено, что никакие клиенты не звонили.

— Черт… — схватился за голову Вернер. Остальные покраснели. Любаша подбоченилась.

— Попались, господа?

— Предательница… — погрозил кулаком Лохматов. — Константин Андреевич, мы тут немножко опоздали, извините… Но вы же нас об этом не спрашивали?

— Черт знает что! — рассвирепел Максимов. — Развели тут бардак, мать вашу!.. Хорошо, об этом мы поговорим позднее. Приглашай, Любаша.

Посетительнице было основательно за сорок. Выглядела прилично, следила за собой, хотя и не заметно, что купалась в роскоши. Но неприятности имела серьезные — черные круги под глазами, глаза потухшие, запавшие. Движения вялые. Сумочку поставила на колени, худые пальцы дрожали, теребя застежку.

— Шабалина Анна Николаевна, — представилась женщина, не теряя времени. — У меня пропал сын…

У нее был дрожащий голос, но повествовала женщина внятно, не скатываясь в словоблудие и бред. Она вполне адекватна и отдает отчет своим словам. Сын пропал еще в четверг. Отправился на дискотеку в «Розовую черепаху» (какой мудрец разрешает дискотеки по будням?), домой не вернулся. Шабалин Дмитрий, 18 лет. Фото прилагается. Жалеет страшно, что первым делом обратилась в полицию, понадеявшись на профессионалов, а те за три дня так ничего толком и не выяснили. Террористы у них, убийства, выборы на носу… Шума было много — Анна Николаевна лично поставила на уши районную полицию, включая капитана Завадского (и.о. начальника уголовного розыска), да так и ушла ни с чем. Сил кричать уже не осталось. Обегала всех знакомых и друзей Димы, но разве можно от них чего-то ясного добиться? Твердят, что не знают ничего. Даже Света Стрельченко — с которой Дима, собственно, и отправился на «скачки» — твердит, что ничего не было. Расстались, пошел домой. А у нее какие основания не верить Диминой подружке? Сердце уже не выдерживает бегать по дворам. Не умеет она заниматься поисками. Инженер по профессии. Но не оставлять же это дело на самотек? Кто-то же должен искать ее Диму, если полиции некогда?!

— А муж? — мягко поинтересовался Максимов. — Он не занимается поисками сына?

— Занимается, — глубоко вздохнула женщина. — Но, видите ли, дело в том, что мой муж… он страшно занят. Аркадий Алексеевич коммерсант, торгует кетчупом… Нет, он не родной отец Димы… Отчим… Что вы, — спохватилась женщина, и глаза ее наполнились слезами, — Аркадий Алексеевич прекрасный человек, глубоко переживает за судьбу пасынка, готов помочь всеми силами…

— Главным образом, деньгами, — проворчал Вернер.

— Конечно, — торопливо заговорила женщина. — С этим нет проблем, он выложит любую сумму, какую вы скажете… Скажите, я могу рассчитывать на вашу помощь? Я прекрасно понимаю, что упущено время, в другом агентстве — оно находится, кстати, в вашем же доме — мне сказали, что им нет смысла заниматься этим делом, поскольку минуло трое суток, и вряд ли мой сын… — губы женщины задрожали, — ж-жив…

— Это еще благородно, — пробормотала Екатерина. — Могли забрать у вас деньги, пропинать балду, а потом заявить, что они предупреждали.

— Хорошо, Анна Николаевна, — принял решение Максимов. — Зайдите к секретарю, она составит договор. Обещать ничего не будем — мы постараемся внести ясность в обстоятельства исчезновения вашего сына. С вас потребуются адреса и телефоны людей, общавшихся с Дмитрием, и, если можно, фотографии. А также непредвзятое описание характера вашего сына, привычек, поступков… и вспомните, пожалуйста, последний день, когда вы его видели.

Когда за сломленной горем посетительницей закрылась дверь, он с облегчением откинул голову и воззрился в потолок. Не самая благодарная работа — выискивать пропащих молодых людей (какой процент их возвращается живыми и здоровыми?), но очень гладко вписывается в Устав детективного агентства. В отличие от того, что предлагал Квасов… Он вспомнил разговор с угрюмым чекистом и невольно вздрогнул. Избавь его господь от подобных заказчиков…

Он совсем забыл о своем благородном намерении намылить коллегам шеи. И те немедленно постарались укрепить его забывчивость.

— Странно, — пожала плечами Екатерина. — Ее муж торгует кетчупом. Звучит анекдотично.

— Нам нужен томатный спонсор? — поинтересовался Олежка Лохматов.

— Найдем сынулю — будет, — уверил Вернер.

— Не найдем, — качнула мудрой головкой Екатерина. — Разве что тело. Ситуация ясна как божий день. Возвращался с дискотеки, решил рискнуть дворами — слово за слово…

— Без содействия полиции и тело не найдем, — перебил Максимов. — Как вы это себе представляете, коллеги? Но с полицией мы сотрудничать разучились. Хотя капитана Завадского я в принципе знаю… Ладно. — Максимов рассортировал адреса и раздал сотрудникам. — Вы — по этим, я — по этим. Работаем за деньги, не к лицу нам жаловаться…

В который раз он убеждался — без машины «кочевая» работа выглядит смешно и даже позорно. Пришлось пыхтеть через мост на автостоянку, прогревать «Рено» и на своих колесах возвращаться в центр, где предстояла обширная программа.

Выезд с Пионерского проспекта на Вокзальную магистраль загораживали бетонные блоки — «с целью разгрузить одну из основных транспортных артерий города». Судя по обилию на обходных путях орлов из ГИБДД, разгружали в основном бумажники водителей. Максимов отделался «сиреневой». Свернул не туда, зато красиво, а этот птенчик тут как тут. Какой же гаишник не любит быстрой езды? Права, техпаспорт, автогражданка… «Выемка» документов и передача в мозолистые руки закона сопровождалась иезуитской улыбочкой. «Нарушать изволим, гражданин?» — «Да ни в жизнь, — возмутился Максимов. — Прости, командир, задумался»… Купюра в техпаспорте. — «Ага, взятку предлагаете, гражданин? А телевизор смотрите? Один такой же предложил и загремел на долгий срок — за попытку подкупа лица при исполнении служебных обязанностей. Следуем в суд, гражданин?»… Долгий срок — два года условно. Но все равно неприятно. Стыдно ощущать себя закоренелым преступником. «Так у него же камера в машине была, лейтенант, а у тебя только палка. И вообще, какая взятка, о чем ты? Моя это банкнота, от жены заныкал». — Смешно обоим. Купюра смиренно поменяла владельца. «Проезжайте, гражданин, и полегче на поворотах».

На бетонных блоках красовались предвыборные плакаты. Трое в ряд — и все на одну рожу. Прямо скажем, не голодную. «Я знаю, что нужно этому городу!» А кто ж не знает, Геннадий Тимофеевич? Огромное хранилище делимых материалов посреди центральной площади. Всего лишь. Завезти побольше оружейного урана, закопать, деньги на утилизацию разворовать и терпеливо дожидаться, пока грохнет…

Двор элитной девятиэтажки уютом не поражал. Трансформаторная будка с добродушным черепом, горка снега, не пожелавшая растаять, густо пахнущие мусорные контейнеры, стада иномарок на местах, предназначенных для газонов. Небольшая автостоянка с упитанным работником в черном — на спине белым трафаретом: «Охрана» (чтобы не промахнулись, если убегать вздумает).

«Элитное» жилье вблизи вокзала и сопутствующие ему криминальные прелести — любимая тема журналистов. От греха подальше Максимов загнал «Рено» на стоянку, расплатился и начал осматриваться. Квартира, по логике, должна располагаться в первом подъезде — оттуда как раз с непроницаемым лицом метательницы молота выплывала необъятная тетушка с пузатым пакетом от «Сибириады». Размахнулась, метнула пакет в сторону контейнеров и, не глядя на результат, развернулась к подъезду. Хлопнула дверь.

Неизвестно откуда вынырнул разноцветный бомж (за капотом в засаде дожидался?), отдуваясь, ринулся за добычей. Но не тут-то было. Желто-синий «уазик» уже давно притормозил у турагентства в торце здания. Вылетел рослый мужчина в камуфляже. Метнулся наперерез.

Насладиться добычей бродяга не успел — твердая длань сгребла за шиворот и потащила к «луноходу», откуда выбирался еще один гражданин полицейской наружности — при усах, в пуховике и брюках с кантом. Руководитель.

— Молодец, Лычкин, — одобрил действия подчиненного. — Грузи его. Но только без багажа, учти. Своего хватает.

Матерясь, омоновец отобрал у жертвы пакет, швырнул по месту назначения, но дистанция подвела. Отходы плюхнулись в лужу, взметнув тучу брызг. «Арестованный» упорно не желал загружаться в кормовой обезьянник. То конечности мешали, то завязанный под горлом треух. Но на то и голова, чтобы подходить к делу творчески. Поразмыслив, омоновец беззлобно треснул бомжа по почкам, отчего тот согнулся и вошел в неволю как миленький. Всплыл хороший анекдот: «Хулиган Сидоров избил прохожего и попал в милицию, где и проработал до самой пенсии».

— Максимов! — заорал на весь двор руководящий кадр. — Сколько лет, сколько зим!

Ловец бомжей стремительно обернулся, готовясь к новому прыжку. Максимов машинально напрягся — как любой нормальный человек, привлекший внимание полиции, но ненадолго, узнал товарища. Как же не узнать брата Колю…

— Отставить, Лычкин, свои, — руководитель с широченной улыбкой двинулся в обход лужи. Капитан Завадский, собственной персоной (Коля, ты зачем усы отрастил?).

— Маскировка, — прочитав мысли бывшего коллеги, хохотнул руководитель. — Чтобы поменьше узнавали…

Встретились на неглубоком участке. Мент в пуховике приобнял Максимова как родного, похлопал, прошептал на ухо:

— Оружие, боеприпасы, наркотики?

— Не увлекаюсь, Коля, — засмеялся Максимов. — У вас сегодня праздник?

— Всенародный. «Вихрь-Антитеррор» называется. Слышишь, как завывает? Богам с Олимпа ведь не докажешь, что у нас на носу выборы и хорошо бы это дело переждать.

Частному сыщику сделалось немного стыдно — такие вещи положено знать. Дня за два. Но выпало как-то. Чему уж удивляться — он даже убийство кандидата сумел проворонить!

— А бомжа-то за что, Коля? Шахид переодетый? Мусорку взорвать хотел?

— Не придирайся, — погрозил пальчиком Завадский. — У меня план, тебе такого не понять. Собственно, и мне понять сложно, но начальству виднее. Приказ сверху — сообрази? В день как минимум по пять террористов нужно изолировать. Сойдут и потенциальные. Нет, Константин, я, конечно, не спорю, наш министр, возможно, где-то и нормальный человек… забываю все время его фамилию, особенно после ста коньяка… — но сколько лиц с ограниченной ответственностью минует этот приказ, пока слетит вниз, и во что он превратится?

— А чеченцев в городе не наблюдается?

— Скажу тебе по совести, — Завадский хмыкнул, — наблюдаются. Много чеченцев. На приличный отряд наберется. Но чеченцев брать нельзя, они ни в чем не виноваты. Зачем обижать хороших людей?

Максимов ускоренно соображал. Второго шанса не будет. Зачем ходить за помощью к полиции, если полиция сама пришла?

— Послушай, Коля, — Максимов помялся, — и долго ты намерен эти грибы собирать?

Завадский посмотрел на часы.

— Да, пожалуй, что и хватит. Полны лукошки. Ты по делу в этих краях?

— Работаю, Коля. К тебе приходила Анна Николаевна Шабалина, не вздумай отрицать. У нее сын пропал.

Завадский как-то по-девчоночьи смутился. Одернул пуховик.

— Ну, была такая… Неугомонная тетушка. Весь отдел на уши поставила… Да сочувствую я ей, куда деваться? Но когда искать, согласись, Константин? Работы — во! — Костлявая пятерня окольцевала горло. — Не я же ее придумал, эту работу.

— Бомжей скирдовать, согласен, — фыркнул Максимов, — а потом выпускать по одному. Несчастные вы люди. Помоги мне, Коля? Пара адресов: один — здесь, другой — на проспекте, за Домом книги. Я на машине — за час управимся. А с меня при случае — «Хеннесси».

Завадский задумчиво почесал шевелюру.

— А «при случае» — это когда?

— Решай сам. Работаю до шести.

— Ладно, жди. Машину отпущу.

Неплохое прикрытие — знакомый и почти что дружественно настроенный мент. У него — права и корки, а у Максимова — только дырки в заборе, то есть в законе.

Вернулся Завадский, беззаботно насвистывая. «Уазик» обогнул просевший черный сугроб и резво выбежал на магистраль.

— Предыстория долгая?

— Садись, покурим. — Максимов выудил пачку.

Стены лифта расписали густо и узорчато. Словно так и надо. Похоже, на престиж дома и его обитателей местным детишкам глубоко наплевать.

— Пуховик расстегни, Коля, — посоветовал Максимов. — Жарко, и форму не видно.

— Может, еще и ствол достать? — ощерился Завадский. Но «молнией» противно скрипнул. — Куда едем, Константин?

— Некий Бурмин Александр Сергеевич. Тридцать первая квартира. Восемнадцать лет, студент. Филиал… чего-то московского, не помню. Платное обучение.

— Экономики, культуры и нравов, — пошутил Завадский. — Выходи, Константин, станция. Я буду «тупой прапор». А ты…

— Майор? — ухмыльнулся Максимов.

— Да хоть маршал. Выметайся.

Двери лифта открывались почти автоматически. На площадке грохотала музыка, смикшированная при активном содействии отбойного молотка.

Завадский с любопытством приложил ухо к нужной двери, испуганно отдернул, когда к реву отбойного молотка присоединилась дурная выпь. Поковырял ушную раковину.

— Ни хрена себе… Звони, Константин, расслабляется твой отрок.

После третьего звонка загремели стальные запоры, распахнулась дверь, и кудрявый юноша в гавайских трусах храбро начал:

— Какого хре… — разглядел под носом форму, но по инерции завершил, — …на?..

— Уголовный розыск. — Завадский водрузил парню под нос удостоверение и, тесня в глубь просторной прихожей, продолжал беседу: — Бурмин Александр Сергеевич?

— Чё? — соорудил несчастную физиономию отрок.

— Музыку приглушите, молодой человек, — мягко посоветовал Завадский.

— Чё? — не понял отрок, натыкаясь на косяк из красного дерева. То ли и впрямь не слышал (под такой грохот — пулемет не услышишь), то ли соображал о предпочтении той или иной линии поведения.

— Музыку выруби, Пушкин недоделанный!!! — заорал Завадский, толкнул юношу в сторону источника звука. Пацан влетел в комнату. Максимов недовольно поморщился, обращая взор к потолочным панелям. Надо же так расписать — будто храм католический. В комнате между тем что-то стукнуло, брякнуло, упало, видимо, на диван, протестующе взвизгнуло, щелчок, и оркестр заткнулся.

Он выждал пару минут, давая «тупому прапору» сотворить задел. Потом вошел в просторную «детскую», изрядно нервничая. Понятно, что родителей дома нет — кто такой концерт выдержит? — но не легче. Парень явно неуравновешен, с закидонами — он эту публику по глазам определяет (психических заболеваний нет — просто дурак). Упрется отрок, накатают с предками жалобу — у Завадского будут неприятности, а у Максимова — в квадрате.

Но бывший коллега, невзирая на «определенные» недостатки, дело знал. Развалившись в потертом кожаном кресле, капитан излучал иронию и доходчиво объяснял присмиревшему Бурмину А. С. сложившуюся ситуацию:

— …Дело, браток, под неусыпным контролем — если знаешь, конечно, такое слово. Нужны дополнительные неприятности? Организуем. Давай-ка быстро, четко и ни грамма вранья — на дискотеке в «Розовой черепахе» 15-го был?

Насколько складывалось впечатление, врать с три короба Бурмину причин не было. Не похож на похитителя друга. Но что-то парня напрягало — безусловно. При упоминании «Розовой черепахи» изнеженное личико как-то разом дернулось и загуляло серыми пятнами. Завадский украдкой покосился на Максимова — наблюдаешь, сыщик?

— А я помню? — пробормотал Бурмин.

— Вспомним, — хищно осклабился Завадский. — Ну-ка, что это у нас? — Потрясающий нюх у капитана: потянулся, не вставая с кресла, к хромированной этажерке, уронив парочку компактов, и вытянул из-за стопки дисков коробочку с бледно-зеленой плотной субстанцией в форме куска мела. Отрок позеленел. Забавно наблюдать за пертурбациями человеческого лица.

Завадский понюхал находку, с удовольствием облизнулся. Подмигнул напарнику.

— А ордер у вас есть? — жалобно пролепетал допрашиваемый.

— А зачем нам ордер, птенчик? Позовем соседей — они тебя не очень любят, верно? Оформим «пластилин», грамм сто пятьдесят точно будет, и двести двадцать восьмая готова — а это, чтобы ты знал, до трех. Трешник на зоне ты не вытянешь, не пыжься, но это ладно. С друзьями делился? А как же. Уже часть вторая — до семи. А если друзей потрясти — курили ведь у тебя, скажешь, нет? Получается притон, увесистая статья. Где у тебя бумага?

Завадский подскочил, освободил принтер от стопки глянцевых журналов, выдернул несколько листов и кивнул Максимову — вступайте, коллега.

— Александр Сергеевич, — мягко, но внушительно вступил Максимов, — расскажите нам о дискотеке 15 апреля в клубе «Розовая черепаха».

— А чего рассказывать? — нервно дернул плечами свидетель. — Двести за вход. Ну, прыгали. Танцы какие-никакие. Ластами стучали. За пивом бегали…

— Все за «Сибирскую корону»? — уточнил Завадский, не отрываясь от писанины. Максимову очень хотелось спросить, чего он там пишет, а главное — зачем?!

— Шаба со Стрелкой пришли часов в девять… Или в десять. Не помню. Мы как раз из-за стола встали — размяться на скачке… — Бурмин перехватил взгляд Максимова, уточнил: — Димка Шабалин и Светка… как ее?.. Стрельченко. Потряслись, пару миксеров выдули, потрепались… — Странное дело, уловив, что «гостей» интересует только пропащий, отрок как-то воспрянул духом: — Шаба матюкался на препода по начерталке — тройбан поставил ни за что… Стрелка поддакивала — ей тоже просто так трояк вкатили.

— Ссорились с кем?

— Да как бы ни с кем…

— Вспоминай, склерозник! — зарычал Завадский. Пацан мгновенно съежился.

— С Фигой немного поцапались… Так, мелочовка, Фига к Светке с какого-то перепоя полез, оскорблять начал… он баб вообще с трудом воспринимает… а Димка вступился, трясти его начал…

— Сильно трясти?

— Да ничего так, качественно. Фига вообще в другой тусовке вертится, а в этот вечер не иначе заплутал… Димка в ухо ему врезал, тот крыльями затряс, выражаться начал, Димка и врезал ему в другое…

— Фамилия?

— Чья? — вздрогнул отрок.

— Фиги твоей, тормоз! — Завадский умудрялся кричать, не отрываясь от писанины. Сложное искусство — за год не освоить.

— Кукин, — пожал плечами Бурмин, — Алексей Кукин… Повякал и ушел от нас — обсыхать. Его Стрелка — после того, как Шаба порезвился, — пепси-колой окатила…

— Ушли вместе? Шабалин и Стрельченко?

— Вместе, — приободрился Бурмин, — точно вместе, зуб даю. Да многие видели, как они уходили, — чего вы, мужики, не верите, что ли?

— Когда?

— В одиннадцать их точно не было, наши все за столом сидели.

— Адрес Стрельченко?

— Да не знаю я, где она живет… С Димкой в одной группе учится…

Максимов не настаивал — адрес Кукина в кармане, мать пропавшего дала телефон, а Стрельченко — Екатерина найдет.

— А теперь думай, дружок, — вкрадчиво сказал Завадский. — Куда он мог пропасть и зачем?

— Да не знаю я, — развел руками Бурмин. — Честное слово, мужики, не знаю. Мать его задергала, народ, а народ — без понятия. Найдется Димка, куда он денется?

— Долги, разборки, завис где-нибудь? — долбил в одну точку Завадский.

Бесполезно. Создавалось удручающее впечатление, что касательно пропажи товарища Бурмин не врет и искренне недоумевает. Напрягает парня другое, но другое Максимова не касалось никоим образом. Получив еще несколько малозначащих наводок, Максимов переглянулся с капитаном — больше спрашивать не о чем. Завадский с серьезным видом пересчитал исписанные листы и протянул юнцу.

— Напиши: «С моих слов записано верно, мною прочитано». И распишись.

— А я читал? — приободрился отрок.

— Так читай!

Бурмин знакомился с сочинением долго и старательно. Прочитав, поднял перепуганные глаза.

— Я не буду это подписывать…

— А и не надо, — покладисто согласился капитан. — Одевайся, дружище. Поедем в отдел. Там тебя оформим — по закону, как положено. Заодно от музыки отдохнешь, а предки — от тебя.

— Не имеете права! — На глазах прожигателя жизни образовались слезинки.

— А это что? — Капитан тряхнул коробкой с «пластилином». — Не хочешь по-хорошему, давай по-плохому. Нам, в сущности, безразлично. Зовем соседей, да хоть прохожих с улицы. Хорошенько обыщем квартиру… Гм.

— А если подпишу? — зарядил торговлю отрок.

— Отделаешься коротким испугом, — вставил Максимов. — До следующего попадания. Но это уже твои собственные проблемы.

— Да пиши уж! — потерял терпение Завадский. — И расписку: «В моей квартире по адресу такому-то изъята масса растительного происхождения…»

— Отлично ты его на «пластилин» раскрутил, — смеялся Максимов, огибая помпезные иномарки, выстроившиеся у торгового центра «Флагман». Непростое занятие — в центре города вырваться на просторы.

— Чепуха ничтожная, — отмахнулся капитан. — Вот если бы я гранатомет нашел… Тогда, под операцию, весь в белом. Начальство зависает, коллеги чернеют от зависти. А теперь — хоть сам кури этот «пластилин», его даже в ОБНОНе не возьмут — где акт изъятия, где понятые?.. Следующий кто? Кукин?

— Так точно, — кивнул Максимов.

— Тоже из «деток»?

— Не совсем. Одинокий гениальный компьютерщик. Родители с немалым весом, но обитают в соседнем Кузбассе. Сыночек делает вид, будто самостоятельно встает на ноги.

Зачем Завадскому понадобился протокол, из которого любой выпускник юридического махом слепит «превышение работником полиции служебного положения», Максимов не спрашивал — догадался. Напуганный юнец при случае снабдит информацией — а в их тусовках знают многое, а главное, язык за зубами держать не научились. Проще говоря, будет стучать, как пионерский барабан.

На повороте от ЦУМа Максимов рванул на желтый — опять человек с палкой! Упитанный старшина жезлом скомандовал прижаться к обочине. По этой стороне магистрали и гаишники другие. Вооружены короткоствольными автоматами — и Максимов не в первый уж раз ощутил досаду: какой мудрец додумался вооружать дорожную службу как на Кавказе, где большинство из них успело побывать? (Но там понятно — злые горы, мирно воюющие горцы…) Не дай бог случится повод — начнет палить…

Пришлось притормозить у обочины.

— Отлично водишь, Максимов, — разозлился Завадский. — Ладно, сиди, не отсвечивай.

Чертыхаясь сквозь зубы, Завадский удалился. Не узнал рыбак рыбака. Пара минут беседы, и старшина потерял интерес, погнался за более доступной жертвой. Но в машину Завадский не спешил, узрел неподалеку что-то интересное, призывно махнул: «За мной» — и двинул к обшитому ярким сайдингом крупнейшему в городе рассаднику сотовых телефонов. Под витриной уже наблюдалась немаленькая толпа — преимущественно из мужчин от семи до семидесяти. Гам, хихиканье. Что за цирк?

А за витриной творилось… Черт знает что. Пятеро парней с сосредоточенными лицами (явно позаимствованные администрацией в ближайшем мужском стрип-баре) медленно раздевали группу аппетитных девушек. Профессионалок набрать не успели: одна пыталась засмущаться, съежилась, но подоспевшая дама с бейджиком быстро объяснила скромнице, что стеснительность — это не то, что сегодня требуется женщине. Нечего вырываться из синхронности. Один из парней, обозрев распахнувшуюся красоту, уже макал кисточку в ведерко. Двум красавицам мужские пары не достались — обходились собственными усилиями. Живописец делал первые наброски…

Максимов пихнул восхищенного капитана в плечо.

— Публичные действия сексуального характера. Весомая статья. Поехали, капитан, засмотрелся. Рекламная акция. К телам все равно не пустят — там свои пастухи.

— Нет, ну какой натюр… — расстроенно бухтел Завадский, тащась за Максимовым в машину. — Развели порнографию средь белого дня. Совсем стыд потеряли!

— Да брось ты, — цитировал Максимов. — Стыд бывает у мужчин. У женщин — только обычаи.

Екатерина ангельским голоском доложила, что найти Светлану Стрельченко не представляется возможным — девочка прочно ушла на дно. В институт не приходит, родители таинственными голосами заявляют, что дома ее нет, и когда будет — неизвестно. Но существует определенная вероятность, что девушка появится в институте завтра — ответственная лабораторная работа по термодинамике. Пропускать нельзя, замучаешься пересдавать. Время занятий — прилагается.

— Хорошо, Катюша, — поразмыслив, сказал Максимов. — Оставляй это дурное дело. Завтра сам съезжу. Дуй в офис, и до конца работы — из агентства ни ногой.

Поплутав по дворам, прилегающим к проспекту, с трудом отыскали нужный дом. Визит к Алексею Кукину, веб-дизайнеру и студенту филиала Уральского юридического института, не затянулся. Отворил прилизанный молодой человек в лосинах — печальное будущее многострадальной российской юриспруденции. При виде форменных штанов и пронзительных глаз, как и водится, испугался, отступил в квартиру.

— Приглашаешь? — ухмыльнулся Завадский.

— Ваши документы! — визгливо потребовал Кукин. Завадский расхохотался, моментально создав неформальную дружескую атмосферу. Проживало очередное чудо в крохотной однокомнатной квартирке на шестом этаже. Из мебели — холодильник, бессмертная плитка на две спирали образца шестидесятых, музыкальный центр, компьютер-принтер-вай-фай. На стенах плакаты с изображением Шварценеггера в набедренной повязке, Ван Дамма в плавках, Дольфа Лундгрена в шортах и неизвестного культуриста в фиговом листке. Скучали покрытые пылью гантели. Хозяин квартиры нервничал и грубил по непонятной причине. «Вы что, молодой человек, в гусарах изволили служить?» — брезгливый кивок на лосины. Молодого человека яростно тошнило от вида полицейского. «Не служил и не собираюсь. Армия — не место для нормального человека». — «А кто сказал тебе, что ты нормальный?» Небольшая, но яростная дискуссия. Фига грозил юридическими познаниями, неясной ориентации «общественными клубами» и знакомыми адвокатами. Завадский, потеряв терпение, популярно разъяснял, что свяжется с военкоматом, которому на все вышеперечисленное радостно наплевать, Кукин, икнув, сбавил тон, и стороны пришли к консенсусу.

— Рыльце у тебя в пушку, и от ментов ты готов бегать, как фашист от «катюши», — сделал ценное наблюдение Завадский. — Молись, голубок, что сегодня мы пришли по другому поводу. Итак, пятнадцатое число, клуб «Розовая черепаха». Отдыхающий по кликухе Фига. Не старайся нас уговорить, что целый сонм бездельников общался с твоим призраком.

Да, признался снисходительно Фига, почтил он сей захудалый скачок своим присутствием. В стельку не напивался, «французского ерша» с «отверткой» не мешал. Пришел с приятелем, но быстро с ним поссорился и остался в тоскливом одиночестве. Прицепился к компании, нашло «затмение» — а что такого, если тоска гложет? К Стрельченко почти не приставал, просто «вел себя галантно». Зато Шабалин повел себя «как последний хам» («Противный», — ухмыльнулся Завадский). А Кукин, будучи человеком до мозга костей интеллигентным, не стал устраивать потасовку в общественном месте.

— Возле клуба подкараулил? — ядовито осведомился Завадский.

— Я прошу вас! — умоляюще воскликнул Фига. — Посмотрите на меня внимательно — я похож на драчуна?

Максимов брезгливо поморщился. Смотреть на фигуранта внимательно было так же неприятно, как на собственное отражение после праздника. Нет, не отличается Фига злопамятностью (хотя на память не жалуется) и на Светку Стрельченко, окатившую его пепси-колой, зла не держит. Почти. По завершении инцидента мирно пристроился к компании со знакомыми ребятами, выпили немного «Абсентера». В какую сторону и когда парочка подалась, не знает и знать не намерен.

— Усвоено, — кивнул Завадский. — Обсудим предложение, дружок? Сейчас мы тебя доставляем в отделение — там как раз скукотища — и в отсутствие адвоката продолжаем беседу…

— Подождите, — вспомнил Фига. — В 10.40 их уже точно не было. Мы как раз за столом сидели — Толя Курёха и говорит: а где Шаба со Стрелкой? Тут Спица подходит и сообщает, что Шаба уволок Стрелку из клуба — ее развезло — дескать, самая кондиция для этого самого… ну, вы понимаете… — Фига представил безобразный секс с женщиной и сделал глотательное движение.

— Адреса, телефоны, — потребовал Завадский. — Всех, кто сможет подтвердить, что не позднее 22.40 Шабалин со Стрельченко покинули заведение. Бери бумагу и пиши — не будем мы запоминать твой лепет…

— Этого мало, — напомнил Максимов. — Давай нам всех, у кого мог зависнуть Шабалин.

— Да у любого! — вспыхнул Фига. — Я же не учусь с ним, откуда мне знать, у кого мог зависнуть ваш пропащий! У Стрелки лучше спросите… Но не мог он зависнуть на три дня, поймите — не бывает такого…

В том-то и беда.

Вооруженные списком «на восемь персон», в половине третьего Завадский с Максимовым покинули запуганного дизайнера. Максимов тут же отзвонился сотрудникам — поставив перед каждым задачу и срок ее реализации.

— Наблюдается обыкновенная мистика, Максимов, — разглагольствовал Завадский, с удобством развалившись на переднем сиденье. — Слушай, а почему у тебя в машине так чисто? Плюнуть некуда. Даже в бардачке порядок! Ты не русский, что ли?.. О чем это я?

— Про мистику, — напомнил Максимов.

— Точно. — Завадский опустил стекло и плюнул за борт. — Оба типа крайне подозрительные. От ментов их трясет почти буквально. И грешков за ними — больше некуда. Пробью обоих — не поленюсь. Может, старые дела всплывут? Но заявляю тебе со всей ответственностью: в деле пропажи Шабалина эти двое — ни одним боком. Невиновны. К сожалению. Уж поверь моей интуиции.

— Моя интуиция не собирается спорить с твоей, — пробормотал Максимов. — Ладно, Коля, программу, кажется, выполнили. Благодарю за содействие. Куда везем твое сиятельное тело? В управление?

— Давай, — разрешил Завадский. — Отчитаться надо — по проделанным бомжам.

Капитан заявился тем же вечером — выпивать обещанный коньяк. Недобрый, взъерошенный. Маринка, изумленно ворча: «И кого только не заносит в этот дом…», ушилась на кухню — резать семгу. Максимов зарылся в хрусталь, а Завадский, осмотрев все углы, потащился в кресло.

— Представляешь, какие дурни, Константин, зла уже не хватает…

Представлять не хотелось вообще ничего, к тому же добротный коньяк уже перекочевал из бара в ладонь, но Завадского несло — накопилось за тяжелый день.

— Бесперспективный, видите ли, улов! Рыбак несчастный!

Очевидно, речь велась о начальнике районного управления — хмуром и тяжеловесном подполковнике Грибове. Предшественник последнего майор Лазаренко — собирательный образ народных сказок и частушек — был обвинен в разведении «оборотней» и скоропостижно отправлен на пенсию. По слухам, обитает нынче в Подмосковье — в собственном домике. Представленный ему на замену ничем выдающимся пока себя не проявил, но заслуженное раздражение в рядах подчиненных уже зрело.

Не болтайся по квартире Маринка, Завадский выразился бы конкретнее и доходчивее.

— Не раскрыты потенциальные базы подготовки терактов! Не выявлены каналы возможной доставки взрывчатки и исполнителей! Где он слов таких набрался, грамотей? — Завадский глубоко вздохнул, как-то смяк и подытожил: — Привычно, как снег в Сибири.

— Поднимай. — Максимов взялся за стопку. — Вы не в Израиле живете, юноша. Громить базы террористов по капризу начальства умеет только МОССАД — и то, понятно, не по месту жительства сотрудников.

— Ладно, ну их в баню, этих замполитов. Будь здоров, Максимов… Шайку твою, извини, не пробил, некогда было, полеты разбирали. Завтра с утра — обязательно. Если новый форс-мажор не всплывет. Проверишь адреса, что нам дали, — тогда и поговорим конструктивно.

— Адреса уже проверяют. — Максимов посмотрел на часы. Доклада от сотрудников не поступало. В половине шестого звонил Лохматов — уверял, что работает в поте лица, не щадя ступней и подмышек, но голосок у него звучал как-то сонно.

— Полагаешь, позвонят? — Завадский прочно обосновался в кресле. Уж этот тип, окажись он по щучьему велению частным сыщиком, ни за что бы не позвонил.

— Обязательно позвонят. — Максимов подумал и добавил: — Хотя кто их знает.

— Хорошо, давай ждать. Накапай. Спасибо, девочка, рыбка у тебя просто нектар… Максимов, ты где таких дочерей разводишь? — Маринка смущенно зарделась. — Думай, Максимов, что у нас есть? Мать у парня не бедна, отчим тоже. Но не миллионеры, даже в рублях, при похищении позвонили бы, самое позднее, на второй день, то есть шестнадцатого. Крупную сумму родичи из кармана не произведут, надо собирать, а ждать похитители не любят. Согласен?

Максимов кивнул. Версия похищения исключалась автоматически.

— Остается-то что? Подружка его. Звонили, спрашивали?

— До девчонки пока не добрались. Но вроде мать парня говорила с ней по телефону. Рассорились и разошлись в разные стороны. Завтра поговорю.

— Поговори, Максимов, поговори… — Капитан внезапно замолк.

Имеется в пьянстве что-то от мистики — сидишь вот так, читаешь по глазам мысли собеседника: «С кем-то пересекся паренек, слово за слово — а может, и молча прибили, и лежит теперь где-нибудь в подвале, отвале или по речке к Ледовитому океану плывет…»

А еще он почувствовал горячее желание рассказать капитану об утреннем инциденте — о человеке по имени Квасов с его не очень деликатным предложением. Беспокойство грызло Максимова. Та же самая обычная мистика. Убийство кандидата и пропажа парня, имеющего к политике ровно такое же отношение, какое имеет депутат к своим обещаниям. Абсолютно разные дела. Почему грызет его противное ощущение, будто есть в делах объединяющий фактор? Почему мерещится ружье, висящее на стене в начале пьесы?

Желание пооткровенничать он, к счастью (а может, на беду), преодолел, плеснул по стопкам и невольно залюбовался игрой напитка в богемском хрустале.

— Ладно, сыщик, давай за следующее за нами поколение. — Завадский покосился на стремительно взрослеющую Маринку. — Чтобы поменьше было приводов и всего такого… — выпил залпом и потянулся к пульту. — Давай-ка ящик включим — местные новости. Узнаем, что еще хорошего произошло.

Лучше бы не включал. Очередная сессия горсовета. В записи. Сверкая очками, не стесняясь кинокамер, пока еще действующий мэр орет на пришибленного начальника ГУВД:

— Вот, полюбуйтесь, целый полковник сидит, а толку! У вас под носом — десятки притонов! Наркотики продают, как хлеб и сметану! Да я бы на вашем месте завтра же вывел весь личный состав к мэрии: дайте нам законы!

Завадский многозначительно крякнул — законов и прав у полиции предостаточно. Уметь бы только ими пользоваться. Плюс желание. Поэтому вряд ли телезрители способны понять, зачем устраивать полицейский митинг у мэрии. Но предысторию знал весь город. Одновременно с президентскими, с заранее объявленным результатом, в области состоялись выборы губернатора. Против действующего боролся хозяин трех телеканалов, бизнесмен, магнат, олигарх и меценат. Что его сгубило — неправильная национальность или всенародная уверенность, что прежний уже худо-бедно решил свои материальные проблемы, а второй пока еще насытится — неизвестно, но телебизнесмен выборы во втором туре продул. Однако не успокоился. Десять дней назад один из его каналов устами телеведущей объявил, что начинает кампанию под лозунгом: «Сделаем наш город чистым!» Тут же был показан репортаж со двора обычной девятиэтажки на северо-западном жилмассиве. Из одного окна, не стесняясь, продают паленый спирт, из другого — героин, кому что нравится. Скрытая камера фиксирует диалог, в котором недвусмысленно фигурирует Вова-цыган — обладатель роскошного особняка в тамошнем частном секторе. Досталось и мэру, и губернатору, и районным властям, и полиции — ее достойные представители заглядывали во двор регулярно и уходили, как правило, довольные. Плюс подъезды в шприцах, ругающиеся женщины и грустные дети. Под занавес передачи — экскурсию обещали продолжить и не обманули. Следующий репортаж смотрелся как блокбастер.

— Вот же непруха! — воскликнул Завадский. — Не почуял! А пронесся ведь слушок, что на сессии горсовета будет разнос! Знал бы точно — прижал бы твоего Бурмина, понятых бы вызвал. Чувствовал же — проявляю несвойственный гуманизм!

— Не жалей, — ухмыльнулся Максимов. — Твое начальство, гуманный ты наш, только утром возбудится. Ну, закрыл бы ты парня — а к вечеру папа с мамой с адвокатом забрали да по шее тебе навешали. Ладно, не наркобарона упустил, надо будет — прижмешь.

Все предельно просто и понятно. Приоритеты меняются на глазах. Репортаж подавался в записи — обиженный полковник давно отзвонился подчиненным, раздал ЦУ, те с утра спустят лавину вниз. «Антитеррор» тихо свернут, возьмутся за наркоманов и притоны, заставив пару раз вздрогнуть хорошо прикрытых наркодельцов.

Подчиненные не звонили. Завадский перехватил инициативу, посмотрел на часы и самолично разлил остатки коньяка.

— Ладно, Константин, посмотрим, что нам день грядущий готовит… А может, обойдется, как ты думаешь? Поплачет мама, и вернется к ней сынок? Каких только казусов не случается! В Севастополе недавно трое студентов пропали. Родители с ног сбились, милиция в недоумении. А потом вернулись — сами, представляешь? Познакомились в кафе с тремя симпатичными курочками: поехали, говорят, к нам, мальчики, — живем в особняке на море, развлечемся. Приезжают — и впрямь особняк буржуям на зависть. Только загажен — по самую крышу. Словно эскадрон неделю бесился. Девчата тихо исчезают, ворота закрываются, образуются похмельные амбалы-телохранители: так и так, парни, вот вам три дня, в особняке должен быть наведен идеальный порядок. Что не так — бьем по почкам. Погуляли в отсутствие шефа. А шеф на днях прибыть должен. Опомнились амбалы, девчонок подключили, с которыми резвились, — не самим же в этом дерьме возиться. В общем, три дня и три ночи лохи проводили генеральную уборку — чистили, шкрябали. На дорожку им даже денег немножко выдали…

В девять вечера изрядно разморенный Завадский побрел к семье. Полчаса спустя телефонный звонок отодрал Максимова от ванны. Докладывал Вернер:

— Обработали всех восьмерых, командир. Уморил ты нас… Ребятки не сахар, но картинка, в общем, вырисовывается. Разборку с «голубым» лицезрели многие. И как девица колой гея окатила — тоже не пропустили. Непонятно, с какой радости он полез к разнополой парочке, но это ладно. Дискотеку наши фигуранты покинули примерно в половине одиннадцатого. Двое из опрошенных курили на крыльце, видели их уход. Никто не приставал к Шабалину, не предлагал разобраться по душам. Ушли, обнявшись, во тьму — и сгинули. Хвоста за ними не было — во всяком случае, в первые минуты. А после — где ты их найдешь? Дворы темные…

— Ну что ж, — задумался Максимов, — отсутствие результата — тоже результат. Благодарю за службу, Шура. Сколько времени вы там переработали? Три часа?

— Да вроде того, — растерялся Вернер. — А что?

— Дарую час на дополнительный сон. В десять — всем сидеть в офисе. Меня не ждите. Заеду в банк за деньгами, а после в Политех — буду Стрельченко за жабры брать.

— Понял, командир, — обрадовался Вернер. — Уже сплю…

20 апреля. Вторник

В районе десяти утра Максимов сидел на лавочке у второго корпуса технического университета и нетерпеливо смотрел на часы. У храма инженерных знаний ничего не менялось. Те же «дырчатые» лавочки, тот же бронзовый дедушка Ульянов, уверенно показывающий кепкой в направлении пивбара «Шайба» (сорок лет поколения студентов уходили верной дорогой). Те же сизые голуби, аполитично гадящие на плечи вождю. Те же студенты, весело прогуливающие лекцию. Символ города из семи учебных корпусов и десятка общежитий — каждый третий из относительно образованных граждан города хотя бы временно посещал этот вуз. Что за тип отлит из бронзы напротив второго корпуса — многие современные студенты уже и не в курсе (трудно спутать Маркса и Энгельса с Марсом и Сникерсом, но у иных получается). Но вуз по-прежнему пользуется популярностью — поступить на иные факультеты не сложнее, чем в ПТУ.

В 10.15 Максимов вошел в здание, отыскал нужную кафедру и внимательно изучил расписание. В десять-двадцать закончилась «пара», и сотни студентов с ревом высыпали из аудиторий. Отыскать будущую специалистку по станкам с программным управлением оказалось несложно — она явилась на ответственную «лабу». Правда, по окончании работы пыталась ненавязчиво смыться, но Максимов уже поймал инициативу. Он перехватил Свету Стрельченко на площадке между первым и вторым этажами и чуть не силой усадил на подоконник.

— Вам чего? — пролепетала Света, делая большие коровьи глаза.

Ничего особо выдающегося Димина подружка не представляла. Простая девчонка восемнадцати лет, худосочная, волосы в пучке, мешковатый унисекс, рюкзачок за плечом. Возможно, Диму заводила подружкина улыбка (не секрет, что улыбка многих дам решительно меняет лицо), но сыщику эта тайна так и осталась недоступна — в его компании студентка предпочла не улыбаться.

Максимов показал лицензию, и девочка испуганно поежилась. Очень странно, но она не видела разницы между частным сыском и правоохранительными органами.

— Я не знаю ничего… — пробормотала девочка.

— Не верю, — решительно заявил Максимов. — Уравнения первого порядка вы обязаны знать. И тангенс заданного угла легко найдете в таблице Брадиса. Как вы можете не знать то, о чем вас еще не спросили? Давайте начистоту, Света. Дело на строжайшем контроле в правоохранительных органах. Мама на грани инфаркта. Любое лживое слово из ваших уст пагубно отражается на вашем будущем. Зачем вам это нужно, Света?

— Что вы хотите, я не понимаю… — прошептала девушка. Еще минута, и хлопнется в обморок. — Я ведь все сказала по телефону Анне Николаевне… Я сама ужасно психую и переживаю… Я так любила… люблю Диму…

Последние сомнения отпадали. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы сделать правильный вывод — Стрельченко врет. Не по собственному почину, а что-то ее вынуждает. Или кто-то. Худощавое личико стремительно бледнело, пальчики бегали по застежкам. Глаза уткнулись в пол и практически не смотрели на собеседника.

— Давайте повторим пройденное, — сухо предложил сыщик. — Примерно в половине одиннадцатого вы с Дмитрием Шабалиным покинули «Розовую черепаху». Ушли, обнявшись. Что случилось дальше? Учтите, Света, если не расскажете все честно, продолжение беседы состоится в полиции, а полицейские работники очень не любят, когда их водят за нос.

— Да не вру я… — Она еще ниже опустила голову, принялась вяло подбирать слова. — Да, мы вместе пришли в «Черепаху», танцевали, потом «голубой» этот подвальсировал…

— Знаю, — перебил Максимов. — Вы ушли из «Черепахи». Далее?

— Ушли мы тоже вместе, — вздохнула Света. — На улице Дима потребовал, чтобы мы к нему поехали — родичи в этот день куда-то в гости собирались, до двенадцати бы не пришли… А я устала сильно, и у меня в этот день… ну, эти самые были, понимаете?… А он поддатый был — не сильно, но ощущалось. Стал кричать, что я его не люблю, в обиду кинулся, претензии какие-то выражал… Короче, ушла я от него, деньги на такси были… Мы как раз по улице Олеко Дундича проходили, мимо зоомагазина «Четыре лапы», он тянул меня к своему дому… Я и разозлилась — нагрубила ему что-то и побежала на дорогу. Там такси как раз проезжало…

— По свидетельству очевидцев, вы сами были изрядно пьяны, — вспомнил Максимов.

— Да брешут они, — отмахнулась Света. — Нормальная я была. Ну, не совсем чтобы кристально… Честное слово, я не знаю, что дальше с Димой происходило…

— Вы сможете подтвердить свои показания в суде?

— В каком еще суде? — Она испуганно вскинула голову.

— В нормальном человеческом суде, — нахмурился Максимов.

— А кого там будут… судить?

— Вас, Света.

Реакция последовала вполне адекватная. Девчонка схватилась за лямку рюкзака, глаза ее лихорадочно забегали.

— Светка, ты на сопромат идешь? — скатилась по лестнице стайка девчат. — Опоздаешь — опять Лопух зверствовать будет!..

Профессор Лопух, прием… Жизнь текла своим чередом, и вряд ли пропажа одногруппника ввергла студентов в многодневный транс. Света словно того и ждала. Дернулась, как припадочная, подхватила рюкзачок и помчалась за подружками. Ни «извините», ни «до свидания». Вряд ли она собиралась идти на заумный сопромат — просто повод смыться попался подходящий. Гнаться за ней, устраивая переполох в академических стенах, Максимов не собирался. Почему бы не навестить районную полицию, где Завадский из последних сил замещает начальника уголовного розыска?

Капитан тянул чаек из граненого стакана и допрашивал худосочного мужчину лет пятидесяти (а по паспорту — едва за тридцать). Допрос Завадскому смертельно надоел.

— Умотал ты меня, Брокер. Устал я от твоего вранья, давай отдохнем, — голос взлетел. — Резников, в камеру Брокера!

— Так ломает же, начальник, спасу нет… — хрипло застонал наркоман с гордой кличкой. — Может, позвоните все-таки?..

— Звонили, — отрезал Завадский. — Не нужен ты ему. Иди на нары, Брокер. И думай, как выпутываться из собственного вранья.

Понятно, что капитан сознательно лукавил. Никому он не звонил. Но арестант не понимал — куда уж тут понять элементарную вещь? Явился коренастый сержант, сгреб бедолагу за шиворот, поволок к двери.

— Сил моих не хватает, — пожаловался Завадский. — «Ширевых» набили полный обезьянник, еще пара допросов — надышусь и сам на иглу сяду. Если так пойдет, к празднику весны и труда переловим всех наркош в городе. Абсурд какой-то, Константин. И каждый, заметь, просит позвонить. Развели информаторов, сыщики, мать их…

— Как будто у тебя их нет, — равнодушно пожал плечами Максимов.

Просьба допрашиваемого позвонить кому-то из тружеников внутренних органов означала как минимум — данный клиент, в дополнение к прочим грехам, еще и постукивает. Просьбу обычно выполняли, но Завадский почему-то не хотел, чему масса причин.

— Новые проблемы? — поинтересовался Максимов.

— Грандиозные. Как раз под акцию. У таможни на Южной станции сегодня праздник. Напоролись на двести кило кокаина. Погранцы в Рубцовске проворонили, а у нас собачки лучше. В банках везли — под видом картошки с мясом казахского производства. Закатано, оклеено, все по уму. Там даже нормальная тушенка в контейнере была — тонны три. И угадай, на кого, в свете новых инициатив, повесили эту прелесть? Полагаешь, на ОБНОН?

— А при чем здесь Брокер?

— А хрен его знает, — улыбнулся Завадский, явно не желая выдавать секреты. — Но я точно тебе скажу, Константин, у Брокера хоть и жизни на полпальца осталось, а любопытства — как у здоровой кошки.

— «Вихрь»-то утих? — Максимов сардонически улыбнулся.

— Ну, неофициально — забыли. — Капитан смущенно постучал по стакану. — Некогда. Будем план выполнять за счет наркоманов. Представляешь, наркоманов в нашем городе, оказывается, больше, чем террористов. Кто бы мог подумать? Один коллега в Краснообске знаешь, что отколол?.. Подумай, ну кого там забирать? Ни кавказцев, ни бомжей, ни подпольных ваххабитов. Оплот передовой российской агробиологии. А план есть. Так вот, капитан этот, а он, кстати, кадровик — их всех на амбразуры бросили — с отчаяния зашел в ресторан. Белый день, сидит один клиент, второй графинчик осваивает — не знаю уж, по какому поводу. Так кадровик этот мужичка под белы рученьки и в кутузку. Бедняга чуть не окочурился от страха, решил, что Андропов из гроба восстал — 84-й год помнишь? — Завадский с удовольствием расхохотался.

— С моими-то как? — из вежливости улыбнулся Максимов.

Завадский всплеснул руками.

— Ну вот, явилась частная ищейка, на шею села и ножки свесила. Говорил я тебе — надо было этого мажора Бурмина брать! Чуяло мое сердце! Информация из отдела «Р». Есть такая группа товарищей — преступное сообщество называется. Додумался один умник экстази по почте получать. Из Бирмингема. Напрямую. Отыскал приятеля, у того дружок по Интернету в этом самом Бирменгеме, с ходу врубился. Мозги-то не такие, как у нас с тобой. Работают. Приходит, в общем, журнал, вроде безобидный, глянцевый, почти без порнухи — а внутри пакетик, вкладыш — что-то за сотню таблеток… Прямо на почте удивленные опера и повязали. Так вот, Бурмин Александр Сергеевич — из данной интеллектуальной компании. Помнишь, как он дергался, пока не понял, что мы по другому поводу? Намечался в сбытчики, дружки показания дали, но папа пришел и отмазал. Хороший у него папа — денежный. У наших с тобой детей таких отцов нет. Дело не у нас проходит, у наркошников, но — узнал. Здесь дел-то — в соседний дом спуститься.

— Неплохо, — согласился Максимов.

— Неплохо — это пол-литра коньяка. Слушай дальше. «Голубой» твой, Кукин, под подпиской о невыезде. Помнишь резню на Постышева? Ну, одна пара «голубых» порезала другую в ходе распития спиртных напитков? То ли деньги не поделили, то ли «сферы влияния». У них особые криминальные разборки. А Кукин твой в квартире был, и даже в тот же день. Но то ли вовремя ушел, то ли «подружки» прикрыли — дело темное… У тебя, кстати, никого больше в запасе нет? Скинхеда там или шахидки?

— А Стрельченко?

— А это еще пол-литра, итого литр. — Завадский от возбуждения даже подскочил и забегал по кабинету. — Побывала девочка в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое в Дзержинском отделении — три квартала от дискотеки «Розовая черепаха»! Там ажиотаж был — Гаджиева нашли в машине, слышал?

Эту историю Максимов слышал в новостях. Гаджиева, крупного бизнесмена из азербайджанской ОПГ, нашли как раз шестнадцатого утром на стыке двух административных районов — в машине и с пятью пулями в организме. Погиб около полуночи…

Но зачем все валить в один компот? Или можно? Солидные убийцы, планирующие все до мелочей, поступают иначе. Машина в момент убийства явно стояла. Зачем фаршировать свинцом? Тяжелый предмет, обмотанный тканью, потеря сознания, жертву усаживают за руль, через воронку из глянцевого журнала вливают в горло водку покрепче (сойдет и «Бизон» шестидесятиградусный), пауза — чтобы впиталась в кровь, оставшееся выливается на сиденье, туда же — зажигалку и сигаретный окурок. Копайтесь в горелках, сыщики, все равно ничего не докажете…

— Так вот, — гордо продолжал Завадский, — Стрельченко в эту ночь пэпээсникам попалась — брела вся такая несчастная и грязная по улице. Патрульных увидала, расплакалась. Ну, пожалели, забрали. Добилась звонка домой — папа приехал и увез. Протокол не составляли. Ни ранений, ни изнасилования, одежда целая. Просто потрясенная. Объяснила, что с парнем поссорилась. А менты вникать не стали — им еще с Гаджиевым разбираться… Послушай, Максимов, а почему у тебя физиономия такая загадочная? Полагаешь… Ты серьезно? Хочешь связать пропажу парня, «прогулку» Стрельченко и убийство Гаджиева?

— И не только, — пробормотал Максимов. — Знамение мне было, Коля…

— Но ты же общался со Стрельченко!

— Общался… — Максимов задумчиво посмотрел за окно. Любил капитан Завадский свободу — по всему этажу окна зарешечены, а у него — нет. — И еще не раз пообщаюсь, Коля… но потом. Кто Гаджиевым занимается, не в курсе?

— РУБОП… — Завадский чуть ли не с испугом покосился на сыщика. — Слушай, Максимов, не лез бы ты в это дерьмо, а?

Холодок побежал по спине. «Куда ты прешься, сыщик?! — схватил его за хлястик внутренний ограничитель. — Жить опять надоело?»

— Не полезу, не печалься, — успокоил он скорее самого себя. — Но справочка понадобится.

— Дерзай, дело твое, — пожал плечами Завадский. — Все мы люди смертные. Олега Завьялова помнишь? С Шевелевым когда-то в одной опергруппе работал. Депутатский проезд, восемь, — ты обязан знать это здание…

Посещать строения со зловещей репутацией Максимову было не в диковинку. Куда ужаснее — по принуждению. Но собраться морально было необходимо. Чашка кофе в заведении напротив, мысленный план «интервью». Чтобы отвлечься, он позвонил в агентство.

— Мы не поняли, — с упреком в голосе сказала Екатерина. — Кто-то обещал заехать в банк, после в Политех, а потом приехать в агентство. Мы надеемся, ты не пропиваешь нашу зарплату?

— А мы сидим, работу не делаем и, сложив лапки, ждем дядю! — воскликнул Максимов. — Вы бы ради приличия сотворили что-нибудь полезное!

— Мы работаем, Костик, — вызывающе бросила Екатерина. — Лохматов отбыл на допрос к некой Элеоноре — последней фигурантке из «Розовой черепахи».

— На допрос, ха! — донесся издевательский смешок Вернера. — Он знакомиться отбыл… Слышь, Екатерина, напомни ему…

— Ах да, Костик, — спохватилась Екатерина. — Тебе звонил некто Квасов — очень скромный и вежливый мужчина. Мы сказали, что начальник страшно занят, но в конце дня обязательно появится.

— И не вздумайте сообщать ему мой сотовый, — испугался Максимов. — Приеду, разберусь…

В здании по Депутатскому проезду, 8, властвовала тяжелая энергетика. Давили помпезные потолки, колонны возвышались, как будто эсэсовцы. Созвонившись по внутреннему телефону, выписав пропуск, он поднялся на второй этаж. В здании царило чинное спокойствие. У департамента подчинение столичное, проблемы ГУВД с «Антитеррором» и цыганскими притонами их не волнуют. Раздобревший на московской зарплате Завьялов поглядывал на часы. Время обеденное. В огромном кабинете — только он и еще какой-то лысоватый мужичонка, нашедший Максимова достойным субъектом для пристального изучения.

— Привет, Максимов, — почесал затылок Завьялов. — А ты совсем не растолстел — бегаешь, наверное, много… Звонил Завадский, звонил. Иначе кто бы тебя сюда пустил? Пойдем, кофе попьем, есть тут одна симпатичная точка…

Как и следовало ожидать, в стенах родного заведения Завьялов разговаривать не пожелал. Плешивый мужичонка с укором покачал головой и уткнулся в бумаги.

«Симпатичной точкой» оказалось маленькое уютное кафе недалеко от Оперного. Дубовые столики, пришибленный персонал. Отличная изоляция от внешнего мира — транспорт не слышно, звуки арий глохнут. Завьялова тут отлично знали и любили — подбежала голубоглазая официантка, посетовала, что редко стал заходить Александр Анатольевич, все дела, дела, мазнула глазками Максимова, предложила четыре столика на выбор. Рубоповец заказал легкий обед без спиртного, Максимов — из принципа — коньяк и «бизнес-ланч» потяжелее.

— И это правильно, — нисколько не обиделся Завьялов. — Бренди тут хороший. Армянин за старшего — привозит с исторической родины. Пей, Максимов, кушай — понравился ты Людочке: увесистый кусок принесет. А я коктейль безалкогольный, пожалуй, выпью — «Недоумение» называется… А теперь слушай. — Завьялов машинально понизил голос: — Если честно, я не понимаю, зачем грохнули Гаджиева. Не за что. Только не надо это набившее оскомину — конкуренты, разборка, дележка. Не было. И быть не могло. Уж поверь на слово. Покойник, конечно, не шестерка, но и не босс. Скажем мягко, менеджер среднего звена… Так вот, эта смерть — не-ло-гич-на-я. Как будто на скинхедов напоролся.

— С германским пистолетом? — озадачился Максимов. — Если верить прессе, Гаджиева прикончили из «вальтера».

— Верь, Максимов, верь. На то и пресса, чтобы ей верить. У этой братвы, если не прижать, я имею в виду скинхедов, скоро танки появятся. Но не в этом дело. Версий было много, и все — никудышные. На пустом месте. Машина стояла в глухом дворе — между Гвардейской и Олеко Дундича. В салоне труп, двери закрыты. Одет небрежно, ботинки расшнурованы и рожа — перепуганная. Один наш молодой до чего додумался — девочку хотел склеить Гаджиев, а ее парень с пушкой оказался. Хотя при чем здесь ботинки… Пока экспертиза не пришла. — Завьялов загадочно улыбнулся.

— Жив Гаджиев? — ухмыльнулся Максимов.

— Остряк, — фыркнул Завьялов. — Мертвее некуда. Дважды мертв, заметь. Могли и не стрелять — он уже остывал к тому времени. Пять пуль в грудину — это просто так, на дурачка.

— Подробности, пожалуйста… — В голове опять завращался маячок. Сдвинулись кусочки мозаики. — Хочешь сказать, в момент стрельбы по нему Гаджиев был уже мертв?

— Это не я хочу сказать. — Завьялов завистливо покосился на залпом выпивающего Максимова. — Мне вообще судьба Гаджиева безразлична. У покойника закрытая травма черепа, перелом позвоночника, разрыв связок и шея на честном слове. Его сначала чем-то хорошо отоварили или обо что-то, а потом посадили в машину, отогнали и потренировались в стрельбе.

— Хоро-ошенькое дельце, — протянул Максимов.

— Открываем новые горизонты? — смешливо прищурился Завьялов. — Смелый ты парень, Максимов. И зачем я тебе об этом рассказываю? Буду потом жалеть тебя, дурака… Хочешь, дам совет?

— Не надо, Шура, — отказался Максимов. — Я прекрасно представляю, что такое могила известного солдата.

Он поймал заинтересованный взгляд белокурой официантки. Она стирала пыль с соседнего столика и откровенно стреляла глазами. «И почему мне сегодня не до них?» — удрученно подумал Максимов.

Интуиция настаивала: одно это дело, одно! «Нелогичная» смерть Гаджиева, бредущая со слезами в ночи Светлана Стрельченко, пропажа Шабалина… Должна быть еще и четвертая сила — виновная во всех грехах. Откуда растут уши?

Внезапно он узрел знакомое лицо. Он ставил машину на стоянке у Депутатского проезда, а когда заходил в здание, человек в расстегнутой кожаной куртке отвернулся к киоску «Роспечать». Теперь он неуверенно направлялся к стоянке, размышляя, не воспрепятствуют ли сто граммов коньяка, заеденные плотным обедом, вождению по центру города. И снова человек в расстегнутой кожаной куртке отвернулся к киоску «Роспечать»! Не насмотрелся еще? Дурные предчувствия успешным образом перетекали в конкретные неприятности. «Ну, уж хренушки, — решил Максимов. — Пускай меня лишают прав, но пешком я не пойду». Легче, впрочем, от принятого решения ему не стало. Заведя мотор, он пулей вылетел с автостоянки и на первом же повороте зафиксировал серую «девятку», отходящую от бордюра. Почему? Он должен подумать.

Отвернув от крайней правой полосы, он заехал на парковку крупнейшего в городе магазина отделочных материалов и заглушил мотор. Парни на хвосте не почудились. Серая «девятка» вкатила на ту же парковку, встала за три машины. Показались две фигуры в кожаном (не амбалы), прикурили от бензиновой зажигалки. Первый прислонился к капоту, скрестил руки на груди, другой поплелся к киоску, сиротливо стоящему у крыльца.

Агрессия пока не планировалась. Максимов закрыл глаза. Логическая цепь. Допустим, за ним следят, зная, что агентство «Профиль» ищет пропавшего Шабалина. Детективы не делают тайны из своего расследования. Злодеи в курсе, что пацан был со Стрельченко после дискотеки, а с девчонкой явно нечисто… Максимов общался с рубоповцем, тот расследует дело Гаджиева — единственное значимое ночное происшествие в том районе, где пэпээсники прибрали грязную и плачущую Стрельченко. Но в кафе по ходу беседы с Завьяловым не заходили явно подозрительные лица. Вообще никто не заходил. Маленькое кафе. Дорогое. Официантка с голубыми глазами? Хозяин-армянин? Прослушивают кафе? Но это сложно и по зубам только людям, стоящим выше контор со столичным подчинением…

А вдруг они действительно выше?

Холодок подбирался к затылку, шевелил волосы. Опасность висела не только над Максимовым, но и над Светланой Стрельченко. Пока щадили девку, но, узнав, что Максимов проходит этап за этапом… Ладно, со своей опасностью он уж как-нибудь справится… Максимов плавно повернул ключ. Задняя передача. Брешь в потоке транспорта, в которую он просто обязан вписаться… Лишать права за такое вождение — святейший долг и обязанность каждого гаишника! Сверкающий «мерс» разогнался до неприличия, когда Максимов вылетел на проезжую часть задним ходом и, лихорадочно завертев баранку, прыгнул на полосу. Красавец завизжал тормозами, встал боком. Жалко, естественно, попортить такую шкурку… Полный газ, и снова поворот — в объезд самого большого в городе магазина. Служащие гипермаркета сгружали в фургон рулоны линолеума. Парни в коже суетливо ныряли в «девятку». Им уже не успеть — брешь в потоке закрылась. Будут стоять и ждать, пока на дальнем перекрестке не загорится красный… Максимов влетел в узкий переулок, суматошно давя на сигнал, обогнал мотороллер, везущий в прицепе газовые баллоны со сваркой, проехал мимо гаражей, еще раз свернул, промчался неказистый тыл гипермаркета. А дальше можно и не гнать. Облегченно вздохнув, придавил тормоз, вошел в «эшелон» на средней полосе и потянулся за мобильником.

Дома у Светланы Стрельченко никого не было. Во всяком случае, не брали. Оставался маленький шанс, что она все-таки не удрала с занятий.

Расписание, прочитанное утром, он помнил наизусть. Последние две «пары» — черчение. Окончание — в 15.30. В 15.20 он распахнул парадные двери университета, с озабоченной миной прошел мимо вахты и отправился выяснять, где находится четвертый корпус. В 15.26 он занял позицию в конце коридора и уставился на приоткрытую дверь нужного класса. Простуженный женский голос, срываясь на скрежет, вещал, что штриховка разрезанной части детали должна производиться под углом сорок пять градусов и по линейке, а не куриной лапой. А у некоего Хрущева задание вообще выполнял не он, а грамотный инженер-конструктор, пусть не свистит. Невозможно поумнеть за одну ночь и научиться применять самую страшную штуку, придуманную человечеством, — ГОСТ! И никаких вам компьютеров, ручками учитесь! На лестнице курили двое. Один уныло жаловался, что сессию он завалит наверняка, другой сочувственно поддакивал и обещал подкинуть адресок одной тоталитарной секты, организованной исключительно для желающих альтернативной гражданской службы. Матерщина неслась через слово (чаще, к сожалению, не получалось).

Заверещал звонок, Максимов напрягся. Толпы хлынули из классов. Серый унисекс, рюкзачок в красную полоску — сердце радостно забилось: не сбежала! Вот что значит тяга к знаниям! Светлану Стрельченко еще выносило из класса, кружа в водовороте, а он уже шагнул на лестницу и помчался в вестибюль, обгоняя учащихся.

Он вычислил ее в веселой толпе, выбегающей из здания. Особого веселья девица не проявляла, затравленно косила по сторонам. Выйдя за ограду, группа распалась — кто-то побежал в общагу, кто-то на остановку, а Света и пышнотелая хохотушка с помпончиком двинулись в сторону метро. Помпончик быстро отстал — свернул в книжный магазин. Подобную ситуацию Максимов предвидел — оттого и поставил машину на стоянку. Пришлось нырнуть за «объектом» в метро, а потом изрядно понервничать, когда она прошла турникет, использовав карту, а у него как назло не оказалось жетона, пришлось стоять короткую очередь, подпрыгивая от нетерпения. Толпа рванула в подошедший поезд — и, слава богу, мелькнули красные полоски на рюкзаке…

Она сошла на предпоследней станции. Первой выбежала из вагона, чтобы не стать жертвой прессинга. Максимов зацепился за какую-то старушку и пережил несколько неприятных секунд. Светлана вертела головой. Он спрятался за худощавого очкарика. Она взлетела на эскалатор, а ему пришлось выжидать, пока она исчезнет наверху (короткие эскалаторы — не московские), а затем прыжками догонять свою подопечную…

Он вел ее до самого дома в глубине микрорайона. Дворы, грязные лужи с разливами бензиновых пятен, горы черного снега… Дом, в котором проживала Светлана, являлся «домом образцового содержания», о чем самоуверенно заявляла табличка. Внушительное кирпичное строение конца сороковых. Тополя, еще не «оперившиеся», окружали здание плотной стеной, как бы отделяя его от сообщества густонаселенных потертых пятиэтажек. Широко шагая, кося во все стороны, девица вошла в крайний подъезд, совершенно не обратив внимания на субъекта, сидящего на лавочке. Хлопнула дверь на крепкой пружине. Субъект же стоил того, чтобы обратить на него внимание. Белесый тип в серой кепке сложил газету «Советская Сибирь», взял тросточку, прислоненную к лавочке. Быстрый взгляд куда-то в сторону. Шевельнулся еще один на углу здания. Этот тип прогуливался по дорожке — такой же невзрачный, в сером пальтишке. Подал знак первому — давай… Первый сунул газетку в урну, стрельнул глазами (Максимов мог с успехом сойти за местного — пакет в руке, а в пакете — целая борсетка…). Припав для приличия на ногу, «хромой» потянул на себя дверь.

Максимов вошел третьим, стараясь не думать, как отнесется к его появлению человек в пальто. А ведь обязан как-то отнестись! Краем глаза он отметил шевеление на углу здания. В путь двинулся? Схватился за холодную дверную ручку, вошел в парадное…

Светлана проживала на втором этаже — не разгуляешься… Подъезд просторный, гулкий. Стены чистые, мусора не видно. Кроссовки бесшумные, несут по ступеням… Щелчок выбрасываемого лезвия — звук, понятный для тренированного уха! Он вцепился в тяжелые перила, выбросил себя на прямую дистанцию, помчался через три ступени. Мизансцена не из чеховских: Света роется в рюкзачке, ища ключи, стоит вполоборота к лестнице. «Хромой» преображается в киллера. До удара — немного. Локоть уже уводится в сторону. Девица вскидывает испуганные глаза, ахает. Рывок на финише — Максимов пролетает четыре ступени, будто птица, выверт руки за спину, толчок, выводящий из равновесия, — и Света едва успевает отпрыгнуть — ошарашенный киллер носом врезается в окрашенную стену («образцового содержания»).

— Тихо, Света… — прижал он палец к губам. — Не надо нервничать. Внизу еще один…

Глаза, как блюдца со страхом, руки тряслись, рюкзачок повалился на пол… Он подхватил убийцу за шиворот — дабы сползал помягче: тот бороздил стену, оставляя жирную полосу. Максимов поднял рюкзачок, нож с наборной рукояткой, перевернул злодея на спину. Носовые хрящи вдребезги, лоб рассечен, абонент недоступен…

— К-кто это? — спотыкаясь, прошептала Света. — Ч-что он х-хотел? У-убить?..

— Ага, — согласился Максимов. — Насовсем. Заткнись, Света…

Этажом ниже скрипнула подъездная дверь. Тип в костюме коня… Палец подлетел к губам. Девица застыла.

— Жди меня здесь, не уходи никуда… — Убийца вырублен надолго, не шевелится. Максимов, беззаботно насвистывая, начал спускаться. Нож задвинул за почтовый ящик, вынул рекламную газетку, зашуршал. Второй поворот… Человек в пальто поднимался медленно, угрюмо шныряя глазами. Максимов сделал вид, будто намерен посторониться.

— Приветствую, сосед…

Инстинкт сработал. Но у сыщика реакция лучше. Тычок в переносицу, ломающий планы на затяжную оборону, коленом в пах, после чего отпрянул, создавая простор, и, не слишком обременяя себя идеями гуманности, хлестко врезал по челюсти. Убийца загремел по ступеням к двери. Харкнул что-то осуждающее, норовя привстать на колени. Дело не закончено. К вопросу о второй щеке… Максимов опустился на несколько ступеней, двинул носком по второй челюсти — киллер отвалился к батарее и затих.

— Света, живо спускайся…

Девица наконец сообразила, что зайца ноги спасают, — застучала ножками. Слетела вниз и взвизгнула, обнаружив второе тело — явно не бомжа. Он насилу отодрал ее от перил, потащил на улицу.

— А теперь постарайся успокоиться, Света. Никаких психов, поняла?

Он вышел первым, зажмурившись от яркого солнца. А ведь скоро на закат пойдет… Тихо во дворе. Две машины у соседнего подъезда. Бабушки на лавочке под древним тополем. Приближалась суровая мадам не первой молодости, с типично лошадиной физиономией — смотрела во все глаза на незнакомого мужчину и уткнувшуюся ему в спину девицу.

— Дыши глубже, Света, — дружеский приказ. — Возьми меня под руку, спускаемся…

— Я поняла, хорошо… — Она вцепилась ему в локоть. Больно же, дурочка… Свободной рукой Максимов лихорадочно зашарил по карманам.

— Что вы ищете? — прошептала Света.

— Таблетки от раздражения, — буркнул он.

Суровая мадам свернула к подъезду. Цинично обозрела Максимова, покачала головой.

— Ну и ну, Светлана, нашла себе хахаля… Быстро же ты. А как же Дмитрий?

— Здравствуйте, Анжелина Леонидовна, — пискнула Света. — Извините, мы опаздываем…

— Ишь ты, опаздывают они, — презрительно фыркнула мадам. — Наразвлекались досыта — пока родителей-то нет? А теперь опаздывают они…

— Вы правы, мадам, — сдержанно согласился Максимов. — Веселье удалось. Почудили знатно. Я вот что хочу вам сказать, мадам, вы, конечно, станете возмущаться, но на вашем месте я бы не стал заходить в подъезд. Отдохните на лавочке, подождите, пока приедет полиция…

— Почему я не могу зайти в собственный подъезд! — взвизгнула мадам. Глаза ее недобро засверкали. — Вы что там натворили, негодники?

Девица не успела внятно возразить — мадам рванула в подъезд, как солдат за посылкой. Решила, что ее квартиру взломали?

— Господи, — шепнула Света. — Даже здесь эта старая дева не дает прохода… Не знаю, какое у вас ассоциируется слово со словом «лошадь», но у меня…

— «Никотин», — пробормотал Максимов, добираясь с трудом до сигарет. В подъезде что-то бухнуло, взвизгнуло — запели дверные петли.

— Бежим, Света, — спохватился Максимов и потащил девицу за угол…

Сигнал оповещения пока не сработал. Субъекты, снаряженные прикончить Светлану, валялись без чувств, на связь выйти некому. Он не представлял планы врага, да и враг вырисовывался как-то фрагментами, но то, что протащить девчонку в агентство он сможет без проблем, Максимов почти не сомневался. Единственный неприятный момент — в кармане осталось сто пятьдесят рублей (не считая зарплаты сотрудникам). Деньги — дома. Там же — банковская карта, которую он, как порядочная Маша-растеряша, оставил в другой куртке. Впрочем, на дорогу до агентства хватило.

— Шеф, за сотню до Казакова! — рванул Максимов дверцу обтрепанного «Москвича».

— Садитесь, дети мои, — пожал плечами довольно молодой батюшка.

Максимов помедлил. Кататься на православном священнике еще не доводилось. Это как? Имеется в этом что-то сюрреалистическое. Но стоит ли размышлять о странностях жизни? Он втолкнул Светлану на заднее сиденье, прыгнул сам, хлопнув дверцей.

— Поехали, батюшка, времени нет, опаздываем…

— Поехали с Богом, — вздохнул водила, покосившись в зеркало. — Повезло вам, дети мои, сам на Казакова еду — новый храм там открыли, может, слышали? В нем и трудимся в меру сил…

— А как же, батюшка, — согласился Максимов. — Каждый день проезжаю мимо. Хороший храм. Митрополит Сибирский освятил, губернатор благословил, население в восторге. Не поверишь, батюшка, но я тоже работаю на Казакова, правда, работа у меня какая-то суетливая, даже зайти к вам некогда…

— А ты урви минутку от забот, зайди, — ухмыльнулся в бороду водила. — Не пожалеешь, сын мой…

Девица трепетно прижалась к Максимову, как-то нервно вздохнула, прикрыла глаза. Он покосился на прерывисто дышащий носик. Телефон достать довольно сложно, пришлось отодвигать Светлану. Снова невезенье! — он вспомнил, что забыл заплатить за телефон. С утра держал в голове, но, как всегда, вылетело. Сообщение вчера принял: «На вашем счету осталось двадцать девять рублей, которых хватит на полтора дня». Каким они, интересно, образом высчитывают, на сколько ему хватит? Им виднее?

Первым делом он отзвонился Маринке. У ребенка новый смартфон — в отличие от родителя.

— Говори, пап, — сказала Маринка.

— Ты не в школе?

— Бог с тобой, папахен. — Маринка даже обиделась. — Посмотри на часы и припомни: я когда-нибудь сидела в школе до пяти вечера?

— Но ты и не дома…

— Это правильное наблюдение, — согласилась дочь. — Я у Ленки. Мы тут, типа, к контрольной готовились. Уже выхожу.

— Отставить! — вскричал Максимов. — Никаких «выхожу»! Сиди у своей Ленки и, типа, готовься дальше. Она хорошая подруга?

— М-м… Подожди, сейчас спрошу. — Маринка отняла от уха трубку и крикнула: — Лен, ты хорошая подруга?

Ответ Максимов не слышал, но Маринка тут же засопела в мембрану:

— Говорит, что хорошая.

— Отлично. Если я не перезвоню — оставайся у нее ночевать. Если завтра не перезвоню — в школу не ходи. Неприятности у меня, Мариша.

— Боже… — взмолилась дочь. — Опять осадное положение. Когда же это кончится, пап?

— Зато зарплата человеческая, — резонно возразил Максимов и отключился.

Затем он позвонил Завадскому. Просто повезло — в семидесяти случаях из ста затурканные работники полиции свои аппараты блокируют.

— Коля, не задавай вопросов, у меня мало денег. Слушай внимательно, а потом поступай сообразно совести, или что там у тебя. Светлана Стрельченко является ценным свидетелем. Десять минут назад на нее совершено покушение. Преступникам дан отпор, двое из них валяются в первом подъезде дома 32 по улице Колхидской. Соседка предположительно вызвала полицию, но вы, если проявите сноровку, приедете быстрее. Получите заказчика. Или посредника. Мы со Светланой направляемся в агентство, думаю, прорвемся. Не возмущайся, Коля. Работай.

Третий звонок — родным бездельникам в агентство. Никаких сомнений, что личный состав пребывает по месту постоянной дислокации, смотрит в окно и поджидает добренького дяденьку с зарплатой.

— Аллёу? — вопросила Екатерина.

— Всем — оранжевая тревога, — обрадовал Максимов. — Любашу на пост. Мужиков в подъезд. Через десять минут подъедем.

— Ты не шутишь? — на всякий случай уточнила Екатерина.

— Я вообще никогда не шучу, — огрызнулся Максимов. — Со мной испуганная студентка, которая несколько минут назад едва не загремела на тот свет.

— Блин, — сказала Екатерина. — Такой вечер пропал.

«Студентка» еще теснее прижалась к Максимову, закрыла лицо ладошками.

— И впрямь суетливая у тебя работа, сын мой, — участливо покосился поп. — Ты знаешь, ведь и я когда-то работал в полиции. Дважды побывал на Кавказе — в первую чеченскую, уволился по ранению в шею, в охране трудился, пока не понял в один прекрасный день — да как же мы живем-то, Господи… Да разве можно так жить?

— А наша страна все время с краю, батюшка, — улыбнулся Максимов. — Россия непобедима, с ней не то что Гитлер — Господь не справится. Слушай, окажи услугу — подбрось к самому крыльцу?

Экспромтом, как уже не раз подмечено, все выходит ладно и изящно. По плану — все летит кувырком. Заорганизовать мероприятие не успели — старенький «Москвич» проворно свернул под арку, тормознул у крыльца.

— Спасибо, батюшка. — Максимов протянул купюру.

— Удачи, дети мои, — не отказался поп от честно заработанной денежки.

Из подъезда вывалились Лохматов с Вернером. Молча взяли по сектору. Максимов вытащил дрожащую девчонку, толкнул в подъезд, прикрывая спину. Краем глаза успел отметить, как отворилась дверь стоящей у подъезда иномарки, нога уперлась в землю, взмыла голова наблюдателя…

Сколько же клевретов у этих ребят? Что вообще происходит?

Лишь в конторе, когда захлопнулась дверь, он почувствовал относительное облегчение. Ноги подкосились. Максимов рухнул в кресло, украшающее приемную, вынул пухлый конверт, бросил на Любашин стол.

— Держите, орлы. Не пропил я вашу зарплату…

— Браво, — восхитилась Екатерина, покосившись на трясущуюся «попутчицу». — Но бочку меда ты, Костик, испортить сумел. Вернер, усади нашу гостью, она сейчас родит…

Очень скоро в конторе стало чинно и даже скучновато. Максимов с каменным лицом восседал за директорским столом, напротив Света — сжатая, почерневшая (пару минут назад по совету мудрой Екатерины она позвонила родителям и сообщила, что заночует у «подружки»). Олежка в дальнем углу задумчиво чесал подбородок и прикидывал, что ему мешает провести ближайшую ночь в качестве «подружки». Вернер с творческой дилеммой уже справился — убедив себя, что из детсадовского возраста он давно вышел, — поэтому без всяких физиологических метаний просматривал газету. Екатерина строила глазки Максимову.

— Спасибо вам, Константин Андреевич, — прошептала Света.

— Пожалуйста, — кивнул Максимов. — О неоплатном долге мы с тобой потом поговорим. А сейчас — не надо отвлекаться.

— Хорошо… Мы с Димой взяли перед уходом джин-тоник. — (Екатерину скривило)… — Вы не думайте — я выпила его на улице и даже лучше себя почувствовала… Мы шли, целовались, потом забрели в какой-то дворик… Дима доску в заборе отогнул, сказал, что здесь короче… Там дом такой новый, с башенками, квартиры, наверное, ужасно дорогие… А забор низенький совсем. — Девица жалобно всхлипнула. — Мы опять стояли, целовались — он, наоборот, от тоника опьянел, завелся, потащил меня на детскую площадку, а я уговаривала его туда не ходить — словно чувствовала… Мне действительно было не по себе… Он жив? — Девица обвела присутствующих мутными глазенками.

Максимов беспокойно шевельнулся.

— Ищем, Света. Продолжай.

— Там домик был такой, треугольный, с резными окошками, для детей…

— Теремок, — подсказал эрудированный Вернер.

— Да, наверное… Дима сказал, что это прикольно, мы туда и полезли… Ничего там не было прикольного — грязно, трусики какие-то валялись… Он меня долго уговаривал, а я не соглашалась — нет, у нас по-всякому с ним было, а тут страшно почему-то стало, я и говорю, пойдем, мол, тачку возьмем, и к тебе… а он — там мать со своим хахалем вот-вот из гостей вернутся… А потом машина какая-то приехала, трое вышли, в дом отправились…

— Кто такие, не запомнила? — встрепенулся Олежка.

— Темно же было, не видно… Все мужчины, уверенно шли к подъезду. Один из них как-то тяжело передвигался — пожилой, наверное. Или устал с дороги… А потом — не помню, сколько времени прошло — окно где-то наверху с треском разбилось, и упало что-то — как мешок… Я испугалась, а Дима как оттолкнет меня да зашипит: «Это же человек упал, Светка…» Как подскочит, и бежать к дому… Я говорила ему — не надо, я говорила, я говорила… — Девица задрожала и заревела в полный голос. Екатерина со вздохом поднялась, набрызгала в стакан из кулера. Поддержала за донышко, чтобы вздрагивающая девица смогла напиться, не расплескав. — Он побежал к дому… не знаю, может, помочь хотел… Я бы тоже вышла… Но тут выскочили какие-то здоровые жлобы… Один как закричит: «А это что за фраер! Хватай его, Ракита!» Дима дернулся, сбежать хотел, но о поребрик запнулся, упал, его ударили по голове… А потом по дорожке потащили, в машину забросили… А у меня язык отнялся, ноги встали — ни кричать, ни бежать… Под домик этот детский заползла, там грязища, насекомые, мыши пищат, я их боюсь, мамочка… но молчала. А эти, здоровые, по двору шарились, фонарями светили, я думала, помру от страха… Не нашли. Один сказал — нет тут… ну, никого, а еще кто-то из дома выбежал — бээмвуху, кричит, этого чурки ищите, за углом обычно держит… Потом… не помню. Машина, в которую Диму затащили, развернулась, прямо на газоне, я вылезать стала — думала, раздавит вместе с домиком этим… Чуточку не доехал, покатил в другую сторону, а я номер увидела — там подсветка под фарами горела…

— Запомнила? — подскочили все разом.

Света испугалась, как будто они разорвать ее собрались.

— Буквы… не помню… первая «А»… а цифры хорошо запомнила. Я с детства хорошо цифры запоминаю…

— Пиши. — Максимов подтолкнул обрывок газеты. — Какой марки машина?

— Ой, не знаю… Угловатый такой, большой джип, и значок… «Мерседес» — точно!

— «Гелендваген», — крякнул Вернер, почесав затылок. — Уважаемая харя, поди, ездит.

Максимов схватился за трубку.

— Коля? Вы уже на месте?.. Прекрасно. Повязали клиентов?.. Что значит, «нечего повязывать»?.. Почему «не совсем прекрасно»?.. — Максимов открыл рот и с изумлением начал слушать. По мере повествования физиономия сыщика бледнела, затем внезапно начала чернеть, а к концу беседы приобрела коричнево-землистый оттенок. Сотрудники забеспокоились. Даже Светлана, позабыв про собственные страдания, приподняла голову и перестала дрожать.

Максимов положил трубку и тупо на нее уставился (не соврала ли?).

— Давай же говори, — вздохнула Екатерина. — Хотя, мне кажется, я догадываюсь…

— Люди Завадского примчались на Колхидскую через десять минут после моего звонка, — убитым голосом сообщил Максимов. — Полиция, которую вызвала соседка, не спеша прибыла уже после Завадского. Оба клиента мертвы. Дырочки в черепушках… Никто ничего подозрительного не видел… Черт меня тресни, если я кого-то убивал! У меня даже нечем!

— Никого вы не убивали… — побледнела Светлана. — Я могу подтвердить…

— Спасибо, крошка, — горько усмехнулся Максимов. — Твои слова бы — да в хороший суд… Завадский тоже в принципе не настаивает, что это я их убил. Идиотизмом Коля не страдает. Но какая козырная карта для определенных кругов! И сейчас мы узнаем — для каких… — Максимов вновь схватился за трубку, отстучал на память номер Шевелева, нетерпеливо забарабанил пальцами по столешнице. — Юрка? Это Максимов, привет. Слушай, последняя просьба у меня к тебе в этой жизни… Почему последняя? Да настроение что-то неважное. Диктую номер «Гелендвагена» — сможешь пробить за шесть секунд?.. Какой, говоришь, коньяк?.. Кхм. Ладно. А ты в курсе, что этот коньяк стоит, как ящик обычного?

Он швырнул трубку и с ненавистью на нее уставился. Народ безмолвствовал. Ждали. От звонка буквально подскочили.

— Слушаю! — Максимов сцапал трубку. Выслушал информацию, вежливо поблагодарил и со стоном откинул голову. Вот и выстрел из ружья, что висело на стене в начале пьесы…

— Не томи, — пробурчал Вернер.

— Да нет, — обреченно улыбнулся Максимов. — Все нормально. «Гелендваген» принадлежит депутату облсовета, видному коммерсанту и кандидату на должность мэра Харитонову Геннадию Тимофеевичу…

— Это, конечно, прискорбно, — пожала плечами Екатерина. — Но что именно удивляет тебя, Костик? Ты верил в чистоту наших политиканов?

Пришлось рассказать историю про вчерашний день. Про обстоятельства убийства Берегового, предложение Квасова. Не носить же в себе эту гадость?

— Вдвойне прискорбно, — пожала плечами Екатерина. — Обычное мерзкое совпадение. А что именно тебя удивляет?

— Да жить он хочет, — проницательно заметил Вернер. — Устал уже удивляться.

— Я что-то не понимаю, — пробормотал вконец запутанный Олежка. — Почему Харитонов обтяпывал свои криминальные дела на официально зарегистрированном джипе?

— Очень просто, — объяснила Екатерина. — Он не знал, что в этот вечер ему придется обтяпывать криминальные дела. Домой приехал, ни о чем таком не помышлял.

— А кого же сбросили его подручные? — озадачился Вернер. — Любовника жены?

— Любопытная, между прочим, версия, — вскинул голову Максимов. — Почему бы некоему Гаджиеву не быть любовником жены Харитонова? Но нам пришить эту версию некуда. Эх… — досадливо щелкнул пальцами. — Не узнал я адрес Гаджиева. А теперь уж поздно. И в компьютерной книге такого не найдешь…Что происходило? О судьбе Димы Шабалина пока помолчим. Кого они схватили — люди Харитонова знают. О том, что мама обратилась в агентство «Профиль» — узнать еще проще. С кем был Дима в злополучную ночь — выяснить не проблема. Агентство «Профиль» интересуется Светланой Стрельченко. А последняя ведет себя очень странно. Позвольте, думают люди Харитонова — а если Светлана была с Димой, не могла ли она что-то увидеть? Машину, например?

— Делать-то нам чего? — уныло вопросил Олежка.

— Спасаться! — Максимов хлопнул кулаком по столу. — Люди Харитонова есть везде, и в полиции в первую очередь. Предлагаю отсидеться, а попутно собрать доказательства. Не должен убийца избираться в мэры и выражать интересы граждан, которых убивает. Я правильно понимаю?

— Старомодно, но правильно, — согласился Вернер.

— Тогда исчезаем, коллеги. — Максимов схватил трубку, ткнул шесть клавиш. — Агентство пассажирских перевозок?..

«А я?» — пискнула расстроенно девица, и Максимов некстати прозрел, что головную боль по имени Светлана никто не отменял. «Черт с тобой, — чертыхнулся сыщик. — Цепляйся за хлястик». Устраивать побоище в центре города, видимо, никому не хотелось. Грузовое такси подвалило к крыльцу, шестеро загрузились и в том же составе через три квартала рассыпались по городу. Тащить на себе «головную боль», да еще и без денег, хотелось меньше всего. Он должен попасть домой. На минуточку. А заодно поставить эксперимент — что такое шизофрения и с чем ее едят…

Молитвы не спасали от самого страшного. У родимого подъезда Максимова довольно неучтиво взяли за локоток:

— Гражданин Максимов?

Он обернулся, сделав изумленные глаза. Мелькнула испуганная соседка, выгуливающая племянника.

— Кто вам сказал?..

Первой мыслью было: не в деньгах счастье! Зачем полез в родную хату? Неужели не выкрутился бы? Две физиономии в полицейской форме — сморчок с кобурой и щекастый жир-трест с пудовыми кулаками. В отдалении еще один — с лицом почти человеческим, но больно уж ехидным. И пистолет у него наготове — вне кобуры. И погоны старлея солнышком заходящим отливают.

С такой ехидной шутки плохи — оприходует («нарушитель был задержан тремя выстрелами. В упор»).

— А кто нам сказал? — сморщил конопатый нос сморчок.

— Да он это, он, гусь репчатый, — пробасил шкаф. — Дуру гонит. — И сжал пальцами локоть, впившись глубоко в нерв. Рука онемела. Неужто настоящие менты? А почему бы нет? Настоящие убивать не будут. У них приказ — доставить куда надо, а там уж пускай «компетентные» лица разбираются. В этом плане, несомненно, повезло…

— По какому праву? — осведомился Максимов.

— По юридическому, — отрезал ехидный. — Ты арестован, гражданин. За двойное убийство. Не возражаешь?

— Права читать не будем, — хихикнул конопатый. — Перебьешься.

— Жирно будет, — уточнил шкаф. — Куда его, Лексеич? В карету? Или отпендюрим для затравки? Убийца как-никак, ур-род…

Ехидный задумался.

— В дом его, Баранов. Проверим хату — на предмет улик.

— Точно, — обрадовался конопатый. — Чайку попьем.

— Там и отпендюрим, — возликовал шкаф.

— А санкция прокурора у вас есть? — спросил Максимов.

Ехидный рассмеялся. И сразу сделался похожим на лисицу.

— Смешной какой… Давай, Баранов, кантуй другана. Пряжкин, остаться.

Конопатый обиженно засопел. Максимов не успел опротестовать — служивый потащил его к двери. Из подъезда как раз выходили Прокопенковы — Валя и… Валя — молодожены из одиннадцатой квартиры.

— Ой, — сказала Валя, делая коровьи глаза.

— Здравствуйте, — хрипнул Максимов. — Как дела молодые?

— Помаленьку, Константин Андреевич, — промямлил «just married», явно напуганный обилием мундиров.

— Проходите, граждане, проходите, — заволновался старшой. — Не мешайте работать.

Молодых как ветром сдуло. Такие они нынче — ветреные.

— Прямо, — бухнул Баранов, вталкивая сыщика в темный предбанник. Локоть не отпускал. Открыл вторую дверь и дал пинка. Максимов полетел как из орудия — к началу лестничного марша — к старинной батарее из «чугуния» и лампочке в тридцать ватт. Последняя не горела. Опять какая-то бабка из экономии отрубила. Ей-то без разницы, она и так слепая.

— Вверх, — бросил «поводырь». Он продолжал держаться слева — наступал на пятки и по-хамски давил на нерв. Урод проклятый…

Максимов нащупал ступень. Другую… Еще четыре метра, и прощай, страна свободия. Не отвяжутся. Это не бандиты, с которыми можно договориться.

— Батарея здесь, братуха… — просипел он. — Щас башкой как х…якнешься…

Свою башку Баранов подставлять не хотел. Монолит, а жалко. Лучше чужую. Он машинально, не сообразив (размер фуражки не показатель), сдвинулся вправо. Бог в помощь. Или сам справится?.. Максимов ударил локтем — с приличным оттягом. Что собрал, то и вложил — второй попытки не дадут. Локоть пробил живое.

— У-у-й-о-о… — сдавленно сообщил Баранов. Второй локоть почуял свободу — Максимов прыгнул на две ступени, схватился за перила и неправильным, но мощным йоко-тоби-гири пробил темень. Удар в грудину отбросил Баранова на ехидного.

— У-у-й-о-о… — повторил шкаф, покрывая старшого, как Чукотка Данию.

— Вперед, Баранов! — грозно взвизгнул ехидный. — Стоять, сука!

А достоинства-то сколько в голосе (где взял, неизвестно). Сейчас пальнет — если пушку не посеял… Максимов помчался наверх, на бегу вынимая ключи. До этажа долетел секунд за десять. Внизу еще матюгались, а он уже бренчал ключами, выбирая нужные. Первый, второй… Маринки нет, ночует у подружки. Влетая в квартиру, отметил топот — оклемались, родимые, погоню затеяли. Как же, профессиональным самолюбием — да по морде… Он ввалился в прихожую, заперся на засов. Долго же им ломать придется. Но отдыхать некогда, приключения только начинались. Он бросился в комнату, хватая самое необходимое. Документы — с полки, деньги — из тумбочки. Все схватил, что в руку далось. Распихал по карманам, побежал к балконной двери. Во входную уже долбились. Он отомкнул шпингалеты — благо балкон выходил на обратную сторону, в тихий дворик, где его акробатические пассажи могли лицезреть лишь старушки из соседнего дома, да догиня Клара — тихая развалина.

На соседнем балконе курил «синяк» дядя Гога — местное недоразумение в тельняшке. Курточка поверх. Больше всего на свете дядя Гога обожал выпивку. А после выпивки — болтовню о торговом флоте государства, в котором непонятно как отбарабанил сорок лет.

Его квартира находилась в соседнем подъезде.

— Привет, — зевнул дядя Гога. Сегодня он был не выпимши. Ужасное состояние. Неестественное, вывернутое, скучное. Дензнаки кончились.

— Привет, — согласился Максимов. — Чудный денек. Подвинься, дядя Гога.

— Почему? — Дядя Гога на всякий случай оторвался от поручня и замялся.

— Зашибу потому что. — Максимов оценил расстояние. Метра полтора. По земле он и больше бы махнул, но так то по земле. Он перелез через перила, встал на край бетонки. Поворотившись боком, прыгнул. Левая толчковая — еще в школе физрук Антон Палыч приговаривал, ставя «отлично»: «Эх, Максимов, Максимов, да с твоим толчком… Вот кабы ты не пил портвейны под заборами, с девками не бил баклуши, а ходил бы в секцию, развивался физически…»

Руки впились в дяди-Гогины перила. Миллион заноз! — ну и ладно. Ноги не поспели за руками — носки скользнули по плите и провалились в пустоту. Он бросил колени вверх, успел. Распрямил спину и, не теряя времени на перекуры, перевалился на балкон.

— Круто, — констатировал дядя Гога. — А надо?

— А то… — Максимов отдышался, — щас менты прибегут, дядь Гога… Ты это… шебуршать будут — скажешь, что я силой овладел твоим балконом, ага? Ну, бывай, покедова.

Он шмыгнул в раскрытую дверь.

— Эй, альпинист, деньгами не богат? — крикнул с балкона дядя Гога.

Максимов истерично рассмеялся. Ну, в натуре, хоть плачь, хоть хохочи…

Неизвестно, дремал ли конопатый. Возможно, и нет. Максимов высунул нос из парадного, обозрел обстановку, повернул направо — вдоль стены. Добежал до угла, проскочил пустырь и только во дворе кирпичной пятиэтажки — под оградою мечети — постиг: ушел, колобок!.. Магометане как раз разбредались после намаза, энергично обсуждая… Что они там обсуждают? Навруз? Рамадан? Газават? Максимов затерялся в толпе, а вынырнул уже на Тихвинской. Забрался в тихий дворик и долго отдыхал, наслаждаясь полной некомпетентностью окружающих. Кажется, в этом дворике должна Светлана поджидать? Может, сбежала? Куда там, не сбежит — приклеилась, как прыщ, — подошла, угрюмая, серая, села рядом.

— Все в порядке, Константин Андреевич?

Он пожал плечами — какой уж тут порядок? И деньги в карманах не приносят радости — свои ведь деньги, не чужие.

Она внимательно смотрела ему в глаза — и он впервые отметил, что взор Диминой подруги может быть и пристальным, и пытливым.

— Я помню все, что вы говорили, Константин Андреевич… Вы и ваши люди. Неужели этот человек… и вправду такой? Ну, этот — который избирается?

— А что тебя удивляет? — отозвался он словами Екатерины. — Нормальная ситуация для загнивающей российской демократии. Скоро мы вообще никого избирать не будем — тогда и пойдут во власть сплошные порядочные люди…

— Вы думаете, он убил Диму? — Светлана словно выплюнула.

— Я не знаю, Света. Честное слово, не знаю. Но давай рассуждать здраво: если люди Харитонова или тем паче сам Харитонов совершили убийство — оставят ли они в живых свидетеля?

Девчонка, по обыкновению, съежилась и задрожала.

— Они и нас в живых не оставят…

— Конечно, — охотно подтвердил Максимов. — Пара пустяков. Но что они знают? Они не уверены, что ты что-то видела. Подозревать могут — и этого подозрения уже достаточно, чтобы организовать сезон охоты. Харитонов подключает все свои связи — в том числе полицейские. «Оборотни» в погонах уже рыщут по городу…

Светлана поежилась.

— Страшно-то как…

— Но отнюдь не безнадежно. Мертвыми не дадимся, Света. — Максимов усмехнулся: — Есть еще непроданные менты в государстве… — В кармане как-то странно запищало, он схватился за сотовый — сообщение пришло: «На вашем счету осталось четыре рубля, которых хватит…» Да никуда их уже не хватит!

— Дьявол! — Он схватился за голову. — Позвонить хотел. Где тут ближайший терминал, Света?

— Звоните. — Она сунула ему в ладошку серебристый гаджет.

— Можно, да? Спасибо, Света. — Он отбил на память вереницу цифр (хорошо иметь феноменальную память), напрягся, готовясь к тяжелому разговору. — Коля? Прости за назойливость… Не дергайся, не подслушают. Знаешь, Коля, у меня такое обидное чувство, будто кто-то нашел козла отпущения.

— Ты на воле? — угрюмо молвил Завадский.

— Пока да. У моей квартиры засада. Сержант Пряжкин, сержант Баранов. Первый тощий, конопатый, второй — типичный жиртрест. Оба злые, хотели меня схватить. Знаешь таких парней?

— Баранов, Пряжкин?.. — задумался Завадский. — Не знаю таких, Константин. Не наша публика. Ты их отделал?

— Не сильно, Коля. Но выбора не было. Уходил балконом — эти черти могли взломать мою квартиру. Окажи услугу — проследи, чтобы с квартирой все было в порядке? У тебя же есть знакомые во вневедомственной? Неофициально, конечно…

Завадский долго пыхтел. Тяжело дается честность. Либо совесть потерять, либо звездочки стряхнуть.

— Ох, и влетаешь ты, Константин… Блин! Хорошо, постараюсь решить твой «квартирный» вопрос. Пошлю «домохозяйку». Но знаешь, — последовал тяжелый вздох, — это единственное, что я сейчас могу для тебя сделать. Надо разобраться в ситуации…

— Пришел суровый дядя и на всех надавил? — догадался Максимов.

— Вроде того… Все, Константин, опасность… — Завадский резко понизил голос. — Я понял тебя, дорогая, не звони мне больше, я сам перезвоню…

— Держи. — Максимов всунул трубку в девичий кулачок. — Ментам скормили лапшу и дали установку. Давай-ка сменим позицию, девочка. Не хочешь прогуляться на Ольховую?

— Зачем? — испугалась Света. — Я вам все рассказала…

— А теперь покажешь. И дыру в заборе, через которую вы с Димой продирались, и теремок, и окно, откуда труп свалился. Так надо, девочка. Выход из безвыходных ситуаций примерно там же, где и вход. Впрочем, ты можешь остаться. Сам справлюсь.

— Нет уж. — Она испугалась еще больше. — На Ольховую так на Ольховую. Не справитесь вы сами.

Темнота сползала на город, когда Максимов загрузил в телефон четыре сотни рублей, накормил Светлану в укромном заведении на улице Щедрина и привез в такси на памятное место, где Светлану прибрал патруль. Полиция промышляет здесь постоянно — откуда у Светы эти инстинкты? — потащила Максимова в подворотню. Одновременно выезд из проулка озарился фарами, вылупился патрульный «уазик», прокатил мимо. У киоска тормознул — на «заправку». Шумная компания, идущая в попутном направлении, резко притихла, сбавила ход. Баптисты на молебен направляются, не иначе… Пришлось уходить проходными дворами — через детский садик, котлован, украшенный фантастически нереальным «паспортом объекта». Дыра в заборе, детская площадка, венчаемая остроконечным теремком…

Серость клубилась, вуалируя семиэтажный дом с башенками. Шеренга автомобилей на подъездной дорожке. Окна во всем здании заделаны стеклопакетами, а вокруг каждого — еще и обрамление из белого кирпича. Строгие колонны под навесами подъездов, выпуклые порталы. Впечатляющая архитектура — для тех, кто избран…

— Показывай, Света.

— Там, — ткнула пальцем девица. Он проследил за направлением ноготка. — Из того подъезда выбежали эти трое… К нему и машина подъезжала…

— Машина здесь?

— Да что вы, Константин Андреевич? Откуда же я знаю? Они все похожие…

По крайней мере, парочка «Гелендвагенов» на парковке присутствовала. Номеров не видно. Но, по сведению Шевелева, Харитонов действительно проживает в данном доме по улице Ольховой, имея квартиру на шестом этаже и окна, выходящие на юг.

Но убедиться все же следовало. Максимов вышел из кустов, прикурил и направился наискосок — через детскую площадку. Время позднее, детки отсутствуют.

— Куда вы, Константин Андреевич? — прошелестело в спину.

— Жди, — бросил через плечо. — Только очень жди.

Он прогулялся по подъездной дорожке — мимо застывшей шеренги автомобильной роскоши. Не нарваться бы по глупости. Поглазел на окна — не такая уж темень вокруг, чтобы не разглядеть отсутствие брешей на шестом этаже. Матовые отблески по всему периметру. Сколько дней минуло — пять? Разумеется, не станет жить первое (потенциальное) лицо в городе с дыренью в собственном окне. Той же ночью с постелей мастеров поднял, к утру заделали…

Из белоснежной «Тойоты Нади», пришвартовавшейся у подъезда, выгрузились двое — он и она. Блондинка и широкоплечий добродушный шкаф (типа бизнесмен). К пляжному сезону готовятся люди — и это правильно, готовь сани летом: супруга вытягивает из салона доску для виндсерфинга, упакованные ласты, супруг из багажника — скатанную цилиндром палатку, мангал под чемоданчик. Взвалив палатку на плечо, свободной рукой забрав «конструктор», качок зашагал к подъезду. Супруга уложила коробки на капот, стала ждать.

— Топ-менеджер компании «БФК», окна «Новолит», — с рекламной улыбкой смешал все в кучу Максимов. — Извините, ради бога, вы же в этом подъезде проживаете?

— Ага, — ответила на улыбку блондинка.

— Ну и чё, — сказал качок, добравшийся до ступенек.

— Неувязка у нас вышла. — Максимов развел руками. — Хозяин из 62-й квартиры заказал новое окно — старое разбили случайно по нетрезвому делу — оплатил половину заказа и больше не позвонил. Оставил адрес и мобильный. Сам непонятно где, а телефон не отвечает.

— Почему же? — удивилась блондинка, задирая голову. — Дома жильцы, свет горит. Их квартира как раз под нами… но мы даже незнакомы. Поднимитесь и спросите. — Блондинка одарила сыщика оценивающим взглядом. Что она разглядела в полумгле, непонятно, но улыбаться не бросила. Тем более муж показывал широкую спину, вздымая тяжелую ношу на крыльцо.

— Так целые же у них окна! — воскликнул Максимов. — Я и с обратной стороны посмотрел!

— Действительно, — озадачилась блондинка. — Окна на первый взгляд целые. Надо же… Половину суммы, говорите, оплатил?

— Да вставил он уже себе окно, в натуре, говорю, — поворотился вместе с палаткой качок. Мужчина, идущий навстречу, отшатнулся и едва не сверзился с крыльца. — На той еще неделе… ну, точно, земеля, в пятницу или в субботу — по лестнице утром спускался, а работяги разбитую раму выносили… Нехило он ее разнес…

— Вот те раз, — изумился Максимов. — Ничего не понимаю.

— А тебе-то чё? — хрюкнул качок. — Бабки назад не требует… Люська, блин, а ну, не халявь, хватай лыжи!

— Спасибо вам большое, — поблагодарил Максимов. — Приходите, если что, скидочку сделаем…

Он быстро развернулся и зашагал прочь. Но чувство опасности немного запоздало.

— Постой-ка, братец, — буркнул в спину человек, увернувшийся от палатки.

— Это вы мне? — Максимов с готовностью обернулся. — Хотите новое окно?

Надвигалась широкоплечая тень. Он не ожидал, что незнакомец включит фонарь и направит в лицо! От неожиданности на мгновение остолбенел. Слепота куриная навалилась. Подловил, гад!

— Ракита! — взвизгнул плечистый. — Это он! Сюда!

«Ракита? — метеором пронеслось в голове. — Кто говорил «Ракита»? Светка? Что-то связанное с предполагаемым убийством…» Грузное тело скатилось с крыльца. Клацнул затвор пистолета. Не «вальтер» случайно? Фонарик в правой руке — это он успел запомнить. Максимов за мгновение отклонился от удара. Первый стрелять не будет — под мышку не тянется. Пудовый кулак просвистел над макушкой — он свалился на колени, откатился в сторону. Пучок света запрыгал по холодной земле: куда он подевался? Где-то рядом, блин… Плечистый завертелся, как волчок, запнулся о вытянутую ногу. Атака была стремительной — но предугадать ее мог бы и дилетант. С победным воплем охранник сделал бросок, Максимов — что-то вроде «штопора» — ногами — подрубая атакующего. Откатился еще дальше — иначе оказался бы раздавленным мощной ревущей тушей…

Он вскочил, хлестнул павшего по ребрам, помчался к кустам. Три гигантских прыжка, и — рыбкой за теремок, от которого пуля с треском отломила щепу! Загремело на весь район. Что творят-то, черти… Заплакал ребенок на углу дома. Завопила мамаша, запоздало выгуливающая чадо.

— Стоять, падла! — рявкнул Ракита.

Стоять — это значит недолго. Прибьет же, зараза… Снова три прыжка и носом в песочницу… Упругая тень выскочила из-за беседки, живо сориентировалась, но спасла какая-то игрушка, брошенная безалаберным ребенком. Под ногой у бегуна хрустнуло, вырвалось из-под подошвы — охранник, потеряв равновесие, приземлился на колено. Снова три секунды форы. Толчок обеими ногами, кусты уже под носом. Где тут дырка? Ладно, без дырки — он влетел в кустарник одновременно с пулей, свалился в прошлогоднюю листву, обхватив голову.

— Светка, ты где?..

Рванула со страху, не разбирая дороги? Да и черт с ней. Снова пуля просвистела, и ага… Не желая мириться с досадной потерей, Ракита пустился во все тяжкие. Хруст гравия, дыхание носом, и гибкое тело пробуравило корявые ветви! У субъекта все в порядке с мозгами — фонарик в левой руке, пистолет в правой…

Такой целеустремленности Максимов не ожидал. Неплохо, конечно, прогнуться перед шефом, но чтобы вот так, каждой клеточкой… Он подскочил на корточки, готовый к спаррингу (если тот еще снизойдет до спарринга)… Но в свете фонаря вдруг увидел, как наперерез метнулась тень. Бросок чего-то громоздкого, но хрупкого, треск дерева, матерщина, громкий ух… Металлический предмет с лязгом выпал на траву. Чуть не в руки. Подарок божий? Он схватил увесистый пистолет, машинально сунул в куртку. Обнаружил краем глаза, что охраннику хоть кол на голове теши — упорно норовит приподняться, тянет клешню. Неудобно воевать в партере… За клешню он и схватил, вывернул за спину, швырнул мордой в какую-то корягу. Неискоренимы замашки молодости.

— Светка?..

— Здесь я, Константин Андреевич…

Он схватил ее за руку, сжал со всей силы, чтобы не потерять.

— Чем это ты его?

— Не знаю, Константин Андреевич, там ящик какой-то деревянный валялся…

— Ишь, сметливая… Бегать-то еще не разучилась?

Возникало серьезное опасение, что побегать им предстоит вволю.

Они очищались в пустынном дворе какой-то затрапезной пятиэтажки, потом брели мимо больничной ограды, проследовали морг, роддом и все глубже погружались в трущобы старого района. Этажей становилось меньше, грязи — больше. Фонари вообще пропали. Такая глухомань, что даже хулиганы боятся выходить… На всем пути им повстречался лишь один джентльмен, которому все было до лампочки, — он шел, опираясь на стены, столбы и заборы.

Единственный осветительный прибор — ужасно мутный и подозрительно подмаргивающий — висел под козырьком строения барачного типа. Двигаться дальше, видимо, уже не имело смысла.

— Посидим, — предложил Максимов. — Подумаем, как жить дальше.

— С удовольствием, — согласилась Света. — Ноги что-то не держат…

Она сидела на дырявой лавочке, поджав лапки, покорная, смирившаяся с «временными трудностями», Максимов украдкой косился на нее, вздыхал. Нормальная запуганная девчонка, с собственной гордостью и злостью, адекватно реагирующая и вполне подходящая для совместного хождения в разведку.

— Какая тяжелая штуковина… — покосилась она на пистолет, извлеченный Максимовым из-за пазухи. Он вертел его и рассматривал. Не хотелось сидеть без дела.

— Это пистолет, совмещенный с мобильником, — пошутил Максимов. — А также с уймой других полезных вещей. Не такая уж и тяжелая эта штуковина, Света. Не больше килограмма.

— «Макаров»? — проявила девица недюжинную эрудицию.

— В принципе похож, — согласился Максимов. — Хотя и не совсем. Угол наклона рукоятки больше — а это, девочка, существенно облегчает стрельбу навскидку.

— О, святая срань, — сказала девочка.

— Не ругайся, ты не в храме науки. Беда не в том, что нам придется стрелять, а в том, что из этого пистолета уже стреляли. В Гаджиева, которого предположительно швырнули из окна, уже в мертвого влепили пять пуль. «Вальтер» 9-го калибра. Это не последний «вальтер» в мире. — Он задумчиво уставился на флажок в верхней части рукоятки с отчетливой гравировкой: «Walther». — Но что-то мне подсказывает, что эта штуковина отдает изрядной вонью…

— Выбросьте ее.

— Нельзя выбрасывать, другой нет. — Он поколебался и сунул пистолет за пазуху. — Ты не хочешь отсидеться в безопасном месте?

— В каком? — Она вскинула усталые глаза.

— Ну, есть же у тебя какие-то знакомые, подруги… Скоро ночь, между прочим.

— А вы?

Максимов хмыкнул.

— А мы прорвемся. Не привыкать.

— Не пойду никуда, — пробормотала девица. — Это я во всем виновата.

— Да, о виноватых, — вспомнил Максимов, вытягивая телефон. — Давно мы что-то не общались с нашими доблестными органами… Здравствуй, Коля. Я тебе еще не надоел?

— Ты на воле? — уныло вопросил Завадский.

— Я на воле, — согласился сыщик, — но кольцо сжимается… Да не дергайся ты. Хочешь полный расклад? Слушай.

На видение текущих событий, предыстории и печального будущего у Максимова ушло минуты три. Дважды мертвый Гаджиев, окна в доме, Харитонов, Дима… Плюс последние события, вполне подходящие для сценария захватывающего боевика.

— Пистолет при себе? — буркнул Завадский.

— При мне, — согласился Максимов. — Не принять такой подарок было бы кощунством. А какая тебе разница, Коля? Отпечатки Ракиты на нем были в любом случае. И на роже у Ракиты отпечаток яснее некуда. Приезжай, проверь.

— Это трудно, Константин. — Завадский совсем приуныл.

— Согласен, трудно. Пришел дядя, на котором клеймо ставить негде…

— Перестань! Уж я-то тебе верю. Но Харитонов прикрыт стальными листами — не подойдешь. Тебе лучше на время спрятаться…

— А я не прячусь? Тебе не стыдно работать на эту шваль, Коля? Ты же офицер!

Завадский молчал невыносимую вечность — как будто считал за должное из дешевой мстительности переводить чужие деньги.

— Ладно, не будем выяснять отношения. Не все менты прогнили, Константин. Но я не могу сейчас защищать твои интересы. Нужны веские доказательства вины Харитонова. Будут доказательства — прокуратура обратится к представителю президента. В противном случае меня размажут.

— Хорошо, давай совет.

— Не знаю. Думай. И отключи немедленно сотовый — тебя запеленгуют! Завтра позвони.

Но уйти в глухую «отключку» Максимов не успел. Большой палец уже приближался к клавише, когда сработал зуммер. Он вздрогнул и похолодел. Светлана вскинула большие и как бы даже похорошевшие глаза.

— Не отвечайте, Константин Андреевич…

— Легко сказать, не отвечайте, — пробормотал Максимов. — А как насчет жгучего любопытства, которое прикончило не одну кошку?.. Вас слушают, — поднес он трубку к уху.

— Это Максимов Константин Андреевич? — осведомился вкрадчивый мужской голос.

— Да, — отрицать очевидное было бы тупостью.

— Добрый вечер…

— И вам того же.

— Гм… Видите ли, я хотел бы с вами поговорить… Мне дали ваш телефон — некто Вернер, вам знакома эта личность? — отдаленный, так сказать, однокашник… Шура жарко уверял, будто бы у вас имеется достойная тема. Я готов вас выслушать.

Похоже, абонент обладал запущенной манией величия. Он забыл представиться, полагая, что его и так все знают.

— А с кем имею честь? — предпочел не хамить Максимов. Голос абонента он в принципе где-то слышал. А может, тон — лелейно-вкрадчивый, с тонкими юмористическими нотками — создавал такое ложное впечатление. Ссылка на Вернера убеждала в последнюю очередь. Сослаться можно и на маму родную.

— А я не представился? — изумился абонент. — Простите, это определенно мания величия… — Человек засмеялся. — Вячеслав Шустрый. Журналист. Прославленная личность.

Тьфу ты… Вот уж действительно — прославленная. Человек, которым этот город может по праву гордиться, пропади он пропадом, этот камикадзе! Впрочем… Максимов не стал бросать трубку.

— Вы узнали меня. Немного удивлены, — Журналист хихикнул. Но тут же голос обрел серьезность. — Шура позвонил через посредника и сообщил, что у вас имеется горячая тема, способная вознести толкового журналиста на вершину олимпа. Заключаем сделку, Константин Андреевич?

— У вас закончились горячие темы? Вы не на вершине олимпа?

— Представьте себе, да. Иногда спускаюсь. Не желаете ли встретиться?

— Согласен. Встречаться будем также через посредника?

— О чем это вы?.. Ах, это… Нет, встречаться будем лицом к лицу. Дело в том, что я вынужден некоторое время пожить в… гхм… глухом уединении — это связано с аспектами моей журналистской деятельности (прячемся от разъяренной клиентуры, догадался Максимов). Я живу на даче у знакомого — это довольно далеко от города, сегодня вам до меня не добраться.

— Предложения?

— Завтра в любое время. Мошковцево. Садовое общество «Буревестник». Березовая, тридцать.

— Эко занесло-то вас… Неужели лучше Бродвея?

— Что вы, Константин Андреевич, с Бродвеем ничто не сравнится. Даже звезды не выше Бродвея. Но так уж складываются обстоятельства. Здесь неплохо, уверяю вас.

— Хорошо, я приеду.

— Вот и славненько. Жду.

Предложение и впрямь выглядело привлекательным. Решать проблему с данного конца пока не приходило в голову. Но, безусловно, он пришел бы к этой мысли.

Славик Шустрый — владелец мелкого частного телеканала, бабник, пьяница, пройдоха, плут, кладезь информация — вышел в люди не так давно. Года полтора назад, трудясь «на дядю», получил наводку — СОБР берет водочный цех. Прилетел как раз к раздаче: крепкие ребята в камуфляже, масках и с автоматами бросали работяг носами в землю, нашли деньги, разлили по полу товар и, сообщив: «Не трусь, ребята, не менты», уже собирались исчезнуть. Но тут Славик скорешился с главарем, взял интервью, даже вернул камеру, прокатился с бойцами полдороги и, что интересно, успел назад — к приезду настоящего СОБРа. Добытый материал хозяину, понятно, не понес — смонтировал двухсерийный фильм, продал на CNN, потом еще один, на пике вдохновения — «Россия в розницу» (о коррупции). Вместе с престижной европейской премией пришла известность, Славика стали узнавать даже в Голливуде, и как-то неудобно стало его закрывать. Слава купил себе пиджак, повадился на элитные тусовки, где за доплату режиссировал съемки эстрадно-политических звезд в выгодном ракурсе, а за гонорар — в невыгодном. Постоянно угрожал, что вот-вот пустит в прокат новое кино «Россия оптом», хотя ничего подобного затевать и не собирался — жизнь Славик любил, вчерне надеясь, что это взаимно. Но, кажется, доугрожался.

— У вас проблемы, Константин Андреевич? — забеспокоилась Светлана. Уж больно неподвижным выглядел ее спаситель.

— Задумка есть, — пробормотал Максимов. — В соавторы хочу набиться к одному товарищу. А тебя — с хвоста сбросить.

И опять он уговаривал ее отклеиться от него, провести ночь в более подходящей компании. Она качала головой и бормотала, что некуда ей податься, нигде ее не ждут, и практически никто не любит — за исключением Димы Шабалина, находящегося в данный момент неизвестно где — вернее, известно, но от этого совсем не легче. Что она с удовольствием бы сейчас напилась, а потом уснула где-нибудь на помойке… А это, кстати, неплохая мысль. Имеется у нее на примете один чудный наркоманский притончик: стекаются, чуть солнце заходит, «продвинутые» молодые люди, курят гашиш, колют кокаин, ведут высокоинтеллектуальные беседы о вреде алкоголя и бессмысленности земного бытия. Очень милые, а главное, безобидные люди. Отличная помойка. Почему бы не провести у них ночку? Ведь с вопросом ночлега, если Света правильно ориентируется в ситуации, существуют определенные неясности?

— Ты у нас еще и наркоманка, — безрадостно констатировал Максимов. — Вдобавок ко всем прочим достоинствам.

— А кто сейчас не наркоман? — резонно возразила Света. — Но я почти не балуюсь — так, пару раз пробовала. Не понравилось. Сыпь на теле появляется — аллергия, наверное. Как вы думаете, Константин Андреевич, от наркотиков бывает аллергия?

— Аллергия бывает даже от безделья, — пробормотал Максимов. — А ну-ка, поподробнее, девочка, где притон, почему притон, кто хозяин?

Он мотал на ус информацию, все больше склоняясь к мысли, что идея провести ночь в компании наркоманов — не такая уж дикая. Не накроет полиция за ночь все притоны — это так же абсурдно, как передавить всех муравьев в муравейнике. Посиделки в квартире нервных клеток у соседей не отнимают, публика тихая, звукоизоляция отменная, сбредаются далеко за полночь, когда не вкушающие радости зелья граждане уже спят, разбредается к обеду, когда последние на работе. Да и полиция, надежно прикормленная местными наркодельцами, если нужно, подстрахует. И ехать-то всего полгорода.

— Поехали, — решился Максимов. — И объяснишь мне по дороге, с какой радости ты ходишь к наркоманам.

— Да не ходила я, — запротестовала Света. — Это Димкин кореш нас однажды затянул — оттянемся, говорит. А мы и не знали, что там нарики тусуются…

На улице Воинской, куда их привезло полуночное такси, было тихо, как на кладбище. Добротные двухэтажные коробушки тянулись в глубь массива на несколько кварталов. Сносу нет таким домам. Построенные при товарище Сталине — из качественного кирпича, снесли все режимы, разруху, пофигизм, реформу ЖКХ и стоят, как будто новые. И еще лет двести простоят — пока не станут всемирным наследием…

Он кропотливо исследовал захламленные подходы к зданию. Изучил помойку на задах, набитую коробками и шприцами. На втором этаже за рваными шторами помаргивал свет. Какие-то тени совершали медитативные колебания. Не по себе стало Максимову. Но спать хотелось — выше всяких сил.

— Пошли, — извлек он из-под сараюшки Свету. Она уже свернулась вокруг своего рюкзачка, задремала в опилках…

Двери в лоно иллюзий отворил худосочный юноша со взором потухшим. Равнодушно посмотрел в переносицу Максимову, сместил глаза на девицу. Долго думал и треснувшим голосом изрек:

— Ты кто?

— Я Стрелка, — уныло пояснила Света. — Мы с Димой приходили, помнишь, Аркаша?

— Помню, — согласился наркоман. — А ты кто? — бесцветные глаза переехали на Максимова.

— А я Стрелок, — пожал плечами Максимов. — Заходи, Аркаша. Или подвинься.

Юнец надолго задумался. Потом вспомнил о своем месте в этом мире.

— Деньги есть?

— Найдем, — кивнул Максимов. — Ты, главное, подвинься…

Юнец подвинулся и, спотыкаясь, побрел в квартиру. Дышать в этом мрачном вертепе было нечем и незачем. Максимов вошел, зажав нос, покосился на Светлану — не тошнит еще? Но нет, поколение-NEXT к этой жизни приспособлено лучше предыдущих (работать бы еще научились) — молчит, сопит в тряпочку, за хлястик держится. Из кухни — удушливый аромат какого-то варева. Видна сутулая фигура «повара». Мескалин вытягивает из сушеных мухоморов. В огромной комнате — обстановка всеобщего счастья. Тихое в этом доме счастье, без претензий. Никому нет дела до прибывших. На помпезной шестирожковой люстре болталась лампочка, затянутая мутью. Народ вповалку. Мебели практически никакой, зато весь пол завален тряпками. Бормотала невнятная негритянская песня. На полу шприцы, стеклянные пепельницы с окурками, скрученные вафельные полотенца, почему-то огрызок яблока… Контингент исключительно молодежный — от семнадцати до двадцати пяти. Пухлый очкарик, запрокинув голову, заливался тоненьким смешком — вмазался по самое не хочу. Глюки раздирали… Прыщавый длинноволосик еще не до конца вошел в виртуальное пространство — пытался опереться на локоть, глаза драпировала муть… Рыжая «мадемуазель» танцевала блюз — извивалась под негритянскую музыку, как змея, работая одновременно всеми конечностями, задницей и ни черта не соображающей головой. Со стороны это выглядело нелепо и омерзительно, однако девице было невдомек — она не знала, как выглядит со стороны, полагая свои кривлянья венцом грации и пластики… Со скрипом уложился на тряпье Аркаша, закрыл глаза. Ходят тут всякие, отрывают от любимого дела… Пацан годков семнадцати, уши в разные стороны — недавно прибыл, еще не долбанулся — пытался затянуть плечо скруткой из полотенца, узел не выходил, норовил дотянуться до него зубами, хищно разевая рот. Девчонка, лежащая рядом, пришла на подмогу — как же не помочь ближнему? Поднялась на колени, тянула узел тонкими ручками… Сколько душ хороших человеческих здесь загублено? Единицы впишутся в нормальную жизнь. Оклемаются утром, разбредутся зыбкими тенями по городу, будут думать, где срубить бабки, чтоб и завтра прийти в этот радостный дом. А то и с собой принести, разделить с другом… Хороший подарок сделало правительство наркоманам — разрешенная доза марихуаны теперь двадцать граммов, героина — одна десятая грамма (вдвое прежнего). Заботится государство о своем населении…

Паршиво становилось на душе. Не по зубам доблестному сыщику выбросить на улицу все это бредящее царство, развести по домам, отучить, вооружить стимулом, закрыть тысячи других притонов, расстрелять всех наркокурьеров, создать предпосылки для нормальной жизни и убедить наконец правителей, что бороться с наркоманией надо не на словах…

— Ну и как, подружка, нравится тебе это зрелище? — повернулся он к застывшей посреди зала Светлане.

— Мне-то нет, Константин Андреевич, — севшим шепотом ответила девчонка. — Но не забывайте, что есть и другая сторона медали — и этим людям, находясь по ту сторону, очень даже неплохо.

В том и проблема взаимоотношений современной молодежи с белым зельем… Насколько можно было судить, вместительный зал являлся в квартире смежным помещением. Позади осталась кухня, а впереди, за бледными шторами, виднелись две двери. Не в зале же им ночевать… Максимов распахнул одну из дверей и сморщился от отвращения. Ничем не лучше. Грязь по самые колени. Четыре парня в отключке. Две девицы — одна что-то тихо мурлыкала, ласково глазея на Максимова, а другая по пояс голая, выгнулась дугой, задурманенно таращилась в потолок.

— Верка Закидуха, — вполголоса пояснила Света, — стриптизершей работала. Так ее теперь на людях всегда тянет раздеться. Для кого вот только, непонятно…

Жарко дышащие прелести никого из присутствующих не заводили. В виртуале свои прелести…

Максимов раздраженно хлопнул дверью, сунулся в соседнее помещение. Грязи вроде не так. Обитателей — трое. Парень, девушка и что-то аморфное, полуживое, без ярко выраженных половых признаков. Он поднял с кушетки девушку — она безжизненно повисла на руках — отволок в зал и положил между двумя надежно вырубленными волосатиками. Вернулся за парнем. Тот как раз зашевелился — обозрел Максимова диковатыми глазами, оскалился.

— Прогуляйся, — подтолкнул его в проем Максимов. — Супца грибного на кухне покушай — как раз поспевает.

— Не-е, — разболтанно замотал конечностями парень. — Кушать не хочу. Пойду я лучше груши околачивать. Инструмент при себе… Анжела, ты где, ласточка?..

Максимов вытолкал «маньяка» за дверь. С «гермафродитом» пришлось повозиться. Выслушать историю о полной абсурдности так называемого «реала», о том, что никому это не нужно, о том, что жизнь дается только трижды, и «почему вы меня все время роняете?» Злость брала уже нешуточная. Забыв, что наркомания болезнь, Максимов отвесил существу хорошую затрещину и выставил в зал. Распахнул окно, замкнул дверь на сомнительную задвижку, а для надежности подпер колченогой кушеткой. Потрогал разлохмаченные пружины, торчащие из рваного дивана. Аппликатор Ляпко?

— Безобразные условия, — пожаловался ворчливо. — Под мост надо было идти. Послушался тебя.

Светлана попрыгала на кушетке.

— Подумаешь, какой вы нежный, Константин Андреевич. Идите на кушетку, здесь мягче, а я могу и на диване.

— Домой позвони, — огрызнулся Максимов. — Скороговоркой скажи, что с тобой все в порядке, ночуешь у знакомых, и никаких соплей.

Послушный ребенок. И дочь, наверное, образцовая. Включила телефон, изобразив страдальческую мордашку, дождалась ответа, выпалила пулеметную тираду… и не смогла оборвать разговор: Максимов слышал, как нечеловеческим голосом орала мама, а Светлана покрывается мертвенной бледностью. Порывалась что-то сказать, но всякий раз не удавалось. Наконец собралась с духом, выпалила:

— Перестань, мама, говорю же, со мной все в порядке, и ничего я такого не делала! — швырнула телефон на диван. Максимов швырнул его обратно.

— Отключи. О чем говорила мама?

— Люди какие-то приходили. — Светлана уперлась глазами в пол. — Дважды. Документы показывали. Орали, что я совершила преступление и меня теперь посадят в тюрьму. А потом отец выносил мусор — видел, как они дежурили в подъезде.

— Невесело, — признал Максимов. — Но главное, что с родичами все о’кей. Ложись спать, Света. Давай я тебе куртку постелю…

Он дождался, пока она уснула, свернувшись в клубочек, сделавшись сразу маленькой, бедненькой, затворил окно. Взгромоздился на скрипящие пружины и, прежде чем уснуть, активировал мобильник.

— Ты! Папахен! — вознегодовала Маринка. — Я звоню тебе каждые три минуты! Что за фигня, папахен?! Где ты находишься?!

— Гм, — сказал Максимов. — В наркоманском притоне.

— Ой, — сказала Маринка. — А чего ты там делаешь?

— Как все. Курю, колюсь, кайфую. Супец из мухоморов чавкаю.

— Ага, — задумалась Маринка. — Счастье и гармония. То есть, в сущности, у тебя все нормально.

— В сущности? — рассмеялся Максимов. — Меня разносит по разным сущностям, дочь. Ни в одной из них не вижу ничего нормального. Сама-то где?

— У подруги. Она уже похрапывает. В школу завтра, пап.

— Не вздумай ходить, — испугался Максимов. — Школьных дней в году не счесть, а дочь у меня одна. Поняла?

— Поняла, пап. Я у тебя одна.

— И запомни, дочь: никому, даже лучшим друзьям, учителям и президенту, твоя подруга не должна сообщать, где ты находишься. Уяснила?

— Могу повторить, папа.

— Спокойной ночи, Мариша.

— Приятных глюков, папахен.

Он выключил трубку и несколько минут смотрел, как посапывает, обняв рюкзачок, Света. Свалилась ему на голову и уселась незаметно на шею… Но он не в претензиях — потерпит.

21 апреля. Среда

Утро разукрасило нежным светом засморканную занавеску, и Максимов подпрыгнул, как образцовый новобранец. 7.30. Светлана не спала — лежала, обхватив ручонками рюкзачок, смотрела на него как на бога и что-то беззвучно шептала.

— Бежим, пока ломка не началась, — схватил он ее за руку. — Надышались мы тут с тобой.

— Сейчас. — Она оставила рюкзак и сладко потянулась.

— Никаких «сейчас», дома потягиваться будешь! — Он отодрал джинсы от пружин и спрыгнул с дивана. Чувство опасности проснулось вместе с голодом.

— Какой вы жесткий, Константин Андреевич, — прошептала Света.

— Да я мягкий, как подушка! — возмутился Максимов, стаскивая Свету с кушетки и отодвигая ее от входа. — Уходить нам надо, детка, рассвело уже…

В иной ситуации он бы охотно посетил и ванну, и туалет. Ох бы как охотно… Где тут ближайшая остановочная платформа? У наркоманов спросить?

В зале полумрак, вонь ужасная, час побудки еще не настал. Ворочалась девица, прощаясь со сладкими иллюзиями. С наступающей вас ломкой, господа… Не напрасны были опасения. Противник на полшага обходил сыщика, и каждый раз приходилось проявлять чудеса изворотливости. Проводилась «ковровая зачистка» — всех, кто может иметь потенциальное отношение к разыскиваемой! Они выбежали из подъезда одновременно с машиной, подскочившей со стороны Воинской. Грязный «Опель» с вдавленным бампером. Двое выпали и остолбенели. На что рассчитывать сыщику, кроме реакции? Рукоятка уже в руке, палец чуть подрагивает…

— Ой, мамочка, — пролепетала Света.

— Здравствуйте, мужчины, — радуясь своей проворности, сказал Максимов. — Очень вовремя, согласен. А теперь лапки в гору, стоим, не шевелимся.

— Блин… — ругнулся хорек в кожаной обдиргайке. — Не было же у него ствола…

— Вроде не было, — согласился желтолицый азиат — почему-то со светлым волосяным покровом. — На понт берет.

— Пукалка газовая, — криво усмехнулся хорек, медленно опуская конечности. Кореец напрягся, пошевелил пальцами, Брюс Ли недоношенный…

Пуля взбила землю под ногами азиата. Парень подпрыгнул, сильно озадаченный. Эхо от выстрела погуляло по дворам, улетело в небо.

— Решайте, парни, пуля найдет героя, — сухо сказал Максимов, мысленно подсчитывая содержимое обоймы. Ракита стрелял трижды, сам он — только что. Восемь минус четыре… То же самое, что три плюс один. Или дважды два.

— Чего ты хочешь, сука? — процедил монголоид.

— Стволы достали, — ухмыльнулся Максимов. — Медленно, красиво и без всякой задней мысли. Бросили в машину.

— А пузо тебе сметаной не намазать? — поинтересовался хорек.

Переводить драгоценный патрон было бы верхом расточительности. Но почему не сделать вид? Ствол опустился, замер, недвусмысленно направленный в мошонку. Хорек непроизвольно заслонился руками.

— Не поможет, хорек кастрированный… Живо стволы выбросили!

Вредные какие попались. Двигая челюстью от нетерпения, он наблюдал, как бандиты вразвалочку выполняют приказ. Хорек забористо выражался — на языке Тургенева и портового грузчика. Азиат недобро косил, выжидая момента. Не видать им удобных моментов!

— А теперь в подъезд — резче! И сидеть, пока не уедем. Считаю до трех, дальше не буду — р-раз!.. Света, падай в машину…

— Вы так сурово двигаете челюстью, Константин Андреевич, я даже засмотрелась…

— А ты втянулась, девочка. — Максимов покосился на сообщницу, оживленно вертящую головой. Машину бросало на ухабах. Объезжать пришлось растянутым частным сектором, подальше от оживленных улиц и непредсказуемых гаишников. Утро выдалось серым, морозным, косматые тучи надвигались с севера, предвещая до обеда снег, после обеда — студеный дождь. Ветер швырял через дорогу незакрепленные предметы, трепал постельное белье, развешенное между столбами.

— Нет, серьезно, Константин Андреевич, вы так не похожи на мягкую подушку… — Он впервые увидел на губах девчонки улыбку — немного робкую, немного вызывающую. — А скажите, Константин Андреевич, куда мы едем? Хорошую машину вы украли, быстроногую… А что мы дальше будем делать? Продолжать тихо пакостить, пока всех врагов не изведем?

Большинство вопросов он оставлял без ответа, полагая их академическими. Всех врагов им вовек не извести — враги никогда не кончаются. Программа на ближайшие часы вырисовывалась с трудом. От машины следовало избавляться — в первую очередь. Ее уже ищут. Остальное поглощал непроницаемый туман. Он выплюнул в окно сигарету, вставил в зубы новую.

— Слишком много курите, Константин Андреевич, — покосилась девчонка. — Этот никотин уже давно убил в вас лошадь…

Она еще и шутить умеет. Максимов удержал улыбку. Ситуация тревожила все больше. Слишком некрасивый след оставляют они после себя. Балансируют на грани криминала. Если дальше так пойдет, вряд ли сыщутся желающие отбелить испачканные честные имена. Но обстановка требовала большего («Время удовлетворять свои непотребности», — как сказала бы Екатерина). Он объехал проселочной дорогой пыхтящую трубами ТЭЦ-5, современный жилмассив, выросший в окрестностях централи, и по отлогим холмам с редкими перелесками начал продвижение к Камышинскому плато — возвышенности на южных подступах к городу, изрезанной гигантскими оврагами.

Поначалу Светлана молчала. Но когда он съехал с разбитого проселка и невесть зачем начал петлять между деревьями, она проявила беспокойство.

— А куда мы едем? — завертела нечесаной головкой.

— На Камышинскую, — буркнул Максимов. — Электричкой поедем.

— Оригинально. — Девчонка окончательно растерялась. — А зачем по оврагам-то?.. Постойте, Константин Андреевич, но у нас же машина есть, зачем нам электричка?…

— Нет у нас машины, — вздохнул Максимов и погнал «Опель» мимо березового околка — к внушительному разлому в плато (по этим головокружительным спускам местные экстремалы зимой на санках катаются). Не доехав до обрыва метров сорока, остановился. Тишина в лесу. Только ветер терзает голые ветки.

— Выходи, — приказал девчонке. Та пожала плечами, но вышла. Непонимание усилилось. Он не стал устраивать долгих прощаний (лишние слезы), втиснул сучковатую корягу между сиденьем и педалью газа, проводил машину в последний путь и застыл на вершине склона.

— Да что ж вы делаете? — подлетела Света.

Не самый объяснимый в смысле жадности поступок. Но в плане логики — если учесть, какой автомобиль кинутся искать люди Харитонова… Автомобиль промчался, разгоняясь, по крутому склону, пробуравил кустарник. А дальше пропасть стала почти отвесной, колеса оторвались от земли, машина красиво, словно в замедленной съемке, ушла капотом под себя и по-киношному, бешено вращая колесами, хряпнулась крышей об острые камни! Оторвалась колесная пара, прогремел взрыв — столбик огня взметнулся со дна оврага, дымок окутал место падения. «Любопытно», — подумал Максимов. Он всегда считал, что взрывы при падении автомобилей в пропасть — исключительно выдумка режиссеров (для красной, так сказать, сценки).

— Ёксель-моксель… — потрясенно пробормотала Светлана. — Я красивее ничего в жизни не видела…

— Ты знаешь, я тоже, — поддержал Максимов. — Хотя, пожалуй, вру. Когда в канун Нового года на Инской взорвался вагон с китайской пиротехникой — зрелище было ва-аще отпадное. Полночи бабахало. Хорошо, на запасных рвануло — пострадавших не было. Зато какое гулянье! Народ сбегался со всех окрестностей, детишки ликовали… Эй, — потряс он девчонку. — Ты что, остолбенела? Подумаешь, потеря. На электричке поедем, говорю же тебе. Тут ходу двадцать минут…

Пригородный поезд нужного направления долго ждать не пришлось. Подъехало — зеленое, дребезжащее. Дачный сезон еще не начался, но сидячие места процентов на семьдесят были заняты. Нашлись два места у окна напротив — рядом со спящим дедушкой и глухой бабушкой. Сорок минут покоя — неплохая передышка. Если люди Харитонова начнут обследовать каждую электричку, это будет вообще что-то несусветное.

Он обратил внимание, что, невзирая на петлю, скребущую по горлу, холод, голод и усталость, Света стала чаще улыбаться. Он так и подозревал — улыбка кардинально меняет ее лицо. Хорошеньким становится. Серая мышка способна расцвести и в два счета очаровать. Не его, конечно, уж он-то эти университеты давно проехал, но вот сверстников — сплошь и рядом. Как Диму Шабалина, например. Понятно, почему он запал на эту девчонку. И кто вообще сказал, что вслед за нами растет убогое поколение? Убогие люди были всегда, во всех поколениях, а в целом — ничего страшного. Нормальные ребята. Читать серьезную литературу стали меньше? Зато любую технику без инструкции осваивают…

— Чего вы на меня так смотрите, Константин Андреевич? — Она свела к переносице нещипаные брови.

— Просто. — Он пожал плечами. — Интересно стало.

Захлопали вагонные двери. Появилась тетушка с коммунистическим листком, отпечатанным на промокашке. Громогласно объявила цель партийной организации — разоблачить евреев-олигархов, свергнуть президента-подкидыша, вернуть сбежавшие республики и все начать заново — с кровавой диктатуры пролетариата. Тетку быстренько послали — спать мешает. Затем прошли выгнанные с городских улиц работники «сетевого маркетинга» — унылые, потому что никто у них ничего не покупает. Прошла девушка со скрипкой, слепой с булкой, нищий без ничего. Последний наклонился над Максимовым, обдал угарной вонью и шепотом предложил купить боевой патрон.

— Девять миллиметров есть? — на всякий случай поинтересовался Максимов.

— Пять сорок пять есть, — деловито перечислил бродяга. — Семь шестьдесят два есть. Двенадцать и семь — для тульской самозарядки… А девять миллиметров — только холостой. Будем брать?

«На кой мне холостой?» — подумал Максимов.

— Почем?

— Пятьдесят… — виновато дыхнул бродяга.

— По-божески… — пробормотал Максимов, вынимая из кармана затрюханную купюру. Взамен откуда-то из недр обносков бродяга произвел что-то в кулаке (или просто пустой кулак) и жестом предложил Максимову поднести ладошку.

— Я опущу, а ты сожми.

Это жутко напоминало одну детскую игру — проходит девочка с кулачком по ладошкам: кто найдет у себя в кулачке, например, гайку, тот и избранник…

Максимов осторожно разжал пальцы и обнаружил на ладошке холостой патрон девятого калибра. Чудеса. Глуховатая бабка напротив вытянула шею, но пальцы уже сжались. Он перехватил настороженный взгляд Светланы, пожал плечами.

— Вооружаемся.

Она со вздохом уткнулась в окно, где мимо вагона пробегал переезд с «оранжевой» тетушкой. Вереницы машин выстроились по обе стороны шлагбаума.

— Долго ехать? — спросила Света.

— Уже не очень. Отдыхай, пока есть возможность.

— Непривычно как-то. — Она смущенно посмотрела ему в глаза. — Я сегодня впервые за два года не пошла на занятия. Сначала Димка, потом я…

— Ты сильно любишь своего Димку?

Она задумалась. Потом, мрачнея на глазах, вытянула ручонки из карманов, обняла себя за плечи.

— Не знаю. Наверное… Молокососы они все… Но Димка ласковый такой… И в спортзале штангу тридцать раз в упоре жмет…

— А учитесь-то нормально? — Вопросы из Максимова полезли какие-то «родительские», что и не преминул отметить удивленный взлет бровей.

— А что такое «нормально», Константин Андреевич? Преподы злые, пацанов стращают армией, над девчонками ехидничают, предметы непонятные, термодинамика — это вообще тайга и зона… Теория машин и механизмов — в ней даже преподы не разбираются. По пять «пар» в день — это каково? Десять уроков, между прочим. А не придешь на лекцию — обязательно отметят. И зубрить приходится не поймешь что — хорошо вот Димке, у него память феноменальная, картинки в учебнике посмотрит — а потом экзамен на «отлично» сдает…

— Ну, знаешь, — фыркнул Максимов. — Это то же самое, что хоккеисту жаловаться на гололед. Сама выбирала. А теперь из «троек», поди, не вылезаешь.

— Не вылезаю, — согласилась Света. — А если вылезаю, то редко. Нормальная оценка — «удовлетворительно». Удовлетворяет всех — меня, преподов… Не надо, Константин Андреевич, про то, что меня ожидает недалекое будущее, про завод с пьяными мастерами. Для этих лекций существуют мама с папой.

— Ах да, — спохватился Максимов. — Я для тебя выполняю другую миссию. Спасаю от бандитов и вношу в твою застоявшуюся жизнь свежую струю. Попутно слежу, чтобы тебя не убили.

Оставшуюся часть пути преимущественно молчали. Светлана обиженно дулась и смотрела в окно. Пассажиров в вагоне убыло. В обратном направлении протащился нищий без ничего. Налили добрые люди, синяк попутно приделали: бродяга блаженно улыбался и смущенно трогал съехавший набок глаз. Память не работала совершенно: наклонившись к Максимову, он предложил купить боевой патрон. Максимов отвернулся — как честный, добропорядочный гражданин. А дальше все пошло в обратном порядке — слепой с булкой, девушка со скрипкой. Протащились унылые представители «канадской компании». Поймав отсутствующий взгляд мужчины, один из них буквально ожил, распахнул улыбку, уронил в проходе баул, но сыщик вовремя изобразил доходчивый жест — прибью, если хоть слово скажешь.

— Хуже цыган, — прокомментировала, оторвавшись от окна, Света. — Неужели трудно найти работу, а не таскать по всей области эти баулы? Да в городе работы — пруд пруди, им просто мозгами шевелить лень…

Последней появилась изрядно вымотанная в сражениях тетка с коммунистической промокашкой. Не купил никто. Толкнула речугу, потрясая мозолистым кулачком, и пошла по ряду.

— Вот вы, например, мужчина, — гневно сверкнула очами и встала перед Максимовым. — Неужели вы можете спокойно жить, когда над вами…

— Спасибо, — ужаснулся Максимов. — Я типичный буржуй. Бессовестный эксплуататор и жирная пиявка на теле трудового народа. Мне бы только карманы набить.

Светлана хихикнула. Тетка заалела. «Зачем обижать человека?» — подумал Максимов.

— Сбросьте хлам истории с корабля современности, гражданка, — напыщенно посоветовал какой-то «геолог» с рюкзаком.

— Проваливай, тетка, — расхохотался парень по ту сторону прохода. — Враг не будет разбит — ты бы лучше о даче подумала…

Станция Мошковцево — три фонарных столба, рыжий пес с бельмом на глазу и осиновый лес, активно наступающий на полотно, — встретила пронизывающим ветром. На платформу спустилось несколько пассажиров — нетерпеливые дачники. Неподалеку — охраняемый переезд с опущенным шлагбаумом (дорога в сторону дач?). Крутая насыпь, кустарник. Меж деревьев — разрозненные очажки рыхлого снега. Дощатая лестница с насыпи перетекала в тропинку, которая уводила в глубь леса.

— Простите, вы не в «Буревестник»? — обратился Максимов к крепышу, везущему тележку с досками.

— А здесь другого нет, — добродушно отозвался дачник. — Шуруйте по дорожке, не ошибетесь. Полчаса ходьбы.

Он почувствовал, как в глубине организма зарождается неприятное чувство. Темный лес взирал на Максимова угрюмо и настороженно. «Присоседиться надо бы к этим людям, — подумал Максимов. — Какое ни есть, а прикрытие».

Впрочем, опасения быстро развеялись. Порывы ветра не попадали в лес, гуляли по обнаженным кронам. Дорога петляла, забирая в низину. Потянулись заросли тальника, проскрипел мостик через каменистое русло — по дну тонкой струйкой бежала вода. Протока пошире — канатный навесной мост сомнительной прочности. Грязевые болота, периодически возникающие на пути. Понятно, что все эти «удобства» рассчитаны лишь на тех, кто пользуется электричкой. Владельцы автотранспорта ездят не здесь. Что и подтвердили расступившийся вскоре лес и укатанная грунтовка, прорезающая поселок с запада на восток. Заурядный дачный поселок. Ближе к Инюшке (местному источнику полива) — домишки попроще, на возвышенности — посложнее. И дорожка туда ведет не грунтовая, а вполне асфальтовая — хотя и с прогибами (на зиму глядя мостили).

— Извините еще раз, — догнал Максимов человека с тележкой. — Улица Березовая — это где?

— Там, — махнул садовод на возвышенность.

Более подробной справки и не требовалось. Кучка дачников гуськом потянулась к прибрежным постройкам, а Максимов повернул Светлану направо. Патрончик бы холостой зарядить. Или в конец обоймы перекинуть?

Высокая калитка в дощатом заборе оказалась не заперта. В принципе логично: кому нужно войти — тот войдет. Косматая белая псина, похожая на болонку, объевшуюся гормонов, с жутким лаем ринулась из будки. Натянула цепь и едва не поволокла за собой будку.

— Ой, боюсь… — шмыгнула на улицу Светлана.

Максимов растерялся. Предупреждать надо. Каким цинизмом исполнено отсутствие на заборе таблички: «Осторожно, злая собака»!

— Снежок, фу! — По бревенчатой лестнице с террасы второго этажа сбежала пышнотелая блондинка в свитере — лет тридцати, улыбчивая. — Не бойтесь вы его, обходите стороной. Он добрый… Да заткнись ты, мутант хренов! Вы один? Здравствуйте! Не обращайте внимания на собачку — ей нужно иногда самовыражаться.

— Здравствуйте. — Максимов непринужденно улыбнулся — любил он пышнотелых блондинок. Они такие теплые зимой. — Да, я один. — И ловким жестом фокусника извлек из-за калитки упирающуюся Светлану. — Вернее, не совсем. Я Максимов, нам назначено, вы в курсе?

— Конечно, — блондинка засмеялась, протянула ладошку, — Ирина. Это моя дача. А Славик вроде как в гостях — у него тут плановые мучения. Лежит, страдает вторую неделю.

— Ну уж, мучения, — сделал тонкий комплимент Максимов. — Любой мужчина бы с радостью согласился на такую почетную ссылку.

— Вы правы. — Блондинка запрокинула голову, стряхнув с носа курчавые пряди. — Славик не жалуется. Пусть только попробует пожаловаться — живо душу выну. Поднимайтесь, пожалуйста, на второй этаж. И ты, деточка, поднимайся. — Блондинка приобняла оробевшую Светлану.

— А ей туда зачем? — засомневался Максимов.

— Действительно, — сделала озадаченную мордашку блондинка. — Зачем ей эта пустая мужская болтовня? Пойдем со мной, деточка, кинушку по компу посмотрим, посплетничаем. Да не смотри ты так замороженно, расслабься — никто тебя не укусит.

Дамы удалились на первый этаж через веранду, а Максимов, мысленно выстраивая беседу, заторопился на лестницу.

Славик Шустрый, несмотря на пофигистский нрав и ребячью внешность, выглядел серьезно. Даже угрюмо (не будешь сыт одними блондинками). Кучерявый, подвижный субъект с длинной шеей, непонятно с какой радости снабженной крестиком. Мохнатый пуловер с обширным вырезом сидел на нем как-то косо, брюки топорщились, шлепанцы сползали с носков (или носки со шлепанцев), лицо постоянно кривилось и выражало целый сонм безрадостных эмоций.

— Пойдем на террасу, — заявил Славик, отставляя на тумбочку бокал с мистически черным алкоголем. — Убивают меня четыре стены.

Совместными усилиями перетащили на террасу электрокамин, плетеный столик с такими же креслами, Славик сгонял за закуской, приволок из гостиной початую бутылку какого-то мудреного ликера. На террасе, конечно, было лучше, чем под давящим потолком. Без дворянских изысков, но с живописным видом на окрестные реалии. В полуверсте, за скоплением разноцветных крыш и тоскливыми пучками тальника, проплывала речушка. Куцый лесок в каменистой впадине, сосновый бор в туманной дымке на горизонте. Серый снежок на тенистых участках, жухлая трава — в тех местах, где снежок изволил растаять.

Впрочем, в сидячем виде живописные красоты не просматривались — мешали листы шифера, прикрученные к перилам. Получалась замкнутая среда — с мутноватым небом, приторно-сладкой выпивкой и журналистом-выскочкой напротив. Славик Шустрый утопал в кресле и медленными глоточками тянул ликер.

— Выпивайте, Константин, не стесняйтесь, вы же не за рулем?

— Был, — усмехнулся Максимов.

— Но не сейчас? — приподнял одну из бровей Славик.

— Машина догорает в пропасти.

Прозвучало достаточно интересно. Выразительной мимикой лица Славик оценил интригу и с хозяйским радушием наполнил бокалы. Тягучие ликеры Максимов не любил. Но сегодня он бы выпил даже рыбий жир, окажись в нем градусы.

— Хорошо тут у Ирки… — Славик выпил, отпихнул от себя бокал и рухнул на спинку. — Зарекался сколько раз — бросить эту опасную мудоту, податься в писатели, накатать фантастический роман из жизни современного российского общества — думаете, не напечатают? — и удалиться на покой к Ирке на дачу… Ни налогов, ни зарплаты…

— Ни родни, ни депутатов, — поддержал Максимов. Маслянистая жидкость, как ни странно, не оказалась отвергнутой организмом — прижилась как родная. — Ирина — ваша подруга?

— В целом да, — кивнул Славик. — Бесподобная женщина. Как узнала, что я буду страдательной величиной, сразу и дачу предложила, и отпуск на работе выбила. Снабжает продуктами, выпивкой вот… — постучал Славик по бутылке. — И никакого, заметьте, любопытства. Золотая женщина. Куда уж до нее женам декабристов!

— Согласен, имеется в русских женщинах загадка, — кивнул Максимов. — У вас серьезные неприятности, Вячеслав?

— Не очень, — нервно улыбнулся журналист. — С серьезными неприятностями я бы давно умотал на чужбину, а не сидел под носом у их источника. А тем более не стал бы вам названивать в поисках материала. Фигня, короче. Зацепил серьезных жучар из «Автосиба». Ну, не хотел я, вышло так. Убить не убьют, но пару недель лучше отсидеться, пока не перебесятся. Выкладывайте, Константин, что за безнадега у вас там с Вернером случилась.

Он слушал молча, не перебивая. По ходу изложения дважды выпил, выкурил четыре «беломорины». Поднялся и прогулялся по террасе. Сел. Поковырял насекомых в макушке. Наполнил бокал и уставился в непроницаемую муть алкоголя.

— Харитонов, значит… — Яростно взлохматил кудряшки на висках и выставился в небо застывшими глазами. — М-да, — стряхнул с себя оцепенение. — Материалец, конечно, выдался бы знатный…

— Что-то смущает, Вячеслав?

— Что? — Он замер с открытым ртом. — Да. Смущает. Вопрос сохранности собственной шкуры. Черт… — Славик грохнул кулаком по столу, позабыв, что он плетеный. Осталась вмятина. — Черт, — повторил Славик. — Не хочу лукавить перед вами, Константин, но одно дело — разоблачать коррупцию общими словами, без фамилий, или работая на конкретного заказчика, который подстрахует, или заручиться устным согласием того, кого разносишь — поскольку тому до фени… Геннадий Тимофеевич Харитонов — погоняло Харитон — по последним данным, самый влиятельный человек в городе. Подгорский доживает последние дни, исход выборов предрешен, чиновники в кабинетах уже готовы, дабы не загреметь в опалу, работать на предстоящего мэра — что, мы видим, и происходит. Тяжеловато, Константин…

— Я бы даже сказал, безнадежно, — хмыкнул Максимов.

— Точно, — обрадовался Славик. — Давайте выпьем. А прикончим сосуд — Ириша еще принесет.

— Не поверю, Вячеслав, что в ходе журналистских расследований вы ни разу не сталкивались с делишками Харитонова.

— А кто об этом говорит? — удивился журналист. — Где вы видели честного политика? Легенды и мифы современной России, знаете ли. Нет таких. Вымерли, не успев родиться. Но Харитонов на общем фоне ничем не выделяется — заявляю со всей серьезностью. Вам я верю — собранных вами фактов недостаточно для суда, но достаточно для журналиста. И репутация агентства «Профиль» не позволяет предположить фальшивку…

— Да меня со Светланой уже два дня пытаются убить…

— Сказал же, верю! — Славик хищно улыбнулся. — А если не верю, все равно не скажу… Шутка. Убийство Гаджиева на совести Харитонова — Гаджиев пришел к супруге, жаркий парень, незапланированный приезд мужа… Сомневаюсь, что Гаджиева выбросил телохранитель — не больной же он на всю голову? А оскорбленный супруг — мог. Тем более Харитонов — мясистый мужик, силенок хватит. Юнца, естественно, тоже оприходовали… Оплошка вышла у будущего мэра, м-да. Чувствует опасность, исходящую от вас…

— А как насчет материала?

Славик поежился.

— Под чужим именем, — уныло предложил Максимов.

— Да бросьте вы, — отмахнулся журналист. — Тут дело даже не в трусости. Хотя и в ней, конечно… Материал никто не выпустит! Придут суровые дяди и рассыплют в типографии. Независимая пресса в городе теоретически есть, но свободной — НЕТ. Ни один редактор в трезвом виде не возьмется — если не имеет крепкий зуб на Харитонова. Но я сомневаюсь, что кто-то в этом городе имеет на Геннадия Тимофеевича крепкий зуб. Осторожный человек. Работает через посредников, подставные фирмы… Только толковый гэбэшник может составить на него вразумительное досье.

— А отчего, по-вашему, погиб Береговой?

— Понятная фигня, — кивнул Славик. — Наркомафия в этом городе обосновалась как в собственной квартире. Арестовали трех баронов? Прекрасно! Так арестуйте еще сорок! Чего же вы! А махинации с элитным жильем, когда квартиры буквально за бесценок уходят непонятно кому. Грызня вокруг барахолки, убийство депутата Фогеля, странная смерть директора Кудринского ПВК, не желающего уступать некоему «общественному совету» часть акций! Вы знаете, кстати, кто теперь является истинным владельцем Кудринского комбината?

— Харитонов, — пожал плечами Максимов.

— Угадали. Правда, качество выпускаемой продукции как было никудышным, так и остается. А нешуточный интерес депутата к заводу химконцентратов — это с чего бы? Не взял директор в долю? Помните сообщение, будто на ХМК произошел выброс аммиака? Не было никакого выброса — я проверял. А партнеры отворачиваются. Напоминает последнее китайское предупреждение. Следующим будет труп…

— То есть судьба проживающих в этом городе вам не совсем безразлична?

Славик уже немного охмелел. Сморщился, обдумывая слова сыщика.

— Это мой город… — внезапно он расхохотался. — Что за детский сад, Константин? Изберут Харитона — и город сразу же провалится в черную дыру? Да черта с два! Он может стать отличным мэром. Куда он денется? Уменьшится ввод в эксплуатацию капитального жилья? Перестанет бегать городской транспорт? Отменят льготы или их компенсацию? Даст по башке уличная преступность? Бред! Он взвалит на себя ответственность и, дабы подольше продержаться у власти, будет вынужден со-от-вет-ство-вать! Рядовой обыватель ни черта не поймет!..

— Но вы же сами хотели со мной встретиться, — перебил Максимов.

— Но я же не знал, что речь пойдет о Харитонове, — простодушно признался Славик. — Вернер передал, что есть убойный сюжет… Хотя сюжетец, что ни говори, действительно убойный… — Славик ожесточенно выдрал из уха волосинку и принялся разрывать на части.

За этим процессом любопытно было наблюдать. Он вскакивал, тут же садился, опять подпрыгивал, начинал носиться кругами по террасе. Наконец свалился в кресло и надолго замолчал. У постороннего наблюдателя могло создаться впечатление, будто бы Славик Шустрый умер.

Но он и не думал.

— Есть один потенциальный недоброжелатель, — вкрадчиво сказал Славик и обволок Максимова задумчивым взглядом.

— Потенциальный? — печально улыбнулся Максимов. — То есть недоброжелатель пока не знает, что он желает недоброе?

— Именно. В январе боевики местного национала Голобородько славно погудели на Центральном рынке. Куча пострадавших азербайджанских лиц. Два трупа — некие Далганов и Мамедов. Первый — молодой паренек, осмелившийся дать сдачи. Второй — солидный оптовик, оказавшийся не там и не вовремя. Некто Хасанов, заправлявший кавказской братией, был вынужден свернуть работу. Свято место тут же заняли — причем более сговорчивые люди. В свое время мне попали в руки убедительные доказательства сговора Голобородько с Харитоновым. Мол, твои люди разносят рынок, а мои прикрывают. Империя Фикрата слегка треснула…

— Фикрата? — шевельнулся Максимов. — Я знаю Фикрата…

— Многие знают Фикрата, — перебил Славик. — Торгует цветами, и не только. Но самая фишка знаешь, в чем? Погибший Мамедов — это его родной племянник.

— Во как? — удивился Максимов.

— Ага. Про обычай «смерть за смерть» мы не будем — это понятно. До Голобородько Фикрату дотянуться не удалось — инфаркт случился в феврале с Голобородько. Отнюдь не по вине Фикрата. А о сговоре нациста с Харитоном Фикрат как будто бы не знает… А может, и правда, не знает, как вы думаете, Константин? — Славик ехидно прищурился. — А что мешает поставить его в известность? Вы представляете себе возможности Фикрата?

Возбужденный Славик подпрыгнул с кресла, подлетел к ограждению, сплюнул вниз и повернулся.

— Неплохая интрижка образуется, Константин? Пойдете ко мне в соавторы?

— А ведь в этом что-то есть, — задумался Максимов. — Фикрат по старому адресу проживает? На Большевистской?

— Да нет, Фикрат давно новой крепостью обзавелся. Дом отгрохал на Немировича-Данченко. Но просто так, Константин, туда не попасть…

Расширить информацию Славик не удосужился. Он как-то странно вздрогнул, глаза остекленели. Сгусток крови выстрелил изо рта. Славика круто качнуло, повело боком, он сделал шаг вперед, чтобы хоть как-то удержать падение, однако нога подкосилась, и Славик рухнул чисто по-голливудски — плашмя. Снайпер немного смазал — вместо головы попал в шею…

Он рухнул вместе с креслом — вбок. Славик мертв, реанимация не спасет. Навидались мертвецов — глаза, как блюдца, застывает идея недоношенная… Ну и дела. Сделав кувырок, Максимов вскочил на колени и запоздало сообразил — стрелок его не видит, шифер не дает. Дальнейший поступок был еще глупее — он выпрямил спину, качнулся. Пуля просвистела над правым ухом. В леске засел, гад! Знали, что у Максимова пистолет, и не шли на прямой контакт. Теперь точно пойдут…

Он скатился по боковой лестнице. Монстр с умилительным прозвищем Снежок, завидев чужака, залился лаем. Под бренчание цепи и грозные раскаты он вбежал на крыльцо. Куда бежать? Просторная веранда, обшитая вагонкой, пучок прошлогоднего мятлика в вазе. Слева кухня, справа узкий коридор с плоским светильником. Эй, вставайте!.. Комната, увешанная старыми уютными коврами: везде ковры — на стенах, на полу, на продавленном диване. Даже под телевизором, демонстрирующим мелодраматическую муть, зажато уголком что-то ковровое. Сидят себе, кино смотрят и в ус не дуют. Повернули головы, глянули испуганно.

— Уходим, женщины, — бухнул Максимов. — В Славика стреляли…

Блондинка ахнула, прижала ладошки ко рту. Светлана подпрыгнула. Привыкает девочка? Он схватил Ирину за плечо, толкнул к выходу, туда же отправил студентку.

— Подождите! — взвизгнула Ирина. — Как мы без него? Он живой?

— Нет! — рявкнул Максимов. — Бегите же, Ирина, не в пейнтбол играют!

Какая женщина без визга? Что Россия без Колымы… Он гнал их как невольниц, пока они прикидывали, что к чему, впечатлялись. Снежок, узрев хозяйку, перестал гавкать, заскулил, встал на задние лапы. Ирина машинально метнулась к лестнице. Максимов схватил ее за свитер.

— Да мертвый он, Ирина, нельзя туда! Уходить надо!

Она же в тапках — дурочка такая! Зато Светлана умница — опять рюкзачок на спине тащит. Чего у нее там — честно заработанные «тройки»?.. Они метались по двору, как тараканы. Куда Ирина, туда и Светлана. Он сгреб с крыльца какие-то стоптанные башмаки, побежал к воротам, не обращая внимания на возбужденного волкодава. И, лишь хватаясь за скобу, сообразил, что уходить по улице с оркестром чревато трупами. Откуда пришел сигнал? Да вчерашний телефонный звонок! Любой пропащий гэбэшник прижмет сотового оператора, а если к делу подключить технико-экономическую службу — так и вовсе никаких проблем! Расшифровывали долго? Спать ночами любят? Факт, что оперативная бригада киллеров примчалась в Мошковцево сразу после прибытия Максимова. Снайпер занял позицию в леске, остальные… Он уже рвал задвижку. Правда, хватило ума пригнуться и не выпасть на улицу. Грохнуло из двух стволов. Загудело в почтовом ящике. Доску перебило. Максимов отшатнулся. Сдержал локтями давящих женщин — к черту джентльменские наборы! — вонзил задвижку в скобу. Снежок уже охрип от лая…

— Ирина, этот пес вас слушается?

— Господи, ну, конечно… Это же мой пес…

— Он будет охранять эту территорию? Или бросится на нас?

— Как скажу…

— Так вы уж скажите правильно! И переобуйтесь, черт вас побери! Бежать-то не за хлебом придется!..

Петля сжималась. Истошно лаяли собаки в окрестных огородах. Снежок колотился как эпилептик. В ворота сыпались пули, и вся собачья ярость обернулась к оппонентам. Бежать к соседям? Куда подевалась Светлана? Он сам пихнул ее к сараям в глубь двора и уже забыл об этом. Хозяйка территории, грузно виляя бедрами, бежала отвязывать собаку, Максимов метнулся за ней, но встал — что на уме у этого чудища? Повернет еще дурь куда не надо… Близкие контакты кошмарного рода продолжались, как неудачный сон. Скоба оторвалась. С треском распахнулась калитка. Нечисть в образе подтянутого молодого человека в сером джемпере полезла на частную территорию. За первой нечистью вторая — кто там еще? Ирина лихорадочно разматывала цепь. Когда ворвались двое, остатки самообладания рухнули — девушка попятилась, закричала. Максимов метнулся за крыльцо, выдергивая из-за пазухи застрявший «вальтер». Попутно сбил молочный бидон — дыхание перехватило, боль в колене, откуда такая неуклюжесть?.. Косматая туша совершила скачок — полет, экспрессия… Двое застрочили навскидку. Как прервался полет, он не видел — пристраивал локоть на крыльце, чтобы удобнее стрелять. Снежок, жалобно скуля, вертелся волчком. Ирина пятилась. Отчего он вбил себе в голову, что женщину не будут убивать? Ведь женщина же! Невиноватая она!.. Ублюдок в джемпере повернул ствол. Блестели глаза. Ирина споткнулась. Подняла руку, защищаясь, замахала другой, хорошенькое личико исказилось до неузнаваемости.

— Не надо!!!

Максимов выстрелил первым. Слишком резко дернул за курок — нервы-то шалили. Мощная отдача свалила локоть с крыльца. Ублюдок не понял. Открыл беглый огонь по женщине. Пуля ударила в плечо, вторая продырявила грудь. Но она все еще вопила, дергала рукой, пятилась. Третья вошла в голову и швырнула ее навзничь. Он выстрелил с обеих рук, почти не целясь — а вдруг и впрямь есть бог? Чем черт не шутит? Ублюдок схлопотал точно в грудину — ахнул и, растопырив конечности, отлетел к забору. Забористая штука — девятый калибр…

Второй, недолго думая, метнулся к калитке. Мишень плясала — куда уж тут попасть? Сам убежит. Спокойно, Ипполит, спокойно… Тренированное тело рыбкой улетело в проем. А в следующую секунду вылезло рыло десантного калаша, и длинная очередь веером прогулялась по двору. Прелюдия штурма? Множить число покойников было совершенно не в жилу. Пользуясь заминкой, Максимов метнулся через двор.

Проворонили его бандиты. Он махнул через ограду между участками (ограда невысокая, ни напряжения, ни собак, ни вышек с охраной) и окопался в малине. В местной громадине, похоже, не жили. Не сезон пока. Сильно неухоженная. Когда-то возведенная на совесть, с манерами, но нынче фундамент зарастал бурьяном, стены — мхом. Сад производил впечатление дикого. Но уйти через парадные ворота не удалось. Попробуй запрыгнуть на такую махину. Он опять сиганул через забор — на параллельный участок… и понесся быстрее обезглавленного петуха — от гигантского волкодава, идеального устройства для изгнания с огородов мелких бесов! Вот кто лаял параллельно со Снежком! Трепеща от ужаса, он влетел на ограду (кошмарные челюсти впились в подошву, но он выдернул ногу) и свалился к очередным соседям. Здрасте… Их участок выходил в переулок. Он прокрался по периметру — мимо кирпичных подсобок, мимо мраморного бассейна, заваленного какими-то мешками. К дому не пошел — отдохнуть еще успеет. Повертел ушами и помчался в дальний закоулок двора. Лес уже под боком…

Сгибаясь от усталости, он продрался через старый ивняк, вылез на поляну и свалился без сил. Тучи проплывали плотными рядами. Ветер разгулялся. Он лежал, раскинув руки, оставив на потом неотложные дела, и равнодушно смотрел на небо. Стрельба в поселке давно прекратилась — какой резон молотить в белый свет? Тоже, поди, прыгают через заборы и гадают, в какую сторону податься. Невдалеке проехала машина — пальнула выхлопом. Остановилась ли? «А Светка где?» — лениво проползла занятная мысль. А правильно ли он делает, что вот так лежит и откровенно бьет баклуши? Не пора ли прорываться к своим? Он закрыл глаза.

А когда открыл, половину неба загородила свинцовая туча — без прорех и щербатостей. Посыпалась белая колючая труха. Он с трудом взгромоздился на ноги и побрел по грязной земле, усеянной гнилыми листьями и трухлявым валежником. Он брел куда-то на север.

Состояние, похожее на беспамятство. Последняя связная мысль — а где же Светка, драть ее кожаным ремнем? — зажалась в уголочке мозга и почти не настаивала. Стоит ли удивляться, что опасность он успешно проморгал? Повозился в кустах, выбрался на продавленный большак и уперся в какого-то длинного лося при коротком автомате. Лось спокойно стоял, расставив ноги, и саркастически улыбался. «Машина тут недавно проехала, — вяло подумал Максимов. — Явно не с колхозниками…»

— Привет, — сказал сохатый. Передернул затвор.

— Привет, — сказал Максимов, потихоньку приходя в себя. Чего ж он делает-то? Прыжками на тот свет?

— Не повезло, — резюмировал длинный.

— Оконфузился, да, — согласился Максимов, искоса посматривая по сторонам. — Давай еще разок попробуем?

— Не-е, — захохотал лось. — Достаточно.

— Ты один тут стоишь, товарищ? — вздохнул Максимов.

— Четверо нас, — поведал лось. — По лесу разбрелись. Тебя и девку шукают. Чего же ты, дурачина, на дорогу-то поперся?

— Башка не варит, — признался Максимов. — Повыделывайся с мое…

— Артист, — поцокал языком автоматчик. — Ну, бывай, артист. — Автомат взлетел на уровень груди — разверзнутся сейчас чертоги небесные, и примет боженька грешную душу…

— Постой, — подпрыгнул Максимов. — Ты что, офонарел? А последнюю просьбу? А покурить?

— Ну, ты и наглец, — покачал головой сохатый. — Извини, давай в другой раз. От тебя и так достаточно проблем.

«А ведь пальнет же, придурок…» — ужаснулся Максимов.

— А девчонка не нужна? — вырвалось как-то само.

В глазах сохатого образовался слабый интерес. Палец вылез из спусковой скобы и сделал разминающее движение.

— Не найдете вы сами девчонку, — подливал масла в огонь Максимов. — Далеко она уже. Подождет меня часок, не дождется и пойдет, умываясь слезами, к прокурору.

— К какому еще прокурору? — не поверил сохатый.

— К честному, дубина! — взорвался Максимов. — Имеется в городе один честный, порядочный и почти неподкупный прокурор! Может, тебе еще и адресок подкинуть?

— А чего ты орешь? — подумав, поинтересовался визави.

— Нервное, — буркнул Максимов.

Убивец сдвинул брови.

— Где девчонка?

— Так я же не полный болван, приятель, — возразил Максимов. — Акция планировалась серьезно и кропотливо. Есть тут в ближайшей деревушке один дворик… Можем договориться.

Надежды возлагались исключительно на недалекость противника, а узкий лоб сохатого позволял питать слабую надежду. Душегуб раздумчиво пожевал губами, криво ощерился и отодвинулся на пару шагов. Автомат не колыхнулся, но из кармана образовалась компактная рация. Положение усугублялось. Пистолет не достать.

— Колян, — отрывисто бросил бандит, — мужика я взял. Бухтит, что знает, где девчонка. Кончать его или как?… Хорошо, подходите к машине.

— Пошли, герой. — Бандит опустил в карман переговорник. — Руки за голову, повернись налево и резво чапай за поворот.

Пока он ничего не выгадал, кроме незначительной отсрочки. Бандит не лох, автомат не выбить. Поскрипывает за спиной мокрой глиной, и трудно понять, где он есть — слева или справа?.. За поворотом показалась сиреневая «шестерка». Колеса в колее, двери нараспашку. Глухой осинник по обе стороны. Пройдет случайный автомобиль — как объезжать будет?

— Клешни на капот, лапти враскоряку, — скомандовал бандит. — Стоим, не шевелимся.

— Долго стоять-то? — буркнул Максимов.

— Да ты спасибо скажи, — захохотал ублюдок. — Последний раз стоишь.

— Спасибо, — не преминул Максимов. Оценил украдкой — не достать в прыжке, а как хотелось бы — мордой о багажник, да месить по почкам, пока в квашню не обернется…

Музыка грохнула как гром среди ясного неба. Что-то явственно щелкнуло в салоне, завизжала гитара, треснул барабан. «…Потому что в лагере Новый год!..» — захрипел на весь лес Миша-эмигрант. Неожиданно, да? Опять отметилось боковым зрением, как подпрыгнул лось с автоматом, машинально нагнулся, чтобы глянуть в салон: что за хренотень там происходит? Максимов не дремал — последний шанс, однако. Толчок левой, захлопнул корпусом дверь, сбил с ног раззяву, повалил на себя, забросив предплечье на горло. Автомат шарахнул в небо. А бандит уже хрипел… Душить до победного? Пока дождешься… Он двинул локтем в висок, выкатился из-под обмякшего тела, схватил за шиворот. Осуществляются мечты? Мордой о багажник, сериал по почкам — уже квашня… Ловить улетевший автомат цейтнот не позволял. Максимов вытянул из-под сиденья хлопающую глазами Светлану, поставил на ноги, постучал по щечкам.

— Светка, господи, двойная радость в доме… Ты откуда?

— Не знаю, Константин Андреевич, я вообще ничего не помню… — Ее трясло, как стиральную машину в режиме отжимания. — Очнулась на обочине в канаве, а вы по душам беседуете с этим… Он сказал про машину, а я лесом, по осинкам… Тут же двери открыты, я залезла — думала, оружие какое в бардачке найду… Не было там никакого оружия…

— Было там оружие, Светка, было… — растроганно бормотал Максимов. — Ты просто не заметила… Не разучилась бегать еще? А ну, давай-ка пулей до ближайших олеандров…

— Но машина же, Константин Андреевич…

— Не расстраивай меня, Светка, там нет ключей.

Он потащил ее в заросли замшелого шиповника…

Снег усилился, валил густыми хлопьями. Десять дней до праздника солидарности трудящихся! Деревья вот-вот набухнут! Земля прогреется! Свеженький снежок задорно поскрипывал под ногами. Ветки трещали и стреляли… Они бежали, пока тошнота не полезла из горла. Светлана рухнула, задыхаясь от кашля, подтянула под живот колени, и даже когда приступ унялся, продолжала корчиться эмбрионом, плакала навзрыд. Максимов курил, доставляя несказанную радость измотанному организму. Одно успокаивало — в этой глуши их уже не найдут. Кишка тонка. Светка больше не рыдала — тихо поскуливая, уселась по-турецки, подвернув извазюканные штанины, размазала слезы и стала рассматривать свои ладошки.

— Чего скулим? — Максимов закопал в листву окурок и подтянулся на руках.

— Жизнь короткая. — Девица шмыгнула носом. — Посмотрите, о чем говорят мои линии на ладонях…

Максимов внимательно всмотрелся.

— О том, что их надо периодически мыть.

— Да ну вас, — невольная улыбка весьма порадовала, — линия жизни совсем короткая… Смотрите: видите этот жалкий хвостик между большим и указательным…

— А ну-ка, согни мизинец… Ну, ты даешь, Светка. В своей короткой жизни ты успеешь дважды выйти замуж. А теперь взгляни хорошенько на мою линию жизни — нет, взгляни, взгляни. — Он сунул ей ладонь под нос. — Как тебе этот хвостик между большим и указательным?

— Боже мой… — Она вцепилась в его ладонь, подняла изумленные глаза. — Константин Андреевич, с вашей линией жизни…

— Хорошо бы умереть лет двадцать назад? — засмеялся Максимов. — Так что сиди и не скули, Светка. Соберись с духом — скоро пойдем.

— Куда?

— В город.

— Далеко идти, Константин Андреевич…

— Ладно, если идти. Как бы плыть не пришлось. Изобилие ивняка говорит о возможных водных преградах. Баттерфляем плавать умеешь?

— Я только бифштексом, Константин Андреевич…

— Бифштекс не плавает.

— Вот и я не плаваю…

— Ладно, не тоскуй. Не такой уж я фашист — делать из тебя моржиху…

Форсировать преграды не пришлось. Главным образом им встречались пересохшие русла проток, легко преодолеваемые прыжком или широким шагом. К половине третьего они вышли на проселочную дорогу, где благополучно пересеклись с армейским «ГАЗ-66», везущим солдатиков с Мыловского полигона в часть. Военных городков в этом районе было с десяток — ходили слухи, что эти полузаброшенные хозяйства РВСН будут переводить в ведомство МЧС и на прежней базе создавать тренировочные лагеря (хоть какая-то польза). Иного способа добраться до цивилизации он уже не видел. Максимов вышел на дорогу и засемафорил скрещенными руками. Слава богу, офицеров в машине не было (черта с два бы тогда остановили). «Газик» скрипнул тормозами, и старшина-сверхсрочник, сидящий рядом с водителем, неласково предложил в окошко:

— Докладывай, мужик.

— Докладываю, служивый, — дружелюбно улыбнулся Максимов. — Двое вышли из леса. Где тут у вас ближайшая трасса? Подбрось, что ли?

— А мы похожи на такси? — хмуро вопросил старшина, критически озирая нахохлившуюся Светлану. Возникло опасение, что сейчас она достанет кулачок из кармана, оттянет средний палец, и придется ждать следующей попутки.

Водила гоготнул.

— Мы тебя нижайше просим, особенно девушка. — Пара сотенных купюр переместилась в плоский ящичек на дверце. Перемещение не осталось незамеченным. Старшина деловито нахмурился, искоса глянул на водителя.

— Только до трассы, — напомнил Максимов. — Дальше сами. Не робей, старшина, Российская армия должна оказывать содействие мирному населению. Посмотри на нас — мы же месяц по тайге блуждали, города не видя, на тебя вся надежда.

Водила с лычками ефрейтора простодушно загоготал. Приподнялся, вытянув шею, чтобы лучше рассмотреть девчонку. Девчонка высунула язык. Пацан совсем развеселился.

— В машину, — лаконично скомандовал старшина. — До трассы двенадцать верст, дальше не повезу…

И все двенадцать километров она сидела на подпрыгивающей лавке, вцепившись ему в рукав, боялась поднять глаза. По мнению Светки, очевидно, вся Российская армия сплошь и рядом состоит из сексуальных маньяков. Мнение спорное, однако даже Максимову в этой компании стало не по себе. Дюжина откровенно замерзающих пацанов (на летнюю форму перевели, а про снег забыли), с автоматами между колен — тощих, толстых, большеглазых, монголоидных, светлых, чернявых — сидели в гробовом молчании и жадно поедали глазами Светку… Когда машина остановилась вблизи какого-то населенного пункта, и старшина из кабины проорал, что пора проваливать, она первой махнула через борт (проворный сержант успел подставить ладонь под попку) и нетерпеливо запрыгала.

— Мирного неба, ребята, — пожелал Максимов и покинул задушевную компанию. «Газон» затарахтел к месту постоянной дислокации, а две усталые фигуры поплелись на асфальтовую дорогу, по которой регулярно проносились машины…

Не так-то просто спрятаться в полуторамиллионном городе. До станции Инской, являющейся центром Первомайского района, добирались на каком-то странном техническом изделии. Изначально — лет сорок назад — данное изделие называлось «Москвичом-408». Теперь хозяин — подвижный пожилой человек — переоборудовал это чудо под станцию мобильной сантехничекой помощи и оказывал на ней услуги населению. Дважды переспросив, не требуется ли симпатичным молодым людям что-нибудь экстренное — трубу, например, заварить или кран поменять — старичок все же согласился довезти их до станции и даже денег не взял. Сварочный аппарат, занимающий полсалона, изрядно намял бока. Куда податься? — вопрос потяжелее гамлетовского. К Фикрату — требуется подход. Напрягать Завадского — бессмысленно, пока не появятся хоть какие-то доказательства. Он и так придавлен, бедненький. В прокуратуру, ФСБ… МЧС? Так, мол, и так, уважаемые чиновники, грядет стихийное бедствие, не пора ли пошевелиться? Не пошевелятся. Подумаешь, кандидат-убийца. Лишь бы мэром был хорошим. А к своим и вовсе бесполезно обращаться — попрятались по знакомым и балдеют, что на работу ходить не надо…

Прячась подальше от людских глаз, игнорируя виадук, они путями переползали горловину станции, направляясь к стрелочному заводу. На запасных путях теснились составы — цистерны, рефрижераторы, банальные товарные вагоны.

— Смотрите, Константин Андреевич, — обнаружила Светка, выбираясь на четвереньках из-под нутра ходовой части. — Настоящая теплушка. Как в картинах про войну. Давайте залезем? Отдохнем минуточку?

Ближайший путь действительно оккупировали пустые платформы, замыкаемые тривиальной советской теплушкой — дощатым вагоном с пустотой посередине и доской на уровне груди. Груз доставили по месту назначения, разгрузили, а состав за ненадобностью отправили на долгий запасной путь. До лета точно простоит.

— Теплушка про войнушку, говоришь? — задумался Максимов. — Согласен, Светка, полезли. Полчаса разрядки, но никаких, предупреждаю, любовных баталий.

— Ну, вы и скажете, Константин Андреевич, — покраснела Светлана, хватаясь за ржавые скобы. Он подсадил ее за узкую, хрустящую от грязи талию.

В вагоне царило запустение. В левом отсеке, отгороженном от прочего пространства подобием двери, имелись ржавая буржуйка, нары, заваленные слежавшейся соломой, обрывки газет, березовые чурки, почему-то фуфайка с запахом честного пота. Стены законопачены, но как-то не совсем жарко.

— Как уютненько здесь… — бормотала Светка, забираясь на нары. Максимов завалил ее соломой, она свернулась, заулыбалась. Заблестели в полумраке глаза.

— Между прочим, Светка, ты уже дважды спасала меня от неприятностей, — вспомнил Максимов. — Не такое уж ты избалованное дитя эпохи.

— Спасать от смерти — это, по вашему мнению, спасать от неприятностей? — лукаво заметила девица. — Хорошенькая, однако, неприятность — смерть… А в принципе я страшно избалована, Константин Андреевич. Лопаты не держала, за станком в мороз не стояла, теплушки только в фильмах видела. Да и не смотрим мы сейчас такие фильмы. Отстойно это. Спросите у наших ребят, кто такие Гитлер, Троцкий, Сталин — умрут, не скажут. Про Наполеона худо-бедно вспомнят или про этих, как их — героев МЧС — Противоминина и Противопожарского… А кто такой дедушка Ленин?

— А завтра у него, между прочим, день рождения. А вчера у дедушки Гитлера был.

— Да что вы говорите? — страшно удивилась Светка. — Ну, мы и попали… А знаете, вот лично мне плевать с высокой колокольни.

— Да лично мне — оттуда же, — пожал плечами Максимов. — Даже в детстве не увлекался высокой идеологией. Но на теплушках в армии вдоволь накатался… Технику сопровождали из Европы на Дальний Восток. Едешь, бывало, с Украины, горилку попиваешь, яблочки грызешь — а они уже не лезут, вот и швыряешься яблоками в деревенских девчат — те стоят на пригорке, такие хорошенькие, платочками машут, а мы в них яблоками, с размаху, как цветами. Бабоньки визжат, пугаются… — Максимов мечтательно заулыбался, вспоминая суровую службу.

— А потом удивляемся, почему на Украине москалей не любят, — сообразила Светка. — Надо же додуматься до такого: яблоками — по бабам… Слушайте, Константин Андреевич, а почему бы нам буржуйку не затопить? Не заметит никто, а заметят — мы их подальше пошлем…

Но удовольствие быстро закончилось, когда бредущий вдоль состава старичок в железнодорожном бушлате услыхал болтовню и разорался:

— А ну, пошли отсюда, бомжи вонючие!.. Ишь, облюбовали местечко, а после вас люди ездить будут!.. Да я полицию сейчас вызову и берданку принесу!.. Кыш отсюда, кому сказано?

— Дедуль, — высунулся Максимов, — да не бомжи мы, а моржи. Будь человеком…

Но быть сегодня человеком старичок отказывался категорически. Злой и мятый с похмелья, топал ножками и орал, что моржам место в проруби, а не в порядочном вагоне, что он уже бежит за путейцами — они как раз неподалеку рельсу выворачивают. Ишь, устроили тут лежбище, котики, блин! Потрахаться им, видите ли, негде!

— Дедуль, не вопи, мы уже уходим, — миролюбиво сказал Максимов. — Чего ты такой агрессивный — старуха ночью отказала?

— Терпеть не могу таких крикливых зануд, — сварливо бурчала Светка, ныряя под вагон. — Неужели по нам не видно, что никакие мы не бомжи?

Максимов деликатно помалкивал. Бомжи от порядочных людей отличаются в первую очередь состоянием внешнего вида. А о каком состоянии можно говорить после упорного кувыркания по грязи?

На стрелочном заводе их вроде бы не ждали. Устроиться мастером? Светлану определить в крановщицы? В общаге пожить? За молоко бесплатное поработать?

— Между прочим, насчет общаги, — вспомнила Светка. — Почему бы нам не сделать передышку в студенческом общежитии? Я не имею в виду университетское. Есть прекрасная общага института геодезии и картографии — в такой дыре, что подумать страшно.

— Ты гуляешь по общежитиям? — покосился Максимов, притормаживая перед маневровым. Спаренная зеленая каракатица с лязгом прокатила мимо.

— Димкин друг обретается в общаге, — поежилась Светлана. — Хороший интеллигентный парень. По вечерам у них горячие диспуты на философские темы…

— Это в институте-то геодезии? — усомнился Максимов.

— Ну, не совсем чтобы философские… Но интересно. Приходят люди, каждый со своим… Девчонки вертятся… К Антону знаете как девчонки липнут? Проходу не дают. То одна супчику принесет, то другая штаны залатает. Знаете, сколько наших там уже полегло? Он и на меня пытался глаз положить, да Димка вовремя увел…

— Гарем, что ли, содержит?

— Вроде того. — Светка как-то стыдливо улыбнулась. — А что такого? Вы не знаете, но пролетарский писатель Максим Горький тоже содержал маленький гарем. В его доме проживали две жены — бывшая и нынешняя — плюс любовница. А советская власть не возражала. Я сама это в телевизоре видела.

— Потрясающий интеллектуальный багаж у тебя, детка, — оценил Максимов. — А книжки пролетарского писателя ты читать не пробовала?

— Не-е… Девчонка одна у нас пробовала. Тоска, говорит, зевотная.

— Жаль. А так бы знала, что на дне мы с тобой уже были.

— Да не ширяются они, — фыркнула Светка. — Нормальные, приличные ребята. Антоха с комендантом дружит — сделает нам отдельное жилье… — Она зачем-то опустила голову (Максимов насторожился). — А если пива с собой принесем, то нас вообще как родных встретят…

Очевидно, от сумасшедших событий он совсем умом тронулся. Она тащила его за переезд, где время от времени тормозили частные автобусы, а он почти не сопротивлялся. Общага так общага, лениво думал Максимов. Никто не будет вести за ними охоту на территории института геодезии и картографии (а также аэрофотосъемки). Невозможно зафиксировать всех приятелей Димы — нет на это ни времени, ни сил… Езда через растянутый город его совсем сморила. Двери общежития, пестрящие объявлениями, предъявление паспорта равнодушному вахтеру, обшарпанные перила. Пакет с тремя литрушками «Рубера», стучащий по коленке… Запах пота, визжащие девицы, записной красавчик в шортах-шароварах, обволакивающий взглядом Светку. «…Точно — ты же с Димкой была. Как он там — ничего? А это что за мужик такой?.. Неприятности, говоришь?.. До вечера?.. Да расслабься, Светка, не гони — видишь, комнатка впритык к нашей? Как раз две кроватки. На фиг нам комендант? Эдька с Генкой на неделю домой уехали, живите хоть до вторника… А ты не промах, мужик, за пивасик, как говорится, отдельное спасибо…»

Столпотворение началось буквально тут же — словно их и ждали. Пробило пять. Светка убежала мыться — в жалобное подобие ванной комнаты, в которой начисто отсутствовала ванна, зато имелась половинка унитаза, рукомойник и отгороженный угол с намеком на душевую. В отсек общаги входили этот самый туалет, короткий коридор и обе комнаты. В одной гудели отдыхающие, в другой — куда насилу вставали две кровати — Максимов шоркал верхнюю одежду (а то как-то странно смотрят случайные встречные) и ждал, пока Светка намоется. За двойными приоткрытыми дверьми действительно проводились идейные баталии. Писк придавленных девиц горячо способствовал. Звенели кружки под мелодичные распевы «квинов».

— Да в нем грузинская кровь мозгам покоя не дает! — жаловался на ретивого преподавателя студент.

— А косит из себя — само смирение, — жаловался другой.

Третий пьяно вещал, выпадая из контекста беседы:

— Да х-хватит вам б-болтать о г-голосе крови и г-генах, оп-пределяющих г-генотип!.. Дед Гитлера — еврей, д-дед и бабка Ш-шамиля Басаева — русские!.. Г-где система, объясните мне? Все мы, л-люди, одинаковые…

— Бред! — гулял по общежитию красивый тенор Антона. — К черту вашу политкорректность! Не берите вы отдельных представителей!.. Русские — раздолбаи, чукчи — бухарики, евреи — жадины, немцы — занудины и чистоплюи, чеченцы — головорезы, негры — рэперы, бандиты и тунеядцы!..

«А чиновники сидят в кабинетах, — добавил про себя с улыбкой Максимов. — А лошади скачут по полям, ржут и потребляют сено».

Компания выплеснулась в коридор — покурить. Заглянул Антон — с интересом обозрел пустые кровати.

— Чего сидим, мужик? Айда к нам?

— Спасибо, — улыбнулся Максимов. — Сил уж нет — ни пить, ни лясы точить.

— Как хочешь, — пожал плечами студент прохладной жизни. Повторно обозрел четыре стены.

— А Ленка где?

— Светка, — дипломатично поправил Максимов, — мыться пошла. Просила не тревожить.

— М-да? — Студент задумчиво почесал буйную головушку. — Ну, привет передавай. Вы не смущайтесь, располагайтесь по-удобному.

Дверь со скрипом затворилась. Максимов отложил обкусанную щетку и свалился на кровать. Что в мире-то происходит? Долго так лежать нельзя, можно уснуть, а уснуть в текущей ситуации — нельзя, можно проснуться на кладбище. Снова червяк беспокойства завозился под черепом. В общагу не придут, но повод ли это послать все подальше? Происходит что-то мерзкое, и вовсе не обязательно Максимову находиться в эпицентре. Он согласен еще полчаса посидеть в общежитии. Ну, сорок минут… Разрываясь от противоречий, Максимов выкопал телефон. Красивый кусок металла. Штучки разные внутри. А стоит активировать — и можно ожидать гостей. Примчатся к общежитию, усядутся на крылечке — хрен прогонишь.

Но вычислят его не сразу. Час с хвостом пройдет. Пока спохватятся, пока начнут пеленговать сигнал. А зона попадания обширная — не только общежитие покрывает. Поколебавшись, он активировал телефон. Зарядка не иссякла — популярный производитель уверял, будто бы хватает на неделю, фактически же хватало — на пять дней. Но и то…

Связаться со своими коллегами он не успел. Пока вспоминал систему, согласно которой имеется возможность услышать родные голоса, телефон вздрогнул. Тренькнул одновременно с вибрацией. Делать нечего. Сказавши «А», говори «Б»…

— Дружок, ты слишком долго испытываешь наше терпение, — заявил раздраженный мужской голос.

— Проблемы? — помолчав, осведомился Максимов.

— Проблемы — у тебя! — прорычал абонент. — И еще у одной куколки, которую в ближайшее время мы начнем вдумчиво трахать! Ты заметь — еще не начали. А начнем ли — зависит исключительно от тебя!

Максимов задрожал — свершилось. Маринка! Не может этого быть! Дочка сыщика — далеко не балбеска, не должна подставиться! Впрочем, сглупить-то могла и подружка…

— Но долго над ней глумиться мы не будем, — откровенно сообщил абонент. — Некогда, дружок. Бритвой по горлу, и в карьер. А такая шикарная брюнеточка…

Брюнеточка? Максимов не поверил ушам. Можно быть, конечно, таким валенком, что не представлять, чем брюнетка отличается от русой девочки… Или не Маринка?

— Слушай, брателла, — строго сказал Максимов. — А ты меня ни с кем не путаешь?

— Не надейся, — хохотнул телефонный «террорист». — Даю трубку.

— Здравствуй, Костик… — тихим голосом вымолвила Екатерина. — Бывают, конечно, случаи и потяжелее, но… в общем, ты понимаешь. Прости, что так получилось.

Ярость врезала по мозгам. Максимов подлетел с кровати.

— Как тебя взяли, идиотка?!

— Тупо, Костик… — Голос задрожал. — Соседку перед собой поставили…

— Извернись, Екатерина — намекни неявно, где тебя держат! Быстро!

Явно намекать нельзя. По шее надают и увезут в другое место. Не глупая, понимает.

— Нет, Костик, — тускло сказала Екатерина, — обращаются со мной неплохо, не психуй. Ногу вот только подвернула, как в прошлый раз. До гальюна с трудом добредаю…

— Еще раз, не понял!

— О чем это ты, крошка? — выкрикнул похититель, отбирая трубку. — Сеанс связи окончен, дружок. Все серьезно, понимаешь? Как у взрослых.

— И какие ваши пожелания? — холодно бросил Максимов. — Деньги, услуги, информация?..

— ТЫ, дружок. Не притворяйся дурачком. С тобой хотят поговорить — завещание можешь не писать (не рассказывайте мне сказки…). Остановку на Выборной помнишь?.. Молельный домик напротив. Сбегай, помолись. Соберись с духом. И ровно в два часа дня въезжаешь на пустырь, что справа от остановки. Глушишь мотор, ждешь. Все. Там тебе предложат благообразное решение проблемы. Студенточку не забудь. А не придешь — для начала отрежем ушко этой милой дамочке. Ну, бывай.

Злость душила. Громоздить засаду в указанном месте — бесплатный номер. Пустырь, невдалеке строительство нового моста. По периметру кусты, свалки, кучка гаражей на косогоре. В отдалении многоэтажки — где на лоджиях не то что снайпера, целую бригаду снайперов посадить можно. Отличное «благообразное» решение. Как же сглупила-то Екатерина? Знают, волки, что не оставит он ее в беде…

Он бессмысленно таращился на дисплей. Куда звонить? В Америке — «911», в Европе — «112», в России… «02» и ту по дурости отменили — ввели какой-то общий — для тех, кто тонет, горит или, скажем, подвергается нападению… Он собрался выключить телефон, бежать, выдергивать из умывалки Светку, однако здорово раздражала информация о вызовах на экране. Удалять необходимо непринятые вызовы. Память забьют — сбои начнутся. Он принялся остервенело стирать сообщения — номер скрыт, постарались, сволочи… Внезапно выплыл номер из числа удаляемых — кто-то еще звонил. Машинально зафиксировал последние цифры, но удаление уже прошло. Десять сообщений долой: снова блеснули цифры. Длинное число, десять знаков. Чертовски знакомое…

Он закрыл глаза. Все в последние дни смешалось в доме… Человек диктует номер, полагаясь на феноменальную память сыщика. Лицо расстроенное, подбородок дрожит. Он сидит в машине, а Максимов стоит рядом, нагибаясь к окну… Фээсбэшник Квасов!

Светка вернулась из умывалки хоть и бледная, но довольная. Ажурная кофточка колом от грязи, а глазенки фосфором поблескивают. Он, ни слова не говоря, сунул ей куртку, которую давно пора бы в хлам, усадил на кровать, натянул башмачки.

— Постойте, Константин Андреевич. — Она отчаянно задергалась. — Вам здесь не понравилось?

— Понравилось, подруга, понравилось… — Он, как маленькой, завязывал ей шнурки. — И друзья у тебя такие порядочные, грамотные, даже посылать неудобно. И кровать мягкая. Но обстоятельства — вот же досада — уже другие…

Он протащил ее на буксире через толпу школяров, обсуждающую свежие тупости государственной политики, что-то буркнул изумленному Антону и погнал девчонку к лестнице. Пусть и ждут Максимова завтра на пустыре, а засечь сигнал с его телефона обязаны. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать уже сегодня?..

Слава богу, на местном рынке процветала барахолка. На нее и вылетели, торопясь к остановке. Тесные ряды, забитые цветастым тряпьем, «родные» китайские лица, вульгарные тетки славянской внешности. Так и ждут, что ты у них что-то приобретешь.

— Держи, — сунул он Светке купюру. — Купи ветровку, шапочку — цвета похуже — и рюкзачок попроще. А я, пожалуй, тоже отоварюсь.

— Это много, Константин Андреевич, — вздрогнула Светка.

— Много — не мало, радуйся. Марш! — Он подтолкнул ее к любимому женскому занятию…

Он приобрел себе куртку из полусинтетики, выданной за последний писк (и верное решение), свернул старую, сунул в мусор. Светка ковыряла в носу, не спеша, присматривалась. Завидев гневную физиономию, задергалась, ткнула во что-то цвета «текила», похожее на греческий хитон. Максимов с отвращением поморщился — ох уж эти неразборчивые бабы…

Едва решив проблему, он сунул сотню какой-то торговке, попросил телефон позвонить — собственного мобильника стал бояться как огня. Накручивал цифры, стараясь ни о чем не думать. Отозвались на втором звонке — скучный мужской голос.

— Это Квасов? — официально осведомился Максимов.

— Это Квасов, — настороженно согласились в трубке. — С кем имею?.. Подождите…

— Это Максимов, угадали.

— Слава богу, я звонил вам…

— Кто бы спорил? Чем похвастаетесь, господин Квасов?

— Трудно хвастаться неприятностями, Константин Андреевич. — Чекист сухо усмехнулся. — Знаете, я почему-то рад слышать ваш голос. Меня зовут Олег Викторович… Вы позвонили — значит, что-то изменилось в отношении моего предложения?

— Во мне проснулась жалость, Олег Викторович, — вырвался ядовитый смешок. — Имеются еще и сопутствующие причины, но это так, пустяк. Расскажу при встрече. Где мы можем встретиться?

— Приезжайте, — оживился чекист. — Народная, 12, квартира 434…

— Странно, — сыронизировал Максимов. — Сотрудники таинственной и самой непредсказуемой на свете организации проживают в домах, где обитают смертные земляне. Я даже догадываюсь, что это большой панельный дом.

— А все же, Константин Андреевич, — проигнорировал наскок Квасов, — с чем связан поворот на сто восемьдесят?

— Сущие мелочи, Олег Викторович. Обычное ружье, висящее на сцене в первом акте. Я отказался от вашего предложения, влез в другое — оно оказалось ничем не лучше. А главное, тема похожая. Как в крупном музыкальном произведении, понимаете, о чем я? Инструменты вроде разные, ритмика другая, нюансы не совпадают, а тема — общая. Ждите, скоро приеду.

Запасы денег, буквально вырванные из пищевода двух балбесов в кокардах, таяли, как эскимо. Прикинув жалкие остатки, Максимов пришел к выводу, что несколько поездок на такси карман еще стерпит. Процедура привычная — выйти на обочину, поднять руку… Что-то знакомое заскрежетало тормозами и прижалось к бордюру. Он недоверчиво наклонил голову, обозрел водителя.

— Пугающее открытие, батюшка… Вы занимаетесь частным извозом? Или это знамение свыше, и вас послал нам на подмогу тот, чье имя нельзя произносить всуе?

— Не богохульствуй, сын мой. — Молодой батюшка перегнулся через коробку передач и распахнул падающую дверцу. — Присаживайся, не удивляйся. И ты, дщерь непутевая, давай запрыгивай.

— Почему это непутевая? — обиделась Светка, пропихивая узкие бедра на заднее сиденье.

— А потому что дети правильные не носятся, выпучив глаза, по улицам и не видят в каждом встречном дьявола… Признайся, доченька, неприятности твои начались после поступка, не очень одобряемого с точки зрения… мм… сама знаешь.

— А чё такого? — вульгарно буркнула Светка. — На танцах дрыгались. Пиво пили…

— С тоником, — усмехнулся Максимов.

— Воистину грешно, — покачал головой батюшка. — А потом добавили, целовались в неположенном месте…

— А где это у вас положенное место? — дерзко выпалила Светка. — В кровати, что ли?

— А приличный мужчина должен жертвовать своим драгоценным временем и здоровьем, чтобы избавить беспутную рабу божью от заслуженной кары господней, — тяжело вздохнул батюшка, включая первую передачу. При этом трансмиссия издала убийственный скрежет, а батюшка — какое-то странное сочетание букв, образующее слово, подозрительно похожее на «черт».

— Истину глаголешь, батюшка, — смиренно согласился Максимов. — Загубил молодость и зрелость. И все — для других, для других… Ты увези нас на Народную, будь уж ласков? Триста рублей.

— Не вопрос, сын мой. — Священник отрулил от тротуара. — Я вообще-то в храм сегодня торопился, но если уж тебе так срочно надо…

Неистощим городской юмор. В мохнатые советские годы выпивали как-то поп и гэбэшник. Хорошо сидели, да и тем для обсуждения — достатком: приход-то не маленький. Нагрузились выше крыши. Беседа жаркая, дискуссионная. Внезапно батюшка прозревает: у него же служба в церкви! Рясу под мышку — и пулей. А чекисту делать нечего, махнул стакан, и — в Ватикан, в смысле, за батюшкой, в церкву. Стоит в углу, наблюдает. А батюшка после литры — сущий проповедник. Вдохновение так и прет. Глаза сияют, божье слово взмывает к потолку, красноречию — трибун позавидует. Заслушаешься. «В ударе сегодня наш батюшка», — шепчутся старушки. «Не в ударе, а в угаре», — поправляет чекист…

Имел ли новый знакомец подобные таланты — утверждать сложно, но машиной управлял прилично и уверенно. Город пролетели как четыре квартала.

— Через дом останови, — попросил Максимов.

— Покемарь на облучке, я — быстро, — встрепенулась Светка.

— Не надо, — возразил Максимов. — Долго кемарить придется. А батюшка в храм торопится, ему свет в массы нести надо.

Распрощались как старинные приятели. Постреливая ядовитой окисью, служитель Бога удалился. А Максимов восстанавливал в памяти забытые окраины. Давно его не заносило в отдаленные северные районы. А здесь ощутимо прохладнее… До нужного дома — две панельные хрущевки, огромная воронка — результат «точечного» землекопания, детский садик и подземный гараж — в дополнение к так называемому элитному дому. Но искомое здание к элитному домостроительству имело такое же отношение, как Максимов, скажем, к Богу. Замшелая «китайская стена» — наследие махрового застоя — девять этажей, четыре арки, пятнадцать подъездов. Облезлые лоджии, крыша утыкана антеннами. Напротив дома какие-то бойлерные, подстанции, горы земли. То есть спрятаться есть где. Вот только нужно ли?

— Залезь подальше и не отсвечивай, — приказал Максимов. — Я один схожу, поболтаю. Если долго будем болтать — позову.

— Не хочу я оставаться одна, — возмутилась Светка. — Скоро темнеть начнет.

— Вот как начнет, тогда и поговорим, — отрезал Максимов. Выбрался из-за угла панельки и по касательной направился к зданию.

Слишком памятны уроки последних дней. Везение спасало, а оно небеспредельно. Он скоро шарахаться будет от каждой дворняжки… Робость обуяла сыщика. Он постоял минуту за будкой подстанции, наблюдая за крайним подъездом. На табличке жирным белым значился перечень квартир. Проделав сложное математическое действие, он пришел к выводу, что искомая квартира находится в третьем от конца подъезде, причем на первом этаже. Обратив взор налево, обнаружил у искомого подъезда два отечественных «жигуленка», лавочку со старушками и прочие подозрительные вещи — в том числе зловещего добермана, гуляющего без поводка. Удивляясь своей робости (если трусишь, то чего приехал?), он по широкой дуге обошел здание и погрузился в погреба и кусты тыльной стороны. Нерешительность прогрессировала. Он прошелся по дорожке, примыкающей к дому, убедился в наличии из каждого подъезда запасного, пожарного выхода (двери, как и положено, забиты досками). Повертелся, отыскивая подходящий инструмент. Спустился к погребам, пошарил по кустарнику, где и отыскал ржавеющий кусок арматуры.

Прежде чем начать ломать, он внимательно осмотрелся, послушал. Не самый посещаемый участок территории. Голые кусты отчасти маскируют. Детишки за углом матерятся, пила у кого-то в гараже повизгивает. Отрывал он бережно и деликатно. Поднажал штырем, выдавил гвоздь совместно с доской. Конец доски пристроил на асфальт, взялся за вторую. Закончив работу, снова осмотрелся, послушал. Сделал узкую щель в двери, бесшумно прокрался в подъезд.

На лестнице остро пахло нечеловеческим духом. Зажав нос, он медленно поднялся к лифту, отыскал справа от сундука с накидной скобой нужную квартиру. Горела лампочка без абажура. Наверху сработали раздвижные двери, загудел лифт. Максимов отступил на черный ход, погрузился в темень. Стукнуло, разбежались двери лифта. Вышел кудлатый «Бетховен» с добрыми глазами, поводил носом, покосился в черный провал и глухо зарычал.

— Шопен, фу! — грозно сказала девочка старшего школьного возраста, натянула поводок и потащила питомца на улицу. Максимов вытер промокший лоб. Такому зверю комнату отдельную нужно. Не в этих же квартирах-«малолитражках»…

Он на цыпочках поднялся на площадку. Направо от лифта… Надавил на кнопку и вдруг остро почувствовал опасность…

— Кто? — спросили за дверью.

— Максимов, — машинально ответил он.

Отрывисто клацнул замок. Чуткое ухо уловило посторонний шум — шорох. Наверху, между площадками. И в тот же миг он все понял. Классическая засада! Не Квасов виноват. И не телефон, с которого он звонил чекисту. Следили за Квасовым — и телефон его стоял на прослушке! По делу Максимова или по собственному — не начал ли этот тип копать под убийство Берегового? — уже не понять. Разговор перехватили. Засада! Группа у подъезда — под кого они там шифруются: под старушку? Под добермана? Группа наверху — для подстраховки (до них Максимов и не должен дойти!). И никому резонно не приходит в голову, что он пролезет черным ходом…

А кто тогда в квартире?

Сидящий внутри, похоже, растерялся. Откуда взялся этот призрак? Открылась дверь, явив неосвещенную прихожую. Нечеткий силуэт повернулся боком, уйдя частично за дверь. Видно, как рука опускается в карман. Похож комплекцией на Квасова, но никакой он не Квасов…

— Проходите.

Уже не шорох за спиной, а резкие клацающие звуки. Вникли в ситуацию, сволочи… Кто-то сорвался с места, несся по лестнице! Пистолет в кармане, но до кармана — как до Эвереста. Он пнул со злости по двери, отбив плечо стоящему за порогом. Человек вскрикнул, выронил пистолет. Он метнулся в квартиру, и как раз в тот момент, когда невидимый убийца снесся на площадку, по инерции врезавшись в лифт, Максимов хлопнул дверью. Субъект, похожий в темноте на Квасова, резко отпрыгнул. Но он схватил его за шиворот, махом ступни выбил почву из-под ног и с треском всунул затылком между стенкой прихожей и холодильником. Там и живи, вояка. И словно почувствовал беду — тысячи иголочек впились в затылок: он рухнул на пол, закрывая ладонями голову. Длинная очередь прошила входную дверь!

— Не стреляй, кретин! — взвизгнула женщина… Женщина?

Но он уже катался по полу и горлом издавал мучительные «предсмертные» крики. Какой артист пропал! Обязаны услышать. Имеются же у них уши, в конце концов?!

Снаружи, похоже, услышали. Уважительно замолчали. Ладно, не пропал артист, теперь не будут гнать, как на пожар… Он поднялся на носки — откуда силушка взялась былинная! — одной рукой сцапал за шиворот вдавленного «Квасова», другой зажал ему рот, приподнял, поволок в комнату. На пороге споткнулся о человеческое тело, чуть не выронил. А вот и настоящий Квасов — печальный, сморщенный, с дырочкой в переносице. Физиономия умоляющая, как в тот памятный день, когда Максимов высказал резкое несогласие с попыткой затащить его в дерьмо… Ярость плеснула в кровь, он забыл про конспирацию, швырнул убийцу на пол. Потный мужик с плешивой макушкой и трясущимися щеками ударился затылком, по привычке полез в карман — забыл, что пистолет уже выронил. Шум отметили снаружи. Сообразили, что на удочку попались. Дверь встряхнуло от добротного пинка. Худая дверь — такой немного надо… Он сцапал подлеца за воротник пышного пуловера, резко вздернул и красивым свингом спровадил в долгий нокаут. Бросил тело и заметался, не замечая, как с костяшек пальцев капает кровь. Метнулся в прихожую — за пистолетом, но опять затряслась дверь, отшатнула от прихожей — дьявол с ним, с пистолетом… Он кинулся на кухню — окна во двор, а там «старушки и доберманы» наверняка не спят, в самоубийцы пока рано. Он бросился в единственную в квартире комнату — теснота страшная, проход узкий, потолок давит… но окна обращены в тыл — на акацию, погреба и гаражи. А рядом взломанная дверь, куда он так предусмотрительно пролез!

Он протопал между стенкой и диваном, смахнул с подоконника засохший кактус, кипу пожелтевших газет (не процветал товарищ Квасов), и когда свалилась дверь от сокрушающего пинка, распахнул фрамугу. На второй заело шпингалет — толстый, толстый слой ржавчины. Вынести стекло своим телом — красиво, как в кино? Это больно. Нет другого тела. Разбежаться надо как минимум. Он вскарабкался на подоконник, саданул по раме ботинком и, потеряв равновесие, полетел куда-то за борт. Высоко-то как… Оказалось, что не очень. Он сумел уцепиться пальцами за карниз, поэтому удар о землю вышел щадящим. Отбив плечо, Максимов покатился в кустарник. Поднялся, шатаясь, решив перенести на ногах болевой шок (ангину ведь переносят на ногах?), побежал через заросли, приземлился, как парашютист, на жестяную крышку погреба, помчался в просвет между гаражами…

Благо за «китайской стеной» городская цивилизация плавно сходила на нет. Котлован с подъемным краном, глубокий лог, остатки частного сектора, погибший в битве с перестройкой заводик древесно-стружечных плит… Он петлял как заяц, пугая добропорядочных мам с колясками и благообразных старушек. Разогнал на задворках какого-то барака компанию подростков, собравшихся вдохнуть «моментального» клея (те подумали, что полиция атакует). Пошел пешком, приводя в порядок дыхание. Сел на лавочку, мило улыбнувшись пенсионеру с тросточкой. Краткий отдых — и назад — искать затерянную Светку. Мечется, поди, меж домов, пытаясь мимикрировать под местную. А может, сцапали Светку. Но если так, то это уже полный улет…

Как говорил какой-то видный ученый, верить в Бога НЕОБХОДИМО. На всякий случай. Если Бога нет, то мы ничего не теряем. Но если же он есть…

Осталось выбрать Бога. Сколько в мире симпатичных религий! Вудуизм, например…

Отдуваясь, на лавочку рядом с ним плюхнулась Светка. С неба свалилась. Дышала, как выхлопная труба. Шапочку-обновку уже сумела потерять, башмачки в грязи, физиономия — средней степени невменяемости. А рюкзак-то новый не потеряла — болтался себе за плечами. Что у нее там, помимо книжек, — пропеллер?

— Вы слишком быстро бегаете, Константин Андреевич… — с какой-то подозрительной ужимкой сказала Светка и булькнула горлом. — Ой, меня сейчас, наверное, вырвет…

Пенсионер на лавочке напротив явно забеспокоился. Сложил газету в трубочку, поднялся и быстро заковылял к родному дому.

— Фу… — сказала Светка, растекаясь по лавочке, — отлегло… Уже не вырвет…

— Любопытно девки пляшут, — заметил Максимов. — А я уж собрался на твои поиски.

— С такими плясками, Константин Андреевич, — простонала Светлана, — вы скоро соберетесь на мои похороны…

— А подробнее? Зачем за мной бежала?.. Нет, пойми меня правильно, Светка, я безумно рад нашей встрече, ты существенно облегчила мою задачу. Но, если память не отшибло, я оставил тебя в соседнем дворе, нет?

— Я сместилась, Константин Андреевич… — Светка отдышалась и начала краснеть. — Там какие-то пацаны сидели, пиво дули. Потом двое так уставились на меня, с претензией… на обладание — я и убежала… Смотрю, а вы за угол длинного дома сворачиваете. Я ж не дура, поняла, что вы с обратной стороны хотите зайти… На лавочку плюхнулась, сижу, жду. Мне просто повезло, что я сидела возле четвертого подъезда, а все произошло у третьего…

— А что произошло? — Максимов невольно заинтересовался.

— Так это же… — Светлана вздрогнула. — Сижу себе на лавочке, никого не трогаю. Доберман какой-то вертится… Потом девица с сенбернаром из третьего подъезда выходит. Стоит, с девчонками соседскими болтает. Доберман сенбернара мутузит… Вдруг бац! — иномарка откуда-то из-за угла выскакивает! И прямо напротив меня тормозит!

— Ты не описалась? — участливо поинтересовался Максимов.

— Описалась, — икнула Светка. — Почти. Но они не за мной приехали. За вами, Константин Андреевич. В мою сторону даже не смотрели — хотя я совсем рядом сидела. Двое выскочили, потом женщина молодая… Чернявая такая…

— Женщина? — нахмурился Максимов. Что-то тихо-тихо застучало под черепушкой.

— Они потом все трое побежали в подъезд, а до этого… — Светка скромно потупилась. — Я успела их пару раз сфотографировать.

— В смысле? — не вник Максимов. — Запомнила, хочешь сказать?

— Да нет же. — Светка налилась стыдливым румянцем и сделалась окончательно похожей на помидор. — Телефоном…

— Ты включала сотовый? А кому я категорически запрещал?..

— Да не включала я, — огрызнулась Светка. — В руках крутила просто. Должна же я что-то в руках крутить!.. А когда машина остановилась, как-то машинально вышло… Они ж не видели меня — дай, думаю… А потом я сразу его выключила, не волнуйтесь, не идиотка же я. Эти трое побежали в подъезд, а я перепугалась за вас и рванула через арку на обратную сторону. А вы как раз бездарно из окна падали — и бежать к гаражам… После вас еще кто-то выпал, заметался под окнами. Но я уже не смотрела — как припустила бежать…

— Включи телефон, — потребовал Максимов. Женщина в числе убийц присутствовала, играя, как ему показалось, далеко не последнюю роль. А то, что голос ее он уже где-то слышал, могло и померещиться…

Цифровое фото на дисплее вышло, честно говоря, отвратительно. И одно, и другое. Впрочем, если всмотреться… Максимов долго всматривался в запечатленные Светланой сценки. Первый снимок — темно-серый «Ниссан» (ни о чем не говорит) как раз остановился напротив «фотографа». Двое лбов во всем темном повыскакивали с передних мест, застыли в целеустремленных позах. Задняя дверь наполовину открыта, виден демисезонный башмачок на платформе. Голова выходящей женщины срезана дверцей. Она и в самом деле брюнетка. На втором снимке что-то более определенное. Мужская часть экипажа показывает спины, направляясь к подъезду. Женщина выбралась из машины, начинает движение. Спина прямая, курносый профиль — привлекательная дама. Одета во что-то строгое, неброское. Челка, скрывающая лоб, прическа-каре, на палец не добегающая до плеч. Лицо обеспокоено, если не сказать взволновано. Или даже встревожено. Но слишком уж размазано. Неважное разрешение в аппарате. И экран маленький. Не могла поближе подойти? Номерной знак запечатлеть? Интервью попросить?

— Ну, ты даешь, Светка, — с невольным уважением пробормотал Максимов. — Слушай, а эту зазнобу ты нигде не видела?

— Абсолютно, — помотала головой Светка. — Ни разу. Знаете, Константин Андреевич, что-то в ней… мм… как бы неестественное.

— Мужик, что ли, переодетый? — покосился Максимов.

— Да нет, не мужик… Не знаю я, — отмахнулась Светка. — Сами разбирайтесь. Почему все я да я?

— Действительно, — рассмеялся Максимов. Взвалили на бедную девочку всю тяжесть криминально-политических разборок в городе… — Дай-ка я еще разок посмотрю.

Нет, не работала сегодня голова. Одно он понимал — имеется в этом снимке что-то загадочное. До боли в глазах он всматривался в зернистое изображение и чувствовал, что мысль, которую он, подпрыгнув, задел за хвост, уже далеко. Не догонишь…

Количество трупов стремительно росло. Екатерину поджидали крупные неприятности. А на дворе быстро темнело.

У Вернера имелась запасная квартира — на случай «глубоких» отсидок, игры в прятки с начальством или, скажем, амурных нужд — если главная жилплощадь находится под контролем прежней пассии, на горизонте образовалась новая, но завязывать со старой по каким-либо причинам не хочется. На этой ли квартире располагался телефон «для связи», Максимов не знал. Адресом квартиры Вернер не делился, по телефону адрес не вычислялся, а еще Вернер уверял, что «пробить» данный номер невозможно в принципе, поскольку блокировку на него ставил едва не лучший радиотехник региона, имевший счастье обучаться с Вернером в одном классе.

Бахвальство Вернера — штука та еще. Но не последний же он кретин — самому себе готовить могилу? С дрожью в пальцах Максимов включил телефон. Сколько человек благодаря ему пострадали? Отбил номер, дождался, пока трижды сработает зуммер, отключился. Опять набрал, повторил процедуру. Тут же прорвался звонок — проклятье! Не мог сотрудник среагировать с такой оперативностью — он не реактивный истребитель.

— Слушаю, — обреченно вздохнул Максимов.

— Условия меняются, дружок, — сказал язвительный мужской голос. — Ты приедешь на пустырь не в два часа дня, а ровно в полдень! Усвоил? А пока мы начнем откусывать от твоей знакомой по кусочку, не возражаешь?

— Задело за живое, придурки? — глухо вымолвил Максимов. — Тупые вы ребята. Десять лбов не могли поймать одного.

— Поймаем, — уверил абонент. — Сам придешь. Не кашляй.

Он не стал выключать телефон. За десять минут не примчатся. Девица между тем поежилась, подняла воротничок и как-то невзначай к нему притулилась. Он выбросил сигарету и как-то ненароком приобнял ее за плечо. Через шесть минут телефон тренькнул.

— Слушаю тебя, командир, — сказал родной и такой далекий голос Вернера.

— Меня пасут, — оживился Максимов. — Телефон, возможно, на прослушке. Батарейка села. Ты уверен, что тебя не пробьют?

— Услышать — могут, — с колебаниями допустил Вернер. — А пробить — не думаю. Я все равно из этой берлоги ухожу. Говори, командир. Ты по плечи в дерьме?

— Мое дерьмо переживет, Шура. Забрали Екатерину. Я в панике, — последняя фраза предназначалась скорее для «слушателей».

Вернер помолчал — как-то тоскливо, напряженно.

— Я понял тебя, командир. Давай поступим так. Через час подходишь к последнему в городе таксофону и набираешь следующий номер: первые цифры — как у твоей бывшей «кировской» подружки; вторые цифры — это вторые цифры номера нашей предпоследней клиентки минус сорок один; третьи — ее же, они совпадают. Вопросы есть?

Предпоследней клиентке — приставучей Людмиле Пущиной, озабоченной пропажей брата (брат нашелся в соседнем регионе) — звонили по четыре раза на дню. Екатерина при этом не присутствовала — в Иркутск летала к умирающей тетушке. За отпущенные на поездку четыре дня тетушка умирать не пожелала (до сих пор не желает), поэтому остается загадкой — какого дьявола Екатерина моталась в Иркутск.

— Я понял, коллега. — Максимов отключился.

В девять вечера, когда от светлого времени суток остались одни воспоминания, он привез Светлану на автовокзал. Загружался павлодарский рейс. Народ толпился у терминала. Обделенные пассажиры штурмовали кассы — возмущаясь, почему места свободные в салоне есть, а билетов — нет. Отдельно грудились бомжи, отдельно водители, отдельно стражи законности. Подошел автобус из Ленинск-Кузнецкого. Из ниоткуда материализовались пожилые тетечки с табличками «Квартиры. Недорого. Посуточно и почасно». Максимов подошел к самой тихой и вроде бы интеллигентной. Она посмотрела на него с доброжелательной улыбкой. Не боится — явно «прикрытая» тетечка.

— Почем? — осведомился Максимов.

— Двести, молодой человек.

— Чего двести? — не понял сыщик.

— А чего почем? — рассмеялась тетечка. — Двести — это час, а сутки — полторы тысячи.

— А восемь часов?

— А это… — гражданка быстро пересчитала в уме, — тысяча шестьсот.

— Ловко, — улыбнулся сыщик. Но тетку, похоже, эта странная арифметика не напрягала. Она пожала натруженными плечами.

— Не хотите — не берите. Но квартиры у нас замечательные — просторные, светлые, чистые. Недалеко от станции метро.

Такое ощущение, словно она их продавала. Не совсем сообразив, зачем в темное время суток заселяться в светлую квартиру, Максимов тем не менее решился.

— Мы на сутки возьмем. Но только, вы же понимаете…

— Вам без оформления, — догадалась тетечка.

— Да, такое дело… — Максимов смущенно ткнул пальцем за спину. За спиной Светлана вертелась на одной ноге и исходила ужимками скромницы.

— Дело-то такое, ясный перец, — понятливо закивала тетечка. — Молодое дело, нехитрое. За вселение без паспортов — триста рублей доплата.

«Иначе говоря, невосполнимый удар по карману. Но ничего, — успокоил себя сыщик. — Коллеги утешат и помогут материально».

Обещанные царские палаты оказались низенькой двухкомнатной хрущобой в двух кварталах от автостанции — на последнем этаже и с невыносимыми условиями проживания. Единственное, что совпало из заявленного, — относительная близость метро.

— Мамочка моя, за что… — задрожала Светлана.

— Ну, вы, того, располагайтесь, — бодренько возвестила тетечка и собралась бежать. — Лучше все равно не найдете. Без паспортов-то…

И исчезла, как Мефистофель во мраке безлунной ночи. Лампочки в подъезде практически отсутствовали.

— Ты только тараканов сильно не дави, — предупредил Максимов. — А то осерчают, устроят нам Ватерлоо.

— Вы уходите? — Она испуганно вцепилась ему в рукав. — Куда? Зачем?

— На минуточку, — Максимов сглотнул, — позвонить надо.

Они сидели посреди загаженной комнаты — печальные, раздавленные. Вернер потрясенно смотрел в одну точку — изменился сильно, стал каким-то морщинистым, задубелым. Олежка Лохматов тупо бегал глазами по надписям на стенах, беспрестанно шмыгал носом — то ли простыл в преддверии лета, то ли жалобил окружающих. Светлана сидела на трехногом стуле, приспособив под недостающую опору одну из собственных ножек, другая при этом здорово вибрировала и выдавала состояние.

— Это не траурный митинг, — хмуро напомнил Максимов.

Вернер скинул напряжение, постучал по лбу, как бы встряхивая содержимое головы, и посмотрел на мир осмысленным взором.

— Ужас, Константин Андреевич. И ты живешь в этом «Хилтоне»?

— Да нет, бывает хуже, — избавился от оцепенения Лохматов. — Здесь, по крайней мере, стены есть. А то бывают такие квартиры — на глубине двух метров…

— Дай-ка сотовый, — попросил Вернер. Максимов дал. Последовала загадочная техническая операция: сняв крышку и удалив SIM-карту, Вернер извлек из крохотного пакета плоскую козюльку и, пыхтя, принялся впихивать ее вовнутрь. Завершив, вытер пот и прокомментировал: — В твоем аппарате есть подходящий слот — проблем не будет.

— Еще один контролер? — усмехнулся Максимов.

— Не знаю, как точно называется эта штуковина — Валька дал поносить, но что-то вроде рассеивателя сигнала. Работает безукоризненно. Будешь недоступен, как девственница.

— Спасибо, — поблагодарил Максимов.

— А теперь давай подробнее, командир. Кто, по твоему мнению, свистнул Катьку?

— Отморозки, — уверенно заявил Максимов. — Не ФСБ, не другая спецслужба. Не менты. Хотя… Нет, думаю, не менты. И что немного утешает, эти ребята далеко не сократы. Но что нам толку с их недалекости?

— По новой, — тряхнул вихрами Олежка. — Какая информация о похищении?

— Никакой. Только факт. На несколько секунд дали трубку Екатерине. Я попросил намекнуть в неявной форме, где ее держат. Она имела возможность подготовиться — не дилетантка. Понимала, что дадут поговорить.

— И что? — хором вопросили сотрудники.

— Она произнесла буквально следующее: «Относятся ко мне неплохо, не психуй. Вот только ногу подвернула, как в прошлый раз. До гальюна кое-как добредаю».

— Ну и фразочка, — почесал переносицу Вернер.

— Начнем сначала, — начал рассудительный Лохматов. — Про неплохое отношение — это не к вам, Константин Андреевич, это к похитителям. Насчет подвернутой ноги… Где Екатерина Сергеевна в прошлый раз подвернула ногу? В который прошлый раз?

— Понятия не имею, — развел руками Максимов. — При мне нигде не подворачивала. Устойчивая она какая-то.

Все уставились подозрительно на Вернера, который вдруг завертелся на дырявой тахте и сделал такую физиономию, словно ему срочно понадобилось выйти.

— Колись, — могильно вымолвил Максимов.

— А что колоться? — огрызнулся Вернер. — Она несильно подвернула — наутро уже не хромала. Помните, мы отмечали победу над олигархом Синявским в ресторане «Обские зори», что на Октябрьской пристани?

— Смутно, — признался Максимов.

— Так ты наклюкался, как пэтэушник, командир. Любаша брату позвонила — он на тачке за тобой приехал. Ты утром даже название кабака не мог вспомнить.

— А я где был? — удивился Олежка.

— Тебе виднее, — пожал плечами Вернер. — А-а, помню! Ты гарцевал с этакой кудряшкой-куколкой, дышал ей в ноздрю и незаметно подталкивал к выходу. В дальнейшем ты пропал, а явился в наш мир только к обеду следующего дня.

— Я??? — очень убедительно удивился Олежка.

— Короче, — разозлился Максимов.

— А короче, мы с Екатериной пьяные в зюзю в три часа ночи покинули кабак. Посреди набережной она подвернула ногу и села. Признаюсь честно, командир, секса не было.

— А что было? — заинтересовался Лохматов.

— Были слезы… — начал загибать пальцы Вернер. — Были обещания выбросить эти «чертовы каторжные колодки», зеленоглазое такси, холодный компресс, вода из крана и долгая, долгая дорога домой. Наутро она была бледна, но не хромала.

— Разобрались, — облегченно вздохнул Олежка. — Осталось выяснить с гальюном. Неспроста Екатерина Сергеевна это слово произнесла.

— Гальюн — это отхожее место на плавсредстве, — заявил всезнающий Вернер.

— А я вот практически не различаю, — признался Лохматов. — Уборная, гальюн, сортир, клозет…

Максимов поморщился.

— Давайте не будем вникать в тонкие нюансы. Олежка прав — словечко не случайно. Что имеется плавучее в окрестностях Октябрьской пристани?

— Лед еще не прошел, — проворчал Вернер. — А в принципе имеется теплоход «Бородин» — для всяких презентаций и банкетов, теплоход «ОМ-5» — уровнем пониже, какой-то парусник, плавучая дискотека… все они намертво пришвартованы к причалу. Но где гарантия, что имеется в виду именно плавсредство? А вдруг ресторан, стилизованный под плавсредство? А если это местечко не относится к Октябрьской пристани? Длина набережной — три версты. Имеется левый берег со старым причалом. Баржи, буксиры… Имеется порт, где какого только дерьма нет… Извини, Константин Андреевич, но информации негусто.

— Придется идти к похитителям, — пожал плечами Максимов. — Другого не остается.

— Убьют, — печально подытожил Олежка. — А Екатерине Сергеевне легче не станет. Вас всех убьют. И тебя, Светка, убьют.

Светлана сделала большие глаза.

— Зато совесть на том свете не будет мучить, — с сомнением заметил Максимов.

— А вот в этом ты не прав, — возбудился Вернер. — Совесть тебя и там достанет, уж мы с Олежкой на этом свете постараемся. Надо же такое удумать — загубить Екатерину, загубить себя, и говорить про чистую совесть!

— Хорошо, давайте не будем составлять список предполагаемых потерь. Пробуем выжить. У кого достойные предложения?

Светка шмыгнула носом, поменяла ногу и едва не свалилась со стула.

— Есть еще одна зацепка, — вспомнил Максимов. — Правда, слабая. Дай-ка сотик, Светка.

Зарисовки из жизни неопознанных бандитов были тщательным образом изучены, обдуманы и отвергнуты.

— Качество ужасное, — с сожалением отверг Вернер, возвращая телефон. — Дамочка, спору нет, достойна ночи. И про Екатерину — если это одна банда — она должна знать. Но мне ее лицо ни о чем не говорит.

— И мне, — уныло присоединился Олежка.

— А мне с какого-то перепугу показалось, что я ее однажды видел, — задумчиво сказал Максимов. — И голос этой амазонки я слышал…

— Обычное дежавю, — объяснил Вернер. — Со мной такое часто случается. Идешь, бывает, по улице, и полная башка ассоциаций. Хоть из дома не выходи.

— Единственный выход — обратиться в полицию, — заявил Олежка. — Но это условный выход. Капитан Завадский, конечно, испытывает перед вами вину, но обшарить два берега великой реки… Это какой же комплекс вины надо иметь? А какой при этом поднимется шум? А вот еще одно решение с применением полиции — теоретически можно устроить засаду на преступников. И опять же теоретически — схватить отдельных злодеев. Вашим душам на том свете станет гораздо приятнее.

— Давайте лучше спать, — поморщился Максимов. — Не думаю, что этой ночью мы запросто выйдем из тупика.

— Отличное предложение, давайте спать. — Олежка невесело подмигнул откровенно засыпающей Светке. — А наутро нам курочка снесет яичницу…

Город спал, приходя в себя от дневного безумия. Спала хрущевка, мечтая о том, как ее снесут, спали тараканы, недовольные вторжением каких-то двуногих. Спала Светка, разметавшись по тахте. Спали на полу в соседней комнате (или делали вид) Лохматов с Вернером. Один Максимов не спал. Бродяжил по запущенной квартире, бледно освещенной лампочкой в коридоре, корябал остатки обоев, думал. Посидел на грязной кухне, но так и не решился включить надломленную газовую плиту, чтобы поставить на нее заросший окалиной чайник. Вышел на лестничную площадку — покурить. Оставил приоткрытой дверь, чтобы совсем уж не потеряться в темноте, прислонился к стене и в сотый раз изучал фотографии в Светкином телефоне. Обязано проясниться в голове…

Со скрипом отомкнулся замок на соседней двери, осветилась прихожая, заклеенная нормальными обоями, и появился молодой человек в трико. Потом он высунул голову, поводил носом, потом поправил на ногах шлепанцы и вышел из квартиры.

— Ага, не почудился мне тут человеческий дух… Привет, согражданин.

— Привет, — согласился Максимов.

— Ты сосед мой, что ли? — поинтересовался парень.

— Ну да, — вздохнул Максимов. — Вроде того.

— Понятненько, — протянул молодой человек. — Тетя Рита увлеченно занимается бизнесом. Проживает в соседнем доме, а халупу покойного брата сдает случайным лицам… Слушай, случайное лицо, у тебя пива случайно нет?

— Откуда? — удивился Максимов. — Даже водки нет. Могу закурить дать.

— Да не курю я… — Парень сильно расстроился. — Пива бы сейчас…

— Так сходи купи. Киоск через дом.

— Денег нет.

Молодой человек помолчал и конкретизировал:

— Зарплата будет завтра, а работа — каждую ночь. Утром программу нужно сдать — обещал начальству. Уломался — жутко. То комп зависнет, то данные не сходятся. Кофе не пробирает, а сидеть — до утра. Тоска, в общем, сплошная…

— Интересная у тебя зависимость, — невесело посмеялся Максимов. — Без пива душа работу отвергает. Мне бы такую работу. А где ты, если не секрет, трудишься?

— Да, в «Телесоте». — Парень раздраженно отмахнулся. — Программки для них клепаю — от рассвета до рассвета. Зарплата хреновенькая, а что делать? Двадцать часов перед монитором. Для меня холодное пиво — это что-то вроде молока за вредность. Ну, ладно, мужик, извини за беспокойство, буду помирать.

— Постой, — шевельнулась идейка в голове. — А у тебя с компьютерными причиндалами все в порядке? Вот смотри — картинка в мобильнике. Сможешь прокрутить через комп?

— А что же не смочь-то? — покосился на горящий дисплей сосед. — Причиндалов хватает. И переходник имеется, и принтер цветной, и программка соответствующая. Вот только пива нет…

— А глянь-ка, — оживился Максимов. — Изображение уж больно нечеткое. Нормальную фотку сможешь изобразить? Чтобы резкость была, все такое…

— Так не бывает же ничего невозможного, мужик, — мельком глянул на экран сосед. — Глубокой резкости не обещаю, но терпимую фотку можно попробовать. Пять минут работы…

— Так давай же, сосед, трудись, — обрадовался Максимов. — А я за пивом пока сбегаю…

Когда, груженный двумя полторашками «Крюгера», он ворвался в квартиру программиста, принтер уже поскрипывал. Сосед отъехал от заваленного компьютерным хламом стола и радушно распростер ладони.

— Входите, дорогие… Тащи, мужик, стаканы, сполоснем это дело.

— Прости, братуха, некогда… — Максимов сцапал со стола лист формата А4 с цветным отпечатком снимка…

Размазанный профиль брюнетки сделался ближе, обрел недостающую отчетливость. Глаза окрасились лазурью, обрисовался нос, вздернутый на кончике, симпатичная ямочка на правой щеке, там же — родинка с ячменное зернышко, принятая им ранее за дефект изображения… Желание докопаться до сути пробилось сквозь завалы памяти и вырвало такой недосягаемый результат! Брюнеточкой захотелось побыть? Парик, выходит, носим? Или на работу ходим в парике?

Он растолкал храпящего Вернера и кратко изложил итоги ночной работы.

— Я верил в тебя, командир, — похвалил оторванный от сладкого сна Вернер. — Я знал, что ты всегда найдешь выход из безвыходного положения… — и снова захрапел.

— И я того же мнения, Константин Андреевич… — прошептал Лохматов. — У вас такой вид, словно вы краешком глаза узрели бога… Вы уже знаете, что нам нужно делать?

Он понятия не имел, что нужно делать. Решения менялись на ходу. Номер Завьялова в мобильной телефонной книге должен сохраниться. Конечно! Завадский диктовал рабочий и домашний номера Завьялова! Он лихорадочно пролистывал телефоны. Есть! Пошел сигнал — в престижном центре, в уделанной благоустроенной квартире, на тумбочке близ супружеской кровати зазвонил телефон…

— Слушаю… — раздался хриплый и безобразно злой голос рубоповца.

— Александр Анатольевич, — строго сказал сыщик, — ты должен немедленно побросать все свои дела и предоставить нужную информацию. Извини, что разбудил.

— Представься, — хрипнул Завьялов.

— Максимов. Но это не повод бросать трубку, Александр! Дело серьезное.

— Провались ты… — выругался боец не очень видимого фронта. — Выкладывай, да быстрее.

— Не секрет, что государство прислушивается к мнению своего народа, — абстрактно начал Максимов. — Я имею в виду специальные технические средства. Но, представь себе, бывает, и народ прислушивается к мнению государства. Ваши работники периодически обедают в тихой, симпатичной точке близ Оперного, верно?

— Ну, некоторые, да, — признал Завьялов. — Мы же там были с тобой…

— Обсуждают рабочие вопросы… Твой домашний телефон не фонит?

— Нет.

— Продолжаю. Голубоглазая официантка — ты называл ее Людмилой — имеет вредное свойство подсовывать клиентам вредных «насекомых». В данный момент расследуется дело об убийстве по приказу кандидата в мэры Харитонова как минимум шести человек. Это известные тебе Береговой, Гаджиев, работник ФСБ Квасов, журналист Шустрый, подруга журналиста Квасова, а также хороший паренек, влезший не в свое дело.

— Ты что, офонарел? — простонал Завьялов.

— Не придуривайся, — сказал Максимов. — Сказки будете рассказывать населению. А отдельным его представителям — не надо.

Завьялов молчал.

— Я не прошу тебя приезжать к нему на «вороне». Будем реалистами. Твою контору проблемы мэрии волнуют в последнюю очередь. Упомянутая секс-бомба с часовым механизмом имеет отношение к убийству работника ФСБ Квасова, покушению на жизнь некоего Максимова, а также к похищению сотрудницы агентства «Профиль» Екатерины Симонец. Об отношении говорят фотографии. Оспаривать смешно. Некто Харитон… в миру предполагаемый мэр города Харитонов делает все возможное, чтобы убрать свидетелей. Свои люди в полиции, в ФСБ, других конторах… Большие интересы в ОРБ… Признайся, одноклассник, за кого собрался голосовать?

Молчание в сотовом эфире — штука втройне чувствительная.

— Чего ты хочешь, Максимов? — Завьялов, похоже, расчувствовался.

— Местопребывание некой Людмилы. В крайнем случае — место ПРОЖИВАНИЯ. Армянин, владеющий заведением, надеюсь, не работает на Харитонова? Обязан он знать адреса своих работниц — даже временных? Согласен помочь, Шурик? И сунь подальше свой снобизм, очень тебя прошу. Тряси армянина.

— Хорошо, — поломавшись для приличия, согласился Завьялов. — Жди звонка.

Медленно, словно скелет из заброшенной могилы, сел на матрасе Вернер. С небольшой задержкой то же самое проделал Лохматов.

— Ширятся ряды добровольных помощников? — поинтересовался Вернер.

— Вся надежда на твоего тезку, — бросил Максимов. — Сидим, ждем.

Информация поступила через двадцать минут. Проснулась Светка — уселась, скрестив ножки, подперла подбородок кулачком, уставилась на сыщика мутными глазенками. Официантку звали Людмила Шадрина. Испуганный Леон Манукян, исправно гоняющий с исторической родины контрабандный спирт, чистосердечно признался, что Людмилу месяца четыре назад навязал в заведение некий ответственный работник департамента энергетики, жилищного и коммунального хозяйства мэрии. Поработает, мол, у тебя недельку дальняя родственница, ты уж ее не обижай и график ей создай по возможности щадящий. Учится девушка, уроки учить надо. Леон же запущенной стадией кретинизма не страдает, быстро просек, что обучается девица ровно так же, как его собственный отпрыск, то есть никак. И словно почувствовали, демоны: явился в один прекрасный день гражданин с удостоверением и тонко намекнул, что халяву с контрабандным спиртом можно и прикрыть. До того тонко намекнул, что толще и некуда…

В завершение сумбурного рассказа прилагался адрес официантки. Улица Революции за театром «Красный факел», дом такой-то, квартира такая-то — и вроде бы девица по данным координатам действительно проживает. Мужа нет, но с партнерами все в порядке.

— Завьялов, ты практически святой, — возликовал Максимов. — Нет, серьезно, Шура, бесконечно тебе признателен. Буду жив — с меня простава.

— Назревает операция, — сделал вывод из горящих глаз начальства Вернер.

Гордо приподнялся с четверенек Лохматов.

— Приятно сознавать, что ты не битая карта… — и побрел чистить зубы. Пальцем.

— Господи, — сказала Светка, — какая несусветная рань.

— А ты вообще остаешься, — сказали все хором.

Максимов посмотрел на часы. Начало третьего.

Короткие перебежки по ночному городу — занятие для закаленных сыщиков не диковинное. С холодом можно справиться. Но куда уж приятнее посапывать дома на привычно продавленной кровати — обнимая подружку или подушку, не ожидая пули в затылок и не шарахаясь от собственной тени!.. Мерцала тусклая лампочка в подъезде — вот-вот перегорит. Лохматов, подпрыгивая от холода, обходил дозором ближайшие этажи. Максимов вынул пистолет с двумя боевыми патронами (и одним холостым), грел рукоятку обеими руками, ствол в потолок — замер у двери. Вернер, впервые оробевший от общения с женским полом, мялся напротив дверного глазка и проигрывал сцену знакомства. За дверью стояла тишина. Два часа пятьдесят минут. Спят усталые брюнетки и партнеры.

— А может, сам, командир? А мы тебя прикроем. — Вернер начинал волноваться. Прикладывал ухо к двери, с надеждой смотрел на старшего.

— Ну, уж хренушки, — помотал головой Максимов. — Во-первых, не хочу, во-вторых, не буду. Знает она меня, Шура… Ты звони, звони, сделай же хоть что-нибудь общественно полезное…

У Вернера назревали досадные перебои с храбростью. Продолжительное время он с неприязнью смотрел на собственный палец, затем приложил его к кнопке звонка.

— Командир, слиняй-ка в сумрак. Не видишь, глаз объемный…

Горим на всякой мелочи… Максимов отступил в полумрак. Надсадно дребезжал звонок…

— Вы, что, с ума там посходили? — раздраженно ворчала хозяйка, шлепая тапками. «Узнаю этот голос», — напрягся Максимов. — Ну, что случилось? Кто?

— Людмила, блин, это от Харитона! — прорычал на весь подъезд Вернер. — Ищейку частную грохнули, девчонка в бегах!.. К Харитону велено тебя доставить!..

— Да что ты орешь, придурок… — отомкнулись запоры под шипение рассерженной гадюки. — Какого хрена ты сюда приперся? Иди в машину, скоро выйду…

Захват был корявый и болезненный. Вернер вломился в квартиру и получил железным кулачком под дых. В узком проходе не развернуться. Смазливая блондинка в махровом халате среагировала стремительно, но мешала теснота — бич панельного жилья. Гудящий от боли Вернер накрыл мерзавку, как мухобойка муху. Та пыталась трепыхаться, но быстро скисла. Лохматов оттолкнул Максимова, рухнул на тех двоих сверху, мельтешили конечности. Максимов помчался в спальню, где не исключались сюрпризы. Сюрприз пытался выбраться из «французской» раскладушки, в которую трансформировался пузатый пружинный диван — подвывал от ужаса, тянул за собой розовое клетчатое одеяло, чтобы закутаться…

— Стоп, — сказал Максимов, поднимая пистолет.

— Не стреляйте! — заверещал сюрприз, упало на пол одеяло, и стало интересно. У сюрприза были пухленькие ножки, крохотная грудь и незавидный рост. Барышня — с зеленеющей от ужаса миловидной мордашкой. Дело в принципе житейское. Но глаз радует.

— Очень приятно, милая дама, — Максимов опустил пистолет, — главным образом за то, что вы не мужчина.

— Не подходите! — визжала «партнерша», но он был обязан подойти. Он поднял одеяло, чтобы накинуть на трясущиеся плечи, но передумал — прикрытая нагота придает уверенность, а это сегодня ни к чему — отбросил одеяло на кровать, сжал барышню за руку.

— Попробуй только взбрыкни, — и потащил через коридор в ванную. Лохматов там как раз сокрушался над разодранным рукавом, а Вернер заламывал руку официантке.

— О-го-го, — изумились оба.

Максимов запер толстушку в ванной. Не взломает — если дружит с головой. На всякий случай он запер входную дверь на все запоры и пригласил всех присутствующих в гостиную.

Допрос был пристрастен и максимально упрощен. Мерзавку бросили в кресло, даже не пытаясь поговорить по-доброму. Халатик разошелся, и предстали весьма недурственные формы.

— Закройся, бесстыдница… — закатывал глазки Лохматов.

Но закрываться, к сожалению, было нечем. Руки дамочки прижались к подлокотникам — любое движение влекло немедленную кару. Вернер фиксировал запястье ремнем, второе держал Лохматов — а у той не было сил дрыгаться — рассудок застилал страх. Максимов вытянул из халата поясок и, хищно урча, привязывал к креслу вторую руку.

— Итак, Людочка, что у нас сегодня в меню? Заливные потроха? Мозги с обоями?

— Мозги, — усмехнулся Лохматов.

— Точно. — Максимов приставил пистолет к дрожащему виску и с нажимом совершил вкручивающее движение. — И самое страшное, Людочка, что все происходящее — никакая не шутка. Вы меня довели. Клянусь — всего один неправильный ответ, и я стреляю!

— Живо отвечай, сука! — взревел в перекошенную мордашку Вернер. — Где похищенная женщина?!

Максимов взвел курок.

— Не знаю… — простонала помертвевшими губами женщина. — Это не ведомство… Наши отказались… мы не занимаемся похищениями…

— Ваше ведомство занимается убийствами, — с давлением в голосе произнес Максимов. — Дело хозяйское, Людочка. Будь здорова.

— Постойте… — Ее подбросило, словно уже начинались конвульсии. — Харитонов подвязал Искитимскую братву… Люди Махаона… Тупые отморозки, у них стволы…

— Женщина где?! — рычал Вернер.

— Я не знаю… С ними Синельников разговаривал по телефону…

— Кончай ее, командир, — махнул рукой Вернер. — Пойдем к другому дому.

— Не надо… — задыхалась от полной неприемлемости решения блондинка. Ямочки на щечках становились морщинами, родинка пропала в складках. — Синельников назвал это место, но я не помню… Какой-то «Золотой…»

— Точнее, Людочка, — дышал в ухо Максимов. — Попробуй показаться убедительной.

— Да я ее вот этими руками за Катьку удушу! — взорвался Вернер, схватил простыню и набросил на худое горлышко.

— Точно, «Золотой…», — хрипела придушенная блондинка. — Не помню слова… «Гедеон». «Гиацинт»…

— Гальюн, — ухмыльнулся Олежка.

— Да, наверное, «Гальюн»… — сипела теряющая связь с головой блондинка.

— Ты что, идиотка, охренела! — хрипел от бешенства Вернер. — «Золотой гальюн»? Ты соображаешь, что несешь?

— Я все понял. — Максимов с облегчением вздохнул и убрал пистолет. Рухнул на постель, хранящую тепло двух женщин, — «Золотой Галеон» — бывшая угольная баржа на дебаркадере. Между станцией «Речной проезд» и гостиницей «Обская долина». Полторы версты от Октябрьской пристани.

— С нее еще заезжие звезды выступают! — сообразил Олежка. — Я ходил в июле на «Чайф» — с одной… хотя и неважно.

— Там не только сцена, — вспоминал позабывший про недавнее бешенство Вернер. — Дорогущий кабак, дискотека, складские помещения целого ряда фирм…

— А Екатерина нам, глупым, дала двойную подсказку, — смущенно улыбался Максимов. — Действительно, плавсредство — гальюн уместен. Да и слово — чертовски похожее на «Галеон»…

Интерес к блондинке решительно тускнел. «Засланная казачка» перестала дрожать, смотрела на мучителей с ненавистью.

Максимов решился сделать звонок. Для этого необязательно пользоваться сотовым — в прихожей имелся вполне подходящий радиотелефон.

— Прощу прощения, квартира Завадских?.. Мне бы Николая… Ночь, говорите? Так разбудите, в чем проблема?.. Ах, не спит? Сидит на кухне и думает тяжкую думу?.. Здравствуй, Коля, ты уже не на кухне? А-а, жена с трубкой на кухне… Последняя просьба к тебе, Коля. Не мог бы ты запереть в обезьянник двух дамочек и дать приказ не спускать с них глаз? Хотя бы до послезавтра… Что значит, на каком основании? Ишь, какой порядочный, основания ему подавай… Так придумай — ты же мент, а не я! Блондинка Шадрина членствует в банде Харитонова, имеет отношение к убийству Квасова… Ах, ты думал, это я убил Квасова? Бесподобно, Коля. Давай не будем заниматься демагогией, в которую ты все равно не веришь. Улица Революции, 16–48. Обнаружишь двух связанных лесби. Полная изоляция, никаких контактов с внешней средой. Да поторопись, а не то они развяжутся… Нет, мы уже уходим. И еще, Коля, сейчас я продиктую адрес, по которому ты найдешь важную свидетельницу Светлану Стрельченко. Девочка одна, ей страшно. Постарайся, чтобы у девочки не было проблем. И скажи спасибо, что я у тебя ОМОН не прошу.

Просить ОМОН — неразумно и накладно. Жизненный опыт решительно настаивал: хочешь результата — делай сам. На часах без малого пять. Жуткий холод с реки. Ветер пробирал до костей. Заброшенный парк на краю набережной. Весна была затяжная, субботник еще не проводился, поэтому грязи — по колено. Продрогшие кусты жались друг к дружке. По аллеям носилась поземка. В конце парка у разобранного причала вырисовывалась баржа, превращенная в развлекательный комплекс. Возвышение для сцены напротив кормы, занавес сняли — красовались массивные опоры с уходящей в глубь «кулис» деревянной конструкцией. Продолговатая рубка, оборудованная в ресторан, просторные палубы. Никаких мероприятий в данный момент на «Галеоне» не проводилось — сооружение «сезонное», и даже ресторан с начала октября закрыли на капитальный ремонт. Кто хозяин этого современного развлекательного центра, оставалось догадываться. Однако вероятность угадать была достаточно высока — иначе не чувствовали бы себя обитатели «ковчега» в полной безопасности…

Милиция в этот уголок причала — ни ногой. За полчаса, проведенных в буранной засаде, ни один патруль не проехал мимо. Безлюдно — как после ядерного взрыва.

— Командир, еще немного — и выписывай нам премии посмертно… — стучал зубами Вернер.

— Пойдемте же в атаку, Константин Андреевич, — занудствовал Олежка. — Суставы не гнутся, рассмешим же ребят…

Максимов выжидал. Бросаться очертя голову может только ОМОН. Но у них оружие, бронежилеты, и за плечами — мощь государства. Он сделал единственную уступку — разрешил подойти поближе. Новая позиция — за горой автомобильных покрышек. К первомайским праздникам откроется картинговая трасса — крутая замкнутая петля, выложенная этими самыми покрышками. Главные полдела уже сделали — привезли и бросили…

Терпение вознаградилось. Появились часовые, которых он никак не мог высмотреть. Выдвинулись из-за палубы, колебались в студеном воздухе. Их было двое, и с чувством ответственности у парней, похоже, не задалось. Предпочитали сидеть в помещении. Закурив, они дали кружок по палубе и скрипучим трапом спустились на причал. Характерные ребята — плечи широкие, кругозор узкий.

— Дубак-то какой, Эдька… Ну ее на хрен, пошли обратно…

— Щас пойдем. Давай облегчимся…

Справлять нужду на пронизывающем ветру желания не было. Часовые засеменили под защиту автомобильной резины, которой здесь бесконечное множество. Окурок перелетел через горку покрышек и упал Лохматову на голову. Олежка судорожно тряс вязаной шапочкой, скрипел зубами — ладно, парни… Качки дружно пристроились к горке, забрались в штаны. Наезд ошеломил, как нападение на Перл-Харбор! Яростный бросок, и никакой жалости. Самый подходящий момент — когда справляется нужда, человек беззащитен. Качки хрипели, запоздало махая руками. Вернер разминался, как на боксерской груше, торопясь согреться. Олежка не отставал — у него имелся разряд по дзюдо, сомнительное дворовое прошлое и прожженная шапочка. Максимову в этой куче нечего было делать — стоял, следил за ситуацией на барже. Качкам изрядно наломали бока. Они пытались подняться, но это был полный абсурд. Внутренности отбиты, губы в крови.

— Вы чего?.. — булькал кровавой пеной самый живучий.

— Замерзли, — простодушно объяснил Максимов. — Желаете еще?

— Нет…

— Тогда по-быстрому, ребята. Сколько вас, таких, на «Галеоне»?

— Четверо…

— С вами?

— Без нас…

— Пираты хреновы… — мстительно бормотал Олежка. Он явно не согрелся.

— Женщина где?

— В трюме…

— Отвечай нормально, когда с тобой разговаривают… — угрожающе рычал Вернер. — Что такое трюм?

— Трюм — это внутреннее помещение корабля под нижней палубой, служащее для установки механизмов и размещения груза, — популярно объяснил Олежка. Вернер резко повернулся.

— По-твоему, я не знаю, что такое трюм?

— А зачем тогда спрашиваешь?.. Отвечай, придурок! — пнул Олежка полудохлого качка. — Что такое трюм?

Тот собрался ответить, но внезапно разразился кровяным кашлем и не мог остановиться. Он издавал лишь невразумительные звуки. Второй и вовсе походил на глистатого леща, вытащенного из воды. Самое понятное, что можно было различить, — это «пустой склад».

— Шут с ними, сами разберемся, пошли, — бросил Максимов.

Не много ли чести для беззащитной женщины — шесть здоровых ребят? Но временный успех уже кружил головы. Лохматов с Вернером торопливо вооружались — под мышками у качков имелись компактные автоматики, похожие на «узи». «Развлекательная» баржа по-прежнему хранила молчание, а время неумолимо отмеряло минуты. Короткие перебежки. Пустое пространство перед трапом, помост на верхнюю палубу… Глыба ресторана возвышалась, будто айсберг: нижний этаж затянули полиэтиленовой пленкой, на верхний набили утеплитель и кое-где — декоративную планку. К июлю не управятся с ремонтом…

Едва ли через ресторан можно было попасть в складские помещения. Как-то сложно. Должны быть другие пути. Палубу порядком захламили. Растерзанные мешки с известкой, брусья, рейки, разбитые строительные козлы. Самый настоящий спасательный круг, приспособленный ремонтниками под место для отдыха. Ломы, лопаты, обросшие раствором…

Вернер первым обходил надстройку. Слева танцевальная площадка, справа открывалась пристройка к ресторану, снабженная железной дверью. «А ведь оттуда, вероятно, и пришли охранники», — мелькнула верная, но запоздалая мысль. Вернер старательно ловил ворон — мощным пинком распахнулась дверь (не такая уж она и толстая), образовался здоровенный шкаф! Вернер от удара по плечу выронил автомат…

Обе стороны пытались исправить допущенные ошибки. У качка работа над ошибками выходила грамотнее. Он был неповоротливым, но думал быстро. Вернер получил в лоб и громко пересчитывал доски на палубе. Амбал прижал кулак к бочине, прыгнул в стойку. А дальше все неслось стремительно, как с горки. Лохматов выдернул автомат из-под полы, Максимов выхватил «вальтер». Амбал был, похоже, безоружен, сделал впечатляющий прыжок, с жутким грохотом приземлился, хватая Олежку за грудки — и стрелять уже противопоказано: своего прибьешь! Выпал автоматик… Упал Максимов — нога ступила не туда и проскользнула! Яркая боль в локтевом нерве, и пистолет уже не чувствовался — не было в руке пистолета! Надо подниматься… А Олежка очень красочно болтал ногами, перелетая через леер — не сам, конечно, с помощью крупного дяди! Вода в реке была холодная, и плавучих льдин хватало… Он схватился за ограждение, висел, как простыня, а ублюдок с садистским урчанием колотил Олежку по суставам. Лохматов уже не выдерживал, пронзительно выл… Отрывистый металлический треск, вздрогнул череп — Вернер с лопатой! Такую черепушку пулей не пробьешь! Повторный замах, амбал проворно менял приоритеты, перехватывая черенок. Вернер вторично получил в лоб и считал доски на палубе. Но удар лопатой не прошел бесследно: бандит покачивался, явно тормозил. Он стоял спиной к Максимову, низко опустив руки. Пистолет среди строительного хлама явно не прощупывался. Один лишь спасательный круг… За неимением приличных средств Максимов сцапал круг, сделал прыжок и с размаху насадил на амбала! Отличная смирительная рубашка! Он тащил его до середины груди — тяжело, с натягом. Все, уноси готового. Амбал был простой, как амеба, кое-как поворачивался со скованными руками, корчил обиженную физиономию…

— Вернер! — рычал Максимов. Сотрудник уже подпрыгнул — живучий как таракан, — понимал с полуслова. Вдвоем подтолкнули амбала к ограждению — а далее без хитроумностей: пот заливал глаза, рвались жилы, но руки отказывались поднимать эту тушу, чтобы перевалить через ограждение. Хрипели все трое, амбал упирался ногами.

— Бросай… — хрипел Максимов. — Вырубай лопатой, он уже готовенький…

Он схватил Олежку за шиворот — тот уже готов был свалиться в воду, закатывал глаза. Он тащил, упираясь, из последних сил. Олежка с грохотом повалился на палубу. Вернер подхватил лопату, трещала кость, контактируя со сталью. Полный дурдом… Амбал мычал, не желая уходить. А надо. «Да он же немой!» — запоздало сообразил Максимов, встал на четыре конечности и отправился на поиски пистолета…

Урон был ощутимый. Олежка дрожал, скорчившись в три погибели, Вернер утирал кровь со лба, жалобно и непосредственно ругаясь. Он бродил по палубе, собирая автоматы. Здоровяк валялся в отключке, под рукой валялась лопата, с которой Вернер отдолбил весь цемент.

На барже царила тишина. В чем достоинство схватки без стрельбы?..

— Порезвились, коллеги, — потрясенно пробормотал Максимов. — Если оставшихся троих мы будем уламывать в том же духе, агентство «Профиль» перестанет существовать как боевая единица…

Ступени на ощупь — узко, дышать нечем, такое ощущение, что спускались в глубокий подвал. Ровная площадка под лестничным маршем отсутствовала — последняя ступень упиралась в дверь. Короткий лязг — и чрево баржи предстало запутанными коридорами и сырыми норами-мешками. Явно не подсобки ресторана. Огромная, задраенная наглухо подводная лодка. Немудрено, что на шум драки никто не реагировал…

Освещение было тусклым — по мутному плафону через двадцать шагов. От коридоров ответвлялись другие, закрытые овальные двери. Краска расслоилась — стены, словно паутина, оплетали трещины… Где тут пресловутый трюм?

Кислорода не хватало — а после драки и подавно.

— Вы в порядке, коллеги? — осведомился Максимов, делая остановку.

— Свеж и полон сил, — уверил Вернер — у парня с переносицы сочилась кровь. Олежка Лохматов помалкивал — он еще не отошел от шока.

События не заставили долго ждать. Раздалось простуженное покашливание — кто-то двигался навстречу по коридору. Человек еще таился за углом, но не век же ему добираться до поворота! Максимов изобразил витиеватый знак Вернеру: перейди на ту сторону. Сотрудник покорно кивнул, бесшумно переместился за угловатый выступ на обратной стороне коридора, прижался к холодной стене.

Очередной бандит не успел даже толком вписаться в поворот. Он что-то грыз на ходу — вроде плитки козинака. Два удара обрушились одновременно. Вернер левой — снизу вверх по челюсти. Максимов боковым правой — забил козинак в глотку. Бандит без разговоров отправился на пол, треснулся мягкой точкой, козинак вперемежку с зубной крошкой брызнул изо рта, но прежде чем обрушиться затылком, он испустил истошный визг!

А вот это уже было излишне. Максимов бросился по коридору — в чрево баржи, исторгнувшее очередную жертву. В той степи наверняка трюм… Внезапность атаки сбила с толку — коллеги мешкали. Максимов в тоскливом одиночестве промчался коридор, вылетел на узкую лестничную клеть, падающую вниз, загремел по ступеням, хватаясь за стены. Повода хранить тишину больше не было. Он погрузился в какое-то низкое пространство — макушка царапала потолок. Здесь имелись стол, стул, человек и широкая раздвижная дверь. Еще мгновение назад субъект сидел на стуле, локти совместно с порнографическим журналом покоились на столе — было тихо и комфортно. Но когда раздался крик и затопали ботинки, он отложил журнал, привстал… Автомат на плече, стволом вниз. Глаза испуганы. Думал, свой бежит — оттого и не стал хвататься за оружие. А теперь уже поздно — незнакомец с пистолетом оказался под самым носом. Предчувствуя очередное выбивание мозгов, Максимов бросился пантерой, а субъект за столом, как видно, с перепугу, решил поступить грамотно. Он повалился на спину вместе со стулом, одновременно переворачивая ногами стол! Грубая столешница вонзилась сыщику в живот, дыхание перехватило. А ловкий бандит как-то мудрено оттолкнулся ногами от воздуха, рванул в сторону приоткрытой раздвижной двери и провалился куда-то в темноту. Максимов отбросил «мобильный» столик, стиснул рукоятку «вальтера», на лету заговаривая боль, бросился туда же. Ошибка оказалась более чем очевидной. Он успел проскочить, прежде чем дверь с зычным лязгом захлопнулась, отрезав сыщика от товарищей…

Сильно подозревая, что встретится в темноте с автоматной очередью, Максимов извернулся правым боком, подавая его вперед, решительно рухнул. Тьма беспросветная — успели погасить лампу. Зачем? Под плечом хрустела раздавленная древотара, голова отклонилась и вроде не пострадала. «Хочешь жить — катись», — подсказал разумный внутренний голос. Он вытянул руки и куда-то покатился — впрочем, быстро уперся в непреодолимую чугунную преграду. Длинная автоматная очередь прорезала пространство — потешная штуковина трещала, как охотничья трещотка. Пули кромсали пол. Но там его уже не было. Он активно перебирал ногами, пытаясь забраться спиной на неодолимую преграду (не то котел, не то когда-то радиатор). Он вскинул руку и дважды выстрелил — в то место, где мельтешили сполохи. Глухой вскрик — прямое попадание. Обрушилось тело. Субъект, сбежавший из-за стола, слава богу, прекратил существование…

В пистолете остался единственный патрон. Холостой. Для боя бесполезный. «А не уйти ли по-английски, — задумался Максимов, — пока не послали по-русски?» Но уйти, похоже, было некуда. Он явственно слышал, как захлопнулась на пружинный затвор дверь. Что и подтверждала яростная долбежка снаружи — коллеги добрались и как-то занервничали…

Хорошо бы пробиться к двери — а там хоть костьми лечь… Но тут вдруг вспыхнул мощный фонарь — яркий свет запрыгал по стальным загогулинам, скользнул по распростертому телу, произвел дугу и впился Максимову в лицо! Экая неожиданность. Он проделал энергичный прыжок, уходя в сумрак… и со всего маха треснулся лбом о низко натянутую трубу!..

Он потерял пистолет и практически лишился сознания. В ушах разгорался огонь — это женский крик. Екатерина! Где-то рядом!.. Хрустела крошка на полу, приближался человек. Надо встать — пол холодный, замерзнуть можно… Он со скрипом приподнялся, надо держаться. Хотя зачем?

Последний из бандитов в интеллектуальном плане оказался самым развитым. Затормозил в пяти шагах, вытянул руку с фонарем. Максимов жмурился, цветные черти плясали перед глазами.

— Не повезло, приятель, — вздохнул бандит. — Бывает. Три шага назад — марш.

Голос был спокойный, даже доброжелательный. Не было причины отказать вооруженному парню. «Интересное положение, — мелькнуло в голове. — Из разных ситуаций выпутывался. А из этой как буду? Или… никак?»

Он сделал три шага назад, натыкаясь вновь на непреодолимую преграду. А бандит сделал два шага вперед и, не спуская Максимова с прицела, подобрал «вальтер».

— Костик, убегай… — сдавленно сипела Екатерина. Где она? Очевидно, трюм просторный — попробуй догадайся. Да и надо ли?

— Отбегался, приятель, — спокойно сообщил бандит. — Тебе приятно будет, если тебя прикончат твоим же оружием? Выбирай. Не все еще пульки выстрелил?

— Не все, — чужим голосом отозвался Максимов. В пистолете остался холостой патрон, а вдруг бродяга ошибся, и патрон самый что ни на есть боевой?.. Да нет, не может быть — в патроне явно отсутствовал стальной сердечник…

— Тогда не будем затягивать, мне еще телку твою выносить… — Бандит вскинул пистолет и выстрелил Максимову в сердце. «Ты же артист, черт возьми!» — думал Максимов, исторгая из глубины души мучительный крик. Работай по системе Станиславского — вживайся в шкуру персонажа: представь, что тебя реально убили. А каково оно — когда тебя убили?!

Он летел, сбивая преграды, в груду ржавого железа. А как насчет контрольного выстрела? Или, скажем, контрольной очереди?.. Больно ударился виском обо что-то острое, стальное, скользкое. Нельзя кричать — покойники на боль не реагируют. Умри, не шевелись. Хорошо, что куртка у него черная, пятна крови не выделяются, а не то у убийцы зародился бы резонный вопрос: а почему, собственно, пуля не оставила дырку?

— Костик, милый!!! — с подлинным трагизмом в сорванном голосе взвыла Екатерина. Приступ истерики рвал в клочья пространство трюма. «Я ей небезразличен», — не без некоторого морального удовлетворения подумал Максимов.

Женская истерика срывала планы на контрольный выстрел. Бандит удалялся. Трещали отрывистые оплеухи — как щелчки мухобойкой. Прошла минута, мерзавец тащил к двери обессиленную заложницу — руки связаны за спиной, ноги — в районе бедер, она могла лишь семенить. Но это не мешало ей плеваться в похитителя. Слава богу, этот парень не информирован. Иначе не стал бы связываться с женщиной, зная, что субъект, по поводу которого заварено похищение, мертв. «А куда он ее тащит?» — не мог понять Максимов. Имеется еще один выход? Через дверь собирается пострелять сотрудников агентства «Профиль»?.. Он уже плохо соображал. Усилий интеллекта хватило лишь на то, чтобы вытянуть ногу и врезать по коленке пыхтящего бандита. Смачно врезать, от души. А затем подняться, вырвать у него, согнувшегося, ошеломленного, автомат и этим же автоматом разбить висок. А затем швырнуть бесчувственное тело в то самое место, где ощущал все прелести покойницкой жизни.

— Кто это? — качаясь, как былинка, вопрошала Екатерина.

— Извини, пальто не надел, — проворчал Максимов. — Дед Пихто тебя устроит?

Она издала вопль роженицы в момент исхода ребенка и вся как есть, связанная по рукам и ногам, обрушилась ему в объятия.

— Тебя не обесчестили, нет? — Он гладил стоящие колом волосы.

— Нет… — Екатерина дрожала как осиновый лист.

— И это здорово, — возрадовался Максимов. — На кой черт мне нужны обесчещенные сотрудницы?

— Послушай, Костик, — перестав дрожать, вспомнила о чем-то важном Екатерина. — А разве тебя не убили?

Он оставил за ней полное право выдвигать догадки и предположения. Дальнейшие события заволакивала муть. Стелился туман — густеющий, беспросветный. Открывшаяся дверь, шаманские пляски, бегство с проклятой баржи — в холод, в хмурое утро… Звонок Завадскому — с поверхностным рассказом о произошедшем и убедительной просьбой максимум на сутки оставить его в покое. Ведь что ни говори, а дело о многочисленных убийствах не сдвинулось с мертвой точки. Злодей гуляет на свободе, испуган, он по-прежнему стремится в мэры, и существует лишь один способ сделать хоть что-то. Теперь ему не помешают даже высшие силы…

Но в качестве пролога он должен был увезти Екатерину на снятую хату, к Светке — оживить, согреть. Хотелось верить, что они уживутся…

Сон длиною в восемь часов не привнес бодрости. Он выпил литр кофе. Вскрывал старые «криминальные» связи, узнавал координаты человека, с которым очень хотелось встретиться. Договаривался о встрече, убеждал. Часы летели незаметно. От усталости подкашивались ноги. Трещала голова. Он избавился от всех желающих помочь, добрел до своего «Мегана», брошенного давным-давно на стоянке у технического университета. Забрался в салон, подремал полчаса. Проснувшись, сунул сигарету в зубы и решительно вырулил на проспект Маркса. Какая-то зачуханная «Тойота» сделала слабую попытку пристроиться в «хвост», но бдительный конвой отбил наружку. Спасибо Завадскому — не растерял последнюю совесть. Белая «Волга» не первой молодости перегородила «Тойоте» дорогу, вышли трое, началась разборка. Возможно, и не «хвост», а так совпало, но кто их знает… Максимов повернул на Космическую — движения там почти не было, и любые попытки повторить фокус стали бы заметны. Второго «хвоста» не наблюдалось. Он сделал кружок внутри квартала, объехал автобазу и с чистой совестью погнал на Немировича-Данченко — широченную улицу, окольцовывающую Левобережье.

Жилмассивы с помпезными монолитками быстро закончились. Корпуса больницы, впечатляющий по размаху частный сектор. Трехэтажные краснокаменные особняки, точно мухоморы из травы, торчали среди бревенчатых, кирпичных, аккуратных и облезлых, стойких и совсем завалившихся домишек. Добираться до нужного пришлось минут двадцать — извилистые улочки, куда он по незнанию тыкался, завершались тупиками. Маленький номер на здоровом домище он едва не проглядел. Скромный человек обитает. Вывернув руль, Максимов смело въехал на тротуар. Гостей как будто нет — не придется томиться в многолюдной очереди. Снова посидел, настраиваясь на нужную волну, вышел из машины, замком не озаботясь — нет дурных возле дома Фикрата машины угонять.

Минутку постоял, с ухмылкой созерцая особняк. Дом как дом, три этажа, башенки-«буденовки», только с флангов — глухие стены, гараж под одну крышу, и с окон второго — обзор (и обстрел) как из дзота. Придет ОМОН — дважды подумает, стоит ли соваться. Штурмовать без артиллерии — дурное дело, ставни — внутри помещения, и далеко не деревянные.

Максимов позвонил в ворота — звоночек такой непритязательный.

— Чего? — Отворилась створка, и показался настороженный глаз привратника.

— Скажи Фикрату, Максимов приехал. Частный сыск и море приятных воспоминаний. Он знает.

Если захочет, конечно, вспоминать. Не такие уж приятные эти воспоминания.

— Жди. — У привратника, явно Фикратова земляка, получилось надменно и гордо: «Жды».

Ждать пришлось совсем недолго — каких-то две сигареты. Невысокий, плотный и чернявый — похожий на артиста Каневского (но явно не артист) — пропустил гостя. Украшали двор еще двое — манерами попроще и на вид неговорящие.

— К стэнэ, — приказал привратник. — Руки ввэрх, ноги шире. Нэ вэртэться. Эльмир, провэрь.

Обхлопали быстро и без всяких эротических притязаний.

— Прямо.

Как в тюрьме, ну, право слово. Пряча гордую ухмылку, Максимов захрустел по дорожке. Открылась дверь, и он сумел оценить толщину кладки — четыре кирпича. Это правильно — зимы в Сибири всякие бывают, а южане — публика хоть и гордая, но ужасно теплолюбивая.

— Ноги вытри, — сухо сказал цербер.

Винтовой коридор завершился раздвижными дверьми. Вместительная комната с орнаментом на потолке. Низенький столик, диван с подушками, кресла. Окон нет — вместо окон световые панели. Бар в зеркальном исполнении. Нормальная европейская обстановка, только с коврами перебор. И висящим на них холодным оружием.

Бесшумно появился хозяин — седеющий восточный джентльмен лет сорока на вид (в прошлый вторник справил пятидесятилетие) — в брюках, белоснежной рубашке, при галстуке. Гостей уже успел принять? Или халат в стирке?

Максимов подобрался. У хозяина были спокойные насмешливые глаза под ниточкой тонких бровей. Движения уверенные, вальяжные. Образец спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Своя земля, свои законы…

— Здравствуй, Максимов, присаживайся.

От рукопожатия хозяин воздержался. Микробов не любит? Правая рука почти всесильного, но, к сожалению, мертвого Эльчибея, Фикрат по жизни занимался не только продажей цветов и фруктов. Большие интересы он имел в этом городе. Максимов, находясь на службе, переловил — или пытался переловить — немало соотечественников Фикрата. Не было обидчивых. Попался — марш под суд, не попался — бегай. Совсем прижмут — адвокат поможет. А глупый адвокат попадется — судья подскажет верное решение. Импонировало только то, что ни разу в своей многотрудной деятельности Фикрат не опускался до наркотиков. Другим — не мешал, но сам брезговал. Возможно, аллергия…

— Здравствуй, Фикрат. А ты совсем не изменился.

Снисходительная улыбка на тонких губах.

— Спасибо, дорогой. А у тебя видок усталый… Я ничего тебе не должен, Максимов?

По-русски Фикрат говорил не хуже гостя. Отличный аттестат, диплом биофака (отнюдь не купленный), аспирантура. В конце восьмидесятых возмущенным родственникам удалось доказать ведущему сотруднику НИИ «Вектор», что наука может подождать, а семейное дело — нет.

— Не думаю, Фикрат, ничего не должен. Скажу что хотел — и пойду.

— Говори, Максимов.

Отворилась дверь, и в полумраке обрисовался молодой человек в белом — не то кимоно, не то пижаме. Беззвучно проплыл по ковру, выставил с подноса две микроскопические чашечки с запахом настоящего кофе. Беззвучно удалился.

— В полночь шестнадцатого апреля, — тихо начал Максимов, — из окна дома по улице Ольховой выпал, а скорее был выброшен, один хорошо знакомый тебе человек. Его тело впоследствии было обнаружено в нескольких кварталах — «BMW», пять пуль… Тебе приносят сводки, Фикрат.

Мафиози слушал очень внимательно. К напитку даже не притронулся (а Максимов по глотку, но выхлебал), откинул голову, закрыл глаза. Вопросов не задавал. Дослушав до конца, спросил:

— Ты уверен, что все так и было?

— Меня там не было, — пожал плечами Максимов. — Проверь.

— Непременно, — пообещал Фикрат. — А зачем ты мне это рассказываешь, Максимов? Гаджиев мне не родственник, убийство бытовое, он сам его спровоцировал. И знаешь, если откровенно — на месте Харитонова я бы поступил точно так же. Ты же знаешь — с Харитоном я не пересекаюсь. А парень… труп которого ты ищешь — объясни мне популярно, какое Фикрату до него дело?

— Я знал, что ты так скажешь, — загадочно улыбнулся Максимов. — Давай коснемся родственников… Помнишь, в январе бритоголовые разнесли Центральный рынок? Пострадали люди Хасана. Один из погибших — твой племянник Ильдар Мамедов…

— Я не смог дотянуться до шакала… — прошипел, меняясь в лице, Фикрат. — Сам подох, скотина…

— Ага, инфаркт случился с Голобородько, — охотно согласился Максимов. — Подох, и бес на него. В мире чище стало. А что ты скажешь о некоем соглашении между шакалом Голобородько и нами рассматриваемой персоной — согласно которому Хасан слетает с рынка, нацисты уходят от ответственности, а центральные ряды занимают люди, готовые платить — отнюдь не тебе, Фикрат. Кому сейчас отстегивают твои соотечественники — Саше Синему? А ты смирился — потому что за все приходится платить, Фикрат. Но этого могло и не быть. А теперь подумай, кто убил твоего Ильдара?

— Это слова, — вздрогнул Фикрат. — Я впервые об этом слышу…

— Так проверь же, Фикрат! — повысил голос Максимов. — Не последний же я болван — прийти к тебе и требовать разборки с Харитоном на основании кривой залипухи! У тебя нет преданных людей в окружении Харитона? Расскажи мне другую сказку. Впрочем, дело твое. Живи, обтекай — ты теперь все знаешь.

— Не груби, Максимов, — одернул Фикрат. — Откуда информация?

— Славик Шустрый поделился, — буркнул Максимов. — За минуту до того, как люди Харитона сделали из него покойника.

— А из тебя не сделали? — косо прищурился Фикрат.

— А ты взгляни на меня хорошенько — сделали! Ты же мощный физиономист, Фикрат…

Оба замолчали и с неприязнью принялись разглядывать друг друга.

— Извини, Фикрат, — буркнул Максимов. — Погорячился.

— Бывает, — миролюбиво согласился делец. — Говоря по-научному, носит схоластический характер… Помолчи, Максимов, хорошо?

Последующие пять минут в помещении сохранялось ледяное безмолвие. Фикрат отбросил голову, закрыл глаза. Со стороны он казался расслабленным, отдыхающим. О мучительном мыслительном процессе, протекающем под черепом, помимо подрагивающей коленки, ничто не сообщало.

— А сам-то ты чего хотел, Максимов? — открыл глаза Фикрат.

Сыщику давно осточертел этот спектакль одного актера, играющего то арабского шейха, то крутого чикагского мафиозо.

— Я хотел узнать, где… тело парня, который пытался помочь.

— Узнаю, — пообещал Фикрат. — Хорошо, Максимов, я проверю все, что ты мне наговорил. Хочешь еще кофе?

Ближе к вечеру погода резко меняется. Теплый воздух из казахских степей пересекает границу. Преображается невзрачный сибирский пейзаж. От свежевыпавшего снега остаются мокрые воспоминания. Голые деревья приосаниваются, ветер расшвыривает тучи. Уходящее на запад светило озаряет загородный антураж, современную трассу, оборудованную знаками, указателями и жирной разметкой. Бесконечные леса карабкаются на холмы… Шоссе дает головокружительный вираж. Из-за поворота выползает грязно-желтая «копейка» с комодом на багажнике. Следом за «копейкой» выскакивает угловатый черный джип с трехлучевой звездой на капоте. Эх, расступись, двойная сплошная… «Делая» «Москвича» как стоящего, джип выравнивает движение и разгоняется на прямом участке до космической скорости. С ревом летит по трассе. Лесополоса сменяется каменистым холмом с редким кустарником. Он сплошь изрезан трещинами и холмами. Можно в прятки играть. Человек поднимается из расщелины, упирает левую ногу в щербатый булыжник. Железная штуковина, похожая на мутно-зеленый тубус, укладывается на колено. Отсюда хорошо видна трасса под ногами. Несется угловатый джип. Человек невозмутимо снимает предохранитель. Придает штуковине неподвижность. Целится. У него богатый опыт работы с гранатометом. Афганистан, Карабах, Чечня. Еще раз Чечня. По ходу очередного штурма Грозного его качественно контузило. Пришлось уйти с боевой работы — осваивать мирные профессии… Пуск. Трубу отбрасывает. Отчетливая дуга, и граната взрывается перед капотом летящего джипа. Работа почти ювелирная. Так надо. Шофер лихорадочно выкручивает руль, машина визжит тормозами, уносится на обочину. Вращение на сто восемьдесят градусов — и «Гелендваген» задними колесами зарывается в водосточной канаве. Вздрагивает, падает еще ниже, подминая кустарник. Водитель «Жигулей» с комодом на багажнике испуганно жмет на газ, развивая почти нереальную скорость — километров восемьдесят. Проносится мимо, лихорадочно вцепившись в баранку. Трасса чиста.

Из джипа появляются трое — шофер, два охранника. Двое лезут на откос, путаясь в длинных плащах, автоматы из-под полы, на рожах — ужас пещерный. Третий помогает выбраться солидному господину в кожаном плаще. У господина физиономия белее извести, он рвет воротник, освобождаясь от удавки галстука. Двое между тем ошарашенно водят стволами, не видят мишени и открывают ураганный огонь по кустам. Выбрасывают пустые магазины, вбивают новые. Шофер вытягивает господина из машины, но видно по лихорадочно снующим глазам, что с большей охотой он бы припустил по водостоку. Господин ругается последними словами: стреляйте же, идиоты! Не стойте как истуканы! Охрана лупит в белый свет, взрывая кустарник. Снова лихорадочная перезарядка. Прилетает сухой выстрел. Телохранитель валится, отбрасывая автомат. Второй вращается, как юла, брызжа очередями. Предчувствие конца обращается в дикий ужас. Шофер бросает господина, прыгает на дно водостока, пытаясь улизнуть. Второй сухой выстрел — и, глухо охнув, водила валится ничком. Господин скользит, с трудом удерживая равновесие. Рушится глина. Охранник лезет за четвертым рожком, но нет четвертого, начинает метаться на открытом пространстве. Господин пытается выбраться, тяжело, с надрывом дыша, в глазах вселенская катастрофа, он уже понимает, что это конец, что где-то он недоглядел, просчитался, дал оплошку. Но, может быть, не все потеряно, договоримся, ребята?.. Он хватается за пучок травы, выкарабкивается, отдуваясь. И это финиш — переговоры в данном случае неуместны: звучит сухой дуплет, господина выкручивает по спирали и бросает обратно в канаву. Зря старался…

Последний охранник перестает метаться. Зряшно это. Бросает бесполезный автомат, задирает руки. Глаза становятся глубже, вдохновеннее. В лице ни кровиночки.

Из леса, не спеша, выходят трое. У двоих непроницаемые смуглые лица. Третий — славянин, зажимает помповик под мышкой, закуривает. Выживший опускается на колени.

— Не стреляйте, прошу, пацаны…

— А ну, иди, иди сюда, вояка, — манит пальчиком смуглолицый…

Подвальное помещение глубоко под землей. Стены изъедены сыростью. Голая лампочка на шнуре под низким потолком. К сваренному из арматуры креслу капроновым шнуром примотан окровавленный человек — судя по недовырванным волосам, блондин. Его трясет. Глаза заливает испарина. Позади страдальца — бритый здоровяк в хорошей спортивной форме. Бельгийской или немецкой. Перед креслом — изящный брюнет в строгом костюме. Он нетерпеливо смотрит на часы.

— Володя, ты прости нас, — говорит изящный, — но мы не видим цельной картины, понимаешь, нет? Ты поднялся с Харитоном в лифте. Кто был третий? Ракита? Нету больше Ракиты, Володя.

— Я не понимаю… — шепчет разбитыми губами человек. — Мы не должны были ехать этим маршрутом. Харитон последние дни шифровался по полной программе… Я не понимаю…

— Не бери в голову, Володя. Люди разные бывают — умные, глупые… Ты поднялся с Харитоном в лифте…

— Я не помню…

Брюнет нетерпеливо взвизгивает:

— Магома, помоги вспомнить!

Резкий удар — по нижней части ребер. Страдалец захлебывается блевотиной.

— Что ж вы делаете, падлы?.. Да ребята вас порвут, чурки гре…

— Магома!

Смачная оплеуха по ушам. Голова заваливается на бок.

— Ты о нас не думай, ты о себе думай. Ты поднялся с Харитоном в лифте. Дальше!

— Шеф зашел в квартиру… Вдруг вижу: в комнату бросился… Заорал что-то, возня какая-то… Как хлопушка хлопнула… и стекло брызгами… Мы вбегаем с Ракитой, а там баба его голяком, под одеяло прячется, верещит, как ненормальная, и окна — как не бывало, и ветер… Мне Ракита и шепчет: во, блин, Харитоха хахаля жениного погулять отправил — с шестого-то этажа… А шеф нам в рожи орет — быстро подобрать внизу. И проверить, чтобы все чисто было…

— Дальше!

— Мы выбежали, а там пацан какой-то подскочил, хрен его знает откуда, я всех жильцов на рожи знаю… Упаковали мы его с Ракитой, подмогу вызвали… Лом и Хомич в «бээмвэшнике» вашего повезли, одели кое-как, шеф приказал оставить в паре кварталов и свинцом набить, а мы с Ракитой — жмура…

— Кто убивал парня?

— Это не я!.. Это Ракита… Он здоровый, шею парню своротил, как пробку, тот и не крякнул…

— Спрятали где?

— В карьере… За Инским разъездом… Пятая линия, там когда-то щебень выгребали, а сейчас на третьей выгребают… Сторож там купленный — Каховский… Мы там всех прячем… Подождите, мужики, что вы делаете?.. Руки убери, г-гад… Ты что делаешь?..

23 апреля. Пятница. Офис агентства «Профиль»

Закончился выпуск криминальных новостей. Стартовал прогноз погоды. Максимов выудил диск из плеера, затолкал в боковой карман. Надо ехать к Шабалиной и сообщать плохие новости. Если не он, то кто? Нарочито медленно обвел глазами аудиторию. Все явились. Не могут без работы.

Екатерина, неестественно бледная и прямая, сидела, возложив ногу на ногу. Машинально подбрасывала башмачок носком, демонстрируя ступню. Движение скорее неосознанное, чем фривольное. Олежка Лохматов уже десять минут не шевелился. Нормальное человеческое состояние. Только цыплята умирают от неподвижности. Вернер со свежей царапиной поперек лба катал в ладошке эбонитовые шарики и смотрел на Екатерину с неприкрытой жалостью.

— С вами все в порядке? — на всякий случай поинтересовался Максимов.

— Ты у кого спрашиваешь? — вскинула безумные глаза Екатерина.

Вернер потрогал пострадавший лоб.

— М-да уж…

Лишь Олежка Лохматов ничем не выдал своего присутствия. Прозрачный стал.

— Отлично, — улыбнулся Максимов. — Будем считать, что отработали с огоньком. Стыдно предлагать вам премии, но, пожалуй, предложу. Что у нас касательно пятнадцатого числа? Думаю, всем ясно? Гаджиев проживал на одной лестничной клетке с господином Харитоновым. Квартиры они себе приобрели в этой элитке, почему бы нет? По пять комнат у каждого, а двери — напротив. Охрана Харитонова — внизу, по подъезду ночью ходит, а у Гаджиева вовсе нет охраны. Деньги есть, а положение не обязывает. «Простой» менеджер, блин… Харитонов в отъезде, а Гаджиев — горячая южная кровь — у жены Харитонова. Надоел ей этот самоуверенный боров. А пятнадцатого числа — надо же такому случиться — вернулся не в срок. И накрыл парочку в самый неподходящий момент. Осерчал наш герой, и в окно Гаджиева — как ведро помойное. Чем и подписал своей карьере смертный приговор. Да и жизни… тоже. А Дима Шабалин на помощь побежал — вот что самое обидное. Был бы сволочью, струсил бы — остался бы жив.

Тихо стало в офисе.

— Ладно, братва дворовая, — Максимов с тяжелым вздохом выбрался из-за стола, — я к Шабалиной, а вы — куда хотите. Пятница сегодня. По техническим причинам рабочий день — до двенадцати.

Все, что так страшно казалось выговорить: «Ваш сын погиб. Тело привезут сегодня» — выговорилось. И про то, что не ТАМ оказался, и не в ТО время. И про то, какую прекрасную подружку приобрел себе Дима (хотя и растерялась поначалу). Последнее навряд ли могло успокоить Анну Николаевну, но он обязан был сказать.

Женщина спросила после долгого молчания:

— Их осудят?

— Суды разные бывают, — пожал плечами Максимов. — Разрешите? — Он вытянул диск из кармана. Подошел к тумбочке с аппаратурой, запустил воспроизведение.

— Криминальная хроника, — с трагическими нотками произнесла ведущая местных «Вестей». — Наш город потрясен очередным жестоким и циничным преступлением. Вчера вечером был расстрелян видный бизнесмен, депутат областной Думы, сопредседатель фонда «Экономика и Развитие» и главный кандидат на должность городского главы… — ведущая сделала драматическую паузу, — Харитонов Геннадий Тимофеевич. Погибли шофер и телохранитель. Труп второго охранника нашли позднее — на пустыре вблизи Инструментального завода. Это уже второе по счету убийство кандидата на звание мэра нашего города… Пресс-секретарь городского УВД сообщил нашему корреспонденту, что имеются серьезные основания связывать оба убийства. Сформирована межрайонная следственная группа из лучших работников областного управления ФСБ и уголовного розыска… Избирательная комиссия временно прекращает работу… Начальником областного управления внутренних дел выражена твердая уверенность, что уже в ближайшее время…

Максимов выжал «Стоп».

— И еще троих… — пробормотала Анна Николаевна. — Шофер, телохранители… Зачем так много жертв, Константин Андреевич?

— Это исполнители, Анна Николаевна. А приказывал — Харитонов. Давайте будем считать, что суд уже состоялся. Справедливый, беспощадный. Если это вас немного утешит.

— Это вы… сделали? — Женщина подняла напоенные болью глаза.

— Да бог с вами, Анна Николаевна… — Максимов закашлялся. — Врагов у подлеца хватало и без нас. Простите, мне пора идти. Появятся новые данные… о вашем сыне — непременно сообщу.

Женщина хотела приподняться, проводить вестника смерти. Не получилось — ноги подвели.

— Оставьте мне, пожалуйста, диск. Я вам… ничего?

— Нет. — Максимов встал.

— Простите… — Женские глаза набухли от слез. — Всего вам доброго…

— Может, позвать кого-нибудь? — растерялся Максимов. — Где ваш муж?

— Он скоро будет, не беспокойтесь. Позвонил недавно, сказал, что на обед забежит… Не волнуйтесь, Константин Андреевич, я сильная, справлюсь…

В далекой прихожей прозвенел звонок.

— Это он, — шевельнулась женщина.

— Я открою, не вставайте. До свидания, Анна Николаевна…

Он прислонился к холодной батарее подъезда, закурил. Сил обуздывать сон уже не осталось. Битую ночь он просидел в полиции, составляя реферат на тему: «Четыре дня из жизни мужчины». Почему не посадили за решетку — до сих пор непонятно. А дальше что?

Буркнул сотовый в кармане.

— Максимов? — бодро возвестил Завадский. — Живой еще, курилка?

— Ты по делу интересуешься или от безделья?

— Я по делу, Константин. Нашли твоего Шабалина. В карьере за Инским разъездом. И еще двенадцать трупов. Разной степени… сохранности. Шабалин неплохо сохранился. Мать сумеет опознать. Вот сижу и думаю — звонить ли матери?..

— Не звони. Я уже сообщил.

— Умница, Константин, — обрадовался Завадский. — С меня причитается.

— Долго работать еще собираешься? — Максимов посмотрел на часы. Напиться нужно сегодня — со страшной нечеловеческой силой. Маринка пока еще у подруги…

— Это октябрьским ментам долго работать, — сыронизировал Завадский. — Карьер на их территории. Глухарей — до пенсии хватит. Двенадцать трупов, представляешь? Минус Шабалин — итого одиннадцать.

— Хорошо, Коля, заезжай, помянем человека. Если не усну, конечно.

— Да не, Константин, дежурю я сегодня. — Завадский расстроился. — Лучше ты к нам. Признайся честно, когда ты последний раз бухал в ментовке? Дежурка домой доставит, в вытрезвитель не заберут, а завтра все равно суббота. Решайся, Константин, я молодого в магазин отправлю. Имеется тут у нас один бездельник-стажер…

— Хорошо, Коля, я приеду. Попозже.

Он вышел из подъезда, как из тюремных врат — на волю. Ветерок освежил голову. Светка сидела на пустой скамейке, слизывая с пальца кровь — ноготь мизинца обгрызла до мяса. Он встал над душой — она втянула голову в плечи. Робко подняла глаза, в которых стояли и не падали слезы. Он присел, достал платок, отобрал у Светки палец, обмотал, стал держать. Она не дергалась.

— Тебя родители не привязали к батарее?

— Пытались, — шевельнулась Светка. — Но у них работа, а замок изнутри легко откручивается гаечным ключом… Он, правда, погиб, Константин Андреевич?

— Правда, Светка. — Максимов отнял платок, подул на вздувшийся ноготь и укоризненно покачал головой. — Не надо грызть ногти, уж лучше бы курила.

— Я схожу к его матери, Константин Андреевич?..

— Не надо. Ей сейчас не до визитов.

— Хорошо, зайду в другой раз… — Она совсем низко опустила голову, стыдясь демонстрировать чувство облегчения. Хорошее качество — стыдливость.

— Иди домой, Светка, — тихо сказал Максимов.

Она кивнула, не торопясь выдергивать из его руки палец.

— Пошли, я тебя провожу.

— Пойдемте. — Ему показалось, что она обрадовалась. Он вспомнил, как простым, естественным образом обнял ее позавчера, ничего не имея в виду. А она, конечно, вспомнила, как притулилась к нему в ту минуту. Потому что сильный.

Так и шли до самого угла — она не выпускала его руку, а он — ее палец, который снова начал кровоточить. На углу навстречу вынырнули парень с девушкой — наверняка студенты. Она счастливо щебетала, а он довольно улыбался. Прошли, окинув взглядом, и дружно обернулись. Интересно, что они подумали?

Content

Алексей Макеев
Кандидат от партии смерти