Ольга Ларионова

ЧАКРА КЕНТАВРА

ЧАКРА КЕНТАВРА

(ЭСКИЗ КОМПОЗИЦИИ № 413)

ДОЧЬ ДЖАСПЕРА

Часть первая

I. Третий в игре — рок

Голос возник в анфиладе вечерних покоев. Он еще не звучал, незваный и неминуемый, а сторожевые вьюнки, свисавшие со стрельчатых прохладных арок филигранных комнаток, следующих друг за другом, как составленные в ряд шкатулки, уже уловили присутствие постороннего и пугливо свернули свои паутинные стебельки в упругие спиральки. Нездешние цветы и травы, чеканные накладки стен и потолков… Здесь все оставалось так же, как было при жизни Тариты–Мур — властной и одинокой хозяйки этих покоев, любившей проводить предзакатные часы нелегких раздумий в уединенной тиши своего зимнего сада.

Теперь он, эрл Асмур, ее сын, владетельный ленник короля всегда зеленого и когда‑то счастливого Джаспера, был полновластным и единоличным хозяином всего необозримого в своей протяженности замка, и только сервы, позвякивая членистыми манипуляторами, исчезали при его приближении; но, кроме всей этой безликой полупресмыкающейся армии, ни единой тени не возникало в древних прадедовских стенах.

Впрочем, в былые времена здесь появлялась скользящая светлая тень, но он гнал от себя это воспоминание, ибо в настоящем этому уже не было места…

Внезапно воздух в комнате уплотнился и затрепетал — верный признак того, что здесь возникло неощутимое.

— Мой слух принадлежит тебе, вошедший без зова! — проговорил Асмур, нарочито сдержанно, пряча природное высокомерие, — кем бы ни оказался его невидимый собеседник, он заведомо ниже по роду и титулу; но раз уж этого разговора не избежать, то надо хотя бы постараться побыстрее его закончить, а сдержанность — сестра краткости.

— Эрл Асмур… — Высокий юношеский голос зазвучал и сорвался. Голос, чересчур звонкий для комнаты–шкатулки. — Высокородный эрл, как велит нам закон предков, мы собрались у наших летучих кораблей; нас девять, и у каждого из нас на перчатке тот, кто ждет выполнения Уговора.

Юноша говорил учтиво, и главное — сегодня он имел право говорить без вызова. Потому что десятым кораблем должен стать именно корабль Асмура. Ему — вести армаду, им — подчиняться. Тот, кто говорил сейчас с ним, был самым юным, хотя на все время похода эти девять становились равными друг другу. Но право докладывать командору о готовности отряда по многовековой традиции предоставлялось младшему.

Традиции, обычаи, клятвы… Скоро на Джаспере их станет больше, чем самих обитателей. Асмур устало откинулся на спинку узенького материнского кресла, так что черноперый крэг, задремавший было на его плечах, недовольно щелкнул клювом. Лицо владетельного эрла приобрело то внешне безмятежное выражение, которое не соответствовало мучительному состоянию его души, обуреваемой горестными заботами — от мелких житейских неурядиц до скорбных и безнадежных дум о судьбах всего Джаспера.

— Назови себя! — велел он невидимому собеседнику ровным и спокойным тоном, в который против его воли проникла излишняя суровость.

Разумеется, он мог пригласить юношу сюда, это дозволялось ритуалом выполнения Уговора и в последние годы стало даже чем‑то вроде традиции хорошего тона, но Асмур, последний из равнопрестольного рода Муров, мог позволить себе нарушить скороспелый обычай, чтобы в этот последний вечер на Джаспере еще несколько часов побыть одному.

Завтра они будут вместе, и это надолго.

Но этот вечер он проведет так, как угодно ему.

Недаром мона Сэниа, опуская ресницы, печально говорила ему: “У тебя душа крэга…”

— Благородный эрл, я седьмой сын владетельного Эля, и мое полное имя — Гаррэль.

Странно, в голосе седьмого сына могло бы звучать и поболее гордости, если даже не спесь. Ведь именно младшему, ненаследному, — и честь, и почет. Так повелось с Черных Времен. Тем не менее в его интонациях проскальзывало нечто, напоминавшее приниженность и уязвленность, ставшие привычкой. Отчего бы?

А может, у него…

Асмур резко оборвал течение собственных мыслей. Веяние новых традиций чуть ли не обязывало его предложить Гаррэлю явиться лично в замок Муров, и тогда сразу стало бы ясно, что там неладно у младшего отпрыска многодетного рода Элей. Он этой традиции не последовал — значит, нечего и гадать. Завтра все само собой прояснится. Завтра.

— Завтра, — проговорил он надменно, как и подобает командору, — мы отправимся в путь в то время, которое укажет нам предначертание. Обратимся же к нему, не мешкая, чтобы те, кто хочет что‑либо завещать ближним своим, могли это сделать заблаговременно.

Голос Асмура был ровен и властен — да, ему самому не придется оставлять завещания, он одинок, как крэг, и вряд ли Гаррэль и те, кто окружает его на пустынной стоянке звездных кораблей, не знают этого. Он — последний в роду, и все‑таки каждый из его дружины горд и счастлив тем, что его поведет сам владетельный Асмур.

Он резко поднялся, оттолкнувшись от подлокотников резного кресла, и от этого движения тусклые серебряные когти, привычно замкнувшиеся на его запястьях, стиснулись еще крепче — крэг давно привык к стремительности движений своего хозяина. Наклоняясь под каждой аркой, чтобы свисавшими с потолка вьюнками не потревожить остроклювую голову, лежащую на его белых волосах, точно пепельный капюшон, он прошел всю анфиладу, залитую закатным светом, и остановился перед маленьким домашним алтарем из чер–нокости, внутри которого хранилась ониксовая фигурка священного крэга. Он возложил на фигурку правую ладонь, и тут же в основании алтаря словно сам собой раскрылся тайник, откуда с мелодичным звоном выдвинулся неприметный до той поры ящичек.

Асмур подвигал кистью руки, ослабляя жесткую хватку когтей, и вынул из ящичка небольшую, но тяжелую колоду карт. Ему показалось, что при этом его крэг начал часто–часто дышать. “Что за чушь, — сказал он себе. — Крэги вообще не дышат, это знает даже ребенок”.

Он долго тасовал карты, хотя ему было глубоко безразлично, как пойдет игра. Наконец решился и перевернул колоду нижней картой вверх.

Темно–лиловый контур Ползучего Грифона смотрел на него.

Темно–лиловый. Почти черный.

Он задержал выдох, выравнивая дыхание. А ведь трусом он не был.

— Козыри — ночные, — проговорил он совершенно естественным топом.

Голос Гаррэля, неслышимо сопровождавший его через все покои сюда, к тайнику, тоже ничем себя не выдал — ни вздоха, ни возгласа. А ведь ночные козыри не только предписывают час вылета — они еще и предсказывают то, что кто‑то из них не вернется из этого похода. Кто‑то. Если — не все.

— Держи! — велел Асмур, швыряя карту в ничто, которое он определил па уровне окна.

Он никогда не задумывался над тем, что же представляет собой это самое загадочное ничто. Вероятно, абсолютная пустота, гораздо более пустая, чем межзвездный вакуум. Столь же непостижима была переброска реальных предметов через эту самую пустоту. Понимания никакого здесь и не требовалось, этому просто учили в раннем детстве: нужно представить себе прозрачную вертикальную плоскость, за которой начинается это самое бесконечное ничто. Оно чуждо реальному миру Джаспера и мгновенно выталкивает обратно любое постороннее тело, но, как когда‑то выяснилось, вовсе не обязательно в ту же самую точку, откуда было оно послано. Достаточно мысленно увидеть — только со всей четкостью, до мельчайших деталей — то место, куда адресуешь свою вещь, и она окажется там в тот же миг.

В далекой юности Асмур пытался найти объяснение этому в старинных книгах, напечатанных еще до Черных Времен — когда существовали институты, университеты, исследовательские лаборатории… Он нашел множество непонятных слов: гиперпространствепная трансгрессия, континуум субизмерений, имманентная телекинетика. Смысл их был утерян безвозвратно, и ему пришлось отказаться от своих поисков и продолжать бездумно пользоваться чудесной способностью посылать в любое место — хоть на другую планету! — любую вещь, или человека, или самого себя. Или только голос.

Сегодня это были карты, которые он посылал к Звездной пристани.

Белый глянцевитый прямоугольник, испещренный почти черным крапом, долетел до оконной рамы и исчез, словно растаял, — это значило, что там, у своих кораблей, Гаррэль протянул руку в ничто и принял переданное. Вторую карту Асмур положил перед собой. Он приблизил воображаемую границу, чтобы не терять лишнего времени, и следующую карту швырнул без предупреждения — она пропала, едва отделившись от его руки. Молодец мальчишка, перехватывает по едва уловимому шелесту и не промахивается. А ведь это еще самый младший из его звездной дружины. Асмур сдал всю колоду, и игра началась. Он не следил за тем, какие карты выпадали ему, и теперь, разом раскрыв многолепестковый веер, он почти с изумлением обнаружил у себя на руках чуть ли не всю темно–лиловую козырную масть.

Забавно, в кои веки ему повезло, и надо же — именно в этой игре, где не бывает выигравшего. Потому что играют они не вдвоем с Гаррэлем, а втроем, и третий партнер — это судьба. И чем бы ни закончился кон, выигрывает только она.

Созвездия Вселенной — вот какой рисунок несли на себе глянцевые негнущиеся прямоугольники, последняя выигравшая карта должна была означить цель их путешествия.

— Твой ход, — поторопил эрл.

В сгущавшемся полумраке блеснула вылетевшая из ничто карта — она опустилась точно на черепаховый столик, едва–едва возвышавшийся над полом. Карта была не сильной — Прялка Судьбы, да и масть была оранжевой, дневной, прямо противоположной ночным козырям.

— Колесо Златопрялки? Хм… Бью Собачьей Колесницей.

Так. Оба созвездия вышли из игры, и хорошо — они лежали слишком близко к галактическому ядру, там просто нечего было делать. Кто же выберет себе приют в таком жарком месте?

— Болотный Серв и Кометный Гад! — Он подбросил две голубые вечерние карты, но они не исчезли, а, наоборот, удвоились — Гаррэль скинул, и даже не в масть. Владетельный эрл недоверчиво приподнял бровь: все выходило слишком уж гладко, как по писаному, — из игры изымались либо чересчур опасные, либо совсем убогие, заштатные созвездия, на которые постыдился бы лететь и отщепенец с позорным пестрым крэгом.

Судьба прикидывалась простушкой, и ее надо было испытать.

Теперь за ним было два хода подряд, и он выкинул одну за другой самые грозные, роковые карты с символами чудовищно неуравновешенных звезд и рушащихся созвездий. К его удивлению, Гаррэль наскреб маленьких козырей, и страшные карты тоже вышли из игры.

Судьба строила из себя дурочку. Такое обычно плохо кончалось.

Настал черед юноши, и совершенно неожиданно для противника он выбросил сразу целую семерку карт — знаменитый Материнский Сад. И как это Асмур не сообразил, что у пего самого на руках ни одного созвездия, входящего в легендарную плеяду?

И вдруг его охватил высокомерный гнев. Он совершенно забыл об этой семерке, мечте звездоплавателей, но они‑то там, у своих кораблей, все видели с самого начала и ликовали, предвкушая блистательный финал игры с таким сокровищем, выпавшим самому юному из них! Да, Материнский Сад практически непобедим, теперь придется скидывать что попало, а семерка останется в игре с самого верха — таковы уж древние правила. Можно было только изумляться тому, что при всей своей неуязвимости Материнский Сад, который, вероятно, уже не один раз собирался в чьих‑то счастливых руках — да должен был собираться согласно законам вероятности! — эта беспроигрышная семерка на деле не выиграла ни разу. Ведь если бы это случилось, то по тем же правилам победившая карта должна была навеки исчезнуть из магической колоды, непостижимым образом заменившись другим созвездием.

Семерка превратилась бы в шестерку, затем — в пятерку… Но этого не происходило. Старинные легенды говорили о счастливчиках, которые находились на волосок от удачи, и все‑таки за полтора десятка веков ни одна карта Материнского Сада не досталась никому в награду, продолжая дразнить своей недоступностью. Чудеса? Не иначе.

Впрочем, стоило ли удивляться странной неприкосновенности волшебной семерки карт, когда в магической игре с судьбой существовало и без того достаточно чудес? Вот, например, исчезновение выигравшей карты — каким образом они пропадают сразу во всех колодах Джаспера? И как, каким чудом обозначение звездной системы, куда кто‑то уже направил свой путь, заменяется на символ совсем другого созвездия, снова одинакового во всех колодах? На этот вопрос никто ответить не мог. Так предписывал Древний Закон, родившийся одновременно с Уговором.

Тайны магических колод, однако, волновали только мальчишек вроде Гаррэля. Закаленные мужи, каким был Асмур из рода Муров, не снисходят до копания в происхождении сил, движущих их судьбой. К силе магического закона присовокупить собственную мощь и разум — вот в чем доблесть и честь. А не в сомнении.

Семь карт нежнейшей утренней масти, перламутрово мерцая, лежали перед ним. Почему же до сих пор никто из славных командоров не позволил выиграть ни одной из них?

Да потому, что это — тихие, благополучные созвездия, и ни одно из них не потребует доблести и не принесет славы. Ищущему битвы покой ни к чему.

Командор произвел секундный смотр грозному строю темно–лилового козырного войска и безжалостно изничтожил каждую из пленительных утренних картинок. И то, что после этого осталось у него на руках, было по странной случайности также одним семейством, и он мог предъявить эти ужасающие карты всей пятеркой, что он и сделал незамедлительно:

— Безухая Русалка, Могильный Гриф, Трижды Распятый, Тлеющая Мумия… и Костлявый Кентавр!

Почему карты расположились именно в такой последовательности? Объяснить это он бы не смог.

Ему не нужно было переноситься туда, к застывшим в предстартовой готовности кораблям, — он и так до мельчайших подробностей представлял себе эту девятку юношей, сидящих тесным кружком на остывающем камне Звездной пристани, и последние лучи заходящего солнца золотят брошенные его рукой зловещие карты. И верхний из этих прямоугольников с траурными символами созвездий — карта, именуемая Костлявый Кентавр.

Он, эрл Асмур, не желал и не добивался такой цели. Судьба.

— Гаррэль, седьмой сын Эля! — проговорил Асмур, как того требовал древний ритуал. — Возвести остальным, что согласно предначертанию нам выпала ночь и на ее исходе мы отправляемся в путь… Цель — перед тобою.

Предначертание не оставило им ни дня, ни утра.

— Слушаю, могучий эрл! — прозвучал в ответ юношеский голос. И исчез.

Асмур снова был один в своем древнем исполинском замке.

II. Не все, что светлое, — свет, не все, что темное, — тьма

Он стоял перед черной чашей, в которой уже едва угадывались контуры крылатого существа. Вечер был на исходе — собственно, он уже и не в счет. Значит, остается всего одна ночь, да и то не полная. И мона Сэниа, с которой он не успеет проститься. Судьба.

Он опоясался мечом, взвесил на ладони тяжесть полевого десинтора. Стоило ли его брать? На вечернем пути он вряд ли понадобится, но Асмур отнюдь не был уверен, что сумеет (или захочет) вернуться к полуночи в родительский замок. Он накинул бархатный плащ, по рассеянности упустив из виду, что закаленный боевой крэг нежностей не терпел. Когда Асмур застегнул на плече драгоценный аграф, крэг поочередно разжал когти, вытянул крылья из‑под мягких складок материи и снова старательно уложил их поверх плаща, прикрыв руки и плечи хозяина и ощутимо замкнув серебряные когти на его запястьях. Пепельные тугие перья были почти неотличимы от темно–серого бархата плаща и камзола, и зоркая легкая голова с серебристым султаном укрывала белые волосы эрла, точно живой капюшон.

Крэг нервно подрагивал, укладывая еще плотнее перо к перу, — предчувствовал ночную дорогу. Разговор Асмура с Гаррэлем он слышал — по вот угадывал ли он мысли человека?

Почти три десятка лет провели они вместе — Асмур и его крэг, но ответа на этот вопрос мудрый эрл так и не знал. Он спустился на первый, этаж по витой лесенке, выточенной из целого ствола душистого дерева. Семейная легенда гласила, что основание ее прикрывает вход в заклятое подземелье, тянущееся под всем континентом. Проверить это было невозможно — несколько веков назад прапрапрадед Асмура посадил на этом месте дерево, а когда ствол достиг требуемой толщины, искусные сервы обрубили ветви, выточили резные ступеньки и перильца, укрепили их чеканными накладками и подпорками.

А потом вокруг лесенки возвели еще одну замковую башню. И не потому ли, что в неистлевших еще корнях цепко хранилась древняя тайна, эту лесенку, ведущую в вечерние покои, так любила его мать?..

Он в последний раз коснулся душистых перилец и шагнул в малую переднюю, дверь из которой вела на конюшенный двор. Пара сервов–чистильщиков, возившихся с его сапогами (из которых правый всегда был почищен добросовестнее, чем левый), приветствовала хозяина неяркой вспышкой голубых нагрудных фонарей — было известно, что эрл Асмур, сам предельно молчаливый, шума и возгласов не любил. Но вот третий серв, совершенно определенно валявший дурака в неположенном ему месте, попытался незаметно ускользнуть за порог, никоим образом не поприветствовав хозяина. Скверно, десинтор остался в гадальной, придется за ним возвращаться, а это дурная примета.

Мысль эта была бесстрастна и не окрашена ни гневом, ни даже раздражением. Он легко взбежал обратно, нашел оружие и, отпихнув услужливых близнецов, бросившихся к нему с сапогами, тяжелым ударом ноги распахнул дверь. Третий серв улепетывал, перекатываясь на кривых ножках, и если бы не косой свет первой луны, которая уже успела взойти, Асмур наверняка упустил бы беглеца. Но длинная тень мела двор, выдавая бегущего, и шипящий всхлип десинторного разряда отразился от зубчатых щербатых стен.

Серв вспыхнул, как пустая канистра, и размазался маслянистым пятном по известковым плитам. Крэг брезгливо поежился, и Асмуру передалось это движение.

— Все правильно, дружище, — негромко проговорил он, — когда надолго оставляешь дом, в нем все должно быть в порядке.

Теперь — дорога. Разумеется, он мог бы перенестись к цели своего вечернего путешествия так же естественно и мгновенно, как на исходе ночи они вдесятером отправятся к зловещим звездам Костлявого Кентавра. Но он желал проститься с Джаспером, прекрасным и пустеющим Джаспером, который он не променял бы и на все семь сказочных созвездий Материнского Сада, и прощанье его состояло в том, чтобы омыть лицо серебристым лунным воздухом и наполнить каждую клеточку тела памятью запахов и отзвуков, переливов света и тяжести.

И когда кто‑то из тех, кто последует за ним, утратит хотя бы крупицу собственной памяти — долг его, командора Асмура, поделиться с ним, ибо клад воспоминаний — единственное из сокровищ, которое нельзя уменьшить, отдавая часть его ближнему.

Он подтянул отвороты походных сапог, сдернул с единорожьей головы, прибитой над входом, плетенную из змеиных жил нагайку и послал в сгущающуюся темноту гортанный, никаким сочетанием букв не передаваемый звук — родовой клич Муров. И тотчас в ответ раздалось высокое, нетерпеливое ржание — видно, конь застоялся и, угадывая дальние сборы своего хозяина, страшился, что его с собой не возьмут.

— Ко мне! — крикнул Асмур, чтобы доставить ему удовольствие услышать хозяйский приказ, а конь уже вылетал из конюшни, расправляя крылья и играя блеском вороной чешуи.

Бесконечно длинным, грациозным прыжком преодолел он расстояние от конюшенной башни до порога замка и опустился перед своим господином, подогнув передние ноги и одновременно складывая боевую чешую, которая не позволила бы никому постороннему не то что оседлать его, а даже приблизиться к нему. Краем глаза Асмур отметил, что при этом движении конь‑таки ухитрился задеть отточенными, как бритва, защитными чешуйками левое крыло крэга. Показалось или они действительно не ладили? Во всяком случае, если и показалось, то не в первый раз.

Крэг флегматично поднял крыло, расчесал когтем султан над теменным глазом и так же спокойно, игнорируя агрессивный выпад со стороны копя, скользнул атласным опереньем по рукаву камзола и снова замер в своей обычной зоркой недвижности.

— Ты мне побалуй — оставлю в самом тесном закуте, — пообещал Асмур, и конь испуганно захлопал глазными заслонками. Окрик был риторическим — ему в любом случае пришлось бы взять коня с собой, а последний просто не смел, не мог, да что там говорить — генетически был не способен не повиноваться хозяину, так как вел свою родословную от рыцарских коней основателя рода Муров. Вероятно, надо было попросту приказать ему воспылать к крэгу безмерным дружелюбием.

Но почему‑то Асмур, не в первый раз озадаченный взаимоотношениями между конем и крэгом, такого приказа не отдал. Нахмурившись, он наклонился и стянул узлами пряди стремянной шерсти, выбивающейся из‑под крупных пластин чешуи. Вдел сапог в волосяную петлю, одним толчком очутился в седельном гнезде. Все это мерно и неторопливо, как и подобает владетельному эрлу. Не говоря уже о том, что, может статься, садился на коня этот эрл в последний раз.

Ведь козыри — ночные…

Конь, игриво изгибая шею, расправлял крылья, подставляя их голубому лунному свету. Делал это он, несомненно, в пику крэгу, который по сравнению с конем казался куцым птенцом.

— Но–но, — примирительно сказал Асмур, похлопывая коня жесткой перчаткой и одновременно проводя подбородком по тугим перьям, укрывавшим наплечники камзола. — Поедем шагом.

Это относилось к обоим, но Асмур поймал себя на том, что он вроде бы извиняется перед крэгом за недружелюбие коня. Да, неплохо было бы перед походом до конца выяснить их взаимоотношения, да жаль — эта мысль несколько запоздала. Оба они ему преданны, но, видят древние боги, до чего же по–разному!

Конь предан, потому что он — конь, это у него в крови.

Крэг предан, потому что он верен Уговору — то есть самому себе.

Или всем крэгам?

Он тронул коня коленями, тот гордо пересек двор, миновал величественный донжон, и копыта его мерно зацокали по ночной дороге, брызжа тусклыми искрами. Замок с игольчатыми шпилями, кружевными виадуками дамских мостков, по которым некому уже было гулять, с шатрами конюшен и опалово–лунными бассейнами сиренников, с глухими коробками заброшенных казарм и призрачными решетками чутких до одушевленности радаров медленно отступал назад, в темноту, в прошлое и, возможно, в небытие.

Ведь козыри — ночные!

Солнце, послав в вышину традиционный зеленый луч, уступило турмалиновую чашу небосвода веренице лун, и они окрашивали узкие поля кормового бесцветника, окаймляющие дорогу, в печальные опаловые полутона. За лугами следовали однообразные коробчатые корпуса нефтеперегонного комбината — фамильный лен Муров, еще в глубокой древности, до Уговора, пожалованный королем Джаспера старейшему из их рода. С тех пор из поколения в поколение все Муры становились химиками по наследственному образованию, оставаясь в душе и по призванию воинами, и очередной король подтверждал лепное право Муров, хотя с каждым веком это славное семейство становилось все малочисленнее.

Когда умер отец Асмура, у его вдовы остался один малолетний сын, и никто не предложил ей ни руки, ни поддержки. Восемнадцать лет правила Тарита–Мур замком, заводами и сервами, все это время безвыездно находясь вдвоем с сыном в громадных, чуть ли не самых обширных на Джаспере ленных землях. Едва сын достиг совершеннолетия, прослушав весь универсум, положенный будущим химикам, и сразившись на турнире в честь одиннадцатилетия ненаследной принцессы Сэниа, как она с облегчением передала ему все управление, теша себя мечтой о возрождении семейного счастья… Но надежда на женитьбу сына и появление внуков, которым хотела посвятить себя владетельная Тарита–Мур, не оправдалась. Что произошло там, на турнире, когда ее сын одного за другим сразил мечом, десинтором и голыми руками трех не виданных по мощи боевых сервов? Упоенная доблестью сына, она смотрела па него и только на него…

А смотреть‑то нужно было на принцессу.

Она допросила всех сервов, сопровождавших их на турнир, допросила с пристрастием, посекундно воспроизведя зрительную и эмоциональную память каждого из них. Нет, ничего не произошло между ее сыном и своенравной принцессой, да и что могло произойти в тот день, когда девочке минуло одиннадцать лет?

Но с тех пор он не поднял глаз ни на одну красавицу Джаспера, и когда мона Сэниа достигла совершеннолетия, Тарита–Мур нисколько не удивилась, ее сын тайно попросил у короля руки его дочери.

И еще меньше удивилась она, когда Асмур получил отказ.

Слишком обширны были лепные владения Муров; случись что с Асмуром — управление всеми заводами легло бы на принцев, которые и без того, как подобало королевской семье, осуществляли координацию экономики всего Джаспера; да и самой моне Сэниа пришлось бы взяться за ум и за химию, а о ней поговаривали, что Ее Своенравию ничего не было мило, кроме столь несвойственных нежному телу военных утех да бессмысленных многодневных скачек от владения к владению, где на тысячи миль не встретишь человека, а лишь поля, да чистые родники, да реденькие заводы, да суетящиеся сервы, собирающие на осенних безветренных склонах небогатый урожай. Странный нрав был у принцессы, ничего не скажешь, и слава древним богам, что была она младшей, а не наследной.

Знала ли юная царственная причудница о сватовстве Асмура? Тарита–Мур была слишком горда, чтобы спрашивать о подробностях, когда отказано в главном. Было, конечно, одно место, где знали все и обо всех, и она, как любой житель Джаспера, должна была время от времени там появляться, и этим местом был королевский дворец.

Действительно, несколько раз в году вся родовая знать собиралась здесь, в городе–дворце, — несколько десятков тысяч людей, и это было все совершеннолетнее население Джаспера, ибо, кроме знати, никто и не выжил тогда, в страшную эпоху Черных Времен. Теперь они собирались, чтобы вершить судьбы своей планеты, и вершили, кто как мог, — одни, избранные, в Большом Диване, подле координационного экономического совета, состоящего из короля и принцев; другие поблизости, в бесчисленных галереях, раздумных бассейнах и потаенных кабинетах для различных консультативных комиссий. То, о чем говорилось в этом сердце джасперианской политики, как правило, оставалось для непосвященных тайной.

Далее, за кабинетами мудрецов, фосфорическими огнями теплились залы эстетов, где мерцала музыка, творились древние молитвенные ритуалы или еретические камлания — по моде и по заказу; там не решали судеб, там скептически комментировали решения.

Еще далее искрилось бальное веселье, где не интересовались политикой и не изощрялись в скептицизме, а попросту пренебрегали и тем, и другим; это был живой пояс, обрамлявший старческое ядро, — здесь просто упивались жизнью… Как у кого получалось.

А за шумными чертогами начинались королевские сады, где стыдливая зелень тянулась ввысь, заслоняя тех, кто искал уединения, и нередко можно было увидеть двух крэгов, грудь к груди взмывающих в вечернее небо, крыло к крылу, клюв к клюву, — много ли надо крэгам, которые сами не ищут себе пару, а довольствуются выбором своих хозяев!

Но не только любовь заполняла вечерние королевские сады — те, кому она была недоступна или не нужна, наполняли лабиринты аллей и гнезда беседок свежайшими сплетнями. Естественно, венчали все сплетни о королевском доме, но, судя по их монотонности, принцесса Сэниа пи в чем не изменила своих привычек, независимо от того, знала она или не знала о сватовстве Асмура.

Так собирались они не чаще шести раз в год — владетельная элита Джаспера, все ее человеческое население, тающее год от года. Шелестели бархатные наряды, над головками модниц изящно приподнимали свои клювы крэги, усыпанные флюоресцирующей пудрой; и, расходясь к полуночи, гости гадали, о чем же шла речь сегодня в святая святых — Большом Диване. И никто, даже высокомудрая Тарита, не мог бы предположить, что и там занимались самым обычным делом — сплетничали о принцессе Сэниа.

Впрочем, ни у кого ни в Диване, ни в аллеях вечерних садов не было повода толковать о чем‑либо, кроме ее неумеренных скачек и отнюдь не женских упражнений с рапирой.

Это Асмура устраивало. Он был спокоен: никто сейчас не станет судачить о том, что он отправился в путь, так и не простившись с моной Сэниа.

III. Берегись, алхимик!

Четвертая луна поднялась над горизонтом, когда плантации бесцветника, раскинувшиеся влево и вправо насколько видел глаз, вдруг оборвались, уступая место естественному лугу. Шелестящие купы деревьев заставляли коня настороженно вздергивать голову и косить мерцающим глазом на хозяина. Но тот молчал, бросив поводья и скрестив прикрытые перьями руки. Дремал и крэг, или так только казалось коню — ведь крэги никогда не спят. Близкая зарница сполоснула небо химерическим бликом, и тогда над дорогой нависло полукружье кладбищенской арки.

Конь задержал шаг, ударил копытом в серебряный порог — раздался удар гонга, отозвавшийся эхом многозвучного перезвона там, за аркой.

— Тебе что, впервой?.. — сурово проговорил Асмур, ножнами меча проводя по конской чешуе. — Трогай, уже полночь…

Конь всхрапнул, подбадривая самого себя, и вступил под свод стрельчатой арки.

Узкая аллея, прямая как лунный луч, пролегала между двумя рядами безыскусных стел и пирамид. Это были древние захоронения, и люди, покоящиеся тут, далеко не все носили славное имя Муров. Вот силуэты памятников потянулись вверх, их венчали шары, короны, звезды; раскидистые, как деревья, они указывали на захоронение целого рода — пышное, горделивое…

И вдруг все оборвалось.

Несколько десятков убогих могил — на них не стояло даже имени, потому что случалось — в одну яму сваливали несколько безвестных тел. Страшная пора Черных Времен, когда тысячи трупов тлели непогребенными, а те, кто удостоился общей могилы, не нашли никого, кто мог бы выцарапать на простой доске несколько корявых знаков… Да и не на каждом холмике лежал камень. Иногда это были просто безымянные насыпи, но они чтились в семье, потому что, согласно преданиям, здесь уже тогда хоронили одних только Муров. Остальные, не принадлежавшие к элите планеты, были обречены лежать где‑то в полях, где кости их быстро истлевали, или на заводских дворах, откуда бездумные сервы–могильщики стаскивали их, как обыкновенную падаль, в печи для мусора.

Асмур горько вздохнул, хотя вряд ли смог бы точно определить причину этой горечи: нелюдимый и одинокий, он не мог всерьез сожалеть о тех временах, когда на Джаспере — тогда еще веселом Джаспере — людей было так много, что они, даже не собираясь вместе по специальному королевскому приказу, могли видеть друг друга и говорить друг с другом.

Крэг издал тоже что‑то подобное вздоху, и Асмур понял охватившее его чувство (если крэги вообще способны чувствовать): убогие земляные холмы уступили место башенным надгробьям. Может быть, глядя па эти причудливые островерхие теремки, пепельный крэг впервые реально представил себе, как и он когда‑нибудь влетит в такой вот одинокий домик–усыпальницу, чтобы ждать выполнения Уговора? Асмур многое дал бы сейчас за то, чтобы посмотреть в глаза своему крэгу и прочитать там ответ — боится тот смертного часа своего хозяина или ждет его?

Но своему крэгу в глаза не взглянешь, а зеркал эти загадочные существа не терпят.

Дорожка стала шире, и все полуночные луны поочередно заглядывали в сквозные окна пустых надгробных теремов. Наконец, конь переступил через белую пену мелколилейника, выплеснувшегося па плиты дороги, фыркнул и, не ожидая приказа, остановился. Это было последнее надгробье справа от кладбищенской дороги Муров, и недавно возведенная стрельчатая часовенка над ним не была пуста, как остальные.

Эрл Асмур, словно очнувшись, достал из седельной сумы кожаную рукавицу и натянул ее на левую руку, осторожно сдвинув цепкие когти собственного крэга немножко повыше. Не сходя с седла, склонил голову и почтительно произнес:

— Друг и поводырь моей матери, крэг Тариты–Мур! Я, ее сын, пришел, чтобы выполнить Уговор!

И тотчас же зашелестел водопад ломких перьев, и палево–белый от старости крэг выскользнул из надгробной часовенки, сделал полный круг над пустынным кладбищем, словно прощаясь с этими местами, и опустился на левую руку эрла, обтянутую перчаткой.

Асмур знал, что там, возле летучих кораблей, на Звездной пристани, девять осиротевших крэгов сидят на руках у юношей, объединившихся, чтобы выполнить Уговор, много сотен лет назад заключенный между людьми и крэгами.

Девять крылатых существ терпеливо ждут своего часа; крэг Тариты–Мур — десятый и последний. Они служили своим хозяевам всю жизнь, подчас долгую и нелегкую; и все они до единого были верны той немыслимой верностью крэгов, которая сама по себе — загадка; и вот настало время сыновьям расплатиться за отцов и матерей. И плату крэги признают только одну: полное, немыслимое одиночество.

Один на целой планете. Эту планету надо было найти — и подарить.

Заботливо проверив, удобно ли седому крэгу на жесткой перчатке, Асмур дернул повод и повернул коня, объезжая материнское надгробье, — и вдруг до его слуха донесся топот. Кто‑то мчался во весь опор и был уже совсем близко — гром копыт не прилетел издалека, а возник прямо тут, на кладбище, где‑то возле земляных безымянных холмов.

Значит, тот, кто догонял Асмура, прекрасно знал, где его искать. Эрл приподнял брови, удивляясь легкости и нервному ритму приближающегося топота и одновременно опуская правую руку на рукоять меча. Серв не скакал бы на коне, а законы Джаспера запрещают поднимать десинтор на человека. И все‑таки…

Он осторожно пересадил Тарита–крэга с левой руки на круп коня. Нет на Джаспере человека, который посягнул бы на неприкосновенность хотя бы одного перышка крэга, — но случай, но полуночная тьма… Впрочем, настоящей темноты здесь не было — вот и сейчас вечерняя луна уже скрылась, зато две ослепительно белых и одна медовая освещали стройный ряд надгробий с какой‑то неестественной, зловещей четкостью.

Козыри — ночные, поэтому луны должны быть за него. И уж если они высвечивают кого‑то с такой безжалостностью — то это, разумеется, враг. Он вытащил свой меч уже наполовину, когда розовато–сиреневый конь, словно сказочная аметистовая птица, стелющаяся над самой землей, вылетел из‑за надгробья Тариты–Мур и, осаженный опытной рукой, взвился на дыбы. Искристая грива мешалась с целым каскадом таких же шелковистых, разбрасывающих заревые блики, перьев; разглядеть всадника, чью голову и руки укрывал этот убор длинноперого фламинго, было совершенно невозможно, но Асмуру и не нужно было глядеть.

Только у одного человека на Джаспере был такой конь и такой крэг. Вороной заржал, призывно и просительно, и двинулся навстречу аметистовой кобыле. Асмур рванул было поводья — и понял, что это осталось только мыслью, но не действием: не послушались руки. Вороной захрапел и поймал зубами прядь гривы, налетевшей на него сиреневым ореолом, и в тот же миг легкие руки, укутанные невесомыми перьями, обвились вокруг шеи Асмура, и тело, охлажденное встречным ветром, напоенное полевыми ночными запахами, прильнуло к нему, и он почувствовал, как цепкие когти на его запястьях разжимаются, привычный, неотделимый от него капюшон соскальзывает с волос — и мир вокруг в тот же миг погас, и он уже не видел, как два крэга, пепельный и аметистовый, прижавшись друг к другу и превратившись в одну серо–сиреневую птицу, взмыли в ночную тишину, мелко трепеща сомкнутыми напряженными крыльями.

— Без меня… улететь без меня… — пробивался сквозь эту темноту срывающийся, ломкий от горечи голос, и звуки его запутывались в его волосах, покрывали бархатистым щекочущим налетом его лицо, — без меня, без меня, без меня!..

Он срывал с себя эти нежные душистые руки, на прикосновение которых он не имел права, но тут же возникали губы — терпкие, своевольные, без конца твердящие одни и те же слова, смысл которых был бы жалок, если бы их произносил кто‑нибудь другой; и еще успевали они жаркой и влажной чертой повторить каждый изгиб его бровей, губ, подбородка, навеки запечатляя в памяти контур его лица.

Но и ее губы не принадлежали ему.

— Ты сошла с ума, Сэниа, ты сошла с ума… — бормотал он потерянно и отталкивал ее, но его слова ровным счетом ничего не значили, потому что она лежала у него на руках, и ощупью он спустился с седла, держа ее так бережно, словно мог пролить; и, коснувшись сапогом земли, он уже не помнил ни о долге, пи о чести — остались только прикосновения к ее лицу, и он отыскивал губами ее ресницы, и они опускались — колкие соленые лучики, прикрывавшие ненужные в такие минуты глаза; мир сузился до касаний и шепота, до рвущегося остановиться дыхания, и только одному не было места в этом мире любви — зрению.

Потому что крэги, слившись в одно, парили в звездной вышине, а с самых Черных Времен без крэга человек от рождения слеп, как крот.

— Мы оба сошли с ума, Сэниа, — шептал Асмур, опускаясь на колени в густую траву, и кони взметнули ввысь свои крылья, воздвигая над ними живой пепельно–розовый шатер.

И в этот миг прозвучал голос:

— Берегись, Алхимик!

IV. Союз с завещанием

Голос мог принадлежать только Леснику — единственному его другу, попечителю королевских садов. Сэниа, услышав предостерегающий крик, еще сильнее прижалась к Асмуру, словно прикрывая его своим телом, и он с удивлением почувствовал у ее бедра компактную кобуру портативного десинтора.

— Крэг! Асмур–крэг! — крикнул он, беспомощный в своей непроглядной незрячести.

— Нет, нет, — зашептала Сэниа, — пока я с тобой, они ничего не смогут сделать…

Значит, она догадалась, о ком предупреждал Лесник. Асмур схватил девушку в охапку и вытянул вперед руку — теплая конская чешуя тотчас же придвинулась к его ладони. Он ощупью перебросил гибкое тело через седло, и тут же шелестящая масса перьев невесомо обрушилась на него сверху; мир кругом вспыхнул мерцающим лунным светом — глаза крэга стали его глазами. Он увидел мону Сэниа, вздернувшую поводья его вороного; черные волосы, выбившиеся из‑под сиреневого перьевого покрывала, метались по гриве, и конь не противился ей, прижав чешую, хотя до сих пор никто, кроме Асмура, не мог даже приблизиться к неукротимому животному, признававшему только одного хозяина.

В другой руке принцессы мертвенно поблескивало грозное и запретное оружие, разящее молниями, а сразу же за ней, влитые в седла, высились три ее старших брата.

Асмур стремительно обернулся, обнажая лезвие дозволенного в таких случаях меча, — остальные шесть принцев стояли у него за спиной. Надо же, явились все!

Он сам мог мгновенно исчезнуть, бежать к своим кораблям, и он успел бы это сделать прежде, чем кольцо разъяренных царственных братьев сомкнется, — но здесь была его мона Сэниа…

Нет, не его.

И тем не менее он готов был скрестить оружие с любым, кто посмел бы ему об этом сказать. Он принял отказ от короля, но не позволил бы повторить его даже принцу.

— Мой меч не привык ждать, — проговорил он хрипло и высокомерно; и словно в ответ на его слова палево–серый крэг, прошелестев бессильными крыльями, опустился на меч, цепко обхватив его когтями. Теперь Асмур не мог воспользоваться этим оружием.

— Буду стрелять! — крикнула мона Сэниа. — И я не промахнусь, вы меня знаете!

Братья ее знали. Асмур — тоже.

И тут материнский крэг встряхнул головой, так что седой венчик поднялся над нею, точно рыцарский плюмаж, и издал укоризненный клекот. Это подействовало эффективнее, чем угроза Ее Своенравия — действительно, трудно было найти проступок страшнее, чем поднять смертоносное оружие на человека.

Но ранить крэга — пусть даже нечаянно — это было самым позорным, несмываемым грехом.

Принцы осадили коней.

— Эрл Асмур, — прокричал один из тех, кто стоял за спиной моны Сэниа, кажется, самый старший, — ты знаешь, что исполняющий Уговор неприкосновенен, и как бы мы ни чувствовали себя оскорбленными, не нам, принцам крови, нарушать законы Джаспера. Поэтому мы разрешаем тебе удалиться. Полночь миновала, а предначертание указало тебе начать путь до рассвета. Ступай с миром, но помни: если, вернувшись, ты приблизишься к нашей сестре ближе чем на расстояние взгляда и голоса — мы будем драться так, как велит фамильная честь: без крэгов, вслепую, на звон шпаги.

— Я не менее вашего чту Уговор и законы Джаспера, — тяжело переводя дыхание, проговорил эрл Асмур, который задыхался от бешенства, — и тем не менее помните, высокородные принцы, что, выполнив свой долг перед крэгом моей матери, я вернусь и скрещу шпагу или кинжал, рапиру или меч по выбору с любым из вас, независимо от того, удостоит ли снова меня принцесса Сэниа слова или взгляда!

— А теперь слушайте меня! — разнесся над ночными полями звенящий голос моны Сэниа. — В отличие от вас, я плюю на Уговор и на все законы Джаспера оптом, кроме того единственного, который позволяет королевским дочерям по собственной воле выбирать себе мужа. Вы не хотите брать на себя обузу его ленных владений, которыми вам бы пришлось управлять в случае нашей смерти, — хороши братцы! Что ж, в таком случае вы мне больше не родня. Я отрекаюсь от королевской крови. Асмур! — Она нагнулась с седла и положила ему на плечо маленькую руку, опушенную аметистовыми перьями. — Ты забыл о старинном обычае — заключать брак вместе с завещанием. Тогда на них, на этих каплунов, жиреющих в Диване, в случае, если ты не вернешься, не ляжет никаких обязательств. Ну!..

Он с тоской поглядел в ее лицо — узкое страстное лицо, обрамленное черными прядями, выбивающимися из‑под фламинговой шапочки; когда‑то он любил это лицо, эту девочку, не сводившую с него очарованных глаз на ее первом турнире… Но видят древние боги, как он устал от ее сумасшедшего права! Пусть она права и у него душа крэга, но он уже ничего не желает, кроме покоя — если не для тела, то хотя бы для души и чести! И сейчас, когда она завладела, между прочим, его конем, встала между ним и исполнением Уговора — он вдруг отчетливо понял, что гораздо сильнее любил бы ее… в воспоминании.

— Мона Сэниа, — проговорил он как можно мягче, — высокородная мона, вы разгневаны на братьев и отреклись от родства с ними, но вы забыли о своем отце!

Звук его голоса, исполненного чарующего благородства, произвел не примиряющее, как он рассчитывал, а прямо противоположное действие — от любви и горя Сэниа окончательно потеряла голову:

— Асмур, я ничего не повторяю дважды! Ты сейчас же наречешь меня своей женой, или… — Она оглянулась, пытаясь найти что‑нибудь такое, чем можно было бы напугать самого Асмура.

Видят древние боги, это было чертовски трудно! Ибо напугать бесстрашного эрла могла разве что такая угроза, которая еще пи разу не прозвучала под небом Джаспера. Но и принцесса была не из пугливых: она медленно подняла руку с маленьким десинтором до уровня своего лба. И рука ее не дрожала.

— Асмур, — сказала она очень просто, — если ты этого не сделаешь, я УБЬЮ КРЭГА. Своего крэга.

Он рванулся к ней, пытаясь перехватить руку, но она оказалась проворнее — вскочив на седло ногами, она вытянулась во весь рост и теперь стояла на спине его вороного, освещенная тремя лунами, с рукой, поднятой ко лбу.

Принцев как ветром сдуло с седел — все разом очутились на земле, а один, самый младший, отвернулся и прижался лицом к гриве своего копя. Не было еще такого на Джаспере за все полторы тысячи лет действия Уговора, чтобы кто‑нибудь поднял руку на своего крэга.

На себя — бывало.

Но принцесса Сэниа грозила невиданным.

— Тарита–крэг, поводырь моей матери! — прорычал Асмур голосом, которому больше бы пристало проклятье, чем брачная клятва. — Перед тобой, старейшим из всех собравшихся здесь крэгов, я, эрл Асмур, последний из рода Муров (это были единственные слова, которые он произнес с удовольствием), беру в жены мону Сэниа, ненаследную принцессу, отрекшуюся от королевской крови, и буду ей мужем до своего смертного часа, а если ее дни продлятся дольше моих, то завещаю ее со всеми владениями тому… тому, кто после моей смерти первый коснется губами ее лба. Я поклялся.

— Я, Сэниа–Мур, принимаю твое завещание, муж мой, как и все, на что будет воля твоя, потому что, кроме тебя, меня не коснется никто. Я поклялась.

“Надолго ли хватит этой кротости?” — подумал Асмур.

Сэниа тоненько свистнула вместо традиционного свадебного поцелуя, и ее колдовская кобылка, разыгрывавшая пугливость за каким‑то надгробьем, грациозно приблизилась к вороному, изгибая шею. Девушка спрыгнула со своего несколько необычного пьедестала прямо в седло, небрежно кинула десинтор в кобуру и, не оборачиваясь, медленно двинулась вперед, в бездорожье дурманных полей, над которыми вставала бирюзовая утренняя луна, не оставляя им с Асмуром ни минуты ночи.

Принцесса, пусть даже отрекшаяся от родства с королевским домом, не могла прощаться с возлюбленным при постороннем.

V. Пристань звездных разлук

Девять всадников стояли, держа коней под уздцы, и десять кораблей расположились причудливой пентаграммой чуть поодаль. Седые отцовские крэги замерли, вцепившись в гривы коней, словно сами были всадниками; они долго ждали, эти поводыри незрячих людей, ждали целую человеческую жизнь, и теперь, согласно древнему Уговору, от путешествия к желанной цели — полному и бесконечному одиночеству — их отделяла всего одна ночь. Это были несоизмеримые отрезки — ночь и вечность, и мудрость старых крэгов не позволяла им проявлять нетерпение.

Другое дело — звездная дружина Асмура. Они ждали его нетерпеливо, эти новички, эти вчерашние мальчишки, собравшиеся в кружок над рассыпанными картами, всполошенные недобрым предзнаменованием. Голубая луна прошла уже треть своего пути, когда воздух наконец всколыхнулся, как бывает всегда, когда человек проходит через ничто, но вместо одного — командора — они увидели двоих: держась за его стремя, рядом с эрлом Асмуром шла сама мона Сэниа, и ее черные спутанные волосы мешались с гривой бешеного вороного коня, к которому не смели приблизиться даже смельчаки — скакун одинокого эрла, не раздумывая, бил крылом или сдирал кожу вздыбленной чешуей.

Асмур вступил в круг своих спутников, внимательно всматриваясь в каждое лицо, хотя па первый взгляд ни одно из них не показалось ему знакомым. Может, встречал па приемах в королевских садах — скорее всего, встречал. Но не запомнил.

Остался ли он доволен этим стремительным импровизированным смотром? Пока это было неясно. Зато девять юношей, и без того готовые слепо повиноваться каждому его кивку, — они, несомненно, узнали его сразу и теперь стояли, не шелохнувшись, глядя на своего командора с восхищением и гордостью, граничащими с обожанием: ведь это, оказывается, был не только прославленный эрл, но и жених самой принцессы, па которую пылкая молодежь не смела и глаз‑то поднять!

А мона Сэниа, теперь уже Сэниа–Мур, покорно шла у его стремени и остановилась, когда остановился он, и прекрасное лицо ее было залито слезами, которых она не стыдилась. Асмур, словно не замечая ее присутствия, проговорил негромко и сдержанно:

— Назовите имена.

Он знал титулы и полные имена всех, кто пойдет с ним, заранее, знал и род, и специальность, по сейчас ему нужно было другое — как звать их в бою, когда дорога каждая доля секунды, и они это поняли, хотя их командор с самого начала нарушал традиции: такое знакомство должно было состояться уже на корабле. Но они были счастливы, что их боевые имена услышит сама принцесса Сэниа.

— Эрм, — представился самый старший.

Асмур недолго задержал па нем взгляд — это был уже не раз выступавший на турнирах Эрромиорг из рода северных танов Оргов, которые владеют по ленному праву всеми залежами полиметаллических руд, которые нужно добывать из‑под вечного льда. Запомнить нетрудно — светло–серый крэг с красным хохолком. Чем‑то напоминает дятла.

— Сорк. — Такой же крэг, но без хохолка. Скромность любого украшает.

— Дуз. — Тропические плантации, большей частью уже заброшенные. Чемпион каких‑то тихих игр. Вишневый крэг.

Это была старшая тройка, и видимых изъянов он не обнаружил ни у людей, ни у их поводырей. Кто дальше?..

— Скюз… — Так, неженка. И крэг ослепительно голубой, как незабудка.

“Ну, этот у меня до самого возвращения в скафандре просидит”, — подумал Асмур.

— Флейж! — А у этого изумрудно–зеленый крэг с оранжевым хохлом и оконечностями перьев.

— Борб. — Коренастый смуглый крепыш с коричневым скромным крэгом. Что там за ним числится? Да не так уж мало: производство аннигиляционных зарядов для всей планеты.

Этот последний примирил его со всей тройкой. Оставались младшие. На них надо было глядеть позорче.

— Ких. — Этот — южанин, семья владеет чуть ли не миллионом сервов–ткачей. Крэг темно–синий с белым клювом. Неплохо.

— Пы. — По лицу не скажешь, что ума — палата, зато силач невероятный. А крэги у них с Кихом совершенно одинаковые.

— Гэль…

Асмур небрежно скользнул взглядом по самому младшему, и вдруг глаза его против воли прищурились, брови сошлись. Как он не заметил этого с самого начала?

Пестрый крэг!!!

— Заводите коней на корабли и устраивайте старых крэгов, — негромко, даже с излишним спокойствием проговорил он. — Мы идем к Серьге Кентавра, самой яркой звезде выпавшего нам созвездия. Готовьтесь, ее планеты таят в себе опасности, достойные истинных воинов!

Еще секунду все смотрели вверх, на сияющую бледно–золотую крапинку, расположенную между Ухом Кентавра и его Уздой, почти отсюда невидимыми; затем девять шпаг блеснули в лунном свете, отдавая принцессе прощальный салют, и разномастные кони зацокали по выщербленному бетону к светлым громадам кораблей. Для того чтобы пройти через ничто, недостаточно воспользоваться картой или расчетами — нужно обязательно зримо представить себе ту точку, в которой ты хочешь очутиться. Слабо мерцающие створки люков разомкнулись, люди и кони исчезли внутри этих коконов, и теперь снова могло показаться, что это — просто гигантские матовые фонари, вроде тех, что прячутся в глухой зелени королевских садов.

И только тогда эрл Асмур спрыгнул с коня и обернулся к своей жене. Они стояли друг против друга, почти одного роста, и если мона Сэниа изо всех сил сдерживалась, чтобы не выдать при посторонних своих чувств, то Асмур не находил даже слов. Душа его была пустой, словно собственный родовой замок. От юношеского пыла, с которым он поднял глаза на королевскую ложу много лет назад, не осталось ничего, кроме преданности, и Асмур сознавал, что это его беда, а не его вина: Джаспер медленно умирал, и первое, чему суждено было исчезнуть в этом гаснущем мире, была любовь.

Он печально смотрел на жену. Знает ли она, что козыри, которые им выпали накануне похода, — ночные? Так вот, если кому‑то и не следует сюда возвращаться, то это именно ему.

Они ничего не сказали друг другу, он только коснулся губами ее лба, словно напоминая о завещании. Потом круто повернулся и пошел к центральному кораблю, который как будто вырастал при его приближении. Желтый, как тыква, шар дал трещину, она разошлась ровно настолько, чтобы провести коня, осторожно прижимавшего к себе сложенные крылья. Затем стенки снова сомкнулись и разом потеряли свою матовость. Теперь сквозь них Сэниа отчетливо видела коня, разлегшегося на ковре, устилавшем пол центрального помещения. Асмур, словно забыв, что принцесса все еще видит его, отстегнул плащ и перевязь и осторожно, чтобы не повредить ни одного перышка своего крэга, облачился в мягкий полу скафандр, отливающий лиловым, — все так спокойно и деловито, о древние боги, так спокойно и деловито! Теперь это был уже не ее Асмур, одинокий непобедимый эрл, у которого она сама, своей королевской волей встала на пути — вот захотела, и встала, явилась однажды в полуночном замковом саду, а потом еще в фехтовальном зале и в книгохранилище… Он никогда не позволял себе даже коснуться края ее платья, и если бы не его внезапный отлет, она никогда не решилась бы сама сказать ему: “Возьми меня в жены!”

Ну вот она и сказала, и потеряла семью, и не приобрела ровным счетом ничего. Она с горечью и изумлением смотрела на безликий непрозрачный скафандр, укрывающий сразу и человека, и слившегося с ним крэга, и он напоминал ей осьминога, медлительного и бесчувственного…

Желтые непрозрачные тени наползли на корабль со всех сторон и сомкнулись, так что ей уже ничего не было видно — малые корабли слились с центральный, образуя одно исполинское соцветие, теперь это был словно кусок пчелиных сот, неразделимый, монолитный. Старшие братья, обучая ее обязательному искусству проходить через ничто, не раз говорили, что одинокому кораблю, как и одному человеку, чрезвычайно трудно добраться даже до ближайшей звезды; слив же корабли воедино в один ячеистый диск и объединив волю людей, можно достигнуть даже самых отдаленных уголков Вселенной…

Исполинские соты начали вибрировать, размываться; желтый вихрь опоясал их, с непереносимым свистом буравя пространство. Сэниа почувствовала, что нежная головка ее крэга отделилась от волос и запрокинулась назад, терзаемая пронзительным звуком, и на несколько секунд девушка потеряла способность видеть; когда же вой оборвался и прохладный невесомый капюшон снова лег на ее голову, возвращая ясность взгляда, медовый вихрь беззвучно крутился над пустыми плитами, словно па месте догоревшего костра.

Что‑то голубело под ногами в лучах последней луны; мона Сэниа нагнулась — это была магическая карта, последняя в игре, зловещий Костлявый Кентавр, начертанный темно–лиловой тушью, предрекающей смерть.

VI. Серьга кентавра

Чужое солнце было тусклым и раздражающе агрессивным: ни с того ни с сего оно взрывалось сатанинскими протуберанцами, и тогда голубые яростные пятна, вращаясь и стекая к полюсам, источали смертоносные потоки лучей, от которых с трудом защищали уже не стены единого ячеистого корабля, а мощная психотронная броня, которую порой приходилось держать по нескольку часов подряд, ни на миг не ослабляя напряжения воли. И если бы не железная выдержка командора, еще неизвестно, кто из юнцов вернулся бы из этого похода целым и невредимым.

В этом походе никто из них не слышал ни слова одобрения от своего предводителя — только приказы, да и те чаще всего отдавались жестом. Одинокий эрл и всегда был немногословен, а после первой же битвы, из которой никто не чаял вырваться живым, они привыкли повиноваться кивку или движению руки так же молниеносно, как и слову.

Тяжелее всего приходилось Гаррэлю, юноше с пестрым крэгом. Он с самого начала рвался вперед, чтобы доказать свое право на равенство с остальными. Пестрый крэг — это пестрый крэг, никто не спросит, отчего так и по чьей вине погиб крылатый поводырь, дороже которого ничего нет у человека. Все знают, что ничьей вины тут нет — только беда: по собственной воле ни у одного из жителя Джаспера не поднимется рука на крэга, ни на своего, ни на чужого. И страшно это — даже на несколько дней остаться слепым. Но, видно, крэги как‑то общаются между собой — как правило, не проходит и ночи, а к несчастному уже прилетает чей‑то чужой крылатый посланец, чтобы оставить драгоценное яйцо. Вскоре из него вылупится птенец–подкидыш, который обязательно будет крапчат, как пестрый боб. И люди, не в силах побороть в себе многовековые предрассудки, всегда будут относиться к хозяину этого подкидыша как к парии — с молчаливым сожалением и не очень скрываемой брезгливостью.

Так было, так будет.

Никто не спросил Гаррэля, когда он остался без крэга, но не было минуты, чтобы настороженный юноша не ждал этого вопроса, и бросался первым в любое опасное дело, лишь бы доказать, что он не хуже других. Замечал ли это командор? Естественно, замечал; но он ни разу не одернул юношу, а, наоборот, начал посылать его туда, куда тот рвался со всем пылом юности.

По обычаю, самый младший первым имел право предложить родительскому крэгу выбор планеты, на которой он, поводырь без хозяина, пожелал бы остаться в полном одиночестве. У Серьги Кентавра планет было семь, но только четыре достались легко, без боя. По случайности (или в силу недоброго предзнаменования) первая же из них — самая зеленая, самая теплая, красавица с двумя лунами — была заселена чудовищами, давшими название всему созвездию.

Об этой планете лучше было совсем не вспоминать, и тем не менее вспоминали все, и постоянно… А было так: звездный переход оказался удачным. Единый порыв, объединивший юношей вокруг их предводителя, спаял намертво их корабли и не позволил ни одному отстать или сместиться в сторону, как это иногда бывало в случайно подобравшейся дружине, где люди не связаны единой волей. Здесь же единый корабль — макрокорабль, или попросту мак — прошел сквозь ничто и вынырнул так близко от неведомой земли, что теперь она лежала перед ними на черном атласе межзвездной пустоты, как опаловый амулет.

— Младшему везет, — заметил кто‑то из старших дружинников, — кажется, Дуз.

— Значит, судьба благосклонна ко всем нам, — сурово отпарировал эрл Асмур, и все поняли: насмешек над младшим не будет.

Как только единый корабль завис над поверхностью жемчужно–голубой планеты, командор пригласил всех к себе. Его корабль представлял сейчас сердцевину мака и был центром управления и кают–компанией одновременно. Одна часть просторной полусферы была отделена для крылатого коня, другую занимал алтарный шатер, предназначенный для Тарита–Крэга. И все‑таки места оставалось предостаточно — хоть устраивай королевский прием.

Малые корабли дружинников, окружившие середину мака, образовали кольцевую анфиладу со сквозными переходами, где каждый мог беспрепятственно навестить своего соседа. Лишь в центральное помещение можно было попасть только по зову Асмура, и нарушить запрет командора не решился бы никто — даже в том случае, если бы ему грозила смерть.

Сейчас он собрал их в первый раз и первыми же своими словами преподал урок рыцарства.

У эрла Асмура иначе и быть не могло.

Они разглядывали первую планету, которую им предстояло посетить, если младший из них получит согласие отцовского крэга навсегда остаться здесь. Впрочем, в случае его отказа любой из старых крэгов мог взять эту землю себе. Мало–помалу мрачное настроение, навеянное зловещими козырями в их игре с судьбой, уступало место юношеской восторженности: вот оно, поле первого испытания, для чего они с пеленок учились владеть оружием и конем — искусство, почти не нужное на самом Джаспере. Опасности — прекрасно! Неожиданности — что ж, чем больше, тем интереснее! Битвы — так ведь их поведет сам эр л Асмур! Они стояли вокруг своего предводителя, расстегнув, но не сняв скафандры, — прежде всего их заботила безопасность крэга, это ведь первая заповедь джасперянина.

Гаррэль держал на жесткой рукавице седую поджарую птицу, и они пристально глядели себе под ноги, где сквозь круглый иллюминатор нижнего обзора была видна чуть прикрытая облаками планета, спутница Серьги Кентавра.

— Говори, Гэль! — ободряющим тоном произнес командор.

— Поводырь моего отца! — срывающимся от волнения голосом начал Гаррэль. — Ты служил ему от рождения до смерти, как и следует по Уговору между людьми и крэгами, верно и неустанно, как и подобает благородному крэгу. И теперь я, его сын, в награду за службу предлагаю тебе эту планету, если только ты сочтешь ее достойной себя, и готов выполнить любые твои желания.

Асмур кивнул — отменно было сказано — и раскрыл лежащий на консоли пудовый фолиант “Звездных Анналов”, составленный полторы тысячи лет назад, когда вольные, многочисленные и главное — еще зрячие джасперяне появлялись в самых отдаленных уголках Галактики, обследуя Вселенную.

— Первая планета Серьги Кентавра, — прочел он, стараясь выговаривать слова как можно четче, — была открыта тысячу шестьсот десять лет назад, в эпоху свободных странствий. Пригодна для обитания как людей, так и крэгов. Животные, населяющие ее, миролюбивы, птиц не имеется, немногочисленное стадо кентавров беззлобно, наличие разумных существ гипотетично.

Крылатое существо, сидевшее на перчатке, перегнувшись вперед, казалось, не слышало обращенных к нему слов. Понять крэга было можно — если человек вообще способен понять крэга, — ведь ему предстоит провести здесь всю оставшуюся жизнь, и никто не представляет себе, насколько это долго. Наверное, по сравнению с человеческой жизнью срок этот показался бы вечностью. И все это время крэг будет совершенно один: согласно Уговору, ни один житель Джаспера не смеет ступить па планету, уже занятую крэгом.

Так что тут имело смысл долго выбирать, ошибка была бы непоправимой.

Вот крэг и думал. Свесив сивую тупоклювую голову, он пристально вглядывался в единственный громадный остров, выступающий из зеленовато–синего океана. Что его смущало? Если упоминание о племени дикарей, которое вроде бы было обнаружено еще до наступления Черных Времен — полторы тысячи лет назад, как это записано в “Анналах”, то он отказался бы сразу и бесповоротно — ведь крэги не терпят присутствия на подаренной планете разумных существ. На то они и крэги, этим сказано все.

Но крэги любят точность, а данные “Анналов” еще требовали проверки. Во всяком случае, не следовало забывать, что джасперяне порой принимали за дикарей крупных обезьян, строивших причудливые гнезда. Бывало.

Может быть — кентавры? Эти загадочные твари упоминались в “Анналах” только однажды, да и то так невразумительно, что и эти сведения вызывали сомнения.

Так что крэг размышлял, и правильно делал.

Дружинники, почувствовав себя вольно, вполголоса переговаривались, обсуждая достоинства планеты.

— Хорошенькое соседство! — фыркнул Флейж, носком сапога указывая на громадный грязевой вулкан, плюющийся сернистым пеплом.

— Вонючка, — убежденно изрек Скюз.

Асмур не обрывал их болтовни, потому что знал: для крэга мнение человека решительно ничего не значит. А вулкан действительно поганый, и не один, похоже, а целая компания — несколько десятков квадратных километров грязи и вопи. Как тут не закапризничать…

Сивый крэг вскинул голову, глаза его жадно попыхивали, словно разгорающиеся угольки.

— Уничтожить! — раздался скрипучий, механический голос.

Немногие на своем веку слышали голос крэга, и он поразил их настолько, что смысл сказанного отступил на второй план — главное было то, что загадочное молчаливое существо снизошло наконец до разговора с людьми.

Видя их замешательство, крэг приподнял крыло и чисто человеческим жестом указал на зачехленный пульт аннгиляционного десинтора дальнего боя, к которому в этом полете еще ни разу не притрагивались. По каюте метнулся ветер, поднятый движением белесой кисеи реденького оперения, и этого было достаточно, чтобы все разом вернулись к действию.

— Вы слышали приказ? — воскликнул Гаррэль, и Асмур почувствовал, что даже он сам не в силах разом побороть оцепенения, вызванного звуками нечеловеческого голоса.

— Спокойно, мой мальчик, — проговорил он. — Приказываю здесь только я. Крэги же лишь высказывают пожелания. — Это было сказано с истинно королевской гордостью, и каждый почему‑то вспомнил принцессу Сэниа, шедшую у его стремени.

Все, кроме Асмура.

— Прошу всех вернуться в каюты, — продолжал командор. — На следующем витке начинаем аннигиляционную атаку. Борб, ты мне поможешь. Дальнейшие действия будут диктоваться результатами атаки. Пока все.

Скупой приказ означал: а остальные обеспечивают психогенную защиту и, если будет нужно, — перемещение корабля.

В полете вообще больше подразумевалось, чем говорилось.

Опалово–желтый диск макрокорабля цепко завис над смердящим вулканом, на десятки километров разливающим свои неаппетитные потоки. Да, зрелище омерзительное — и на такой дивной планете! Борб, которому ничего не надо было объяснять — профессия аннигиляторщиков была у него в роду, — колдовал с пультом, временами задавая необходимые вопросы, которые командор понимал с полуслова:

— Накроем одним?..

— Ненадежно. Пусти по спирали бегущий заряд.

Борб изогнул бровь — ай да командор, даром что нефтехимик по наследственной специальности. И в этом разбирается. Заряд запускался с максимальной скоростью, чтобы следующая спираль закрутилась прежде, чем до нее дойдет ударная волна от предыдущей.

— От середины?..

— Нет. По опоясывающей и к центру.

Это было тотальное уничтожение. Не прошло и нескольких минут, как обреченную гряду плюющихся дымом холмов окольцевала огненная черта, — заряд, распространяющий смерть, двигался так стремительно, что сверху показалось, будто кольцо возникло разом. Не успел раскаленный вал подняться во всю свою устрашающую высоту, как новый виток убийственной спирали вспух внутри него, а затем и третий, и так все ближе к центру; а наружные валы, разрастаясь вширь, уже сшиблись, уничтожая все, что было в промежутке между ними.

Сивый крэг, распластавшись на полу командорской каюты, наблюдал за тем, как целый район превращается в огненное месиво; теперь, когда его каприз был выполнен, оставалось только ждать, пока расплавленная масса остынет и пыль осядет вниз. Но для этого не обязательно было болтаться в воздухе.

— Всем приготовиться! — разнеслась по малым каютам общая команда. — Садимся на прибрежное плато, у серых скал.

Этот безлесый островок совершенно гладкой поверхности Асмур присмотрел заранее. Каменистая равнина простиралась километров на триста и круто обрывалась к океану, не расцвеченная ни единым живым пятнышком озерца или оазиса. Только в самом центре виднелось что‑то вроде хаотически набросанных треугольных камней, огораживающих пятачок земли, на котором едва–едва разместилось бы два корабля.

Но Асмуру этого было достаточно.

По его сигналу мак произвел свой обычный переход через ничто, и в следующую секунду он уже стоял па потрескавшейся почве незнакомой планеты.

— Дуз, Флейж и Ких — на вахте, остальные — со мной! Застегивая скафандр, Асмур обернулся па седого крэга тот тяжело поднялся с прозрачного пола и взлетел на пульт огневой защиты, примостившись на каком‑то верньере. Глаза закрыты пленкой, крылья обвисли… Словно не для него затеяна вся эта кутерьма.

Командор прошел через каюту Гэля и первым выпрыгнул на прогретую близким солнцем землю. Следом вывалилась шестерка дружинников. Некоторое время все стояли, настороженно озираясь и прислушиваясь. Место это было хорошо тем, что сюда не подберешься незамеченным — до леса никак не меньше ста километров по гладкой, как лысина, пустыне.

Но ведь кто‑то мог притаиться и здесь, в серых конусах. Вблизи их уже трудно было спутать со скалами или просто камнями — это были пирамиды, сложенные из плоских кирпичей, высотой в три–четыре человеческих роста, определенно рукотворные, о чем говорили узкие оконца, прорезавшие глухие серые степы почти у самой вершины — бойницы, да и только.

Разведчики, не теряя друг друга из виду, осторожно обошли все полтора десятка маленьких пирамид. Ни малейших проявлений жизни, не говоря уже о разуме. Ни змей, ни даже насекомых. Омертвление, длящееся веками.

— Гэль, загляни внутрь этого конуса, — распорядился командор. — В случае опасности отступай сразу на корабль.

Неровность кладки позволила юноше в одно мгновение очутиться наверху — природная ловкость компенсировала неудобства скафандра. Направив узкий луч фонарика в щербатое отверстие, Гаррэль заглянул внутрь строения и разочарованно покачал головой:

— Пусто! Помещение небольшое, всюду только пыль. Следовало ожидать. Если это захоронения, то они много веков назад разграблены. А затем бесследно исчезли потомки как тех, кто здесь покоился, так и тех, кто их грабил.

— Загляни в другую!

И снова Гэль, проворный, как белочка, вскарабкался по наружной стене и прижался синеватой поверхностью скафандра к щели:

— Никого, командор.

— Влезь‑ка на самую большую.

Через несколько секунд он был и там. Вспышка фонарика…

— Командор!!!

Древняя кладка крошилась под тяжелым сапогом, и тем не менее Асмур очутился наверху едва ли не быстрее, чем его юный дружинник. Тот посторонился, давая ему место у оконной щели. Луч фонарика скользнул по стене, пробежал по полу…

Внизу были кости. Вне всякого сомнения — человеческие. Конусообразное помещение было завалено ими, словно людей сюда набили, как патронов в обойму. Кстати, входа нигде не было видно — вероятно, укрывшиеся здесь замуровались изнутри. А на стенах… Асмур провел лучом по стене, и ему, прославленному бойцу, стало не по себе.

Набросанные углем контуры были смазаны и недорисованы, но художник, потративший последние минуты своей жизни на то, чтобы оставить после себя разгадку происшедшей трагедии, и не мог тратить время на детали. Главное — смысл происходящего, а он стал ясен после нескольких секунд знакомства с этими зловещими фресками. Оскаленная длинная морда с клыками гиены и лошадиной гривой… Нет, это был нарисован не конь — кентавр! Вот он разбивает копытом голову лежащего у его ног старца. Это преувеличение, мозг не может выбрызгиваться таким фонтаном, но это — символ бесчеловечности, перед которым разум бессилен. Или вот — кентавр держит в зубах новорожденного ребенка, готовый швырнуть его в горящую хижину… Кентавр на полном скаку, волочащий за волосы женщину… Древние боги, совсем джасперянка! И еще — два вздыбленных чудовища раздирают человека надвое. И кровь, кровь, кровь…

Асмур отвел глаза, чтобы подавить невольный приступ тошноты. Затем подвинулся на уступе и заглянул в соседнее окошечко, в которое был виден край другой стены.

Там был всего один рисунок, набросанный прерывистыми, неуверенными штрихами — вероятно, последнее, на что хватило сил у гибнущего человека. Это был развалившийся сытый зверь с окровавленной мордой, и над его головой как символ желанного возмездия был очерчен крылатый меч.

Асмур спрыгнул вниз.

— Вахтенных сюда, — проговорил он негромко. — Пусть посмотрят все…

VII. Фа ноэ?

Еще одно стадо кентавров закидали отравленными шашками. Крылатые кони, теряя высоту и запрокидывая головы, рвались прочь от клубов ядовитого дыма, но всадники удерживали их возле места засады, чтобы не дать никому вырваться из смертоносного кольца. Два или три крупных монстра попытались‑таки уйти в чащу, но Гэль и Скюз, оказавшийся непревзойденным стрелком, настигли их. Это были те самые короткохвостые самцы, которые вчера пытались захватить Флейжа. Каждый день дружинники докладывали своему командору, что предгорье полностью очищено от хищных тварей, по стоило кому‑то с наступлением темноты зазеваться, как следовал стремительный бросок из лесных зарослей, и цепкие когти ухватывали добычу.

Вот это обстоятельство чрезвычайно изумляло Асмура: если уж кентавр мог подобраться к человеку, особенно лежащему, то почему он не пытался убить врага первым же ударом копыта? Зачем было тащить добычу в чащу? Обычай? Но обычаи бывают у разумных существ, а не у таких вот плотоядных. Они вряд ли открыли бы подземную пещеру, где укрывалось целое стадо, если бы Гэль, понадеявшись на крепость своего скафандра, не позволил себя похитить и протащить до самого убежища.

Еще три дня они потратили на то, чтобы удостовериться в полной своей победе над омерзительными хищниками — в первый попалась пара однолеток, пытавшихся пырнуть в озеро, но разряды десинтора достали их и там. Два других дня пропали даром. Кони, застоявшиеся во время перелета и теперь утомленные бесконечным кружением над лесистыми холмами, с каждым днем повиновались все хуже и хуже — видно, здешний корм плохо на них действовал. Они тощали на глазах, отворачивались от родниковой воды. Асмур встревоженно гладил своего вороного по холодной чешуе, в который раз жалея, что способность говорить присуща не коням, а крэгам. Было ясно — нужно возвращаться к кораблю, надежно укрытому между серыми пирамидами, и дать животным несколько дней отдыха и вдоволь душистого джасперианского сена. Он уже хотел скомандовать возвращение на стоянку, как вдруг в кустах что‑то захрустело. Асмур обернулся, выхватывая оружие, — по сухому лиловому мху прямо на него полз кентавр.

Он был очень стар, и задние ноги его, похоже, были парализованы, но он, отталкиваясь руками и передними копытами, сделал еще несколько конвульсивных движений, стараясь дотянуться до ног человека. Наверное, он уже ничего не способен был сделать, по в глазах его сверкала бешеная злоба, спутанные белые волосы, переходящие в гриву, извивались и приподнимались навстречу врагу, последние кривые зубы обнажились в бессильной попытке дотянуться до вожделенной плоти, а частое дыхание срывало с изъязвленных губ клочья пены. Дыхание было скверным — похоже, старая тварь страдала четырехсторонней пневмонией.

Дряхлость всегда вызывает невольное сочувствие, даже когда перед тобой пещерный медведь или крокодил–людоед. Асмур медленно переводил калибратор своего десинтора на максимальную мощность, втайне надеясь, что чрезмерное напряжение оборвет жизнь чудовища раньше, чем придется стрелять. Но кентавр остановился, тряхнул головой, так что седые космы откинулись назад, и вдруг до людского слуха долетели мягкие, укоризненные звуки, абсолютно не совместимые с образом алчущего крови животного:

— Фааа ноэ?..

Может быть, это был случайный вздох, всхлип, парадоксальное сочетание звуков, дополненное горестной интонацией и поэтому показавшееся осмысленным? Ведь и собака может выть жалобно! Но чем бы это ни было, оно так ударило по напряженным нервам, что пальцы сами собой нажали на спусковой крючок.

Асмур, сдерживая невольное подергивание лица, отвернулся и пошел прочь, оставив позади дымящуюся, опаленную яму; конь ожидал его так тихо, что хозяин, привыкший к его дружелюбному пофыркиванию, должен был поднять глаза и поискать своего вороного в быстро надвигающихся сумерках.

Вороной стоял, прижавшись головой к стволу дерева, и из глаз его текли крупные слезы.

— К кораблю! — крикнул Асмур…

Ночь, мягкая и полнолунная, текла над маленькими пирамидами, и металлические немерцающие шарики непривычно близких планет повисли, казалось, над самым маком. Командор глядел в небо, опершись левым плечом о шершавую стенку пирамиды–усыпальницы. Он только что велел своим дружинникам еще раз подняться к оконной щели и еще и еще смотреть на отомщенные только сейчас кости, на крылатый меч — символ справедливости.

И все‑таки он не знал, как поведет завтра этих людей, доверявших ему, как богу–Потому что он сам теперь не верил себе.

— Асмур–крэг, — прошептал он в отчаянии, — ты, к которому я ни разу не обратился в своих собственных горестях и заботах, — скажи мне сейчас: они разумны?

Крэг разом поднял перья, не расцепляя когтей, встряхнулся и скрипучим голосом произнес.

— Не более чем… попугаи.

Он говорил очень медленно и с какой‑то неестественной правильностью выговаривал каждый звук — еще бы, ведь крэги так редко снисходили до разговора с людьми, что иной джасперяиин умирал, так и не услышав их голоса. Но в эту минуту Асмур забыл о нелюдимости и высокомерии своего необычного собеседника:

— Но если это так, то разве помешают они, эти бескрылые и неразумные существа, мудрому старому крэгу, который будет парить высоко в небесах? Зачем же уничтожать остальных кентавров?

Крэг молчал, пощелкивая клювом, словно ожидал, что человек сам ответит на свой вопрос. Но Асмур молчал.

— Ты… не взвесил… всего. — Паузы стали еще продолжительнее, а голос — неприятнее. — Когда‑нибудь… сюда могут… прилететь разумные существа… с другой звезды. Незащищенные. И что… их встретит?

Асмур почувствовал, что его обдало жаром стыда. Как мальчишку. И поделом. Он искал слова и не находил их.

И в третий раз прозвучал механический голос.

— Крэги… мудры, — заключил Асмур–крэг, как бы ставя точку не только на этом разговоре, но и на тех последующих, которых, как он надеется, человек больше не затеет.

Эрл стиснул зубы. Планета должна быть очищена от скверны хищничества, и он сам закончит начатое, хотя бы потому, что иначе придется пересказывать всей дружине этот разговор.

А так он пойдет один… Хотя нет, пожалуй, одному не справиться.

— Гаррэль! — позвал он.

Степка мака раздвинулась, и юноша в одном плаще и без скафандра спрыгнул на холодный камень:

— Ты звал меня, командор? — Вероятно, он не был уверен, что это ему не приснилось, ведь молчаливый эрл, скупой на разговоры, почему‑то назвал его полным именем, а не боевым.

— Да, Гаррэль. Мы задержались на планете, а ведь это — только первая. Завтра нужно кончать нашу охоту. На западе и востоке леса спускаются до самого океана — настолько густые, что кентаврам там делать нечего. Значит, остается крайний север, долина оврагов. Там будет трудно. В заросших оврагах легко укрыться. Ты ведь был вчера в разведке?

— Да, могучий эрл, но эти последние кентавры не думают укрываться. Это совсем особая стая, их не меньше трех сотен, и все — взрослые, сильные самцы. Они собираются на берегу, возле старой дороги, и когда мы с Флейжем пролетали над ними, они мчались вдоль самой воды, пока не увязли в болоте.

— Удирали?

— Нет, преследовали.

— Прекрасно! Гэль, помнишь место, где старая дорога, петляя между оврагами, доходит до озера с красной водой? Это видно только сверху, когда летишь на крылатом коне, но вдоль озера отходит другая дорога — к развалинам древнего храма. Она изрядно заросла, но пройти там можно. Тем более когда глядишь под ноги, а не по сторонам…

— Не понимаю, командор…

— Сейчас поймешь. Ты сам сказал, что они гнались за тобой, надеясь, что ты рано или поздно спустишься на землю. Ну, так это сделаю я. Да еще велю своему вороному прихрамывать, как тетерка, уводящая лисицу от гнезда. Они бросятся за мной, и я поведу их к заброшенному храму. Для бешеных жеребцов — это час, от силы — полтора. И постараюсь не давать им умерить свой энтузиазм…

— А почему не я, мудрый эрл?

— У тебя своя задача, мой мальчик. Помнишь площадку перед храмом, которая сверху кажется этакой лужайкой для фей?

Гаррэль кивнул, напряженно вглядываясь в лицо командора и стараясь не пропустить ни единого слова.

— Так вот, это не лужайка. Это — мост, широкий мост. И под ним — не овраг, а настоящая пропасть. Завтра, в тот час, когда я выйду навстречу стае, ты полетишь к храму и этот мост разрушишь. Но — бесшумно!

— Я понимаю, крылатый конь перенесет вас…

— Проще, мой мальчик, гораздо проще. Я прыгнул бы в эту пропасть и на обыкновенной козе — ведь в тот момент, когда мы повиснем над бездной, я закончу свою роль и просто уйду в ничто и вернусь на корабль вместе с конем. На долю дружины останется только не упустить тех, кто отстанет или рассеется по овражистым склонам.

Юноша смотрел на командора такими сияющими, влюбленными глазами, что тот невольно улыбнулся.

— Ступай отдыхай. Как только последний монстр будет истреблен, крэг твоего отца получит эту планету.

Гаррэль поклонился, не тратя слов.

Асмур проводил его взглядом. Этот мальчик получит возможность вернуться домой с гордо поднятой головой, не стыдясь больше собственного пестрого крэга. Все будет прекрасно, вот только…

Что — только? Что тебе не по душе, благородный эрл? Что тебя мучит, холодное сердце?

“Фа ноэ, — ответил он себе. — Фа ноэ”.

VIII. Храм и пропасть

Дорога поднялась на край обрыва, и он обрадовался, что с нижней петли серпантина его увидят даже самые последние. Ну, скоро и финиш. А то этот постоянный грохот за спиной порядком поднадоел, да и коня все время приходится сдерживать, чтобы несвоевременно не взмыл в небо. Чуть подальше дорога вольется в ровное и довольно широкое ущелье, там можно будет до предела раззадорить преследователей, выжав из них максимальную скорость и в то же время не позволив заглянуть вперед, где им уготован такой сюрприз…

Он послал голос вперед, к стенам храма:

— Гэль, все готово?

— Да, мой командор!

— Возвращайся к дружине. Как только первые покатятся вниз, перекройте дорогу назад и не давайте никому уйти.

— Будет выполнено, могучий эрл!

Жеребцы, наседавшие сзади, тревожно заржали, словно почуяв появление второго врага.

— Хэ–хэй! — крикнул эрл, концентрируя на себе их внимание. — За мной, если вы не трусы!

Ржанье и гортанные крики превратились в неистовый шквал. Каменистая дорога легла впереди, как стрела, и в конце ее засветилась утренним светом известняковая стена полуразрушенного храма, которая, казалось, запирала это ущелье, превращая его в тупик. Кентаврам, несомненно, эти места хорошо известны — следы это выдают; теперь они гонят вперед незадачливого чужака, как обычные волки загоняют на обрыв оленя, движимые охотничьим инстинктом, а не разумом; но один чужак знает, что впереди их ожидает не широкий мост, на котором его собираются припереть к храмовой стене и окружить, — нет, впереди только пропасть, в которую оборвется ущелье, и будет поздно тормозить на самом краю, да и задние не дадут — слишком могуч напор и круто взят разбег.

Все ближе белая стена, сейчас из зияющего впереди проема пахнет холодом, и в этой бешеной скачке кентавры, обладающие несомненной чуткостью, не успеют ничего заподозрить. Асмур положил руку па гриву коня, дружески потрепал ее:

— Я с тобой, вороной, ничего не бойся, прыгай смело, но без моей команды крылья не расправляй, что бы ни случилось!

Но конь словно не узнавал хозяйского голоса, искаженного скафандром, и крылья его сами собой расправлялись, готовые поднять его вместе со всадником над предательской пустотой, подстерегающей впереди…

— Не сметь!!! — крикнул Асмур, потому что преследователи, увидев взлетающего коня, могли понять всю бесцельность дальнейшей погони и в последний момент остановиться.

Он рванул застежку скафандра и, глотнув с наслаждением свежего летящего навстречу воздуха, прижался губами к теплому уху коня:

— Вперед! — И конь прыгнул.

И в тот же миг, выпрямляясь в седле, Асмур увидел, как распахнулась неразличимая доселе дверь в стене, отдаленной от него провалом пропасти; седой кентавр, двойник вчерашнего, только весь в сверкающих браслетах, лентах и крапчатой татуировке, на долю секунды застыл в дверном проеме, а потом с гортанным криком метнул в падающего Асмура короткую бронзовую стрелу, напоминающую арбалетный болт. Жгучая, ядовитая боль впилась в горло, в узкую щель расстегнутого скафандра, парализуя тело, туманя рассудок и все дальше отодвигая зыбкую, существующую только в воображении границу реального мира — и того неведомого, которое называлось простым словом “ничто”, ибо было слишком сложно для понимания; Асмур падал вместе с конем, и сверху, раскидывая копыта и путаясь в собственных гривах, валились обезумевшие от ужаса кентавры. Он должен был уйти в ничто — и не исчезал, словно намеренно стремился разбиться об острые камни на дне пропасти или быть задавленным этой лавиной, рушащейся на него сверху…

И все это видел Гаррэль.

Почему он не выполнил приказа и не вернулся к дружине после того, как разрушил мост? Ответ был чересчур прост: виновно было обыкновенное мальчишеское любопытство. То, что затеял эрл Асмур — непобедимый командор Асмур, предмет рыцарского поклонения всей дружины, — просто не могло, не смело остаться никем не увиденным; такие подвиги и создавали легенды, проходящие через поколения и века.

Но, кроме него самого, увидеть было некому, некому было бы и потом рассказать.

Он вернется к дружине, — сказал себе юноша; вернется, но — чуточку позднее. И он спрыгнул с коня, взял его под уздцы и осторожно поднялся на скалу, ограничивающую роковое ущелье. Могучий эрл и следом за ним — вся эта копытная свора промчатся внизу, так что никто ничего не заметит. Гаррэль перегнулся через обломок скалы, чтобы поподробнее все рассмотреть, но он не успел приготовиться, как все уже было кончено за одно мгновение — закованный в естественную броню вороной промелькнул, как ураган, и следом за ним в клубах пыли — распаленные преследователи, и юноша с невольной гордостью проводил глазами последний прыжок крылатого коня, как вдруг напротив, точно привидение, возник разукрашенный кентавр, и мелькнуло бронзовое оружие, и вот уже вороной падал, скрежеща по камню крыльями, которым негде было развернуться во весь размах, и не происходило главного — эрл Асмур почему‑то не уходил в ничто, а продолжал падать в ледяную черноту расщелины, и Гаррэль вдруг понял, что командор ранен и просто не в силах совершить этот переход — и юноша не раздумывал ни единой доли секунды.

Оттолкнувшись от уступа, он прыгнул вниз, представив себе зыбкую грань перехода и сразу же за ней — близкое дно пропасти так, что командор вместе со всеми кентаврами был у него над головой; в следующий миг он уже был там и падал, по лететь ему оставалось совсем немного и главное — недолго, и сверху на него уже рушился обезумевший от страха конь с бесчувственным всадником, и Гаррэль, коснувшись гривы вороного, последним усилием воли захлестнул себя, Асмура и коня в единый волевой кокон и послал все это в спасительную пустоту, доступную только джасперянину, и дальше, через нее — на ковер командорской каюты.

Юноше не хватило сотой доли секунды — донные камни ущелья полоснули по скафандру, но сверхпрочная ткань выдержала; зато не прикрытые защитной пленкой штаны и сапоги донеслись до корабля лишь в виде реликтовых лоскутьев. Почесывая ссадины, он осторожно приподнялся — прямо перед ним, занимая всю середину центрального помещения, распластался крылатый конь, судорожно вздымающий бока и заходящийся хрипом; командор неподвижно лежал по ту сторону конской туши, и его пепельный крэг, осторожно вытягивая крылья из‑под лиловой ткани, выбирался из расстегнутого скафандра. Наконец это ему удалось, он взлетел на спинку командорского кресла и встряхнулся — кровавые брызги полетели по каюте.

— Асмур–крэг, ты ранен? — крикнул юноша, инстинктивно порываясь прийти па помощь сначала поводырю, а затем уже — человеку.

Крылатое существо еще раз брезгливо встряхнулось и отвернуло голову в сторону, не удостаивая Гаррэля ответом. Ну и ладно. Самое время заняться командором. Он оперся о бок коня, намереваясь без околичностей перебраться прямо через это естественное заграждение, но вороной, почуяв руку чужака, тут же вздыбил отточенные пластинки чешуи, так что юноша едва–едва успел отдернуть ладонь.

— Фу ты, пропасть… — пробормотал Гаррэль и побрел в обход, опираясь о стены каюты, потому что известный своим норовом вороной мог еще и лягнуть в избытке благодарности; но когда он добрался наконец до окровавленного тела командора, то застыл в нерешительности — короткая бронзовая стрела торчала из горла, и он, будучи даже неопытным воином, прекрасно понимал, что значит тронуть ее.

Между тем Асмур медленно открыл глаза, упершись невидящим взглядом в потолок. Гаррэль в отчаянии обернулся к пепельному крэгу, но тот и не подумал вернуться к своему хозяину. Понимал ли эрл, что находится уже в безопасности, в собственном корабле? Или мысли его были далеко?

— Мой командор… — прошептал юноша. По тому, как мгновенно исказилось залитое кровью лицо, Гаррэль понял, что тот прекрасно представлял себе и где он, и что с ним; одного предводитель звездной дружины не мог даже вообразить себе: что кто‑то из подчиненных посмеет без его позволения проникнуть в его каюту.

— Ты… — прохрипел он, — не в бою?..

Красная струйка побежала у него из уголка рта.

— Пока… хоть один… — Больше он говорить не мог, но рука в лиловой перчатке поднялась и твердым жестом показала Гаррэлю — “уходи”!

— Повинуюсь, великий эрл! — проговорит юноша сквозь стиснутые зубы.

Командор, как всегда, был прав — его место там, где восемь крылатых всадников, паря над лесом, зорко высматривали отставших хищников, готовые не знать ни сна, ни отдыха до последней минуты их кровавой охоты…

И длилась она еще два дня.

Когда же на исходе второго дня оранжевое солнце, истекая неистовыми протуберанцами, клонилось к притихшему океану, истомленные кони в последний раз облетели зеленый остров с его лесами и пирамидами, оврагами и руинами храмов. Мелкое зверье копошилось в траве, ужи и ящерицы ловили последнее тепло уходящего дня, но ни одного чудовища не оставалось больше на планете, принадлежащей созвездию, где от кентавров осталось одно название. Длинные вечерние тени от летящих копей перечеркивали необозримый кратер, оставленный аннигиляционным взрывом на месте семейства вулканов; если, бы не спиральная борозда, усыпанная пеплом — след движения заряда, — то этот кратер легко можно было бы принять за след падения крупного метеорита; теперь же непосвященный встал бы в тупик, пытаясь объяснить это чудо природы, — разве что осталось предположить, что здесь когда‑то прилегла отдохнуть улитка с диаметром раковины в несколько десятков километров.

— Пора возвращаться, — усталым голосом проговорил Эрромиорг из рода Оргов, старший дружинник.

Жалея коней, они образовали единый кокон и перенеслись в одно мгновение к подножию серых пирамид. Спешились, не решаясь войти внутрь корабля. Гаррэль ловил на себе невольные взгляды — после того, что он рассказал своим товарищам о трагическом завершении случая с ловушкой, все почему‑то ждали от него новых сведений о командоре. Да он и сам ждал, ждал напряженно, каждую минуту — какого‑нибудь шепота, призыва, может быть, даже слов прощания…

Ничего не было.

Вот и сейчас смотрели на него, а вовсе не па старшего, и юноша, сжав губы, помотал головой — он согласился бы умереть, чем услышать “как ты посмел…”.

Копи, изогнув шеи, склонились над редкими травинками, пробивающимися в трещинах между плоских камней, но ни один не коснулся губами тощей зелени. “Дурной знак, — прошептал Скюз, знаток примет и предзнаменований, — дурной знак…”

И словно в ответ на его слова матово–желтая, точно человеческая кожа, стенка мака треснула, образовавшийся проем распахнулся, как будто раздвинутый руками на полный размах, от плеча до плеча, и, чуть не задев дружинников, оттуда вылетел редкоперый белесый крэг, которого Гаррэль, отправляясь на охоту, оставил под защитой корабельных стен. Древние боги! Дружный крик раздался под вечерним небом, куда подымался, не издав ни одного прощального звука и даже не оглянувшись, седой крэг. Но не его согласию па отвоеванную у монстров планету радовались юноши — стена раздвинулась, а произойти это могло только тогда, когда человек посылает приказ–импульс. А человек внутри корабля был только один.

Значит, он был жив!

Гремя подковками походных сапог и сбрасывая на бегу клейкую пленку скафандров, они вбежали внутрь, в галерею окружных малых кают, и замерли, положив ладони на выпуклую стенку центрального помещения. Стена была непрозрачна.

— Командор, — негромко проговорил Гаррэль, посылая свой голос туда, в самое сердце мака. — Крэг моего отца принял эту планету…

Что значило, хотя и было недосказано: “Следовательно, нам пора уходить”.

Он ждал в ответ голоса, но вместо этого стена под его ладонями начала светлеть, приобретая дымчатую прозрачность топаза, и командорская каюта, блекло мерцающая отсветами настоящей свечи, открылась их взорам.

Конь по–прежнему занимал всю середину помещения, расправив израненные, но уже смазанные бальзамом крылья, а возле пего, в откидном кресле, полулежал эрл Асмур — готовый к походу, в застегнутом поясном скафандре. Раскрытый том “Звездных Анналов” покоился на ковре возле самого кресла.

Рука в темно–лиловой перчатке поднялась в повелительном жесте, призывающем к вниманию, а затем опустилась вниз, коснувшись раскрытой страницы. Двух мнений быть не могло: командор указывал на схему, изображавшую созвездие Кентавра. Под указующим пальцем скрылась красная точка — следующая планета этого рыжего светила, за свою золотистость названного Серьгой.

IX. Миры для крэгов

Следующие четыре планеты были к ним благосклонны. Почти одинаково прохладные, покрытые причудливой растительностью, но не обремененные даже намеком на зарождающийся разум, они, казалось, были специально созданы для тихого уединения, и еще четыре крэга покинули мак, по своему обыкновению даже не попрощавшись.

Командор поправлялся. Сначала его вороной выходил на прогулки один — пощипать бледно–розовую травку или выкупаться в пенящемся бесчисленными пузырьками озере; но на последней планете Серьги он вывел своего коня сам — впрочем, как всегда настороженный, готовый к любой неожиданности, ни на секунду не расстегивающий скафандра. Молодежь тихонечко хмурилась — похоже, что пора безрассудной удали ограничилась всего–навсего одной охотой.

Серьга Кентавра была исчерпана, приходилось перебираться к следующей звезде этого созвездия, и ближайшей оказалась Уздечка. Правда, у нее обнаружилась всего одна спутница, да и то весьма сомнительная — острые, как сталактиты, частые пики, подножия которых обросли розовой мимозой. Из этих пушистых зарослей выскальзывали покрытые радужным опереньем питоны; они обвивались вокруг каменных столбов и, цепляясь за мельчайшие неровности, поднимались до самого верха — видимо, исключительно ради собственного удовольствия, так как охотиться на крутом пике было не за кем. Достигнув верхушки, они свивались в упругие кольца и бросались вниз, на зонтичные кроны деревьев. Люди, плавно кружа на своих крылатых конях, никак не могли оторваться от захватывающего зрелища, но старого крэга, которому предназначалась эта планета, переливы красок на пернатых гадах в восторг не привели. Он облюбовал себе несколько острых пиков и потребовал выжечь лес до самого горизонта, дабы копошение пресмыкающихся не потревожило его покоя.

Пожелание крэга — закон, и дружинники было ринулись за портативными огнеметами, когда властный жест эрла Асмура остановил их.

Он уже по–прежнему сидел в седле, но до сих пор никто не услышал ни единого слова, которое вырвалось бы из его изуродованного горла. Не сказал ничего он и сейчас, а просто спустился к маку, приземлившемуся на опушке, и вскоре вынес оттуда две седельные сумки, набитые дымовыми шашками. Это оказалось веселым делом — гнать пернатых змеев и непернатое зверье из обреченного леса, и приунывшие было дружинники натешились всласть, с гиканьем и свистом гоняясь между ощерившихся каменных пиков, облюбованных крэгом. До самого захода солнца звездная дружина на деле постигала истину, что бескровные подвиги веселее и достойнее кровавых.

Когда же солнце село и быстро спустившаяся темнота сделала дальнейший гон бессмысленным — да, собственно, гнать‑то уже было некого, — только тогда лес запылал. Черно–алое море огня, из которого выступали редкие торчки скал, разливалось все шире и шире, то взрываясь снопом искр, то покрываясь змеящимися струями дыма. Таким образом приказ крэга был уже выполнен, и дальше следить было не за чем, но оторваться от величественного зрелища было просто невозможно, и крылатые всадники парили в ночном небе, то уходя к волнистым облакам, то спускаясь так низко, как только могли выносить опаляющий жар их кони, опьяненные этой огненной скачкой.

И вдруг… Все случилось слишком быстро, чтобы кто‑нибудь смог вмешаться, — хотя и вмешиваться‑то было не во что; но на одном из таких виражей вороной конь Асмура, направленный властной рукой своего седока, резко пошел вниз и вдруг камнем упал в дымный, еще не успевший вспыхнуть куст.

Дружный вопль ужаса пронесся над пылающим лесом, и все девять оставшихся всадников тут же повернули копей, чтобы броситься следом, но вороной уже взлетал, подрагивая опаленными крыльями, и, сделав над пожарищем последний круг, направился к стоянке мака.

Когда не успевшие оправиться от этого потрясения дружинники опустились на стоянку, Асмур как ни в чем не бывало сидел возле маленького водопада, и вороной подставлял под его искрящиеся от лунного света струи свои многострадальные крылья.

Никто не посмел задать ни одного вопроса — да в этом и не было необходимости: командор был волен поступать как ему вздумается. Тем более что юноши поняли, какая причуда толкнула в огонь их предводителя: рядом с ним на черных камнях лежал ворох радужных перьев. Мона Сэниа… Ради нее любой из них пошел бы и не на такое безрассудство.

И этот поступок их командора, вырвавшего из моря огня сказочный подарок для своей невесты, возвел их отношение к нему в ранг поклонения.

Но оказалось, что это — только начало. Бес удальства вселился в воинственного эрла, да и планеты, как на грех, все оказывались с изъяном, и приходилось прикладывать немало трудов и смекалки, чтобы удовлетворить и капризы крэгов, которым всегда что‑нибудь мешало, и… неожиданные причуды командора.

Возле Уздечки больше не было планет — пришлось отправляться к дальним звездам, Седлу и Крестцу. Ближе, правда, располагалось одно солнышко — в “Анналах” оно носило интригующее название “Чакра Кентавра”, поскольку па старинном рисунке, изображавшем Кентавра, это светило размещалось как раз в середине лба, между глазами. Кому‑то из молодых дружинников пришло па ум безобидное прозвище — Звездочка–Во–Лбу.

Но странное дело — за полторы тысячи лет побывать здесь было некому, и тем не менее название этого солнца было перечеркнуто жирным крестом, а на полях страницы угрожающе значилось: “Звездные волки!”

Командор не нуждался ни в советах, ни в одобрении — он попросту оставил Звездочку–Во–Лбу в стороне и пошел прямо па Крестец.

Оставалось еще четыре крэга — из них больше всего опасений внушал отцовский поводырь Луза — привыкший к тропической жаре, он отказывался от одной планеты за другой, предоставляя свою очередь тем, кто был не столь теплолюбив. Целая цепочка планет голубоватого мерцающего Крестца тоже не обещала быть жаркой, к тому же большинство было просто газовыми гигантами. Одна, правда, даже напомнила звездным скитальцам их родной Джаспер, но на дневной стороне, постоянно обращенной к светилу, самое удобное для обитания место было занято какой‑то доисторической башней, очевидно сооруженной космическими пришельцами с других планет.

Башня не помешала бы крэгу и даже, наоборот, служила бы ему превосходным насестом, если бы не одно обстоятельство: уходя своей вершиной в грозовые облака, она служила превосходным коллектором для собирания атмосферного электричества, и время от времени с венчающего ее шара срывалась мощнейшая молния, бившая во что попало, — и, естественно, даже почти бессмертному крэгу отнюдь не улыбалось попасть под испепеляющий разряд.

Но пожелания крэга — закон, а ему возжелалось стереть злополучную башню с лица планеты. Сделать это было бы чрезвычайно легко, если только не соваться туда, где на желтом песке виднелось множество стеклянистых пятен от ударов супермолний. Но Асмура словно манили к себе эти границы реальной опасности; вот он приблизился к мертвой зоне, отсчитывая интервал между молниями по ударам собственного сердца, но в последний миг четкий контур его фигуры размылся и исчез — эрл предусмотрительно ушел в ничто.

И в ту же секунду громовой удар потряс воздух, и на том месте, где только что виднелся темно–лиловый силуэт, ослепительный столб огня врезался в землю.

Молодежь, не смея приблизиться без зова, замерла в недоумении. Асмуру достаточно было, ничем не рискуя, точными движениями направить зарядные шашки к самому подножию башни, перебросив их через ничто, как в свое время — магические игральные карты.

Но ему, казалось, нравилось искушать судьбу, и, точно рассчитав момент относительной безопасности, командор появлялся в самом опасном месте — у подножия башни; возникая всего на какую‑то долю секунды, там обрисовывалась и тут же исчезала гибкая проворная фигура в темном полускафандре, умело размещавшая заряды возле башенных опор. Да, он умел сочетать удаль с осторожностью, их командор, и вскоре все было сделано. Дрогнула земля, и десять коней разом заржали, пригибая головы, а башня, изламываясь и прочерчивая в грозовом небе медленную дугу, уже падала, рассыпаясь ржавым прахом.

И седьмой крэг умчался к дымящимся руинам, покинув корабль.

Осталось трое.

Нужно было перебираться на следующую планету, но Асмур и здесь помедлил — вернулся на то место, где его чуть было не испепелил сокрушительный разряд, и набрал в горсть мелких стекловидных осколков — память о грозной игре.

И — еще один перелет.

Четвертая Крестцовая была более чем прохладна и, как того боялись все дружинники, снова не удовлетворила теплолюбивого Дузова крэга. Зато Сорк получил от командора простейший приказ — спустить воду из горного озера, расположенного в самой середине причудливо изогнутого полуострова. Что‑то трепыхалось в его глубинах, изредка показываясь па поверхности, безобразное и неповоротливое.

Взорвать перемычку, отделявшую озеро от морского залива, было делом нескольких минут; вода устремилась в новоявленное русло, постепенно обнажая покрытые тиной откосы. Когда же ее осталось не более чем в человеческий рост, в ней панически забились головастые сине–зеленые твари. Кружа над постепенно понижающейся поверхностью воды, Асмур всматривался в глубину мелеющего озера, словно пытаясь попять, чем же не угодили очередному претенденту на собственную планету эти безгласые туши, с которыми во все оставшиеся годы крэгу не придется ни разу столкнуться, с позволения сказать, лицом к лицу? Крэги никогда не проявляли бессмысленной жестокости, и, возможно, снизойди они до переговоров с людьми — можно было бы договориться до более милосердного варианта.

Но дискуссии с крэгами исключались, и оставалось лишь положиться на собственную находчивость, которая смогла бы облегчить судьбу ни в чем не повинных обитателей озера.

Многие из них были крупнее джасперианского коня; бесформенная голова с необъятной круглой пастью и пучком гибких усов над нею переходила в конусообразное тело, окаймленное двумя полотнищами плавников. Водяное чудище напоминало помесь гигантского бычка со скатом, и было в этих неповоротливых тушах что‑то бесконечно безобидное и жалкое. С другим командором и сами юноши, возможно, устроили бы сейчас охоту на иноземных тварей, — то ли от азарта, воспитанного многочисленными турнирами, то ли из стремления как можно скорее закончить затянувшийся поход и вернуться наконец на желанный Джаспер. Но здесь все они одновременно почувствовали жалость к этим беспомощным существам, обреченным на бессмысленную гибель.

Командор взмахнул плащом и широким жестом указал туда, где уступы гор спускались к морю. Но юноши уже поняли, они улавливали каждую мысль своего предводителя даже не с полуслова, а с полужелания; и когда он, снизившись до самой воды, привстал на стременах и, оттолкнувшись от шеи коня, перескочил на хребет неповоротливому земноводному, все последовали его примеру, и десять черных лоснящихся тварей вместе с людьми на их спинах растаяли, уйдя в ничто, словно их и не было, чтобы через долю секунды очутиться уже в морской безбрежной стихии, где они были надежно укрыты от зоркого взгляда крэга.

Это была добрая охота, и дружинники, мокрые с головы до ног, состязались друг с другом в скорости, а воды в бывшем озере уже совсем не осталось, и к последним страдальцам пришлось брести по колено в тине, и началось новое состязание — погоня за детенышами, которые старались зарыться в ил, но тут в дело вмешались и кони, зараженные порывом людей, и их чуткий нюх и сильные копыта помогли откопать несколько десятков препотешных головастиков; когда же последний был спасен, все, не дожидаясь приказа, ринулись в воду — смывать грязь и тину, которая делала их похожими на водяных духов, и только эрл Асмур, первым окунувшийся в воду, не снимая, как всегда, скафандра, стоял теперь на страже, зорко оглядывая берег и небо с прибрежного утеса. Да, если подумать, странный получался поход… Как будто бы и битвы были, и опасности, и трудности — и в то же время всех не покидало какое‑то упоение подвигами, всегда добрыми; перелетами, всегда удачными; забавами, всегда благородными. Судьба была благосклонна к ним, словно позабыв о зловещих ночных козырях. И была во всем этом какая‑то ненасытность, неутоленность, как будто нужно было натешиться на всю жизнь, которая больше никогда не будет ни такой радостной, ни такой беззаботной, ибо самую тяжкую долю всегда нес на себе их командор. Вот и сейчас: они плещутся, гоняясь за морскими жирными угрями, а он застыл, как изваяние, на прибрежной скале, и белый гибкий ус спасенного чудовища намотан на лиловую перчатку. И в этом была какая‑то странность: не было планеты, с которой благородный эрл не унес бы подарка для своей царственной супруги, какой бы дорогой ценой этот сувенир ни доставался.

И в то же время не похоже было, что он спешит вернуться на Джаспер…

Мокрые и счастливые, уносящие в волосах кристаллики соли и на губах — морской ветер, юноши вскакивали на коней и возвращались на корабль. Последним покинул берег эрл Асмур, сквозь темное лицевое стекло скафандра проследивший полет ширококрылой птицы, брезгливо сторонящейся кромки воды, словно угадывая там, в глубине, бесшумное скольжение спасенных чудищ.

Перелет оказался счастливым: планета, на которую они опустились, прожаренная солнцем и окутанная плотными сернистыми газами, не позволила бы людям сделать ни единого вдоха — но тем не менее привередливый крэг, за которого так боялся Дуз, благосклонно кивнул в знак согласия и навсегда покинул мак, напустив в Дузову каюту нестерпимой вони. Да, неисповедимы причуды крэгов… Но теперь остался только один — поводырь матери командора, Тариты–Мур. И последняя звезда созвездия — Седло Кентавра.

X. Звездочка–Бо–Лбу

У Седла было только три планеты, и две из них пришлось обойти стороной: они были густо заселены какими‑то разумными существами. Может быть, в чьей‑то душе и шевельнулось завистливое воспоминание о тех далеких временах, когда люди Джаспера свободно путешествовали по необозримым звездным просторам, исследуя чужие миры и радуясь даже отдаленному намеку на разум… Теперь для этого не было пи времени, ни людей. Исполнить сыновний долг — и скоренько возвращаться домой, где и без того слишком много забот. Зеленый Джаспер, который когда‑то называли веселым Джаспером, не мог позволить своим сыновьям покидать отчий кров надолго.

Поэтому высадились прямо па третью планету, молчаливую, с жиденькой атмосферой и громадной, дымной впадиной, где чадили естественные выходы горючего газа. Здесь, похоже, жизнь и не думала зарождаться, тем не менее крэг, поднесенный к краю этого древнего метеоритного кратера — самого теплого уголка планеты — брезгливо отвернулся и скрежещущим голосом, каким говорят с людьми крэги (никто не слышал, чтобы они переговаривались между собой) произнес:

— Камни.

Все недоуменно переглянулись: камни как камни. Крэг вроде бы не отказывался от планеты, по что значили его слова — камни следует убрать? Уничтожить? Вышвырнуть в космос?

Асмур бережно отнес материнского поводыря обратно на корабль и осторожно спустился в дымную долину. Здесь, на порядочной глубине, кислорода хватало, чтобы поддерживать горение естественных факелов, по чтобы жить… Как правило, крэги не терпели только живых существ. Почему же тогда Тарита–крэг невзлюбил какие‑то мертвые камни? Они попадались то тут, то там, и во всей долине их насчитывалось около сотни, но их на удивление правильная прямоугольная форма наводила на мысль, что это — огромные кристаллы. Асмур провел по поверхности одного — под слоем пыли действительно блестела изумрудно–зеленая грань исполинского берилла. Следующий отливал лиловато–сиреневым аметистом, а чуть дальше чернел турмалин. Чем они пришлись не по душе крэгу?

Но вопрос был праздным: пожелание крэга — закон. Взмахом руки командор созвал дружину, и все вместе они попытались поднять или сдвинуть с места самый скромный из этих кристаллов — поставленный на малую грань, он достал бы Гаррэлю до груди.

Однако камень не сдвинулся с места.

Рукояткой десинтора Асмур попытался отбить уголок — камень был неуязвим. Острие кинжала о него тупилось, плазменный разряд не оставил на поверхности никакого следа.

Дружинники переглянулись. Борб пожал плечами и отправился на мак за переносным аннигилятором, а настойчивый эрл тем временем перепробовал на зеленом кристалле все возможные калибровки своего десинтора. Борб, волоча на загривке тяжелый агрегат, уже возвращался от корабля, как вдруг до командора донесся его изумленный крик:

— Древние боги! Они же движутся!..

И действительно — сиреневый каменный брус медленно приближался к Асмуру, словно его толкала невидимая сила. Эрл сделал знак звездным дружинникам, и они расступились. Теперь в тишине, нарушаемой только потрескиванием пламени, отчетливо был слышен скрип песка — два камня, зеленый и лиловый, ползли навстречу друг другу, наращивая скорость, а между ними стоял Асмур.

— Берегись! — крикнул Гаррэль, но командор опередил его предостережение и, оттолкнувшись от сухой почвы, резко отпрыгнул в сторону — в тот же миг раздался оглушающий грохот, и радуга мельчайших осколков взметнулась над тем местом, где две монолитные глыбы столкнулись с такой силой, что обе рассыпались на куски.

— Эрл Асмур!..

Еще два камня сшиблись с орудийным грохотом, и снова Асмур, даже не оглянувшись, а повинуясь какому‑то инстинкту, успел отскочить. А слева и справа, набирая скорость, двигалась новая пара нападающих — теперь уже можно было отступать в сторону без паники, потому что глыбы подчинялись простейшим правилам игры: во–первых, приходили в движение только те, между которыми оказывался непрошеный пришелец; а во–вторых, ползли они только по прямой, переходя в стремительное скольжение только тогда, когда между ними оставалось не более шести шагов.

Эрл нетерпеливо махнул рукой — всем отойти как можно дальше, чтобы люди или ползучий дым не помешали ему вовремя заметить надвигающуюся опасность. Быстро темнело, и красноватые блики естественных факелов, отражаясь в бесчисленных осколках уже разбитых камней, рассыпали кругом мириады разноцветных искр, придавая этой странной игре вид экзотического представления. Теперь Асмур сам выбирал себе нападающих, становясь между выбранными кристаллами и хладнокровно наблюдая, как они с тупой размеренностью набирают мощь для смертельного удара, не предполагая в противнике большей проворности, чем имели сами. И, недоступные воздействию человеческого оружия, погибали, разрушая сами себя…

Грохот и снопы каменных брызг прекратились внезапно — оглянувшись по сторонам, Асмур вдруг с удивлением увидел, что в долине не осталось ни одного целого камня. Мелкие осколки, по которым нельзя судить о строении загадочных монолитов… Вот и еще одна загадка чужого мира осталась неразгаданной… Он медленно пошел к кораблю, нагибаясь и подбирая сверкающую самоцветную мелочь, и Гаррэль, с мучительной тревогой глядевший ему вслед, мог бы прозакладывать голову, что с каждым шагом командор все неохотнее подымается по склону.

Он не хотел возвращаться на Джаспер!

Эрл Асмур добрался до края кратера, где мерцающей нездешней громадой высился их девятигранный мак. Не оглядываясь, открыл раздвижной люк и исчез внутри. Его спутники, не шевелясь, следили за его движениями — то ли всем передалось настроение Гаррэля, то ли они сами что‑то почувствовали…

— Пусть он простится с Тарита–крэгом, — прошептал Эрм.

Они ждали, глядя в безлунное небо, — белое крылатое существо, как бы быстро оно ни поднялось, не могло остаться незамеченным. Но время шло, а крэг не появлялся. От дыма и напряженного вглядывания в темноту глаза начали слезиться, что‑то мелькало и чудилось — как будто над кораблем расправило крылья нечто темное и бесплотное, как сама ночь. Если бы в этом дымном аду могли водиться птицы, они решили бы, что видят сумеречного грифа; если бы этот мир населяли неведомые твари, то можно было бы угадать очертания гигантской летучей мыши. Если бы по этой скудной каменистой почве ступала до них нога джасперянина, то они решили бы, что в беззвездной ночи взвился стремительный черный крэг.

Но здесь не было ни грифов, ни крэгов. Дальнейшее ожидание становилось бесполезным, и все, движимые странным предчувствием, заторопились к маку.

Стенки центрального помещения были медово–прозрачны, и в кресле, уронив на пол толстую книгу “Анналов”, полулежал эрл Асмур — совсем как в тот вечер, когда они вернулись после охоты на кентавров. Сколько с тех пор утекло времени, сколько чужих миров они повидали — и за все эти дни они не услышали от своего командора ни единого слова.

Страшная догадка перехватила дыхание, и Гаррэль понял, почему прославленный воин не торопится домой: он потерял дар речи!

Но в этот миг, опровергая его непрошеную догадку, эрл Асмур поднял голову, как всегда защищенную непрозрачной пленкой скафандра, и рука в темно–лиловой перчатке инстинктивно, как от боли, сжала горло:

— Тарита–крэг не согласен, — послышался очень тихий, хриплый до неузнаваемости голос.

Рука в перчатке опустилась и легла на книгу, указывая на ту самую звезду, которую они обошли стороной — запретную Чакру Кентавра.

Ту самую, которую кто‑то любовно назвал Звездочкой–Во–Лбу.

К ней подходили неторопливо, заранее отметая неподходящие планеты, а таких было большинство: или чересчур жаркие, или слишком большие, а одна, к прискорбию, была заселена достаточно развитыми гуманоидами, чьи города гроздьями огней расцвечивали ночную сторону. Оставалась четвертая планета, такая же каменистая и безлесая, с разреженной стылой атмосферой; она напоминала ту, от которой Тарита–крэг уже один раз отказался. Командор подвесил мак в безвоздушном пространстве, давая крэгу возможность полюбоваться на вакантное обиталище со стороны. Дружинники, уже насмотревшиеся на самые разнообразные миры и вблизи, и издали, бесцельно слонялись по соседским каютам, готовые к возвращению домой — и всеми силами скрывавшие эту готовность: и только Скюз, меткий стрелок, разглядывал не планету, а млечный поток чужих светил, словно высматривая себе подходящую цель.

— Командор! — внезапно разнесся по всем отсекам мака его голос. — Мы кого‑то догоняем!

Перепрыгнув через коня, по своему обыкновению разлегшегося посреди каюты, Асмур кинулся в малую каюту, откуда донесся призыв. Стена, которую Скюз почти всегда держал в состоянии кристальной прозрачности, была обращена не на красновато–бурую поверхность планеты, а в черноту межзвездного пространства, и оттуда, как бы рождаясь па глазах, медленно всплывал какой‑то причудливый кокон, который в первый миг все приняли за живое существо, потому что на нем отчетливо виднелись многочисленные шипы, хвосты и глаза. Загадочное нечто было лишь немногим менее их собственного мака, и, когда оно разинуло круглую пасть, Скюз чуть было не метнулся к пульту аннигиляционной пушки, но вовремя удержался, потому что приказа приготовиться к атаке не последовало.

Командор молча наблюдал.

И тут из черного круглого зева того, что было все‑таки не чудовищем, а только гнездом, медленно выползли два существа. Покрытые странной белесой шерстью, отливающей металлом, каждый с единственным красновато–фосфорическим глазом, они мерно покачивались возле своего жилища, сцепившись голыми хвостами, словно купались в черной ледяной пустоте. Мертвящей жутью веяло от этих циклопов, и непонятно было, что же внушает такой ужас — волчье мерцание глаза, настороженное шевеление смертоносных клешней или чуткий, подрагивающий хобот, готовый, казалось, мгновенно высосать кровь из своей добычи.

Каждый почувствовал, что перья па его крэге встают дыбом.

И в этот миг за спиной прозвучал властный голос Тарита–крэга:

— Звездные волки! Уничтожьте их!

Дружина разом отпрянула от окна, готовая ринуться выполнять столь естественный приказ, но поднятая рука командора остановила их.

Эрл Асмур, как и в первый раз, невольно поднес руку к горлу, и голос его прозвучал еще тише, но за немощью звуков стояла такая несокрушимая воля и столь укоренившаяся привычка повелевать, что не было на корабле ни единого человека, который посмел бы ослушаться могущественного эрла, когда он произнес:

— Захватить живыми.

Тарита–крэг, которому перечили впервые в жизни, возмущенно захлопал крыльями и взлетел к потолку командорской каюты, словно готов был покинуть мак прямо сейчас, а потом, гневно щелкая когтями, с которых сыпалась шелуха, ринулся к себе в алтарный шатер. Если бы вся дружина не была занята поспешным натягиванием скафандров, может быть, кто‑нибудь и заметил бы, что крэг словно хочет сказать что‑то — и не решается.

Один только Гаррэль вдруг на миг остановился, но его товарищи, уже одетые и застегнутые наглухо, торопливо выметывались из мака навстречу неведомым и отвратительным хищникам, и он заторопился им вслед, не подозревая о том, что с этой минуты круто меняется судьба не только командора со всем экипажем, по и всего Джаспера.

СЫНОВЬЯ ЧАКРЫ

Часть вторая, которая уже начинается, хотя первая часть еще не закончилась

I. Если посмотреть с другой стороны

Что‑то тяжелое шлепнулось рядом па пол, послышался скрежет, потом па долю мгновения как будто раздвинулся театральный занавес, и в проеме означилась медовая желтизна, в которой плавало изваяние дракона; что‑то мелькнуло, но слишком поспешно, чтобы в нем можно было распознать человека или животное. И занавес сомкнулся.

Навалилась абсолютная темнота.

Юхан полежал еще несколько минут, потом осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, перевалился со спины на бок и включил нагрудный фонарь. Огляделся.

Полукруглая стена, переходящая в потолок, а с другой стороны — крупноячеистая решетка, превращающая этот сегмент каюты в темницу. И на полу — второе тело в скафандре, лицом вниз. Юхан подполз, приподнял неподвижное тело за плечи, легонько встряхнул. В шлемофоне послышалось сдержанное мычание.

— Юрг! — позвал он шепотом. — Юрген!

Глаза под прозрачным щитком приоткрылись, и Юхан поспешно выключил фонарь.

— Больно, Юрик? — спросил он участливо. Вместо ответа тот, кого он называл Юргеном, сел и тоже включил свой фонарь.

— Перебьюсь, — ответил он, морщась. — Драться в гостях при погашенной иллюминации — дело дохлое.

— Было бы с кем, — вздохнул Юхан. — Впрочем, тут что‑то нам п–подкинули…

— Где? — насторожился Юрген, шаря световым лучом по полу. — Не оказалось бы взрывчаткой!

В световом круге заискрился морозным инеем какой‑то кирпич. Две головы в шлемах разом нагнулись над ним — это был здоровый брус хорошо промороженного мяса.

— Бред какой‑то, — оцепил ситуацию Юрген. — Не трогай, Юхан, вдруг это человечина… Перейдем‑ка к интерьеру.

Решетка из прозрачных прутьев в палец толщиной была явно раздвижной, но никакие усилия не позволили сдвинуть ее ни на сантиметр. В крупные ячеи прошла бы рука, но для этого нужно было снять скафандр. К тому же никакого замка с той стороны видно не было. Зато справа, возле стены, к решетке была прикреплена поилка, наполовину наполненная прозрачнейшей водой, а над поилкой виднелась дверца — по–видимому, отсюда и был заброшен мороженый деликатес. И чем дольше они глядели на откидную дверцу, небрежно закрученную проволокой, тем больше приходили в недоумение.

Дверца была не больше форточки, по мало–мальски тренированный человек мог пролезть в нее без особого труда.

— А э–эти с прииветом, — пробормотал Юхан, как всегда, от волнения впадая в удвоение гласных. — Заму–уровали, называется!

Юрген посмотрел на часы:

— Так. Запас кислорода — на три часа. Из них два пятнадцать уже прошли. Я снимаю скафандр. Ты — только по моей команде.

— Это почемуу же?..

— Потомуу, что я — командир космической станции!

— Так где та станция…

Гражданин Финляндии, полковник военно–воздушных сил Юхан Туурсвалу, был человеком дисциплинированным, но обожал флегматично препираться, опровергая легенду о немногословности скандинавов. Это у пего сочеталось органично.

Сейчас возражать дальше не имело смысла, потому что командир уже расстегнул скафандр.

Снял шлем.

— Дышится, — сказал он удивленно. — А ну подсади…

Оставшись в тренировочном костюме и толстых шерстяных носках, он двигался непринужденно и бесшумно и детскую задачку с форточкой легко мог бы решить и без помощи бортинженера. Очутившись по ту сторону решетки, он осторожно подкрался к занавеске, приоткрыл щелку и заглянул в слабо освещенное помещение. Несколько секунд он стоял, окаменев от изумления, потом тихо повернулся и махнул рукой — разоблачайся, мол, и поживее!

Юхан, настороженно наблюдавший за каждым его движением, мог бы поклясться, что па лбу командира выступили крошечные капельки пота. Он в один миг скинул скафандр, подтянулся па руках и с обезьяньей гибкостью, не утерянной к тридцати семи годам, выскользнул наружу и встал плечом к плечу со своим командиром.

Юрген осторожно повернул голову и посмотрел на своего бортинженера с надеждой: может быть, его самого обманывали глаза и все открывшееся им — плод воображения? Но у Юхана тоже медленно отвисала челюсть — значит, не чудилось.

Мало того, что у противоположной стены спал, прикрыв морду крылом, иссиня–черный дракон; но на фоне этой темной громады на пестрых подушках, небрежно брошенных прямо на ковер, мирно почивало самое пленительное создание, какое только могло возникнуть в воображении земного мужчины.

— Сатана перкеле! — прошептал Юхан, исчерпывая этим весь свой арсенал крепких выражений.

Он силился описать свои чувства в менее сильных словосочетаниях и — не мог: впервые в жизни у него буквально отнялся язык. Собственно говоря, ничего удивительного, если учесть всю вереницу свалившихся на них приключений: работали себе на околомарсианской станции, вышли по графику в открытый космос, и на тебе — навалились какие‑то космические пираты, повязали по рукам и ногам, придушили малость, затащили, надо полагать, в свое разбойничье логово, а тут…

Чтобы все‑таки как‑то выразить свое отношение к увиденному, Юхан перешел на язык жестов и, закатив глаза, красноречиво поднял большой палец, что, по–видимому, должно было означать: “Если сия особа — предводительница пиратов, то я — руками и ногами за космический разбой!”

Командир марсианской орбитальной станции “Фобос-23” летчик–космонавт Юрий Брагин, ценитель женской красоты и человек стремительных решений, что тоже в нем органично сочеталось, показал в ответ два пальца и выразительно пожал плечами, что должно было означать: “Вот уж не ожидал от отца двоих детей!” — а затем повернул большой палец книзу, что со времен функционирования Колизея ничего хорошего не предвещало.

Сейчас же это означало одно: берем заложника.

Но не успели они сделать и одного шага, как сверху, из‑под потолка, на них обрушилось что‑то ослепительно лиловое, бьющее мягкими крыльями и уже нацеливающееся изящным клювом прямо в лицо. Обычного человека такое нападение довело бы до шокового состояния, по реакция натренированного космолетчика сработала прежде, чем разум смог оценить всю несостоятельность подобной атаки, и огромная блистательно–аметистовая птица через секунду уже самым непочтительным образом была зажата у Юхана под мышкой. Теперь инициатива бортинженера оказалась в какой‑то степени скованной, потому что правой рукой приходилось удерживать трепыхавшегося фламинго, и Юрген, опасаясь, что эта пусть даже почти бесшумная возня может несвоевременно разбудить хозяйку дома, ринулся вперед, одним броском перекрывая несколько метров, потому что после ее пробуждения счет идет уже на доли секунды. Дракон выпростал из‑под крыла лошадиную голову и возмущенно топнул копытом; лицо спящей дрогнуло, и она, не открывая глаз, легко подалась вперед, отталкиваясь от подушки и гораздо быстрее, чем мог предполагать землянин, нашарив эфес лежащей рядом шпаги, — но в следующий миг Юрген одной рукой уж крепко держал ее за плечи, а другой зажимал рот:

— Pardon, — пробормотал он машинально.

При звуках его голоса она вздрогнула и замерла, но в этой неподвижности не было притворства затаившегося животного, — нет, так замирают, когда напряженно ждут новых звуков, стараясь не пропустить их; у него возникло достаточно нелепое предположение — может быть, в довершение всей невероятности происходящего, она еще и понимает его?

— Thank you, — шепнул он, едва шевеля губами, чтобы показать, что он благодарен ей за отказ от сопротивления, — и тут же услышал серебряный звон: шпага выпала из разжавшейся руки и скользнула на пол; на всякий случай он инстинктивно подхватил оружие, опустив ее руки, — и тут же они легко метнулись к его лицу, и он почувствовал беглое прикосновение ее пальцев, как это делают слепые, но в этих движениях не было любопытства, нет, здесь сочетались неуверенность и страсть, жадность и благоговение… И лицо ее, узкое смуглое лицо с закрытыми глазами — оно было обморочно напряжено, и только губы под его левой рукой, зажимающей рот, непрестанно шевелились, как будто она быстро–быстро повторяла одно и то же; он даже напрягся, стараясь уловить это слово, — и вдруг с безмерным удивлением понял, что она целует его ладонь.

Его рука дрогнула и опустилась, и в тот же миг ее губы очутились возле самого его лица, едва ощутимо касаясь его, они жарким и влажным контуром очерчивали каждую его линию, безошибочно угадывая и изгиб бровей, и легкую горбинку носа, и по мере этого узнавания медленно раскрывались глаза — огромные, сияющие, гиацинтово–лиловые, как чароит, и неподвижно глядящие в одну точку, как у слепорожденных….

— Асмур… — рождалось, как заклинание, возле самого его лица. — Асмур… Асмур…

Он не знал, приветствие ли это или имя, земной или неземной язык звучит сейчас перед ним, но инстинктивно чувствовал одно: происходит какая‑то ошибка, горькая и жестокая, и он — ее виновник. Ему нужно было как‑то вмешаться, по он понимал, что это будет все равно что ударить по этому прекрасному слепому лицу.

— Асмур! — вдруг крикнула она с нетерпеливым отчаянием, и ее пальцы с неженской силой вдруг рванули ворот его костюма, так что брызнули во все стороны звенья молнии, и черные волосы скользнули по его груди — замерев, она слушала, как бьется его сердце…

И в тот же миг сиреневая птица, воспользовавшись полным ошеломлением Юхана, вырвалась у него из‑под мышки и, самоотверженно ринувшись к своей хозяйке, точным движением спикировала ей прямо на плечи, прикрыв голову и руки девушки пушистым фламинговым покрывалом. Сияющие глаза, обрамленные розовым опереньем, мгновенно ставшие зрячими, жадно ищущими, вскинулись на Юргена, и за какую‑то секунду только что счастливое лицо исказилось целой гаммой совершенно противоположных чувств; они не чередовались, сменяя друг друга, а наслаивались — отвращение, разочарование, смертельный ужас; эмоциональный взрыв, который мог быть порожден только безумием, оказался настолько силен, что сменился даже не беспамятством, а каким‑то окаменением — на руках у Юргена лежал сведенный ужасом манекен.

— Да помоги же мне, Юх! — в полной растерянности крикнул командир, подготовленный к любым экстремальным ситуациям, кроме подобной.

— Ппо–моему, — пробормотал Юхан, начавший удваивать не только гласные, но и согласные, — у мадемуазель температура…

Юрген наклонился над девушкой и сделал то, что было в данный момент самым естественным, — дотронулся губами до ее лба.

Тем не менее она вздрогнула, как от удара электрического тока.

— Точно, — с некоторым облегчением сказал командир. — Под сорок. И сделай милость, убери этого розового гуся…

— Пошел, пошел. — Юхан взял крылатое существо за шкирку, собираясь вторично проявить по отношению к нему полнейшую непочтительность. — Тут не до тебя — видишь, человек болен!

“Гусь” вскинул голову и хрипло, но членораздельно прокричал какое‑то слово.

— Попугай… — разочарованно пробормотал Юхан. — Юрг, берегись!

Стены комнаты как будто лопнули сразу в девяти местах, и в этих разом распахнувшихся отверстиях показались люди, вооруженные самым разнохарактерным оружием — от рапир до пистолетов, весьма напоминающих лазерные. И у каждого из них на плечах, положив клюв на голову, сидела диковинная птица. Изумление, ужас, восторг — самые противоречивые чувства отразились па их лицах, заставив землян заподозрить, что и эти девять тоже безумны; но смятение это было столь велико, что, пожалуй, для его причин одного появления здесь экипажа марсианской орбитальной станции “Фобос-23” было маловато.

Наконец восемь юношей, соскочив на ковер, благоговейно приблизились к смуглой леди и, преклонив колено, замерли в самой почтительной позе, не обращая на землян ни малейшего внимания; и только девятый, самый юный, носивший на плечах что‑то пестрое, напоминавшее курочку–рябу, ни секунды не раздумывая, бросился на Юргена с обнаженной шпагой.

Попытка была предпринята с явно негодными средствами — экс–чемпион военно–воздушной академии по фехтованию, Юрий Брагин несколькими незамысловатыми приемами выбил оружие из рук юнца, а Юхан, экс–чемпион начальной школы по примитивным уличным дракам, поставил ему подножку.

Следующего претендента не нашлось. И вообще окружающим было явно не до землян — здесь и без них происходило что‑то из ряда вон выходящее, граничащее с абсолютно невероятным. Несомненно было только одно: виновницей общего ошеломления была именно она, смуглая дама.

(Здесь кончается первая часть, хотя вторая уже давно началась.)

II. Сэниа–Юрг

Она открыла глаза, медленно обвела взглядом коленопреклоненных воинов звездной дружины — явились‑таки без спроса! Впрочем, теперь все равно. Подошел к концу славный поход, и последняя, запретная звезда Костлявого Кентавра оказалась для них счастливой — Тарита–крэг согласился остаться на четвертой планете, и седые крылья унесли его в беспредельность красноватых сухих равнин. Сыновний долг был исполнен. Джаспер ждал. Надо было возвращаться. Она перебрала все возможные причины, которые позволили бы ей задержаться вдали от родины, и не нашла ни одной убедительной. С каждой планеты она брала малую дань — что‑нибудь на память, и даже с последней проклятой кем‑то звезды ее корабль унес ни мало ни много — пару страшных звездных волков, о которых умалчивали даже легенды.

Они совершили последний перелет — назад, к зеленому Джасперу, и теперь их мак медленно плыл возле родной планеты, готовый опуститься на серые, иссеченные временем плиты Звездной пристани. Она позволила своей дружине — а на самом деле, конечно, себе, и только себе — последнюю задержку якобы для того, чтобы привести себя в надлежащий вид перед возвращением под отчий кров; она хотела отпустить их, так и не раскрыв тайны, но в горестных мыслях забылась и задремала, чтобы проснуться, почувствовав прикосновение любимых рук.

Если бы не крик ее крэга, никто из дружинников не посмел бы ворваться в ее покои и увидеть то, что она хотела сохранить в тайне. Но — не получилось, и она одна в этом виновата. Неженское это дело — водить дружину в поход, потому что хватает сил и на тяготы, и на подвиги, и даже на постоянный, пусть священный, но все‑таки обман; но вот устоять, когда вдруг забрезжит перед тобой иллюзорное, как будто навсегда потерянное счастье — это не по женским силам…

Одним из тех жестов, которым никто и никогда не смел перечить, она отвела поддерживающие ее руки и медленно запахнулась в бархатный плащ, служивший ей одеялом. Поднялась во весь рост. Девять пар глаз смотрели на нее снизу как на воплощение всех древних богов, вместе взятых.

— Наш совместный путь закончен, — проговорила она своим обычным полнозвучным голосом. — Под нами Джаспер. Сейчас мы спустимся, и вы покинете корабль, бывший вашим домом. Все это время вы с честью несли имя дружины Асмура, и я ничем не могу отблагодарить вас за это. Единственное, что я смогу сделать для вас, — это ответить, если вы спросите. Спрашивайте!

С минуту стояла напряженная тишина — каждый хотел спросить, и никто не решался. Наконец поднялся с колеи Скюз, лучший стрелок дружины.

— Ответь нам, принцесса Сэниа…

— Я больше не принцесса, — прервала его мона Сэниа. — Я стала женой эрла Асмура и порвала родство с королевским домом Джаспера.

— Ответь нам, принцесса, — почтительно повторил Скюз, несравненный стрелок, — где эрл Асмур, наш предводитель?

— В земле Серьги Кентавра, первой планеты, на которую вы опустились, — ответила мона Сэниа недрогнувшим голосом. — Рана, нанесенная ему стрелой кентавра, была смертельна, и я приняла его последний вздох.

Принцессы дома Джаспера не оплакивают своих мужей при посторонних, и на прекрасном смуглом лице не дрогнула ни единая черта.

— Разреши спросить тебя, принцесса Сэниа, — выступил Дуз, хозяин фиолетового крэга, — где в таком случае крэг твоего супруга?

— В огненной долине Седла Кентавра, — отвечала она. — Тарита–крэг отказался от этой планеты ради него, и он покинул наш корабль незаметно… Или нет?

Смутное туманное облачко, уносящееся в огненную долину, — да, кое‑кто припомнил его, но теперь это не имело уже никакого значения.

— Благородная принцесса, — спросил Эрм, старший из дружинников, — это твой супруг передал тебе право командовать нами от своего имени?

— Нет, — сказала она, хотя никто и никогда не смог бы уже подтвердить или опровергнуть правдивость ее слов. — Я сделала это по своей воле. Когда я появилась на вашем корабле, мой супруг… Его уже не было в живых.

— Тогда зачем ты это сделала, принцесса Сэниа?

— А вот на это я тебе не отвечу, Эрромиорг из рода Оргов.

Наступила зловещая тишина, прерываемая только могучим дыханием крылатого коня. Она стояла перед ними, принцесса, несмотря ни на что, и ее воля была выше всех законов и обычаев, и даже звездные волки, эти омерзительные чудовища, от которых они все невольно отводили глаза, чтобы не встретиться с ними взглядом, послушно стояли у нее за спиной с оружием в цепких лапах; один держал клинок Гаррэля, а другой — шпагу самой принцессы.

Видно, и на то была воля судьбы!

И вдруг простодушный Пы, от которого никогда нельзя было ожидать дельного слова, осмелился заговорить о том, что мучило сейчас каждого из девятерых, с обожанием глядевших на прекрасную принцессу:

— Так ежели… э–э-э… позволено будет спросить тебя, милостивая принцесса… потому как твой высокий супруг… э–э-э… да будет счастлив и покоен его крэг в долине огненной… заключил с тобою брак с завещанием… кх–м… так теперь, значит…

Он не смел произнести своего дерзкого вопроса, но все невольно подались вперед, как никогда пристально и, наверное, неучтиво впиваясь взглядами в лицо моны Сэниа, потому что кому‑то ведь завещал могучий эрл эту прекраснейшую из женщин Джаспера, и у каждого теплилась надежда, что предводитель звездного отряда в первую очередь должен был подумать о своих товарищах.

Мона Сэниа подняла руку, останавливая речь смущенного юноши, которая с каждым словом становилась все бессвязнее. Странная улыбка скользнула по ее губам — дьявольская гордость, надменное сознание безграничной власти над этими людьми и упоение собственным смирением… Чего только не было в этой улыбке!

— Тебе я отвечу, доблестный Пы, мощь и сила дружины Асмура, — медленно проговорила принцесса. — По завещанию могучего эрла, вашего предводителя и моего первого супруга, моим мужем стал тот, кто первым коснулся губами моего лба. Я не знаю его имени, но вот он — перед вами!

Она обернулась и величественным жестом опустила прекрасную руку на волосатое плечо чудовища, державшего ее шпагу.

И как ни велико было оцепенение ужаса, охватившего всех джасперян при этом сообщении, в следующий миг восемь шпаг разом взвились в воздух, чтобы освободить свою повелительницу, и только безоружный Гаррэль, по–прежнему сидевший на полу, закрыл лицо руками, чтобы никто не видел невольных слез отчаяния, брызнувших из его глаз.

— Стойте! — крикнула мона Сэниа, но в ту же секунду оба звездных волка довольно бесцеремонно отшвырнули ее назад и встали плечом к плечу, готовые драться против всей дружины за свою драгоценную добычу. Еще бы! Волки волками, а разбирались…

Но мона Сэниа, которой тоже нельзя было отказать ни в силе, ни в мужестве, раздвинула своих страшных защитников и встала между ними.

— Благородные сыны Джаспера, — произнесла она насмешливо, — или вы забыли обычаи своей родины? Вы хотите оставить меня вдовой прежде, чем мой настоящий супруг завещает меня в жены кому‑нибудь… хотя бы из вас?

Оружие вернулось в ножны прежде, чем она успела договорить; теперь все взгляды устремились на того, кого и в самом горячечном бреду ни один из них не додумался бы предназначить в мужья прекрасной принцессе, но, видимо, предначертание судило иначе. Недаром их поход начался с черных козырей.

Звездный волк, умело сжимавший в своей лапе драгоценный эфес, не мог не заметить внезапного внимания, обращенного к нему. Глаза, прищуренные гневом и отвращением, скользили по его ногам, подымались до пояса — и останавливались, не в силах преодолеть необъяснимого ужаса перед пленником; по сжатым губам и рукам, стиснутым в бессильном гневе, он не мог догадаться, чего же от него хотят; но мона Сэниа снова положила руку ему на плечо и, царственным жестом указывая на всех присутствующих, проговорила:

— Ты должен выбрать одного из них. Если, конечно, не предпочтешь своего друга… или брата.

Он внимательно посмотрел на нее, потом перевел взгляд па друга или брата, как сказала мона Сэниа. Похоже, что‑то он все‑таки понимал. Потом, видя, что от него ожидают однозначного и недвусмысленного поступка, он наклонился и протянул лапу юному Гаррэлю, помогая ему подняться с ковра.

Гаррэль машинально оперся на протянутую лапу и вздрогнул: это была теплая, сильная человеческая рука. Дружелюбная рука. И уж совершенно непонятно что творящая рука: мало того, что она поставила его, самого юного и, что там ни говори, — отверженного — рядом с принцессой, тем самым определяя выбор и передавая ему эстафету ритуального завещания; эта рука поднялась и ласково погладила пестрые перышки его проклятого крэга!

Все отшатнулись — узнать о том, что прекраснейшая женщина Джаспера стала супругой чудовища, было пределом здравого рассудка; но присутствовать при том, как эту красавицу, мечту всех юношей королевства, завещают человеку с пестрым крэгом, — это было уже выше всяких сил.

— Нет! — крикнул пылкий Флейж. — Лучше нам всем погибнуть, лучше разбить корабль о поверхность Джаспера, чем допустить такой позор!

— Принцесса, — встал рядом с ней рассудительный Борб, — мы повинуемся тебе, и не из верности королевскому дому, а из рыцарской преданности и готовности служить прекраснейшей даме королевства. Но ты вспомнила о древних обычаях, а по ним ты не можешь стать женой этого… этого неведомого и страшного существа: ведь у него самого нет крэга!

— И этого вопроса я ждала, благородный Борб! Да, я сочеталась браком с великим эрлом Асмуром… хотя никогда не была его настоящей женой. И теперь я никогда не стану женой этого пришельца, хотя по обряду буду считаться его верной супругой. Так что и ты прав, пылкий Флейж, неотразимая шпага: лучше бы мне не возвращаться на родную планету, где у меня нет дома и не будет семьи. Но и разбить наш корабль я не могу, да и вам не позволю: с нами — наши крэги.

И снова все замерли, охваченные бесконечной скорбью и сочувствием к несчастной принцессе, за которую каждый из них отдал бы жизнь — и даже этим ни на йоту не смог бы помочь.

— Прекраснейшая из принцесс, — проговорил Ких дрожащим голосом, — наши сердца разрываются…

А вот это было уже лишнее.

— К дьяволу! — крикнула мона Сэниа, так что все крэги, подняв перья дыбом, казалось, готовы были сорваться со своих мест. — Я дозволила вам любопытство, но не жалость! Довольно. Все по местам! Мы спускаемся на нашу планету.

Все, пятясь, отступили, — ни один не позволил себе повернуться к принцессе спиной. Вселяющие ужас пришельцы с недоумением поглядывали на окружающих, пи па йоту не понимая, что происходит. И только когда стены командорской каюты расступились, чтобы пропустить звездных дружинников, тот, кто теперь был наречен супругом принцессы, громко и насмешливо произнес три слова на незнакомом языке.

И все джасперяне, включая мону Сэниа, вздрогнули: это был глубокий, звучный голос эрла Асмура.

— Вниз!!! — вне себя крикнула мона Сэниа.

И снова у всех дрогнули сердца: она не сказала — домой.

Стены сомкнулись, каюта опустела. И только тут принцесса, недаром носившая прозвище Ее Своенравие, дала волю обуревавшим ее чувствам: выхватив из лап чудовища свою шпагу, она одним ударом рассекла узорчатую подушку, из которой полезли клочки сиреневого меха, а заодно и ни в чем не повинный ковер. Следующими жертвами царственной руки были алтарный шатер, где столько дней провел Тарита–крэг, и тяжелый занавес, отделявший дальний угол с загоном для крылатого коня.

И тогда вороной, укоризненно фыркнув, двинулся на середину комнаты и, нисколько не опасаясь взмахов яростного оружия, не страшного для его чешуи, с бесконечной кротостью, какой нельзя было и ожидать от боевого коня, прижался лбом к груди девушки.

Она отшвырнула шпагу и обхватила руками гордую, точеную голову верного животного. И вдруг странная мысль поразила ее:

— Вороной, — проговорила она, заглядывая поочередно в золотые косящие глаза, — конь мой, почему ты не дал мне знать, когда ко мне приближался враг?

Вороной мотнул головой, распустил одно крыло и легким, но на редкость энергичным движением шлепнул аметистового крэга по хохолку.

— Не смей!.. — вырвалось у моны Сэниа, — и тут же она осеклась под выразительным, укоризненным взглядом коня.

Значить этот взгляд мог только одно: что стоят какие‑то враги по сравнению с тем, кто сидит у тебя на шее?

Конь медленно вернулся в свой угол, повалился на уцелевший клок ковра и задрал копыта.

Вот это да! Она никогда не задумывалась над взаимоотношениями между крылатыми конями и крэгами, и вдруг эта в высшей степени непостижимая сцена, да еще при посторонних… Она оглянулась, отыскивая взглядом пришельцев, и тут же поняла, что тем было уж никак не до внутренних неурядиц джасперян: распластавшись па полу, они прильнули к круглому иллюминатору нижнего обзора, в котором, медленно приближаясь, плыл зеленый Джаспер. Ну да, их ведь захватили возле четвертой планеты Чакры Кентавра, или Звездочки–Во–Лбу. А всех этих мгновенных переходов, когда все дружинники единым усилием воли опускали мак па поверхность красной планеты, чтобы выпустить Тарита–крэга, а затем вернулись сюда, в окрестности родного светила, — таких тонкостей эти грубые существа, к тому же заключенные в темную клетку, попросту не заметили.

Пол под ногами едва уловимо качнулся, и иллюминатор тут же ослеп, затянувшись чернотой — повинуясь ее приказу, мак замер на бетонных плитах Звездной гавани. Послышался легкий скрежет — это кораблики дружинников расползались в разные стороны, и большой командорский корабль остался в одиночестве. Мак, безукоризненно прошедший все звездные переходы, распался. Конь заржал тоскливо и нетерпеливо. Она подошла к стене, мысленно приказала ей раствориться — и запах терпкой джасперианской травы хлынул в открывшийся широкий проем.

— Ты свободен, вороной, — грустно проговорила мона Сэниа. — Благодарю тебя.

Конь одним прыжком вымахнул наружу и начал подыматься в небо, заслоняя расправленными крыльями вечернее солнце.

— Юрг! — послышался за спиной настороженный голос того, второго, который, по–видимому, был братом ее неожиданно обретенного супруга.

Надо было как‑то с ними объясняться, и мона Сэниа обернулась к ним. Придется разговаривать с ними, как с детьми. Привыкнут. А его, значит, зовут Юрг. Ну, Юрг так Юрг.

— Владетельный супруг мой, и ты, мой брат. — Она сделала над собой усилие и склонила голову, увенчанную аметистовым хохолком, будто маленькой короной из перьев. — Проследуйте за мной в замок, который с этой поры принадлежит вам.

Она сделала широкий жест, приглашая их выйти, но они настороженно переглянулись и с сомнением покачали головами — покидать корабль они явно не собирались. Не привыкшая к неповиновению, она нахмурилась — и в это время дробный цокот копыт заставил ее выглянуть наружу.

К ее кораблю приближался всадник, ведущий за собой двух верховых копей, к седлам которых были подвешены какие‑то странные ящики в толстых чехлах. Он подскакал ближе, и мона Сэниа с удивлением узнала в нем Гаррэля.

Он поклонился и спрыгнул с копя.

— Если высокородная принцесса позволит, то я осмелюсь напомнить, что происхожу из древнего рода Элей, королевских знахарей, — торопливо проговорил он, боясь, что она его остановит. — В числе прочих болезней, насылаемых предначертанием, иногда встречается такая, при которой человек полностью теряет память, забывая и свой язык, и свою землю. На этот случай у нас имеется переносной прибор — мнемодатчик… да вот он, тут и аккумуляторы, хотя можно было бы подключить и к корабельным… если, конечно, принцессе угодно.

— Гэль, ты умница! — Сэниа даже захлопала в ладоши. — Если это так же просто, как школьная магическая шапка, то давай попробуем немедленно!

Теперь, когда не нужно было играть роль сурового предводителя звездной дружины и не было повода вспоминать о собственном высоком происхождении, она разом превратилась в босоногую девчонку и, как была, в одном плаще, наброшенном па длинную рубашку, стрелой вылетела на бетонные плиты пристани и принялась расстегивать пряжки на седельных ремнях, яростно тряся рукой, когда ломался ноготь. Наконец все было вынуто, и они вдвоем с Гэлем снова чуть ли не бегом потащили на корабль и странный мягкий шлем с присосками и отводами, и всякие регулирующие устройства, стабилизаторы, аккумуляторы — короче, все то, что население Джаспера, исключая знахарей, коротко именовало магической бутафорией. В восторге от такого простого решения проблемы общения они так радостно нахлобучили шлем на голову новоявленному супругу принцессы, что тот даже не успел возразить.

Гаррэль, похоже, был седьмым, но не последним по уму сыном тана–знахаря. Его обращение с редким прибором было умелым и безошибочным — объект эксперимента не успел ни испугаться, ни скинуть с себя магическую шапку, как колени его подогнулись и через секунду он уже спал, по–детски свернувшись на ковре калачиком. Теперь, когда глаза его были закрыты, а лицо безмятежно, непостижимое сходство с эрлом Асмуром стало так велико, что Гаррэль на какое‑то время забыл о своих обязанностях и только ошеломленно переводил взгляд со спящего пришельца на мону Сэниа и обратно. Колдовство? Предначертание?

Спящий что‑то забормотал.

— Больше нельзя, — сказал Гаррэль, быстро выключая свой прибор. — Иначе — перегрузка.

Глаза пришельца открылись — странные глаза, небывалого на Джаспере голубого цвета: это было единственным, что резко отличало его от первого супруга принцессы.

— Где мы? — спросил он по–джаспериански, с удивлением вслушиваясь в каждое произносимое слово. — Ах да — зеленая Яшма… Я хотел сказать: как далеко мы от…

Он поднял руку и выразительно постучал себя по лбу, что, вероятно, должно было означать — от Звездочки–Во–Лбу. Гаррэль и Сэниа заметили, что он еще немного путается в словах — во всяком случае, Джаспер он назвал на своем языке. Его брат, с безмерным удивлением прислушивавшийся к этой незнакомой ему речи, был теперь последним, кто до сих пор еще ничего не понимал.

— Займись им, Гаррэль, искусный знахарь! — проговорила мона Сэниа, невольно возвращаясь к царственному тону, потому что каждый раз, когда она поднимала глаза на своего нового супруга, ее охватывала невольная дрожь, и она всеми силами старалась это скрыть. — А тебе, владетельный эрл, я могу только указать место твоей звезды на наших картах, потому что от любой точки Вселенной мы находимся одинаково далеко — на расстоянии одного мгновенного перехода через ничто.

Она с трудом подняла толстенный том “Звездных Анналов” и раскрыла первую страницу, где было изображено небо.

— Джаспер! — проговорила она с невыразимой гордостью. — А это — твоя звезда.

— С ума сойти, — пробормотал нареченный эрл. — Это же разные рукава Галактики! У вас хоть существует понятие “световой год”?

Она подняла брови, вслушиваясь в непонятное и нелепое сочетание слов. Потом быстро перевернула несколько страниц, нашла отдельно изображенное созвездие Костлявого Кентавра.

— Зачем — год? — удивилась она. — Один миг — и ты здесь.

Обломанный аметистовый ноготок указывал на родную звезду пришельцев, и принцесса с невольной грустью отметила, какая радость осветила лицо ее супруга, которое уже не казалось ей волчьей мордой.

— Юх, — крикнул он, — Юх, оказывается, еще не все потеряно…

Но тот, к кому он обращался, спал, с молниеносной быстротой впитывая премудрости джасперианской грамматики.

— Ты так радуешься возможности покинуть меня… — вырвалось у моны Сэниа. — Что ж, я сама виновата — не следовало приближаться к запретной звезде.

Крэг на ее плечах недовольно встрепенулся.

— Это еще почему наше Солнце — запретная звезда? — воскликнул оскорбленный пришелец с Чакры Кентавра.

— Прости, если мои слова обидели тебя, — смиренно произнесла принцесса. — Но на твой вопрос я не знаю ответа. Кто‑то наложил запрет на эту звезду, видишь — она перечеркнута жирным крестом? А вот эта надпись, если ты еще не запомнил нашей азбуки — вот, на полях, — это значит “звездные волки”!

— Где?!

— Да вот же, вот — написано от руки!

Он пожал плечами.

— Вот эти два слова… — пыталась объяснить мона Сэниа.

— Прелесть моя, ты показываешь на совершенно пустое место. Здесь нет никаких надписей — ни одного слова, ни двух. И креста, перечеркивающего звезду, я тоже не вижу!

Она подняла на него темные гиацинтовые глаза, в которых светилось безмерное удивление. И в ту же секунду словно язык светлого розового пламени полыхнул между ними — крыло крэга сорвалось с плеча принцессы, и острые коралловые когти разодрали страницу сверху донизу, а частые удары крыла довершили начатое, превратив бумажный лист в микроскопические клочки.

И так же внезапно крылатое существо затихло, снова пригревшись на плечах девушки.

— Давай‑ка я его выкину, — простодушно проговорил пришелец. — Красота — красотой, а если он тебе выбьет глаз…

— Ты странно рассуждаешь, владетельный эрл, — пожала плечами мона Сэниа, никак не решавшаяся назвать его по имени. — Если ты убьешь моего крэга — то зачем мне вообще глаза?

Он смотрел на нее, ничего не понимая.

— Ладно, — проговорил он примирительно. — Не будем распутывать все загадки разом. Вернемся к нашим волкам, потому что они ближе к дому. Кто они такие — звездные волки?

— Это вы — ты и твой брат…

Он почесал за ухом, нисколько не обидевшись:

— Хорошенькое дельце… И ты не боишься оставаться со мной, Красная Шапочка?

Она печально усмехнулась — ведь волею предначертания ей суждено остаться с ним на всю жизнь…

— Тогда последний вопрос: зачем же вы все‑таки сунулись к запретной звезде? Созвездий мало или дальность ваших перелетов ограничена?

— Для нас достижимы любые, даже самые отдаленные звезды. А твое созвездие указали нам магические карты, в которые играет командор отряда перед каждым походом. Таковы наши обычаи, эрл Юрг.

Он быстро глянул на нее, словно проверяя, не ослышался ли, — ведь она назвала его по имени, которого он ей вроде бы не называл.

— А я, оказывается, уже представлен, — пробормотал он. — В таком случае, как я должен называть тебя? В традициях нашей планеты уж если я — волк, то ты должна называться Красной Шапочкой.

Она уловила иронию в его голосе и гордо выпрямилась:

— Я — Сэниа–Юрг, — проговорила она, не называя своего утраченного титула. — И вот уже два часа как… твоя жена.

— Прими мои поздравления! — раздался голос второго пришельца, с которого только что успели снять магический шлем.

Это были первые слова, произнесенные Юханом на джасперианском языке.

III. Замок и подземелье

Горизонт осветился дальней зарницей, и в путанице мерцающих вдали заводских огней встал небольшой дымный факел.

— Сиятельный эрл, — проговорил Юхан, наслаждавшийся ночной прохладой у ажурной оконной решетки, выточенной из душистого древа. — В твоих ленных владениях опять короткое замыкание.

Вокруг факела поднялась пенная метель, подсвеченная огнем, — и снова стало темно.

— Перебьюсь, — отмахнулся сиятельный, валявшийся, не раздеваясь, в своей роскошной постели под балдахином. — У них противопожарная автоматика — во! Не в пример нашей.

Его драгоценный темно–серый камзол, отделанный в честь высокородной супруги сиреневыми кружевами и усыпанный па плечах аметистами, был немилосердно прожжен во время дотошного знакомства с огромным нефтеперерабатывающим комбинатом — таково было приданое принцессы. Выглядел сиятельный скверно и голодно — глаза ввалились и потемнели, на носу резче означилась аристократическая горбинка.

— А ты за этот месяц здорово с лица спал, — проговорил Юхан, отходя от окна и присаживаясь на постель названого брата. — Может, окошко прикрыть? Занеможешь.

— А моя дражайшая кого угодно в гроб вгонит!

Эрл Юрг мог притворяться перед кем угодно, но только не перед Юханом: тот просто нутром чувствовал, как при одной мысли о так называемой супруге у Юрга сердце менялось местами с пяточным нервом. Девочка, конечно, выше европейских стандартов, но чтобы так из‑за нее мыкаться…

— Знаешь, был у меня оодии смешной слуучай… — Юхан замолк, так как не успел еще придумать этого смешного случая. Но отвлечь командира от грустных и изнурительных мыслей было просто необходимо.

— Помолчи, сделай милость!

Когда они оставались одни, невольные пленники Джаспера переходили на земной язык, что придавало их разговорам этакую ностальгическую грусть.

— У меня у самого голова пухнет, — снова заговорил Юхан. — Возможно, у наших хозяев генетическая предрасположенность к гипнопедии, по я уже окосел от всей этой грамматики, космогонии и таинств нефтепереработки, в кои я обязан вникать на правах твоего единоутробного брата. Кстати, о здешнем языке, после нехитрого анализа я установил следующие соответствия: эрл — это нечто среднее между ведущим инженером и главным конструктором, тан — доктор наук, виконт — младший научный, принцы — члены экономического координирующего совета; вот только король, который тут и собственного имени‑то не имеет, — его функции мне пока что не очень ясны…

— Тихо! — оборвал его Юрг, срываясь с постели и прижимаясь лбом к решетке.

В перекрестном свете только что взошедших двух лун трудно было разобраться, каким цветом отливает оперенье легкого журавлика, успевшего взмыть высоко в небо.

— Кукушонок? — спросил Юхан.

Так они называли птицу–поводыря юного Гаррэля, и за неимением джасперианского эквивалента — здесь не водилось кукушек — произносили это по–русски.

— Нет, — сказал Юрг. — Сэниа–крэг.

— Ты это говоришь так, словно он — твой личный враг.

— Главное, что это враги здешних людей. Сидят на шее, ни черта не жрут, питаются светом и воздухом и хоть, слава богу, не гадят, но…

— Слушай, Юрг, — сказал рассудительный Юхан, — ты не преувеличиваешь? Да и какой такой смысл им враждовать с джасперянами? Они и так свое имеют, на добровольных началах: отслужил век — получай персональную планету… Мир и согласие. И что вообще они могут сделать плохого?

— Вот это я и собираюсь выяснить. Слушай, Юх, я иду к моей принцессе, в конце концов, если она не желает разговаривать, так сказать, на отвлеченные темы, то должна же ее волновать судьба собственного парода?

— Ну–ну. А я пока простыни сменю — ишь увозил сапожищами, перед киберами стыдно…

Сиятельный эрл миновал несколько покоев и галерей, залитых лунным светом, но по мере приближения к опочивальне своей супруги его походка становилась все менее уверенной. Наконец он отворил последнюю дверь и, прислонясь к косяку, мужественно поднял глаза к потолку, чтобы не видеть спящей девушки.

— Сэниа, к тебе можно? — шепотом спросил он.

По тому, как порывисто она поднялась, нетрудно было догадаться, что она еще не спала, хотя аметистового покрывала на ее плечах и голове уже не было.

— Нет! — сказала она.

— Сэниа, я прошу тебя…

— Нет!

— Черт побери, ты дослушаешь меня до конца? Я прошу тебя только показать мне магическую колоду, или как там она называется.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. Я не хочу, чтобы об этом знал твой попугай.

Она медленно повернула голову на звук его голоса и еще некоторое время сидела неподвижно, как будто прислушиваясь к его дыханию. Широко раскрытые глаза при лунном свете казались совершенно черными и зрячими. Но это только казалось.

— Хорошо, — сказала она. — Следуй за мной.

— Дай руку!

— Нет.

Ее босые ноги уверенно ступали по толстым деревянным плитам, и рука почти не касалась стен и дверных косяков. Наконец она остановилась перед маленькой нишей, в которой висело чучело или изваяние крэга.

— Вот. — Она достала из ящичка обыкновенную карточную колоду, может быть, чуть крупнее тех, которыми на Земле сражаются в “дурака”.

Он взял карты, намеренно коснувшись ее пальцев, — рука отдернулась и спряталась за спину.

— Как школьница, честное слово! — проговорил он с досадой.

Рубашка карт напоминала резную решетку, столь характерную для здешней архитектуры. Юрг наугад вытащил одну карту, перевернул и посмотрел.

— Что я и думал… — пробормотал он.

— Ты вынул карту?.. — невольно вырвалось у нее.

— Можно подумать, что тебя волнует моя судьба.

— Я же удовлетворила твое любопытство! — обронила она высокомерно. — Теперь твоя очередь. Что же тебе выпало? Ну хотя бы попытайся описать, что там нарисовано? Скелет? Виселица?

Он глянул на карту, стараясь придумать что‑нибудь правдоподобное, но не столь зловещее.

— Здесь какая‑то птичка–бабочка…

— А цвет?

— Ближе к красному, — ответил он еще менее уверенно.

— Солнечный крэг! Это — выполнение всех желаний. Однако судьба к тебе благосклонна сверх меры, владетельный эрл!

Он повертел карту в руках, потом веером развернул всю колоду. Абсолютно белые прямоугольники, ни штриха, ни закорючки. Не то чтобы птички. Неужели никто из них не догадывался?..

— Это все, что я хотел видеть, — сказал он, опуская шулерскую колоду в ящичек. — А теперь иди досыпай.

Она повернулась и бесшумно заскользила прочь, растворяясь в лунном свете.

— Сэниа, — вырвалось у него против воли, — Сэниа, скажи, что мне сделать, чтобы ты наконец стала моей женой?

Она остановилась:

— Невозможное — полюбить.

— Спасибо, — горько проговорил он. — Я уже.

— Нет! — крикнула она. — У нас так не любят — на год, от моей постели до Звездной пристани. Ты воображаешь, что любишь меня, но думаешь в перерывах между мыслями о том, как через год соберется новая дружина выполняющих Уговор и они отправят тебя на твою проклятую Чакру!

— Не в перерывах, — возразил он, стараясь подойти к ней как можно бесшумнее, но она, словцо угадывая каждое его движение, отступала, едва он делал хоть один шаг. — Не знаю, как это тут у вас, но у нас, на Земле, любят одновременно: землю и солнце, мать и жену, свободу и… мороженое.

— Понятно. Большое сердце. Когда через год твой корабль направится к звездам, недоеденное мороженое можно будет бросить на пристани, а жену — человеку с пестрым крэгом!

— Что, что? Кто тебе сказал, что я оставлю тебя Гэлю? Он, конечно, милый мальчишка, но если он до тебя дотронется пальцем, я его убью!

— Но ты сам завещал меня ему в жены.

— Я?!

Она стряхнула его руки со своих плеч и отступила па порог своей опочивальни. Он опомнился: дальше он не смел сделать ни шагу.

— Сэниа, — проговорил он устало, — это все какая‑то белиберда с вашими традициями, в которых я не разбираюсь. Черт с ними. Но ты запомни, чтобы не было неприятностей: если кто‑нибудь другой хотя бы на будущее назовет себя твоим мужем, я изничтожу его любым видом оружия из твоего достаточно богатого арсенала и в лучших традициях земных мушкетеров. Вот так.

— Будущим ты уже распорядился, и это необратимо; но пока ты находишься на Джаспере, принцесса Сэниа не допустит, чтобы на нее пала хоть тень подозрения.

— Ну, спасибо, — поклонился он. — Мне твоя верность без любви — это как… впрочем, извини. Спокойной ночи.

Она оперлась о постель коленом и ждала, когда он уйдет.

— Сэниа, черт побери, я понимаю, что веду себя прежалким образом, но скажи: неужели я так отвратителен тебе? Что между нами — различие людей двух планет и рас, или то, что ты ошиблась, приняв меня за первого мужа, и не можешь мне этого простить? В чем дело — в твоем физическом отвращении ко мне или в зудящем самолюбии? С последним я как‑нибудь справлюсь, но если мы биологически несовместимы…

Он вдруг запнулся и почувствовал, что лопатки покрываются холодным потом. Он идиот… Несчастный космический донжуан… Месяц ходит вокруг нее, изнывая от тайной страсти, и пи разу не задумывался над тем, что похожи они могут быть только внешне! Раздобыть бы хоть учебник анатомии… Хотя — школьный учебник тут не поможет. Аллергия — это что‑то на уровне биохимии, в которой он ни уха ни рыла. Да, у них могут быть те же руки, ноги, губы, что и у землян; но вот состав крови, плазма — они могут быть попросту смертельно ядовиты для существа с другой планеты…

— Почему ты замолчал? — настороженно спросила она.

Вероятно, догадалась по его дыханию, что с ним творится нечто несусветное. Но как объяснить ей, какими словами, что он полюбил ее — и любит, и будет любить — как прекрасную женщину, одинаково желанную для мужчины любой планеты.

Но только сейчас ему пришло в голову, что она ведь сделана из другого теста.

Из другого белка.

Аллергия, этот бич всех аномально развивающихся цивилизаций, обрушившийся на ее родную планету, — ведь это может быть и смертельно!

— Прости, Сэниа, когда я гляжу па тебя, у меня путаются все мысли, и я говорю не то, что думаю… вернее, говорю, к сожалению, все, что думаю… а еще вернее — я вовсе не думаю, у меня вблизи тебя эту способность просто напрочь отшибает… И только сейчас я понял, что мы ведь действительно с разных планет, мы разные, разные, Сэниа, и мы, может быть, никогда…

Она медленно выпрямилась, и глаза ее, совсем черные и неподвижные, распахнулись на пол–лица:

— О чем ты?..

Он отступил к спасительному косяку, заведенными за спину руками вцепился в деревянную резьбу.

— Я просто не знаю, как и объяснить тебе это, Сэниа… у нас есть одна сказка… она меня всегда удивляла, потому что я не мог понять, что за ней стоит. Ну, там какой‑нибудь ковер–самолет — это аэроплан, ракета. Волшебное блюдечко с колечком — телевизор. Дворец за одну ночь — саморазвивающаяся конструкция. Все имеет реальную параллель — не в настоящем, так в будущем. А тут… Никакой действительной коллизии за этим я не видел, во всяком случае, до сегодняшнего вечера.

Она стояла перед ним — белая, в белом свете. Ледышка. И ждала.

— Понимаешь, у двух пожилых людей не было ребенка, а они об этом мечтали. Наконец некая волшебная сила сотворила… сконструировала… короче говоря, дочку они получили, и она ничем не отличалась от других девушек, разве что была красивее других. Но она была другого естества. Дочь зимней стужи и весеннего тепла. Снегурочка.

— Она была… слепа? — быстро спросила Сэниа.

— Нет, видеть она могла. А вот любить… Это было запрещено ей изначально. Табу под страхом смерти. Она не…

— Не могла — или не смела?

— И могла, и, конечно, посмела… И умерла.

Она подняла к вискам пальцы, совсем прозрачные в лунном свете. Он не предполагал, что она поймет так быстро.

— Значит, теперь ты откажешься от меня, чтобы я — жила?

Он не ответил.

Она еще с минуту стояла неподвижно, прислушиваясь уже не к нему, а к себе самой, а потому вдруг стремительно бросилась вперед, па только что звучавший голос.

Юрг отшатнулся, и она с размаху ударилась лицом и грудью о резной косяк. Застонав, опустилась на колени. Замерла. Он закрыл глаза и, пошатываясь, побрел прочь, по бесконечной анфиладе комнаток–бонбоньерок, и бесплотные паутинки вьюнка, свисавшего с низеньких арок, оплетали его голову и плечи. Сзади послышался шорох, спереди — тоже.

Он открыл глаза — Сэниа, растрепанная, с черной ссадиной на лбу, загораживала ему дорогу, и лицо ее было мертво и решительно.

— Сэниа, — прошептал он, — я не могу, я — не Мизгирь…

— Зато я могу. Все могу. Я, Сэниа–Юрг.

— Завтра я уйду из твоего дома. Сегодня. Сейчас.

— Попробуй!..

Он снова повернулся и пошел назад, к темнеющему проему двери в ее опочивальне. На черном фоне смутно означился белый крест, прозрачная дымка уплотнилась, контуры человека очертились резко и приобрели глубину — Сэниа, раскинув руки, загораживала ему путь, вслушиваясь в шорох его шагов. Надо связать ее, чтобы она не могла пошевельнуться. Ведь чтобы пройти через ничто, как они это называют, нужно сделать шаг вперед…

Вот только если бы он смел до нее дотронуться…

— Сэниа, отпусти ты меня, ради бога!

— Здесь один бог — моя воля.

— Сэниа, ты же сама не веришь в то, что я люблю тебя, — ну, ударило в голову, что принцесса; инстинкты подключились…

— Трус! Раб! Бездушный серв! Чего ты испугался — моей смерти, которой я сама не боюсь? А ты подумал, что будет со мной, когда улетит твой корабль? Думаешь, я останусь жить — жена человека с пестрым…

И в этот миг гулкий удар крыльев заглушил ее голос: заслоняя лунный свет, к резной решетке прижалась большая птица.

— Берегись!.. — торопливый, как всплеск, предостерегающий крик прозвучал так невнятно, что его можно было скорее угадать, чем разобрать.

И в следующий миг крылатое существо исчезло бесшумно, как видение.

— Кукушонок?.. — запоздало спросил Юрг.

— Нет, — ответила Сэниа. — Это судьба.

И только тут он осознал, что обнимает девушку за плечи, закрывая ее всем телом от неведомой опасности.

Судьба…

Юхап и Гаррэль сидели за остывающим кофе, каждый по–своему наблюдая за тем, как мона Сэниа со своим супругом спускаются к утреннему столу, накрытому на дерновой террасе. Сегодня на ней было надето нечто ниспадающее изящными складками — среднее между сарафаном и кимоно, причем эти светло–сиреневые одежды были подхвачены ослепительными аграфами из осколков камней, привезенных принцессой из геенны огненной.

Гаррэль барабанил костяшками пальцев по колену, Юхан наклонил голову с покорной терпеливостью:

— Доброе утро, черти счастливые, — прогудел он, подымаясь навстречу сияющей чете. — В этой хламиде ты просто прелесть, сестричка! Опять загнала всех свободных киберов в портновскую мастерскую? А мне позарез нужны два десятка рабочих рук на насосную параллель. Завтра переключать…

— Что за вопрос, — принцесса мгновенно превращалась в генерального директора, — возьми у меня с блока гидрогенизации, а то так просто выпиши со склада. И когда только вы оба привыкнете, что сервы — это как воздух или как хлеб: бери сколько хочешь!

— Кстати, хлеб хорошо бы поджаривать, — заметил Юрг.

— Это точно, — подхватил Юхан, — особенно тебе, сестричка, а то разнесет тебя на этом сугубо земном лакомстве, как мою половину…

Юхан шумно вздохнул, и было от чего: ведь на Земле, затерянной в непредставимой дали, уже два месяца его семья ходила в глубоком трауре. Юргу было несколько легче — у него не было семьи, и грустить по нему могли только друзья по детскому дому и марсианскому отряду космонавтов.

— Юхани, милый, — проговорила Сэниа материнским тоном, — может быть, все‑таки рискнем и забросим весточку к вам, на Чак… на Землю? Технически это выполнимо.

— Не поверят, слишком невероятно, — помотал головой Юрг. — Решат, что кто‑то из лучших побуждений сочиняет байки да сказки. Ведь от одного вашего перехода через ничто вся наша Академия наук впадет в заикание. Нервотрепка вместо утешения.

— Да, — подтвердил Юхан, — моя белуга снова реветь будет…

Жена Юхана однажды приезжала на космодром, когда Юхан был еще дублером, — потрясенные мужчины, сочтя недостаточным прозвище, данное ей собственным мужем, тут же окрестили ее “Моби Диком”. Представить ее плачущей было страшно…

— Хорошо, — сказала Сэниа, — тогда я попытаюсь сама туда слетать. Для этого нужно одно: очень точно нарисовать какое‑нибудь место па вашей планете, площадь, сад, поле — все равно, лишь бы я смогла себе это представить…

— Это смертельно опасно! — вмешался молчавший до сих пор Гаррэль. — Мудрый эрл, я прошу тебя…

— Гэль, заточу в башню своей бывшей королевской властью!

Все дружно расхохотались. Джасперян чрезвычайно развлекала сама идея темницы — заключить существо, способное в один миг перенестись в любую точку Вселенной, в коробочку из четырех стен! Это ж можно умереть со смеху…

К тому же главная замковая башня не имела даже четырех стен: ажурное сооружение, никоим образом не сочетающееся с массивным крепостным ансамблем, было возведено гораздо позже, и главное — непонятно зачем. Плетеная конструкция уходила ввысь метров на шестьсот; две трети подъема можно было преодолеть на лифте, который заканчивался крошечной круглой комнаткой, где Юрг не раз предлагал устроить столовую; дальше шла уже только лесенка, вьющаяся вокруг острого шпиля.

Сверху донизу эта лесенка была ограждена искуснейшей самшитовой решеткой — Джаспер вообще тяготел к деревянной резьбе, благо сервов было в избытке.

Башня, которую земляне сразу же окрестили “суперэйфелевой”, на территории замка не умещалась — ее возвели на восточной оконечности зубчатых стен, там, где начинались меловые скалы, белоснежным полукружьем огибавшие замок Myров. С замком, как гласила легенда, она соединялась подземным ходом, но при всей красоте поражала воображение явной своей никчемностью.

Земляне не раз пытались придумать для этого чуда архитектуры хоть какое‑нибудь практическое применение — от телеантенны до пожарной каланчи; беда заключалась в том, что любой вариант тут же в пух и прах разбивался ироничной принцессой. Да и что говорить — противопожарная автоматика на Джаспере была чуть ли не выше земной, а вот телевидения даже не предвиделось — крэги питали непреодолимую ненависть к любой оптической системе, начиная с фотоаппаратуры и кончая элементарным зеркалом.

Поэтому шутливая угроза моны Сэниа встретила взрыв безудержного хохота прежде всего потому, что наконец‑то и сама принцесса дала повод для скептических замечаний — так сказать, первый этап критики в адрес королевского дома. Раскаты молодого, счастливого смеха долго не смолкали в тенистом саду; да и было от чего смеяться — уж слишком несовместим был зеленый Джаспер, эта очарованная земля, словно специально созданная для крылатых коней, волшебных замков, всевидящих крэгов и прекрасных принцесс — и одна только мысль о том, чтобы на таком‑то Джаспере устроить темницу…

Но никому из присутствующих и в голову не приходило, что заключение может быть и добровольным.

— М–да, — сказал Юрг, забирая у серва серебряное блюдо с дымящимся паштетом, — предложение отвожу как несостоятельное: для этих целей гораздо лучше подошло бы подземелье.

Несмотря на абсолютную безобидность этой реплики, лица у джасперян вытянулись, смех затих.

— Что ты знаешь о подземелье? — быстро спросила мона Сэниа.

— Я?..

И тут прямо над столом возникло нечто.

Оно не имело ни цвета, ни контура, ни объема, оно присутствовало невидимо и даже как будто дышало.

— Что еще за чуудеса? — пробасил Юхан.

— Это голос, — ответил Гаррэль.

— Что‑то не слышу…

— Ты, пришедший без зова, — говори! — повелела мона Сэниа.

— Я, Иссабаст, прозванный Лесником, главный смотритель королевских садов и друг покойного эрла Асмура, владетеля этого замка, прошу разрешения предстать перед высокородной принцессой.

Голос был глубок, словно доносился из колодца, и беспокоен.

— Войди, Иссабаст, из рода Бастов, я жду тебя на дерновой террасе у восточного склона, если ты хорошо знаком с замком Муров.

Вместо ответа в трех шагах от стола засветилось нечто огненно–рыжее, словно два языка пламени, висящие над землей на уровне человеческого роста; через секунду под этим рыжим означилась кряжистая фигура в сине–зеленом нелепом одеянии, как‑то досадно контрастирующим, и с взъерошенным, клочковатым крэгом, больше похожим на рыжего лешего, чем на птицу. Из всех присутствующих одна только Сэниа — да и то понаслышке — знала непрошеного гостя.

— Благородная принцесса, — пророкотал он, — кто из них твой нынешний супруг?

— Не называй меня принцессой, тан Иссабаст, я всего лишь ленная владетельница земель и замка, доставшихся мне по завещанию эрла Асмура, и жена эрла Юрга с Чакры Кентавра.

Она положила руку на плечо своего мужа истинно царским жестом. Иссабаст буравил землянина злобным взглядом глубоко посаженных черных глаз, и эта неприкрытая ненависть плохо вязалась с обликом мудреца и главное — дружбой с покойным Асмуром.

— Прости меня, принцесса, что я пришел только для того, чтобы взглянуть на твоего супруга. Но любопытство мое оправдано: на счастливом зеленом Джаспере появился зловещий призрак.

— Да ну? — вырвалось у Юрга. — Вот только этого нам и не хватало!

Он оглянулся на жену и весьма удивился, увидев, что она побледнела.

— Продолжай, благородный тан! — велела мона Сэниа.

— Призрак на вороном коне обитает в мертвых городах, к которым не приближается ни один человек. Но иногда он покидает мерзостные развалины и, дыша смрадом гниения, приближается к жилищам людей. Те, кто видел его, утверждают, что он похож…

Бесконечное почтение к принцессе заставило Лесника умолкнуть.

— Говори, тан Иссабаст!

— Он похож на твоего первого мужа.

— Минуточку, — проговорил Юрг, постучав вилкой по хрустальному стакану. — Давайте разберемся, тем более что давно пора. Вы утверждаете, что призрак, или что там еще, копирует покойного эрла? А что конкретно вы запомнили — костюм, коня, оружие, портретное сходство?

— Высокородная принцесса, — проговорил Иссабаст еще глуше, обращаясь только к моне Сэниа, словно остальных и не было за столом. — Прости мою откровенность, но видевшие утверждают, что это был не тот эрл Асмур, которого они знали при жизни, потому что у призрака… голубые глаза, как у серва.

Юрг и Юхан настороженно переглянулись. Это было что‑то новенькое.

— И, кроме того, это не живой эрл Асмур… Это его полуразложившийся труп.

— Да пошел ты к чертовой матери! — крикнул Юрг, выскакивая из‑за стола.

Мона Сэниа остановила его властным жестом:

— Помедли, муж мой. Тан Иссабаст сказал не все.

— Ты угадала, принцесса. В числе тех, кто видел издалека страшного гостя, оказался Флейж, твой соратник по звездной дружине. Так вот, он один утверждает, что призрак па вороном коне — это не эрл Асмур. Это твой второй муж. Поэтому я пришел сюда, чтобы увидеть его.

— Тем лучше, — сказал Юрг. — С собственным призраком я уж как‑нибудь разберусь. Теперь, надеюсь, все?

— Принцесса Сэниа, — еще мрачнее проговорил Иссабаст, все так же игнорируя землян, — скажи мне, отлучается ли твой второй муж из замка?

— А это уже не твое собачье дело! — окончательно вспылил Юрг. — Высказался — и катись!

— А то я тебя тоже поошлю! — пообещал Юхан.

Мона Сэниа, белая как скатерть, прошептала, едва шевеля губами:

— Опять ты сказал не все…

— Да, принцесса. Я бы не переступил твоего порога из одного любопытства. Но этот призрак убивает джасперян! Теперь — все.

Злобный рыжий крэг испустил пронзительный крик и, взмахнув крыльями, запахнул их вокруг шеи Иссабаста, образовав какое‑то нелепое жабо. Секунда — и на месте мрачного смотрителя королевских садов уже никого не было.

— Принцесса, — крикнул Гаррэль, срываясь со своего места, — разреши — я догоню его, вызову и убью! Без крэгов, на звон шпаг!

— За что, мой мальчик? — с удивительным самообладанием проговорила она. — За то, что он принес дурную весть? Но ты ведь знаешь, что в наших легендах и преданиях встречаются упоминания о призраках.

— Которые всегда появляются удивительно кстати, — заметил не успевший остыть Юрг. — Все это, конечно, бредни. Но — кому‑то выгодно. Кому выгодно нас поссорить, Сэниа?

Она медленно подняла на него свои гиацинтовые глаза. Так ли она будет смотреть в его лицо после того, как ей покажут этого призрака?

— Будем вести себя так, — сказала Сэниа–Юрг, не отвечая на его вопрос, — как будто ничего не случилось, и не расставаться ни на минуту. Это моя воля: жить так, словно ничего не было.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Юрг, и без того все время удивлявшийся ее редкостной выдержке. — Паштет остыл. А на чем мы остановились?

— Мы остановились на подземелье, — сказал Юхан.

Странно. Им обоим показалось, что мона Сэниа и Гаррэль испугались при этих словах. И именно на этом месте появился этот юродивый…

IV. Дворец и подземелье

Кони трусили по вечерней дороге, соединявшей замок с обширными заводскими землями. Первое время этот путь проделывался пешком, но в последние дни, как‑то особенно нервные и напряженные, всадники возвращались домой побыстрее — лишь бы добраться до бассейна. Земляне никак не могли свыкнуться с мыслью, что комбинат — единственный на всю планету, и суетились вдвое больше самих хозяев, для которых такое положение вещей было привычным и естественным. Но Юрг ежевечерне выходил из себя.

— Послушай, Сэниа, ведь это просто не по–хозяйски у меня, как говорится, на ладан дышит битумный коллектор, так эти кретины сервы возводят рядышком ну точно такой же, со всеми конструктивными недочетами^1 Я останавливаю строительство хочу предложить им более совершенную схему, но эти дуболомы упираются, как бараны, — они даже не знают и слова‑то такого: усовершенствование! Полторы тысячи лет па одном и том же техническом уровне, ничего не меняя, — да как вы продержались?

— Раз продержались полторы тысячи лет, значит, этот уровень чего‑то стоит, — отпарировала мона Сэниа.

— Каждый наш завод может проработать без нас достаточно длительный срок, а это главное. Все его узлы и агрегаты репродуцируются и заменяются автоматически.

— Первая семейная сцена, — прокомментировал Юхан. — Причем на производственной почве.

Он ошибался — за четыре месяца, которые протекли с момента появления землян на Джаспере, это был уже не первый случай, когда Юрг не выдерживал здешней косности, помноженной на средневековые предрассудки. Перед ними со скрипом спустился подъемный мост — каждый раз подымать его не имело смысла, но опять‑таки традиции требовали.

— Ты свободен, Гэль, — обернулась мона Сэниа к юноше.

Гаррэль почтительно поклонился.

— Это еще куда, на ночь глядя? — забеспокоился Юрг.

Он уже привык относиться к юноше, который был скорее пажом, нежели королевским знахарем, с чисто отеческой заботой.

— Во дворец. Я уже рассказывала тебе, что несколько раз в году там собирается все совершеннолетнее население планеты.

— Во толчея‑то… Постой, а ты? Или я женился на несовершеннолетней?

— Я теперь не имею права появляться на этих собраниях, — очень спокойно проговорила мона Сэниа.

— Это еще почему же? — возмутился Юрг, супружеское самолюбие которого было задето. — Почему бы нам не слетать туда вместе, а?

— Ты — можешь, а я — нет. Я — жена человека без крэга. Пария.

— Тогда почему могу я?

— А ты — не джасперянин.

— Абракадабра! То‑то мы сидим взаперти, как сычи. Нет, это мы поломаем! Век электроники…

— И достижений в отрасли нефтепереработки, — не без ехидства вставил Юхан.

— Во–во! И прямо‑таки викторианская чопорность! Нет, это мы поломаем, это точно С завтрашнего дня ходим в гости и принимаем сами!..

— Принцесса, — робко подал голос Гаррэль, — никто на Джаспере не посмеет…

Потемневшие глаза моны Сэниа метнули лиловые молнии:

— Мне не нужна снисходительность эрлов! Ступай!

— Минуточку! — крикнул Юрг. — Мы идем вместе. Гаррэль, как это у вас делается, чтобы перелететь через ничто! Перенеси меня поближе к королю.

Юноша вскинул на свою повелительницу длинные ресницы, как бы спрашивая ее позволения, и Юргу почудилась в его взгляде странная, нечаянно прорвавшаяся радость.

— Ты волен поступать по своему разумению, муж мой, — надменно произнесла мона Сэниа. — Иди. И постарайся вернуться невредимым.

Юрг торопливо протянул обе руки Гаррэлю, чтобы она не передумала, шагнул в сторону — и в ту же секунду под его ногами вместо известняковых плит замкового двора заскрипел тончайший кварцевый песок. Увенчанные птичьими хохолками и укутанные пушистыми перьями, джасперяне были одеты причудливо, но не пестро, и в сказочной прихотливости своих средневековых костюмов вовсе не производили впечатления случайно собранных маскарадных масок.

Юрг поморщился — его рабочий комбинезон, сшитый лучшим королевским сервом, здесь был просто нелеп… Но в следующую минуту он понял, что это несоответствие имеет и свой плюс, пары, до сих пор проскальзывавшие через золотистую полянку совершенно безразлично, стали останавливаться, задерживая на вновь прибывшем взгляд, в котором сквозило высокомерное удивление, впрочем, хорошо прикрытое безукоризненным воспитанием. Странно было другое: пи ужаса, ни отвращения, как это случилось во время первого контакта с джасперянами еще в космосе, здесь не наблюдалось.

Круглый пятачок, освещаемый сверху летучими фонарями, через три минуты был уже переполнен. Не менее сотни джасперян — как раз то, чего добивался Юрг. Правда, постояв некоторое время с заинтересованным, но несколько высокомерным видом, некоторые из них ускользали, но на место двоих сразу же вставали четверо. Вот только как обратиться к ним, чтобы не оттолкнуть с первого слова? Ведь он, в сущности, как и Гаррэль, — тоже пария, человек без крэга… “Благородные жители Бухары” — вдруг само самой всплыло в памяти Юрга, и удивительно земные, милые сердцу ассоциации, навеянные одной из любимейших книжек детства, словно подтолкнули его в спину.

— Благородные жители зеленого Джаспера! — начал он — и невольно улыбнулся.

В ответ не улыбнулся никто, но на лицах отразилось внимание.

— Я прибыл сюда не по доброй воле, но все‑таки благодарен случаю, который позволил мне познакомиться с вашей прекрасной планетой. — “Надо брать быка за рога и не тянуть, а то могут не дать высказаться”, — подумал он. — Я видел здесь много диковинок, и самое удивительное, чего житель иного мира даже представить себе не мог, — это крылатые существа, которых вы называете крэгами. Насколько я понял, они служат вам пожизненными поводырями и непосредственно передают в ваш мозг все то, что видят сами… А порой и то, чего не видят. То, чего нет на самом деле!!!

Толпа всколыхнулась и зашелестела, словно по ней пробежал ветер.

— Возможно и обратное, — продолжал Юрг, — что вы не всегда видите все то, что существует. Это я еще собираюсь проверить, но уже сейчас мне очевидно одно: зрительная информация, которую передают вам крэги, не соответствует действительности…

— Остановись, чужак! — Перед глазами Юрга сверкнул позолоченный клинок — высокий юноша в белом камзоле, полуприкрытом вздыбившимся оперением едко–лимонного крэга, направил острие шпаги прямо в лицо землянину. — На Джаспере нет большего преступления, чем оскорбление крэга!

— Оскорбление? — переспросил Юрг. — А кто здесь говорит об оскорблении? Истиной оскорбить нельзя. Я просто делюсь с вами тем, что не могло не поразить меня, пришельца с другой планеты. Разве не удивительно, что карты, с помощью которых вы угадываете свой путь среди звезд, — это белые бумажки без единого знака…

И в это мгновение из глубины вечерних садов раздался пронзительный крик. Рановато. Он был уверен, что этим кончится, но чтобы так скоро… Десяти минут ему не дали, гады!

Он обернулся к Гаррэлю, привычно погладил рябые упругие перышки:

— Ну, держись, Кукушонок, сейчас начнется… Хозяина своего береги!

И началось.

Крики, слившись в нестройный хор, волнами обрушились на полянку; сталкиваясь и сбивая друг друга с ног, мчались пестрые маскарадные фигурки, с началом этой паники мгновенно ставшие нелепыми; кое у кого в руках сверкало оружие, но Юрг уже догадался, что ожидает бегущих там, за поворотом аллеи, — клинки были против этого бессильны; надо отдать справедливость джасперянам, они прытко бросились па подмогу, еще не зная, что там стряслось; но вот уже первая волна отхлынула обратно; поток наступающих вернулся на поляну и остановился.

Теперь на всех лицах был ужас — тот же самый, что и тогда, на борту звездного корабля. Юрг ощущал, что внушает такое омерзение и панический страх, что у джасперян не поднимается рука, чтобы убить его.

Так человек не может раздавить голой ладонью паука.

Он еще раз оглянулся на Гаррэля, не за помощью — за советом…

Гаррэля не было.

На какое‑то мгновение перед Юргом встало лицо пажа, когда тот узнал о его решении отправиться в королевские сады, — странное лицо, так внезапно озарившееся радостью… И против воли вспомнилось еще одно — завещание по нему этот мальчишка должен был получить ни много ни мало — принцессу Сэниа!

Юрг стиснул зубы. Глупо получилось, предельно глупо, его услышала едва ли одна сотня человек… Он набрал полные легкие воздуха, стараясь перекрыть смятенный гул:

— Я один перед вами всеми, и я без оружия! Вы можете убить меня, но правду вы уже знаете, и никуда вам от этого не деться. Даже если бы у меня сейчас была шпага, я не поднял бы ее в свою защиту — у нас, на Земле, зрячие не сражаются со слепыми. А вы хуже слепцов! Крэги, которых вы так чтите, — не поводыри, не верные слуги. Это ваши хозяева…

Толчок сбил его с ног, и, падая, он ощутил то щемящее головокружение, сопутствующее мгновенному переходу, в который увлек его кто‑то из джасперян. Щека его коснулась шершавой известняковой плиты, и над головой раздалось негромкое потрескивание факела.

Мона Сэниа сидела на том же месте, где они с Гаррэлем оставили ее, и только дымный огонь от факела, торчавшего в расщелине скалы, освещал внутренность замкового дворика. Она подняла голову — ничего в ее лице не осталось от прежней надменности. И от королевского достоинства — тоже. Огромные глаза и смертная мука ожидания — вот и все.

Из‑за ее плеча хмуро глядели потемневшие глаза Юхана. И принцесса, и названый брат сидели молча на обломках камня и при появлении Юрга не поднялись.

— Сэнни, — сказал Юрг, — ты прости меня, дурака, я больше никогда без тебя…

Она кивнула и продолжала глядеть не на него, а дальше, на того, кто стоял сзади и перенес ее супруга, вырвав его из лап неминуемой смерти. Юрг резко обернулся — это был все‑таки Гаррэль, но в каком виде…

— Пойдем‑ка, Юрик, — проговорил Юхан, делая два шага вперед и крепко стискивая запястье своего командира. — Пойдем.

Они подошли к тяжелой дубовой двери, переступили порог. Всеми силами Юрг постарался не обернуться. Подкатили сервы, услужливо приняли плащи и оружие. Привратный серв со скрипом затворил дверь.

— У вас что‑то стряслось? — Юрг вцепился в отвороты комбинезона своего названого брата так, что материя затрещала.

— Да у нас‑то ничего… Голос. Трансляция из королевских садов.

— Чей еще голос?

— Тана давешнего, садовника. Сказал, что снова появился призрак.

— А ты что, сам не догадался, что будет устроен фильм ужасов?

— Чего мне догадываться, я нечисти не боюсь. А вот тутошний народ нервами слаб, особенно дамы. Плохо кончилось.

— Знаю, — сказал Юрг. — Им надо было сразу мне поверить. А они носятся с этими курами… Впрочем, их понять можно. Представляю, какая гипнотическая жуть им померещилась по милости этих захребетников. Я как услышал истошный визг из темной аллеи…

— Это была старшая сестра Гаррэля, — быстро проговорил Юхан. — Она умерла. Думаю, что по–нашему это называется эмоциональный инфаркт. Но на шее у нее отпечатались красные пятна…

— И это Иссабаст сказал?

— А кто же еще.

Юрг сжал голову руками, прошелся по гулкой сумрачной передней. Сервы испуганно заползли в углы.

— Голову даю на отсечение, что не было никаких пятен! Все это крэговы штучки. Надо засучивать рукава и отмывать несчастную планету от всей этой средневековой пакости! А если надо, то и драться!

Юхан оттопырил нижнюю губу, меланхолично покрутил головой:

— И тебя по–обыот.

— Потому что крэгов много, а я один?

— Во–первых, мы вдвоем. А во–вторых, дело не в числе. Ты просто не годишься сейчас для настоящей драки.

— Это почему же?

— Ты счастлив. А счастливые люди — не лучшие бойцы.

Юрг промолчал. До драки, вероятно, дойдет в ближайшем будущем — вот тогда и будет видно. Он толкнул правую дверцу. Подниматься сейчас по беломраморной лестнице с сиреневыми колоннами он просто не мог. Тошнило от великолепия. За дверцей скрывалась легкая витая лесенка, бегущая в вечерние покои. Стены круглого помещения тоже были обшиты резными панелями, и среди причудливых листьев и виньеток, казалось, изредка проступают какие‑то буквы. Юрг поставил ногу на нижнюю ступеньку, надеясь услышать за спиной легкие шаги жены. Она не шла. Он постучал пальцами по перильцам, рассеянно скользнул взглядом по степе, затканной резьбой.

Сотни отдельных элементов орнамента словно объединял одни контур, скорее угадываемый, чем точно очерченный. Ну да, одна из букв джасперианского алфавита. Юрг машинально поднялся еще на одну ступеньку, желая получше рассмотреть, случайно или намеренно сложились отдельные выпуклости, завитки и просто тени — ведь бывает, что даже контуры облаков совпадают с каким‑то рисунком. Ну конечно, буква пропала. Зато… Чуть левее проступила другая.

Еще одна ступенька — проступила третья буква.

Такое никак не могло быть случайностью. Он поднялся еще, искал долго — уже отчаялся, но все‑таки угадал мимолетный рисунок… И еще… И еще… Девять ступеней — и девять букв.

А вместе они сложились в знакомое слово, которое в переводе с джасперианского значило “ПОДЗЕМЕЛЬЕ”.

Юрг перегнулся через резные перильца, глянул вниз — старинный паркет, пи малейшего намека на замаскированный вход.

Во второй раз это слово с каким‑то фатальным упрямством вставало па его пути.

— Да провались ты!.. — Он в сердцах чуть не плюнул на резные ступеньки. — Тут и в замке‑то не разобраться со всей этой чертовщиной, не до подземелий.

Сердце екнуло, потому что в мыслях возникло отчетливое “пока…”.

V. Пока под защитой

Он подошел к стойке с оружием и, упершись ногой в яшмовое основание, со скрежетом вытащил из гнезда тяжелый двуручный меч. Звук был такой, словно оружие не вынимали уже сотню лет, по отполированная плоская полоса металла сверкала, как зеркало, — именно в этих целях Юрг его и использовал. Да, с оптикой на Джаспере было паршиво — не имелось ни телескопов, ни биноклей, ни даже зеркал. Чувствовалась железная воля крэгов, если так будет позволено сказать о существах, почти целиком состоящих из невесомых пушистых крыльев. Материализованные привидения. Вот только когти, смыкающиеся на запястьях, — драгоценные, блистательные… наручники.

Он утащил пудовый меч в ванную, прислонил к стене и принялся бриться, искоса поглядывая на фрагмент собственного отражения, умещавшийся в пределах лезвия. Когда это Юхан назвал его счастливым человеком? Целую вечность назад — два месяца. Сейчас в серой блестящей поверхности отражалось лицо с ввалившимися щеками, настороженно сжатыми губами и лазерной жесткостью взгляда когда‑то голубых и беспечных глаз. И немудрено эти два месяца они все четверо спали, не раздеваясь, в одной комнате, которая была выбрана из тех соображений, что имела три выхода и, кроме того, — люки в полу и потолке. Охранялась она сервами, которым было приказано в случае чего просто завалить вход своими телами. И все‑таки для надежности пришлось ввести четырехчасовые вахты.

Юрг провел пальцем по подбородку — кое–где еще кололось. Подошел к стрельчатому окошку, прикрытому самодельными жалюзи, с удовольствием втянул тоненькую струйку свежего воздуха. И в ту же секунду тяжелый дротик, сорвав несколько пластинок, влетел в ванную комнату. На ладонь левее — и точно бы в горло. В прорезавшейся дыре четко очертились контуры всадника на сивом крылатом коне, который парил перед самым окном и уже нацеливался вторым дротиком. Юрг всем телом ринулся вперед, успел‑таки нажать подоконный рычаг — с грохотом опустились ставни, и хищный лязг второго дротика был уже никому не страшен.

До чего же точно целятся, собаки! В замке тысяча окошек, поди угадай, за которым из них не опущен внутренний заслон. А тем более — распознай подошедшего человека! И вот поди ж ты, угадывают. Бьют, правда, не метко — один только раз задели Юхана за плечо. Но ведь главное — заглянуть в замок. В незнакомое ему помещение джасперянин просто не способен проникнуть — для проклятого “перехода через ничто” нужно очень четко представлять себе, куда переброситься. Без этого можно вмазаться в стену, оказаться в одной точке с поднятым мечом, сервом, мебелью или другим человеком. А это — верная гибель. Поэтому осаждавшие все силы прикладывали к тому, чтобы заглянуть во внутренние покои замка. Удавалось им это редко, но уж если хоть один из нападающих совал свой нос в какое‑нибудь окно — эту комнату приходилось наглухо замуровывать, потому что в ней в любой момент мог очутиться враг.

Сейчас, кажется, обошлось.

Но ведь рано или поздно не обойдется, ворвутся скопом во внутренние помещения, навалятся — ни шпага не поможет, ни десинтор. И что самое страшное — бьют‑то ведь почти наугад. И когда‑нибудь их мишенью нечаянно станет Сэнни…

Вчера она не выдержала. Когда чей‑то оголтелый крылатый конь грудью и копытами проломил купол ее любимого висячего садика, она, несмотря на осенний холод, как была, в утреннем сиреневом платьице выскочила в замковый двор.

Всадники, плавно кружившиеся над стенами, прянули в стороны. Даже не взглянув на них, она быстрой походкой направилась по дороге к заводам. Никто не посмел ни приблизиться, ни даже пересечь ей дорогу. Вдыхая запахи вянущей травы и с наслаждением подставляя лицо и плечи холодному ветру, от которого она успела отвыкнуть за эти два месяца вынужденного затворничества, она дошла до первых корпусов и хозяйски огляделась. Все здесь было в порядке, вот только…

Повинуясь какому‑то толчку, она резко обернулась — левая башенка замка была охвачена пламенем. Потеряв голову от страха, она ринулась туда — и чуть не угодила в самое пламя.

Сервы, деловито тушившие пожар, подхватили ее и не вполне почтительно, но быстро протащили в лоджию, где, к счастью, еще ничего не затлелось. Юрг едва успел накинуть плащ на нее — промерзшую на ветру, мокрую насквозь; она вырвалась, подбежала к висевшему в нише серебряному гонгу и ударила в него рукояткой своего кинжала.

— Правосудия и справедливости! — крикнула она, перекрывая бархатистый звук гонга, посылая свой голос в никому не ведомую даль.

— Сэнни? — донесся из этой дали удивительно властный, полнозвучный баритон, как будто только и ждавший приглашения к диалогу. — Я знал, я знал…

— Скажи мне, почему мой муж, равный мне разумом и свободой рождения, не защищен законами справедливого Джаспера?

— Погоди, Сэнни, все не так просто…

— Еще бы! Что может быть проще убийства? Защита — она много сложнее!

— Постой, девочка, тут надо подумать. Тебе сюда нельзя… Ты пойми меня правильно, но ведь законы — это единственное, на чем мы еще держимся. Тебе, значит, сюда нельзя. Но мы сделаем вот что: я приду сам. Ты где?

— В лоджии.

Ее голос не успел отзвучать, как на фоне каких‑то геральдических зверей, поблекших от времени, возникла невысокая человеческая фигура, тоже вся какая‑то блеклая. Длинные волосы, брови, усы, борода и бакенбарды свисали единой, весьма прореженной системой. За всей этой растительностью совершенно скрывалось лицо, и судить о возрасте пришельца было невозможно. Бронзовый крэг — редкоперый, с воспаленными глазами, похоже, был подкрашен, и неумело — в основании перьев проглядывала прозелень. В отличие от джасперян, щеголявших изысканными камзолами, вновь прибывший был одет в какой‑то потертый лапсердак из кожи, отдаленно напоминающей лошадиную.

Со всем этим катастрофически контрастировали глаза — умные и беспокойные глаза до смерти замороченного на работе человека. К тому же они уставились на принцессу и никак не хотели от нее отрываться. “Старый ловелас, только его нам и не хватало в качестве пожарника”, — со злостью подумал Юрг.

— А ты похудела… — с неподдельной нежностью проговорил тот. — Тебе чего‑нибудь не хватает? Я велю доставить. Мы сейчас оформим это так…

— Не будь жалким, — жестко отрезала мона Сэниа. — Я спросила…

Что‑то тяжелое с лязгом впилось в окопный переплет, но стекла выдержали.

— Поднять на башне мое знамя, — как‑то мимоходом распорядился неизвестный, делая небрежный жест в сторону сервов.

Скорость, с какой они бросились выполнять его приказание, весьма незначительно отличалась от звуковой. Где‑то очень высоко — должно быть, на башне — взревела хриплая труба; человек в лошадиной коже подошел боком к окну, все так же не отрывая взгляда от моны Сэниа, распахнул ставни. В лоджию ворвался влажный осенний воздух, и только сейчас стало ясно, как тяжело было до сих пор дышать в смрадной атмосфере не до конца притушенного пожара. Юрг с опаской оглядел небо, но экстремистов на крылатых конях как ветром сдуло.

— Правосудие и справедливость на той стороне, — проговорил гость, печально покачивая кудлатой головой. — Ты ведь знаешь, как высоко ценится каждая жизнь, а мы потеряли уже троих…

— Но мой муж и его брат — тоже люди!

— Они — существа без крэгов. На других планетах мы обходим таких стороной, не нанося вреда, но на собственной земле мы вынуждены от них защищаться. К тому же никто еще не преступил грани закона — здесь не прогремел еще ни единый выстрел. А шпаги там, дротики, бердыши и прочая ерунда… Ты же знаешь, Сэнни, что наша молодежь владеет всем этим в таком совершенстве, что они сумеют промахнуться. И промахиваются.

— Значит, это — спектакль? — взъярилась мона Сэниа. — Не по твоему ли приказу?

— И да, и нет. Но продолжать это опасно. Поэтому мы сделаем так: твой муж и его брат должны получить права истинных джасперяи. Для этого им надо просить крэгов о Милости Пестрого Птенца. Что будет потом — это уже детали, пусть сначала получат себе поводырей. Но юридически они будут защищены всеми древними законами только тогда, когда на их плечах появятся крэги — хотя бы пестрые…

— Ну об этом вы и не мечтайте! — решительно заявил Юрг.

Гость впервые поднял на него глаза. Странно, очень странно глядели джасперяне: внимательно и все‑таки немножечко в сторону. Но если их взгляд направлялся на голос — тут уж никак нельзя было заподозрить их в слепоте. И тем не менее это было так.

Юрг с твердостью выдержал взгляд пришельца, готовясь отмести любые предложения. Но вместо этого услышал:

— Это — твой супруг? Совсем еще мальчик…

Ну, вот это уже было просто из рук вон! Юрий Брагин слышал про себя все что угодно — но такое…

От растерянности он пропустил возможность ответить на реплику.

— Грустно, очень грустно, — продолжал гость. — Тогда у меня единственная просьба: улетайте скорее. Сколько у меня там малых кораблей наготове? А, восемь. Для надежности нужно еще два… — Он сцепил руки и покрутил большими пальцами. — Тогда мы сделаем так: в замке Хурмов… да и в семействе Ютов есть безнадежные старики. Они практически уже отключились, не видят и не слышат. Их крэгов можно будет уже отправлять.

— Да вы что? — впервые вмешался Юхан. — От живых людей?

От возмущения он даже стал слегка заикаться.

— Заставить их умирать в темноте? — тоже взорвался Юрг. — У нас это называется подлостью!

— А у нас это называется стратегической необходимостью, молодой человек, — сказал гость. — Если кто‑нибудь еще встанет на вашу сторону, то это будет уже не нападение на отдельный замок, а маленькая война. Но даже маленькая война для нас — непоправимая трагедия. Вы этого не поймете… Лучше пожертвовать двумя стариками. Хотя, если бы не Сэнни, я охотно пожертвовал бы вами, и сейчас вы находились бы попросту в космическом пространстве. И без скафандров. Впрочем, можно и в них.

— Ну, спасибо за скафандры, ваша доброта неописуема, — усмехнулся Юрг. — Знаете, мы тоже не хотим войны, даже маленькой. Мы только просим нас выслушать, понять и затем вместе подумать, как быть дальше. Никакой скоропалительности! Никаких преждевременных мер! Только — узнать правду и обдумать ее.

— Да она нас уничтожит, ваша правда, — сказал гость.

Мона Сэниа стиснула руки и, отвернувшись к степе, прижалась к ней лбом.

— Ну, не хотите брать крэгов у стариков — дело ваше. Подождите. Жертвы еще будут, и скоро. И как только наберется десять дружинников — улетайте. Я не властен над вами, существами без крэгов, иначе это было бы просто приказом.

Юрг покачал головой:

— Бросить вас — слепышами?

— Оставить нас — живыми. Джаспер — цветущим и богатым. А Сэнни — прежней принцессой. Не парией.

— Ах, вот что…

— Да. Вдова владетельного эрла Асмура, мона Сэниа найдет себе мужа…

Только тут Юргу пришло па ум, что за все время разговора владелец бронзового крэга ни разу даже не взглянул в сторону Гаррэля, словно юноши здесь и не было. Он подошел к пажу и опустил руку на пестрое оперенье, прикрывавшее его плечи:

— Моне Сэниа незачем искать себе мужа. Если со мной что‑нибудь случится, она завещана Гаррэлю из рода Элей.

Он и сам не знал, почему у него вырвались эти слова. Но странный гость не соизволил обратить па это сенсационное сообщение ни малейшего внимания. Он снова смотрел на мону Сэниа, и только на нее:

— Я должен идти, Сэнни, у меня больше нет ни минуты. И если у тебя не останется никакого выхода, сделай так: сожги за собой… мостки.

Нет, не мостки, не мосты, какое‑то другое слово, которому Юрг не знал земного эквивалента, — и сама пословица звучала неоднозначно, в ней было какое‑то тайное указание. Он несколько раз повторил про себя эту загадочную фразу, чтобы обдумать ее на досуге, если таковой им еще представится. Но пока он ломал себе голову, владелец бронзового крэга растаял в воздухе так же неожиданно, как и появился.

Мона Сэниа подошла к окну и плотно прикрыла металлические ставни.

— Спустите знамя, — велела она сервам.

— Какое еще знамя? — растерянно переспросил Юрг, голова которого не могла переварить столько неожиданностей разом.

— Королевское, — ответила его жена.

VI. Когда мосты сожжены

— Тупик, — сказал Гаррэль, поднимая факел.

С огромного золотого щита па них смотрел маленький человек–муравей, немилосердно тараща фасеточные глазки. Его окружал рой чеканных пчел — символ былого плодородия Джаспера. И вообще все подземелье производило впечатление храма язычников–энтомологов.

— Это еще кто? — спросил Юрг.

— Древние боги, — устало ответила мона Сэниа.

— Почему‑то мне так и хочется дать ему в глаз, — с несвойственным ему раздражением проговорил Юхан.

— Никогда не сдерживай порывов, которые идут от сердца, как говаривал де Тревиль, капитан королевских мушкетеров, — ответил Юрг.

Гаррэль вытянул руки вперед и большими пальцами надавил па выпуклые глаза божка. Раздался скрип, и щит медленно откинулся в сторону, словно затворка торпедного аппарата.

— Просто счастье, что все двери и механизмы сделаны из золота, — заметил Юрг. — За столько лет не заржавело. А дальше, между прочим, опять пещера.

Своды очередной пещеры терялись в полумраке, но на стенах задумчиво тлели созвездия фосфоресцирующих грибов. Если потушить факел, то глаза быстро привыкали к такому экзотическому освещению. Вдобавок где‑то слева приветливо журчал ручеек.

— Останавливаемся здесь, — скомандовал Юрг. — Водопой рядом, сзади неплохой лабиринт с ловушками. Дальнейшую дорогу разведаем после ужина. Полагаю, что мы находимся в каком‑то капище. Всем располагаться…

Сзади раздался металлический грохот — упал еще один серв.

— Еще один отключился, — сказал Гаррэль. — Подзаряжать будем, командор?

— Нет. У нас всего три ящика с батареями. Что не успеют донести сервы, притащим мы. Времени много.

Последнее замечание не вызвало энтузиазма ни у кого из присутствующих — времени действительно было много, так много, что ни один не решился задать вопрос: а что же потом? Сервы, выбиваясь из последних сил, втаскивали ящики и, повинуясь жесту Юрга, складывали их друг на друга, отгораживая правый угол подземного покоя для моны Сэниа. Юрг и Юхан тщательно проверили, нет ли и здесь ловушки, — вроде бы не было. Ступени, возвышение, кованый балдахин — все было из чистого золота, литого, высокопробного, и оставляло желать только лучшей отделки.

Вдоль стен тянулись массивные лавки–лари, несомненно хранившие какие‑то фамильные ценности.

Когда‑то на них лежали драгоценные покрывала, но сейчас от них остались лишь ветошь, которой можно было стереть многовековую пыль, да выпавшие из оправ крупные драгоценные камни — при попытке усесться на ларь их приходилось то и дело извлекать из‑под себя. Их швыряли в угол. В ларях действительно обнаружилось множество статуэток, тончайшая золотая посуда и, как ни странно, никакого оружия.

Сейчас все сидели над бездымной шашечкой теплого концентрата, оказавшегося во время их бегства под рукой, — продукция собственного ленного комбината, на котором в старинном золотом кумганчике варился кофе или, во всяком случае, его довольно близкий джасперианский эквивалент.

Теперь, когда от входа в подземный лабиринт они отошли довольно далеко, можно было посидеть и подумать.

— Не по–ни–маю… — медленно проговорил Юрг, потирая впалые щеки. — Тайна на тайне, засекреченные входы, ловушки… Судя по надписи над входом, мы еще и заслужили самое страшное проклятье, какое только звучало на Джаспере. А ради чего? Что было здесь прятать? Золото?

— Не знаю, — сказала мона Сэниа. — Почему — золото? Оно не дороже свинца. Мы просто редко носим золотые украшения, поэтому вам и показалось, что это такая ценность.

— Капризы моды, — усмехнулся Юхан. — Вот уж чего не было у нас на Земле — это чтобы золото стало немодным!

Как и всякую женщину, неожиданный поворот разговора к вопросам моды заставил принцессу на некоторое время забыть об усталости.

— Нет, нет, — живо возразила она, — мода — это какое‑то предпочтение, удерживающееся годами, а то и десятилетиями. Но не дольше! А неприязнь к золоту… Странно, этот вопрос никогда не обсуждался, словно в нем было что‑то не совсем приличное…

— Сэнни, а ты сама надела бы золотые украшения?

— Вряд ли.

— А почему?

Мона Сэниа беспомощно вскинула ресницы:

— Но ведь это будет неприятно моему крэгу!

— Почему? — настаивал Юрг.

— Вероятно, потому, что крэги — олицетворение легкости, а золото — тяжести…

— У нас оно олицетворяет нечто иное, — пробурчал Юхан. — А не скажешь ли, сестричка, как давно вы невзлюбили золото?

— О! С самых Черных Времен!

— То есть когда крэги стали служить джасперянам, — констатировал Юрг.

— Ну, тогда все понятно, — возгласил Юхан. — Крэги стали новыми богами джасперян, а старых за ненадобностью сволокли сюда, запечатали и закляли страшным проклятьем, чтобы никому неповадно было возрождать отжившую религию.

— У нас никогда не было запретных богов, — проговорила мона Сэниа, устало вытягивая ноги. — Кто кому хотел, тот тому и молился. А древних богов вспоминают по–доброму, как прапрадедушек.

— М–да, — протянул Юхан, — с этой стороны мы тоже не подобрались к разгадке… Полторы тысячи лет — такими сроками оперируют археологи, а не космолетчики, как мы с Юриком.

— Стоп! — Юрг вскочил на ноги. — Полторы тысячи лет? Я не археолог, но могу поручиться, что зерно в кувшинах, что стоят в соседней пещере, раз в десять моложе. Кто принес его сюда так недавно?

— Значит, кто‑то из рода Муров нарушал запрет и спускался сюда… Впрочем, в королевских архивах об этом ничего не говорится. И планов подземелья никто не знает. Мы можем беспрепятственно перенестись в любой из замков Джаспера, это привилегия членов королевского дома, но подземелье запретно и для нас.

— Но почему, почему, почему?

Кукушонок, давно уже хохлившийся, как от ветра, сделал такое движение, словно хотел взлететь. Никто не обратил на него внимания.

— А когда его построили?

— И на это ответить трудно, — пожала плечами Сэниа. — Во всяком случае, пещеры существовали всегда. Затем отсюда стали брать камень для строительства настоящих рыцарских замков, задолго до Черных Времен. От пещеры к пещере пробивали подземный ход — так возник древний лабиринт.

— У нас на Земле так же. Древних лабиринтов полным–полно, но таких протяженных, как этот, — ни одного. Он тянется до самого королевского дворца?

— Не исключено. Хотя… Из всех современных замков дворец был построен последним. Уже после Черных Времен.

— Послушай, Сэнни, мы уже полгода слышим об этом кошмаре, но ни разу не было времени толком расспросить, что же у вас приключилось.

— Это очень грустная история, муж мой, но мы сейчас в достаточно невеселом месте, так что мой рассказ прозвучит кстати… Я постараюсь быть краткой, потому что никто не оставил подробной летописи. Не до того было.

— Ты все‑таки поподробнее, сестренка, — попросил Юхан, доливая ей кофе в золотую чашечку — другой не нашлось.

— Были возведены замки, потом выросли города, прошло время рыцарей, купцов, век Просветления Разума; затем пришла эра Великой Техники. Все это получилось как‑то сразу. То стояли примитивные станочки, то начали строиться промышленные гиганты. И между ними — всего одна сотня лет! Только Джаспер был способен па такой немыслимый скачок.

Юрг задумчиво почесал в затылке:

— Думаешь — только Джаспер? Ну, ну…

Она посмотрела на пего с грустью:

— Я просто надеюсь, что только Джаспер мог быть способен на подобное сумасшествие, потому что за последующие пятьдесят лет мы буквально отравили пашу планету. Реки, моря, воздух — все было загажено, леса катастрофически вырублены, звери почти истреблены… Разумеется, чему‑то можно было и порадоваться: джасперяне владеют даром мгновенного перехода через ничто, и теперь этот дар был использовал для путешествий во Вселенной. Было привезено кое‑что полезное: семена, дающие небывалый урожай, некоторые металлы; тогда же с какой‑то из планет другой Галактики привезли и крэгов.

— Так они — чужаки на Джаспере? — подскочил Юрг.

— Да. Но их родная планета была сожжена взрывом сверхновой. Потому‑то для них самым горячим желанием и является уйти на какую‑то пустынную планету, где они будут доживать свой век в гордом одиночестве. За это они и служат всю жизнь нам… Но давай по порядку. Итак, мы практически лишились естественных условий — катастрофически растущее население приходилось кормить искусственными продуктами, в дома подавался плохо очищенный воздух, вода синтезировалась… Тогда‑то самые богатые семейства стали создавать свои усадьбы–крепости, средневековые снаружи и вполне современные внутри, рассчитывая вести там натуральное хозяйство. Но и скот, и семена злаков уже изменили свою природу. И люди начали умирать от этой нечеловеческой еды, питья и воздуха. Я не знаю, как называется эта болезнь, но она тоже была стремительна в своем развитии и прежде всего накинулась па тех, у кого не было усадеб–крепостей… Что ж, этими людьми никто не дорожил, ведь на их место вставали механические рабы — сервы, которых сотнями штамповали заводы. Вот я и думаю, что о подземелье как об идеальном убежище вспомнили именно тогда. И начали приводить в порядок.

— А зачем же столько золота? — спросил Юхан. — Вон даже потолки в пещерах — и те обшиты плиточками.

— Да, не вяжется, — покачал головой Юрг. — Вряд ли в подземелье хотели отсиживаться на случай восстания бедноты, и без того благополучно вымирающей от тотальной аллергии. Нет, здесь что‑то поглубже…

— Мы опять перебили тебя, сестричка, — сокрушенно проговорил Юхан. — Ты уж нас прости, мужланов.

— Собственно, досказывать осталось немного. Против этой болезни, для которой у нас так и нет названия, нашли лекарство. Обрадовались. Сколько‑то там лет принимали — не то десять, не то двадцать. И ничего. А потом началась повальная слепота… Даже дети, и то поголовно рождались слепыми. Наверно, мир наших предков прекратил бы свое существование, если бы не крэги. С давних времен кто‑то подметил, что если крэг — а их содержали как ручных птиц — садится на плечи и кладет клюв на голову ребенка, тот сразу становится в несколько раз зорче. Попробовали то же самое со слепыми — зрение к ним вернулось! Правда, видели не они сами, а крэги, но как‑то все увиденное передавалось из мозга птицы в мозг слепцов. Я не биолог, тонкостей не знаю: может, Гэль объяснит?

— Нет, — покачал головой юноша. — Мы не знаем, на каком принципе идет передача информации, а крэги не разрешают себя исследовать. Поэтому и невозможно создать прибор, заменяющий живого крэга. Так что мы, потомственные лекари, тоже ничего не знаем.

— Ну а потом был заключен Великий Уговор, определяющий службу и плату, и крэги стали нашими добрыми гениями… если не богами.

— Но при чем тут подземелье? — допытывался Юрг.

Он нутром чуял, что все это как‑то связано, но ни одной цепочки пока не находилось.

Пестрый крэг снова встрепенулся, словно хотел сняться со своего привычного места. Юрг рассеянно погладил его.

— Ни Уговор, ни Запрет, ни Древние Законы тогда не были записаны. Это сделали гораздо позднее, когда планета снова зажила нормальной жизнью.

Она проговорила это просто и спокойно, но все невольно склонили головы. Увенчанная аметистовой короной из перьев, освещенная тусклым факелом, она, казалось, притягивала к себе тяжелый свет, нисходящий с золотого потолка; Юрг смотрел на нее — преступившую древние законы своей земли, отверженную и преследуемую, отрекшуюся от своего королевского рода и, может быть, впервые по–настоящему понимал, какая же сказочная царевна досталась в жены ему, Иванушке–дурачку…

— Вот, собственно, и все, — закончила она свой рассказ. — Теперь мы живем на зеленом Джаспере, и дышим чистым воздухом, и пьем прозрачную воду, и нас так мало, что порой мы месяцами не видим друг друга. Ведь Черные Времена пришли оттого, что джасперян не смогла прокормить истощенная планета. Мы помним это и больше чумы боимся ужаса нового перенаселения.

Наступила долгая пауза. С зеленым Джаспером, обреченным на одичание в одиночестве, было все ясно, но вот подземелье так и осталось тайной за семью печатями.

— Иди‑ка отдохни, сестренка, — сказал Юхан, наклоняясь к ней. — Лица на тебе нет.

Они с Юргом были одного роста и примерно одинакового телосложения, так что в полутьме подземелья их легко можно было и спутать; но когда Юхан обращался к принцессе, он сразу становился как‑то шире в плечах, словно птица, расправляющая крылья над птенцом.

Он протянул руку, и, словно испуганный его движением, сиреневый крэг поднялся в воздух и перелетел на какой‑то золотой амулет, торчавший в углу. В одно мгновенье из владетельной принцессы мона Сэниа превратилась в беспомощную девочку, доверчиво и слепо поднимающую чуткое лицо навстречу чужому дыханию. Эти превращения Юрг каждый раз воспринимал как болезненный удар и привыкнуть к ним не мог, да и не хотел. Была какая‑то чудовищная несправедливость в этом наказании без вины…

— И верно, постарайся поспать, — проговорил он, поднимая ее на руки и перенося за импровизированную перегородку, возведенную сервами. — А я схожу на разведку.

— Без тебя управимся, — донесся из‑за ящиков голос Юхана. — А ты, в случае чего, держи оборону. Гэль, пошли!

Глухо брякнул золотой щит, в подземном капище стало темно и тихо. Сэниа мгновенно уснула, уткнувшись ему в сгиб локтя. Немудрено — такого дня, как сегодня, не было еще с той поры, как они ступили на зеленый Джаспер. Не успела скатиться за меловой хребет утренняя луна, как на замок навалилась орда вооруженных всадников. Теперь они уже не ограничивались копьями и дротиками, срывающими ставни и решетки, — драконоподобные жеребцы, сверкая топорщащейся чешуей, грудью и копытами пробивали себе дорогу в самых уязвимых местах — на висячих мостках, лоджиях и балконах. К счастью, бронированные плиты внутренних ставен выдержали этот штурм, но было ясно, что это — только начало. Землянам терять было нечего; не подвластные законам Джаспера, они взялись за десинторы.

Правда, били они только по животным. С десяток коней рухнуло на известняковые плиты двора — уже без всадников, которые успели улетучиться привычным для них способом. Принцесса из сострадания велела сервам прекратить мучения благородных животных, бивших переломанными крыльями по залитому кровью камню, и тут в замковой трапезной раздались боевые крики. Гаррэль, набивавший свой колчан короткими арбалетными стрелами, едва–едва успел опустить бронированную перегородку перед разъяренным отрядом, которым командовал Иссабаст.

С этой минуты четверо в осажденном замке были обречены. До тех пор пока нападавшие не знали расположения комнат, можно было надеяться переждать здесь хоть год; но теперь Иссабаст появлялся то тут, то там, используя каждое помещение, которое он знал и помни п. Он распахивал окна, и его сторонники, на лету соскакивая с коней, врывались в коридоры и галереи. Осажденный замок кое–где горел, сервы путались под ногами, одинаково мешая обеим сторонам, и хозяева замка шаг за шагом отступали, пока не оказались прижатыми к двери, ведущей на малый двор.

Выйти наружу значило оказаться погребенными под живой массой нападающих; защищать просторный холл и витую лесенку, ведущую в вечерние покои, уже захваченные нападающими, было безнадежно — продержаться в таких условиях удалось бы час–другой.

А потом?

И вот тогда Юрг вспомнил о странных словах короля Джаспера, которым даже мона Сэниа не придала значения: “Если у тебя не останется никакого выхода — сожги мостки!” Срезанные лучом десинтора, ступени вспыхнули, открыв под собой вход в загадочное подземелье.

Туда затолкали десяток сервов и спустили ящики с продовольствием, запасенные на случай осады и, к счастью, так и не убранные нерадивыми сервами от входной двери. Юрг спустился первым. Сэниа, не колеблясь, ступила за ним. Гаррэль колебался секунду — по–видимому, искал глазами, не нужно ли еще что‑нибудь прихватить с собой для принцессы. Юхан спустился последним и задвинул тяжелые створки люка. Сэниа заметила, что это лишнее, — ни один джасперянин не решился бы преследовать их, переступив порог подземелья.

Тогда Юрг даже не подумал — а почему бы?..

А вот сейчас, сидя на полу возле самодельного ложа жены, он над этим задумался. Может быть, пребывание здесь смертельно для людей? А может…

Послышался дробный стук сапог, гулко отдающийся под сводами пещерного лабиринта. Шумно встряхнулся лиловоперый крэг, сидевший в углу. Юрг выпростал руку из‑под головы жены и метнулся навстречу.

— Командор! — возбужденно зашептал Гаррэль в приоткрывшуюся щель. — В конце соседней пещеры — люк! Выход в ущелье, что за башней, которую вы зовете “Супре..”.

— Суперэйфелем.

— Да, да! Человеку не спуститься — это пропасть, но крэг вылететь может.

— Его же засекут, Гэль!

— Сейчас уже ночь, а в это время все джасперяне слепы: их крэги улетают, чтобы размять крылья и выкупаться в лунном свете. Мы не можем держать наших крэгов взаперти, высокородный эрл! Мы должны о них заботиться…

— Позаботьтесь, позаботьтесь, — буркнул Юрг. — Как только вы отпустите крэгов и сами ослепнете, нас возьмут голыми руками. На ощупь.

И тут случилось непредвиденное: Кукушонок приподнял крыло и отчетливо показал коготь. Как человек показал бы один палец.

— Выпускать будем по одному! — молниеносно решил Юрг. — Эй, Сэнни–крэг, приглашаю вас на прогулку!

Крылатое существо распахнуло крылья и бесшумно, как сова, перекочевало на левую руку Юрга. Когти жестко окольцевали запястье — наручники, да и только. Юрг переступил через порог и побежал вперед, где в дальнем конце пещеры маячил факел Юхана. Странное впечатление производила эта пещера; первобытное пристанище, кое–где сколотый камень, условный рисунок, допотопный божок в нише — тоже из полунасекомых. И над всем этим — золотой свод.

Люк, открытый разведчиками, мог бы пропустить и человека, но внизу зияла провалом ночная пропасть.

— Слушай, аметист, а ты вернешься? — опасливо проговорил Юрг. — А то без тебя…

— Дурак! — коротко ответствовал Сэниа–крэг.

— Ну, знаешь, если ты решил переквалифицироваться в попугая, то научись произносить это по–русски. Эффектнее будет.

— А я еще уувеличу свой лексикон, — мрачно пообещал Юхан. — Меня этому прежде всего науучили…

Сегодня в драке ему досталось по голове. Это чувствовалось.

Юрг снял со своей руки крэга и осторожно просунул его в отверстие люка. Фламинговые перья сверкнули в свете белесой луны и исчезли из виду. Юрг притворил дверцу.

— Он вернется, — проговорил приглушенный, по–детски слегка картавящий голос.

Юхан, Юрг и Гаррэль разом вздрогнули.

— Кукушонок, ты?

— У меня… мало… времени… — продолжал пестренький крэг, старательно выговаривая слова. — Он вернется… потому что должен следить за вами. Для крэга прежде всего — долг перед всеми крэгами.

— А ты? — ошеломленно спросил Гаррэль у собственного поводыря.

— Я… я пария, пестрый крэг. И вы первые, кто приласкал меня. Я ведь не виноват, что родился… пестрым. — Чувствовалось, что это слово он выговаривал с наибольшим трудом.

— Значит, Сэниа–крэг шпионит за нами?

— Да. Сейчас он выдаст своим собратьям все тайны вашего убежища.

— И они передадут Иссабасту?

— Нет. Крэги слишком презирают людей.

— Ну, об этом я догадывался… — пробормотал Юрг. — А почему же мы не слышим, чтобы крэги пели или щебетали?

— Мы не говорим. Мы думаем. Но то, что видит или слышит один, видят и слышат все.

— Телепатия, черт бы ее подрал! — пробормотал Юрг.

— Я… не знаю этого слова, — смущенно признался крэг.

— Так тебя и сейчас слышат? — спросил Юхан.

— Нет, нет, — торопливо забормотал Кукушонок. — Вы искали тайну подземелья, а она вот в чем: крэги не слышат того, что происходит в нем. Потому‑то они и наложили на него строжайший запрет и смертное заклятье. Это — единственное место, где можно составить заговор против крэгов.

— Знать бы раньше, — вздохнул Юрг, глядя в золотой потолок.

— Но послушай, Кукушонок, ведь ты вылетишь отсюда — и твои мысли будут прочтены?

— Пока я постараюсь тихонечко петь про себя, чтобы заглушить свои мысли, даже невольные. А потом… Говорите почаще на своем языке, я его уже немного изучил, но будет безопаснее, если я вообще буду думать на нем.

— Да ты просто гений, Кукушонок!

Снаружи послышался легкий скрежет по дверце — аметистовый крэг, похоже, опасался надолго оставлять людей без своего присмотра. Юрг принял его на руку и понес обратно в свои подземные апартаменты. Юхан и Гэль остались, чтобы дождаться Кукушонка, выскользнувшего наружу.

Осторожно ступая, Юрг вошел в их новое жилище. Прислушался. Мертвая тишина. Ни шороха, ни дыхания. Смертельный ужас нахлынул на него, и он бросился за перегородку, стряхнув с руки пернатое созданье.

Сэниа тихо спала, сжавшись в зябкий комочек. Господи, да что он сделал с ней? Пришел с далекой звезды — и зачем? Чтобы замуровать ее в этом подземелье?

— Прости меня, — невольно вырвалось у него, — прости…

Легкие пальцы привычно коснулись его лица.

— Глупый, — прошептала она, — глупый ты мой… Я ведь только сейчас и начала жить по–настоящему…

— Какая же это жизнь! Вот раньше ты была предводителем звездной дружины, а еще раньше — юной принцессой, которую любил первый рыцарь королевства.

— Ах, вот что тебя тревожит… — тихий смех поднялся из темноты, словно пузырьки серебряного воздуха со дна ручья. — Нет, милый, все гораздо печальнее. Это я любила его, любила всю жизнь, — боготворила, мечтала, тосковала… Пока не поняла, что он просто не умеет любить. Для него было по–настоящему дорого только одно — одиночество. Может быть, его самого мучило то, что он холоден, как статуя, — не знаю. Но даже в последний свой миг он не нашел для меня ни единого слова любви. Знаешь, какие слова он послал мне через все дали космоса?

— Не надо, Сэнии…

— Он сказал: “Ты свободна, принцесса Сэниа”. И тогда я поняла, что и во мне давно уже больше горечи и отчаянья, чем любви.

— А вот у нас, на Земле, могут оживать даже статуи, если полюбить их больше жизни, — сказал он. — Во всяком случае, в легендах.

— У нас, на Джаспере, так не бывает.

— Значит, на Земле умеют любить сильнее, — улыбнулся он.

— Может быть, у вас просто дороже ценят свою жизнь. Ты не думал, зачем я ринулась в созвездие Костлявого Кентавра? Чтобы никогда больше не вернуться на Джаспер. Я поняла, что мне просто незачем жить. И не вернулась бы, если…

— Сэнни, скажи мне, дураку непонятливому, как это приключилось, что ты смогла полюбить меня?

— Я и сама не знаю… Наверное, это пришло тогда, когда я в самый первый миг почувствовала твои руки, твое дыхание… Разве у вас, на Земле, не достаточно одного прикосновения, чтобы полюбить?

Он счастливо засмеялся:

— Если честно, то у нас для этого требуется как минимум один взгляд.

— Значит, все‑таки на Джаспере умеют любить сильнее…

За золотой дверью послышались гулкие шаги и голоса, оттененные пещерным резонансом.

— О, дьявол, — вырвалось у Юрга, — может, тебе эта жизнь и кажется настоящей, но вот мне — нет. Столько ночей не раздеваясь, с оружием в руках, все вместе…

— Мой звездный, мой нетерпеливый эрл, — проговорила она скорее печально, чем радостно, — скоро пас станет еще больше…

— Что?!..

— Глупый, мой отец догадался об этом с первого взгляда.

Дверь хлопнула, и отсвет факела, как зарница, беззвучно метнулся по золотому потолку. Юрг, не способный прийти в себя от неожиданности, продолжал прижимать к себе жену, тихонечко покачивая ее, как младенца. Счастье? Да, само собой; но это подземелье, темнота, опасность… И то, что его крошечный, беззащитный малыш будет обречен на пожизненную слепоту…

— Это еще что? — раздался из‑за перегородки бас Юхана.

Безошибочное предчувствие беды коснулось Юрга, и он, прижимая к себе жену одной рукой, а другой выхватывая из‑за пояса десинтор, с которым никогда не расставался, бросился на голос друга.

Юхан и Гаррэль недоуменно стояли перед кучей сваленных в углу шаманских атрибутов, на которой устроил себе ночной насест сиреневый крэг. При зыбком свете факела было отчетливо видно, что на шее пернатого существа бы надета золотая цепочка, на которой болтался, как амулет, маленький изящный свиток пергамента.

Крэг пренебрежительно отвернулся и глядел в степу, словно не замечая столпившихся перед ним людей.

— Разверни‑ка, — сказал Юрг, кивая на свиток.

Юхан осторожно потянул с крэга цепочку, зашуршал пергаментом. Юрг наклонил голову, щурясь:

— Та–ак: “Мы… милостью древних богов., и так далее… всея Джаспера и тыры–пыры… пропустим… А! До захода солнца повелеваем эрлу Юргу, не имеющему собственного крэга, а также его брату эрлу Юхану… о движимом имуществе тут ни гугу… прибывшим из созвездия Костлявого Кентавра, прибыть на Звездную пристань, где их ожидают десять кораблей с полным экипажем. Командору Иссабасту вменено доставить упомянутых эрлов на родину без убытка и поношений. Коль скоро упомянутые эрлы до захода солнца не покинут зеленый Джаспер, считать их существами хищными и опасными и в оружии против них не ограничиваться…”

— Что там еще? — настороженно спросила мона Сэниа, поворачивая побелевшее лицо на треск факела.

— “Владетельной ненаследной принцессе Сэниа прибыть во дворец”. Все.

— Можно я выражусь по–русски? — спросила принцесса.

— М–да, — резюмировал Юхан, — пошла игра без правил…

— И с силовыми приемами, — добавил Гаррэль, которому Юхан уже объяснил разницу между любительским и профессиональным хоккеем.

— Ну, а ты что молчишь, командор? — удивился Юхан.

— Не знаю… — тихо проговорил Юрг, сердце которого разрывалось от боли и бессилия. — Не знаю.

VII. Альтернатива

Потянулись томительные дни подземного заточения. И только глубокой ночью, когда аметистовый крэг улетал в непроглядную темную синь, с лихорадочной быстротой узники начинали вырабатывать план дальнейших действий.

И без того тяжелое положение осложнялось еще и тем, что золотые своды, где под слоем благородного металла скрывался еще какой‑то камень, по твердости превосходивший алмаз, были непроницаемы не только для всевидящих крэгов. Оказалось, что джасперяне в своих “переходах через ничто” тоже не могут преодолеть этот барьер, и для того, чтобы самому очутиться в другой точке планеты или послать туда свой голос, что до сих пор было для них привычно и естественно, теперь нужно было выбираться на поверхность.

Поэтому, отложив даже самые первоочередные дела, вся четверка прежде всего занялась поисками новых лазеек наверх и старательным вызубриванием топографии известной части лабиринта — особенно строг был Юрг к Сэниа и Гаррэлю, требуя, чтобы они проходили все тупики, повороты и ловушки “с завязанными глазами”.

Он ни на йоту не доверял крэгу–фламинго и опасался за Кукушонка.

Наткнувшись на загороженный выход, ведущий, похоже, прямо в цокольный этаж “суперэйфеля”, Юхан занялся завалом, не рассказывая о нем принцессе: впервые под камнями обнаружились кости. Юрг ставил вешки в южном направлении — судя по всему, эта ветвь подземного хода вела прямехонько во дворец, лежавший по ту сторону мелового хребта. Гаррэлю было поручено не сводить глаз с моны Сэниа, а еще точнее — с ее крэга.

Кукушонок летал на разведку.

Первое, что он обследовал, была Звездная пристань. Здесь все было в порядке: десять кораблей, соединившись в один мак, уже отбыли в неизвестном направлении, так и не дождавшись строптивых землян. Теперь на сером ноздреватом бетоне виднелись десятка три малых и четыре больших корабля, но ни одного члена будущей звездной дружины.

Захватить эти скорлупки не представляло ни малейшей сложности; проблема заключалась только в том, что для столь дальнего межзвездного перелета требовалось объединение не менее чем из семи–восьми кораблей, — в подземелье же только Сэниа и ее верный паж владели даром перехода через ничто.

Необходимо было искать союзников.

Пылкий Гаррэль тут же предложил себя в качестве глашатая. Днем через узкую щелку удалось рассмотреть, что под входным отверстием тянется довольно широкий карниз — спрыгнуть на него ничего не стоит, случайных глаз в этом затерянном уголке опасаться нечего, нападавшие ушли из замка. Так что он сможет беспрепятственно послать свой голос хоть всему населению Джаспера!

Юрг решительно запротестовал. Ни о каком широком оповещении и речи быть не может. Нужно выбрать падежных людей.

— И, кроме того, переговоры придется вести быстро и безошибочно — первый же отказавшийся сможет нас выдать, — добавила мона Сэниа. — А так говорить здесь могу только я, и только со своей дружиной.

— Ты с ума сошла! — возмутился Юрг. — Отпустить тебя ночью на этот карниз, над ущельем? И речи быть не может!

— Бесстрашный эрл, — тихо засмеялась Сэниа, — как, по–твоему, джасперянин может разбиться? Он уйдет в ничто.

— Сэнни, вспомни, как ты смеялась при одной мысли о том, что можно заключить джасперянииа в темницу! А где мы сейчас?..

Мона Сэниа смолкла.

А на следующую ночь все повторилось сначала.

Так продолжалось, пока Юрг не вынужден был согласиться.

Едва сиреневый крэг, кажущийся в лунных лучах серебристым, растворился в ночной тишине, из круглого отверстия, ведущего из подземелья в неглубокое ущелье, выскользнула веревочная лесенка. Юрг, едва коснувшись ее, спрыгнул на карниз и поднял руки вверх; Юхан бережно передал ему завернутую в плащ Сэнни. Юрг поставил жену рядом с собой, одной рукой крепко обхватив ее за плечи, а другой сжимая откалиброванный на непрерывный разряд десинтор. Белые известняковые стены ущелья хорошо просматривались в свете предполуночной луны, и можно было не опасаться внезапного нападения.

И все‑таки…

Сверху из люка свесился Юхан и положил руку на плечо названому брату — для подстраховки. Видно, и он не считал эту акцию безопасной.

Мона Сэниа вскинула ресницы, и ее невидящие глаза напряженно вперились в темноту, словно там перед ней возникали те, кого она называла:

— Славные Эрм и Дуз, могучие Борб и Пы, быстрые Ких и Сорк, зоркие Скюз и Флейж, звездная дружина Асмура! Слышите вы меня? — Негромкий призывный голос на секунду замолк, словно дожидаясь ответа, потом продолжал: — Я прошу у вас веры и помощи. Полторы тысячи лет слепое население Джаспера видит мир глазами крэгов. Вы лучше других знаете, что это такое, — вспомните хотя бы, какими омерзительными, злобными чудовищами представились нам поначалу люди Чакры Кентавра. Наш гнев и отвращение были столь велики, что мы должны были, по замыслу крэгов, попросту уничтожить этих гадин… Но мы так не поступили.

Она наклонила голову и коснулась щекой руки Юрга, согревающей ей плечо.

— Но когда пришельцы очутились среди нас, крэгам пришлось менять свою тактику, — продолжала мона Сэниа. — Теперь мы могли скорректировать наше виденье хотя бы осязанием и заподозрить обман. И мы стали видеть эрла Юрга и его брата такими, какие они есть, но… едва мой супруг раскрыл первую из тайн крэгов, как на нашем Джаспере якобы появился призрак. Звездные братья, я заклинаю вас верить мне: этого призрака не существует! Он появляется только в вашем воображении, но зато столь ужасный, что уже несколько человек, поддавшись наваждению, попросту умерли от страха. Что еще могут сделать с нами крэги? Предусмотреть трудно, но нужно быть готовым ко всему…

Она глубоко вдохнула холодный ночной воздух и продолжала:

— А теперь мне нужна ваша помощь, потому что впервые за полторы тысячи лет появилась реальная возможность освободиться от того рабства, в котором мы пребываем. Мой супруг, владетельный эрл Юрг, утверждает, что на его родине могут создать легкие аппараты, как бы возвращающие зрение… на их планете, которую они сами называют Земля, это перестало быть проблемой. Стало быть, кому‑то из нас нужно отправиться снова в созвездие Костлявого Кентавра, наладить изготовление аппаратов, пригодных для нас, и вернуться сюда вместе с этим драгоценным грузом и теми добровольцами, которые согласятся лететь на Джаспер, чтобы наладить и у нас производство таких приборов. Сами понимаете, у себя на родине мы сделать этого не сможем — крэги нам помешают. В благодарность за это путешествие мы обещаем крэгам самые прекрасные, самые изысканные планеты, какие они пожелают выбрать, — мы доставим их туда сразу же, как только обретем искусственное зрение. Теперь решайте, согласны ли вы помочь — нет, не мне, а всему Джасперу?

Она замолчала, и ее чуть запрокинутое лицо, подставленное ночному ветерку, стало напряженным. Она ждала ответа, но ни единый звук не нарушал больше лунного безмолвия затерянного ущелья.

Прошла минута, другая, третья.

— Трусы! — крикнула вдруг мона Сэниа с такой силой, что Юрг вздрогнул и прижал ее спиной к холодному камню. — Трусы, птичьи наемники, слепые убийцы! Я щадила вас, но теперь слушайте! Вы похвалялись вашими подвигами на Серьге Кентавра, в земле которой остался мой первый муж… Хорошо же, я расскажу вам, что вы там натворили, потому что теперь я это знаю из самого достоверного источника…

— Сэнни, ты о чем? — встревожился Юрг. — Ты уже сказала все, о чем мы договаривались, и хватит на сегодня! Пусть подумают, а тебе оставаться здесь больше нельзя, и так уже прошло слишком много времени, твой фламинго вот–вот вернется…

— Не забавно ли, муж мой, — я, беззащитная принцесса, сейчас являюсь единственным существом, которое никого и ничего не боится! Но времени действительно мало, а им, храброй звездной дружине, есть что послушать. Так вот, благородные рыцари, вы, как наемные каратели, уничтожили разумное население целой планеты. Никаких человекоподобных дикарей на Серьге вообще не существовало, а были добрые и мудрые кентавры, не причинявшие никому зла. Вы стерли с лица земли их огромный город, который крэги заставили вас увидеть скопищем зловонных вулканов, вы сожгли живыми и детей и стариков, и все это — только потому, что одному–единственному крэгу заблагорассудилось завладеть этой планетой!

— Но рисунки внутри пирамиды, — донесся откуда‑то из темноты хриплый, потрясенный шепот, — но кости, взывающие к возмездию, но меч справедливости…

— И рисунки, и кости существовали только в вашем воображении, разве вы не догадываетесь? — жестко бросила принцесса. — В действительности было только одно: “Фа ноэ?” — слова, произнесенные последним умирающим кентавром. Эти слова преследовали моего мужа, эрла Асмура, до смертного мига. “Фа ноэ?” — “ЗА ЧТО?!..”

И в эту секунду словно черный беззвучный взрыв полыхнул в ущелье, разбрызгивая сгустки ночного воздуха, и перед Юргом буквально на мгновение возник контур черного всадника, в руках которого было какое‑то покрывало и блестящий меч; затем на его голову обрушился удар, и в сознании, погашенном даже не этим пришедшимся плашмя ударом, а взмахом необъятного плаща, остался не страх, не отчаяние — дурманный, тошнотворный запах…

Когда он пришел в себя, над головой тускло светился золотой свод проклятого подземелья. Голова раскалывалась от боли.

— Сэнни, — простонал он, боясь прикоснуться к волосам, — намочи какую‑нибудь тряпку…

Никто не ответил ему, не шевельнулся. Он огляделся — Юхан и Гэль. Стоят и не дышат.

— Где Сэнни? — крикнул он, подымаясь рывком с пола.

— Исчезла.

— Звездные братья?..

— Нет, — сказал Гаррэль. — Ни один из них не смог бы. Судя по бронзовому оперенью крэга — наследный принц или сам король. Только члены королевского дома могут проникнуть в любой уголок Джаспера. Кроме подземелья.

— Но почему она не вернулась, Гэль? Почему не ушла в ничто? Почему не бежала?

— Не знаю, командор. Это могло быть только в одном случае: если ее усыпили.

Юрг мгновенно вспомнил волну дурмана:

— Запах! У меня подкосились ноги…

— Если бы не это — тебя и в живых бы не было, — мрачно заметил Юхан. — Я и так тебя едва–едва выволок, а если бы ты уже не падал в тот момент, когда на тебя обрушилось лезвие, я полагаю…

— Да что ты все обо мне да обо мне! Они украли Сэнни, и она сбежит сразу же, как проснется. Что в ущелье?..

— Пусто. Мы следим.

— Не отходите от дверцы, я немного отдышусь и сменю вас. Который час?

— Взошла утренняя луна.

Юрг замычал от отчаяния и опустил голову на стиснутые руки. Она убежит. Она непременно убежит. Еще минута, и она появится там, внизу, на карнизе…

Но проходила минута, и еще, и еще, и они складывались в часы, а мона Сэниа не появлялась.

— Гэль! — не выдержал он, когда время перевалило за полдень. — Сколько же она может спать? Ведь это становится опасно…

— Не знаю, — печально покачал головой Гаррэль. — Это старинный секрет королевского дома, и даже мы, знахари, им не владеем. Но человек, заклятый Светом Шестилуния, может безо всякого вреда для себя проспать и месяц, и два, и три.

— Что ты говоришь, Гэль? Месяц? Два? Она?..

— Надо ждать, командор. Братья не причинят ей вреда.

— Не причинят? Ты с ума сошел, Гэль, ведь она… Она не может спать месяц. Она не может, не должна, Гэль, ведь у нее… У нее будет ребенок.

Гаррэль вскрикнул так, что даже его пестрый крэг испуганно взмахнул крыльями. Он схватил Юрга за плечи и с неюношеской силой поднял с пола.

— Почему ты молчал, командор? — проговорил он с такой болью, что Юргу стало не по себе. — Скорее во дворец!

Это было легко сказать — скорее.

Но который из бесчисленных входов подземного лабиринта вел именно туда? Все они ветвились, множились, упирались в тупики, и если по отменно вымощенным дорогам Джаспера от замка Асмура до королевских покоев легко было добраться за несколько часов, то в темноте подземелья можно было проплутать и педелю, и две.

— Я полечу на разведку, — раздался вдруг полудетский голос Кукушонка. — Ждите.

И, не дожидаясь согласия людей, он стремительно сорвался с места и исчез в одном из темных провалов.

А дальше время остановилось. Часы, дни — их никто не считал. Кукушонок выбивался из сил, не привычный к долгим полетам. Но пока отсекались тупики, перекрывались подземные колодцы, отыскивались засыпанные дверцы, проходило драгоценное время. И Юрг уже почти потерял рассудок и надежду, когда наконец в тесной шестигранной камере они увидели потолочный люк с неизменным золотым запором.

— Если я не вернусь через час — идет Юхан, — коротко бросил Юрг. — Если Юхан исчезает — твоя очередь, Гэль.

Люк со скрипом открылся, сверху посыпалась пыль. Юрг забрался на плечи Юхана и осторожно выглянул наружу.

Над ним было кресло. Тяжелое, с золочеными лапчатыми ножками. Оно стояло на возвышении, и впереди виднелся огромный совершенно пустой зал с нечеткими прямоугольниками лунного света, едва–едва проникающего сквозь пыльные окна.

— Похоже на тронный зал, — прошептал Юрг, наклоняясь вниз.

— Тогда не бойся, командор, в пего входят только один раз за целое правление — во время коронации.

— Ш–ш-ш… Я пошел.

Он поднатужился, сдвинул в сторону трон и вылез на тронный помост. Ну и пылища! Обязательно останутся следы. Хотя — все равно, никто в подземелье не сунется. Он решил начать с маленькой дверцы, остерегаясь прикасаться к большим парадным воротам. Дверца бесшумно отворилась. Так и есть, личные покои его величества. “Если напорюсь на стражу — пристрелю на месте, благо десинторы бьют бесшумно”, — подумал он.

Стражи не было. Не было никого.

“Нет, не убью. Надо взять живым — узнать, где они прячут Сэнни. Затащу в подземелье, придушу. Нет, не придушу. Буду пытать. Тогда скажет. Я сейчас все сделаю, все, что недопустимо ни на Земле, ни на Джаспере. И даже не во имя любви. Во славу зеленого Джаспера. Будущего Джаспера”.

Он отворил еще одну дверь и снова попал в огромный зал. Неужели заблудился, дал круг? Нет. Пол подметен, в середине зала — не то ванна, не то гроб. Люстра — над ним, от нее вниз — шесть бледных, почти бесцветных лучиков. И кто‑то подле, верхом на стуле — сгорбленный, неподвижный.

Сердце вдруг стукнуло гулко, на весь зал — Юрг понял, что это такое. Словно вспугнутый этим на самом деле неслышимым звуком, человек нервно заелозил на стуле, потом поднялся и мелкими шажками приблизился к окну. Выглянул, высматривая луны, потом вернулся к своему стулу, некоторое время стоял, мерно раскачиваясь. Не сел, принялся расхаживать взад–вперед. Все ближе к стене. Все ближе.

Юрг прыгнул, ребром ладони ударил по шее, — не рассчитал, спружинили перья бронзового крэга, но человек захрипел и повалился. Значит, хорошо, что попал по перьям, иначе убил бы на месте. Юрг перепрыгнул через тело, даже не посмотрев, принц это или сам король. Ринулся к саркофагу, перегнулся через каменный бортик — на дне, запеленутая в блестящую сиреневую ткань, точно кукла, лежала Сэниа, и шесть световых пятачков неподвижно застыли на ее лице. Господи, какая же она маленькая…

Он осторожно вынул ее оттуда, тихонечко дохнул, не смея коснуться губами лица. Плотно сомкнутые ресницы даже не дрогнули. Как же так, ведь он был уверен, что достаточно убрать ее из‑под магических лучей — а по–видимому, попросту гипноизлучателей, — и она сама собой пробудится…

— Сэнни, Сэнни… — позвал он.

Человек на полу заперхал и засучил ногами.

Юрг быстро опустил Сэниа на пол, подскочил к лежащему, зажав ему рот ладонью. Вытащил из‑за пояса десинтор.

— Как сиять с нее Заклятье Шестилунья?

Человек яростно замотал головой.

— Ну, ну, быстро!

Юрг поднял оружие до уровня увенчанной птичьей головкой лба, и только сейчас, когда глаза уже привыкли к темноте, различил, что это сам король. Что ж, тем лучше. Кому больше терять, тот понятливее.

Он слегка отвел ладонь, давая его величеству возможность высказаться.

— Бедная моя девочка, — сиплым голосом произнес король. — Ты действительно чудовище… Стреляй. У меня много сыновей.

— У вас дочь и скоро будет внук. Но если она не проснется…

— Пусть лучше не просыпается.

Рука сама собой дрогнула, сжимаясь на жилистом королевском горле.

— Тогда кто же из нас чудовище, ваше величество?

Король молчал, стиснув зубы и прикрыв глаза.

— Хорошо же, — сказал Юрг, грубо и бесцеремонно сдирая с королевских плеч яростно отбивающегося крэга. — Я не чудовище. Живите на здоровье. Но сейчас я буду медленно сворачивать шею этому гусю. Нет, нет, вы недолго будете слепым, ваше величество, крэги милосердны — вам подарят пестрого птенца…

Что‑то мелкое, как дробинка, закапало ему на руки — пот. Король, только что готовый бесстрашно принять мученическую кончину, теперь истекал смертным потом.

— Поздравляю, ваше величество, — сквозь зубы процедил Юрг. — Вы будете первым в истории Джаспера королем с пестрым крэгом!

— Нет, нет, нет!..

— Тогда — как нейтрализовать Свет Шестилунья, и побыстрее!

— Древние боги, да при чем тут Шестилунье? Эффекты, шаманство… Гипноизлучатель на батареях, выполнен в форме гребня, перекрывающего зону гипоталамуса… — Его величество говорил деловито, словно читал рекламный проспект, но Юрг уже нащупал в тяжелых волосах жены массивный гребень, вырвал его, на всякий случай — во избежание дальнейшего применения — сунул в карман.

Мона Сэниа пошевелилась.

— Беру вашего крэга в заложники, — проговорил Юрг, поднимая на руки жену, закутанную в поскрипывающий шелк. — До входа в подземелье. Там отпущу, если не будет тревоги. И подумайте хорошенько, ваше величество: помощь моей планеты — единственный выход для вашей. И эта помощь бескорыстна. Для этого нам нужен всего–навсего один корабль. С экипажем. Обещайте мне подумать, ваше величество!

— Я сделаю все, чтобы вас уничтожить. Обещаю.

— Тогда и мне есть что пообещать вам: ваши подданные восстанут против крэгов. Обязательно.

Венценосный слепец, сидевший на полу, негромко рассмеялся:

— Ты не политик, землянин. И даже не деловой человек. Ты даже не взял на себя труд задуматься над альтернативой…

VIII. Башня смерти

Юрг бесшумно переступил порог их подземного обиталища в тот самый момент, когда Сэниа, не укрытая, как всегда, аметистовым капюшоном, но и не утратившая порывистости движений, неосторожно ударилась о только что снятый со штабеля ящик. Он рванулся, чтобы подхватить ее, и в этот миг услышал слова Гаррэля:

— Принцесса, почему ты не хочешь принять моего крэга? Потому, что он пестрый? Кукушонок сочтет за честь служить тебе!

— Нет, — услышал Юрг потускневший голос жены, — потому что там, наверху, десятки таких же женщин, ожидающих детей. Они слепы, как и я, но им никто не предложит своего крэга.

У Юрга потемнело в глазах. Если бы Сэнни знала, что он слышит ее, она никогда не произнесла бы этих слов — за все эти трагические дни она не бросила ему ни одного упрека.

Не только десятки женщин, готовящихся стать матерями, — слепо было все население Джаспера. И не иносказательно — буквально. Потому что не жители планеты восстали против крэгов, а крэги — против них.

Не об этой ли альтернативе говорил король?..

Когда Юрг, еще не веря своей удаче, добрался до заброшенного тронного зала и осторожно передал Юхану мону Сэниа, еще окончательно не пришедшую в себя, он начисто забыл о ее крэге. И только когда они добрались наконец до своего обжитого убежища и Юрг опустил жену на жесткую лавку, отгороженную ящиками — нищенские апартаменты владетельных эрлов! — она наконец широко раскрыла неподвижные глаза и приподнялась, ожидая привычного шелеста перьев, каждое утро ниспадавших на ее плечи.

И только тогда Юрг вспомнил, что аметистовый крэг остался там, наверху.

Потянулись часы, каждый из которых казался ему самым страшным в его жизни. Мало того, что он был виной их заточения в проклятом подземелье, — теперь он еще сделал свою Сэнни слепой. К исходу дня он был уже в той степени безрассудного отчаяния, что готов был вернуться в тронный зал и затем драться с кем угодно и главное — непонятно, на каких условиях. Юхан и Гаррэль с трудом удерживали его от такого самоубийственного шага.

И тогда явился Сэниа–крэг.

Он принес второй ультиматум, перед которым первый казался детской забавой. Во–первых, моне Сэниа категорически предписывалось покинуть подземелье — в этом случае ее крэг, в беспримерной своей преданности, обязывался служить ей до конца дней как ни в чем не бывало. Этот пункт удивления не вызвал.

Во–вторых, эрл Юхан, брат эрла Юргена, должен был остаться в подземелье до тех пор, пока не соберется новая звездная дружина, которая доставит его на родную планету с условием, что он передаст категорическое запрещение когда‑либо появляться вблизи Джаспера, равно как и принимать у себя джасперян. В безграничной своей справедливости крэги гарантировали ему за это жизнь.

В–третьих, эрл Юрген из рода Брагинов должен был отдать себя на суд крэгов. В безмерном своем милосердии они гарантировали ему легкую смерть.

И пока пришелец с Чакры Кентавра, посягнувший на тайну крэгов, будет жив, ни один крэг не вернется к своему хозяину.

— Никогда! — запальчиво крикнула мона Сэниа и, подбежав к золотой дверце, выбросила наружу свою сиреневую птицу.

Это сделать было нетрудно. Гораздо труднее оказалось потом не думать о целой планете, населенной беспомощными слепцами, ни в чем не повинными и проклинающими тот день и час, когда их прекрасная принцесса привезла из межзвездной дали беспокойное, неуемное существо, которому понадобилось тут же раскрыть ни много ни мало — тайну крэгов, с которыми они сами спокойно мирились уже полторы тысячи лет…

И вот дни, неотличимые от ночи в темном мерцании золотых сводов, сменяли друг друга, а в подземелье все оставалось по–прежнему: трое мужчин, одна слепая женщина, неродившийся ребенок. И никакой надежды.

Потому что помощь могла прийти только с Земли, а теперь снарядить туда большой корабль было невозможно — на всю звездную дружину Асмура, даже если бы ее и удалось собрать, был один пестрый крэг Гэля, не покинувший своего хозяина. В безмерной своей холодной расчетливости крэги предусмотрели все. И чтобы у узников подземелья не возникло ненароком какой‑нибудь несбыточной мечты, над замком эрлов Муров, а также над прилегающими к нему горами день и ночь кружила тысячная стая разномастных крэгов, твердо решивших в первый раз за полторы тысячи лет пренебречь традициями беззаветной преданности и бросить своих незрячих хозяев па произвол судьбы.

Первые дни Кукушонка не выпускали — боялись. Но где‑то на десятый день он все‑таки осмелел и сделал первый робкий круг над ущельем. Вернулся сразу же, скупо обронив:

— Мне ничего не угрожает. Они даже хотят, чтобы я полетал над Джаспером. Увидел, что там происходит. Вам рассказал. А я не могу…

И все‑таки на следующий день он полетел. Вернулся в полночь. Своим тихим, грассирующим голоском больного ребенка сообщил:

— Затопило две угольные шахты. Сервы не справляются.

На двенадцатый день он заметил лесной пожар. Горела плантация боу — любимых и очень полезных плодов, которыми в основном кормили детей.

На семнадцатый день циклон, вовремя не остановленный метеоракетной службой, смел с побережья все устричные плантации.

На двадцать четвертый день умерли от голода заблудившиеся дети семейства Дальброков. Крылатые кони, посланные на поиски, опоздали. Да и чем они могли накормить детей?

На тридцать первый день в замке Шу началась эпидемия. Слепые знахари были бессильны.

И все эти дни мона Сэниа, не присаживаясь, по восемнадцать часов подряд ходила взад и вперед по гулким пещерам подземелья, отражавшим своими золотыми сводами тусклый фосфорический свет ползучих грибов, угнездившихся па стенках…

На тридцать второй день не случилось ничего, вот только младшая сестра Флейжа, которая тоже ожидала ребенка, доползла до утеса, нависшего над морем, и бросилась вниз — видно, не хотела, чтобы ее малыш остался умирать от голода в кромешной слепоте, если он и появится на белый свет. Но конь Флейжа, неотступно следовавший за ней, успел раньше и подставил расправленные крылья, перехватив легкое, истощенное тело. Так что никто не погиб.

Но мона Сэниа, услышав об этом, упала ничком, и когда Юрг поднял ее, он впервые заметил в волосах жены тоненькие седые прядки.

Он отнес ее на убогое ложе, покрытое обрывками ветхих ковров, положил ее голову себе на колени и всю ночь что‑то негромко, напевно говорил… Юхан, прикорнувший за стеной из ящиков, старался не слушать — и не мог; Юрг рассказывал сказки. Наивные, полузабытые, переплетающиеся одна с другой, они сменяли друг друга до самого рассвета, и никто не знал, когда мона Сэниа заснула. Сон ее был крепок, и в черных волосах, на которые вот уже столько дней не опускалось привычное опахало аметистовых перьев, неподвижно застыл массивный гребень…

Юрг опустил голову жены на подушку, коснулся губами ее лба, как нечаянно сделал это в самый первый раз, и, мельком оглядев уже крепко спавшего Юхана, вышел из капища в узкую пещеру, где у золотой дверцы Гаррэль ожидал своего крэга, совершавшего ежедневный печальный облет обреченного Джаспера.

Юрг неслышно приблизился и положил руку на плечо юноше:

— Гэль, — сказал он, впервые осознавая, как непросто будет обычными человеческими словами выговорить все то, что он собирался. — Гэль, ты любишь мону Сэниа?

Юноша вскочил, порывисто обернувшись на этот негромкий голос. И Юрг вдруг подумал, что он впервые видит перед собой не восторженного юношу–пажа, а мужчину, на которого он может положиться. И вообще ему показалось, что он впервые рассмотрел его: стройный в талии, как бедуин, он был смугл до черноты, и эбеновые пряди волос вились по плечам, не прикрытым пестрым опереньем; и удивительно странными в этом темном обрамлении были глаза — светло–золотые, огромные, доверчивые, ни разу не обманутые…

— Почему ты молчишь, Гэль?

— Ты хочешь, чтобы я ответил, эрл Юргеп?

— Сейчас это необходимо. Говори.

— Я люблю ее больше, чем ты, командор.

У Юрга перехватило дыхание. Ведь этот юноша был рядом с первого мига. И до этого часа. Смог пробыть.

— Когда первые лучи солнца упадут на стену ущелья, ты возьмешь мону Сэниа и отнесешь наверх, в замок, — проговорил он с расстановкой, делая над собой невероятное усилие, чтобы его голос звучал ровно и буднично. — Уложишь ее на постель и осторожно вынешь из волос гребень… Понял, Гэль? Массивный черный гребень. Сломай его и выбрось за окно. Вот, собственно, и все.

— А ты, командор?

— Юхан уже расчистил выход, ведущий к подножию башни. Я, пожалуй, поднимусь на верхушку — давно собирался…

— До середины можно подняться на лифте, — пожал плечами Гаррэль, — быстрее и безопаснее. Там закрытая площадка, на которой…

Он осекся и замолчал, только сейчас поняв, что задумал командор.

— На которой я хотел устроить трапезную, совсем как у нас, на Земле… Может быть, вы так и сделаете, Гэль. Со временем. Но сейчас я поднимусь своим ходом, благо перила забраны крепкой решеткой. И буду наверху как раз в тот момент, когда над зеленым Джаспером встанет солнце.

— Командор!..

— Времени нет, мой мальчик. А сейчас запомни главное: я долго думал, сопоставлял и понял, что все, до чего я успел докопаться, — это еще не тайна крэгов. Потому‑то они и подбросили свой ультиматум, что я подошел к ней вплотную… или должен был подойти. Вот так. Ты — наверху, Юхан — здесь, в подземелье, вы должны ее раскрыть. Проследите каждый мой шаг. Подумайте, с чем я неминуемо должен был столкнуться в будущем. Тайна где‑то совсем рядом. Ищите. Без этого Джасперу не жить.

Он протянул руку, намереваясь дружески и одобряюще потрепать Гаррэля по плечу, — и рука его не послушалась: перед ним стоял будущий муж его Сэнни.

Снаружи послышался шорох — возвращался Кукушонок. Юрг отступил на шаг, повернулся, бегом пересек пещеру и исчез прежде, чем Гаррэль смог его увидеть…

И вот — ступени. Бесчисленные, плавно вьющиеся вокруг центрального ствола башни, огражденные частой резной решеткой, сквозь которую не просунуть ни клюв, ни коготь. Но крэги не нападают, хотя, конечно, навались они всей этой многотысячной стаей, которая уже собралась вокруг башни, — и металл не выдержал бы, не то что деревянная резьба. Но крэги знают, что человек идет добровольно, и не торопятся. Может быть, они были бы рады, если б он шагал вверх помедленней, ведь это так упоительно — чувствовать в своей власти то единственное существо, которое посмело восстать против них! И они купаются в лунном свете, они позволяют себе напевать, свиристеть, шелестеть крыльями, ворковать — море хаотических звуков и редкий удар крылом по решетке, чтобы человек вздрогнул. Но он даже не глядит в их сторону.

Он не прошел еще и половины пути, когда небо на востоке стало светлеть. Юрг прибавил шагу. Это он здорово придумал — взобраться па башню. Еще столько же вверх по стремительно бегущим ступеням — и он обессилеет, задохнется, и будет не так мучительно жаль молодого, натренированного тела, которое против воли будет восставать и требовать борьбы. А борьбы не получится. Свое он уже сделал — начал. Раскачал. Растревожил. Теперь остается только уйти — ласточкой в рассветную голубизну, пьянящую пронзительной ночной свежестью после затхлости подземелья.

Он облизнул пересохшие губы. Вот этого он не предусмотрел — не захватил хотя бы фляжки с водой. Ну, есть еще надежда, что найдется что‑нибудь в чеканной, как серебряная шкатулка, закрытой коробочке центральной площадки. Он обещал Сэнни…

Только вот этого не надо. Ни одной мысли о Сэнни, иначе ноги не пойдут.

Он рванул на себя дверцу — как‑то они тут ужинали, и должна же быть хоть одна бутылка с водой — и тут же услышал за спиной яростный клекот и треск: крэги взламывали решетку. Забеспокоились, гады, — ведь отсюда вниз ведет лифт, не поздно и передумать… В маленькой комнатке было темно, фонарика он не захватил, но питье нашлось само собой — он наступил на бутылку и чуть не упал. Поднял ее, отбил горлышко. В нос ударил терпкий, пьянящий запах каких‑то ягод — живой сок, словно кровь самого зеленого Джаспера… Жить бы и жить на этой планете да радоваться, если бы не эти захребетники. Ну что взбесились? Никуда он от них не собирается убегать. И что они так взъелись, ведь у них‑то ничего не отнимается, в любом случае джасперяне будут дарить им необжитые планеты — с их‑то способностями это раз плюнуть… Ах да, власть. Крэги теряют власть. Ишь как они беснуются ради сохранения этой самой власти! Грохот, лязг, уже внутрь летят щепки, сорвалась дверца лифта…

А крылатые дьяволы и в самом деле бесновались. Неотличимые друг от друга в предрассветной темноте, они в слепой ярости разгонялись и ударяли грудью в прогибающуюся деревянную решетку. Еще немного, и она треснула бы под напором этих существ, невесомость которых стократно множилась на скорость и бешенство, но в этот миг верхняя дверца закрытой площадки откинулась, и темная широкоплечая фигура с шапкой светлых волос, вспыхивающих заревом под узкими лучиками предутренней луны, еще быстрее прежнего заскользила вверх, полускрытая решеткой. Теперь он уже окончательно был в их власти — неосторожный чужак, посмевший так близко подобраться к тайне и возомнивший себя безнаказанным… Он сам выбрал себе смерть — что ж, в бесконечной своей милости крэги простили ему эту дерзость. Но не больше.

Край неба пронзительно зазеленел на востоке, когда пришелец с Чакры Кентавра добрался наконец до конечного пролета лестницы. На несколько секунд он замер, вобрав голову в плечи, — то ли его обуял последний страх, то ли он намеревался дождаться первого луча солнца… Но в следующее мгновенье, решившись, он распахнул дверцу, ведущую на верхний балкон, закрыл лицо руками, чтобы не видеть многотысячную стаю крэгов, безмолвно планирующих вокруг основания башни в ожидании своей жертвы, и, разбежавшись, камнем рухнул в холодную рассветную глубину.

Если он думал, что тело его разобьется о камни подножия, то он ошибался — с крысиной яростью стая ринулась на него, вкладывая в удары когтей и клювов всю свою неистовую злобу, и это кровавое пиршество продолжалось до тех пор, пока ненавистный бунтарь не был растерзан, так и не коснувшись земли.

А спустя еще немного времени принцесса Сэниа, захлебываясь слезами какого‑то страшного, но незапомнившегося сна, открыла глаза, пробудясь внезапно и облегченно. Привычная масса шелковистых перьев одела ее голову и плечи, и она увидела себя в своей опочивальне замка Муров.

Гаррэль, бледный, как алебастр, застыл на пороге.

— А где же… — начала она — и осеклась.

Ее возвращение в замок, предупредительность дожидавшегося ее пробуждения крэга, свобода Гэля — все это могло быть куплено только одной ценой: той, которую требовали крылатые деспоты.

Она не закричала — она была принцессой королевского рода владетелей Джаспера. Она только глядела на Гаррэля, юношу с пестрым крэгом, и не видела его.

— Принцесса Сэниа, — проговорил он, и это был не юношеский голос. — Я беру тебя в жены и не завещаю никому, потому что никто не будет любить тебя сильнее, чем я.

Он отступил на шаг и плотно закрыл за собой двери. Мона Сэниа услышала лязг меча — Гаррэль из рода Элей встал на стражу у ее спальни.

IX. Тайна крэгов

Раздался тихий скрежет — словно мечом царапнули по щиту. Мона Сэниа проснулась и некоторое время вслушивалась — не разбудил ли непрошеный звук маленького? Но малыш посапывал безмятежно и аппетитно, и она не стала его трогать. Да и был ли этот звук? Наверное, приснилось. Вот и крэг еще не возвращался — значит, до рассвета еще далеко.

Она спустила ноги с постели, неслышно ступая по пушистой шкуре, приблизилась к окну. Ее протянутая наугад рука наткнулась на массивный серебряный треножник, в углублении которого на мягчайшем пуху лежало яйцо, созревая в лунном свете. Скоро прилетит крэг, и она полюбуется желтым, как огненный опал, мерцанием глянцевитой скорлупы. Значит, и птенец, который вылупится через пять–шесть дней, будет солнечно–желтым, королевского цвета, и тогда глаза ее сына впервые увидят свет.

Тогда можно дать ему имя.

Осторожно перебирая пальцами почти бесплотные пушинки, она медленно подбиралась к самому центру мягкого гнездышка, где должно было покоиться заветное яйцо. Ближе… еще ближе…

Пустая ямка.

Яйцо исчезло!

Еще доля секунды — и с ее губ сорвался бы отчаянный крик, но руки, такие знакомые по бессонным незрячим ночам, такие родные и такие безнадежно оплаканные, обхватили ее за плечи, и для нее перестало существовать все, кроме этих рук.

— Сэнни, — донесся словно откуда‑то издалека голос ее Юрга, — что ты, Сэнни, глупенькая, что ты…

Она ощупывала его лицо, совсем как тогда, на корабле, и в какой‑то миг ему стало страшно, потому что вдруг показалось — сейчас она назовет имя Асмура…

И вместо этого он услышал:

— А где же Юхан? Ведь если ты жив, то, значит…

— Нет Юхана, Сэнни… Они с Гэлем подстерегли меня на середине подъема на башню. Там площадка такая крытая, помнишь? Опередили, поднялись на лифте… Не церемонились — оглушили. И Юхан пошел вместо меня. Крэги не разобрались….

— У нас сын, муж мой. У него нет еще имени. Но теперь оно будет.

— Да, — сказал Юрг. — Да, конечно, память о Юхане останется в нашем сыне. Но у нас считанные минуты, Сэнни, и сейчас самое важное — это то…

— Самое важное — это то, что наш сын останется без крэга! Яйцо исчезло, и если мы не найдем его, а мой крэг откажет нам в милости пестрого птенца — Юрг, наш маленький останется слепым на всю жизнь! Ты не знаешь, что это такое, ты не проводил в темноте дни и месяцы, ты…

Он с трудом прервал этот поток отчаянья:

— Сэнни, — сказал он твердо, — наш сын останется без крэга, вот это я тебе обещаю твердо; нашему малышу не нужен поводырь, как, впрочем, и всем остальным новорожденным на Джаспере…

— Что ты говоришь, опомнись!..

— У меня нет времени на долгие объяснения, так что поверь мне на слово. Сэнни, мы с Гаррэлем нашли за это время еще несколько выходов из подземелья, а Кукушонок заблаговременно разузнал, в каких замках появились новорожденные. Я поднимался по ночам в их жилища, и ошибиться я не мог: все дети рождались зрячими! Ты понимаешь, Сэнни, они не слепы от рождения, а становятся такими только тогда, когда на их плечи впервые опускается проклятый крэг!

— Но наши врачи заметили бы…

— Ты забываешь, что они видят только то, что позволяют им крэги.

— Но это чудовищно, Юрг, — значит, полторы тысячи лет крэги ослепляли людей, чтобы… Зачем, Юрг? Зачем они это делали?

— Чтобы властвовать. Это сладкая штука — власть, но они так объедались ею, что уже мечтали только об одном — о пустынной планете, где не будет ни одного разумного существа, над которым можно было бы властвовать.

— Тогда об этом нельзя молчать ни секунды! Я пошлю свой голос во все уголки нашей планеты, и мне поверят…

— Тебе поверят, принцесса Сэниа, и тогда крэги снова покинут джасперян. И снова — ужас слепоты, гибель. Нет. Сделаем по–другому. Сначала нужно доставить на Джаспер приборы, которые помогут взрослому населению обойтись без крэгов. Затем уже расскажем о малышах.

— Через три дня праздник в королевском дворце…

— Я об этом подумал. До его начала ты должна связаться со всеми воинами своей дружины. Но будь очень внимательна, не начинай разговора до тех пор, пока не убедишься, что в этот момент ни у тебя, ни у дружинника нет крэга. Иначе — снова провал. Так что у тебя практически две ночи. Как начинается каждый праздник?

— Взрыв голубой музыки и парчовый огонь в полнеба.

— Вот это и будет сигналом к тому, чтобы все дружинники разом перенеслись на Звездную пристань. До этого они должны прибыть во дворец и вести себя так, как ни в чем не бывало, чтобы не вызвать подозрений. Итак — разговор без крэгов! И теперь главное…

В окно пахнуло холодным воздухом, послышалось хлопанье мягких крыльев. Сэниа отшатнулась, загораживая собой Юрга.

— Не бойся, это Кукушонок. Он стережет меня.

— Сэниа–крэг возвращается… — послышался тихий, полудетский голосок пестрого существа.

— Главное, Сэнни, главное: все дружинники должны успеть надеть скафандры, иначе их враги вырвутся, и все пойдет прахом. Наглухо закрытые скафандры, поняла?

— Да, да, уходи, они же ненавидят тебя, уходи…

Дверь за ним захлопнулась, и только тут Сэниа почувствовала, как бешено колотится ее сердце. Ноги подкашивались. И все‑таки успела — набросила на пустой треножник какое‑то подвернувшееся под руку покрывало. И тут же в окно впорхнул аметистовый крэг.

И только, тогда мона Сэниа поняла, что самое большое мужество требуется от нее именно сейчас — не закричать, не сорвать с себя это розовоперое чудовище, не растерзать его, как они все поступили с Юханом…

— Спасибо, Сэниа–крэг, — проговорила она, нежно поглаживая розоватые перья, лежащие у нее на плечах. — Мой маленький стал спать спокойнее, завтра я смогу отпустить тебя на всю ночь.

Крэг, как всегда, промолчал, не снисходя до разговора с человеком.

А впереди всего две ночи, и нужно поговорить с каждым из восьми дружинников именно тогда, когда он отпустит своего поводыря купаться и нежиться в лунном свете. Ошибиться, как тогда, в ущелье, нельзя. И менять что‑либо поздно: через три дня — праздник. Как успеть?..

Но она успела. Голубая музыка пенистыми волнами вскипела и брызнула во все стороны, заливая королевские сады, и полотнище парчового огня взметнулось в полнеба, словно королевское знамя, — и по этому сигналу восемь юношей одновременно набросили на себя легкие полускафандры, замкнули их, так что крэги невольно оказались прикованными к своим хозяевам, и разом ринулись в ничто, оставляя позади искрящийся весельем праздник, чтобы с той же синхронностью появиться на древних плитах Звездной гавани. Там их уже ожидали Гаррэль, Юрг и мона Сэниа с крошечным Юхани на руках.

Гэль, укутанный пестрым опереньем, был единственным джасперянином без скафандра.

Его доверие своему Кукушонку было безмерно.

— Тревоги, погони никто не заметил? — крикнула мона Сэниа, обращаясь ко всем сразу.

— Нет, — отрывисто бросил Эрм один за всех.

Он мог бы сказать, что они находились в разных уголках зеленого лабиринта, заведомо расположившись так, что ни один из самых зорких и подозрительных посетителей праздника не смог бы заметить одновременно исчезновения дружины Асмура. А то, что какой‑то одиночка–оригинал надел скафандр и куда‑то сгинул, — это не могло потревожить даже самого бдительного из принцев.

Но Эрм не стал этого объяснять, потому что дороги были даже доли секунды. Все понимали, что рано или поздно погоня начнется — и скорее всего рано; похищение моны Сэниа из затерянного ущелья не выходило ни у кого из головы. Сейчас от россыпи больших и малых кораблей, напоминавших Юргу разнокалиберные дыни, забытые на высохшей бахче, всех отделяла только овальная утоптанная площадка — место, откуда стартовал корабль Иссабаста, волею магических карт, а еще точнее — прихотью крэгов — заброшенный сейчас в какие‑то необозримые дали Вселенной. Но и тех кораблей, которые оставались сейчас на Джаспере, с лихвой хватило бы на два или три мака.

— По кораблям! — скомандовал Юрг, и все, пи секунды не колеблясь, бросились выполнять его приказ, молчаливо признавая его, пришельца, командором звездной дружины.

Но они успели сделать только один шаг. Упругая волна воздуха, хлесткая и жуткая в своей непредставимой скорости, сбила их с ног, и они покатились по шершавому покрытию гавани, стараясь зацепиться хоть за какую‑нибудь трещину. Им был знаком этот удар — такая волна возникала каждый раз, когда в недопустимой близости выныривал из подпространства какой‑нибудь чересчур крупный объект. Они ждали погони, были внутренне готовы к ней. Но это была не погоня.

Потому что прямо перед ними, заслоняя группу резервных корабликов, грозно и неотвратимо выросла громада, слепленная из помятых, покореженных и оплавленных шаров. Это был мак, только что вырвавшийся из космических передряг и по нелепой прихоти судьбы вернувшийся на родную планету так некстати.

— Корабль Иссабаста! — вырвалось одновременно из десяти уст.

Доказательств этой догадки не пришлось долго ждать — корпус центрального корабля треснул, и предводитель дружины, не дожидаясь даже, пока малые кораблики отойдут на положенное расстояние, спрыгнул па землю.

И тут глаза его изумленно округлились: прямо перед собой па лиловых плитах Звездной гавани, куда никто и никогда не приходил без надобности, он увидел десяток полулежащих тел, облаченных в легкие скафандры.

Впрочем, нет — двое были без скафандров. Причем один — о, этого одного Иссабаст отличил бы из тысячи тысяч, потому что он не только был схож лицом и статью с покойным Асмуром, владетельным эрлом, — этот светловолосый гигант отличался ото всех, ибо он был без крэга.

— Ко мне, моя дружина! — разнесся над молчаливой пустыней зычный голос Иссабаста. — Нам предстоит еще одна охота! Судьба даровала нам зверя, который вне закона. Затравим же его! Крэг и Баст, дружина моя!..

Он не успел повторить боевой клич своего рода, как ослепительно белый луч выметнулся, словно из‑под земли, откуда‑то справа, от Юрга и, разрезав вечерний туман, ударил точно на голос. Дымно и тускло зарделся горящий плащ, высвечивая в сумерках контур, стремительно теряющий сходство с человеческой фигурой, и только тут до Юрга дошло, что случилось непоправимое — впервые за полторы тысячи лет джасперянин направил запретное оружие на своего земляка.

— Гэль, остановись!.. — запоздало крикнул он, но Гэль, припав на одно колено, снова прицелился, беря на мушку раскрывающийся люк, и не успел второй дружинник спрыгнуть на долгожданную землю, как белая молния превратила и его в живой факел.

Но на этом момент внезапности был упущен — трещины разом избороздили причудливую поверхность пузырчатого мака, и оттуда в ответ блеснуло сразу несколько ответных разрядов. В паузе, когда чуть подсвеченный закатной луной туман, казалось, еще плотнее прикрыл поле неожиданного сражения, проворные натренированные тела метнулись вниз, на холодные плиты. Дружине Иссабаста, готовой к возвращению на родной Джаспер, и в голову не пришло облачаться в скафандры, и теперь это давало людям Юрга некоторое преимущество.

Из темноты донесся характерный змеистый свист клинков, покидающих хорошо подогнанные ножны.

— Не ввязываться в стычку! — крикнул Юрг, холодея от одной мысли о том, что сейчас будет упущено самое драгоценное — время; оно работает только на дружину Иссабаста, потому что к пей уже наверняка спешит подкрепление, а вот его товарищам ждать поддержки просто неоткуда. — Обходить корабль слева! Короткими перебежками, мы с Гаррэлем прикроем!

Слева и справа от него разом вонзились две молнии, послышалось шипение плавящегося камня. Юрг злорадно улыбнулся: по всем законам Вселенной он приобретал то, что называлось “правом на самооборону”.

Он выхватил десинтор и нажал на спуск, целя по ногам.

— Не бойтесь за наших, командор, — крикнул Гаррэль, — кроги прикрыты, а скафандры выдерживают разряд!

— Крэг и Баст!!! — раздался в ответ боевой клич, и словно в подтверждение того, что они поняли грозящую им опасность, дружинники Иссабаста разом направили свои лучи на тех двоих, которые, как и они сами, не были защищены чудотворной гибкой броней: Гаррэль — по своей беспечности, а Юрг — просто за неимением таковой.

Напряжение нарастало: с секунды на секунду должна была появиться погоня из королевских садов; но сумеют ли дружинники Иссабаста продержаться до ее прибытия? Юрг и Гэль, продвигаясь зигзагами к россыпи резервных кораблей и ведя непрерывный огонь по воинам из чужого мака, отчетливо видели, что почти все их спутники уже достигли цели, в то время как защитники прибывшего звездолета мало–помалу выходят из боя — все меньше и меньше молний сверкало из‑за его массивного корпуса, все больше и больше крэгов, потерявших своих хозяев, подымалось в вечернюю синеву неба. Казалось, победа уже близка, победа — это бегство с этой беспомощной, обреченной планеты, не желавшей самостоятельно искать спасения. Победа — это Земля, куда нужно было добраться вопреки всему, нарушая все законы и уговоры.

Любой ценой.

И когда Юргу показалось, что цена эта заплачена и победа у них в руках, он услышал короткий крик Гэля:

— Командор! Мона Сэниа…

Он задохнулся жаром всех молний, прочертивших поле боя, — ведь за все эти бесконечно тянущиеся секунды молниеносной схватки он пи разу не подумал о своем сыне и о своей жене.

Он беспомощно оглянулся, пытаясь распознать в коконах одинаковых скафандров знакомые очертания, но это было невозможно: несколько стремительно движущихся фигур уже достигли малых кораблей и скрылись в них, остальные были близки к цели, но в редких хризантемных выхлопах одиночных разрядов, все еще раздававшихся со стороны мака, невозможно было ни опознать, ни пересчитать их.

В отчаянии он перекинул калибратор десинтора на непрерывный широкополосный разряд и, вжавшись лопатками в шершавую выщербленную плиту, раскинул над собой гигантский ослепительный веер.

И только тут заметил сзади — ох, как далеко сзади! — что‑то бесформенное, копошащееся, бьющееся. Он мгновенно погасил разряд и бросился туда, почти автоматически отмечая, что и Гэль не бежит к кораблям, а, наоборот, почти во весь рост мчится к Иссабастову маку, наперехват двум последним трассирующим очередям. Он знал, что на этот заслон можно положиться и теперь все свои силы вложить в скорость, — ничего другого не было сейчас важнее: скорость!

Подбегая, он в прерывистом свете редких вспышек увидел мону Сэниа, которая, распахнув свой легкий скафандр, старалась прикрыть им маленького Юхани, а бьющееся и вырывающееся наружу — это был ее сиреневый крэг, яростно выдирающий свои крылья из‑под непроницаемой пленки да еще норовивший ударить клювом в лицо.

— Держите ее крэга! — донесся издалека голос Гаррэля, и краем глаза Юрг успел заметить, что его стремительная, гибкая фигура выросла вдруг во весь рост — и исчезла.

И в тот же миг аметистовый стервятник вырвался‑таки из своего плена, еще раз ударил куда‑то наугад и с мстительным кличем взмыл в ночное небо.

Юрг стиснул зубы, преодолел одним прыжком оставшиеся метры и схватил Сэнни вместе с крошечным попискивающим свертком, упрятанным под скафандр.

— Брось меня, — услышал он шелест сухих упрямых губ. — Брось, я тебе приказываю! Без тебя они не договорятся с Землей, а я теперь в полете — только обуза…

Он побежал к своим кораблям, уже начавшим сползаться, чтобы образовать единый мак, и старался не слушать ее и не глядеть в изуродованное, залитое кровью лицо. Редкие разряды хлестали по земле то слева, то справа — два последних дружинника Иссабаста до конца выполняли приказ своего командора, но темнота не позволяла им сделать прицельного выстрела.

И Гэль им больше не отвечал.

Юрг подбежал к блестящим громадным коконам, уже спаянным вокруг центрального шатрового корабля, и на секунду замешкался — перед ним была непроницаемая поверхность. Но в тот же миг она треснула, образуя овальную щель, и сразу несколько рук протянулись навстречу командору. Он осторожно передал им завернутую в плащ мону Сэниа.

— Гэль остался где‑то там, — хрипло проговорил он, переводя дыхание после быстрого бега. — Кто со мной?..

— Командор, мы‑то можем это сделать мгновенно, — возразил рассудительный Борб. — Нужно только точно знать, где он.

— Он бежал к маку Иссабаста, прикрывая нас… Гэль! — крикнул он в темноту, сложив руки рупором.

В ответ протянулась прерывистая очередь, и фонтанчики расплавленного камня брызнули у самых ног Юрга.

— Не так, — прошептала мона Сэниа, вставая рядом с мужем. — Гаррэль, королевский лекарь, паж мой!..

Это был не крик и не шепот — едва отделяясь от губ, слова исчезали, уносясь в безмолвие раскаленных плазменными разрядами каменных плит и душного тления травы. Первая луна вставала как раз за кораблем Иссабаста, и голос, посланный в густую конусообразную тень, тонул в ней и не находил ответа…

…Что‑то коснулось помертвевшей щеки, и Гаррэль открыл глаза. Жгучая, нестерпимая боль полоснула по ногам, и ему пришлось отключиться от всего — зрения, слуха, обоняния, — лишь бы задавить эту боль, затянуть ее в тугой пульсирующий узелок, не дать ей овладеть всем телом и сознанием… Удалось. Тогда он снова глянул вверх и прямо над собой увидел плавно кружащегося в вышине розового фламинго. “Гаррэль, паж мой!.. — снова коснулось его щеки. — Где ты, пошли мне свой голос!”

Он попытался приподняться на локте, и снова нечеловеческая боль бросила его обратно, на шершавый холодный камень. Но главное он успел увидеть: там, где эта боль возникала, не было ничего, что могло бы болеть. Вместо ног в пульсирующем свете одиночной пальбы он увидел только запекшиеся, обожженные обрубки.

И тогда в какую‑то долю секунды он понял, взвесил и решил все разом.

И то, что его принцесса жива, но ее крэгу удалось вырваться, и теперь он ни за что на свете не вернется к своей владелице.

И то, что она, прекраснейшая в мире, никогда не бросит и не предаст своего пажа, своего лекаря, и всю жизнь будет опекать его и держать рядом с собой — жалкого калеку, человеческий обрубок, который до скончания дней своих будет слышать собственный голос, когда‑то произнесший невероятные слова: “Я, Гаррэль из рода Элей, беру тебя в жены и не завещаю никому…”

И еще он понял то, что промолчи он еще секунду — и они все, уже собравшиеся на своем маке и готовые в любой миг покинуть планету, вместо этого сейчас же ринутся в черную тень, под выстрелы, навстречу погоне.

Навстречу гибели.

И это будут его звездные братья. Его командор. Его принцесса.

Он собрал остатки сил, и голос его, одновременно мужественный и юношеский, разнесся над Звездной гаванью:

— Принцесса Сэниа! Я, твой паж и королевский лекарь, был верен тебе до последнего дыхания и никогда не думал, что когда‑нибудь попрошу за это награду… А теперь я прошу тебя.

Он перевел дыхание, и страшная тишина распростерла свое покрывало над ночными просторами Джаспера. Даже те двое, что еще стреляли наугад, укрывшись за Иссабастовым маком, замерли, опустив оружие.

— Принцесса! Поклянись мне, что ты выполнишь мою просьбу!

— Клянусь… — пронеслось над опаленными плитами и коснулось его холодеющего лба.

— Тогда прими мой прощальный подарок и улетай немедленно. Я остаюсь здесь. Не отвечай ничего… прощай.

Холодная струя ночного воздуха пахнула в залитое кровью лицо моны Сэниа вместе с этим последним словом, и она почувствовала, как мягкие, невесомые перья одевают ее плечи. И, еще ничего не видя, она догадалась, что это.

Гаррэль из рода Элей отослал ей своего Кукушонка и оставался здесь, чтобы умереть в темноте и одиночестве Он сам просил об этом, и она поклялась выполнить его просьбу.

И только одного она не могла — не ответить ему.

— Гэль, паж мой! — донесся до него горестный голос, обращенный к нему одному. — Я, принцесса Сэниа королевского рода владык Джаспера, повинуюсь тебе… Прощай.

И наступила тишина, в которой не было больше даже дыхания. Только зловонное шипение перегретых десинторов.

Звездный корабль командора Юрга исчез, чтобы появиться вблизи запретной звезды Чакры Кентавра.

И тогда, превозмогая ужас перед бесконечностью темноты, которую уже ничто не могло прервать, он заговорил, посылая свой голос в вечнозеленые лабиринты королевских садов и твердо зная, что, пока он говорит, ни один джасперянин не двинется в погоню; а когда силы его иссякнут и он замолчит, многие еще подумают, а стоит ли догонять беглецов… И он заговорил:

— Братья мои, с вами говорю я, Гаррэль, младший сын Элей, умирающий в темноте. Слушайте меня, ибо я открою вам тайну крэгов. Жители зеленого Джаспера! Когда‑то ваши предки были свободны, могучи и мудры, повелевая мирами и крэгами… Но ни с чем не сравнимый ужас вечной слепоты обрушился на нашу планету, и, вместо того чтобы бороться с ним, вы предпочли стать рабами крэгов и дарить им целые миры в награду за собственное рабство. Сейчас, хотите вы этого или нет, по владычеству крэгов приходит конец. Жаль, что не своими руками добьемся мы этого… Но хотя бы помогите отважным людям с далекой звезды, которую мы называем Чакра Кентавра, а следует называть — Солнце… Один из них уже отдал свою жизнь за то, чтобы вы стали свободными.

Он услышал у себя над головой свист расправленных крыльев и понял, что крэги пытаются разглядеть его в туманной темноте. И как только луна поднимется над маком Иссабаста и ее лучи осветят тело, неспособное даже уползти в тень, — они растерзают его так же, как расправились с Юханом.

И все‑таки он продолжал:

— Братья мои! Перестаньте быть рабами, носящими пышные титулы. Вспомните и поймите, что вы — не эрлы и графы, таны и принцы, а инженеры и ученые, вычислители и врачи, биологи и астронавигаторы. Это поможет вам преодолеть слепоту, даже если крэги снова предадут вас. Но не бойтесь за своих детей, не бойтесь за будущее Джаспера: ведь тайна крэгов в том и состоит, что все дети рождаются зрячими! Они приходят в мир, чтобы видеть его собственными глазами, и только…

Страшный удар обрушился на его голову — аметистовый крэг, сложив крылья, камнем упал на его голос, рискуя разбиться о камни.

Но он не промахнулся.

Несколько секунд они еще жили — то, что осталось от юноши, и то, что недавно было сиреневым крэгом.

Затем человеческого дыхания не стало слышно. Опередил его крэг или отстал на несколько мгновений — никто не смог бы сказать.

— Мы ушли на достаточное расстояние? — спросил Юрг, прижимаясь лбом к черному иллюминатору, занимавшему всю середину пола.

Немерцающие холодные светила роились под ним, очаровывая и пугая своей близостью.

— Мы никогда не уйдем достаточно далеко, — отвечала мона Сэниа, полулежавшая рядом с ним на подушках и поддерживавшая одной рукой забинтованную голову. — Мы уже в твоем созвездии, которое в наших “Анналах” почему‑то называют Костлявым Кентавром. Но нас могут догнать и здесь, потому что для перехода через ничто расстояний не существует. Я и так не понимаю, что сдерживает погоню… В любую секунду они могут начать выныривать прямо здесь, в центральной каюте корабля.

— Так почему они этого еще не сделали?

— По–видимому, Гаррэль нашел такие слова, которые их остановили. Ну что ж, остался последний перелет — к твоей планете!

Короткий приказ, легкое покачивание пола под ногами, кажущееся таянье стен, становящихся прозрачными, — и внезапно чуть левее и ниже призрачно засветился такой знакомый, причудливо расписанный нежными перламутровыми красками шарик — долгожданная Земля.

— Теперь мы можем не спешить, — проговорила мона Сэниа смертельно усталым голосом. — Смотри и выбирай, куда ты хочешь опуститься, командор. Вот мы и у цели, до которой…

Голос ее дрогнул и прервался. Теперь, когда цель лежала у них под ногами, непомерной для женских плеч тяжестью легло воспоминание о тех, кому уже никогда не суждено было этой цели достигнуть.

Сначала — Асмур, затем — Юхан, теперь вот — Гаррэль.

Юрг смотрел на хрупкую фигурку жены, прижавшуюся к золотистой прозрачной стене. Нет, не новую диковинную планету разглядывала Сэнни — она просто прятала свои слезы, потому что, каким бы ни был повод для горести, — принцесса Джаспера не могла плакать при посторонних. И спуститься вниз вот такой, истерзанной горечью воспоминаний, она тоже не хотела, потому и просила не спешить. Он угадал, он каждой клеточкой своего тела почувствовал остроту ее скорби и невольно вспомнил ту счастливую ночь, когда они спорили, на Земле или на Джаспере умеют любить сильнее…

Горе утраты — оборотная сторона любви.

Он бесшумно приблизился и осторожно снял с ее плеч пестрое живое покрывало.

— Будь другом, Кукушонок, — попросил он, — присмотри за Юхани.

Кукушонок послушно скользнул в угол, где на свернутом плаще безмятежно сосал палец наследник двух планет, и опустился в изголовье, заботливо оглядывая малыша, но не касаясь его даже кончиками перьев.

Сэнни не обернулась, продолжая невидящим взглядом смотреть туда, где мягким светом сияла такая близкая и такая далекая Земля. Юрг наклонился и бережно обнял жену, словно пряча ее от всей Вселенной. Вдохнул запах ее теплых волос и все‑таки не удержался, поверх ее головы засмотрелся па пышный весенний ковер каракумского разнотравья. Его подбородок невольно коснулся ее волос, а руки, как крылья, укрыли плечи…

— Мы не будем торопиться, Сэнни, маленькая моя, — зашептал он, чувствуя, как под его губами шевелятся, точно живые, прядки ее черных волос. — Мы дождемся вечера и тихо опустимся па сказочную равнину, которая когда‑то была пустыней, а теперь зеленее и душистее самого Джаспера… Хорошо?

— Да, — еле слышно донеслось до него, — да…

— Красноногие аисты, заночевавшие здесь на своем пути к северу, будут при виде нас закидывать головы на спину и щелкать клювами… Но ты их не бойся.

— Нет, — отвечала Сэнни, — нет…

— А потом подойдут джейраны, хлебца попросить, только вот у нас нет человеческого хлеба — не беда, правда?

— Правда, — соглашалась она, — правда…

— А потом за нами прилетят, — говорил он, радуясь, что стихает горестная дрожь, бившая ее маленькое тело, — за нами прилетят, если, конечно, облака не помешают — ишь, ползут с юга, точно белая мохнатая шкура…

— Я думала, это снег…

— Нет, это низкие облака, они к вечеру… — Он вдруг осекся — горло перехватило.

— Откуда ты знаешь — про облака?

Она не ответила.

— Ты… видишь?

Ее голова едва уловимо дрогнула в коротком кивке.

Он должен был ощутить буйную радость, а вместо этого его охватил цепенящий ужас и отвращение — к себе самому.

— Значит, — проговорил он, едва ли не заикаясь, — я для тебя — все равно что…

Он не мог даже произнести этого слова. И тут странный, прерывистый звук, напоминающий клекот орленка, донесся из угла. Юрг в недоумении обернулся и вдруг понял, что впервые в жизни — а может быть, и вообще в истории Джаспера — они слышат, как крэг смеется.

— Сэнни, — прошептал он, обхватывая голову руками и садясь на пол, — Сэнни, Кукушонок, простите меня, дурака…

Она порывисто повернулась и гибким, точным движением опустилась на колени рядом с ним.

— Как же ты сам не догадался, муж мой, — проговорила она, и он подумал, сколько же дней и месяцев он не слышал, чтобы у нее был такой счастливый голос. — Как же ты сам не понял, что иначе и быть не может. У нас ведь теперь все на двоих: и сын, и зрение, и неразделимость самой жизни…

ДЕЛЛА–УЭЛЛА

(СТРАНСТВИЕ КОРОЛЕВЫ)

I. Очарование сбывшейся мечты

Злобный серебряный эльф, такой крошечный, что разглядеть его в сгущающихся сумерках мог только крэг, угрожающе звенел над маленьким Юхани, привлеченный его теплым дыханием. Мона Сэниа осторожно помахала рукой, но безрезультатно. Тогда Кукушонок приподнял свою увенчанную пестрым хохолком головку, па миг замер, прицеливаясь, и одним безошибочным движением изничтожил приставучую тварь. Он проделывал это уже в десятый или двадцатый раз, и на эти несколько мгновений чужой непривычный мир, окружавший теперь джасперян, угасал для моны Сэниа, пока чуть щекочущие перья не ложились снова на ее израненный лоб. Это мелькание полусвета и тьмы раздражало ее, и она тихонько шепнула:

— Не надо, Кукушонок, мы сейчас вернемся на корабль…

И, конечно, не двинулась с места. Юрг скорее угадал, чем услышал ее слова:

— Погоди, Сэнни, уже готово! — И действительно, робкий светлячок запорхал по сухим ветвям, превращаясь в огненную птицу; рассыпался веер искр — робкая копия королевского фейерверка, оставленного позади целую вечность тому назад, — и вот наконец огромный костер запылал, как первобытный маяк.

— Мечта босоногого детства, — прокомментировал Юрг, потирая ладони. — Если кто еще надумает пожаловать, то не ошибется.

Все сидевшие вокруг костра невольно посмотрели вверх — туда, где уже дважды появлялся черный брюхатый керуб, похожий па исполинскую беременную стрекозу. В первый раз он спустился на прибрежную полосу рядом со звездным кораблем джасперян; Юрг подбежал, пригибаясь под ураганным ветром, и несколько минут непрерывно кричал, отчаянно размахивая руками. Слов его было не разобрать, но керуб вдруг прянул в сторону и помчался прочь над самым озером, оставляя за собой вспененную дорожку. Юрг вернулся злой, осипшим голосом буркнул непонятное: “Университетские штучки–дрючки, как же!” — и принялся собирать валежник для костра.

Но керуб вернулся, завис уже подальше от корабля и выметнул желтый сверток, который, ударившись о землю, начал стремительно раздуваться, пока не превратился в громадный матрац, на котором вполне комфортно могли бы разместиться три дюжины дворцовых причудниц в самых изысканных позах. На матрац посыпались ящики, мешки, свертки — издали можно было подумать, что керуб мечет икру. Окончив эту процедуру, он заложил лихой вираж и умчался еще стремительнее, чем прежде. Это было слишком похоже на паническое бегство, но никто из дружины принцессы не позволил себе даже бровью повести.

Однако по их застывшим физиономиям Юрг догадался, что их оценка происходящего, мягко говоря, неадекватна.

— На базу помчался, — бросил он через плечо, стаскивая с матраца первый ящик, — чтоб первым быть на пункте связи. Ведь еще почти никто не знает, кто мы и откуда, а кто и знает, тот не верит. Сбросили нам стандартный набор для терпящих бедствие, и не исключено, что на утро запросили бригаду психиатров. А у этого все‑таки теплится надежда: вдруг мы действительно оттуда? Тогда я сейчас распакую аппаратуру, и начнется трансляция на весь наш шарик.

— Зачем? — устало спросила мона Сэниа.

— Как это — зачем? Людям же интересно…

Она нервно провела чуткими пальцами по лицу, обезображенному свежими шрамами, оставленными ее остервеневшим крэгом. Счастье еще, что она не догадывалась о жутких лиловых пятнах, расползшихся вокруг рубцов.

— Мы прилетели сюда просить о помощи, а не для того, чтобы, подобно древним лицедеям, развлекать твоих соплеменников, — сухо проговорила принцесса.

Юрг окончательно растерялся:

— Елки–моталки, да вы же с другой планеты и вообще черт знает из какой галактики…

— У нас каждый год несколько дружин возвращается с других планет, но ни у кого не появляется желания оглашать это на весь Джаспер. Командор заносит новые сведения в Звездные Анналы, и все.

— Как знаешь, — сдался Юрг. — Я попрошу выйти на связь только врачей–офтальмологов, оптиков и кто еще там понадобится. А сейчас помогли бы, ребята!

Последовала едва уловимая заминка.

— Борб и Пы, — велела принцесса.

Названные со всех ног бросились вперед. Эта секундная задержка вдруг сделала очевидной для Юрга малоприятную вещь: он больше не был для них командором. Он, землянин, со своими законами, традициями, правилами и, если угодно, заблуждениями, был по одну сторону, а они — с одной–единствениой верностью своей принцессе — находились с какого‑то момента на другой стороне.

Знать бы только, какая грань разделяла эти стороны!

— Хорошо бы еще запасти дровишек для костра, — небрежно заметил он, принимаясь за установку генератора.

Он провозился до темноты, расчехляя какие‑то емкие ящики высотой в человеческий рост и укрывая их пологом светящегося надувного шатра. Затрещало, зачирикало; в такт этому стрекоту замелькали разноцветные глазки, заполыхали голубые блики, и совершенно неожиданно возник голос, говоривший на языке Юрга. Тот как ни в чем не бывало принялся горячо возражать — на него рявкнули уже не человечьим, а каким‑то звериным басом, но он не сдавался, сыпал скороговоркой, для убедительности вставляя: “Это — раз!”, а потом: “Это — два!!” и “Это — три!!!”, причем остальные его слова были неразборчивы и незнакомы…

Но смысл всего этого был для моны Сэниа не важен.

Важно и страшно было другое: Юрг, ее звездный эрл, рыцарь без страха и упрека, лгал ей все это время!

Сколько раз он делал вид, что изумляется способности джасперян посылать свой голос в любую даль, сколько раз он — да и Юхан тоже — утверждал, что люди Земли на такое не способны… Зачем нужна была эта ложь? Сейчас она была свидетельницей того, как он проделывал это без малейшего затруднения и даже не считал нужным скрывать свои способности.

Какие еще открытия ожидают ее на этой вечерней земле?

Она подняла глаза на серебристо–алые облака, подсвеченные уже севшим за горизонт солнцем. Дальний, завораживающий плеск воды. Едва уловимое сопение Юхани, пригревшегося на сгибе левой руки и укрытого пушистым крылом Кукушонка. Застывшие фигуры дружинников, под наглухо застегнутыми капюшонами которых затаились крэги, цепенеющие от бешенства при одной мысли о невозможности взлететь в вечернее небо.

Нестерпимость ожидания.

Ей, ненаследной владетельной принцессе, это ощущение всегда было омерзительно, как скукожившаяся грязная обувь.

Но сейчас ей приходилось не просто ждать — ей нужно было готовить себя к тому, чтобы просить.

Ни за какие блага Вселенной она не согласилась бы на это для себя. Но принцесса Джаспера должна была сломить свою гордость, когда речь шла о будущем ее народа. И было еще одно, что не только настораживало, а просто пугало: силы, которые таяли с каждой минутой. Их отчаянный заговор, сбор на королевском пиру, тайный перелет к Звездной Пристани, внезапное нападение дружины Иссабаста, схватка с собственным крэгом и прощание с Гаррэлем, бегство с Джаспера, перелет в созвездие Костлявого Кентавра, всего несколько минут блаженного покоя над перламутровым шариком такой желанной Земли — и снова тревога, и непонятные сомнения Юрга, пытающегося отыскать какой‑то особенный уголок для посадки, и наконец этот безлюдный остров посреди зеркального озера…

Белоснежный легкий керуб, значительно меньше первого, стремительно пронесся над самым костром, срезав верхушку дымового столба. Он уже исчез за купами темных деревьев, а сверху на джасперян падали и падали громадные охапки никогда не виданных ими цветов. С шелестом и хрустом, ломая стебли и венчики, они ложились на черные капюшоны, на пестрые перья Кукушонка, к ногам и просто в костер. Пламя зашипело, выбросило целый фонтан невероятных запахов, — Юрг метнулся к жене, заслоняя ее и малыша от нежданных даров. Когда последний лепесток канул в ночную темень, благополучно минуя огонь, он выудил у себя из‑за шиворота пармскую фиалку и счастливо рассмеялся:

— Ну, лиха беда — начало, как говорится. Это были первые, кто поверил.

Мона Сэниа тихонечко перевела дыхание. Цветочный дождь из ночного неба — это было последнее, на что у нее хватило сил. Все кругом закачалось, словно она летела на своем крылатом коне — нет, не на своем, а на могучем вороном Асмура, благородного тана из рода Муров, который был ее первым супругом и никогда, никогда ей не лгал…

Твердая рука обняла ее за плечи, помогла подняться.

— Эрм, будь другом, отнеси Юхани на корабль, — услышала она шепот Юрга, и теплый сверточек уплыл с ее локтя куда‑то в темноту. — Можешь идти, Сэнни? Всего несколько слов!

Она кивнула. Да, она сможет. Идти. Бежать. Лететь. Говорить. Просить. Все что угодно.

Она сделала несколько шагов и встряхнула головой, заставляя себя смотреть не под ноги, а вперед.

Прямо перед ней в глубине светящегося шатра высилась черпая рама, больше всего похожая на дверь, вся усыпанная разноцветными огоньками; огни начали менять цвет — стали желтоватыми, лимонными, зелеными… По серой поверхности побежали облака — и в следующий миг перед принцессой уже стоял призрак.

Он был странно одет, — первое, что она подумала, было то, что в таком стесняющем движения костюме просто невозможно сражаться. Да он, пожалуй, и не сражался никогда в жизни, разве что в далекой молодости. Но по тому, как непринужденно он стоял, слегка наклонив голову, она безошибочно определила, что движения его должны быть легки и величавы. До странности светлые глаза были спокойны, но она угадала, какого труда ему стоило сохранять это спокойствие.

Это, несомненно, был король.

Она склонилась в глубоком поклоне:

— Ваше Величество…

“…Господин президент!” — услышала она торопливый шепот Юрга. Древние боги, неужели не мог предупредить заранее!

Она резко выпрямилась — и обомлела: на узком старческом лице сияла детская, чуть даже глуповатая улыбка.

Призрак мотнул головой, словно отбрасывая высокопарную, старательно выверенную речь, и просто сказал:

— Господи, как я счастлив, что дожил до этого!

От его голоса, оттого, что она поняла все его слова (кроме, пожалуй, первого), от ощущения мгновенно установившегося равенства между ними мона Сэниа порывисто шагнула вперед:

— Я готова быть рядом с вами!

Легкая тень замешательства скользнула по его лицу. Ах да, ему же никто не мог объяснить, что для нее достаточно рассмотреть его покои — и она перенесется туда, сделав еще один маленький шаг. Но у нее не хватало слов, чтобы рассказать о том, что отличало джасперян от людей этой планеты.

Улыбка на узком лице стала чуточку другой.

— Не сейчас, — проговорил он как можно мягче. — Скажите только, что еще вам нужно, чтобы отдохнуть до завтрашнего утра?

Он не пригласил ее к себе во дворец!

Принцесса Джаспера медленно откинула голову, так что ее глаза должны были теперь смотреть поверх призрака — во всяком случае, ему должно было казаться, что она так смотрит. Нет, она не будет объяснять ему, что ни на одной из чужих планет ей не приходила в голову мысль о комфортном отдыхе. Она даже не скажет ему о том, какая надежда привела их сюда. Сколько раз Юрг твердил ей, что стоит только добраться до его Земли — и проблема зрения будет решена раз и навсегда. Неведомые джасперянам приборы, или магические амулеты… Она так верила его словам, что даже не поинтересовалась подробностями. Им больше не нужны будут крэги — этих слов ей было достаточно.

Но если и это было ложью и им не останется ничего другого, как снова подчиниться крэгам, этим эфирным властелинам Джаспера?

— Я прошу только одного, — проговорила она смиренно. — Мы должны быть уверены, что на вашей планете наши крэги находятся в безопасности.

Призрак закивал головой, но по этим неуверенным движениям мона Сэниа поняла, что он и представления не имеет, о ком идет речь.

— Мой супруг, владетельный эрл Юрген из рода Брагинов, лучше меня ответит на все ваши вопросы. — Она слегка наклонила голову и приподняла левую ладонь, как всегда делала, когда давала понять, что аудиенция закончена.

Ее поняли.

Призрак почтительно поклонился и отступил на несколько шагов в глубину черного ящика. Она повернулась и пошла обратно к костру, где сидела, не шелохнувшись, ее маленькая дружина. Семеро. Эрромиорг сторожит на корабле маленького, а Гэль…

“Полковник Брагин, я позволю себе задержать вас еще на несколько минут…” — это уже далеко за спиной. Она присела на забытый Эрмом плащ, скрестила руки и погладила теплые перышки Кукушонка. Он встрепенулся и поднял головку — мона Сэниа снова ощутила себя в бездонной черноте, и только сверху раздавался голос, так не похожий на обычное воркование пестрого поводыря принцессы.

— Дружина тана Асмура! — Голос Кукушонка звучал отчетливо и властно. — Вы можете не беспокоиться: ваши крэги будут верны вам, пока вы не решите покинуть эту планету. Такова наша благодарность принцессе Сэниа за ее слова, обращенные к властелину этой страны!

Голос умолк, но прежде, чем зрение снова вернулось к ней, она почувствовала, как чуткий прохладный клюв осторожно перебирает прядки ее спутанных волос.

И первое, что она увидела, когда окружающий мир приобрел свои зримые очертания, был край громадной рыжей луны, которая подымалась прямо из озера, расстилая прямо перед собой дорожку золотистой рыбьей чешуи. Мона Сэниа всем своим существом угадала, как непроизвольно тянется ее пернатый друг навстречу этому колдовскому мерцанию.

— Не боишься, Кукушонок? — спросила она. — Ну, попробуй. Только недолго.

Когти, мягко окольцовывавшие запястья, разомкнулись, и шелестящий взмах расправленных крыльев заставил пламя костра шарахнуться в сторону. Плавными, расширяющимися кругами крэг начал набирать высоту, и семеро джасперян замерли, следя за его полетом.

Борб внезапно сдернул капюшон, и его коричневый крэг встрепенулся, приготовившись взмыть к пепельным, уже утратившим закатную подсветку облакам.

— Если что — пойдешь на выручку, — коротко велел он, и крэг вздрогнул и как‑то осел на его плечах: еще ни разу в жизни он не слышал от джасперянина приказа.

Но он опоздал. Бесшумная стая уже шла наперерез Кукушонку, они были ниже, отрезав его от земли, и в мельтешений их теней было не разобрать, успели они добраться до пестрокрылого чужака или нет.

— Вниз!!! — семь голосов слились в один отчаянный крик, и Кукушонок, сложив крылья, в стремительном вертикальном падении нырнул прямо в стаю, как баклан, нацелившийся на рыбу. Он чуть не врезался в землю, но в последний момент выровнял полет и, приблизившись к моне Сэниа, не опустился, как всегда, ей на плечи, а упал на колени и свернулся пушистым клубком.

— Что? Что? — твердила она, дрожащими пальцами ощупывая перья.

Примчался Юрг, разом позабывший о всех своих призраках. Рухнул на колени перед женой, осторожно взял на руки крэга и принялся отогревать его своим дыханием.

— Да ничего, ничего, — послышался наконец шелестящий голос, — я просто испугался… Простите меня.

— Любовь моя, — проговорил Юрг, расправляя свернувшиеся, как шаль, крылья и опуская Кукушонка на плечи жены. — Ты‑таки доведешь меня до инфаркта.

Он поднял Сэнни и понес ее на корабль. Где‑то на полпути обернулся и свистящим шепотом произнес, обращаясь к сидевшим вокруг костра:

— Я вас прошу, я вас умоляю: больше никакой самодеятельности…

В командорском корабле, который они захватили на Звездной гавани, царил прямо‑таки неописуемый хаос. Привезенные с неведомых планет шкуры и кристаллы, затейливые Шкатулки и запечатанные сосуды, скользкие ткани и цепкие веточки, напоминающие кораллы, были забыты здесь предыдущими космическими странниками, и неудивительно: ведь как раз тогда на Джаспере появились “звездные волки”, перевернувшие историю всей планеты, мирно почивавшей под сенью крэговых крыльев.

От всей этой рухляди был расчищен только самый центр прозрачного пола, и именно здесь несколько часов тому назад Юрг и Сэнни, обнявшись, смотрели на расстилавшийся под ними затейливый ковер, сотканный природой Земли. А правее, у самой стены, в небольшом закутке, отгороженном расписными сундучками, сладко спал на шелковистой шкурке голопопый ненаследный принц двух планет. Юрг сдвинул ногой сундучки, прихватил еще пару шкур почище и, набросив на все это скрипучий шелк, опустил жену на импровизированное ложе. Пристроил у них в головах массивный каменный кумган — насест для Кукушонка, шепнул:

— Присмотришь за ними? А я ведь только сейчас сообразил, что с утра ни у кого во рту маковой росинки не было…

Утро подразумевалось джасперианское.

Перецеловав семейство, он со всех ног бросился к костру — слава богу, там хоть догадались подбросить в огонь сучьев и шишек. Разговор был более чем оживленный: обсуждалось нападение на принцессиного крэга. Предложения делались самые экстремистские: захватить керуб, подняться, вооружившись десинторами, выманить на себя хищную стаю…

— Уймитесь, — сказал Юрг, распечатывая ящик с консервами. — Во–первых, еще своих перестреляете. Во–вторых, надо беречь заряды — вряд ли наша техника обеспечит вам перезарядку оружия, а ведь нам возвращаться на Джаспер, где, возможно, ждут… А в–третьих, мы в заповеднике, где стрелять вообще запрещено. Разбирайте лучше банки, тут ветчина, крабики, печенка какого‑то гада морского… Хлебушек самоподогретый. Кофе, чай зеленый, молоко кокосовое и дельфинье… Малага? Вот уж не помню, к чему подается. Ну, приступим, у нас говорят: утро вечера мудренее. Э–э, минуточку, консервные ножи и прочая посуда вот в этом контейнере!

Последняя реплика несколько запоздала: банки уже вскрывались кинжалами.

— Я, конечно, передатчики вырубил, чтобы пол–Земли в рот не глядело, — заметил вскользь экс–командор, — но из уважения к цивилизации Джаспера воспользовались бы вилками!

— А мы это чтоб не расслабляться, — парировал Скюз. — По–походному. Особенно учитывая… — Он указал горлышком бутылки на темные верхушки сосен, откуда явилась алчная стая.

— Я же сказал: утро вечера мудренее, — повторил Юрг. — Я вполне допускаю, что никакого нападения на Кукушонка вообще не было.

На него воззрились с недоверчивым изумлением.

— Утром. — И он набил себе рот до такого предела, что стало очевидно: расспрашивать его о чем‑то совершенно бесполезно.

Ких шумно вздохнул — один за всех — и отправил себе в рот сочный кусок омара в светлом самосском вине.

Глаза его округлились.

— Па–а-акость какая… — прошептал он со всей юношеской непосредственностью.

II. Белая тень пестрой тени

Она просыпалась долго и мучительно, словно выдирала свое тело из клейкого месива. Что‑то было не так. Ей случалось по нескольку дней проводить в седле, сражаться от зари до заката, довольствоваться половиной сухой лепешки…

Такой изматывающей усталости она не испытывала никогда. А ведь она не была ни ранена, ни больна. Хотя… Она невольно поднесла руку к едва угадываемому на ощупь шрамику где‑то между бровей. Вчера здесь гнездилась пульсирующая боль, но сегодня она улетучилась, оставив после себя какое‑то неопределенное ощущение. Описать его словами было просто невозможно, как нельзя, например, четко означить состояние тоски. Это слово пришло на ум не случайно, ощущение было именно тоскливым.

Ну, этим‑то можно пренебречь. Она провела ладонями по волосам, плечам и ниже, пока не дошла до колеи, щиколоток, кончиков пальцев ног, — и резким движением сбросила в ничто все это наваждение. Помогло.

— Ау–у! — пропела она, и Кукушонок, слетев с каменного насеста, занял приличествующее ему место на принцессиных плечах.

Первое, что бросилось в глаза, — громадный пушистый ковер, буквально засыпанный невообразимым множеством пестрых игрушек. Отыскать среди них блаженно воркующего Юхани удалось не сразу. Рожица малыша была измазана молочным продуктом неизвестного происхождения.

Сэнни мгновенно превратилась в разъяренную тигрицу:

— Кто кормил без разрешения?!

— Борб, — виновато прошелестел Кукушонок, словно сам акт кормления лежал на его совести. — Все это прислали… спец–рей–сом. Командор Юрген сказал: можно.

— Там, где речь идет о Юхани, командор — я!

Накинув первый попавшийся под руку плащ, она вылетела из корабля — и замерла, потеряв дар речи.

Прибрежная поляна, залитая жарким летним солнцем, напоминала ковер, усыпанный игрушками, столько здесь выросло разноцветных шатров, палаточек и навесов. Все это сверкало, лучилось и одновременно отталкивало своей праздничной, ярмарочной пестротой. Глаза невольно поискали отдыха и нашли его в серебристо–оливковой зелени раскидистого дерева, свесившего свои ветви над самой водой. На нижнем его суку, над самой озерной гладью, сидели два одинаковых лазурных крэга и белоснежными клювами оглаживали друг друга, время от времени подергивая хвостами, чтобы не коснуться ими воды.

Бросить своих хозяев среди бела дня? И это после того, в общем‑то непрошеного, обещания, которое они дали джасперянам вчера вечером? Испокон веков считалось, что слово крэга нерушимо… Она поискала глазами тех, кого оставили их пернатые поводыри, и вдруг с недоумением поняла, что веселая толпа звездных дружинников во главе со своим командором занимается не чем иным, как игрой в жмурки! Сбросив не только свои походные полускафандры, но и камзолы, они в одних рубашках галдели, прыгали и хохотали вокруг Киха, а он, нелепо взмахивая руками, метался от одного к другому, оступаясь, теряя равновесие, приплясывая и хлопая в ладоши.

Силясь постичь происходящее, Сэнни высматривала хозяина второго синего крэга — это должен был быть Пы, и он…

Овальный бассейн, сверкающий аквамарином, расположился левее, за самыми дальними шатрами (невольно мелькнуло: зачем бассейн, когда озеро — рядом?). На его бортике непринужденно расположился громадный землянин в белом непроницаемом скафандре; Пы в позе лотоса сидел у его ног. Одной рукой в тяжелой перчатке землянин держал Пы за сивый чуб, в другой был поднят сверкающий на солнце кинжал…

Состояние общего безумия ошеломило ее.

— Всем стоять! — крикнула она, вскидывая руки.

Все замерли, и один только Ких медленно повернулся к ней и с блаженной улыбкой двинулся на ее голос, самозабвенно повторяя.

— Принцесса… Принцесса… Принцесса…

Он шел неуверенно, словно земля под его ногами качалась и проваливалась; он спотыкался, с трудом удерживая равновесие, но ни разу не потерял направления. Приблизившись к принцессе, он опустился на одно колено, схватил ее руку и прижался к ней горячим лбом. А когда он снова поднял лицо, устремив на мону Сэниа лучистый мальчишеский взгляд, она внезапно поняла, что эти глаза видят.

— Но как же это? Как? — твердила она, тоже опускаясь па колени и обхватывая его голову, и, только наткнувшись на холодок металла, она обратила внимание на тонкий обруч, спрятанный в волосах и заканчивающийся двумя спиралями, прижимающимися к вискам. Его можно было принять за украшение, но матовый лак телесного цвета делал его почти незаметным.

Тяжело бухая молочно–белыми ботфортами, подбежал гигант в скафандре и, покосившись на Киха, тоже рухнул перед принцессой на колено и, бережно охватив ее маленькую руку суставчатыми клешнями, прижал ее сначала к щитку шлема, а затем к тому месту, где и у джасперян, и у землян находилось сердце.

— Э–э, Стамен, — крикнул, подбегая, Юрг, — кончай разыгрывать д’Артаньяна, приревную!

Все трое поднялись, вложив в это движение различную степень грациозности.

— А можно мне?.. — порывисто обернулась мона Сэниа к незнакомцу.

— Разумеется, Ваше Величество!

— Да кончай ты с этими китайскими церемониями! — прикрикнул на него Юрг. — Сэнни, это Стамен Сиянов, наш космодромный эскулап. Стамен, это Сэнни. А чтобы надеть этот прибор (по–нашему “офит”), надобно расстаться с частью шевелюры, иначе контакта не будет.

— Скальп снимать не обязательно. — Голос Стамена доносился не из‑под щитка скафандра, а из ячеистой пластинки, вшитой в толстую защитную ткань где‑то на уровне желудка. Это было так непривычно, — джасперяне, впрочем, как и земные слепцы, с детства привыкают оборачиваться точно на источник звука.

Сэнни поймала себя на том, что она все время кивает головой, — необыкновенная внешность Стамена притягивала взгляд, а голос тут же заставлял опускать лицо книзу. Хотя — о внешности как раз говорить было труднее всего: как ни силилась Сэнни, но под щитком она могла разглядеть только широко распахнутые золотисто–кофейные глаза, да изредка промелькивали необычно яркие для уже немолодого человека губы.

А все остальное была — грива. Иначе не назовешь. Как он дышал в шлеме, забитом черной копной, в которой были абсолютно неразделимы брови, усы, бородища и смоляные кудри, оставалось загадкой.

По–видимому, для Стамена — тоже.

— Кроме шуток, — пояснил Юрг, — на голове надо выбрить узенькую полосочку над ушами, от виска до виска. Вы, женщины, этот изъян спокойно замаскируете. Ну так как, прикажете побрить–с?

Принцесса глянула на собственную дружину — как‑никак, у нее на глазах проявляли явно недостаточное почтение к особе королевской крови; но у всех на лицах светилось такое радостное облегчение, что она чуть было не кивнула.

— Этот… офит — он единственный? — обратилась она к Стамену.

— В данную минуту — да, но сюда уже мчатся посылки из всех уголков Земли — как говорится, по суше, по воде и по воздуху.

“Древние боги, — мелькнуло в голове у Сэнни, — почему они не обратились к нам? Достаточно было бы одной нашей воли, и этот бесценный груз через несколько секунд был бы здесь, на острове”.

Но вслух она произнесла:

— Тогда этот офит принадлежит Киху. Остальные получат их по старшинству, я — последняя.

Это было сказано так по–королевски, что стало ясно: приказ обсуждению не подлежит. А “по старшинству” — это, по традициям Джаспера, значило, что начинать надо с младшего.

— Да вы не волнуйтесь, милая, — пророкотал Стамен, наклоняясь над ней, — на всех хватит: мы провели компьютерный сбор данных и обнаружили на всяких складах, в клиниках и лабораториях около восьми тысяч этих игрушек. На всех хватит, потому как все — ваше!

— И уже с утра все фирмы, выпускающие офиты, заработали на полную мощность, — добавил Юрг. — Было бы куда грузить!

Мона Сэниа безотчетно провела тыльной стороной ладони по лбу — самый большой страх был позади.

— Что ты?.. — забеспокоился Юрг.

— Я в порядке. Сейчас окунусь… — Она неопределенно махнула рукой в сторону озера.

— Не пренебрегайте дарами нашей отсталой цивилизации, — несколько неуклюже пошутил Стамен — Этот бассейн был собран по специальному заказу всего за одну ночь, а вода доставлена из горных озер!

— Да, да, — суетливо подхватил Юрг, — талая вода, говорят, улучшает цвет лица, а в этой луже — сплошная тина…

Да что они так беспокоятся? Она обернулась к синеющей глади, отнюдь не обещавшей тины и прочего безобразия, и нахмурилась: на расстоянии двух полетов стрелы от берега неподвижно замерла цепь небольших серебристо–серых корабликов. Похоже было, что они окружают весь остров.

— Небольшая предосторожность, — беспечно заметил Юрг. — Без этой охраны здесь уже было бы больше непрошеных гостей, чем по ночам — комаров.

— Кстати, о гостях, — встрепенулся Стамен. — Как говорится, первый визит должен быть непродолжительным. Пора мне восвояси, а я совсем запарился. Пока долечу, пока то да се…

— Хочешь сказать, что в вошебойке часа четыре промаринуют? — ухмыльнулся Юрг.

— Да не иначе, по полной живодерской программе.

— Сопливчики свои не забудь, кровопийца!

Мона Сэниа слушала весь этот неестественно оживленный треп, широко раскрыв глаза. Что‑то они слишком беспечны. Ощущение фальши снова возникло, как болотное марево.

— Всегда рада буду вас видеть, Стамен, — приветливо кивнула она, ничем не выдавая своего беспокойства.

Окружавшая их дружина, как по команде, склонилась в почтительном поклоне. Они слишком плохо знали земной язык — случайные фразы, боевые команды. Поэтому сейчас по их непроницаемым лицам нельзя было судить, ощутили ли они ту же тревогу, что и их принцесса, или нет.

— А вот и моя жужелица. — Стамен кивнул на толстую белоснежную стрекозу с жирным алым крестом на брюхе. — О, смотрите‑ка, вам первая партия из Елгавы!

Брюхо стрекозы разошлось так, что красный крест четко разделился надвое, и на почти невидимом тросике вниз поплыла коробка, на которой с одной стороны были нарисованы три бокала, на другой — чаша со змейкой, а с третьей довольно корявая — видимо, сделанная наспех — надпись: “Глядите на здоровье!” — и еще что‑то, помельче, что пока нельзя было разобрать.

Коробка очень осторожно легла на желтый матрац, тросик взметнулся вверх, и спустился большой зеркальный шар. В нем открылся люк, и Стамен, подхватив какой‑то замысловатый контейнер, побрякивающий своим содержимым, полез туда со скрипом и стонами. Наконец люк захлопнулся, шар вознесся вверх и исчез в стрекозином брюхе.

Юрг ударил себя кулаком в ладонь.

— Есть контакт! — заключил он с выражением полнейшего удовлетворения. — Малыш, давай‑ка быстренько завтракай, и мне надобно показать тебе одно местечко тут неподалеку…

— А в чем дело?

— Да нет, не волнуйся, это тут, в лесу… Маленькая такая избушка, егерь в ней останавливается, когда остров инспектирует. Там, говорят, превосходная ванна, если не хочешь плескаться у всех на глазах.

— В маленькой‑то избушке?

— Там увидим. Давай по–быстрому, вот кофе, тосты, персики, я кое‑что прихвачу на дорогу… — Он уже рассовывал всякую снедь по карманам.

— Да что за спешка такая?

— Ничего особенного, просто сейчас все твои ребята будут заняты разборкой офитов и бритьем, а мне хочется перекинуться с тобой парой слов подальше от этих птичек, которые мне, прости меня, Кукушонок, до чертиков надоели.

Она машинально отметила про себя: не “наши ребята”, а “твои”…

— Тогда идем, — решила она. — Все равно я ничего не хочу, кроме фруктов, — у меня такое ощущение, словно я слегка отравилась… Видимо, чужой воздух. Нет, нет, ничего серьезного.

Он схватил ее за руку и буквально потащил к лесу.

— Эй, счастливчики, разбирайте пока подарки! — крикнул он, обернувшись. — В розовых коробках с разной бижутерией — это для дам, а для мужиков — в голубых, попроще. Остальное закиньте в помещение, только чтобы Юшка до них не добрался. Ну, а мы ненадолго… Поздняя земляничка поспела.

Узенькая тропинка, усыпанная прошлогодней хвоей, не позволяла идти рядом. Сэнни, шедшая первой, переступила через узловатый кедровый корень и, не оглядываясь, бросила через плечо:

— Ты совершенно не умеешь вести себя в лесу: ступаешь бесшумно, а дышишь как загнанный кентавр!

— А тебе приходилось загонять кентавров?

— Да уж… — помрачнела мона Сэниа — воспоминания, разом нахлынувшие на нее, нельзя было назвать отрадными. — Так о чем ты хотел со мной посекретничать?

— Ну–у… ни о чем конкретно.

Она резко остановилась и обернулась к нему:

— Что ты скрываешь от меня, Юрг?

— Да ничего я от тебя не скрываю. Но, насколько я понимаю, что‑то скрывают от нас. Вчера вечером, когда ты так царственно удалилась, Президент спросил меня: мы говорим с глазу па глаз? Я как‑то подумал о крэгах — ведь никто не знает, на каком расстоянии они могут подслушивать, и с полной уверенностью не мог сказать ни “да”, ни “нет”.

— А он?..

— Он сказал: тогда отложим разговор до личной встречи.

— И как ты думаешь, что он намеревался тебе сообщить?

— Сэнни, сказка моя, я сейчас мечтаю совершенно о другом! Собственно говоря, я об этом мечтаю с момента приземления. Я потому в последний момент и переменил место посадки, что в степи нет ни кустарников, ни укромных полянок. А мне просто необходимо было утащить тебя подальше от всей твоей буйной оравы, пока каждый наш шаг не стал достоянием общественности.

— Ты хочешь сказать, что на нас будет любоваться все население твоей планеты, как в королевском зверинце?

— Боюсь, дорогая моя, что это еще мягко сказано. Сначала мы будем гостями Президента, затем, по собственному выбору, любые уголки Земли — всем кагалом или поодиночке, это уж нам самим решать. Кстати, туристические проспекты уже сброшены, и в невероятных количествах. Ких уже освоил видеотехнику, ему понравилось по младости лет.

Лицо моны Сэниа исказила горькая усмешка:

— До чего ты переменился, эрл Юрген! Разве Президент — это первый человек, которого мы должны посетить?

— А у тебя встречные планы, солнышко мое? — спросил он игриво, обнимая ее за плечи и настойчиво притягивая к себе.

Она решительно освободилась от его рук и сделала шаг назад:

— Как ты мог забыть о вдове эрла Юхана, твоего названого брата?

Он помрачнел:

— Прости меня, я не хотел тебя расстраивать в первый наш день… Мы не сможем с ней встретиться. Она больна. Она в клинике.

— А что такое — клиника?

— Клиника — это такое заведение, куда помещают людей, у которых сходные болезни.

— Это вроде кладбища, да? Но как больной может поправиться, если его к тому же еще и увезли из дома?

— Ну, там много врачей, специалистов, аппаратура всякая… Знаешь, кое‑кто выживает.

— Перестань паясничать! Этой несчастной женщине сразу станет легче, если мы расскажем ей о том, как все это время жил ее муж и как самоотверженно он пошел на смерть. Или ты и это забыл? Ведь нет ничего страшнее, чем неизвестность, особенно если это касается любимого человека.

— Сэнни, малышка, ты права, как всегда… Но мы не сможем ей ничего рассказать. Она не просто нездорова. Она никого и ничего не узнает. Она в клинике для душевнобольных.

Мона Сэниа долго молчала, потом подняла руку и потерла шрамик на лбу — это движение уже вошло у нее в привычку.

— Значит, кто‑то на твоей Земле умеет любить сильнее, чем на Джаспере, — проговорила она совсем тихо. — Прости, эрл Юрген, я хотела бы вернуться.

— Четыреста чертей, Сэнни, да посидим хотя бы просто так, вон мох пушистенький, и совсем не сыро, я земляники наберу; воздух какой, это ж самый пахучий день лета, одуреть можно, весь лес точно ромом настоянный, голова кругом, Сэнни, это ж просто грех на такой заповедной поляне — да не…

— Прости, — повторила она, сделала шаг в сторону и исчезла. Крошечный паучок сорвался с ветки и, пролетев перед самым носом командора, невидимой паутинкой перечеркнул все знойное чародейство этого июньского леса.

Юрг мотнул головой, как застоявшийся конь, и понуро побрел обратно. На тропинку выкатился ежик–сосунок; он был настолько еще глуп, что, ткнувшись в сапог, не свернулся, а суетливо задергал носиком, совершенно потрясенный сладостным запахом джасперианской ваксы.

— Двое нас, идиотов, — сказал ему Юрг и, осторожно перешагнув через малыша, направился к озеру.

Вечерело. Мона Сэниа заканчивала обход всех помещений корабля, придирчиво высматривая, что еще можно было оставить на Земле до следующего прилета, чтобы в первом рейсе переправить на Джаспер как можно больше офитов. К счастью, отправляясь в этот полет, они не смогли захватить с собой никаких личных вещей, и здесь было только то, что забыли их предшественники, вернувшиеся неведомо из каких далей. Диковинные тяжелые шкуры, каменную посуду и слитки золота она уже безжалостно выбросила, и теперь остановка была за тусклыми, поцарапанными шкатулками и коваными, изрядно помятыми сундучками. Похоже было, что этим вещам уже не одна сотня лет, и если уж их взяли с собой, то они наверняка хранили что‑то весьма ценное и редкостное.

Не такая уж это была тяжесть, да и места они занимали сравнительно немного. Мона Сэниа задумчиво приоткрыла одну из шкатулок, и глаза ее удивленно расширились: на дне, в специальных углублениях, лежали три кинжала. Все бы ничего, простые костяные рукоятки и добрая па первый взгляд сталь, но у одного кинжала было одно лезвие и один клинок, у второго, обоюдоострого, было два клинка, а третий, трехгранный, и вовсе напоминал исполинскую трехзубую вилку.

Столовые приборы для великанов?

Она выбрала средний, двухклинковый; отполированная бесчисленными прикосновениями рукоять как будто сразу вжилась в ладонь — рука не слушалась, когда мона Сэниа всеми силами пыталась заставить себя положить оружие на место. Такой кинжал грех было не попробовать. Она оглянулась, подыскивая подходящую мишень. На полу валялась медная бляшка, не то монета, не то медаль; принцесса, не целясь, ударила, уже в момент размаха пожалев, что может испортить такой прекрасный клинок, и едва не вскрикнула: мало того, что толстый медный овал превратился в щепотку пепла, но и ковер, куда вонзилось второе острие, вспыхнул и обуглился, как от десинторного разряда.

И рука сама собой разжалась, выпуская магическое оружие. Нет, такое добро до следующего раза оставлять было никак нельзя. Извечное женское любопытство заставило ее заглянуть в горбатый сундучок, но ее ждало разочарование: там оказались детские игрушки. Это были маленькие фигурки животных, умело изготовленные из кожи и меха. С ними, несомненно, забавлялись: кое у кого были повязаны бантики из замурзанных, вылинявших ленточек, на других надеты ошейники и браслеты из оловянной и золотой фольги, готовые рассыпаться от ветхости шерстинки с изумрудными бусинами.

Человеческих фигурок среди этого игрушечного зверинца не обнаружилось.

Мона Сэниа хотела уже превратить тешить свое любопытство, но витиеватые надписи на незнакомом языке, изукрасившие ароматный ящичек, заставили ее заглянуть и туда.

На черной вате змеились сверкающие всеми цветами радуги цепи. Они, несомненно, были отлиты; из стекла, тем более что на каждой красовался прозрачный хрустальный колокольчик. Затаив дыхание, она двумя пальцами потянула из этого искрящегося вороха тоненькую аметистовую цепочку. Сиреневый колокольчик с агатовым пестиком, казалось, был готов издать нежнейший из звуков, недоступных ни людям, ни птицам; поднеся к уху это хрупкое чудо, Сэнии легонечко встряхнула его, но вместо ожидаемого звона над ухом раздались голоса — шепчущий хор, замысловатое переплетение десятка скороговорок…

От неожиданности ее пальцы разжались, и сиреневая змейка, точно перышко ее первого крэга, плавно скользнула вниз. Мопа Сэниа вскрикнула, ожидая неминучий звон бьющегося стекла, но цепочка, словно невесомая, качалась в воздухе, опускаясь наземь плавными кругами, как падает осенний лист. Едва коснувшись пола, она вдруг разомкнулась, колокольчик нацелился на свое хранилище, и аметистовое существо — Сэи–ни уже не поручилась бы, что оно не живое, — зазмеилось, как плывущий уж, перепрыгнуло через стеночку ящика и свернулось на черной вате.

Ящичек захлопнулся с каким‑то удовлетворенным причмокиванием.

Нет, даже разглядывать все эти диковинки вот так, наспех, было невозможно. “Отложим до лучших, спокойных времен”, — сказала себе принцесса.

Кукушонок на ее плечах слегка шевельнулся и тихонечко вздохнул. Если он читает ее мысли, то эти “спокойные времена” ему кажутся весьма гипотетическими…

Движение пернатого друга вернуло мону Сэниа к первоочередной проблеме: солнце, наверное, уже садилось, а Юрг так ничего и не придумал. Крэги требуют вечернего полета, а кто поручится, что из черной кипени леса не возникнет снова смертельная угроза?

Она раздвинула послушную стену корабля и выпрыгнула наружу. Солнце действительно садилось. Похолодало. Поднялся несильный ветер. Но в лесу никакого шевеления. Пронзительность вечерних запахов — вероятно, местные цветы. “Древние боги! — вдруг пронеслось у нее где‑то на самом донышке сознания. — С тех пор как я здесь, я мыслю и чувствую, как… как оживший серв!”

Нет. Это просто безумная усталость. И не просто непрекращающаяся тревога за Юхани, да в какой‑то степени — и за всех своих товарищей по звездным скитаниям.

Она, отрекшаяся от королевского родства, решала сейчас судьбу всего Джаспера.

Кукушонок снова тихонечко вздохнул (научился у людей, бедняга!) — видно, горевал о том, как мало он может ей помочь.

Принцесса, оглянувшись по сторонам, с некоторой горечью констатировала, что ее обеспокоенность судьбами родной планеты, пожалуй, никем из присутствующих не разделяется. Молодежь торчала у видеоэкранов, увлеченно исследуя самые экзотические туристские маршруты, старшие — Эрм, Скюз и Флейж, приладив офиты, осваивали трудности прямохождения. Сэнни отметила про себя, что завтра же с утречка выберет себе обруч поскромнее и постарается выяснить, что так мешает координации движений, — ведь если они не будут чувствовать себя как рыба в воде, нечего и думать о возвращении, где им через несколько минут уже могут навязать бой.

Беспечнее всех выглядел ее супруг — он то разглядывал слоистые, поджаренные снизу вечерние облака, то обращал насмешливый взор на дружинников. Выглядели они действительно довольно причудливо — ни один не выбрал себе неприметный, телесного цвета обруч; напротив, они словно нарочно выискали самые яркие, раскрашенные в цвета их собственных крэгов, офиты.

Эрм был увенчан серебристо–серой конструкцией с пурпурными завитками.

Скюз предпочел однотонный, перламутрово–голубой.

Флейжу посчастливилось откопать полосатый, изумрудно–оранжевый.

Похоже, эти офиты прибыли не в голубых коробках…

— Не вижу повода для веселого маскарада, — холодно проговорила принцесса.

— А ты садись рядышком и подожди, — предложил Юрг, похлопывая по упругому желтому матрацу. — Повод с минуты на минуту ожидается. А, вот и он, голубчик!

Черная точка, вынырнувшая из‑под облаков, стремительно приближалась. Юрг вскочил с матраца и предусмотрительно попятился. Сверху уже спускался очередной контейнер.

— Кажется, мы со Стаменом нашли решение проблемы — я имею в виду безопасность крэгов. Ага, вот оно!

“Оно” было самой обыкновенной объемистой сумкой, которая шлепнулась рядом с контейнером. А следом из воздушной кабины выметнулось мальчишеское гибкое тело, сделало в воздухе сальто и приземлилось точно в центре “посадочной площадки”.

Несколько пружинящих прыжков, как на батуте, и он спрыгнул на утоптанный песок. Задрал голову, сложил рупором ладони и издал гортанный клич, похожий на лебединый клекот:

— Гуен! Гуен!

Из кабины камнем выпал какой‑то неопределенный пушистый ком; над самой землей этот ком расправил крылья и превратился в громадную хищную птицу, скорее всего напоминающую сову. Плотоядно кося на притихших зрителей черным, отнюдь не совиным глазом, она заложила несколько крутых виражей над их головами, словно прикидывая себе меню на ужин.

— Гуен, — повторил мальчик укоризненно и раскинул руки.

Исполинская белая тень зависла над ним, мелко трепеща крыльями, точно жаворонок, и стало очевидно, что размах этих крыльев несколько шире, чем раскрытые руки его хозяина. Затем последовало неуловимое пике, и вот уже пернатое чудище заняло явно привычное место на подставленном ему плече.

— Она будет телохранителем ваших птиц, — чуть грассируя, звонко и властно проговорил мальчик. — И на нее можно положиться.

И все джасперяне склонились перед ним так почтительно, как, пожалуй, кланялись только принцессе.

И тут только мона Сэниа поняла, что никакой это не мальчик, а девушка.

Совсем юная девушка.

И недопустимо прекрасная.

III. Ущелье медового тумана

Первым из естественного шока начал выходить Юрген.

— Стамен показывал мне голограмму, — пробормотал он, — но я и представить себе не мог…

Было совершенно непонятно, относится ли это к девушке или к птице. Командор встряхнулся, как мокрый петух:

— Знакомьтесь: Таира Сиянова, в ряду немногочисленного пока потомства доктора Стамена — дочь младшая, любимая. Прямо как в сказке…

— Старшая, — мягко поправила его докторская дочь. — Тем не менее любимая. А теперь мне нужно, чтобы здесь собрались все — и люди, и птицы.

Старшие дружинники, чьи крэги отдыхали в каютах, пока их хозяева осваивали свои офиты, бросились к кораблю, спотыкаясь и налетая друг на друга. Через секунду они уже мчались обратно с крэгами на сгибе локтя.

Девушка повернулась на каблуках и очутилась нос к носу с моной Сэниа.

— Все! — повторила Таира.

Принцесса не двинулась с места.

— Сэнни, принеси Юхани, — сказал Юрг.

Мона Сэниа словно окаменела. Ей приказывали. Ей приказывали на глазах всей дружины, не говоря уже о собственном муже. И она должна повиноваться — ради Джаспера. Ради Джаспера, черт побери, королевой которого она рано или поздно будет!

Мимо протюхал Юрг, направляясь за сыном. Мона Сэниа так и стояла не шевелясь, потрясенная теперь уже не происходящим, а той нелепой, невесть откуда взявшейся мыслью, только что промелькнувшей в ее мозгу.

Да на кой черт ей королевская корона?

Кукушонок беспокойно завозился — видно, прочитанная им принцессина мысль привела и его в смятение. Но и остальные крэги вели себя, мягко говоря, нетрадиционно: они встряхивались, охорашивались, бесцеремонно разглаживая себе клювами перышки, а фиалково–голубой красавец Скюза даже по–павлиньи развернул хвост, явив до сих пор не виданные никем черные глазки с лимонными лунками.

— Пожалуйста, встаньте вокруг меня, — попросила Таира, тихонечко оглаживая свою питомицу. — Так. Так…

Подбежал Юрг с малышом. Тот выгибался, потягиваясь, — не вовремя разбудили; уже знакомые с его манерами островитяне приготовились услышать трубный рев.

— Ой, — сказала Таира, увидев сморщенную рожицу, — Юрий Михайлович, а как его зовут?

— Юхани, — сказал гордый отец. — Можно — Юшка. Девушка наклонила голову к правому плечу (на левом восседала Гуен), по–соловьиному щелкнула и показала представленному ей джентльмену кончик языка.

— Ю–ю! — позвала она.

Ненаследный принц дрыгнул голыми пятками и засмеялся.

“Если она возьмет его… — пронеслось в голове у моны Сэниа. — Хотя — что тогда?”

— А теперь постойте немножечко спокойно, — велела укротительница сов. Все замерли.

— Ррыжикррыжикррыжик… — Казалось, в горле у Таиры одновременно перекатываются хрустальная горошина и шершавый абрикос. Продолжая издавать эти странные звукосочетания, она медленно поворачивалась на каблуках, так что зоркие немигающие глаза белоснежной птицы попеременно останавливались на всех присутствующих — как на людях, так и на крэгах.

— Вот и все, — сказала девушка. — Гуен запомнила вас и будет служить любому прекрасной охраной, днем и ночью. Для того она и создана.

Было заметно, что ей уже не раз приходилось демонстрировать способности своей подопечной. Хотя — кто под чьей опекой находился?

— Может, так сразу и попробуем? — спросил Юрг. — Или она в сумерках уже не очень?..

— Она всегда даже очень, — высокомерно отрезала Таира. — Гуен, мышку заработать хочешь?

Птица встрепенулась, отчего стала раза в полтора объемистее. Сейчас все беззастенчиво разглядывали ее, дивясь черным сверкающим глазам, которые словно лежали на тарелке, устланной перьями, и страшным голубоватым когтям, сжимавшим что‑то вроде эполета из толстенной кожи, прикрепленного к левому плечу рыжей курточки с зеленым воротником, совсем как у стрелков Робин Гуда; но больше всего поражали три хохла на голове, образующие своеобразную корону, — два “уха”, как у филина, и затылочный гребень, отличающий орла–скомороха.

Если бы кто‑то из присутствующих, кроме Сияновой–младшей, разбирался в орнитологии, такое сочетание показалось бы ему просто издевательством над всем сонмом земных хищных птиц, как дневных, так и ночных. Но здесь знатоков не наблюдалось, а были только зрители в той или иной степени благоговейного изумления.

— Меня просили поторопиться. — В голосе девушки послышался упрек, к которому примешивалась легкая насмешка, — видно, перед мощью когтей и клюва Гуен приходили в замешательство сплошь и рядом.

Все присутствующие невольно обернулись к принцессе, ожидая ее решения. Кукушонок встрепенулся и поднял хохолок, что сделало его похожим на венценосного журавлика.

Принцесса выдержала паузу.

— Скюз, ты увереннее других чувствуешь себя без крэга, — проговорила она тоном, не терпящим возражений, — отпусти своего поводыря.

Скюз тряхнул своими соломенными кудрями, тщательно уложенными поверх обруча, и подбросил вверх своего голубого пернатого спутника — тот радостно взмыл в темнеющее небо, и алые лучи наполовину скрывшегося за горизонт солнца на миг превратили его фиалковый наряд в аметистово–лиловый.

У моны Сэниа сжалось сердце — на миг ей показалось, что над нею трепещут крылья ее оставленного на Джаспере крэга. Что‑то с ним?..

Но ее так не к месту возникшие реминисценции были прерваны властным кличем:

— Фу–гу, фу–гу! — И громадная птица толчком взмыла в небо, так что Таира чуть качнулась и привычно спружинила на сильных, натренированных ногах.

Крепенькая девочка, ничего не скажешь, — такой старт мог бы повалить и взрослого мужчину. Но если она обучала свое пернатое страшилище начиная с птенцового нежного возраста, то можно было если не привыкнуть, то во всяком случае приспособиться.

Гуен стремительно пошла на сближение с крэгом, как тяжелый штурмовик времен последней мировой войны, но в последний момент резко взяла в сторону и принялась описывать мягкие крути чуть ниже своего подопечного, зорко приглядываясь ко всему, что могло появиться со стороны леса, окружавшего, если не считать узкой береговой полоски, стоянку джасперян.

Жемчужно–голубое игривое создание решило, вероятно, проверить маневренность своего спутника: последовал каскад фигур такого изощренного птичьего пилотажа, что даже видавшие виды дружинники разинули рты. Изящный крэг так и вился вокруг степенно парящей снежной совы, то касаясь ее кончиком крыла, то нацеливаясь клювом прямо в хохолок, то крутым штопором уходя прямо в зенит, навстречу первым, едва–едва проклюнувшимся звездам.

Юрг вдруг хлопнул себя по бедру и захохотал:

— Провалиться мне на этом самом месте, други мои, если Скюзов пират не пытается склеить эту совушку!

Он бросил на Таиру быстрый косой взгляд и добавил уже по–джасперянски:

— Вот не думал, что крэги могут быть такими отъявленными бабниками! Смотри, Скюз, не последуй его примеру — я перед Стаменом в ответе…

Скюз смущенно зарделся, что в сочетании с льняными кудрями, подхваченными лазоревым обручем, делало его окончательно похожим на Леля с поправкой на космическое происхождение. Лель. Юрг хмыкнул — уже про себя, — припоминая, как на заре своей супружеской эпопеи открещивался от роли Мизгиря… Он обернулся к жене и поразился окаменелости ее лица. Сейчас ей смело можно было дать лет на десять–пятнадцать больше, чем было на самом деле.

— Здесь все наладилось, — проговорил он как можно мягче, — не пора ли на отдых?

Она сделала вид, что не слышала. А может, так и было?

На фоне пепельно–сапфирового неба замелькали низкие тени — вчерашняя стая то подымалась из купы прибрежных тополей, то опасливо убиралась обратно.

— Летучие мыши, — констатировала Таира.

Юрг уловил недоумение, вызванное столь нелепым для джасперян сочетанием:

— Совершенно безвредные зверьки, они и мухи не обидят!

Девушка расхохоталась звонким, чуточку гортанным смехом — от души и совсем не обидно:

— Вот уж с точностью до наоборот! Если они кого и обижают… Но если они вас смущают, для нас с Гуен это дело пяти минут. Гуен!

Команда была выполнена мгновенно — громадная птица зависла в воздухе, точно пустельга, выжидающе склонив голову вниз.

— Чакыр–ррыжж, чакыр–ррыжжж… — Звуки, издаваемые девушкой, вряд ли можно было однозначно передать буквами человеческого алфавита; во всяком случае, Юрг взял себе на заметку, что, кроме джасперианского, неплохо бы овладеть и птичьим языком.

Между тем Гуен не торопилась; она поднялась несколько выше присмиревшего крэга, потом спикировала прямо на него, вытянув лапы в роскошных пушистых штанах; в какой‑то момент оторопевшим зрителям показалось, что сейчас она вцепится своему подопечному прямо в бирюзовую спинку, но вместо этого она ударила мощными крыльями, и воздушная волна погнала крэга вниз, к земле. Еще один удар крыльев, и еще, — постепенно снижаясь, она четко загоняла вверенное ее охране существо под большой пластиковый навес. Добившись желаемого результата, она развернулась и устрашающе щелкнула клювом, как бы говоря крэгу: вот так и сиди!

Крэг сел на какой‑то бочонок и замер в полной прострации. Так с ним еще никто не обращался.

А Гуен взмыла вверх и помчалась к тополям. Несколько шумных взмахов крыльями, хохочущий вскрик — и стая летучих мышей шарахнулась в сторону и помчалась выбирать себе новую территорию обитания.

Таира удовлетворенно развела руками — прошу вас, заказ выполнен; спохватившись, бросилась к своей сумке и торопливо достала оттуда кожаный мешочек. Гуен бесшумно приблизилась и принялась выписывать восьмерки у нее над головой, так что короткие каштановые волосы девушки пришли отнюдь не в художественный беспорядок. Таира сунула Руку в мешочек и, поморщившись, вытащила оттуда за хвост жирную белую крысу.

— Держи, заслужила, — крикнула она, отшвыривая крысу подальше к бассейну и пригибаясь.

И вовремя: Гуен перешла на бреющий полет, догоняя трюхающую вперевалку жертву, потом взмыла вверх — на песке уже никого не было.

Она тактично удалилась к одиноко стоящей сосне и повернулась спиной к зрителям — вероятно, чтобы не вызывать у них чувства законной зависти.

— Фу, — выдохнул Юрг, — при ребенке..

— А вы что, собираетесь воспитывать у него какие‑то иллюзии? — искренне удивилась Таира, подымая свои и без того круто изогнутые брови. — Погоди, Ю–ю, я еще научу тебя летать на птицах! Надо будет только придумать крепления.

Кое‑кто из джасперян негромко рассмеялся.

— А почему — нет?

— Для того чтобы летать, у нас есть крылатые кони, — обронила мона Сэниа.

Это были ее первые слова, обращенные к Таире. И все отметили, что произнесены они были не без высокомерия.

Девушка пожала плечами — крылатые кони. Вероятно, она что‑то не так поняла. И это на той, неведомой для нее, планете значит то же, что на Земле — летучие мыши.

Гуен покончила с ужином и принялась чистить перышки.

— Запускайте теперь сразу двоих-, — велела Таира. — А то моя малютка сейчас подлетит и плюхнется мне на плечо. А я не успела приготовить насест.

Присутствующие сообразили, что финиш полета обязательно будет таким же убойным, как и старт. Два крэга, серый и изумрудный, устремились в небо, а Эрм и Флейж наперебой принялись предлагать их защитнице ту или иную конструкцию места отдыха, приличествующего ее характеру и габаритам.

— Ни–ни, — остановила их Таира мановением руки, не менее царственным, чем сделала бы это мона Сэниа. — Не надо ни Эвереста, ни Арарата. Ближайшая палатка мне подойдет, у входа нужно вкопать пару чурбачков покорявее да прикатить вот такой валун.

Короткий рыжий сапожок пнул нечто среднее между каменным кувшином и скифской бабой — еще один экспонат инопланетной коллекции, выброшенной из корабля.

Работа закипела.

Между тем два крэга кувыркались в потемневшем небе, ставя перед Гуен нелегкую задачу — кого оберегать в первую очередь. Но поскольку их могучая охранительница была незнакома с буридановой логикой, ей пришлось превратить траекторию своего полета в весьма удлиненный эллипс, чтобы не обходить вниманием ни одного из подопечных. Однако вскоре ей это надоело, и она мощными взмахами крыльев погнала их поближе друг к другу.

— В идеале хорошо бы иметь сразу двух сторожей, — задумчиво проговорил Юрг: — один следит за горизонтом, другой наводит порядок в коллективе…

Мона Сэниа резко повернулась к нему, буквально выхватив из его рук притихшего сына. Еще одна птица — это значит, что еще одна…

— Да, — спохватился Юрг, — давно пора кормить! Хотя спать на свежем воздухе ему было бы полезно — пусть привыкает, ему ведь на роду написано быть звездным дружинником.

Мона Сэниа слегка запрокинула голову, глядя мимо мужа на подымающуюся из озера луну. Белые сторожевые кораблики, так и не ушедшие со своего поста, казались теперь водяными жуками. Ни на одном не светилось огней — вероятно, чтобы не привлекать внимания обитателей… или пленников этого острова. Она презрительно усмехнулась; им, этим землянам, известно, что джасперянииа не удержать в плену. Выходит, они просто в это не верят? Забавно было бы продемонстрировать им обратное… Но нет. Джасперу, ее Джасперу нужны офиты. Это — прежде всего.

— Когда крэги закончат ночную прогулку, — проговорила она повелительно, — всем собраться в моем шатре. Нужно выбрать место на Джаспере, где мы устроим тайник.

Формулировка и тон приказа говорили о том, что разговор касается только джасперян.

— Владетельная принцесса, — робко заметил Ких, — а не следует ли укрыть эту диковинную птицу на корабле?

— Не следует, не следует, — раздался насмешливый голос Таиры, — нагадит.

Мона Сэниа сделала резкое движение в сторону — и исчезла вместе с сыном.

Таира, потрясенная увиденным, медленно опустилась на пятки, покачалась–покачалась и села на землю.

— Агура–мамелюк и хвост шайтана в глотку, — проговорила она мечтательно. — Мне бы такое!

— Этому нельзя научиться, сам старался, — вздохнул командор. — А вот кто тебя научил так ругаться?

— Прабабушка.

— Достойная старушка! Она у тебя кто?

— По профессии? Нет, не цирковая дрессировщица, как вы подумали. Она — ювелир. Между прочим, магистр цеха Верных фабержьеров, блюдущих чистоту ушедшего.

Торжественная размеренность, с которой она произносила это замысловатое и не вполне понятное именование, показала, как ей хочется сквитаться с джасперянами за сказочную царственность их повелительницы. Юрг вздохнул: в детстве все мы немножечко роялисты…

— Впрочем, завтра сами увидите, — сказала Таира, подымаясь с земли. — Прабабуля готовит офит специально для вашей жены, меняет цвет эмалей — говорит, обязательно требуется гиацинтовый оттенок… Кстати, как мне к ней обращаться? Сэниа… а отчество?

— У нее нет отчества.

— Это как же?..

— У отца владетельной принцессы Сэниа нет имени, — ровным тоном церемониймейстера проговорил Эрм. — Королям Джаспера не требуется имени.

— Ну дела… Но вопрос остался открытым. Что же мне, называть ее “тетя Сэнни”?

— Ох, — сказал Юрг, — только не так. Это меня ты зови дядей Юрой, оно будет соответствовать… Зови как все: мона или принцесса. Один… — он поперхнулся.

“Мона Капризуля”, вот бы подошло. Что ей ни скажи, все выворачивает наизнанку. И что на нее нашло на Земле?

Таира поглядела на то место, где исчезла принцесса, и завистливо вздохнула:

— Нет, дано же некоторым… Беати поссидэнтес!

— Что, что?

— Счастливы обладающие… Это латынь. И не от прабабушки — я усиленно занимаюсь самообразованием. Вот.

От этой наивной гордости у Юрга в глазах потемнело — такого ребенка — и отпустить в эту космическую банду! Слава богу, у них с Сэнни хоть мальчишка…

— Как говорится, в Багдаде полночь и все спокойно. Не пора ли пригласить гостью на чашечку вечернего кофе?

Вся звездная дружина скопом ринулась расставлять складную мебель и сервировать столики, поскольку чьи‑то руки и готовы позаботились о том, чтобы гости Земли и на заброшенном островке чувствовали себя не менее комфортно, чем в самом изысканном кафе Мальты. Крайне ограниченное (а с их точки зрения — просто позорное) знание языка мешало джасперянам проявить всю полноту рыцарской галантности. Юрг поспешил завладеть кофеваркой, иначе девять чашечек кофе, поданные одновременно, могли попортить непритязательный наряд гостьи.

— Только, пожалуйста, никакого мяса, — предупредила Таира, — поскольку зрение у Гуен отменное, а я не уверена, что она удовлетворится одной мышкой.

Воспоминание об ужине хищной птички, кажется, никому аппетита не испортило.

— У тебя в сумке что, портативный крысятник?

— Нет, — засмеялась девушка, — не пугайтесь. Единственная была, премиальная. Я ведь не была уверена на сто процентов, что все сойдет гладко, — нет, нет, не думайте, что Гуен могла бы на кого‑нибудь напасть без команды… Просто она приучена охранять только живых, на вертолеты там и воздушные шарики она не реагирует. Для нее они — как облака. Или дождь.

— Ну, слава богу, вертолет она не собьет! — обрадовался Юрг. — А то я начал опасаться…

— Если я прикажу — собьет. — На этот раз тон был абсолютно непререкаемым. — Только вряд ли уцелеет сама…

Бесшумно скользнув на спинку плетеного кресла, в кругу собеседников появился еще один — Кукушонок. Видимо, Сэнни отпустила его на вечернюю прогулку. Таира покосилась на него, задумчиво проговорила:

— Понимаете, Гуен могла и не принять ваших… э–э-э — крэгов, да? — за живых птиц.

Кукушонок тряхнул хохолком, но сдержался.

— Они живые. — В голосе Эрга проскользнула льдинка. — Они как мы.

— Они свободны, — подал голос обычно молчаливый Пы. — Как мы.

— Санта–кретиньера, я кого‑то обидела! — Таира хлопнула себя по лбу, потом сложила ладони и склонила голову. — Миль, миль, миль. Не знала.

— Понимаешь, крэги никому не принадлежат, — объяснил командор. — Они просто заключают контракт на всю жизнь. За определенную плату. За это их…

Он задумчиво поглядел в небо, неожиданно предложил:

— А выпустим‑ка всех, пока никакой опасности, а? Только ты, Кукушонок, останься.

Пестрая стая закувыркалась в лунном свете.

— Мне только сейчас пришло в голову, — быстро проговорил Юрг, косясь вверх — не подслушивают ли? — Нужно дождаться, пока эта сова снесет с десяток яиц, и взять их с собой на Джаспер. Думаю, что это решит проблему, как держать крэгов в узде.

— Одна беда, — покачала головой девушка. — У Гуен не может быть потомства…

— Это почему? — послышались сразу несколько голосов.

— Без специальной терминологии это не объяснить… Она — генный гибрид, помесь полярной совы с филиппинской гарпией. В природе такого не бывает, но генопластика позволяет инкубировать единичные экземпляры…

Она подняла голову и поняла, что все эти слова остаются пустыми звуками.

— Ну, просто примите как факт, что мы не жадничаем, будь у нас хотя бы десяток таких птиц, мы бы отдали вам половину. Но генопластика — дело новое, каждый эксперимент уникален, а удачи так редки!

Она обвела всех отчаянным взглядом — ну неужели не поймут? Глазища были огромные, влажные, как у жеребенка; Юрг вдруг подумал: на кого сейчас уставится, тот и погиб…

— Ты‑то хоть понимаешь? — сказала она Кукушонка так естественно и просто, как люди всегда обращаются к кошке или собаке.

— Я‑то понимаю, — ответил Кукушонок, привычно вздохнув. — Я ведь тоже поначалу считал ее ненастоящей…,

Таира даже не удивилась, услышав его голос.

— Еще и сапиенс, — сказала она. — В отличие от моей…

В центральном шатре корабля было душно — помещение, доверху заставленное контейнерами с офитами, проветрить было практически невозможно, и непривычный запах инопланетных шкур мешался с вполне однозначным ароматом свеженамоченных пеленок. Джасперяне, все как один, без крэгов, сидели кто на ящиках, а кто и просто на полу. Отгороженные от легкомысленной праздничности гостеприимной Земли, они снова чувствовали себя на войне, и что‑то было не похоже, чтобы победа легко шла в руки.

— Тренировки не дадут стопроцентной гарантии, — говорил Флейж, самый искусный фехтовальщик отряда. — Мы будем тренироваться друг с другом, а ведь у каждого из нас сейчас реакция замедлена, мы неуклюжи и не уверены в своих действиях. А очутись мы по прибытии среди врагов — и нам будут противостоять быстрые и ловкие противники, скорее всего, превосходящие нас числом.

— Ну, у меня‑то ничего не замедлено, не притуплено и не атрофировано, — мрачно заметил Юрг. — Я вас погоняю в хвост и в гриву, только держитесь.

— У тебя только две руки, к сожалению, — бросила через плечо принцесса, словно отмахнулась. — Нас — девятеро.

— Подождите недельку, перебазируемся на Тайвань, там к вашим услугам любой спорткомплекс. Таким штучкам научат…

— Неделя — это семь дней, — покачал головой всегда рассудительный и практичный Борб. — А на Джаспере каждая минута работает против нас. Вот если бы можно было как‑то перебросить все эти запасы домой, в укромное место…

— Ты же знаешь, Борб, что единственным надежным местом является подземелье, — покачала головой мона Сэниа. — Но оно со всех сторон ограждено золотом. Туда не проникнут ни наши враги, ни их крэги; но ведь и никакой предмет перебросить через золото невозможно. Оно — наш защитник и наш противник одновременно.

— Тогда единственный вариант, — хлопнул рукой по колену бывший командор. — Как только нам доставят все имеющиеся в наличии офиты, летим на Джаспер. Приземляемся у самого входа в подземелье, перетаскиваем туда поклажу, оставляем охрану и возвращаемся за теми приборами, которые сейчас изготавливаются специально для джасперян. Почему нет?

— Потому что мы приземляемся — нас ждут. Разговор пошел по второму кругу, эрл Юрген. — В голосе принцессы зазвенел металл. Похоже, ему давали понять, что он только мешает.

— Да уж, — вздохнул Скюз, лучший стрелок отряда. — Если с колена, то я еще попаду со ста шагов в орех, но даже при медленной ходьбе я промажу в тыкву.

— Не понимаю, — невольно вырвалось у Юрга, — ведь сейчас вы прекрасно ориентируетесь, но стоит вам хотя бы шаг ступить — и почему‑то наши приборы, само совершенство земной оптики, идут насмарку! Не по–ни–маю…

— Зато я, кажется, понял, — подал голос Дуз, чей офит цвета благородного вина был, пожалуй, самым пристойным из всех. — Когда мы двигаемся, все пространство слева и справа словно скручивается или выворачивается наизнанку, а земля под ногами становится покатой…

Все закивали; принцесса, единственная не надевшая пока спасительного обруча — вероятно, знак особого доверия Кукушонку, — закусила нижнюю губу, с которой все еще не сошел мерзейший синяк, след борьбы с аметистовым крэгом. Нет, завтра же с утра пораньше нужно начать осваивать офит, надо быть равной среди равных — это условие успешного восхождения на престол. Стать выше остальных позволит один, последний шаг…

— Продолжай, мудрый Дуз, — проговорила она как можно сердечнее, — ты сказал не все.

— Благодарю, принцесса Сэниа. Я полагаю, что наша неприспособленность к этим совершеннейшим созданиям обитателей Земли, этим тончайшим приборам, которые мы получили в дар так бескорыстно и в такой нужный момент, кроется вовсе не в их изъяне. Дело в том, что мы видим глазами крэгов, а у них — поглядите! — расстояние между глазами не превышает двух пальцев.

Все невольно скосились на Кукушонка — единственного крэга, допущенного на военный совет.

— Приборы же, подаренные нам, — продолжал Дуз, — заставляют нас глядеть на мир глазами землян, а у них расстояние между зрачками — целая ладонь.

— Ну, и?.. — не выдержал нетерпеливый Ких.

— Просто потребуется длительное время, чтобы приспособиться. Но мы обязательно привыкнем.

— Так это же проще простого! — вскочил Юрг. — Все вновь изготовляемые офиты нужно делать с меньшим расстоянием между зрительными датчиками! Через несколько дней каждый из вас уже получит подходящий офит.

— Несколько дней… — вздохнул Скюз.

— Нужно посоветоваться со здешними специалистами, не попортит ли это конструкцию прибора, — резонно заметил Дуз.

— Решено, — подытожила принцесса. — Завтра владетельный эрл Юрген с утра держит совет с теми, кто сведущ в этом вопросе. Теперь второе и главное: точное место нашей посадки на Джаспере — вы понимаете, что Звездная гавань исключается.

— Мне кажется, самым подходящим будет восточный выход из подземелья, на дне ущелья, — предложил Эрм. — Когда мы готовились к побегу, мы все там побывали — по одиночке, как бы невзначай, чтобы укрыться там в случае неудачи. Так что мы хорошо представляем себе эту местность и не ошибемся при переходе через ничто.

— Вход заслонен золоченой плитой с большим кольцом, но золото скрыто серой эмалью, которую не отличить от лишайника, — кто обратит внимание! Да там и нет проезжей дороги — кто туда сунется, одни облака сползают с Паучьих гор, — вставил наблюдательный Сорк.

— Прекрасно, — сказала принцесса. — Я там не была, так что во время перелета буду всецело полагаться на вас. Команду дам я, но перебросить весь мак через ничто придется вам своими силами.

Она обвела всех дружинников тяжелым взглядом, на какой‑то миг задерживая его, словно отмечая про себя: да, этот верен. И кто бы ни появился на острове их необъяснимого заточения, какие бы юные пленительные гурии ни манили их всеми чарами неизведанных утех, ни один не помедлит, когда рано или поздно, но им придется покинуть эту странную Землю.

— Последнее — уже мелочь: центральный шатер вряд ли примет дополнительный груз, а вот в малых помещениях, я думаю, еще можно будет разместить по триста — четыреста коробок. Владетельный эрл Юрген, могу ли я просить тебя совершенно точно установить, сколько еще офитов находится на пути сюда? Свяжись, пожалуйста, с теми…

Она замялась, потому что не знала, как называть призраков, с которыми общался ее супруг. Но он понял.

— Слушаюсь! — Он был уже на ногах. — Это элементарно…

От этого “слушаюсь” у нее тошнота подступила к горлу. Он не раз повторял это словечко во время общения с призраками, и каждый раз ее охватывало отвращение: так не мог говорить владетельный эрл, ее супруг, командор звездной дружины.

Так отвечал бы своему хозяину серв… если бы мог говорить.

Она раздвинула перед Юргом стенку корабля, подождала, пока хрустящие по песку шаги достаточно удалятся, и снова велела непроницаемой кожистой пленке сомкнуться.

— А теперь слушайте меня внимательно, — проговорила она, опустив голову, словно пересчитывая шерстинки белой шкуры, на которой сидела. — Может случиться так, что мое решение покинуть эту планету будет неожиданным. И тем не менее вы, как только услышите мою команду, должны будете призвать ваших крэгов, наглухо застегнуть капюшоны, как это было при перелете сюда, и занять места в своих малых кораблях. Мак до сих пор стоит единым целым, так что стартовать мы сможем в тот же момент, когда последний из вас — вы слышите? — последний из вас займет свое место.

Она увидела напряженные, встревоженные лица и заставила себя улыбнуться:

— Я не говорю, что это должно случиться непременно… Просто мера предосторожности. Аварийное предписание, которое касается только нас. Понятно?

Все было понятно. Кроме одного.

— Принцесса Сэниа, — спросил Борб, — как будет звучать команда?

Принцесса на миг задумалась.

— Вы знаете, как называется ущелье, куда мы направляемся? Оно именуется ущельем Медового Тумана. Так вот, сигналом к отлету будут слова: “медовый туман”!

IV. Синица в небе

Командорский шатер опустел. Эрл Юрген мог появиться с минуты на минуту, и надо было поторапливаться. Найти что‑нибудь в этой свалке, освещенной одним тусклым вечерним фонариком, было нешуточным делом, по рука, к счастью, сама наткнулась на маленький кинжал.

Так, теперь снять с плеч погрустневшего Кукушонка и всю верхнюю часть густых смоляных волос собрать пучком на макушке. Чем бы связать… А, сойдет узкая полоска, оторванная от пеленки.

Прядочка волос попала в узел, голова заныла от тянущей боли. Это мелочь. Нужно поторапливаться, пока не вернулся Юрг. Она попробовала остроту лезвия на ладонь, потом решительно поддела локон, спускавшийся на шею из‑за уха, и срезала его под самый корень. Наверное, так именно сервы скашивают траву для крылатых коней. Разница только в том, что здесь нужно проделать очень узенькую полосочку чистой кожи — тропинку для дневного света. Сюда ляжет холодный, чужеродный обруч, как символ союза Джаспера с этой лукавой, скрытной планетой. Она щедра на подарки — офитами, девицами–красавицами; но она отнимает мужей и держит за пазухой пестрое яйцо неминучей и ошеломляющей беды.

Пряди волос сползали по плечам, как умершие листья; в воздухе повис запах осени. Струйка крови потекла за ухом и дальше, по шее — горячая, едкая. Промелькнула странная мысль: хорошо, что она затеяла эту процедуру здесь, на корабле; ей не хотелось бы, чтобы даже один волосок остался на Земле, когда они ее покинут.

По стенке тихонечко, чтобы не разбудить Юхани, похлопали ладонью.

— Тук–тук–тук, — сказал Юрг, — впусти законного мужа.

Впустила.

— Новости неплохие: чуть больше полутора тысяч в дороге, штук двести мои сограждане оставляют себе на всякий пожарный случай, но я думаю, что они согласятся отдать и это, потому что через пару деньков уже будет готова новая партия. И пойдет конвейер… Святый боже, ты зачем себя изуродовала?

Она вернула себе на плечи Кукушонка, медленно обернулась к Юргу. Он совсем забылся, землянин. Принцесса Джаспера не может быть уродливой.

— Твои сограждане безгранично великодушны, — произнесла она царственным тоном, отметая его слова. — Когда в следующий раз будешь общаться с призраком, поставь его в известность, что Джаспер расплатится сполна. Кажется, у вас на Земле дороже всего ценится золото? Мы доставим сюда столько этого металла, сколько вместят корабли, увозящие отсюда офиты.

— Столько не поднимете, — буркнул Юрг.

— Один джасперянин может перебросить через ничто все свое вооружение и боевого коня. Два…

— Да, двух меринов.

— Два джасперянина могут перенести вместе с собой двадцать коней. Трое — шестьсот. Четверо — больше двух тысяч…

— Ух ты! Странная прогрессия. Так вы что, можете поднять целый город? Я имею в виду — наш отряд?

“Мой отряд. Только мой”, — подумала мона Сэниа.

— Разве не естественно, что жители моей планеты обладают скрытыми достоинствами, которые для обитателей других миров могут показаться диковинными? — холодно проговорила она, лукаво пряча всю горечь своего открытия, когда обнаружила, что ее муж скрывал от нее свою способность посылать голос через то же самое ничто, которым пользовались и джасперяне.

— Послушай, Сэнни, кончай обращаться со мной как на дипломатическом приеме. Скажи откровенно, чего ты хочешь?

Она подняла брови, и под шрамиком на лбу привычно затлела маленькая подлая боль.

— Большей надежности для крэгов, — сказала она после почти неощутимой паузы. — Гуен великолепна, но только для одного крэга. Ты сам говорил, что идеальным вариантом было бы два.

— Ну, идеальным, вариантом был бы мини–перехватчик с компьютерным управлением для каждого твоего гуся. Беда только, что эти перехватчики перебьют всю живность в радиусе десяти километров. Но задача уже поставлена, шесть конструкторских бюро ее обсасывают. Но ты не очень‑то надейся, — лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Эти слова мне не известны.

— Синичка — наша северная птаха, безобидная, очаровательная и несъедобная. Журавль… Это что‑то среднее между Гуен и крэгом, птица почти сказочная по причине крайней немногочисленности. Бездна изящества и никакого душегубства — за исключением лягушек.

— То есть ты хочешь сказать, что твоя маленькая Сиянова — очаровательная синичка?

Юрг живо представил себе “свою маленькую Сиянову” — ее короткие каштановые волосы, подгибающиеся книзу, арочки бровей, винного оттенка губы, маленькие и не тронутые пока ни единой сухой трещинкой…

— Вот именно, — проговорил он сдержанно. — Синица в небе. Пока ничего другого нам не дано.

— Кстати, почему ее отец был в таком тяжелом скафандре, словно собирался лететь к звездам, а она — в одежде, которую с натяжкой можно назвать вполне обычной?

— А, она же останется с нами до конца карантина, а Стамену нужно было возвращаться, чтобы самому провести все анализы. Его в скафандре мыли и облучали поди часов шесть.

— Ка–ран–тин?

— Естественно. Это — те несколько дней, пока паши эскулапы не проверят вашу — да и мою — кровь, смывы с кожи, воздух и воду из бассейна… Мало ли какая зараза.

Мона Сэниа судорожно набрала полные легкие воздуха и задержала его, пока в голове не возник пульсирующий шум. Потом тихо–тихо, словно боясь, что его украдут, выпустила его через узенькую щелочку мгновенно пересохших губ.

— Кто‑то взял мою… мою кровь?

— Да не пугайся ты как ребенок! Всего одну каплю. Этого пятнышка на руке уже не видно, ты даже не проснулась.

— Ты отдал кому‑то каплю моей крови?

— О, четыреста чертей, дернуло же меня все это тебе объяснять! Сэнни, я человек подневольный, у меня есть начальство. И если мне приказали обеспечить безопасность населения моей планеты, я обязан выполнить всю программу. Честное слово, это не унижает твоего достоинства. Мы, знаешь, из ближнего космоса возвращаемся, и то нас пропускают через воше… ну, моют — проверяют.

— Я родила тебе сына, — ледяным голосом отчеканила принцесса. — Он жив и здоров. Разве это не достаточная проверка?

— Силы небесные, да мне‑то этого достаточно выше головы! Но кроме меня…

— Когда ты прибыл на Джаспер, никого, кроме меня, не волновало, здоров ты или нет. Впрочем, меня это тоже не беспокоило. Если бы ты был смертельно болен, я просто умерла бы вместе с тобой, и все.

— Малыш, мы не на Джаспере, — проговорил он, вкладывая бесконечное терпение в каждое слово. — Кроме нас, здесь еще около пяти миллиардов людей. Многовато, конечно, но не уменьшать же это число посредством эпидемии?

— Мой народ побывал на сотнях чужих планет. Нас там убивали; мы возвращались израненные, но никогда — больные.

— Вот и прекрасно! Наши врачи только лишний раз это подтвердят. Не понимаю, почему это доводит тебя до бешенства?

Она слегка запрокинула голову, и он увидел в полумраке, как презрительно искривились губы.

— Потому, — произнесла она свистящим шепотом, — что, когда тебе сказали, что кровь твоей жены может быть ядовита, а дыхание отравлено, ты должен был вызвать этого человека на черный бой — в темноте, на звон мечей. Понял?!

Он долго молчал, потому что ответить на такие слова можно было только одним вопросом. И он его задал:

— Сэнни, ты разлюбила меня?

Ему показалось, что невидимая молния полыхнула между ними.

— О, не–е-ет… Я не разлюбила тебя. Когда разлюбишь, в душе остается пустота. А я полна горя и ненависти! Я ненавижу тебя, Юрий Брагин, за то, что ты убил моего Юрга.

Он сделал шаг вперед и с бесконечной нежностью обнял ее за плечи:

— Сэнни, помнишь, в подземелье я рассказывал тебе сказку про живую воду? Скажи только одно слово, и оно станет живой водой для твоего Юрга…

Она замерла, окаменев. Его руки, которые она узнала бы из тысяч других… Его руки, которые она полюбила с первого прикосновения… Кукушонок тихонько снялся с ее плеч и бесшумно исчез в наступившей для нее темноте. “Не жди от меня этого слова, просто владей мною, потому что я, как бы ли тосковала по этим рукам, все равно этого слова вслух не произнесу…”

Целую вечность продлилось это ожидание.

Потом руки, согревавшие ее плечи, разжались и исчезли.

— Владетельная принцесса, позволь мне удалиться.

— Ты свободен, благородный эрл.

Она проснулась с ощущением невосполнимой утраты. Сказочной красоты офит, поджидавший ее пробуждения в устланной черным атласом коробке, поразил ее, но не обрадовал. Он был устроен так, что две змейки свивались причудливыми узлами на висках, обратив друг к Другу точеные головки с черными глазками видеодатчиков. Вернее, это была одна двуглавая змея, чьи эмалевые чешуйки складывались в черно–бело–лиловый орнамент. Драгоценные камни тех же топов оживляли узор холодными искорками, но не вносили дешевой пестроты.

— Знаешь, Кукушонок, на какой‑то планете, говорят, рабам надевали ошейники как знак их подневольности, — задумчиво проговорила мона Сэииа. — Любимым рабам эти ошейники украшали драгоценными камнями… Ну, будем осваиваться. Посиди с Юшенькой, друг мой.

Она приладила обруч и почувствовала, как он цепко и властно охватил ее голову. Да, ощущение странное. Пока глядишь неподвижно, все размыто по сторонам, но прямо перед глазами все видится четко и, похоже, безупречно. Но вот стоит шагнуть, и предметы начинают перемещаться, словно вокруг тебя декорации, которые кто‑то сворачивает.

Она взмахнула руками — так и хотелось за что‑нибудь ухватиться. Нет, на виду у всех так качаться ей не пристало.

Она слегка раздвинула стеночку и выглянула наружу. Ну, все как обычно: полковник Брагин (она произнесла это про себя с каким‑то мстительным удовольствием) препирается с призраком в белом балахоне, все восемь дружинников доблестно несут караул у бассейна. Юная Сиянова, вероятно, в воде… Нет, все‑таки трудно все время замирать в полной неподвижности, останавливая даже дыхание. Дуз прав, нужно привыкать, и побыстрее, — она твердо решила не задерживаться на Земле дольше чем еще на три–четыре дня. Дипломатические визиты и экзотические экскурсии придется отложить на следующий прилет. А сейчас хорошо бы выбрать какой‑то уголок подальше от посторонних глаз — не на виду же у всей честной компании учиться ходить!

— …четвертая команда — нападение, — донесся до нее звонко–воркующий голос — чувствовалось, что юная леди с пеленок проводила слишком много времени с птицами. — Только прошу вас, никогда не пытайтесь сами командовать Гуен. Шайтан ее разберет, в каком она настроении, — а то и в глаз можете получить.

— А пятая команда? — это, конечно, Скюз.

— А про пятую команду вам вообще лучше ничего не знать. Кстати, вы обещали мне взамен кое‑что показать — или нет? Вот я сейчас слегка обсохну…

Раздался плеск, и повелительница сов, выпрыгнув из воды, выпрямилась во весь рост, стоя на бортике бассейна. Она тряхнула головой, как боевой конь после купания, и маленькая радуга поднялась над ее огненно–каштановой гривой.

Мона Сэниа тоже затрясла головой, отпрянула назад и стремительно захлопнула дверцу в стене.

Или ей это показалось, или на девушке не было ровным счетом ничего.

Подальше, подальше от всех этих земных фокусов! Вот только — куда? Единственное место, которое она совершенно отчетливо помнила, была лесная тропинка, ведущая в дом… Она потерла лоб, вспоминая слово. Нет, оно не вспоминалось, но его значение она поняла — это было то же самое, что дом Иссабаста. Солнечная поляна, и на том месте, где тропинка вливалась в нее, диковинные цветы, оранжевые снизу и лиловые сверху. Наверное, это были цветы–андрогины, не разделенные на мужские и женские соцветия и поэтому непроходяще–счастливые в своем вечном единстве…

Отогнать бы этот образ, но нельзя — ей нужно именно туда.

— Кукушонок, я в лес. Ненадолго. — Она погладила пестрые перышки. — Надо мне привыкать обходиться без тебя.

Она сосредоточилась на образе густой, не колышемой ветром травы, в которой терялась тропинка, и сделала шаг.

И почувствовала, как два пестрых зеленых плаща крутанулись слева и справа, подымая вихрь, опрокидывающий ее навзничь. Она почувствовала под лопатками упругую траву, смягчающую падение, и болотный пух едва различимых облаков поплыл над нею в непривычно высокой голубизне.

Она поднялась, села. Несколько пестрых лесных эльфов порхали над поляной, ничуть не смущенные ее появлением. В траве стоял неумолчный стрекот невидимых гномиков — как жаль, что не было времени узнать, что они там мастерили. Она раскинула руки, чтобы лучше держать равновесие, и сделала шаг. Надо же, не упала! Нечего было и мечтать сойти с тропинки в траву — там ноги безнадежно запутались бы, а она еще думала, не взять ли с собой легкий меч для первой тренировки: Нет, сегодня — только движения. Шаг с поворотом головы. Остановка, корректировка. Шаг с последующим выпадом вперед. Остановка. Прыжок назад. Остановка. Получается.

Она уже пересекла поляну и очутилась под перистыми лапами безлиственных деревьев. Древние боги, какой густой, одуряющий запах! Если бы она могла себе позволить хотя бы один день одиночества в этом заповедном лесу! Может быть, в этой тишине она и прошептала бы то слово, которое так хотел услышать от нее Юрг, и оно долетело бы до него само, даже не посланное ее древней магической силой…

Она встряхнула головой и вдруг увидела, что домик, к которому она направлялась, уже совсем близко, и если с ней был бы сейчас ее привычный поводырь, она заметила бы его уже давно.

Прячась за толстыми чешуйчатыми стволами, оставляющими на ладонях капли своей душистой крови, она приблизилась к постройке и замерла в удивлении.

Дом был сложен не из камня, как полагалось бы человеческому жилью, а из стволов деревьев; крышу покрывал толстый мох, навес над крыльцом и небольшие оконца украшала незамысловатая и местами небрежно выполненная резьба — у нее в замке за такую работу серв отправился бы на переплавку. Входная дверь была непропорционально большой, двустворчатой; сквозь медные колечки на обеих половинках этой двери была продета веточка с засохшими листьями — любому было понятно, что хозяина уже несколько дней здесь нет.

Движимая даже не любопытством, а каким‑то неведомым ранее принуждением, она поднялась на крыльцо и вытащила ветку.

Сухие листики, осыпавшись, легли у ее ног. Она приоткрыла одну створку и осторожно проскользнула внутрь. Ничего особенного, скорее сарай, чем жилье. Дощатый стол, две лавки, скромный шкафчик и полки, прогибающиеся под какими‑то фолиантами. Никакой резьбы, ковров или шкур — вероятно, здесь даже не ночевали. Недоумение вызывала только обитая медью дверца прямо напротив входа — странно, комнатка вроде бы занимала весь объем дома.

Слегка смущенная этим вторжением в чужое жилище, она обогнула стол и приблизилась к сверкающей дверце. А может быть, это не медь, а золото? Редчайший на Джаспере металл, всегда бывший знаком укрывательства чего‑то запретного?

На полированной поверхности отчетливо виднелся контур человеческой ладони. Ни секунды не раздумывая, она подняла правую руку и наложила на этот черненый силуэт. Раздалось легкое шипение, и дверца плавно сдвинулась в сторону, открыв что‑то вроде шкафа, абсолютно пустого, с гладкими голубовато–серыми стенками. Мона Сэниа ступила внутрь, и в ту же секунду пол мягко просел под ногами, и она почувствовала, что ее тихо и нестрашно опускают вниз. Спуск длился недолго, всего три–четыре удара сердца, потом ступни ощутили упругий толчок, и в тот же миг яркий свет хлынул ей навстречу, так что она невольно подняла ладони, заслоняя лицо и одновременно дивясь тому, как это в подземелье проник прямой луч солнца. Каким‑то сторонним знанием она ведала, что и здесь она совершенно одна.

Она раздвинула пальцы, прикрывающие глазки ее змеек, и огляделась. Да, это был подземный дворец. Небольшой стол, застеленный роскошной скатертью, бесчисленные висячие и стоячие полки с посудой, бутылками и книгами, прикрытые створками сверкающих стекол самых нежных оттенков. Низкий диван, ковер над которым увешан драгоценным и, судя по знакам на чехлах, магическим оружием. В другой раз ее рука сама потянулась бы к такому вот золоченому эфесу, но сейчас принцесса решительно отвернулась от любимых игрушек юности и заглянула под стрельчатую арочку.

Спальня. Еще богаче, чем эта гостиная. Нет, не то. Белая гладкая дверь — почему‑то ее притягивали именно закрытые двери. Туда. Свет еще ослепительнее, но уже не солнечного, а какого‑то безжалостно пронизывающего, лунного оттенка. Голубоватые степы, необъятная черная ванна, снова полочки, флаконы, кувшины… Стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы неловким движением не смести на пол эту хрупкую утварь, она развернулась к высокой, в человеческий рост, чеканной раме — и отшатнулась.

Потому что навстречу ей таким же образом обернулась нелепая темная фигура, плохо различимая даже в ослепительном свете. Мона Сэниа поднесла руку к поясу, где всегда находился маленький кинжал, — некто повторил ее движение. Она бесстрашно шагнула вперед — узкое смуглое лицо с низко надетой короной стремительно приблизилось и замерло, приобретая твердые очертания.

Она поняла: это диковинка дальних планет, запрещенная на Джаспере, — зеркало!

Значит, это странное лицо, которое она помнила по зыбким отражениям в стоячей воде, — это она?..

Нет, это была не она. Во всяком случае, никто не смог бы сейчас назвать женщину, замершую перед ней в холодной плоской реальности, той прекрасной принцессой, которой поклонялась вся молодежь Джаспера. Спутанные волосы, подхваченные на макушке какой‑то тряпкой, сухие морщины, бегущие вниз от уголков рта, но главное — затекший шрам на лбу, окруженный бледными мертвенными кольцами, лиловый прочерк когтей на правой щеке и лишайное пятно, сползающее с губы.

Эта женщина была безобразна.

Мона Сэниа отшатнулась, неловко нашаривая рукой свободное пространство для спасительного шага, согнулась, чтобы снова не упасть на спину, и ринулась в ничто.

…Три фехтующие пары, замершие при ее появлении. Эрм со своим крэгом на коленях. Больше никого. Нет, вдали, под раскидистым деревом, экс–командор. Похоже, хохочет, задрав голову и воздев руки. На нижнем суку два белесых пятна… не разобрать… громадная птица, прячущаяся в листве… светлая согнувшаяся фигурка пытается дотянуться до своей питомицы, но срывается, падает прямо в подставленные руки, и ее Юрг, благородный эрл, кружится, кружится, кружится с этим хрупким полудетским телом в своих объятиях…

Синица в руках.

— Дружина моя! — Голос чужой, срывающийся в хрип. — медовый туман!

V. Лукавый завет

Она сделала три глубоких вздоха, выравнивая дыхание. Почему‑то корабль сильно качнуло — она испугалась, что они сели прямо на дверцу люка. Но нет, сейчас мак стоял прямо.

— Давай‑ка не мешкать, — сказала она Кукушонку, снимая свой драгоценный обруч и оставляя его в ногах у Юха–ни, который даже не проснулся при перелете в другой мир. — Выходим с оружием!

Настороженно пригибающиеся фигуры в полускафандрах попрыгали на каменистую почву.

— Доставать коробки? — спросил нетерпеливый Ких.

— Нет. Сперва ищем вход в подземелье.

Никто не захватил фонаря, и напрасно — желтый, а скорее даже горчичный туман проносился по ущелью, скрывая его стены, но по приглушенности звуков можно было догадаться, что этот естественный проход между двумя горными хребтами неширок. Ветер с ледяным посвистом отрывал от охристой облачной массы сгустки поплотнее, вытягивая их в протяженные языки, нацеленные на невидимое, но определенно заходящее солнце; совершенно непредсказуемо эти языки сворачивались в маленькие смерчи, которые, расширяясь кверху гудящей воронкой, сливались с низкими тучами, втягиваясь в них.

Раза два в просвете между этими крутящимися столбами все‑таки проглянуло вечернее светило — рыжее, воспаленное; казалось, оно было чрезвычайно раздражено тем, что, Уходя на ночной покой, ему приходится оставлять в этом Ущелье такой непорядок.

— Солнце садится, — констатировал Сорк почему‑то удивленным тоном. Было похоже, что он сам еще не понял, что же такое его настораживает.

— Ну так ищите же! — крикнула принцесса. — И до последней возможности — не стрелять…

Подгонять дружинников было излишне — они и так метались в клубах тумана, то исчезая, то появляясь снова. Они были слишком опытны, чтобы разбиться о скалу даже в недальнем прыжке через ничто, и все‑таки у моны Сэниа тревожно заныло сердце. Один Сорк как столб застыл возле корабля.

— В чем дело? — отрывисто спросила она. — Почему ты медлишь? Каждый человек дорог!

— Солнце садится… — Казалось, он не может ухватить кончик какой‑то мысли.

— Да, да, скоро совсем стемнеет!

— Солнце садится, — уже совсем другим тоном проговорил Сорк. — Мы не должны были его вообще видеть. Ущелье Медового Тумана тянется с севера на юг.

Несмотря на цепенящий холод, мона Сэниа почувствовала, что ее бросило в жар. В висках застучало. Нет. Нет.

— Ты хочешь сказать, что это совсем другое место? — спросила она шепотом, словно опасаясь, что их услышат другие. — Этого не может быть. Крэги дали слово, а оно нерушимо. Они не могли перенести нас по своему произволу… Вспомни, Сорк, перед прыжком в ничто ты представил себе именно это место?

— Да, принцесса. Ровное каменистое дно, желтый туман, скрывающий степы. Вечер.

— Почему — вечер?

— Не знаю… В первый миг все было как‑то неопределенно, но потом в голове вдруг прояснилось, и я увидел все окружающее так четко, словно я уже был здесь. Затем мы сюда и перенеслись.

— И все‑таки этого не может быть… Поищем еще — до захода солнца, тем более что нас пока не обнаружили. Я боялась, что в первую же минуту наши крэги передадут всем своим собратьям, что мы вернулись на Джаспер, а те уж как‑нибудь поставят об этом в известность хотя бы мою семью.

— Принцесса, если позволишь сказать…

— Говори, Сорк, ты подмечаешь всегда то, что ускользает от внимания остальных.

— Мне кажется, это не просто туман… Это золотой туман. Он, как и любое золото, не пропускает никаких сигналов, и крэги просто не могли никому о нас рассказать.

— Тогда мы еще некоторое время в безопасности… Хотя зачем крэгам отправлять нас туда, где они сами оказались в ловушке? И потом, если туман — золотой, то как же мы с нашим кораблем пробились сквозь него? Перелет через золото невозможен.

— И тем не менее, принцесса, здесь пока никто не появился.

И, словно опровергая его слова, вверху раздался свист крыльев, рассекающих густую облачную массу. Летучие кони!

— Всем к кораблю! — крикнула принцесса, отправляя свой голос широким веером по ущелью.

Они появились почти мгновенно, выхватывая на бегу десинторы и вжимаясь спинами в упругую, но непробиваемую оболочку корабля. Люки, предусмотрительно приоткрытые, могли укрыть их, но такого приказа пока не было. Она бросила быстрый взгляд налево и направо, пересчитывая своих, — одного не хватало. Он примчался, тяжело топая и отфыркиваясь, самый могучий, но и самый неповоротливый — Пы, и она открыла рот, чтобы сделать ему выговор, и в тот же миг мохнатый серый ком отделился от проплывающего облака, расправил длиношерстные крылья–опахала и с надрывным мяуканьем спикировал на бегущего юношу.

Раздался скрежет — когти проехались по скафандру, не причинив ему, естественно, никакого вреда.

— Берегите крэгов! — велела принцесса. — Стрелять буду только я.

Крылатый дьявол в крайнем недоумении завис над ними, трепеща крыльями, словно прополаскивая их в тумане. Круглая кошачья морда с пастью от уха до уха, громадные когти на сгибе крыла и фосфорические глаза–тарелки делали его похожим на легендарного демона Иуфу, еще до наступления Черных Времен якобы обитавшего где‑то в горах близ Северной Ледниковой Шапки.

Ими еще кое–где пугали детей, но в них не верили.

Мона Сэниа учла, что космический скафандр придется этому чудовищу не по зубам, но оно‑то этого не знало, и, наметив себе жертву более аппетитную, нежели приземистый Пы, монстр хлопнул крыльями, так что туман разлетелся по сторонам, как пух из разодранной подушки, и неторопливо, облизываясь на лету светящимся оранжевым языком, начал снижаться над Сорком, вероятно, по жадности выбрав самого высокого из всех. Мона Сэниа перевела калибратор на веерный разряд, вздохнула — очень не хотелось обнаруживать себя — и в самый последний миг остановила руку, — откуда‑то сзади наперерез по–волчьи серому демону ринулась белоснежная земная птица, целя прямо в мерцающий глаз. Раздался удар, потом еще и еще, и две сцепившиеся в бешеной схватке тени покатились по облаку, как по земле, пока не исчезли в густом тумане.

Раздалось плотоядное уханье, что‑то громадное шмякнулось о камни, точно увесистый кусок сырого мяса, по камню заскребли когти — ни у кого не появилось и теин сомнения в том, кому они принадлежали. Непостижимым было другое: каким образом на корабле очутилась Гуен?

— Кто посмел?.. — начала принцесса и осеклась: пугливо касаясь руками скафандров, словно это были не люди, а каменные столбы, озираясь и вжимая голову в плечи, к ней подбиралась дрожащая Таира.

Она наткнулась на Скюза, вцепилась в него и бессвязно забормотала:

— Ты же говорил, что ничего не случится… Ты же обещал…

Смертельно перепуганный ребенок. И за дело. Ни грана жалости к ней принцесса не испытывала. Лживая девчонка. Такая же лживая, как и все люди Земли. Оказывается, и она умеет совершать прыжок через ничто, — иначе как объяснить, что она находилась на дальней опушке леса, а стоило только отвернуться — и она очутилась в каюте у их лучшего стрелка?

Скюз переложил десинтор в левую руку и неловко обнял подрагивающие плечики:

— Ничего и не случилось, успокойся. Просто мы на Джаспере.

Словно в ответ на его слова, из тумана донеслось удовлетворенное:

— Хо–хо! Хо–хо! — Кажется, демонятина пришлась земной хищнице по вкусу.

— Это Иуфу, реликтовая тварь, обитающая на дальнем севере, — холодно проговорила принцесса, не столько для того, чтобы успокоить девушку, сколько для общего сведения. — Я еще не уверена, но похоже, что мы приземлились не в том месте, которое намечалось. Демоны никогда не добирались до Равнины Паладинов, на которой стоят замки джасперян.

— Если принцесса позволит… — Это был Флейж, знаток всех песен, историй и небылиц. — Это существо не может быть Иуфу — те никогда не нападали на людей вот так, с воздуха. Они детским плачем заманивали странников в ледяные ловушки, и только тогда, когда жертва превращалась в кусок льда, ее… ну, в общем…

— Можешь не договаривать, среди нас… — принцесса нехорошо усмехнулась, — пугливые.

Таира сбросила с плеча руку Скюза в отпрыгнула назад, словно готовясь к драке. Миндалевидные томные глаза сузились до щелок, из которых теперь полыхал яростный черный огонь.

Мона Сэниа вскинула руку, предупреждая ее слова:

— Прежде всего я, принцесса Джаспера, намерена выяснить, почему ты очутилась без зова на моем звездном корабле?

Такой тон вполне мог довести до заикания любого. Но не повелительницу сов. Она пожала плечами и неожиданно рассмеялась:

— Шайтан меня раздери, если бы я пропустила такую возможность! Вы сами сказали, — звездный корабль. Быть рядом с первым инопланетным кораблем, опустившимся на Землю, и хотя бы не потрогать его пальцем? Ну уж нет! Так что не устраивайте вашему Скюзу царскую выволочку, я сама напросилась.

— И перелетела через ничто?..

— Через что — ничто?

Мона Сэниа открыла рот, чтобы уличить ее, — и поперхнулась. Да, если девушка владела даром мгновенного перелета, то она смогла бы это сделать.

Но вот чего она не успела бы — так это переодеться.

Хрупкая фигурка, которую кружил на руках Юрг, была вся в бледно–голубом. На Таире — привычная коричневая с зеленым куртка, такие же облегающие штаны, заправленные в сапожки. Странный амулет на шее — очень узкий флакон, подвешенный на кожаном шнурке, внутри — мельтешение крошечных снежинок. Не из корабельных ли трофеев?..

Еще не позволяя себе поверить, она проговорила:

— Но на опушке я видела птицу… и еще… кого‑то…

— А, Персифаль! — отмахнулась девушка. — Упрям и туповат. Недоучка.

— Кто — недоучка? — машинально переспросила принцесса севшим голосом, прекрасно понимая, что если сейчас кто‑то и выглядит глуповатым, то это именно она.

— Да Перс же, кто еще! — торопливо затараторила Таира. — Ведь я еще с вечера связалась с Камилом, это мой младший, передала ему пожелание Юрмихалыча, чтобы птицы были две, а он говорит — тут такое, тебе там одной нельзя, вам решено не сообщать; нужно поэтому встретиться, если что, то в охотничьем домике в полдень, но тут Юрмихалыч нас застукал, говорит — через его труп, поймаю, мол; но Камил приплыл ночью в гидрокостюме, высвистал Перса и удрал в лес, чтобы не поймали…

— Поймали.

— Значит, получит по шее. Ну да ему не привыкать. Наша прабабуля…

— Марш на корабль, — скомандовала принцесса.

Но девушка, как видно, уже освоилась — панический ужас, охвативший ее, когда она выпрыгнула из Скюзовой каютки, не был порождением горчичных вихрей и тошнотворного мява пока еще не идентифицированного демона — это была естественная реакция человеческой психики на то, чего не может быть.

Оказалось — может.

А раз может, то все вернулось на круги своя. Проявления далеко не отцовского характера в том числе.

— И не подумаю, — флегматично (зная, что это — наиболее результативный вариант) парировала Таира. — Я, между прочим, вам не подчиняюсь. И получила — то есть мы получили — четкое задание: охранять вас. Гуен! Гуен! Нажрется тут всякой дряни…

Из тумана неслышно выпорхнула сова, покружилась и, вытянув лапы в роскошных штанах, не без грации опустилась на ствол десинтора Скюза.

— Не туда, — сказала девушка и подставила плечо — Гуен заняла привычное место и принялась отряхиваться с таким отвращением, что стало ясно: дрянь была еще та.

Просто удивительно, насколько органично вписывалась эта пернатая живность в окружающий мир…

Девушка бесцеремонно раздвинула цепочку мужчин и, повернувшись, прижалась, как и они, спиной к корпусу корабля. Теперь их стало десять, не считая Гуен.

— Мы потеряли много времени, — как ни в чем не бывало проговорила принцесса. — Доложите о результатах разведки. Эрм?

— Ничего.

— Скюз?

— Раза два проглядывало небо — как ни странно, ни одной звезды или луны.

— Дуз?

— Северная стена укреплена искусственной кладкой не менее чем тысячелетней давности.

— Значит, до Черных Времен… Ких?

— Ничего, принцесса. Если бы я…

— Пы!

— Кости здоровые, вьючное животное, верно. Свежие.

— Борб?

— Ничего.

— Флейж?

— Стены ущелья гладкие, очень странно, что никаких камней, свалившихся сверху. У самого западного створа застывшая грязь, и па ней — отпечатки множества следов.

— Следов? — послышался одновременный вскрик.

— Да. Отпечатки колес и копыт, которых я никогда не видел.

— Свежие? — спросила мона Сэниа.

— От одного до нескольких дней.

— А в какую сторону следы? — вставила Таира.

— В том‑то и дело… Копыта огромные, неподкованные и раздвоены в обе стороны, и вперед, и назад.

— Как у единорога… — прошептала принцесса. — Ну, и ты, Сорк, который видит дальше остальных!

Сорк, отрешенно глядевший на выход из ущелья, еще некоторое время молчал, потом неуверенно пожевал губами и произнес в который уже раз:

— Солнце садится…

— Да, — раздраженно кивнула принцесса. — И что?

— То, что оно давно уже должно было скрыться за горизонтом. А оно неподвижно.

— И что это значит?

Сорк молчал, всем видом показывая, что решать здесь пристало только принцессе.

— А то, что мы вовсе не на вашем Джаспере! — крикнула Таира, и в голосе ее прозвучало легкое злорадство. Ну надоедает же, когда при тебе кто‑то постоянно оказывается способен на чудеса.

И никто не возразил. Все пребывали в каком‑то оцепенении, не позволяющем осмыслить происшедшее. Крэги нарушили клятву. Крэги изменили самим себе.

Или нет?

Выяснить это можно было одним–единственным путем, и мона Сэниа решилась на него:

— Скажи, Кукушонок, мы действительно не на своей планете?

Последовала пауза — пестрый крэг беззвучно обращался к бывшим собратьям. И наконец прозвучало тяжелое:

— Да. Вы в другом мире.

— В каком?

Снова пауза.

— Я не… ответа нет. Я их слышу, — прошелестел Кукушонок едва уловимо, — только когда они этого хотят.

— С каких пор крэги научились изменять своему слову? — не выдержал старший из всех, Эрромиорг.

— А вот на это они отвечают… Нет, ты не прав, Эрм. Крэги никого не обманули. Вспомни, что они обещали!

— Они обещали служить нам без обмана, пока мы будем на Земле! — запальчиво крикнул Флейж.

— Нет, — голос Кукушонка стал чужим и размеренным. — Я повторю их слова: ваши крэги будут верны вам, пока вы не решите покинуть Землю. Пока не решите.

— Пока не решите… — как эхо, повторила принцесса. — Значит, их обещание потеряло силу в тот самый момент, когда я подала сигнал: “медовый туман!”…

— Да… — слетело сверху невесомое, как перышко.

— О, джаги–браги, делов‑то, — сказала Таира. — Поехали обратно.

В воздухе повисла неловкая пауза.

— Младшая из нас права. — Мона Сэниа не была бы владетельной принцессой, не умея со всем тактом игнорировать нарушение субординации.

Разумеется, когда следовало не заметить этого нарушения.

— Но, принцесса, не окажемся ли мы снова на какой‑нибудь затерянной планете? — позволил себе усомниться в ее вердикте мудрый Дуз.

— А на этот раз мы предоставим нашим верным крэгам заслуженный отдых. На Земле нас не ждут никакие засады и боевые действия, так что мы спокойно можем воспользоваться офитами. На корабль!

Она вошла в свой шатер, даже не потрудившись отдать распоряжения относительно самовольно явившейся сюда девушки. Если Скюз ее сюда затащил, пусть он ее обратно на Землю и возвращает. Об этом даже и говорить не стоит.

Вечерний фонарик тревожно метался под самым потолком, и в его свете драгоценные камни на аметистовом обруче замерцали такими же беспокойными вспышками. Кукушонок вдруг приподнял крылья и задрожал.

— Не бойся, друг мой, — сказал мона Сэниа, — ты останешься со мной. Офит я возьму для подстраховки…

Она протянула руку к белой шкуре, где совсем недавно оставила подарок землян в ногах спящего Юхани. Обруч сверкал всеми камнями, а малыша не было.

VI. Головоногие

— Ко мне! Все ко мне! — разнесся по кораблю ее страшный голос.

Восемь джасперян как по мановению волшебной палочки предстали перед ней, па ходу выхватывая оружие. Никто из них не успел заменить своего крэга на офит.

— Ищите Юхани! Его украли!

Последовало секундное замешательство: корабль был набит коробками так, что в нем невозможно был спрятать и яйцо, а ущелье только что обыскали вдоль и поперек.

— Я приказала вам надеть офиты! Каждого, кто не будет подчиняться, пристрелю на месте!!! Неужели непонятно, что вы будете смотреть на ребенка, а крэги заставят вас видеть пустое место?

Она кричала, уже понимая, что все напрасно. Они не будут смотреть на ее ребенка. Потому что кто‑то из них уже смотрел. Смотрел на Юхани и на того, кто его уносил, — и видел лишь клубы тумана.

Потому что кончился срок обета, и теперь шла война — без правил, хотя пока и без крови. Пока.

И, словно подтверждая ее догадку, снова раздался механический голос, которым крэги через Кукушонка передавали свою волю:

— Не ищи сына, принцесса. Ты получишь его в свое время и на этой планете, если заслужишь. Если заслужите обе. Обе!

Маленькие руки раздвинули джасперян, Таира поднырнула под стволы так и не опущенных десинторов — и встала напротив принцессы, задрав подбородок:

— Ты что, собираешься им подчиниться?

Секунду назад она бы задумалась. Теперь — нет.

— Корабль — к старту! — скомандовала она. — Скажи мне, мудрый Дуз, если бы ты прятал украденное, то где бы ты это делал — на солнечном свету или в темноте?

И, не дожидаясь ответа, который был очевиден, прибавила:

— Вверх по ущелью, на восток!

Корабль мчался в сгущавшейся тьме, как громадный тушкан. После каждого прыжка мона Сэниа, лежавшая на верхних коробках и уже переставшая закрывать над собой люк, приподнималась и оглядывала окрестности.

Туман окончательно исчез. Ущелье было безжизненно, ослепительный иней на камнях и ровное свечение неба не позволили бы пропустить и камень величиною с детский кулачок. Только после десятого или двенадцатого прыжка горы вдруг расступились, и корабль завис над обширным плато. Теперь отчетливо была видна пересекавшая его дорога, широкая, утоптанная и безнадежно засыпанная легким снежком.

Дорога господствовала над этим плоскогорьем; помертвелый от холода хуторок, не светящийся ни одним огоньком, был как бы придатком при ней. Корабль опустился на поле чуть поодаль — оно было когда‑то вспахано, и, скорее всего, урожай давно собран; то, что сверху показалось хижинами, по большей части обернулось громадными штабелями бревен, умело сложенных и надежно прикрытых. Домиков насчитали только три, все они были обложены большими камнями и бревнами, окна были завешаны шкурами.

Мона Сэниа махнула рукой, упрямо продолжая полет на восток. Дорога под ними сохраняла неизменность своей ширины и какой‑то мистической точности ориентации. Ей пришло в голову, что не встречается ни реки, ни скалы, ни пропасти, которые помешали бы неведомым жителям этой планеты продвигаться вслед за солнцем — или навстречу ему? Хотя последнее было маловероятно: мороз крепчал, принцессе пришлось накинуть на себя одну из шкур, чтобы не причинить вреда Кукушонку.

Первое препятствие им открылось внезапно: это был то ли рукотворный котлован, то ли природный провал, но дорога в первый раз сворачивала и аккуратно огибала его по самому краешку. В поперечнике он достигал полета стрелы, и на противоположной стороне его что‑то шевелилось.

Наконец‑то!

Это “что‑то” перемещалось одновременно и легко, и неуклюже, как двигаются во сне порождения ночных кошмаров. Уже отсюда было видно, что он раза в два–три выше любого из джасперян и напоминает вылепленную из снега гориллу–макроцефала.

Корабль отполз в сторонку и залег за сугробами.

— Скюз и Пы, за мной! — скомандовала принцесса.

И даже не удивилась, когда на звонкую от мороза почву спрыгнули не только ее дружинники, уже надевшие свои офиты, но и Таира — без Гуен, зато с десинтором.

— У них еще с ориентацией не очень, — заторопилась она предвосхитить реакцию принцессы. — А я — то не промахнусь!

Мона Сэниа дернула уголком рта. Землянка — ни разу не держала в реках десинтор, и не промахнется!

Хотя, может, в ее отсутствие девчушку успели натренировать…

Девушка, накинувшая на себя какую‑то рыжую пелерину с капюшоном, слегка приплясывала в тоненьких сапожках:

— Мне бы пристреляться… Ведь сам напрашивается, голубь!

“Голубь” приближался по краю котлована, опираясь на длинные передние лапы и потом маленькими шажками подтягивая под себя задние. Теперь уже было отчетливо видно, что этих задних у него не то четыре, не то шесть. Непомерно большая даже для такого громилы голова состояла из одной пасти, как у кашалота, и ледяной частокол сверкающих зубов торчал из безгубого рта.

— Ну и прорва, — сказала потрясенная Таира. — Это кто?

— Снежный тролль.

— А вы откуда знаете?

— В Звездных Анналах описан.

Тролль лег на брюхо, свесив вниз задние лапы, поелозил, вероятно отыскивая точку опоры, и плавно перетек через край провала. Несколько секунд была видна его плешивая макушка, поблескивающая инеем; потом и она скрылась.

— Я бы таких стрелял за одно уродство, — неожиданно изрек Пы.

Таира оттопырила нижнюю губу и глянула на него с нескрываемым презрением.

— Скюз, останься, а мы поглядим вниз, — сказала мона Сэниа.

— Одного вроде бы достаточно…

— Там может быть вход в подземное царство, — проговорила принцесса так, словно это было чем‑то совершенно обыкновенным. — Ведь эта дорога ведет же куда‑то?..

Но вниз дорога не вела. Котлован был неглубок и наполнен плавающими, как медузы, сгустками тумана. В этом киселе бродили тролли, разинув страшные свои пасти; время от времени — вероятно, когда они наполнялись студенистыми комками — пасти захлопывались, из каких‑то отверстий, может быть, даже из ушей, вырывались струи пара, и тролль, свернувшись и превратившись в снежную горку, замирал в чревоугодническом экстазе. На него забирались собратья–тролли — он не шевелился. Конечно, перебить их было бы делом нескольких минут, но ничто не говорило о том, что чудовищные твари охраняют какой‑то вход. Это было пастбище монстров, и все.

А дорога, обогнув котлован, снова выпрямлялась и уходила в снежную пургу, через которую не смогло бы пробиться ни одно живое существо. Корабль подлетел поближе, но между льдистыми смерчами полыхали лиловые молнии такой устрашающей силы, что стало ясно: путь на восток закрыт.

Мона Сэниа сцепила пальцы и, низко опустив голову, коснулась их лбом, где тотчас же привычно заныл шрамик от удара аметистового клюва; тихонечко повторила:

— Если прятать украденное, то где — в темноте или на свету?

И мудрый Дуз, промолчавший в первый раз, теперь осмелился предположить:

— А что, если царственного младенца и не думали прятать? Если его похищение было нужно только для того, чтобы выманить нас из ущелья?

— Благодарю, Дуз! Назад, на прежнее место!

Теперь они мчались обратно, следом за солнцем. Наконец ущелье осталось позади, сменившись широкими террасами предгорья. Весной, наверное, их покрывали душистые травы, вспоенные горными ручьями, но сейчас это был лишь обесцвеченный солнцем и ветром сушняк, не годный даже на корм скоту. От него даже не пахло терпкой многообещающей осенью, — единственный запах, долетавший до корабля, нес с собой гарь и тлен.

И лишь дорога была прежней — широкой, прямой, испещренной следами. И безжизненной. Поэтому, когда они наткнулись на первый свежий костяк какого‑то крупного животного, мона Сэниа обрадовалась, словно встретила живого человека.

Это‑таки был единорог. Шкура с пего была аккуратно снята и мясо срезано с костей, а где еще что‑то оставалось, там поживились любители падали. Короткий рог отходил от нижней челюсти и плавно загибался вперед, но на конце побурел и был порядком притуплен, словно им всю единорожью жизнь подкапывали корни растений. Широкие копыта, изрядно стертые и все в трещинах, неопровержимо доказывали, что это всего лишь тягловая скотина. Серая дымчатая стая маялась поодаль, летучими кенгуровыми прыжками перемахивая через многочисленные пни; повадки изобличали в них стервятников.

Мысль о срезанном с костей мясе заставила Таиру прикинуть, что с момента завтрака минуло уже порядочно часов.

— Может, я подстрелю кого, для тренировки? — предложила она уклончиво. — А кстати, и на обед.

Мона Сэниа удивленно вскинула брови — думать о чем‑то, кроме поисков Юхани? Она даже не потрудилась ответить. Все ее существо было охвачено неистовым вихрем — вперед, вперед, навстречу этому одурелому солнцу, которое приклеилось к шафранному небу с твердым намереньем провисеть так до скончания веков.

— Впереди поселение, — сказал зоркий Скюз.

Корабль ринулся в вышину и завис над горсткой крошечных хибарок. Суетливые, как муравьи, существа метались между ними, а поперек дороги лежало что‑то огромное, четырехугольное. На неизменно прямой дороге у самого горизонта виднелось что‑то вроде стада или каравана, — клубы пыли, одинаковой на всех планетах, не позволяли судить даже о его численности.

— Сперва — это, — велела мона Сэниа, указывая вниз. — Укроемся за рощей.

Чудом уцелевшая от повсеместной вырубки купа деревьев скрыла корабль, и принцесса ринулась было к выходу, по Эрм поднял ладонь кверху и потом приложил ее к сердцу — знак важной и убедительной просьбы.

— Говори! Я тороплюсь.

— Владетельная принцесса, позволь на этот раз первым пойти кому‑то из нас. Стая, которую мы видели, многочисленна и может оказаться опасной. Если учесть непредсказуемую реакцию жителей деревни, то разведчики могут очутиться между двух огней.

— Разве я этого когда‑нибудь боялась, Эрромиорг?

— Нет, принцесса. Но когда мы найдем ненаследного принца, ему в первую очередь понадобится мать.

На какой‑то миг мона Сэниа дрогнула.

— Шайтаны–вавилоны, чего мудрить‑то? — вмешалась, как всегда, Таира. — Пойдем мы с Гуен, уж она‑то никаких шакалов ко мне не подпустит!

— Разумно, — неожиданно согласилась мона Сэниа. — Кукушонок, земная птица тебя прикроет. Постарайтесь залечь где‑нибудь на крыше — у них могут быть луки или арбалеты.

Таира с сомнением покачала головой: хотела бы она знать, как это заставить сову “залечь на крыше”. Ну, там будет видно. Она вскочила, натягивая на голову капюшон своей меховой пелерины и завязывая на шее болтающиеся лапки.

— Нет, Тира, только птицы.

Девушка возмущенно фыркнула, даже не обратив внимания на то, что из ее имени исчезла одна буква. И удивилась, как сурово и торжественно глядят на нее джасперяне — они‑то поняли, что это не было простой оговоркой.

Земная девушка получила боевое имя.

Она посадила Гуен себе на руку, поднесла к отверстию в потолке командорской каюты и шепнула:

— Ну, сестричка, не опозорься — за это пестрое полотенце с хохолком ты отвечаешь не только головой, но и всеми потрохами. Давай, ррыжик–ррыжик–ррыжжжжж…

Подгоняемые воркующими звуками, птицы канули в золотой закатный свет. Не набирая высоты, Кукушонок пошел плавной дугой над чахлым кустарником, огибая деревушку. Мона Сэниа нервно поправила обруч — как она завидовала зоркости Скюза! Между тем Таира выбралась на выпуклую крышу корабля, уселась скрестив ноги и поплотнее закуталась в огненно–рыжий мех.

— Так, — сказала она, примериваясь к жалкой кисее пожухлых листьев, которые скрывали их от любознательности аборигенов. — Обе наши ласточки на крыше… Самой высокой, так что от них ничто не ускользнет. Но я и отсюда вижу: грузятся на телеги. Прыгучие шакалы, между прочим, тоже там, вьются между людей, как собачонки.

— Так это люди!

— Ну, а кто ж еще? Серые какие‑то, грязные, наверное. Длинноногие. Кто в чем. Те, что верхом, покороче и побогаче — блестит на них что‑то. У той халупы, что на отшибе, очередь устроили, рвутся туда… Одни безлошадные. Хотя что я — не кони это… С рогом. Свалка. Ничего не разберу. Кто‑то кнутом орудует. Дома законопачивают. Так, разобрались: одни прорвались в халупу, других погнали к телегам. Отъезжают. О, и наши касатки возвращаются. Все.

Она не сказала, что на обратном пути Гуен несколько раз камнем падала в кустарник и догоняла Кукушонка, удовлетворенно пощелкивая клювом. В конце концов, это ее личное совиное дело. Тутошнюю мышку она заслужила.

Кукушонок скользнул в каюту с таким грустным видом, что и без слов стало ясно: маленького Юхани в поселке не обнаружилось.

— Все, что можно было видеть отсюда, мы знаем, — упавшим голосом проговорила мона Сэниа. — Расскажи о детях.

— Дети все серокожие, как и взрослые. Черноволосые. Твой сын, принцесса, выглядел бы как свежее яйцо среди черных камней. Его там нет. Двух младенцев занесли в отдаленное строение и положили вместе с немощными стариками. Двери закрыли, а крышу разобрали, так что они остались там под открытым небом. Все лежат и улыбаются.

— Говори про детей, что в обозе!

— Младенцев поместили в сумки к прыгунам, по двое–трое. Постарше сели на телеги, поверх всякого скарба. Все в открытую, никаких мешков или сундуков. Видно было хорошо. Прости, принцесса.

— Постой, какие прыгуны? Серая стая?

— По–видимому, да. Они ручные. На брюхе сумки, для человечьих младенцев.

— Ну, сумки совсем для другого, — вставила Таира. — Значит, по окрестностям они шастают только так, подкормиться. Видно, туземцы вместо собак приспособили этих кенгуру…

Мона Сэниа подняла ладонь, как бы отсекая все, что не касалось того единственного, что сейчас поглощало ее целиком:

— А всадники? Могли же они спрятать что‑то в свои сумки?

— У них не было сумок. Только оружие.

— Какое? — не удержался Флейж.

— Длинные ножи, рогатки и кнуты.

Кое‑кто из джасперян позволил себе ироничный смешок.

— Позволь заметить, принцесса, — решился Дуз.

Короткий кивок.

— Появление белого ребенка среди этой серокожей голытьбы было бы воспринято как чудо. А чудеса вызывают переполох. Здесь же мы видели только обычные сборы…

— Мудро. Благодарю, Дуз. Мы ошиблись, выбрав путь на восток, и потеряли время, за которое вперед ушел караван — его было видно сверху. Теперь его нужно догнать и остановить любой ценой — Юхани может быть только там.

— Кстати, и этот табор тронулся, — подала сверху голос Таира, снова вылезшая на крышу. — Последние телеги через сарай проползли.

— Какой сарай?

— Ну, который поперек дороги.

— Мне показалось, что это что‑то вроде молельни, — застенчиво проговорил Кукушонок. — Там стены все исписаны да изрисованы, лампы не горят, но пахнут… Там пусто.

Мона Сэниа одним прыжком очутилась рядом с девушкой. Выпрямилась во весь рост. Длинное и узкое строение, скорее непомерной протяженности ворота, чем сарай без передней и задней стенки, перекрывало дорогу так, что из поселка можно было выехать только через них. Одновременно под их перекрытием могли находиться телеги четыре, не менее. Сейчас последняя арба этого маленького каравана выползла на закатное солнце; замыкали же обоз два всадника, похлопывающих рукавицами, — от них порскал дымок, словно они только что гасили огонь.

Обе женщины невольно переглянулись, ужаснувшись одновременно пришедшей мысли: именно в таких местах совершаются жертвоприношения…

— Дуз и Сорк! — крикнула мона Сэниа — даже в такой момент она не ошиблась, выбрав самого мудрого и самого наблюдательного.

Они появились у восточного входа ритуальных ворот, нимало не заботясь о том, что караван отошел от ведущего на запад отверстия не более чем на пятьдесят шагов. Если бы кто‑нибудь из туземцев обернулся, то, скорее всего, они приняли бы эти темные фигуры в невообразимом облачении за демонов надвигающейся ночи.

Но страх принцессы был напрасен: узкий длинный коридор, сложенный из громадных камней и перекрытый стволами деревьев, был пуст. Где‑то на высоте поднятой руки шли неструганые полки, уставленные чадящими, только что погашенными светильниками и странными предметами, напоминающими ежиков. Мона Сэниа подняла руку и задумчиво оглядела странную игрушку: глиняный шарик величиной с кулак был утыкан птичьими косточками. Чуткие ноздри уловили даже запах жареной курицы. Хотя — откуда здесь взяться птичнику? Скорее это останки степных ящериц.

И если это — подношение здешним богам, то остается только благодарить судьбу, сделавшую аборигенов идеалом кротости.

Она повернулась к солнцу спиной и пошла к выходу, не обращая внимания на бесчисленные иероглифы, вкривь и вкось испещрившие стены.

Теперь оставалось последнее: караван, пыливший на горизонте.

Первыми ушли в вышину Гуен с Кукушонком — им было приказано следить за тем, чтобы кто‑нибудь не скрылся в пожухлой, но еще высокой траве. Затем перед самым носом у двух унылых единорогов, трусивших во главе колонны, выросли двое самых высоких из джасперян — это были Скюз и Сорк.

Веерный разряд десинтора в воздух — и всадники, и тянувшиеся за ними босоногие переселенцы уже глотали дорожную пыль, лежа на брюхе. Теперь над дорогой возвышались лишь плохо оседланные одры с единственным клыком, загнутым вниз, да десяток крупных мышасто–серых кенгуру, пружинисто покачивающихся па мощных задних лапах, — только сейчас стало видно, что все они на длинных ременных поводках.

Из брюшных сумок выглядывали замурзанные мордочки малышей, еще не научившихся пугаться инопланетян.

Мона Сэниа, наблюдавшая за ходом операции с окаменелого термитного домика, судорожно сглотнула слюну, спрыгнула на жесткую стерню и пошла на дорогу, волоча по пыли край плаща.

Дальше все шло строго по сценарию, который был разработай буквально за пять минут. Раздвинув Сорка и Скюза, принцесса встала между ними. Взмах рукой — и по обеим сторонам дороги легли громадные стволы деревьев, самые крупные, которые смогли выбрать Ких и Пы на перекрытии ритуальных ворот. Оба дружинника для большей убедительности дали по рассеянному разряду вдоль бревен, чтобы показать, что бегство с дороги в поля невозможно.

Появившиеся за спиной арьергарда Эрг и Борб пальнули в воздух, дабы закрепить ощущение того, что вырваться из окруженного каравана можно только в потусторонний мир.

Дуз и Флейж пока стояли на крыше корабля рядом с чрезвычайно раздосадованной Таирой, которой было ведено не покидать своего поста и ждать первых раненых. Да, уже в который раз джасперяне горько жалели, что бежали с родной планеты в поясных скафандрах — Гэль именно за это и поплатился.

Да и от варваров хорошего ждать не приходилось: их приемы всегда оказывались подлыми и непредсказуемыми.

Между тем мона Сэниа нагнулась, выхватила у лежавшего стражника кнут и пинком подняла его на ноги. Диспропорция его тела вызвала бессознательное отвращение, по принцесса не позволила и секундной задержки, чтобы это ощущение проанализировать. На лбу чернела волосяная повязка с узлом посередине, серые глаза полузакатились от ужаса, лицо то ли посерело, то ли никогда не имело теплого телесного оттенка.

Да, Юхани должен отличаться от них, как…

Она оборвала мысль, не позволяя себе расслабиться. Руки стражника были пусты, за спиной — никакой сумы. Она подтолкнула его кнутовищем — проходи. Скюз поймал единорога за нечесаную гриву, пустил следом за хозяином.

Флейж и Дуз переглянулись — настала их очередь: за теми, кто теперь оказывался за спиной у принцессы, тоже нужен был глаз. Шагнув с шатровой крыши, они очутились на подогретой закатом дороге.

— Топай и не оглядывайся, — проговорил Флейж, шлепая по крупу первого единорога. Стражник ударил его пятками в бока (стремян, как видно, здесь еще не изобрели — надо будет подарить им новшество!) и понесся вперед, забыв о всех своих воинских обязанностях. Скоро за ним последовал и второй.

Вот и настала очередь пеших. Сорк по одному подымал их с земли, подводил к принцессе. На поводках, намотанных на руку, следом потрюхивали сумчатые носильщики. Мона Сэниа жадно вглядывалась в темные личики — в конце концов, замазать глиной такую мордашку ничего не стоило. Но темно–серые, как дымчатый топаз, глаза, иссиня–черные кудряшки и смоляные валики бровей подделать было невозможно.

Пропуская мимо себя последнего кенгуру, тщетно пытавшегося укусить Сорка за локоть, мона Сэниа со щемящей болью вспоминала золотую головенку сына, светящуюся, как маленькое солнышко. Глаза у Юхани были пока молочными, неопределенно–голубоватыми, но она надеялась, что к году они станут материнскими, приобретя колдовской гиацинтово–лиловый оттенок. И ни с чем не сравнимая нежность розовой младенческой кожи… Нет, если бы ее сын был в этом караване, его везли бы как редчайшую драгоценность.

— Малышей больше нет, — негромко заметил Скюз. — На телегах уже постарше.

Но перед телегами находился еще некто, несомненно, не последний в этом караване. Его расписное, хотя и протертое почти до дыр седло, сплетенные из разноцветных ремешков чехлы для оружия и главное — две лубяные корзиночки, укрепленные на переднем выступе седла, говорили об этом. Корзинки были слишком малы, чтобы вместить ребенка, но в одной из них кто‑то шевелился. Кажется, белый цыпленок.

Этого тоже пришлось отправить в дальнейшее странствие после самого беглого досмотра — ни сумок, ни ящиков.

Настала очередь телег. Все, что было навалено на них без малейшего разбора, представляло собой самый убогий скарб — тряпки, чаши, горшки. Что‑то вроде тыкв, связки крупных стручков. Прямо на всем этом — детишки, сжавшиеся в комок, все с густыми черными челками. Пожилые туземцы, придерживающиеся за край телег. Сейчас, когда надежда уже почти оставила ее, мона Сэниа позволила себе разглядеть их.

Теперь стало ясно, что именно вызвало в ней такую гадливость: их ноги. Громадные, голенастые, они, казалось, начинались прямо от груди. Сравнительно небольшое тело с недоразвитыми руками служило как бы придатком к этим широкостопым опорам. Голова не была крупнее обычной джасперянской, но смоляные волосы и нависшие брови, такие длинные, что их приходилось зачёсывать назад и вместе с волосами собирать в один пучок, создавали ощущение массивности; одним словом, их можно было смело окрестить головоногими. Правда, если бы их хорошенько обучить, то удалось бы сколотить целый легион вполне приличных солдат — упорных, выносливых…

Одновременно мелькнула мысль: а ведь и мои неплохо справляются без крэгов, только на очень придирчивый взгляд можно отметить некоторую замедленность реакций. Она помахала ладонью, чтобы глотнуть свежего воздуха в этой невообразимой пыли и поторопить последние две телеги, как вдруг увидела, что на предпоследней лежит бесформенный мешок. Телега дернулась, и она отчетливо увидела, как в мешке что‑то шевельнулось…

С коротким криком она рванулась вперед, не рассчитав, что при таком стремительном движении слева и справа вздыбятся так и не преодоленные зрительные миражи, оступилась в этой круговерти пространства и почувствовала, что падает. Сорк, Скюз и Ких бросились к пей, и этой мгновенной заминки было достаточно, чтобы все стражники, как по команде, развернулись и, натягивая меховые рукавицы и выхватывая здоровенные рогатки, устремились на пришельцев.

Головоногие полезли под телеги.

И тут Кукушонок не выдержал, сорвался с высоты, на которой они с Гуен парили над караваном, и помчался на выручку к своей хозяйке. Вот тогда и началось уже настоящее столпотворение.

VII. Город грядущей зимы

Первыми бросились врассыпную стражники. Успев стрельнуть в толпу какими‑то несерьезными орешками, они теперь удирали кто вперед по дороге, а кто и прямо по полю, отчаянно лупя своих одров, запинающихся на высокой стерне. Некоторые выпрыгнули из седел и мчались, обгоняя верховых — ноги и у них оказались под стать чемпионам по спринту.

Туземцы помоложе отбежали в сторону и зачарованно глазели на громадных птиц, которые кружили над сбившимися в тесную группу пришельцами. А вот все, кто постарше, впали в какой‑то необъяснимый экстаз: они забирались на телеги, простирали серые, высушенные солнцем и невзгодами руки к небесам и протяжно, зазывно голосили.

Скюз приподнял лежавшую в пыли принцессу, на которую уже никто из аборигенов не обращал ни малейшего внимания, тревожно всмотрелся в искаженное отчаяньем и надеждой лицо:

— Принцесса, ты невредима?

Она оттолкнула его:

— Нет, не я — там мешок… Мешок на телеге…

Ких рванул пыльную ветошь — громадные теплые лепешки посыпались на дорогу.

— Все… — прошептала мона Сэниа. — Больше искать негде. На корабль!

Таира, наблюдавшая за происходящим с покатой крыши корабля, который она воспринимала скорее как перелетный дом джасперян, никак не могла привыкнуть к тому, что вот она видит их метрах в ста на дороге, а миг — их голоса уже раздаются внизу, в командорском шатре. Она еще раз глянула вдаль: только что голосившие, как на похоронах, туземцы рассаживают детишек по телегам, подбирают упавшее, опасливо поглядывают на стражников. Не прошло двух минут, а караван уже принял свой прежний вид. Но с места никто не трогался. Все зачарованно провожали глазами птиц, пеструю и белоснежную, исчезающих в облаках, чтобы не привлечь внимание к кораблю. А потом из самой середины каравана вылетела маленькая птичка пронзительного канареечного цвета. Она помчалась вперед над самой дорогой с такой скоростью, что взмахов крыльев нельзя было не то чтобы различить — даже заподозрить. В первый момент Таира приняла ее за стрелу или даже тусклую ракету. Прошло несколько секунд, и крошечное желтое существо стало невидимым на бурой дороге.

И тогда караван двинулся дальше. Таира, распластавшись на крыше, свесила голову и уже собиралась высказаться насчет обещанных раненых, но в шатре стояла такая гнетущая тишина, что она воздержалась.

— У кого есть предложения? — каким‑то чужим, осипшим голосом спросила мона Сэниа.

— Предложений нет, — сказала Таира, глядя сверху через потолочный люк. — Есть маленькое наблюдение: они послали вперед птицу. Или крупное насекомое. Думаю, с донесением.

Мона Сэниа порывисто вскочила:

— Значит, впереди на дороге есть еще кто‑то! Вверх!

Таира едва успела скатиться на ящики, достающие почти до потолка. Липкая влажность облака хлынула в каюту через люк, который теперь даже не трудились перекрывать. Хм, а если бы она со страху слетела с крыши на землю? Парашютов на Джаспере, похоже, еще не изобрели.

— Дорога… Наши страдальцы… — Это Флейж, он сдвинул белую шкуру в сторону и теперь через прозрачный пол каюты рассматривал проплывающую под ним вечернюю равнину. — Нет, с такой высоты никаких птиц не разглядеть.

— А серый массив слева? — подал голос Эрм.

— Деревня? — С отчаянной порывистостью мона Сэииа так резко наклонилась вперед и вниз, что снова не рассчитала всех особенностей своего нового зрения и ударилась лбом о прозрачный пол. Зазвенел, как брошенный в ножны меч, драгоценный обруч. Крошечный сверкающий кристалл александрита покатился, как удирающий от воробья жучок, по теплой поверхности.

— Нет, это или уже оголившийся кустарник, или свалка обрубленных ветвей — видите, опять пошли сплошные штабеля бревен. Лесозаготовки, — спокойно констатировал Сорк.

Как они все спокойны!

— Вот чего не понимаю, — изумился Ких, — то для кого они это готовят, если на восток — безлюдные снега, а местные все подались на запад?

Ах, не важно, это абсолютно безразлично, что и кому. Они смотрят вниз и видят всего лишь выгоревшее на солнце поле возможного боя. Они несут своей волей и природным умением чуждый этой планете корабль, и для них это — всего лишь разведка. И никто, ни один из них не знает — не умом, а онемевшим от горя сердцем, — что это такое: искать сына, затерянного в необозримых просторах чужого мира.

— А ведь это город, — немного удивленно проговорил Флейж. — И еще какой!

По обе стороны дороги, обхватив ее, как щупальцами, причудливыми извивами улиц, залег бесформенный спрут первого виденного ими большого города. Сходство довершали два круглых глаза: голубой — по левую сторону, красновато–кирпичный — по правую.

Похоже, что левый на деле был водоемом с еще зеленеющими кустиками по ободу и многочисленными пестрыми пятнышками шатров или палаток. Поселение кочевников с рынком и общественной баней под открытым небом?

Второе, черепично–рыжее, пятно явно было крышей какого‑то центрального комплекса, дворца или храма. Если где и искать, то именно там. Вопрос — как туда пробраться?

— Что тут мудрить? — не выдержала томительной паузы Таира, успевшая припомнить все старинные ковбойские записи, которые они втихаря от остальной семьи просматривали на пару с прабабушкой. — Садимся прямо на крышу этого культурного центра, берем “языка”, птицы подстраховывают…

— Чтобы сесть, нужно прежде всего снизиться настолько, чтобы хорошенько эту крышу рассмотреть, — наставительно заметил Эрм. — Мы можем переноситься только в то место, которое представляем себе до мельчайших подробностей.

— Значит, пойти туда — не знаю куда… — Возможно только в земных сказках.

— А наши пернатые уже учинили один переполох, — неодобрительно покачал головой Борб, не терпевший неурядиц.

— Прекратите дебаты, — жестко произнесла мона Сэниа. — Садимся, как всегда, поодаль вон за тем холмом. В город пойду я одна. Флейж, ты прикрываешь, но издалека, с какой‑нибудь крыши. По возможности без стрельбы.

Она поднялась с пола и выпрямилась, закутываясь в свой белый мех.

— Ну нет, — сказала Таира, — так не пойдет — слишком царственный вид. Где тут у вас зеркало?

Последовало недоуменное молчание.

— На Джаспере зеркал не бывает, — проговорила мона Сэниа, сбрасывая на пол лилейное великолепие и тем самым безоговорочно принимая замечание девушки. — А так?

Простой черный плащ с капюшоном скрадывал нездешние пропорции тела и отбрасывал на лицо тень, которая вместе с природной смуглостью делала принцессу неотличимой от местных варваров.

— Так сойдет, — кивнула Таира. — Еще бы темные перчатки, и настоящая туземка. Только старайся, чтобы ресницы были полуопущенными, а то глаза у тебя полыхают каким‑то лиловым светом, как у…

Она вовремя прикусила язык — лиловым отсвечивали глаза ее рыжего спаниеля, оставшегося дома.

Мона Сэниа слушала ее так внимательно, как, пожалуй, пи одного своего дружинника.

— Благодарю тебя, Тира. Береги птиц. Похоже, они здесь играют какую‑то особую роль. Ну, Флейж…

— А я? — возмутилась ее собеседница, ободренная царственными знаками внимания. — Я что, опять должна ждать несуществующих раненых?

Вот теперь из глаз принцессы действительно полыхнули молнии: от нее эта девочка ждала объяснения своих действий? Сейчас не время. Время наступит тогда, когда станет ясно, что имели в виду крэги, в своем послании подчеркнувшие: когда вы обе заслужите…

— А вы берегите ее, — легкий поворот головы к остальным дружинникам и едва заметный кивок в сторону девушки.

Этому она научилась с детства: быстрее всего выполняются приказы, которые отдаются шепотом.

— Ну, тогда еще один совет. — Как и все балованные дети, Таира автоматически оставляла за собой последнее слово. — Если хочешь что‑нибудь узнать в незнакомом городе — спрашивай уличных мальчишек.

Спрашивать… Мона Сэниа подавила вздох — если бы еще знать язык, на котором эти мальчишки говорят!

Корабль несколько неуклюже приземлился за бесформенным холмом, на деле оказавшимся развалинами замковой башни. От нее, охватывая город бесполезной теперь защитной дугой, тянулись осевшие замшелые стены. Вниманием здешних туристов они явно не пользовались.

— Без моего голоса — ни шагу! — резко бросила принцесса.

В следующий миг ее в командорской каюте уже не было. Тень ее скользнула по каменной осыпи, следом черным крылом чиркнула вторая — Флейжа. И все. Оставалось ждать.

— Не по–ни–маю, — проговорила Таира, ударяя кулачком по колену на каждом слоге. — Не понимаю главного: зачем все это? Охмурили, притащили, напугали, посулили… ну и что?

— Возможно, нашими руками хотят что‑то достать, — пожал плечами Борб.

— Или придавить кого следует, — буркнул Пы.

— Не исключено, что в столь некорректной форме нам предлагается что‑то увидеть, — предложил гипотезу Сорк.

— Да нам просто морочат голову, чтобы не пустить на Джаспер! — воскликнул Скюз.

— А может..

— Тише! — поднял руку Эрм. — Или мне показалось?..

Нет, голос принцессы пока еще сюда не долетал.

А она шла по окраине города, дивясь тому, как мало он отличается от старинных городов Джаспера, чьи руины лежали к югу и северу от Равнины Паладинов. И здесь па массивных, вековечных фундаментах из плохо отесанных камней высились двухэтажные домишки кирпичной кладки, только улицы были непомерной ширины и повсеместно сохранили следы недавно убранных шатров и палаток. Это был город, предназначенный для того, чтобы постоянно принимать бесчисленные орды кочевников. Судя по количеству пней, в недалеком прошлом он был городом–оазисом.

Сейчас эти улицы обезлюдели, но отнюдь не хранили следов поспешного бегства — ни мусора, пи хлопающих дверей, ни летучих пожаров, детищ брошенных очагов. Отсюда уходили привычно.

Наконец впереди закурился дымок, ветер донес запах перекисшего теста. Многоярусная крыша нависла над примитивными хлебными печами, и голоногие туземцы в чистых одеяниях грузили на телегу, выстланную белоснежным рядном, горячие караваи, перебрасывая их из руки в руку. Один из них, ожегшись, видимо, совсем нестерпимо, выронил хлеб, расколовшийся на твердой глинистой почве; из неровных половинок вырвался душистый пар, растекшийся по окрестным улицам зазывным ароматом тмина. И тотчас же из‑за каменного завала выскочил человечек, юркий, как пичуга. Он схватил половинку каравая и исчез за ближайшим углом.

Мальчишка? Карлик? Не важно. Главное — не упустить.

Мона Сэниа бесшумно двинулась за ним. Юркая фигурка уже миновала перекресток, направляясь к центру. Там маячили туземцы, поглощенные суетой сборов. Малыш по–птичьи скакнул на высокое крыльцо и исчез в глубине приземистого дома.

Мона Сэниа огляделась — никого поблизости. И дом безлюден — Она ступила на крыльцо, подняла кожаную завесу и очутилась в полутемной горнице. Человечек сидел на столе и так беззаботно болтал длиннющими ногами, что не осталось сомнения — это ребенок, по–джасперианским меркам, лет десяти. Он отломил от краюхи кусочек, кинул в рот и потянулся, расправляя щуплые плечики.

И тут увидал принцессу, неслышно приблизившуюся к нему.

Рот его непроизвольно раскрылся, непрожеванный кусок упал на колени. Ребенок цепко, не глядя, поймал уроненное, кулачок сжался. В широко раскрывающихся под нечесаной челкой глазах затеплилось немного страха и бездна изумления.

— Хо сибилло? — А голосок был девчоночий.

Мона Сэниа превозмогла брезгливость и, протянув руку, погладила девочку по голове.

— Я — Сэнни, хо?.. — повторила принцесса.

Контакта не устанавливалось. Надо было взять с собой Сорка или…

Она поспешно сдернула с себя плащ, накинула ребенку на голову. Шагнула назад, возвращаясь на корабль. Дружинники, встревоженные ее внезапным появлением, пооткрывали рты, торопясь с расспросами, но она замахала на них — потом, потом; кинулась в угол, раскопала горбатый кованый сундучок с игрушками. Выбрала палевого мехового зверька с шоколадными кольцами на пушистом хвосте и, ни слова не произнеся, ринулась обратно.

Девчушка, притихшая под тяжелым плащом, вероятно, даже не заметила ее отсутствия. Мона Сэниа осторожно сняла ворсистую ткань, взяла девочку на руки и пересадила на лавку. Пододвинула себе колченогий табурет и, усевшись по другую сторону стола, положила игрушку на его хорошо выструганную и отмытую поверхность.

— Возьми это себе, и продолжим урок, — проговорила она как можно мягче. — Я — Сэнни. Хо?..

Но девочка уже не глядела на нее. Все внимание ребенка было поглощено нежданным даром. Ручки — четырехпалые, как только сейчас заметила принцесса, — вскинулись и задрожали, не смея прикоснуться к подарку. Под столом что‑то покатилось — наверное, выроненный хлеб.

— Ну поговори же со мной! — В голосе принцессы нарастало раздражение. — Хо? Хо? Назови себя, или я сейчас отберу это обратно!

Она протянула руку к зверушке. Девочка заливисто, протяжно всхлипнула, набрала полные легкие воздуха и запела.

Это была даже не песня, а легкий стрекочущий речитатив, то утихающий до шепота, то поднимающийся до негромких, но очень высоких и ломких трелей. Так распевается птица на первом году своей жизни. Глаза девочки полуприкрылись пушистыми ресницами, голова слегка запрокинулась, и волосы со лба упали назад. И тогда стало видно, что прямая угольно–черная челка в основном состояла из густющих бровей, которые свешивались вниз и, не будь весьма неаккуратно подрезаны, совершенно закрыли бы глаза.

Мона Сэниа выжидала, нервно постукивая носком сапога по ножке стола, но песня–заклинание была нескончаема, и пришлось резко хлопнуть по деревянной крышке, чтобы оборвать пение.

Девочка сжалась, словно ударили ее, и тогда на крыльце послышались цокающие, как копыта, шаги.

Кожаный лоскут, прикрывавший дверь, откинулся, и в комнату ввалился стражник. Мона Сэниа невольно поднялась ему навстречу, отмечая за собой торопливый шорох — девочка, похоже, успела скользнуть под стол. Войдя со света в полумрак, он не сразу разобрал, что к чему, и по привычке сипло и лениво заорал, поднимая кнутовище, но внезапно осекся и рухнул на колени.

— Сибилло, сибилло делло–уэлло…

Мона Сэниа закусила губу, не зная, подтвердить ли ей столь очевидно адресованный ей титул, но в этот миг стражник увидел девочку. Он на четвереньках, как краб, подобрался к столу, выхватил ребенка и, подтащив его к двери, несколько секунд всматривался в побледневшее личико, наклоняя то к одному плечу, то к другому свою бритую голову, обвязанную черным волосяным жгутом. Потом резко выпрямился, деловито и привычно ударил ребенка точно в висок и с такой силой вышвырнул обмякшее тельце за порог, что сорвал при этом кожаный занавес.

Мона Сэниа остолбенела. Стражник, подобострастно улыбаясь, разводил руками, словно извинялся за то, что доставленное ей удовольствие может быть сочтено слишком незначительным для столь высокой особы. Если в первый момент у нее зародилась мысль о том, что он скорее подойдет па роль контактера, чем бездомный ребенок, то теперь она взвешивала, что предпочтительнее: исчезнуть сразу, наградив эту тварь сопричастностью к чуду, которой он, несомненно, будет хвастаться до конца дней своих, или пройти мимо, постаравшись не коснуться его похрустывающего полукафтана и громадных сапог на костяной подошве.

Между тем страж порядка углядел в углу еще что‑то и, высунув голову в дверной проем, издал призывный кудахтающий клич. Тотчас же па крыльцо запрыгнул долговязый головоногий в травяной юбочке и сплетенной из трав накидке. Не обращая на принцессу, отступившую к стене, ни малейшего внимания, он выволок из угла какой‑то куль, взвалил себе на плечи и шаркающими шагами, чуть приседая на ходу, двинулся к выходу. Стражник суетливо подхватил с пола кусок хлеба и сунул в этот куль, все так же подобострастно оглядываясь на женщину, словно выклянчивая у нее знак одобрения. Но мона Сэниа не глядела на него: куль на спине травяного носильщика был телом человека — вернее, туземца. Верхняя часть туловища была закутана в рубище, но громадные серые ноги, все в кровавых язвах, покачивались мягко, не окоченело, что говорило о том, что их хозяин еще жив.

С ног на пол капало.

Носильщик шагнул с крыльца, уверенно направляясь к городской черте. Стражник уже лежал на земле в подобострастной позе, как бы предлагая себя в качестве ступеньки, если высокая гостья соблаговолит осчастливить его прикосновением. А поодаль, точно ком лохмотьев, валялось маленькое изломанное тело, полуприкрытое кожаной занавеской. Над мертвой копошилась такая же небольшая фигурка, полупрозрачная и невесомая в своих движениях — несомненно, фея; бессильными пальчиками она перебирала жесткие завитки волос, разглаживала сведенные смертным ужасом черты лица.

Стражник зло хрюкнул и замахнулся на фею. Кулак прошел через прозрачное существо, не причинив вреда, но фея пугливо отлетела к принцессе, жалобно глянула на нее застенчивыми золотистыми глазами и упорхнула прочь, догоняя носильщика с телом. Она пристроилась следом, приподняв кровоточащие ноги, чтобы они не болтались в такт ходьбе, и эта неправдоподобная пара удалилась к проему в древней степе, зияющему в конце улицы. Мона Сэниа глядела им вслед, не в силах шевельнуться; то, что смысл происходящего был ей недоступен, в конце концов было не так уж важно.

Страшным было другое: леденящее ощущение полного бессилия перед судьбой, впервые в жизни охватившее ее. Потому что она никогда, ничего и ни от кого не узнает о своем сыне.

Никогда.

Ничего.

Ни от кого.

В этот миг она была готова вернуться на корабль, взять за руку Таиру и войти в малую каюту, где были заточены их крэги. Опуститься на колени — и заставить сделать то же самое эту девчонку с земли, непонятным образом причастную к преследующему ее року, — и молить своих бывших поводырей о милости.

Она уже была готова сделать этот шаг, как кто‑то потянул ее за край плаща. Она глянула вниз: стражник, холуйски елозя на пятках, протягивал ей маленького игрушечного зверька. На нежной палевой шкурке повисла хлебная крошка.

Мона Сэниа выхватила у него игрушку, спрятала за пазухой. Нет. Она обойдет весь город. Она допросит каждого встречного. И немедленно.

Она спрыгнула с крыльца и решительно зашагала в конец улицы, где уже скрылись трупонос и его призрачная помощница. Стена подымалась сразу за последним из домов, щербатая и усеянная яркими васильковыми ящерицами. Заслышав шаги, ящерки разом посерели и слились с камнем. Мона Сэниа забралась на плоскую плиту, служившую как бы порогом между городом и равниной, заглянула в проем. Башня, за которой прятался их корабль, громоздилась справа в трех полетах стрелы, а слева, шагах в тридцати от стены, возвышался свежий сруб без окон и крыши. В треугольный лаз, ведущий внутрь, трупонос заталкивал свой груз. Феи уже не было, или она стала совсем прозрачной — до невидимости. Гигант в травяных одеждах закончил свой муравьиный труд и сам скрылся внутри строения.

Мона Сэниа отступила назад и прислонилась к стене. Через несколько минут этот головоногий последует обратно, и она за него возьмется. Не нужно даже будет прятаться в дом, достаточно выйти за стену, там ни одной живой души.

Она достала десинтор и перевела калибратор на первую отметку — легкое парализующее действие. При своей очевидной первобытной тупости, он даже не заметит, что причиной его полусонного состояния будет легкий точечный ожег. Приготовиться… Шаги заплюхали совсем близко. В проеме мелькнула великанская ножища в ременной сандалии. Принцесса вскинула оружие — и остолбенела: кроме этих сандалий, на сером мускулистом теле не было ничего, даже фигового листочка. Мерно покачивая всем, что могло качаться, трупонос прошествовал мимо, не поднимая головы и, как прежде, не обращая на принцессу пи малейшего внимания.

— Флейж, домой! — бросила она отрывисто, делая шаг в сторону и уже в следующий миг оказываясь под привычным сводом командорского шатра.

Ее напарник в неизменном изумрудно–морковном обруче появился там почти одновременно с нею. По его всегда насмешливому, по сейчас абсолютно непроницаемому лицу нельзя было определить, что именно и в какой полноте он лицезрел.

В каюте было пусто, по снаружи доносились приглушенные голоса.

— Где все? — строго спросила принцесса. Как‑никак, а похищение Юхани стало возможным именно потому, что на корабле не оставалось караульных.

Но в отверстии верхнего люка тут же показалась голова Киха:

— Все здесь, принцесса. Дым сторожат.

Она выбралась наружу. Развалины старинной башни образовывали гребенчатый навес, под которым потрескивал аккуратный костерок. Четверо дружинников, простерев над ним руки, ловили дым и тут же отправляли его подальше — наверное, в проклятое ущелье. Над огнем на прогибающихся прутиках скворчало мясо. Останки свежеразделанной тушки уже лежали на дне естественной ямы, костер вместе с обедом в одно мгновение мог отправиться следом за дымом. Придраться было не к чему.

Таира с засученными рукавами и голодным блеском в глазах была готова грудью защищать жаркое:

— Мы не крали, он от стада отбился. Одним словом, сам напросился…..

Мона Сэниа устало опустилась на камень:

— Да я разве против — святое право скитальца…

Девушка взяла один прутик, понюхала, протянула принцессе. С мяса закапало. Мона Сэниа загородилась ладонью:

— Нет, без меня! — отшатнулась она. Подняла глаза и поняла, что напрасно не сдержалась: теперь никому кусок в горло не шел. К чертям. Женским нервам не место в походе. Дружина должна быть сытой и боеспособной.

— Гуен кормили? — спросила она, вонзая зубы в истекающий соком и чуть обугленный по уголкам кусок.

— А как же — ее добыча. Между прочим, тебе досталась печенка. Телячья. Единорожья. А у тебя неприятности. Да?

Мона Сэниа подняла на девушку тяжелый взгляд — не в первый раз у нее зарождался вопрос: откуда у этой непрошеной земной гостьи такая легкость в обращении с ней, высокородной принцессой и командором боевой дружины? Не может быть, чтобы в жилах этого подростка не текла хоть капля королевской крови. И потом, где это она так быстро и в таком совершенстве овладела языком Джаспера? Вероятно, па Земле существуют такие же магические шлемы, как и у ее верного Гаррэля, ее пажа из рода королевский лекарей.

Но это все потом. Сейчас все мысли, все силы направлены на одно: Юхани. Юхани. Юхани.

— Я ничего не сумела сделать, — проговорила она, с трудом разжимая сухие губы. — Надо как‑то переменить образ. Меня или боятся, или раболепствуют до полного идиотизма. Принимают меня за какое‑то сибилло.

— Как, как?

— Сибилло. Делло–уэлло сибилло.

— Ну, делло–уэлло — это что‑то вроде трали–вали. А вот сибилло… — Девушка внезапно вскочила, так что ее импровизированный шашлык угодил прямо в костер, и захлопала в ладоши — Это просто чудо! Ничегошеньки менять не надо, тебя приняли за ведьму, за шаманку, ты теперь из них можешь веревки вить! Давай, пошли туда, и прямо во дворец. Ты и я.

— Нет, — сказала мона Сэниа, но в голосе ее уже не было прежней твердости. Тобой рисковать я не могу. Там С чужими девочками разговор короткий.

Она не стала уточнять.

— Подумаешь! — пожала плечами Таира. — Ты сама говорила, что можешь перенести целую лошадь — пардон, боевого коня. Так что в случае опасности хватай меня за шкирку, как котенка, благо воротник у куртки рассчитан на когти моей Белоснежки, прыгай в свое ничто — и мы в безопасности.

— Ну, и чего мы добьемся?

— А вот чего: тебя приняли за какое‑то сверхъестественное существо, в этом мире, судя по их поведению, реально обитающее. Прекрасно. Уж если кто и знает о твоем сыне, то именно такое сатанинское производное. Вот мы и потребуем, чтобы нам устроили встречу с настоящим сибиллой.

Мона Сэниа с изумлением смотрела на девушку. В этой изящной головке, осененной блестящим коконом темно–рыжих волос, рождались ясные и единственные решения. Почему ей самой не приходили в голову такие элементарные, трезвые мысли?

Да потому, что ее собственная голова раскалывается от отчаянья. Ее малыш в чужих, злобных руках, и нет никаких намеков на то, каким образом она — нет, они обе, что еще загадочнее, — могут заслужить его возвращение.

— Между прочим, — проговорила Таира, безошибочно угадывая ее мысли, — твои злыдни пообещали вернуть Ю–ю, если мы с тобой сообща это заработаем. Значит, нам все время надо быть вместе. Это однозначно.

Теперь и для принцессы это стало неоспоримым фактом.

— Запомни только одно, Тира, — проговорила она, чеканя каждое слово, — запомни накрепко и никогда не нарушай: ты все время должна находиться от меня не дальше, чем на расстоянии протянутой руки. Лучше — ближе. Запомнила?

Девушка кивнула, и ее и без того яркое, персиковое личико вдруг осветилось совершенно ослепительной улыбкой — было даже непонятно, как это ее маленький лукавый рот превратился вдруг в одну огромную ухмылку от уха до уха.

— Не гримасничай, — одернула ее принцесса. — Мы отправляемся не на увеселительную прогулку.

— Вот именно! А то я боялась, что мне у себя дома и рассказать‑то будет не о чем — ну, мясо там жарила, как повариха в турпоходе… А Скюза возьмем?

Что ж, пусть девочка будет спокойна.

— Скюз и Флейж, за мной!

Они совершили уже около десятка перелетов, каждый раз выбирая себе крышу или башенку поближе к черепичному массиву дворца — или храма, что было им, в общем‑то, безразлично. Сейчас уже было видно, что Громадный приплюснутый купол с какими‑то грибочками по краям окружен бесчисленным множеством пристроек пониже, лепившихся к нему наподобие ласточкиных гнезд. На площади перед дворцом гарцевали подтянутые всадники с поблескивающими короткими копьями — уже не стражники, а настоящие воины. Послышался резкий, разбойничий свист, и всадники, сразу сорвавшись в галоп, помчались к широкому тракту, разделявшему город на две половины. Там они свернули на восток и, окутываясь клубами пыли, устремились навстречу невидимому пока каравану.

— Это они по наши души, — насмешливо проговорил Флейж. — Пошли на перехват, недоумки.

— Канареечная почта сработала, — догадалась Таира.

— Не отвлекайтесь, — оборвала их принцесса. — Все на крышу дворца. Флейж и Скюз остаются снаружи, мы попытаемся найти окно, чтобы проникнуть внутрь.

Искать, собственно говоря, и не потребовалось: черепичные грибки прикрывали от дождя и града потолочные окна, затянутые то ли прозрачной пленкой, то ли выскобленными роговыми пластинами. Внизу, под куполом, располагался, несомненно, центральный зал, поражающий воображение невероятным множеством беспорядочно расставленных разномастных колонн. Казалось, их сооружали вовсе не для того, чтобы поддерживать свод, — некоторые даже не достигали потолка, — а ради проявления изощренности своей творческой фантазии.

Таира и принцесса, распластавшиеся на черепице, одновременно подняли головы и переглянулись.

— А здесь паршиво в жмурки играть, — шепнула девушка, — сразу лоб расшибешь.

— Зато хорошо вести ближний бой, — возразила принцесса. — Спускаемся.

— Веревку взяли?

Мона Сэниа даже не потрудилась ответить — ну сколько можно объяснять, что для джасперянина увидеть — это значит уже проникнуть.

— Там кто‑то появился, — подал голос от соседнего окошка Скюз, никогда доселе не славившийся осторожностью. — Может, повременить?

Внизу, петляя между колонн, поплыли дородные фигуры в алых балахонах — Таира прикинула, на кого они больше похожи: на палачей или на кардиналов? Решить было трудно, потому что ни с одним из представителей этих профессий она, к счастью, на Земле не встречалась.

— Тем лучше, — жестко парировала принцесса. — Подтвердим свое магическое естество. Вставай.

Она протянула руку, обнимая девушку за плечи, и в следующий миг они стояли уже посреди леса колони, в самом центре грубо скомпонованного мозаичного пола, отмеченного пурпурным разлапистым цветком. Для этого подзакатного мира, где явно превалировали серые тона, здесь было многовато красного.

Грузные, неопределенного пола существа в алом продолжали двигаться семенящими шажками, не замечая вновь прибывших; впрочем, при таком обилии архитектурных излишеств это было естественно.

— Пальни‑ка в потолок, — посоветовала Таира, — для сгущения магической атмосферы.

Ее голос, резко прозвучавший на фоне едва слышных шелестящих шагов, произвел впечатление ничуть не меньшее, чем выстрел. Секундное замешательство сменилось топотом, точно у этих пузанов разом отросли копыта, — женщин окружали. Пока, к счастью, не настолько близко, чтобы достать до них рукой или каким‑нибудь оружием.

— К столбу, — приказала мона Сэниа, отступая па два шага и прислоняясь к побеленной пятигранной колонне; хотя она и была уверена, что все эти обладатели багряных туник взяты под прицел, но командорский опыт не позволял ей оставлять противника за спиной.

Правда, сейчас они не были противниками — скорее уличными зеваками. Жирные складчатые лица расплывались в улыбках; оправившись от первоначального замешательства, краснохламидные принялись подталкивать друг друга локтями, похлопывать себя по бедрам и потирать четырехпалые ладони, плоские и пухлые, как оладьи.

— Осторожно, — предупредила мона Сэниа, — сейчас они обнаглеют, а хотелось бы не портить отношений. Ишь, ведут себя как в зверинце.

— По–моему, они напоминают рыбаков, которым светят две золотые рыбки, — возразила девушка.

При звуках ее чуточку гортанного голоса аборигены пришли в окончательный восторг, словно смысл сказанного был им доступен. Взаимное разглядывание продолжилось. Оставалось непонятным, кто же скрывается под многоскладчатыми хламидами, мужчины или женщины; внушительных размеров руки говорили в пользу первых, по поведение было явно бабским. Безбородые лица с уже не поражавшими воображение бровями, зачесанными кверху и вместе с остальными волосами образующими на темечке пышную баранку, были какими‑то бесполыми. А вот прищуренные крошечные глазки, едва угадываемые среди лоснящихся жировых складок, глядели теперь исключительно на Таиру.

— Хок! — раздался откуда‑то сбоку скорее выдох, чем возглас, и обе женщины невольно скосились на очень высокого и по сравнению с остальными сухощавого старца, неслышно появившегося позади остальных. Хотя в его коротком приказе трудно было заподозрить обширный смысл, но тем не менее один из зрителей двинулся вперед, протянул руку и, ухватив Таиру за прядку волос, дернул довольно‑таки больно.

От неожиданности девушка мотнула головой и, не раздумывая, размахнулась и отвесила нахалу звонкую оплеуху. После чего той же рукой указала ему себе под ноги.

Понято было мгновенно: красная туша бухнулась на колени. Таира шагнула вперед, снова замахнулась и уже другой рукой указала на пол — хламидоносцы повалились поочередно, как доминошки.

— Тира, не увлекайся, — шепнула мона Сэниа.

Где уж тут увлечься — все и так лежали на полу. Впрочем, сухощавый старец один остался в вертикальном положении. Мгновенно сориентировавшись, девушка царственным кивком головы приветствовала его — если не как равного, то как достойного выслушать повеление.

— Сибилло сюда, — велела она, указывая на пурпурный мозаичный цветок. — Си–бил–ло. На это вот самое место. И побыстрее.

— Почему ты думаешь, что они тебя поймут? — почти не шевеля губами, прошептала мона Сэниа.

— А они уже поняли — по рожам видно.

Принцесса вдруг подумала, что в жилах Таиры все‑таки нет королевской крови. Мысль была не к месту, и она поспешила прогнать ее.

Но оказалось, что девушка права. Старец выпростал из тяжелых, словно вылепленных из терракоты, складок одеяния, не позволявшего заметить его худобу, совершенно бесплотные ручки и умудрился хлопнуть ими что‑то около десяти раз. Несмотря на слабый шорох, который, последовал вместо звучных хлопков, в зале тотчас же появилось пятеро стражников с парой корзиночек каждый.

— Сибилло! Сибилло!!! — истошным голосом завопил он, словно искомое сибилло должно было сразу же явиться из корзинки величиной с небольшой арбуз.

Корзинки разом распахнулись, и десять канареечного вида длинноклювых птиц ринулись к потолку. Они, вероятно, хорошо знали дорогу, потому что никто из них не заметался, а все разом нырнули в невидимые до сих пор круглые дырочки и уже там, на воле, скорее всего, разлетелись по всем возможным направлениям. Стражники захлопнули корзинки и удалились, не обнаружив ни малейшего удивления по поводу крайне раболепных поз, в коих до сих пор пребывали обладатели алых одежд.

— Так, — сказала мона Сэниа, — если эти пернатые вестники действительно разосланы за искомым сибилло, то нам здесь оставаться незачем — рано или поздно эти пойдут на сближение, и неизвестно, чем дело кончится. Поэтому…

Она уже привычным движением положила руку на плечо Таиры и шагнула в сторону — и обе женщины оказались у самого выхода из залы, за чешуйчатым столбом, символизирующим плодоносное дерево; во всяком случае, что‑то вроде яблок, грубо покрашенных в оранжевый цвет, прилепилось прямо к коре.

Следующий шаг — к маленькому настенному фонтанчику. Еще несколько перелетов, сугубо демонстративных, по всему залу, и они вернулись на прежнее место.

— Сибилло — сюда, — громовым голосом распорядилась мона Сэниа.

Старец посмотрел на нее в немом изумлении. Принцесса выхватила десинтор, перевела калибратор на холостой разряд и нацелилась точно в сердцевину пурпурного цветка.

— Не поняли? Сюда!

Громыхнуло прилично для закрытого помещения; цветок, казалось, ожил и превратился в россыпь бенгальских огней, не опасных для жизни и здоровья.

— Это ж музейный экспонат… ап! — Таира едва успела открыть рот, как уже увидела себя в центре командорской каюты.

— Скюз и Флейж, мы на корабле, — проговорила принцесса, посылая голос обратно в город. — Когда кто‑нибудь прибудет во дворец, дайте нам знать.

— Минуту назад вылетели какие‑то желтые стрелы, — раздался пришедший издалека голос Флейжа.

— Я видела.

Таира устало опустилась на жесткий сундучок, развязывая стянутые под подбородком шелковистые лапки своего мехового плаща. И что это на нее так пялились? Может, именно на этот мех?

— Странно, все тутошнее зверье сплошь серое или черное, — проговорила она. — Может, у них красный пигмент вообще в природе отсутствует?

— Не расслабляйся, — отозвалась принцесса. — В любой момент нас могут позвать обратно.

Таира надула губки — что за жизнь: не увлекайся, не расслабляйся… Стала бы она слушаться на Земле!

— А я мясо в лопух завернул, — неожиданно сказал Ких. — Еще теплое…

— Роскошно! У нас дома, между прочим, уже девять вечера, солнце садится. Еще бы зеленого чаю…

— У меня в каюте сосуд с вином, вероятно, предыдущая дружина забыла, — вставил Дуз. — Если принцесса изволит…

Все они одинаковы: говорит “принцесса”, а сам смотрит па эту девчонку.

— Несколько капель в горячую воду, — кивнула головой мона Сэниа. — А тебе, Тира?

— И мне, естественно.

Дуз и Сорк отправились к костру. Наступило томительное ожидание.

— Принцесса, на дороге виден экипаж. Скорость… пока далеко… втрое против коня на рыси. — Это снова голос из города.

— Направляется во дворец?

— Он еще на дороге, видно плохо — прямо против солнца.

— Мы идем. Тира!

Вот тебе и чай.

То, что Флейж назвал экипажем, со скоростью вихря влетело в город. И теперь, с близкого расстояния, уже было очевидно, что именовать его таким образом можно было очень и очень условно. Большая черная лодка, скользившая над дорогой, как ковер–самолет, была несома дюжиной тонких суставчатых ног, сочленения которых поднимались гораздо выше ее самой.

Стоя на крыше дворца и не без трепета разглядывая приближающееся чудовище, ни джасперяне, ни их земная спутница все еще не могли решить, живое это существо или механическое средство передвижения. Для последнего цивилизация данной планеты вроде бы еще не доросла. Хотя — как знать, не исключено, что и они пользовались дарами каких‑нибудь пришельцев, как и жители многих недоразвитых миров. В Звездных Анналах отмечалось, что, как правило, следы пребывания инопланетян можно найти только там, где цивилизация еще не наградила аборигенов всеми пороками, сопутствующими даже минимальному уровню прогресса.

Гигантское паукообразное свернуло с большой дороги на Улочку, ведущую ко дворцу… Нет, не на улочку — на две улицы, потому что, неся свое челнообразное тело над крышами домов, оно одной половиной суставчатых ног перебирало плиты одного переулка, а другой половиной семенило по параллельному. До ужаса топкие и хрупкие на вид опоры мелькали с такой скоростью, что сосчитать их было просто невозможно.

— Шайтан меня задери, вот это коси–сено! — пробормотала Таира. — Есть у нас такой травяной паучок…

“Паучок” вылетел на придворцовую площадь и замер, как хорошо объезженный скакун. Сравнительно небольшая голова с многогранными хрустальными глазами и каким‑то неестественным капканом вместо челюстей оказалась как раз на уровне крыши, и ее временные обитатели невольно попятились, с редким единодушием желая себе другого местопребывания. С натужным скрипом раздвинулись пещерной величины жвалы, и стало очевидно, что удерживает их довольно примитивный намордник с явно недостаточным запасом прочности. Но в это время на вогнутой мохнатой спине паукообразного гиганта что‑то зашевелилось и поднялось во весь рост — некто в полосатом балахоне, делающем его похожим на бурундука.

Цепляясь за торчащую пучками паучью шерсть, доходящую ему до колен, отважный наездник добрался до основания передней лапы и пнул ее ногой. Тотчас же торчавший над его головой коленчатый сустав начал распрямляться, опускаясь, пока не образовалась идеально прямая направляющая, ведущая от ворсистой спины к полированным ступенькам дворца.

— Ишь, кланяется, как цирковая лошадь, — снова не удержалась от комментария Таира.

Обладатель полосатого плаща, укрывавшего его с головой, обхватил гладкую, как жердь, лапу своего росинанта и соскользнул по ней вниз с привычной легкостью. Лапа тотчас же вернулась в исходное положение. Наездник огляделся и, заметив жавшихся к стене стражников, знаком подозвал их к себе. Они приблизились, опасливо косясь на поскрипывающий у них над головами паучий намордник; вновь прибывший порылся у себя па пузе и извлек из складок одежды два голубоватых шарика, которые он и швырнул им под ноги с каким‑то гнусавым, нечленораздельным звукосочетанием. Тем не менее он был прекрасно понят, потому что стражники бросились ловить подпрыгивающие крупные бусины, хлопая ладонями по каменным плитам. А поймав, резво порскнули за угол.

— Пусть зайдет в помещение, — шепнула мона Сэниа. — Для субординации важно, чтобы он ждал нас, а не мы его. И неплохо бы определить его общественный статус.

С последним оказалось проще всего: через роговое окошечко было видно, что, едва войдя в зал, чернополосатый набросился на краснохламидного — тот в ответ только огрызался.

— Так, понятно: посторонние нам только помешают. Пошли.

Они появились у прежней пятигранной колонны как раз в тот момент, когда тощий старец с лисьей ухмылкой подтащил вновь прибывшего за край одежды к пурпурному цветку и указал на его сердцевину — видно, надеялся, что снова полыхнет сноп огня. Ничего не произошло, и старец огорченно зашипел.

— Благодарю вас, — проговорила мона Сэниа, подходя сзади. — А теперь можете удалиться.

Он вздрогнул и обернулся на ее голос. Застыл.

— Ты что, не понял? — спросила Таира. — До свиданья.

Толстяки в алых тогах, так и сидевшие на полу, повскакали и с топотом бросились к выходу. На мозаичном орнаменте осталось множество маленьких красных подушечек. Таира изумилась — с собой носили, что ли? — и принялась пипками собирать их в одну кучу.

— Тира! — прикрикнула на нее принцесса. — Не отходи ни на шаг. И не время забавляться.

Девушка опустилась на гору подушек у ее ног. Ладно, пусть общаются. Если у них получится.

Мона Сэниа помедлила, выбирая нужный тон. Неподвижная фигура с капюшоном, совершенно закрывающим лицо, смущала ее. Судя по трем жиденьким прядкам седых волос, стекающих на грудь, перед ней был глубокий старик. Но держался он на редкость прямо и независимо.

— Я — Сэнии, — проговорила она наконец неестественно ровным голосом. — А ты — сибилло?

— Фифивво, — прозвучало в ответ крайне гнусаво, но с достоинством. Голова мотнулась, и капюшон упал на плечи.

Очень темное лицо с тонким орлиным носом, из которого торчала белая шерсть, и пронзительные агатовые глаза в какой‑то степени даже разочаровывали своей ординарностью.

Несколько необычным для человека — впрочем, абсолютно естественным для шамана — было убранство этого лица. Казалось, его украшали как елку. Белейшие, без малейшего оттенка первоначального цвета, брови были подхвачены на висках кокетливыми бантиками, точно так же были подобраны над уголками рта сивые, точно прокуренные усы. В бороде поблескивали разноцветные бусины — и на чем держались? Голову, несомненно плешивую, венчала рыжая камилавка, опоясанная рыбьим хребетком с торчащими костями.

Шаман выжидающе глядел на принцессу — позвала, так говори зачем.

— Я ищу ребенка, — мона Сэниа сложила руки так, словцо держала младенца на сгибе локти. — Ребенка, понимаешь?

Она принялась качать несуществующее дитя, и взгляд ее сразу же потерял твердость. Губы задрожали, и Таира поняла, что сейчас все переговоры закончатся слезами.

Но, похоже, понял это и шаман. Он вскинул перед лицом женщины четырехпалую ладонь, покрытую какой‑то неживой, доисторической кожицей, словно велел ей замолчать. Направил остроклювый нос на Таиру.

— И правда, дай‑ка я, — сказала девушка. — У тебя эмоции забивают смысл. Между прочим, детей здесь не качают, а суют в сумки к кенгурам. А теперь поехали: уважаемый сибилло, постарайся меня понять. Мы — люди.

Она подняла руку и отмерила приблизительный человеческий рост, проведя усредненную линию между собственной макушкой и подбородком принцессы. Потом понизила ладонь до собственной груди:

— А этот — подросток. — Ладонь опустилась до пупа — Ребенок.

Таким же непринужденным движением она изобразила у себя на животе сумку и показала в нее пальцем:

— А там — дите. Понял? Грудное дите.

Против ожидания шаман медленно наклонил голову, коснувшись при этом указательным пальцем левой щеки.

— Ну и умница. Допер. Теперь сядь — сядь, сядь где стоишь, — и мы разберемся с цветом кожи. Сэнни, ты тоже не торчи.

Принцесса, зачарованно слушавшая весь этот урок, опустилась на подушки. Шаман поглядел на голый пол, величаво повернулся спиной к женщинам и огляделся — вероятно, искал достойное кресло для своего многострадального седалища. Не найдя, медленно спустил с плеч свой роскошный плащ, сшитый из белых и черных шкурок. Обнажилась спина, покрытая сетью трещинок, как старинная картина. Заношенные необъятные шальвары и жутко грязный пояс, к которому были привешены на колечках разноцветные мешочки.

Неразговорчивый собеседник скатал плащ в пухлый валик, бережно опустил на пол и наконец повернулся, к женщинам лицом. Они ожидали от него каких угодно чудес, но это…

На шее не было ни амулетов, ни бус, приличествующих захолустному магу. Зато, свешиваясь чуть не до пояса, болтались иссохшие женские груди.

Таира лязгнула зубами, закрывая рот, и ошеломленно спросила:

— Слушай, ты кто?

Вопрошаемый медленно уселся, поелозив на самодельной подушке, взялся за свой вызывающий уважение бержераковский нос и снял его, как снимают очки. Вместе с торчавшей из него белой шерстью. Затем она… оно… Нет, с полом решительно нужно было определяться, и поскорее, — иначе все мысли путались, — лизнуло пальцы и принялось оттирать на курносом, едва выступающем бугорке пятна клея.

И уже не гнусавым, а чуть дребезжащим низким голосом ответило:

— Сибилло.

Очень вразумительно.

— Слушай, ты прикройся, а то на тебя страшно смотреть, — сказала Таира, снимая свою рыжую накидку и протягивая ее шаману. Мириться со средним родом этого монстра она была не в силах.

Тот осклабился, встряхнул неожиданный дар — судя по заблестевшим глазкам, весьма ценный — и накинул себе на плечи. Изящный плащик не сходился на груди, так что то, на что у женщин глаза бы не глядели, осталось доступным всеобщему обозрению. Шаман порылся в одном из мешочков, подвешенных к поясу, и достал теплый па вид розоватый шарик. Прикинул на вес и, растянув под усами отвислые, как у негра–саксофониста, губы, с церемонным поклоном отправил шарик катиться прямо к ногам девушки. Она поймала его и ойкнула от восторга: на ее ладони сияла огромная живая жемчужина телесного цвета.

— Солнышко! — восторженно воскликнула Таира и, приложив жемчужину ко лбу, потом к губам и груди, послала шаману воздушный поцелуй.

— Хм, — многозначительно произнес даритель.

— Вы отклонились… — тихонечко простонала принцесса.

— Устанавливаем контакт. Итак, с обменом любезностями покончили, займемся определением цветов. Счастье еще, что сидим на мозаике. Сибилло, смотри: красное. Синее. Черное. Белое. Белое дите. Белое — ты видел?

— Ребенок, сын — вот такой! — не выдержала мона Сэниа, показывая сначала размеры младенца, а потом на белый квадратик.

Шаман снова вскинул ладонь, приказывая старшей из женщин замолчать, и, покачиваясь на своих тощих ягодицах, принялся с каким‑то болезненным, надсадным вниманием всматриваться поочередно в их непривычно светлые лица. Казалось, он искал в них какое‑то различие, на первый взгляд далеко не очевидное, или сравнивал, причем не оставалось сомнения в том, что это сравнение было в пользу младшей. Наконец он выбросил вперед цепкую, как ястребиная лапа, руку и, схватив Таиру за воротник куртки, слегка притянул к себе.

— Тира… — прошептала мона Сэниа, вскакивая на ноги и изготавливаясь к спасительному прыжку. В негромком всплеске ее голоса было и предостережение, и уверенность в том, что она успеет вытащить девушку при малейшей угрозе, и мольба не торопиться с таким спасением.

Шаман шумно принюхался. Возбуждение его росло; Таире вдруг пришло на ум, что он напоминает ей щенка–первогодка, обнаружившего мирно спящего крокодила, — видала она такую сцену в Батумском серпентарии, когда ее спаниель наткнулся на Кешу–Мойдодыра, заменявшего тамошнему директору кота. Песика оттащили от этого живого, но абсолютно непостижимого существа прежде, чем он сумел оценить степень риска своей любознательности. Вот и сейчас этот австралопитек с бантиками даже не подозревает, что сверху на него нацелены два самых метких десинтора их звездной дружины. Впрочем, с такой развалиной в случае чего она и сама бы справилась.

А “развалина” между тем проявляла прыть, явно не по годам: закончив обнюхивание, он принялся весьма осторожными и умелыми движениями расстегивать на курточке пуговицы. Обнаружил под ней неизвестного происхождения амулет — узенький флакончик с мельтешащими внутри искорками. Подцепил вещичку двумя пальцами и легонько встряхнул. Таира задержала дыхание: и руки, и их движения, и лавандовый запах — все это было несомненно женским. Может, усы и борода тоже приклеены, как и нос?

— Подари ему… — подсказала принцесса.

— Много будет. Пусть теперь заслужит.

Шаман, словно поняв их мимолетный диалог, отбросил вещицу без малейшего сожаления. Опасливо потыркал полупрозрачным пальцем в черный свитерок — нет ли под ним еще чего? Ничего, кроме купальника, там не было, и он нескрываемо огорчился. Взялся за рукав, деловито пробежал пальцами до плеча. Опять задумался. И вдруг резким движением вскинул руки и отвел назад пряди волос, обрамлявшие личико девушки, как темная бронзовая рамка. Брякнула дешевенькая сережка. Девушка отпрянула, прижимаясь к ногам принцессы, и точно так же отшатнулся шаман. Мона Сэниа даже не успела ничего толком разглядеть. А шаман, удовлетворенно хмыкнув, опустился на четвереньки и забегал от колонны к колонне. У каждой принюхивался. Обошел все двери. Двигался он как шимпанзе, опираясь па костяшки пальцев и перекидывая вперед между рук свое высохшее, почти невесомое тело.

— Ой, сейчас штаны порвет… — ужаснулась Таира.

— Древние боги, о чем ты! Если он сейчас нас покинет…

— Никуда не денется. Видишь, он наши следы вынюхивает — хочет по ним добраться до нашего дома. Яснее ясного.

— Если бы я так легко его понимала, как ты! Я умоляю тебя, Тира, найди мне сына, у тебя какой‑то особый дар общения, вон и наш язык ты выучила в совершенстве…

— Ваш язык? Да кто тебе сказал? Я ни одного слова по–вашему не знаю. Когда бы я успела? Вот вы по–нашему говорите прямо как дикторы телевидения. Особенно мальчики, когда…

Ее прервал сибилло, в высшей степени раздосадованный неудачей своих изысканий. Бороденка его приподнялась и выпятилась вперед, как рог у местной скотинки, бусинки и жемчужины в ней мелко зазвенели.

— Решай быстро: берем мы его на корабль или нет? — Таира забеспокоилась: контакт был под угрозой.

— Да все что угодно! Скюз, подхвати Тиру, Флейж — пока останься…

И принцессы вместе с козлобородым любителем побрякушек уже в зале не было.

Девушка наклонилась и подняла полосатый плащ. Мех был выделан скверно, вдоль швов уже шли проплешины. Она встряхнула его и перекинула через руку, выжидающе поглядывая на роговое окошечко, откуда за ней неотступно — а она это угадывала безошибочным женским чутьем — следили лазоревые очи самого златокудрого из всех джасперян…

VIII. Травяной госпитальер

Появление экзотического старца в командорской каюте не вызвало на лицах дружинников даже беглой тени изумления или брезгливости — он был с принцессой, следовательно, под их охраной. И все.

Шаман же, со своей стороны, не позволил себе унизительного страха перед лицом вооруженных воинов — а что они действительно воины, понял бы житель любой планеты. По–хозяйски оглядевшись, он бесцеремонно запустил лапу в одну из коробок с офитами, вытащил желтый с кофейными крапинками обруч и, не спрашивая разрешения, принялся прилаживать его себе на камилавку. Обруч был шире, чем требовалось, и при попытке водрузить на макушку это сооружение, съехал на уши, отчего они обрели поразительное сходство с жаберными плавниками морского петуха — триглы. Удовлетворило ли это кокетливого старца или нет, осталось неизвестным; во всяком случае, теперь его заинтересовали шкуры — он перетряхнул каждую из них, но ни одну даже не примерил. Ему никто не помогал и не мешал; дружинники, уловив безмолвный приказ принимать все как нечто естественное, только отступали, когда у них что‑нибудь выдергивали из‑под ног.

Появились Скюз с Таирой — шаман и ухом не повел. Всем своим видом он подчеркивал, что в этой компании магов, переносящихся по воздуху и украшенных чудодейственными амулетами, он — равный по естеству, но превосходящий их по годам и опыту. Вероятно, и искал он что‑то ведомое ему одному как раз для того, чтобы утвердить свое превосходство.

А может, и совсем для другого.

Он согнал с места девушку, присевшую было на сундучок с игрушками, заглянул туда и, озадаченно хмыкнув, быстренько прикрыл. Сунул приплюснутый нос в несколько коробок с офитами, к ним не прикоснулся и больше ни в одну из тех, что содержали дары Земли, не заглядывал. Зато ящички и корзиночки, забытые на корабле предыдущим экипажем, притягивали его, как кота валерьянка. Его поисками, несомненно, руководило какое‑то сверхъестественное чутье, позволяющее отличать земные и джасперянские предметы, с которыми он обращался довольно бесцеремонно, от изделий мастеров неведомого мира, несомненно не чуждого чародейству. Сухие скелетообразные пальцы открывали старинные ящики и коробки, но ни до чего пока не дотрагивались.

Казалось, его поиски так и останутся безрезультатными, но тут очередь дошла до ящичка с хрустальными бусами. Сибилло взмахнул руками, повелевая всем отойти подальше и не мешать, расчистил пол и начал выкладывать переливающиеся всеми цветами радуги прозрачные цепочки так, что висящие на них колокольчики оказались обращенными к нему; прислушался. Мона Сэниа тоже напрягла слух, но того шороха и многоголосья, что было в первый раз, она не уловила. И уползти обратно в свое хранилище эти сверкающие нити не делали никакой попытки. Может, тогда ей это только приснилось?

Ведь это было целую вечность тому назад — вчера. Древние боги, вчера!..

Шаман прикрыл себе рот серой ладонью, словно боялся, что его участившееся дыхание спугнет ему одному ведомое волшебство. И тут это произошло — один из колокольчиков дрогнул и едва уловимо зашелестел. Сибилло схватил цепочку, намотал ее на руку, как простую бельевую веревку, и каким‑то натренированным воровским движением сунул в один из своих бесчисленных мешочков. Довольный, потер руки и жестом подозвал к себе мону Сэниа. Когда она наклонилась над ним, он уверенным жестом надел на нее хрустальную цепочку, словно наградил старинным орденом.

— Благодарю, — растерянно проговорила принцесса.

— Не стоит.

Мона Сэниа отшатнулась. Нимало не смущенный ее реакцией, шаман махнул рукой бросившемуся было на защиту своей повелительницы Эрму и тоже украсил его камзол аналогичной елочной игрушкой.

— Ну, спасибо, колдун, — пожал плечами Эрм.

— Пошел ты со своей благодарностью…

По тому, как лязгнула его челюсть, остальные дружинники догадались, что происходит что‑то невероятное; во всяком случае, бессмысленные звуки, издаваемые этим пугалом, почему‑то ошеломляют любого, получающего от него подарок. Поэтому, становясь обладателями собственного амулета, каждый из них от выражения признательности уже воздержался.

Когда оделены были все присутствовавшие, кроме Таиры, на полу лежала всего одна цепочка. Все невольно подумали о Флейже, оставшемся в городе. Колдун, по–хозяйски распоряжавшийся чужим добром, спрятал цепь в душистый ящичек и решительно захлопнул крышку.

— А я? — обиженно спросила девушка.

— Не будь жадной, дитя, один у тебя уже есть.

Таира откинула волосы и схватилась за левое ухо — действительно, там висела сережка в виде колокольчика.

— Три тыщщи джиннов, так это универсальный транслейтор!

— Носимый толмач, — поправил ее шаман.

— Я не знал, — вдруг смущенно признался Ких, хотя его никто и не спрашивал. — В моей каюте под шкурой валялось…

Интересно, что еще завалящего успели поднести этой чаровнице ее верные воины, подумала принцесса. И это в то самое время, когда она в лесном домике сходила с ума от ужаса перед собственным отражением!

— Слушай, давай сразу уточним, — взяла быка за рога Таира, всегда отличавшаяся избытком инициативы. — Ты колдун?

— Я сибилло.

Это прозвучало примерно как “я — и царь, и бог”.

— Ну, это мы знаем. А что‑нибудь такое, сверхъестественное, ты можешь?

— Фу на тебя, дитя. И волос короток, и ум… И на тебя, прекраснейшая из светлокожих, тоже.

Нельзя сказать, что дыхание, сопровождавшее этот старческий лепет, было благовонным. Мона Сэниа тихонечко вздохнула — свои хоть вида не подают, а этот еще и издевается…

Сибилло принялся устраиваться — подпихнул под тощий зад несколько шкур, с сожалением расстался с рыжей накидкой, вернул себе потраченное молью и дряхлостью черно–белое великолепие и, приняв таким образом вид главы совета, милостиво предложил жестом и остальным расположиться на обстоятельную беседу.

Когда же все расселись, он оглядел поочередно каждого и изрек:

— Будь сибилло молодым, оно любило бы тебя, солнцекудрая. И тебя, вишневоокая. И всех вас, неподвластные мне воины, веселящие чресла живостью и несоразмерностью юных ног.

Неподвластные воины от такого заявления как‑то сникли. Таира тоже чуть было не начала перечислять причины, по которым и она воздержалась бы, — но глянула на застывшее лицо принцессы и сжала губы. Только удивилась тому, что такой грубый комплимент возымел на суровую воительницу столь мгновенное действие: щеки окрасились смуглым румянцем, исчезли лиловые пятна и шрамы, разгладились морщины. Женщина — всегда женщина. Она пожала плечами и вдруг почувствовала, что за шиворот что‑то заползает. Она с ужасом сунула руку за воротник — и не обнаружила ничего, кроме собственных волос. Собственных? Они были уже до плеч, и с шелковым шелестом ползли все ниже и ниже.

— Это ты? — взвизгнула девушка. — Прекрати немедленно! Здесь же нет парикмахерских! Ко…

Ну сколько можно запинаться на половине слова? Да и знает ли он вообще, что такое козел… Тут ведь одни единороги, верховые да ломовые.

— Не дразни старость! — усмехнулся сибилло, погрозив ей костяным пальцем. Волосы перестали шуршать, по не укоротились. — Ну, так что там о белом ребенке?

— Это мой сын, — скороговоркой заговорила мона Сэниа. — Совсем маленький. Он исчез сразу же, как мы сюда прилетели. В ущелье, там…

Она махнула рукой, потому что не была уверена, имеют ли здесь место понятия “восток” и “запад”.

— Украден?

— По–видимому.

— Кто‑нибудь из живущих в этом летающем доме?

Принцесса помедлила, чтобы ответ не прозвучал двусмысленно:

— Половина обитателей была на виду, половина — заперта. Но кто‑то мог способствовать.

И джасперяне, и Таира сразу же отметили, что она не упоминает о крэгах. Действительно, сейчас это потребовало бы долгих экскурсов в прошлое и заставило бы потерять уйму времени.

— Кстати, где Кукушонок? — как о чем‑то незначительном, бросила вскользь принцесса.

— С Гуен, прогуливается. — Эрм тоже сумел обойти скользкую тему.

— Вот и пусть посторожат снаружи. Слышал, Кукушонок?

Ответа не прозвучало — крэги ведь не умеют посылать свой голос на расстояние, но мона Сэниа не сомневалась, что ее верный поводырь понял ее. Сибилло же не обратил на эти реплики ни малейшего внимания.

— Скажи, увенчанная фиалковой росой, а ты уверена, что твой сын еще жив?

Со щек принцессы сошел последний румянец:

— Иначе я не смогла бы жить!

— Значит, уверена не вполне… Роди другого сына. Вон сколько желающих!

По сверкающим глазам мона Сэниа поняла, что еще одно слово в том же тоне — и ее дружинники просто размажут его по полу, как мокрицу.

— Здесь только послушные и почтительные подданные, — проговорила она ледяным тоном. — Сибилло, ты можешь хотя бы сказать, где мой сын и что с ним?

— Твой маленький ребенок, похищенный в Гиблом овраге. Сибилло не видело твоего маленького ребенка, похищенного в Гиблом овраге. То, чего сибилло не видело внешним зрением, оно не увидит внутренним.

На лицо принцессы словно упала тень. На кого же еще надеяться, если и этот ведьмак бессилен?

— Может быть, ты знаешь, кто обитает в этом ущелье… то есть Гиблом овраге? — упавшим голосом предположила она.

— Да никто там не обитает. Сейчас это мороженая кишка, и только. Ледяным локкам там жарко, джаяхуулдлам — голодно, анделисам и в своих чертогах хорошо. Но кто‑то похитителей позвал. Странно, что он больше не подал голоса.

— Он — или они — обещали вернуть…

— Так что ты беспокоишь себя и меня? Вернут. Если твой сын белокож, как ты, он годится только как диковинка, живое сокровище. Сокровища продают. Но тот, кто побывал сейчас в Гиблом овраге, ничего не делает для денег.

Он словно нарочно каждый раз обрубал все концы!

— Но он же маленький, он погибнет в нечеловечьих руках… Может, он уже умирает от холода и жажды!

— Если он умирает, надо искать его в Травяном Приюте. Сибилло видело четыре анделахаллы. Если хочешь, сибилло проведет тебя по ним.

— А если он в этой… анделахалле, там за ним кто‑нибудь присмотрит?

— Там никто ни за кем не присматривает. Там смиренно ожидают анделисов, духов блаженного успокоения.

— Слушай, кончай нам нервы трепать! — закричала, вскакивая, Таира. — Обещал проводить — так двигайся.

— Если ты хочешь за это какую‑то плату… — начала мона Сэниа, стараясь сгладить неловкость, которая должна была возникнуть вследствие этого несдержанного вопля.

Но старый шаман, казалось, все поступки “огненнокудрой” воспринимал с одинаковым умилением.

— Сибилло уже взяло себе плату, — проговорил он, похлопывая по мешочку с хрустальной цепью. — Мы как, полетим?

Принцесса замялась. Поднимать корабль, спрятанный так удачно сразу за городской чертой, не хотелось, но нельзя было и расписываться в собственном бессилии.

— Волшебный полет не может совершиться туда, куда не падал еще внешний взгляд, — проговорила она, старательно придерживаясь сибилловой лексики.

Шаманский слух это объяснение в полной мере удовлетворило.

— Тогда пойдем. Сибилло возьмет тебя и еще одного.

Таира наклонилась, подбирая с пола отвергнутую сибилло меховую пелерину.

— Нет, — сказала принцесса, — па этот раз пойдет Сорк. Он самый осмотрительный. А тебе нельзя — если это приют умирающих, то ты можешь заразиться.

— А ты что, заговоренная?

— Нам не страшны ни болезни, ни яды других миров.

— Везет же некоторым…

Мона Сэниа обернулась к остающимся воинам:

— Всем быть наготове. Сторожевые посты как всегда. — Она задержала свой взгляд на Скюзе — он опустил ресницы в знак того, что понял: ему сопровождать принцессу незаметно.

Шаман подобрал полы балахона и, покрякивая, полез через распахнувшийся по приказу Эрма люк. Принцесса спрыгнула на землю следом за ним. Старик обернулся — люк в это время как раз закрывался.

— Именем Хатта и Гихатта, духов ног, ведущих к двери, повелеваю тебе, откройся! — Результата не последовало. — Сибилло тебе велит, откройся!

— Идем, идем, уважаемый, — поторопил его Сорк. — Найдем молодого принца — мы тебя еще не тому обучим.

Мона Сэниа взглянула на него с благодарностью. Старец повернулся и зашагал вдоль развалин башни, с неожиданной легкостью перепрыгивая через замшелые камни. “Хатта–гихатта, хатта–гихатта”, — приговаривал он в такт ходьбе, вероятно, заглушая ропот уязвленного самолюбия. Сейчас, когда он двигался, было заметно, что пропорции его тела несколько отличаются от туземного стандарта руки были длиннее, что делало его похожим на местную обезьяну — впрочем, вряд ли существующую; ноги, напротив, были короче, а ступни шире и как‑то корявее. Обуви эти ноги никогда не знали, но то ли к подошве была приклеена черная толстая подметка, то ли сама кожа на ней превратилась в естественные зароговевшие котурны. Не исключено, что он прибыл сюда из каких‑то других земель, а это было скверно — вряд ли он тогда мог полностью ориентироваться в местной обстановке.

— Прости, сибилло, если я обижу тебя своим вопросом, — проговорила мона Сэниа ему в спину, с трудом Поспевая за его цепкой, как у индейцев, походкой. — Ты родом из этой земли?

— Если бы сибилло было из другой земли, его давным–давно скормили бы шурушетрам. Сибиллин шурушетр бежал сегодня быстрее ветра, и сибилло заплатило за два кокона еды для него. А почему ты спрашиваешь?

Мона Сэниа снова мысленно обратилась к его лексике:

— Твои ноги восхитили меня своей соразмерностью, в отличие от…

— Не ври, вишневоокая. Сибилло уродливо. А отличается оно тем, что родилось не в другой земле, а в иное время.

— А как называется эта земля?

— Эта? Дорога Оцмара.

— Нет, не дорога, а вся земля, от края и до края?

— Ты, мудрая, спрашиваешь как ребенок. У земли нет краев. Вся земля — это как бесконечно толстая колода, на которую намотаны веревки дорог. Она зовется делла–уэлла Тихри.

— А что значит “делла–уэлла”?

— Все. Жизнь, любовь, свет, небеса, надежда, упоение… Незакатное солнце. Все это — делла–уэлла.

Мона Сэниа проглотила комок, мгновенно вспухший в горле, — никогда, никогда больше ей не скажут: “Сэнни, делла–уэлла…”

— Ответь, мудрейший из тихриан, — начал Сорк, но шаман его оборвал:

— Если мы не поторопимся, то время Невозможного Огня застанет нас в поле. А сибилло никогда не любило ночевать под открытым небом.

— А нам далеко? — озабоченно спросила принцесса

— Да вот же.

Шагах в пятидесяти перед ними на фоне закатного оранжевого неба поднимался сруб без крыши. Еще вчера, увидев перед собой строение, сложенное из бревен, принцесса изумилась; в эту же варварскую обстановку он вписывался совершенно естественно. Легонькие облачка пара время от времени подымались над ним. Сибилло ускорил шаг. Мона Сэниа стискивала руки под черным плащом, всеми силами удерживая себя от того, чтобы не очутиться возле темно–бурых, с неободранной корой, стен раньше шамана. Наконец они были у цели.

— Входи, — сказал сибилло, подымая кожаную сырую занавеску и пропуская вперед женщину, угадав ее нетерпение.

Мона Сэниа задержала дыхание и переступила порог.

Она бессознательно готовила себя к какому‑то омерзительному зрелищу, но, не успев еще свыкнуться с полумраком этого помещения, по стенам которого скользили отсветы закатного неба, она была поражена нежным и как бы отрешенным от всего земного запахом свежескошенных умирающих трав, принесенных сюда для того, чтобы уходящим из этого мира людям было не так одиноко на их пути. Трава устилала весь пол, как единая душистая перина для всех тел, распростертых на ней.

Впрочем, тел было немного — всего шесть. Седьмой, живой и, по–видимому, совершенно здоровый, стоял на коленях и перебинтовывал ноги какому‑то страдальцу. Давешняя фея пыталась помогать ему, подсовывая полосы ткани, но, похоже, больше мешала. Он выпрямился, услыхав у себя за спиной шорох, и мона Сэниа узнала трупоноса.

К счастью, па нем снова была соломенная юбка и какая‑то рогожка па плечах.

С выражением глубокого сострадания он приблизился к принцессе, протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но остановился, как будто ловил ладонью тепло, исходящее от кожи.

— Я никогда не встречал болезни, которая до такой степени уносила бы из человека краски жизни, — проговорил он мягким, глубоким голосом, который несколько смягчал впечатление варварской грубости его черт и непомерной массивности фигуры.

— Я не больна, — ответила мона Сэниа, делая над собой усилие, чтобы не отшатнуться от этих рук, оскверненных трупным прикосновением. — Я ищу сына. Маленького сына. У него белые волосы и кожа, как у меня.

— Погляди, — предложил ей трупонос, откидывая белоснежное покрывало.

Подросток, уютно свернувшийся калачиком, посапывал во сне. Его кожа была не светлее, чем у остальных, но бритая голова не позволяла судить о цвете волос.

— Закрой, — вздохнула принцесса. — Мой — еще малыш, ему нет и года.

— Нам всем нет и года, за исключением мудрейшего, — он поклонился шаману, маячившему в дверях.

— Приветствую, Лронг! — как хорошо знакомому, кивнул Шаман.

Трудно будет что‑то объяснить этому дикарю — совсем тупой попался.

— Мой сын еще не умеет пи ходить, ни разговаривать, — сделала она еще одну попытку.

— Значит, он одержим умедлением жизни?

— Да ничем он не одержим, он маленький, понимаешь, маленький, вот такой!

Она попыталась показать ему на пальцах — вот, мол.

Трупонос с неодобрением глянул на нее, тряхнул кистью руки и выбросил вперед указательный палец:

— Ты хочешь сказать, что он застрелен травленым орехом?

— Древние боги, да объясни ты ему, сибилло!

— Сибилло говорит, младенец еще не вырос из сумки гуки–куки, — кратко и вразумительно объяснил сибилло.

— Такого младенца здесь нет. Здесь вообще только вот этот несчастный ребенок, укушенный хамеей.

— Тогда он во власти анделиса, — покивал головой шаман. — Ты утишил его страдания?

— Я напоил его соком сизого забвенника, и он уснул.

— Ты всегда был прилежным учеником. Молодец. Двое, я вижу, уже на пути в полуночный край?

— Да, сибилло, и о нетленнике я не забыл.

Мона Сэниа, следуя их взглядам, обернулась к степе и увидела два неестественно выпрямленных тела с пучками травы, торчащими изо рта. Фея порхнула к телам и ревниво загородила их, трепеща крылышками.

— Спасибо, спасибо, — пробормотал сибилло. — Добрая ты и славная, да сопутствует тебе ветер, дующий от солнца.

Фея блаженно улыбнулась и упорхнула, прошмыгнув у шамана над самым плечом.

— Побирушка… — пробормотал трупонос. — И куда только они за добрым словом не забираются!

— Не осуждай, — строго сказал сибилло. — Кончил тут? А то пойдем.

Великан по–хозяйски огляделся: четверо еще живых были укрыты и обихожены, вдоль стены стояли на полу миски с едой и кувшины; один даже дымился.

— Да пребудут с вами анделисы милосердные, — проговорил он с поклоном, обращаясь к своим подопечным — Ступай, сибилло, а я вот дверь подопру и выберусь.

Мона Сэниа повернулась к дверному проему. Действительно, к стене был прислонен такого же размера, как и дыра, плетеный щит, и наклонное бревно вело к верхнему краю сруба. Они с сибилло вышли наружу, и поджидавший их Сорк ни о чем не спросил — по выражению лица принцессы было видно, что надежды ее рухнули. За опустившейся кожаной занавесью послышалась возня, скрипы: трупонос перекрывал последний путь, ведущий к миру из этого царства душистого ожидания смерти. Наконец и он сам показался наверху, свесил йоги, знаком велел посторониться. Спрыгнул — точно глыба камня ухнула с высоты.

— В городе начинается пожар, — коротко доложил Сорк.

Действительно, с самой высокой башни дворца — совсем рядом с оставленным для наблюдения Флейжем — подымался в вечернее небо кольчатый ствол дыма.

— Флейж, это опасно? — крикнула принцесса.

— Похоже на сигнальный огонь, — голос возник, словно принесенный ветром.

— Однако! — В голосе сибилло послышались отзвуки в который раз затронутого самолюбия. — Успокой своего стража и упреди его: это Невозможный Огонь, после зажжения коего никто не волен передвигаться.

— А если передвинется? — спросил Сорк.

— Ежели возымеет такую смелость, то его будут поджидать хамеевы каштаны. Стражники уже у своих щелей, рогатки наготове.

— И фляги с вином, настоянном на бессоннике, — подхватил обладатель соломенных одежд. — Так что не утруждай моей спины — ведь это мне наутро тащить твоего человека в анделахаллу. Если, конечно, гуки–куки не полакомятся.

Джасперяне промолчали, не сочтя нужным объяснять ему, что не стоит беспокоиться о их безопасности. Легкие полускафандры, которые здесь принимали за глухие камзолы, выдерживали десинторный разряд, так что, если даже этот “хамеев каштан” был не просто ядовитой колючкой, а какой‑то пакостью разрывного действия, опасаться можно было только за Таиру. Впрочем, ее‑то верные воины оберегут как надо.

Великан пошаркал ногой, сбивая в кучу лежащее вдоль стены сено:

— Присаживайтесь, инодорожные гости, я смою с себя печаль, и мы предадимся беседе; может быть, и ты, отмеченная прельстительной грустью, почерпнешь из нее капли истины, освежающие путь к искомому.

Мона Сэниа, помаргивая от удивления, машинально опустилась на мягкую подстилку — спокойный тон и изысканная речь, неожиданная для такого низшего существа, как трупонос, вернули ей совсем было утраченную надежду.

— Я забыла его имя, — прошептала она сибилло, поглядывая на темный силуэт великана, удалявшегося к невысокой каменной гряде. — И потом, разве ему самому разрешается передвигаться?

— Его имя сейчас Лроногнрэхихауд–по–Рахихорд–над–Хумусгигрейтос, а остальную часть своего имени он утратил, когда был раздвоен его брат и заточен отец. Сибилло всегда называло его просто Лронг, вот и ты так его зови. Он кроток, хотя и сохранил звание рыцаря, и не обидится.

— Тогда я буду обращаться к нему: рыцарь…

— Травяного Плаща. Но, знаешь, его плащ пованивает, так что не стоит ему об этом лишний раз напоминать. Хотя, к чести его сказать, меняет одежды он после каждого шага за порог анделахаллы — не иначе как дюжина девок на его телегах трудится. А что касаемо запретов, то город со стражниками все‑таки за стеной, а против хамеева яда он каждый раз травку–хамехвостку жует.

— А ты? — спросила принцесса, невольно прислушиваясь к доносящемуся из‑за гряды плеску и пофыркиванию, словно купали копя.

— Сибилло заговоренное.

— Как ты думаешь, он может что‑нибудь знать о моем сыне?

— Что думать — спросим.

Плеск прекратился, и вскоре послышались гулкие шаги. Мона Сэниа невольно опустила ресницы, вспомнив давешнюю встречу, но босые ноги прошлепали мимо и остановились. Она приоткрыла глаза, опасливо косясь — Лронг, в длинных кожаных штанах в обтяжку и простой накидке, короткой спереди и почти до земли сзади, развешивал на сучках, торчащих из стены, мокрые сандалии. Закончив это дело, он присел на камень против женщины и, чуть склонив голову набок, проговорил:

— Если бы я мог стать междорожным разбойником, я не грабил бы сокровищ — я умыкал бы таких, как ты, о полнящая сердце печалью недоступности…

Мона Сэниа невольно улыбнулась — наверное, в первый раз после бегства с Джаспера: уж очень милый был обычай на этой земле — каждую беседу начинать с учтивых слов, обращенных к даме, как бы уродлива она ни была. Хотя, да простят ей древние боги, затуманившийся взгляд варвара выдавал скорее восхищение, а не то отвращение, которое испытала она сама, глядя на себя в зеркало. Или это солнце, спрятавшееся за стенами зловещей анделахаллы, перестало выдавать степень ее безобразия?

Но как бы там ни было, а Сорк, услыхав сей комплимент, насторожился — принцесса видела, как под плащом он положил ладонь на рукоятку десинтора.

Не обращая внимания на это движение, которое насторожило бы любого настоящего воина, рыцарь Травяного Плаща наклонил голову и с какой‑то величавой обреченностью проговорил

— Ведь мы встречались совсем недавно, не так ли, сибилло? Ты уходил за солнцем с ореховым караваном, а я тогда нашел след анделиса и захотел узнать свою судьбу. Что же ты не предсказал мне эту встречу, вещий сибилло?

— Потому как то, что встречено, — не про тебя! — запальчиво крикнул шаман. — Верно, кто накроет рукой след анделиса, тот вправе требовать, чтобы ему открыли грядущее. Только кто тебе сказал, что все грядущее?

Великан надергал из кучи сена, на которой сидела принцесса, самых длинных соломинок, и теперь его длинные, неуклюжие на вид пальцы с удивительной легкостью плели тугой жгутик. Он протянул руку еще за одним стебельком, и мона Сэниа отодвинулась, чтобы не мешать ему.

— Не пугайся моих рук, непредсказанная, — покачал он головой, — я только выбираю стебли, которые касались твоих одежд.

— Такой вот плетешок хорошо кровь останавливает, — проворчал сибилло, но невольная гордость, проскользнувшая в его тоне, выдавала его довольство и своим учеником, и, естественно, собственной персоной в качестве учителя. — А ежели его красота несказанная коснулась, то помогает вдвое. Говорят.

Уперлись они в несуществующую красоту!

— Я прошу прощения, что возвращаю твои мысли к моим заботам, рыцарь, — проговорила принцесса смиренным тоном, — но я должна обойти еще три анделахаллы. Не мог бы ты сопровождать нас?

— Я готов, — просто сказал великан, стряхивая труху с колен — Дождемся, когда погаснет Невозможный Огонь, и пойдем.

— Сейчас!

— Ты просишь о невозможном, краса безымянная.

— Древние боги, да почему же? Стражники нас не увидят, а и заметят, так эти каштаны и рогатки никому из нас не страшны.

— Достаточно, чтобы увидели, — вздохнул трусоватый рыцарь, чья смелость пока не вызывала особого уважения.

— Ты забываешь, что отец Лроига в темнице, — укоризненно заметил сибилло. — С ним и поквитаются.

— Прости. Я пойду одна. У тебя отец в тюрьме, а у меня сын, может быть, в какой‑то анделахалле.

— Да я их все только что обошел, нет там младенца со светлыми волосами!

Мона Сэниа задохнулась.

— Ты уверен? — спросил за нее Сорк.

— Я не в первом городе обихаживаю тех, кто готовится к встрече с духами смерти.

— Но где же он? — простонала женщина.

— Посидим, времени у нас достаточно. Раскинем сеть предположений. Сибилло с нами.

Упомянутый сибилло, вместо того чтобы принять эти слова за комплимент, заерзал и принялся поглядывать вверх и по сторонам.

— Не тревожься, учитель, это я знаю лучше тебя, анделисы никогда не подходят к Травяному Приюту со стороны двери. Так что они нас не увидят.

— А может, они уже там?

— Возможно.

Мона Сэниа порывисто поднялась:

— Ну, так я спрошу у них!

Великан, не вставая, протянул руку, и принцесса почувствовала, что оба ее запястья стиснуты мягкой, но непреклонной в своей решимости ладонью. Это не напоминало жесткую хватку крэга — в прикосновении Лронга было больше просьбы, чем принуждения.

— Ты можешь не увидеть сына, а сын — тебя. А кроме того, владыка нашей дороги уже платит за такое любопытство; да не будет эта плата двойной.

На этот раз голос рыцаря был не только печален, но и суров.

— А уж ты платишь… — сибилло заперхал, прикрыв ладонью жабий рот, и было непонятно, то ли сенная труха попала ему в горло, то ли он сам спохватился, что сказал лишнее.

— Что же мне делать? — с бесконечным отчаянием проговорила мона Сэниа. — Скажи, Лронг, у тебя есть сыновья?

— Они появятся у меня, только если я забуду тебя, неназванная.

— Мое имя Сэниа. Сэниа… Мур.

Сорк в безмерном изумлении вскинул на нее глаза, но она не потрудилась хоть как‑то объяснить свой отказ от имени своего мужа.

— Напрасно ты назвала его, — буркнул сибилло. — Труднее забывать. Хотя за хороший теплый перл сибилло могло бы постараться и подвигнуться на пару–другую обеспамятных заговоров. Заклинания нынче дороги…

— Я не ношу с собой перлов, ты меня знаешь, сибилло, — как‑то очень равнодушно проговорил рыцарь — похоже, он совсем не торопился, чтобы над ним произнесли эти заклинания.

Мона Сэниа прислонилась щекой к шершавой стене. Только сейчас, когда громадная ладонь держала ее обе руки, она почувствовала, как неуемно дрожат эти руки.

— Успокойся, Сэниа–Мур, — проговорил рыцарственный лекарь, отпуская ее. — Ум твой помутнен, и рука не сможет держать оружие. Если бы ты была женщиной с моей дороги, я сказал бы, что ты уже опалена прикосновением анделиса. Буйство страсти сковало твой разум, хотя я и понимаю, что неистовое желание вернуть себе утраченного младенца — страсть священная. Но я еще не встречался с материнским отчаянием такой силы. Оно словно наслано на тебя свыше. Скажи, перед тем как потерять сына, ты не была смертельно больна?

— Нет.

— Может быть, тяжело ранена?

— Нет. Царапины.

— Странно… Скажи, сибилло, — обратился он к шаману, — я не ведун, так могу ли я верить тому, что чувствую без знания и опыта?

— Ты забыл, кто твой учитель, Лронг? Верь себе.

Травяной рыцарь тяжко вздохнул, сокрушаясь о том, во что приходилось поверить, но вслух делиться своими догадками с окружающими не стал, а обратился к более обыденной стороне жизни:

— Прости, пришедшая издалече, я не предвидел встречи с тобой и не озаботился ни едой, ни питьем…

Принцесса с Сорком переглянулись.

— Я приглашаю тебя, рыцарь, в мой дом, — просто и в то же время величественно проговорила она.

— Благодарю. Как только…

В следующий миг он уже изумленно тряс головой, оглядывая развалины замковой башни, слившиеся в единое целое девять кораблей, что, несомненно, он воспринял как волшебный девятиглавый храм, и кружок усталых воинов возле притухшего костра. Он неуверенно потрогал босой ногой камни, на которых стоял, словно опасаясь, что они сейчас исчезнут.

Сибилло, уже знакомый с колдовским могуществом гостей, только хихикнул:

— Босой ты теперь остался, аки смерд!

Мона Сэниа глянула на Сорка — Лронг только успел почувствовать, как исчезла твердая рука, обнимавшая его за плечи; не успел он перевести дыхание, а молчаливый их спутник уже стоял у костра, выгребая из золы нагретый плоский камень и водружая на него еще не просохшие сандалии. Сибилло по–хозяйски подобрал палку и тоже принялся копаться в теплых еще углях, что тут же принесло свои плоды в виде кусков жареного мяса и толстых лепешек, завернутых в листья местного лопуха.

Очевидно, кто‑то из дружинников посетил‑таки оставленную деревню и обнаружил там забытое печево.

— Приказала бы раздуть огонь, госпожа, — проблеял шаман, — косточки старческие, недужные… Иди к нам, Лронг!

— А как там насчет невозможного? — осведомился Сорк.

— Стражники все в домах, у щелей, а кто не страж, тот не донесет. Город остался за стеной, так что уж потрудись, молодой. Ежели кто злобный приблизится, сибилло учует.

По знаку принцессы костер задымил снова. Лронг не подходил, учтиво дожидаясь хозяйского приглашения.

— Займи место в нашем кругу, рыцарь Лронг, — сказала мона Сэниа, представляя его таким образом своим спутникам.

— Благодарю, Сэниа.

Дружинники разом встрепенулись, уязвленные такой варварской фамильярностью.

— Принцесса Сэниа! — поправили его хором пять или шесть голосов.

— А что это за титул такой — принцесса? — не давая ему возможности извиниться, полюбопытствовал шаман.

— Дочь нашего короля, — отвечал Эрм, который, будучи старшим, взял на себя обязанность блюсти все тонкости субординации.

— А кто такой король?

— Верховный правитель наших земель.

Рыцарь с шаманом переглянулись.

— Значит, наш Оцмар — по–ихнему будет “король”. А широка ли дорога вашего короля? — полюбопытствовал сибилло.

— Дай‑ка я объясню, — вмешался обстоятельный Сорк. — Оцмар владеет землями вдоль этой дороги. А кому принадлежит соседняя?

— Ежели глядеть на солнце — а иначе и вовсе глядеть не стоит, — то слева будет дорога Аннихитры Полуглавого, а по правую руку — дорога Свиньи.

— Ну вот, король — это тот, кто властвует над всеми тремя, да и над остальными… гм… хозяевами дорог.

Сорк уже сам засомневался в собственных построениях, коль скоро все перечисленные высокие должностные лица, скорее всего, были попросту разбойниками с большой дороги. А если это — вольные шайки, то объяснить им принципы государственной власти будет трудновато.

Но тихриане усмотрели в словах Сорка нечто другое:

— Ты считаешь, пришелец, что князья разных дорог могут подчиняться одному и тому же властелину? Да наш Оцмар никогда не признает над собой ни человека, ни зверя, ни аиделиса.

— А бога? — поинтересовался Дуз.

— А кто такой бог?

Это был тупик. Можно, конечно, было попытаться продолжить эту дискуссию, но она не вела к маленькому Юхани.

Почувствовали это, похоже, и тихриане.

— Если дума на ум нейдет, надо дремой ее приманить, — резюмировал шаман. — Отдыхайте, гости нашей дороги, а ежели на сибилло озарение снизойдет — сибилло вас добудится.

И он начал устраиваться на ночлег прямо под открытым небом, усмотрев себе ложбинку между двумя продолговатыми глыбами, служившими основанием этому древнему сооружению никак не меньше тысячи лет тому назад. Но и сейчас замшелая кладка, прорезанная горизонтальными бойницами, подымалась еще на добрых три человеческих роста, и на верхнем ее уступе, добела загаженном куда‑то подевавшимися птицами, неподвижно застыла Гуен. Глаза ее были прикрыты — верная стражница отдыхала, как и ее хозяйка. Спящая птица так органично вписывалась в общую картину этих руин, что никому из тихриан и в голову не пришло заподозрить присутствие еще одного существа из иного мира.

— Зачем же на камнях, уважаемый сибилло, — голосом ровным и бесцветным от непомерной усталости проговорила мона Сэниа. — Отдохни в моем шатре. И ты, рыцарь.

Шаман покосился на призывно раскрывшуюся дырку люка, припомнил, наверное, свой позорный провал на поприще отворения этих заговоренных дверей (надо же, у себя на Тихри с этим нехитрым делом он сызмальства справлялся) и решительно затряс бороденкой.

Глядя на него, и Травяной рыцарь предпочел жесткое ложе родной земли сомнительному уюту чужого дома, вытянувшись во весь свой неправдоподобный рост и закинув руку за голову. Через несколько секунд он, полуприкрыв глаза, уже дышал мощно и ровно.

Мона Сэниа, неслышно проходя мимо, невольно задержалась над спящим великаном. Смягченное сном, его лицо уже не казалось таким грубым; сейчас в нем проступило то редкостное сочетание детскости и надежности, которое так и манит довериться этим лучшим качествам души до конца. Слабые доверяются безотлагательно. Она не была слабой, видят древние боги. Но до какой же степени она была отчаявшейся! И несмотря на верных своих собратьев по оружию, как она была одинока…

Она уже хотела нагнуться к задремавшему великану, как тот сделал едва уловимое движение рукой и цепко обхватил ее щиколотку. Только надежная тренировка инопланетной воительницы предупредила естественный вскрик и заставила разом сосредоточиться. И вовремя: вторая рука рыцаря чуть приподнялась, указывая вверх.

Ах, вот оно что. Заметил‑таки сову, несмотря на полуопущенные густые ресницы. Мона Сэниа стряхнула с себя напряжение и с улыбкой подняла голову.

Сквозь верхнюю бойницу па нее глядели злобные прищуренные глаза.

IX. Анделисова пустынь

Если бы у принцессы был хотя бы миг на размышления, она призвала бы своих дружинников и указала на смертельную опасность, нависшую — нет, не над ними, а над тихрианами. Но этого мига не было, и сам собой из ее груди вырвался крик:

— Гуен! Гуен, чакыр!!!

Позолоченные солнцем размашистые крылья распахнулись во всю свою устрашающую ширь, Гуен взмыла вверх и вдруг со скоростью метеора ринулась куда‑то в сторону города, пропав из виду. Оба тихрианина, еще не знакомые с этой достойной представительницей земной фауны, оцепенело глядели в шафранное небо. Первым опомнился сибилло.

— Птенец джаяхуудлы? — постукивая зубами, проговорил он. — Или сам…

— Ага, птенчик, — заспанная рожица Таиры, незамедлительно откликнувшейся на сигнал нападения, показалась из люка. — Кого промышляем?

Она увидела выпрямившегося во весь рост Лронга и незамедлительно явила весь арсенал своего любопытства, спрыгнув па землю и подходя к великану почти вплотную. Затем она задрала вверх подбородок и звонко спросила:

— Эй ты, там, в вышине, ты свой?

Травяной рыцарь переместил свой взгляд с небес на юное создание, не достававшее ему до груди. Создание было облачено в один черненький свитерок, не прикрывавший даже коленок, но оба амулета — флакончик с мерцающей пылью — исправно несли свою декоративную вахту у нее на шее.

— Свой, свой, — досадливо проговорила принцесса. — Рыцарь Лроногирэхихауд–по–Рахихорд–над… забыла.

— И этого достаточно, — по–королевски кивнула девушка. — Рыцарь, ты женат?

— Вроде бы нет… — ошеломленно пожал плечами вопрошаемый.

— Я и не сомневалась. С таким‑то безразмерным именем… Рыцарь наклонил голову и посмотрел ей на макушку.

— Во время Невозможного Огня дети спят, — заметил он.

“Капля бальзама”, — невольно подумала принцесса.

А над башней снова возникла устрашающая в выполнении своих прямых обязанностей Гуен. Традиционный бело–золотой размах, стремительное падение вниз, в глубину руин — и заячий вскрик соглядатая, покрываемый сатанинским хохотом плотоядного удовлетворения.

— Гуен, маленькая моя, не входи в раж! — крикнула Таира.

Травяной рыцарь неодобрительно покрутил головой и полез наверх, цепляясь за осыпающуюся кладку.

— Э–э, как там тебя, Хирвахорд, вернись! Гуен тебя не знает, так что подрать может основательно. Она ведь не только сова, но и гарпия.

— Да, — подтвердила принцесса, — вы еще, так сказать, ей не представлены. Пы и Флейж, заберитесь‑ка наверх и что там осталось — сюда.

Не прошло и минуты, как Пы уже спускался по осыпи, водрузив себе на плечи обмякшее тело. Флейж следовал за ним с расчехленным десинтором. Очутившись внизу, они прислонили так и не пришедшего в себя лазутчика к упругой стенке малого кораблика. Лоб его был залит кровью, черная волосяная повязка и валики бровей набухли и стали рыжими — Гуен била по голове.

— Было при нем, — сказал Флейж, протягивая моне Сэниа сдвоенную плетеную корзиночку. Крышка над одной половинкой была приоткрыта, в другой части, запертой, виднелось что‑то желтое, как лимон. Сибилло задрал бороденку и поглядел на Гуен, уже занявшую свой пост и теперь наводившую красоту, расчесывая клювом свои роскошные штаны.

Два крошечных канареечных перышка закружились, опадая.

— Ага, — с удовлетворением произнес сибилло. — Соглядатай успел послать молвь–стрелу. Между прочим, на Тихри нет птицы, способной догнать княжескую вестницу.

— Теперь есть, — хихикнула Таира. — И не только догнать, но и поужинать. Вот жалко только, что она проглотила и донесение, надо бы его прочитать. Кстати, Гуен, это — свои. Охраняй их, как всех нас, ррыжик–ррыжик!

Гуен наклонила голову и замерла, вперив в тихриан стоячий колдовской взгляд. Кажется, она была не в восторге от расширения круга своих обязанностей.

— Кроме этого, — сказала принцесса, кончиком сапога указывая на пленника. — Где‑то я его…

Она наклонилась и сильным рывком подняла лазутчика на ноги. Он зашевелился, приоткрыл глаза и в смертельном ужасе заверещал.

— Ты, это ты!.. — крикнула принцесса и резко оттолкнула стражника от себя. Он качнулся — и исчез.

Шаман подобрался, осторожно помахал рукой в том месте, где только что находилось вполне осязаемое тело.

— Зачем ты наградила этого недостойного даром невидимости и неощутимости? — обиженно проговорил он. — Разве сибилло не заслужило этих более подходящих ему свойств, о всемогущая?

Мона Сэниа недобро усмехнулась одними уголками потрескавшихся от усталости, но все же прекрасных губ:

— Не завидуй, колдуй. Все качества этого скота сейчас вместе с ним в ледяной яме, где бродят снежные тролли.

Оба тихрианина отшатнулись и одновременно сцепили согнутые мизинцы — вероятно, ритуальный охранительный жест.

— А ты жестока, непредначертанная… — еле слышно прошептал рыцарь Травяного Плаща.

— Нет. Сегодня на глазах у меня он убил ребенка. Пришиб одним ударом, просто так. Эта девочка ничего ему не сделала, она только пела…

— Пела? — переспросил шаман. — Свинуха ледащщая. Они всегда поют по темным углам, корку просят.

— Это перебежчики с дороги Свиньи, — пояснил Лронг. — Там беззаконие и вечный голод. Их сначала отлавливали и назад возвращали, но они только полнили свою дорогу рассказами о пашем благоденствии. Тогда Полуденный Князь повелел бросать их в каменные колодцы и землей засыпать, чтобы милосердные анделисы им не помогли.

— Ну, а у этой мясо молодое, лакомое — ее, видно, в кокон запеленали.

Принцессу передернуло — она припомнила слова шамана о том, что он заплатил “за два кокона для своего шурушетра”. Древние боги, да что же она должна сделать, чтобы и ее крошечный Юхани не превратился бы в такой кокон?

— Рыцарь, — проговорила она, молитвенно складывая руки па груди, — время бежит, а мы ни на шаг не приблизились к моему сыну…

— Я думаю об этом непрестанно. В городе его нет, иначе я услышал бы разговоры о таком чуде, как белоголовый ребенок. Говорят, правда, что Полуденный Князь отдал приказ свозить к нему в зверинец всех диковинных детей, но тогда ты, сибилло, должен был бы повстречать на своем пути шурушетра с княжеским возничим.

— Сибилло не встречало шурушетра.

— А разве эти ваши шуру–муру‑как–там бегают только по дорогам? — спросила Таира, кутаясь в плащ, который накинул на нее Скюз.

— Они скользят не по дороге, а над нею, — поправил девушку шаман. — Ты сметлива, дитя. Могло быть и такое, особенно сейчас, когда весь орешник уже вырублен и поля просторны. Но кто и откуда пошлет шурушетра не по дороге?

— А кому понадобилось красть ребенка? — парировал Сорк.

— И все‑таки надо прежде всего убедиться, что принц не спрятан где‑то в городе, — твердо сказал Эрм.

— Ты лучше других знаешь этот город — как его там?..

— Его наименование — Жемчужный Орешник, а зовут его попросту Перловик. Что ж, во дворце спокойно, я недавно выносил оттуда усопшего в водяных корчах. У караван–озера никто не суетится, ничего не прячет, ничем не похваляется. Наши не удержались бы.

— Это точно, ваши таковские, — поддакнул шаман. — Да что там говорить, если в городе что‑то прячут, то, значит, собираются вывезти — иначе зачем? А на чем вывезешь, ежели уйдет последний обоз?

— А как насчет колдовских штучек вроде ковра–самолета? — подала голос что‑то очень уж молчаливая сегодня Таира.

— Неведомы сибилло такие словеса, неведомы. Нету ни чар, ни заклинаний, чтобы само летать!

— Дело серьезное, сибилло, — вмешался рассудительный Сорк, прекрасно видевший, что принцесса уже засомневалась в ведовских способностях этого явно провинциального колдуна. — Может, существует что‑то, чему ты не обучен? Вон ты говорил, что почувствуешь приближающуюся опасность, — а лазутчика проглядел?

Шаман обиженно засопел:

— Громобой–тунец летит быстрее молвь–стрелы, но он один на всю дорогу, и запрягать его может только сам Полуденный Князь. Кстати, отец его, Отногул Солнцеликий, дозапрягался…

— Что, попался зело кусачий тунец? — поинтересовалась девушка, на долю которой всегда выпадали самые рискованные вопросы.

— Молния попалась отменно злая, лиловая… вроде твоих глаз, царственная дочь! — это шаман расплачивался за недоверие к собственным способностям. — Приманить‑то ее Отногул приманил, а вот запрячь без сибилловой помощи не смог.

— А ты смог бы?

— Сибилло придает силу, а не проявляет суетность… Что же касаемо лазутчика, то уж больно черна эта башня, так и светится замогильным светом, глаза внутренние застит. Сибилло тут пораскинуло мозгами и решило, что негоже оставаться на запоганенном месте. Ежели ваш девятиглавый дом и впрямь летает, стоило бы убраться отсюда.

— А куда, уважаемый? — с надеждой спросила принцесса.

Старец поймал губами белую прядку, свисавшую от надбровных дуг до бороды, принялся жевать — то ли перебирал варианты, то ли просто держал паузу, набивая цепу каждому своему слову.

— Есть одно тайное место, куда ни один из нас не смеет ступить, — хлопнул себя по колену Лронг. Сибилло зло глянул на него: стало очевидно, что про это место он знал не хуже Травяного рыцаря. — Анделисова Пустынь.

— Пустыня? — переспросили сразу несколько голосов.

— Пустынь. Место отдохновения духов полуночи, — ворчливо пояснил шаман. — Зачарованный сад, куда не смеет ступить ни одна йога.

— Ага, — сказала Таира, — ботанический сад, вход по спецприглашениям. Но за садом ведь надо ухаживать? Или это делают безногие?

— У тебя в голове вместо мозга — шустрый зверек, — неодобрительно заметил явно компетентный в области анатомии рыцарь. — За садом смотрит Вековая Чернавка.

— Тоже из злыдней? — снова не удержалась девушка.

— Почему — тоже? Анделисы суть духи добра, последняя надежда страждущих и дарители сладостного успокоения безнадежным. Как был бы страшен последний отрезок жизни, если бы не упование на благость анделисов? Разве в твоем мире, дитя, конец жизни не озарен светлым чаяньем?

— Химиотерапией он озарен, но ваша цивилизация до этого не дошла. Вернемся к Чернавке. Это что, жрица?

— Фу, как не стыдно, дитя! Вековая Чернавка вкушает лишь ту малую толику пищи, которая необходима для поддержания сил. Готовится к тому часу, когда ее оставят одну. Надолго ведь не напасешься…

Джасперяне переглянулись: если с приближением холодов эти варвары откочевывали в более теплые места и бросали на произвол судьбы несчастную женщину, то у нее был мотив для похищения ребенка хотя бы в качестве выкупа за свою жизнь.

— Укажи, где этот сад! — тоном, не допускающим возражений, повелела принцесса.

— Это нетрудно сделать, — пожал плечами рыцарь. — Иди так, чтобы солнце светило тебе в правое ухо, пересеки Большую Дорогу Света, пройди весь город, и очутишься в поле ореховых пней. Тропинка, по которой ходит за провизией Вековая Чернавка, не широка, но протоптана основательно, не ошибешься.

— Разве ты откажешься сопровождать меня?

— К Анделисовой Пустыни? Но это — нарушение моего обета…

— Ты забыла, безжалостная повелительница, что отец рыцаря Лроногирэхихауда заключен в княжескую темницу, и он вынужден был надеть Травяной Плащ, как символ своего обета, потому что это — единственная плата за прокорм узника. Если нарушить обет, то клеть заваливают сеном, и заключенный умирает без еды, питья и анделиса.

— Делов‑то! — вмешалась, как всегда, Таира. — Попроси наших мальчиков, и они твоего папу в два счета откуда хочешь вытащат. Не проблема.

— Рыцарь, — торжественно проговорила мона Сэниа. — Если ты поможешь мне найти сына…

— Ой, только не надо торговать добром за добро! — бесцеремонно оборвала ее девушка. — Помоги, и все.

Рыцарь впервые посмотрел на нее с уважением.

— Моя младшая сестра права, — сделав над собой усилие, проговорила мона Сэниа. — Я даю тебе королевское слово, что приложу все усилия к тому, чтобы твой отец уже к утру был свободен — и ты, соответственно, тоже.

Глаза рыцаря под стрельчатыми густыми ресницами, ложащимися такой иссиня–черной тенью на серые щеки, что это невольно воскрешало в памяти что‑то траурное, вроде кипарисовых ветвей на пепелище, — эти глаза как‑то странно вспыхнули и погасли.

— Благодарю тебя, царственная гостья, но мой отец стар, и он не проживет и половины этого срока.

Мона Сэниа и Таира недоуменно переглянулись.

— Знаешь что, — предположила девушка, — наверное, он тебя не так понял. Я уже давно заметила, что у них тут “утро” и “весна” обозначаются одним словом.

— Летим! — приказала принцесса, не тратя больше ни секунды на объяснения. — В любом случае после Анделисовой Пустыни — твой отец.

Тихриане с некоторой опаской забрались в “девятиглавый дом”, и, пока они осматривались, корабль уже завис над дорогой.

— Куда теперь? — спросила мона Сэниа, глядя сквозь прозрачный пол.

— Ищи черное кольцо негорючих сосен, за ним будет красная полоса пятилистника медового, внутри — водяное кольцо; только всего этого ты из‑за сосен не разглядишь. — Сибилло и не предполагал, что они находятся на значительной высоте, откуда все это была видно как на ладони.

— Вон, южнее, — негромко подсказав Скюз. — Садимся с внешней стороны?

— Естественно.

Приземления тихриане тоже не ощутили, и, когда круглая дыра люка разверзлась перед ними, они едва не потеряли дар речи, увидав перед собой стену кольчатых стволов и где‑то за ними — непроходимо частый краснолистный кустарник.

Спрыгнув на утоптанную почву, они увидели город вдалеке, окутанный преддождевым туманом.

— Ну, дела… — сибилло прямо‑таки обвис, став ниже ростом. — Вы и анделисов не опасаетесь?

— Встретимся — увидим, — коротко бросила принцесса. — Кстати, как они выглядят?

Шаман замялся — то ли стыдился своею незнания, то ли, как уже за ним замечалось, придерживал информацию.

— Те, которых они излечивают и обратно в мир выпускают, говорят, что у них два рукава, — неуверенно проговорил Лронг. — Накрывают красным — возвращают силы молодые, самые счастливые минуты, всю сладость жизни в одном глотке воздуха… А уж не поможет — укрывают черным рукавом, и страдалец из мук и сожаления уходит в полуночный край. Кроме этого, никто ничего ни разу и не вспомнил. Ни разу. За все времена.

— Так. Два рукава, — подытожила принцесса. — А Чернавка?

— Ну, эту на рынке встречали. В черном с красной оторочкой, маска на лице углем чернена. У здешней вроде горбик.

— Нет у нее горба, — возразил рыцарь, — это ее печаль пригибает. Жизнь была сладкая, ни трудов особых, ни дорог, сиди в своей Пустыни да орешки щелкай, благо па базаре все даром дают и ни о чем не спрашивают.

— Даже об анделисах? Она ведь их должна видеть по должности.

— Вот потому‑то Вечной Чернавке нельзя задавать ни одного вопроса. Даже если она помирать станет. Закон. И войти к ней нельзя.

— Ну, мы пришли сюда именно за этим, — сухо возразила мона Сэниа. — Флейж — налево, Скюз — направо, обойти сад кругом. Может быть, Чернавка гуляет…

— И я! — подскочила Таира, уже успевшая натянуть штаны и сапоги. — Ноги затекают, ну честное слово…

— Ступай со Скюзом. Но бесшумно.

Они двинулись в обход сада, если только так можно было назвать кольцо пирамидальных сосен с кольчатыми бамбуковыми стволами. Они росли так часто, что между ними не пролез бы и вездесущий гуки–куки.

— Тропинка, — прошептала Таира. — А вот и воротца. Заглянем?

— У меня приказ… — юноша смотрел на нее влюбленными глазами, как, впрочем, почти все дружинники, но пока еще слово командора было сильнее каприза огненнокудрой чаровницы.

— Клянусь всеми побрякушками Джаспера, — девушка для большей убедительности схватилась за амулет с серебряными пылинками, — ты просто трусишь!

— Таира! — он перехватил ее руку — и в этот миг флакон отделился от резной втулочки, которая осталась на шнурке.

Серебристая пыль вылетела, стремительно увеличиваясь в объеме, снежным вихрем закрутилась вокруг девушки, превращаясь в маленький искрящийся смерч, и так же бесшумно растворилась, исчезая.

Но и девушки, стоявшей на тропинке, тоже не было.

— Комарье, что ли, в глазах мельтешит?

Ее голос прозвучал совсем рядом, может быть, слегка скрадываемый едва уловимым шелестом.

— Я не вижу тебя… — ошеломленно прошептал Скюз.

— Да ты что? Протяни руку — вот же я!

— Ты невидима!

— Я же сама себя вижу. Это, наверное, у тебя что‑то с глазами, от переутомления. Дай‑ка руку.

Он неуверенно протянул руку и наткнулся на холодную, покалывающую щетинку.

— Странно, — уже совсем другим голосом проговорила девушка, — между нами точно стенка, и ледяные иголочки колются…

Из‑за деревьев показался запыхавшийся Флейж.

— А где наш рыжий чертенок? — спросил он, приближаясь и останавливаясь по другую сторону тропинки. Скюз только пожал плечами и продолжал оторопело глядеть на полуоткрытые воротца.

— Руки по швам, джентльмены, и не двигаться до моего возвращения, — раздался оттуда такой знакомый голос — Шевельнетесь — худо будет. Я теперь тоже сибилло!

Камешек на тропинке подпрыгнул и откатился в сторону. Шагов слышно не было.

Некоторое время они молчали, застыв по обе стороны от входа, как статуи Гога и Магога.

— Надо сообщить принцессе, — прошептал наконец Флейж. — Это что‑то новенькое…

— Подождем, — еще тише отозвался Скюз. — Если она действительно невидимка, то лучшего для разведки не придумаешь.

— Что значит — действительно? Мы же оба ее не видели.

— Чернавка могла наслать на нас чары. Хотя… ты‑то у меня перед глазами, как столб. Даже не просвечиваешь.

— Ну, слава древним богам, значит, хоть ты‑то здоров!

Они перебрасывались словами через узенькую тропинку, напрягаясь все больше и больше от одной и той же мысли: если там что‑нибудь случится, то как помочь невидимке? Но сразу за воротами начиналась плотная кустарниковая преграда, так что в середину Пустыни прямого хода не было. Не исключено, что там еще и маленький лабиринт.

Пока оба мысленно прикидывали, как в таком случае поднять корабль и подвесить его над столь плотно засаженным и, вероятно, застроенным массивом, воротца качнулись, торопливые шажки пролетели над тропинкой и замерли, предоставив место легкому, но хорошо слышному дыханию.

— Двинулись обратно, — скомандовал всегда чуточку капризный голос. — Ничего там нет. И про детей не слыхали. Вот только как мне теперь снова обрести человеческий вид?

— А каким образом ты его потеряла? — поинтересовался Флейж.

— Открыла бутылочку со снежинками. Ну, которую кто‑то из вас подарил…

— Закрой обратно! — крикнули хором оба джасперянина.

— Пожа…

Раздался тихий шелест, словно взлет снегового буранчика, и девушка с узеньким флакончиком в руке появилась под бамбуковой сосной, как привидение.

— Давайте в темпе на корабль! — сердито крикнула она.

— Да в чем дело? Ты же сказала, что там ничего нет.

— Ну, во–первых, там эта самая Чернавка, а во–вторых, теперь нам освободить папашу нашего Лоэнгрина — раз плюнуть.

— Лронга.

— Ну, Скюз, не придирайся! И вообще, кто меня будет транспортировать? Не пешком же идти! — Транспортировали оба.

— Ю–ю там нет, — лаконично доложила девушка. — Чернавка о белоголовом ребенке слыхом не слыхала. А теперь давайте быстренько в тюрьму, потому что — смотрите!..

Посмотреть было на что. Нельзя даже было определить, кто потрясен больше — джасперяне или тихриане.

— Ну, так кто со мной?

Пауза была естественной и продолжительной.

— Думайте быстрее, человек же за решеткой!

Мона Сэниа подошла к пей и спокойно сняла амулет с ее груди. Это не было королевским жестом — просто у ребенка появился и набирал силу синдром неудержимости, а на чужой планете это к добру не приводит.

— Кто из вас знаком с расположением темницы? — обратилась она к тихрианам.

— Сибилло где не побывало…

— А ты, рыцарь?

— Я только знаю, что она находится в соседнем городе. Это неблизко. Каравану — четыре перехода, а вот если шурушетра раздобыть, то, думаю, до угашения Невозможного Огня домчаться можно.

— Шурушетра мы спроворим! — как‑то чересчур поспешно откликнулся сибилло. — Только он больше двоих не осилит, да и то придется выбирать, кто не больно мясист.

— Тогда выбор определен условиями: едут двое, сибилло и Ких, как самый легкий из нас. Сибилло, ты найдешь предлог, чтобы посетить темницу? Да? Прекрасно. Ких пойдет следом, невидимый. Ты только должен указать ему на отца нашего рыцаря и удалиться, остальное уже не твоя забота. Как только Ких отправит сюда старика, он так же незримо присоединится к тебе, и вы в тот же миг будете здесь.

— А скакун мой? Его ж на деньги не купишь!

— И скакуна доставим. Киху нужно только хорошенько запомнить окрестности тюрьмы. Городок небольшой?

— Раз темница есть, значит, изрядный. Ракушечником называется, камень такой белый, в нем колодцы долбить ладно.

— О колодцах потом, — нетерпеливо оборвала его принцесса.

Сибилло насупился:

— Так о темнице же…

Тогда на эту крошечную реплику никто не обратил внимания. Джасперяне преобразились: воскрес прежний дух блистательных и — главное — несущих исключительно добро рыцарских деяний, сопутствовавший им во время путешествия по мирам созвездия Костлявого Кентавра. Хроническое бессилие в поисках ненаследного принца словно пригибало их к земле, и теперь, получив возможность совершить акт милосердия, они воспрянули духом и телом.

Один сибилло сидел на пятках, как сыч.

— Досточтимый сибилло, — обратился к нему Флейж, — раз уж ты сам вызвался помочь рыцарю Лронгу, то соблаговоли поднять… то есть не позволишь ли перенести тебя на спину твоему многоногому скакуну? Я видел его с крыши дворца и сделаю это так же бережно, как перенес бы любимую девушку.

— Сибилло уже не помнит, как носят на руках девушек, — буркнул себе в усы шаман. — Сибилло обещало предоставить шурушетра, и только.

Ну, вот и первое препятствие — этот старый пень нашел время набивать себе цену.

— Ну, дедулечка, ну пожалуйста. — Таира опустилась на колени и обвила его плечи нежными совсем не по–детски руками. — Ты же у нас самый справедливый, самый всемогущий… — Вероятно, она владела тем врожденным даром уговора, которым обладает большинство земных женщин, когда результат важнее произносимых слов. — Я тебе подарю все свои бусы для твоей прекрасной бороды — хочешь? Я подарю тебе этот амулет, когда мы здесь все дела закончим, — не желаешь? Ах, желаешь. Чудненько. Ну, что еще тебе, старый ко… уважаемый аксакал? Если хочешь, я позволю тебе поносить себя на руках — я легонькая…

Невинный взмах ресниц в сторону Скюза, сопровождающий эти слова, был совершенно неописуем.

Рыцарь Лронг устрашающе шевельнул бровями и откашлялся, намереваясь вмешаться. Но шаману, похоже, уже хватило.

— Сибилло согласен принять твои дары, о дитя, чья кожа благоухает, как похлебка из восьми трав и ягод. Сибилло выполнит все, что решили без его соизволения. Но не раньше, чем ты расскажешь о том, что видела, побывав в недоступном для всех жителей Тихри священном месте. Ты расскажешь и забудешь, иначе тебя опустят в самый глубокий колодец, где ты умрешь без еды, питья, и анделиса. И ты забудешь все, что слышал, Травяной рыцарь!

— Ну расскажу я все тебе, когда вернетесь, что время терять?

— Сибилло желает, чтобы его уши были первыми. “Ну, старый козел, я тебе бусы для твоей сивой бороденки в серной кислоте намочу!” — мысленно пообещала Таира, как‑то не представив себе, где она возьмет на Тихри это химическое соединение.

— Отправляйся не мешкая, — повелела принцесса голосом, не терпящим возражений. — Волшебной силой, данной мне древними богами, я каждое слово, слетевшее с уст моей младшей сестры, направлю прямо в твои досточтимые уши. Ступай, Флейж.

Названный дружинник поплотнее надвинул на лоб свой изумрудно–оранжевый обруч, взял за руку худощавого Киха и, сделав маленький шажок в сторону, исчез. Если бы отсюда была видна крыша дворца, то две закутанные в плащи фигуры, возникшие у самой ее кромки, говорили бы о том, что операция по освобождению рыцарственного узника началась удачно.

— Держи этого самолюбивого хрыча в беспрекословном повиновении, — посоветовал Флейж младшему собрату. — В случае чего пригрози ему ямой с ледяными троллями. А вон и твой экипаж. Ужин переваривает.

Шурушетр опустился на брюхо, так что сочленения его сложившихся под острым углом ног поднимались высоко над туловищем. Возле устрашающих челюстей валялись ошметки какой‑то одежды.

— М–да, — заметил Ких, — боюсь, что в повиновении придется прежде всего держать эту зверюгу.

— Не робей, дружинник Асмура. У тебя два десинтора и па крайний случай — шаг назад для исчезновения.

— Ну, ободрил…

Шурушетр зевнул — словно клацнул железный сундук.

— Ну, я пошел за стариканом.

Когда он снова появился, уже с шаманом, последний попытался изобразить возмущение тем неподобающим ему местом, на котором они очутились, но один взгляд сверху на собственное чудовище заставил его примолкнуть.

— Сибилло никогда не думало… — пробормотал он.

— Тебя прямо на спинку, уважаемый? — спросил Ких.

— Только подалее от морды. А сам сразу заползай в полость, чтоб животина тебя не учуяла и не взволновалась.

Флейж еще некоторое время постоял на крыше, наблюдая за тем, как шаман подталкивает Киха, заползающего в наспинную сумку, нашаривает что‑то вроде вожжей, отчего на морде у страшилища захлопывается подобие капкана, и концы этих ремней обвязывает вокруг собственной… гм… талии. Вероятно, чтобы ветром не сдуло.

Затем до его слуха донесся понукающий вскрик, и исполинский сумчатый паук, разом поднявшийся па гладких, словно отполированных и так и не сосчитанных йогах, помчался по городу, набирая крейсерскую скорость.

Туда, где в рыжем зареве никогда не угасающего заката должен пламенеть изначально белокаменный городок с игрушечным названием Ракушечник.

А оставшиеся возле Анделисовой Пустыни расположились на свежих пеньках, приготовившись слушать рассказ Таиры и ожидая только сигнала от Киха.

Наконец до них долетело: “Мы в пути”.

Девушка глубоко вздохнула, словно заранее выражая сочувствие своим слушателям, — рассказчица она была, честно говоря, никудышная.

— Ну, во–первых, мы здесь можем спокойно оставаться до того момента, когда погаснет этот маяк, — она кивнула в сторону города, над которым подымался видный даже отсюда ствол полосатого дыма, похожего на хвост кошачьего лемура. — Я спрашивала Чернавку, она говорит, что до того анделисы не появятся. А ей я приказала до следующего дыма из своей Пустыни не высовываться… Флейж, ну что ты все время на меня руками машешь?

— Я отсылаю твои слова нашим путешественникам, как и было договорено.

— Мешает же. Так. На чем я остановилась? А, войти проще простого, по тропочке. За красными кустами вода стоячая, лягушачья канавка. Мостик полудохлый. Слева от мостика чернавкина халупа, забита почище нашего корабля — все какие‑то мешочки, шкурки, тряпки… Сама спит на пороге. Хотя нет, она не спала, прямо в небо глядела. И никакой маски. Старенькая, но не до такой степени, как… Флейж, отойди подальше, ну сил нет переносить твои опахала.

— Ты сказала, что осмелилась задавать вопросы Вечной Деве? — ошеломленно переспросил Лронг.

— А что такого? Я только поинтересовалась, у себя ли анделисы. Она как подскочит, головой о притолоку… Хорошо, я невидимая была, иначе она в меня вцепилась бы. Ну, я тогда ей сказала, что я — повелительница всех Чернавок и здесь, так сказать, с инспекцией.

— А ты не догадалась спросить, как выглядят анделисы? — простодушно вставил Пы.

— Ага, чтобы она поняла, что я — самозванка? Пришлось так, мимоходом полюбопытствовать, а кто из них был накануне.

— Ну, и?..

— Она ответила: тот, что в голубой короне.

— А ребенок, ты искала ребенка? — не выдержала мона Сэниа.

— Да негде там искать. Домик забит под завязку, он слева. Справа штук двадцать квадратных кирпичей прямо на земле, как могилки. Яма глубокая, но такая маленькая по диаметру, что туда разве что тыкву засунуть можно. В ней — шест с черпаком, значит, еще глубже копать будут. Клад, что ли, там прятать собираются?

— Не клад, — сказал рыцарь. — На степах ничего не было нарисовано?

— Абсолютно. Ну, вот и все.

— А что в самой середине?

— Да ничего, беседка какая‑то нелепая. Круглые перильца, колечком, мне по пояс. Словно стойка в баре для лилипутов. Над перильцами — вроде навеса, держится он на спутанных голых ветках. Только впечатление такое, как будто из них этот навес не строили, а ветки сами собой росли так, чтобы получились контуры башенок, лесенок, подвесных мостиков… Все удивительно легкое, не для человека. И видно насквозь — ничего не спрячешь.

— Они действительно росли сами, только их надо было направлять — ремешками подвязывать или просто руками держать, — пояснил рыцарь, определенно сведущий в местной флоре. — Это иенаясыть, хищная трава. Если семечко в воду бросить, оно вот такой веткой, в твою руку, солнцекудрая, и устремится вверх. От дыма до дыма в мой рост вымахает. Ежели с полдюжины рабов приспособить, за два–три приема можно из нескольких семечек любой воздушный замок соорудить. А как вода кончается, ветки каменеют.

— Как просто! — восхитилась Таира. — Такая силища — и от обыкновенной воды! А с собой можно взять несколько семечек?

Рыцарь как‑то неопределенно пожал плечами и принялся рассматривать свои сандалии. Он чего‑то недоговаривал.

— Тут уважаемый сибилло говорит, — раздался приглушенный голос Киха, — что он согласен продать тебе семена ненаясыти, только… а? О, древние боги! Он уточняет, что она растет только тогда, когда в воду добавляют человеческую кровь.

Мона Сэниа пронзительно вскрикнула, как птица, у которой на глазах разоряют гнездо. И без того кошмары варварских жертвоприношений преследовали ее денно и нощно, а тут еще и это…

Травяной рыцарь подался вперед и положил руку ей па голову так естественно, как сделал бы самый чуткий из королевских лекарей.

— Не терзай себя понапрасну, госпожа моих снов, никто не причинит вреда твоему светлому сыну — напротив, его будут беречь, как величайшее сокровище…

— Мне это уже говорили, — вздохнула принцесса. — Не помогает. А рука у тебя добрая, утишающая боль.

Лронг смущенно улыбнулся и убрал руку.

— Мы не дослушали рассказ той, которую ты называешь своей младшей сестрой, — тактично заметил он.

Мона Сэниа встревоженно глянула на него — что‑то он слишком наблюдателен для варвара. Попросила-

— Продолжай, Таира.

— А нечего продолжать. Это все. — Губы капризно дрогнули. Могли хотя бы доброе слово сказать…

— Боюсь, что это не все, — прошептал Травяной рыцарь. — На тебе теперь проклятие анделисов. Так что береги себя, дитя.

— Наш старец тут тоже пророчит, — раздался голос Киха. — Пересказать?

— Не стоит, — весело крикнула Таира. — Спокойной ночи, дедуля, ты ведь еще не отдыхал. Не очень трясет тебя на твоем “коси–сене”?

— Он говорит, — продолжал младший дружинник, понижая голос, словно досадуя на то, что они не могут поговорить с глазу на глаз, — что ты не должна разлучаться с тем, кто тебя любит. Иначе — беда.

— Это во все времена было бедой, — вздохнула девушка. — Шекспира читать надо.

Она поднялась со своего места и демонстративно уселась у ног принцессы. Семь пар влюбленных глаз глядели на нее безнадежно и одинаково.

Впрочем, нет. Не одинаково.

— Вот что, — сказала мона Сэниа. — Считайте, что па дворе ночь. Эрм на вахте, остальным — отдыхать. Ких, разбудишь нас, когда будешь подъезжать к этому Устричнику.

— Да, принцесса. А мой уже спит, укачало. Он тоже велел будить, когда проедем Синюю Каланчу.

— А ничего похожего не заметно?

— Болота…

Между тем из незаметно сгустившихся облаков начал накрапывать дождь. Мимо бесшумными прыжками пронеслись гуки–куки в поисках укрытия.

— Последуй за нами, рыцарь Лронг, — сказала принцесса. — Я не сомневаюсь в твоей походной выносливости, но если нам придется по тревоге подымать корабль, то хорошо, если все будут на борту.

Очутившись в командорской каюте, великан не проявил ни малейшего любопытства, а просто присел на пол, заботясь только о том, чтобы занять как можно меньше места. Он безоговорочно верил хозяевам этого диковинного дома и, не сомневаясь в скорой встрече с отцом, спокойно ждал. Вот чего он не мог, так это спать.

Впрочем, ему и не дали бы.

Едва наступила тишина, как из‑за штабеля упаковок послышался шепот:

— Слушай, Зеленый рыцарь, ты не спишь?

— Что тебе, дитя?

— Во–первых, я тебе не дитя. А что это была за яма там, в Пустыни?

— Это последний приют Вечной Чернавки. Когда уйдет хвостовой обоз и вместо дождя с неба слетит цепенящий пух, она еще некоторое время продержится со своими припасами и под накопленными шкурами. Но холод станет нестерпимым, и рано или поздно ей придется занять свое место рядом с теми, кто блюл это пристанище духов до нее.

Из‑за коробок показались покрасневший нос и расширившиеся от ужаса глаза:

— Так она что, сама в эту могилу спрыгнет? И так, стоймя, будет долго–долго умирать? А как же твои добрейшие анделисы?

— Их уже не будет здесь к тому времени. И Чернавки знают об этом, выбирая себе судьбу. Всю жизнь они проводят в довольстве, не плетясь за телегой, но в конце — острый камень, который они ставят на край ямы и обвязывают ремешком, прежде чем спрыгнуть вниз…

— А твои хваленые духи? — не унималась девушка.

— Ты считаешь, что милосердно было бы ее спасти, чтобы она замерзала еще раз? Она же не способна себя прокормить, и в чужой караван ее никто не возьмет. Для того чтобы анделисы творили добро, нужны непреложные законы, которые их охраняли бы. Это — один из законов: анделису — анделисово.

— Не–е-ет, у вас даже не средневековье, у вас пещерный век. Осудить женщину…

— Ты невнимательна, дитя. Я говорил, что стать Чернавкой можно только добровольно. Когда с приходом тепла город наполняется жителями, устраивается Великий Утренний Выбор.

— Ага, у нас в сказках тоже выбирают красавицу на завтрак какому‑нибудь дракону.

— Ау нас из всех желающих выбирают самую безобразную.

— Вот это помер! А почему?

— Так надежнее. Только последняя уродина, которой и надеяться‑то не на что, будет хранить верность своему завету всю жизнь. А теперь спи.

— Ну, спасибо, ты меня убаюкал. Хорошо еще, что я сказала напоследок этой Чернавке, что если она хочет, то может идти на все четыре стороны, я в таком случае лишаю ее высокого звания. Ее ж никто не знает в лицо, и притом не такая уж она и безобразная, на мой взгляд.

На этот раз безмерное удивление, как эстафета, перешло к Травяному рыцарю:

— Я и не предполагал, что твое маленькое сердечко может быть… — он поискал нужное слово в своем не слишком‑то богатом лексиконе; подходящего не нашлось, поэтому он закончил смущенно: — может быть таким большим.

— Какое есть, — сухо проговорила Таира. — Я действительно дура набитая. Надо было взять ее с собой, а потом — к нам, на Землю. Прокормили бы. Ну, это мы со временем поправим. Отыщем Ю–ю и вернемся за этой Чернавкой.

— Спи, доброе дитя. Конечно, вернемся. И еще я хотел тебе все время сказать, да мешали: утречком сбегай к источнику и помой голову.

— Что–о-о?..

— Смой золотую пыль с волос, говорю. За это у нас тоже…

— А у нас рыжий цвет — самый модный!

— У нас он тоже чуть было не стал самым модным, да вот наш Полуденный Князь запретил красить волосы в огненный цвет. За это бреют и лупят. Одним и тем же мечом.

— Его что, рыжая собачка укусила?

Травяной рыцарь почесал правую бровь:

— Сибилло, конечно, лучше меня знает все эти предсказания, но я припоминаю, что давным–давно какая‑то выжившая из ума хрычовка напророчила, что придет на эту дорогу несравненной красы женщина с солнечными волосами… И будет это во времена самого мудрого и прекрасного властителя. Не знаю уж, как там было с предыдущими князьями, но дед и отец нашего с лица были того… сказать непристойно. А вот теперешний, Оцмар Великодивный, как‑то посмотрелся в зеркало и вдруг решил, что это — про него. Все дамы, естественно, в тот же день покрасились соком лисьей смоковницы. Так что если бы и объявилась на пашей дороге предвещанная красавица, ее было бы не отличить среди тьмы поддельных.

— Слушай, Зеленый рыцарь, а вдруг это я?

— Спи, дитя. Там говорилось о женщине, а ты — еще ребенок.

В командорском шатре возникла какая‑то многозначительная и, возможно, зловещая пауза. Лронг почесал другую бровь — а надо ли говорить? Потом еще тише произнес:

— Не след тебе встречаться с Полуденным Князем. У него побывало просто сонмище разных девушек — от побирушек до стоялых караванниц. А где они сейчас?

— Ну, и где?

— Кто в реке, кто в пропасти, кто па суку смоковном…

— Тоже мне царица Тамара в брюках! Такой лютый?

— Нет. Просто ни одна ему не оказалась нужна, а он — говорят, прекраснее его нет мужчины пи па одной из дорог Тихри.

И снова повисло молчание, как непроницаемый полог, за которым рождалось будущее.

X. Разбойник с дороги Оцмара

А многоногая тварь, не зная ни голода, ни усталости, продолжала мчаться над вечерней дорогой подобно чудовищному снаряду, выпущенному прямо на солнце. Оно словно чуточку поднялось, а может, это только казалось, потому что кругом уже не было видно пи гор, ни остатков рощ — одни болота, покрытые кисейным туманом. Там, где местность слегка подымалась, попадались заночевавшие караваны, пыльные и недвижные; гигантский паук, семеня по обочинам, пролетал над ними с такой скоростью, что невозможно было рассмотреть, кто и как там устроился на ночлег. Но, похоже, спали просто вповалку — люди, тягловые единороги и прыгучие гуки–куки, не осмеливавшиеся отходить от каравана, как они это позволяли себе в городе.

Причина их осторожности стала понятна, когда из голубоватых приболотных озерец стали выпрыгивать на дорогу их дикие собратья на широких перепончатых лапах. Паук, чуть сбавив темп, мгновенным движением выбросил в сторону одну из своих суставчатых лап; вероятно, па конце ее была какая‑то присоска, потому что травянисто–зеленый зверь как будто прилип к ней. Паучище, не сбиваясь с дороги, поднес жертву к устрашающим своим жвалам и захряпал ими по прутьям намордника — нет, полакомиться по ходу движения ему не улыбалось. Тогда он подкинул оглушенную тушку вверх, и она шлепнулась точно к отверстию наспинной сумки.

Полусонный Ких, не ожидавший такого подарка, заорал от неожиданности и омерзения. Сибилло выпутался из длиннющей шерсти, устилавшей изнутри ездовую полость, и они вместе скинули вниз нежелательный груз.

— Дай‑ка меч, — сказал шаман, позевывая.

Ких вытащил боевой кинжал, протянул старцу. Тот с безразличным видом потыркал своего скакуна прямо в загривок — кинжал позеленел, лезвие уходило по рукоятку в кожистый панцирь, видневшийся между толстыми, как кошачий хвост, шерстинами. Результата не последовало — паук или не почувствовал, или проигнорировал наказание.

— Короток, — флегматично констатировал сибилло, обтирая лезвие и возвращая оружие юноше. — Негодный меч.

— У тебя что, нет своего?

— Пачкать не хотелось, — сказал сибилло и снова задремал.

Между тем из болота начали выступать каменистые пригорки; многие из них были увенчаны какими‑то странными конструкциями, напоминающими исполинские кости. Белые и причудливые, они предостерегающе указывали вверх заостренными концами. То ли это каменные остовы каких‑то разоренных сооружений, то ли причуды выветривания… Киху припомнилась старинная легенда о том, как из косточки убитой для забавы ящерки выросли кости дракона, которые потом стали обрастать плотью бессмысленно загубленного зверья.

Он протер глаза, чтобы не уснуть под собственные воспоминания. Их живой экипаж чуть покачивался, как на рессорах; в забитой шерстью полости пахло медом и травами — видно, шаман держал ее в чистоте. Интересно, есть у него свой дом, или он прямо здесь и ночует? Ких покрепче намотал па левую руку гибкую волосину — если неосторожно высунуться, то ведь сдует, скорость бешеная, и время от времени поворачивал голову то налево, то направо, опасаясь пропустить обещанную башню. Вперед, между паучьих глаз, он глядеть не решался — встречный ветер сек по глазам, застилая их слезами.

Синюю Каланчу он все‑таки чуть не пропустил. Это было невзрачное строение без окоп и дверей, торчащее на болоте, как фиалка. Ких потянул старца за ногу:

— Приехали, уважаемый. Нам сходить?

Шаман выпростал нечесаную голову из полости, равнодушно проследил за убегающей назад башенкой и, позевывая, велел:

— Ну, теперь дым карауль.

— А нам разве не сюда?

— Сказал! Это — трупарня, чтобы мертвяков даром в город не тащить. Последний обоз пойдет — сожгут. Сибилло однажды само тут чуть не сгорело… С тех пор завязало.

Он принялся сладострастно чесать себя под левой грудью, потом под правой. Совершив таким образом утренний туалет, он вздохнул и сказал:

— Проголодалось. Зря гуку лапчатого выкинули.

— Вон же дым! Ты ж уважаемый, тебя в городе накормят.

— Это как пить дать. Но не сразу.

Город вставал из болотного марева неохотно. Ощетинившийся бесчисленными башенками, как и Орешник, он походил издалека на распяленную ежовую шкурку. Сигнальный дым не торчал вздернутым кошачьим хвостом, а сразу же расплывался, смешиваясь с набухшими влагой облаками. Солнце проглядывало сквозь них едва заметным бледным пятнышком, наводя невыразимую тоску.

— Нам прямо в тюрьму? — спросил Ких.

— В тюрьму не бывает прямо, — возразил шаман и взялся за привязанные к поясу вожжи.

Повинуясь его движениям, паук замедлил ход и свернул с дороги, огибая окраины Ракушечника слева.

— Послушай, достопочтенный, — Ких решил задать вопрос, мучивший его всю дорогу. — Вот мы едем освобождать этого… как его? А может, его за дело посадили?

— Имени он лишен. А сидит в темнице не за дело. Когда наш Полуденный Князь еще малышом был, они его похитили.

— Древние боги! Это у вас что, виной не считается?

— Не тебе судить, вьюнош. Может, ни дороги, ни городов на ней уже не было бы, если б они этого не сделали. О, темница. Сейчас въедем.

Ких покрутил головой, но ожидаемых крепостных стен с зарешеченными окнами не обнаружил. Вместо этого они очутились перед просторным навесом, опирающимся на многочисленные и, как тут повелось, беспорядочно разбросанные там и сям каменные столбы. Ближе к углам располагались четыре больших колодца с воротами и дремавшими в упряжи единорогами. В самой середине на кошме вповалку валялось человек двадцать; судя по тому, что к ближайшей колонне были прислонены здоровенные копья, это были стражи. Один дремал, по–птичьи сидя на краешке колодезного сруба.

— А теперь исчезни, — строго велел сибилло, доставая из мешочка свой бутафорский нос, который делал его сразу на порядок внушительнее. — Двигай, куда и сибилло, не мешкай, но и под ноги никому не угоразди. Соображай.

Ких шумно вздохнул, словно собирался прыгнуть в воду, и выдернул пробку из сосудика со снежинками. Белый буранчик закрутился вокруг него, мягко отпихнул шамана, который недовольно поморщился и потер обожженный холодом локоть. Шурушетр между тем подогнул лапы и, на брюхе въехав под навес, замер.

— Кто посмел?!.. — страж с традиционным для всех миров воплем ринулся к ним, но вовремя продрал глаза и рухнул па колени:

— Сибилло, делло–уэлло!

С кошмы вскакивали, расхватывая копья, но навстречу шаману уже трусил дородный смотритель, кутаясь в ночной балахон. Он поймал гостя за локоть, подвел к кошме и шуганул оттуда еще не проснувшихся.

Но шаман рассиживаться не пожелал.

— У тебя ли безымянный лиходей, коего содержит рыцарь Травяного Плаща Лроиогирэхихауд–по–Рахихорд–над–Хумусгигрейтос?

Смотритель замялся — узник был зело выгоден.

— Ответствуй сибилле, как самому Полуденному Князю!

— Кормим, кормим, себе так не варим, как им, — в этом темнилище только стоялые караванники, вот в этом, не изволите ли убедиться сразу после дыма…

Как же, себе так не варят. Объедками со своего стола кормят, и то хорошо. А что касается убеждения, то тут уж бывалый смотритель и не сомневается — ни до угашения Невозможного Огня, ни после празднолюбивый колдун ни в какое темнилище не сунется. Порасспрашивает, и вся недолга. Потом будет хвастать, что облазал тут все вдоль и поперек.

Но на сей раз попечитель тихрианских лиходеев ошибся.

— Сибилло явило себя посреди дыма, чтобы накласть заклятие, в прах обращающее! Веди.

У смотрителя от грудины вниз по животу прошла волна.

— Не вели казнить, великомудрый…

— Сказано — веди! Сибилло оберегает кровь и кость княжескую.

Оно, конечно, сибилле и полагается безусыпно о Полуденном Князе печься, но смотрителю была ближе собственная шкура.

— До угашения Невозможного Огня не смею, о повелитель незримых сил! За такое вон туда полагается! — Смотритель одними бровями указал на самый дальний из колодцев. Он‑то прекрасно понимал, что хоть сибилло, хоть сами анделисы тут с три короба наговорят, а донесут‑то на него. И — туда…

— Заморожу, ослушник! — проревел диким голосом Ких и двинулся па смотрителя таким образом, чтобы край защитного поля, делавшего его невидимым, мазнул того по руке.

Смотритель тонюсенько взвыл и рухнул на землю:

— Заморозь, сожги — не могу!!!

Сибилло сунул руку под свой полосатый плащ и принялся чесаться. Несмотря на неожиданную помощь весьма находчивого пришельца, что‑то не срабатывало. А если дождаться конца запретного времени, то дошлый смотритель еще пошлет за солнцезаконниками на предмет проверки его полномочий.

— Запущу в темнилище духа невидимого — он тебе всех твоих знатных узников переморозит! — не вполне уверенно пообещал сибилло, уже прикидывая, как сподручнее напустить па стражей хмарь–туман, чтобы втихаря задействовать допотопный механизм, с помощью которого громадная бадья спускалась в колодец.

Но помощь пришла с совершенно неожиданной стороны.

— О, старейший из древних, — возопил младший страж, — я едва заступил на караул, а Невозможный Огонь уже угашен!

Шаман едва удержался от того, чтобы не выскочить наружу для проверки этого сенсационного сообщения. По его прикидкам, время этому наступить никак не могло.

Разве что на стражей кто‑то напустил морок. Но кто?

— Продрыхли, окаянные! — голос его обрел прежнюю уверенность. — Спускай бадью, ты, глава лоботрясов. Один поеду, пожалею тебя, горемыку, — а то и ты прахом обернешься. Рогатов подымай.

Стражи забегали, тупыми концами копий выводя единорогов из сонного состояния. Ворот заскрипел, саженная бадья призывно закачалась вровень с краем сруба. Сибилло, услужливо поддерживаемый смотрителем (чтоб ты туда провалился и там навек остался колдун шелудивый!), забрался туда не без опаски и воздел руки:

— Падите ниц все, кроме погонялы! — повелел он, давая возможность Киху занять место рядом с ним. — Кто стоит на ногах, обратись в белый прах; слушай, тварь, слово–гарь: белый кот — окорот, пестрый бык — невпротык, серый пес — кровосос… Опускай, не мешкай!

Бадья пошла вниз, донося до распростертых стражников уже едва внятное бормотанье:

— Шептала, шептала, через мост Чернавка шла, темно–серое журчанье, сизых песен заклинанье… Эй, наверху, а ты знаешь, где остановиться?

Бадья замерла, даже не покачиваясь. Ких напряг зрение, пытаясь хоть что‑нибудь рассмотреть в почти полном мраке. Наконец узрел перед собой поперечные брусья решетки. Прямо за ней на полу белела какая‑то посудина. Шаман запустил туда руку и выудил кусок чего‑то копченого. Принюхался, отъел малость.

— А тебя недурно кормят, лиходей Рахихорд.

В глубине, за брусьями, вроде что‑то шевельнулось.

— Изыди, обезьяна стоеросовая, — послышался тихий, но твердый голос. — Еще вшей мне напустишь.

— Спеси в тебе не поубавилось, лиходей трехстоялый!

— Ты‑то знаешь, что я невиновен, ан не заступился.

— Зато вот освободить пришло. Обещало и пришло. Поздновато, конечно, и не без уговору. А уговор будет такой: перво–наперво ты поможешь сибилло отыскать белого ребенка.

— Я всем детям помогал. Без разбору цвета. “Кончай торговаться!” — шепнул обеспокоенный Ких.

— А не уговоримся, так я тебя в прах обращу, — пообещал шаман. — Тонь, сонь, оберегонь, заклинателя не тронь; для рогата есть огонь, для заката — дохлый копь…

— На хрена жрецу супонь, — донесся из темноты насмешливый голос. — Ты несешь околесицу вместо заклинаний, образина допотопная!

— Сам знаю. Это для тех ушей, что сверху. А ты что ж, хочешь и впрямь прахом стать? Вместо этого сибилло уготовило тебе встречу с сыном.

— Нет у меня сына. Извели моих сыновей. И внуков тоже.

— А, договоришься с тобой! Ломай, вьюнош, решетку.

— Так придется ж защиту невидимую снять? — подал голос Ких.

— А какая разница тут, в темноте?

В зловонной глубине кто‑то шарахнулся в сторону.

— Что, насобачился‑таки духа с собой привести? — в слабом голосе звучал не страх, а гадливость.

— Ломай, ломай, — поторопил шаман, уже не обращая внимания на пререкания узника. — Хватай его в охапку и жди, пока сибилло не вознесется к свету солнечному и не услышишь ты слов: “Белый прах, черный прах!”. Тогда уноси его, но не ранее. А возвращаться тебе следует к водопойной колоде, сибилло там тебя ждать будет. Да накинь на себя покрывало причудливое, нездешнее, чтобы тебя за простого смерда не приняли. Ну, обогрей тебя солнце полуденное!

Ких принял это благословение как сигнал к действию и, заткнув на ощупь магический флакон, перенес ногу через край бадьи и пнул внушительные брусья решетки. Трухлявое дерево рассыпалось легко и беззвучно — действительно, стоило ли заботиться о прочности ограждения, если за ним чернела пустота бездонного колодца? Ких задержал дыхание, едва не отшатнувшись от пахнувшего навстречу смрада, и прыгнул наугад во влажный мрак подземной норы.

За спиной скрипнула, подымаясь, бадья, и донесся приглушенный голос шамана: “…на подрубленных мостах… на затопленных кустах…” Ких вытянул вперед руки, нашаривая притаившегося где‑то узника, — сверху на ладонь шлепнулось что‑то многоногое и побежало под обшлаг, щекоча кожу. Он брезгливо стряхнул тюремную тварь, и тут его пальцы наткнулись на что‑то жесткое. Кость. А кожи на ней вроде и нет.

Цепкие клешни точным движением схватили его за горло, задыхающийся голос пробормотал:

— Не дамся… Не возьмешь, смрадь нечистая…

Юноша легко сорвал этот живой ошейник, одной рукой обхватил узника за костлявые плечи, другой попытался зажать ему рот — из‑за непредвиденной борьбы он никак не мог расслышать бормотание шамана, уже едва уловимое. Под руками трещало и расползалось ветхое одеяние заключенного, он выгибался, набирая полную грудь воздуха для последнего крика, не переставая отбиваться с непредставимой для такого истощенного тела яростью, так что на какой‑то миг ему даже удалось освободиться от железного захвата молодого дружинника. Метнувшись к разломанной решетке, он почти наполовину свесился в черный зев колодца и завопил срывающимся голосом:

— Это я тебя проклинаю, ведьмак двуполый с отмороженным дрыном, порождение свиньи пещерной, копытом зачатый и калом кротовым вскормленный, это я плюю на тебя, брехун змееустый, подстилка княжья, подсрач…

Ких заткнул ему рот с величайшим сожалением — необъяснимая неприязнь всех дружинников к этому замшелому шаману как нельзя лучше коррелировала с пламенным монологом непримиримого узника. Но необходимость тишины вынуждала юношу изо всех сил напрягать слух, чтобы различить условленный сигнал к отбытию. Тишина заполнила колодец, но и сверху не доносилось больше ни звука.

Юноша прождал несколько минут — ничего. Или за проклятиями заключенного нужные слова попросту затерялись, или шаман, прикованный к месту неслыханным доселе словесным фейерверком, потерял дар речи. Впрочем, могло случиться и вовсе неожиданное и непредсказуемое. Ких прислушался к замершему под его руками узнику и вдруг с ужасом понял, что тот не дышит. И, уже не помышляя ни о каких условных сигналах, он прижал к себе обвисшее невесомое тело и прыгнул в колодец, проходя через магическое ничто.

И в тот же миг почувствовал под собой шелестящую сухость осенней травы. Он еще бережно опускал свою ношу, а к нему из разом открывшихся люков уже спрыгивали оставшиеся па корабле дружинники. Тяжело и неумело вывалился оттуда и Лронг — перед ним расступились, и он, опустившись рядом с недвижным телом, с бесконечной нежностью принялся распутывать седые пряди, совершенно скрывавшие лицо бывшего узника, и отводить их назад. Лицо, понемногу открывавшееся, поражало тем сочетанием мудрости, значимости и, несмотря на предельную истощенность, безграничного могущества, которое скорее было свойственно легендарным рыцарям, чем реальным людям.

Что‑то мягкое и шелковистое ткнулось под локоть Лронгу — Травяной рыцарь поднял руку, и из‑под нее высунулась рыжекудрая головка Таиры и ее ладошки, сложенные лодочкой, полные свежей воды. Первые же прохладные капли подействовали на неподвижное лицо как сказочная животворная влага: выпуклые веки дрогнули, сухая трещина рта разошлась с хриплым вздохом, и пронзительные, совсем не старческие глаза уставились в неизбывно вечернее небо.

Не глядя на сына, а узнавая его каким‑то неведомым чутьем, старый рыцарь поднял руку и легко коснулся травяной накидки. Это не было жестом слепца или безмолвной просьбой немого — нет, это было благословение. Потом рука опустилась, но глаза еще долго–долго и неотрывно глядели на шафрановые лепестки облаков, уносящихся к невидимому для него городу.

— Слишком много света, — прошептал старый рыцарь Рахихорд, и глаза его, переполненные золотым сиянием, закрылись.

Он умер.

Таира зажала рот мокрыми еще ладошками, чтобы не разрыдаться во весь голос, вынырнула из‑под Лронговой руки и, так же безошибочно, не глядя, найдя голубой плащ Скюза, уткнулась в него и впервые за все эти дни совсем по–детски расплакалась. Ошеломленный этим простым и естественным порывом, юноша не смел шевельнуться, скованный ледяным взглядом принцессы. О чем думала она, стоя над телом незнакомого ей тихрианина? Никто не дерзнул бы не то что спросить об этом — даже мысленно попытаться заглянуть в пасмурное сонмище ее дум.

А между тем перед ее глазами стоял, как живой, Гаррэль, мальчик–паж, любивший ее до самозабвения, но ни единым жестом, ни даже взмахом ресниц не позволявший себе обнаружить свои чувства. Неписаный закон звездной дружины Асмура требовал от всех ее членов сдержанности, доходившей до аскетизма, и если на родном Джаспере все — или почти все — юные воины уже занесли па свой счет немало побед, коими могли бы похвастаться в тесном мужском кругу, то теперь, снова ступив на прозрачный пол звездного корабля, они должны были бы вернуться в жесткие рамки отрешенности от любых чувств, кроме воинского долга и беспредельной преданности своей повелительнице, своему командору.

И вот теперь эта непрошеная пигалица, рыжий смазливый воробей, которую проклятые крэги непостижимым образом связали с ее собственной судьбой, поломала все жесткие и, как оказалось, такие непрочные ограждения, отделявшие ее воинов от всех соблазнов Вселенной. Как будто проявляя лишь гостеприимство и заботу о младшем товарище, они с момента ее появления не спускали с незваной гостьи влюбленных взглядов; и даже сейчас, когда мудрейший и опытнейший из тихриан, на кого она надеялась как на самого надежного советчика в своих поисках, лежит у их ног, безвозвратно теряя теплоту жизни, они глядят не на него — на счастливчика Скюза, одаренного благосклонностью этой юной гурии.

Мона Сэниа вдруг поймала себя на том, что если бы не безмолвная скорбь Лронга, то молчание, повисшее над тесным кружком джасперян, можно было бы счесть двусмысленным. Хотя — почему? Любой посторонний усмотрел бы в ее остановившемся взгляде, в ее сжатых до посинения губах только неистовую ревность преждевременно постаревшей, потерявшей былую красоту женщины к юной, еще не ведающей до конца силы своего очарования спутнице.

Лицо принцессы исказилось мрачной усмешкой. Ревность. Как бы не так! Если бы кто‑то мог предположить, как мало волновало ее внимание окружающих к собственной внешности! Потеряв своего Юрга, она потеряла так много, что не думала уже о мизерных крохах почитания и восхищения, которыми одаривали ее в прежнем походе верные ее воины. Нет, негодуя на каждый взгляд, брошенный ими в чужую сторону, она цепенела от яростной мысли, что вот эта секунда отнята от поисков ее малыша, ее Юхани. Если бы не дикий, необъяснимый приказ крэгов — заслужить возвращения сына вместе, она давно уже вышвырнула бы эту девчонку вкупе с ее чудовищной птицей обратно на окаянный остров, на котором осталась половина ее собственной жизни.

Она прикрыла глаза, подыскивая слова, которыми можно было бы, не выдавая гнева, отослать Скюза вместе с девчонкой на корабль, но в этот миг Травяной рыцарь поднял голову.

— Благодарю тебя за твои слезы, дитя, — проговорил он, обращаясь к Таире, — но теперь пусть твое золотое сердечко отдохнет от горя, которое ты разделила со мной. Рыцарь, уведи ее.

И Скюз, ни секунды не колеблясь, словно он получил королевский приказ, поднял на руки и понес к кораблю — нет, не в командорский шатер, а в свой маленький уютный кораблик, один из восьми, опоясывавших центральный огромный кокой гирляндой чуть приплюснутых шаров.

— Прими и мое сочувствие, Лронг, — как можно мягче проговорила наконец принцесса. — Если хочешь, я перенесу тебя вместе с телом покойного рыцаря прямо в анделахаллу, в которой мы с тобой побывали.

— Благодарю, — сдержанно поклонился Лронг, — но не сейчас. Прежде всего я должен найти траву–нетленник. А ты пока можешь помолиться над телом моего отца.

— А кому я должна молиться?

— Молиться можно только солнцу, — несколько удивленно отвечал Травяной рыцарь.

Все взгляды невольно обратились к чуть подернутому вечной закатной дымкой неподвижному светилу, и в тот же миг Ких, спохватившись, ойкнул и ударил себя по лбу:

— Мы же забыли про сибилло!

Лронг покачал головой:

— Тогда поторопись — он лукав и мстителен.

— Флейж, сопровождай его! — велела принцесса.

Ких обхватил своего товарища за плечи, рванулся вперед — и в следующий миг они уже стояли под щелястым навесом тюремного двора.

Стражники, заходясь оглушительным, неестественным храпом, лежали кто где, словно одурманенные мгновенным наваждением. Единороги, намертво прикованные к воротам, валялись кверху копытами. Полосатый дым вздымался невысоким столбом и расплывался кольчатым облаком.

Но ни сибилло, ни его сквернообразного шурушетра не было нигде.

XI. Молвь–Стрела

Мона Сэниа сидела на сухой траве совсем не в молитвенной позе, опустив подбородок на скрещенные руки и устремив взор ничего не видящих в действительности глаз прямо на солнце. Неслышно подошел Лронг с пучком курчавой синеватой травы, заткнутой за пояс, и невольно замер, пораженный способностью этой загадочной женщины не бояться прямого взгляда на божественное светило. Как раз в эту минуту облака разошлись, и ничем не замутненные лучи, казалось, согрели безжизненное тело, распростертое у ног принцессы.

— Благодарю тебя, всесильная, — прошептал Травяной Рыцарь, — теперь я спокоен — ты вымолила у солнца малую толику света, которая вечно будет сопровождать моего отца на ледяном пути…

— Да, да, — рассеянно откликнулась она. — Подожди немного, я сейчас.

Она нырнула в привычно раскрывшийся люк и тут–же показалась обратно с каким‑то пушистым белым свертком. Она встряхнула его, и почти невесомый белоснежный ковер — Дар землян ее Юхани — раскинулся на пыльной траве. Нечаянно забытая в нем маленькая погремушка в виде серебристо–голубой звездочки, неуверенно звякнув, откатилась к ногам великана. Мона Сэниа вздрогнула и инстинктивно отвернулась, чтобы не выдать чрезмерности своего отчаяния.

Когда она снова нашла в себе силы повернуться к Травяному Рыцарю, усопший узник уже лежал на ковре, усыпанный сизыми завитками нетленника. Лронг коснулся лбом его сложенных иссохших рук, потом резко выпрямился и запахнул края белого полотнища.

— Я готов, — просто сказал он, поднимая на руки запеленутое тело. — Невозможный Огонь вот–вот погаснет, значит, анделисы уже покинули Травяной Приют.

— Идем, — просто сказала мона Сэниа, приближаясь к нему и с трудом дотягиваясь до его плеча.

— Постойте! — зазвенел голосок Таиры, и девушка, спрыгнув на землю, побежала к ним от корабля, протягивая что‑то па ладони. — Я не знаю, как это у вас, но у нас па Земле когда‑то полагалось заказывать молитвы… от–пе–вать. Кажется, так. А у тебя, Лронг, наверное, нечем заплатить. Вот, возьми!

И она протянула ему сияющую жемчужину — подарок шамана. Травяной Рыцарь несколько секунд стоял неподвижно, глядя на заплаканное личико с маленьким подбородком и высокими скулами, на котором размазанные дорожки слез не приглушили розового свечения, точно такого же, как и у драгоценного шарика, перекатившегося на его громадную серую ладонь, но жесткий профиль чужедальней принцессы нетерпеливо заслонил от него огненный ворох растрепанных до неприличия волос, и непостижимое чародейство мгновенного переноса через ничто растворило перед ним душистый полумрак анделахаллы.

Здесь ничего не изменилось — все было точно таким же, как и несколько часов назад.

— Скорее обратно! — крикнул Лронг, поспешно опуская свою ношу на ворох увядающей травы. — Анделисы еще не посещали этот Приют, они могут появиться тут в любой миг!

— Но почему…

— Не медли!

Пришлось не медлить.

Отирая мгновенно выступивший на лбу липкий пот, Лронг перевел дыхание и прислонился спиной к упругой обшивке корабля. Ему вдруг пришло на ум, что он уже воспринимает этот летающий девятиглавый терем почти как собственный дом, а суровых, хоть и молодых воинов в странной, наглухо застегнутой одежде — как собственных братьев, давным–давно загубленных по воле проклятого властителя, который сам именовал себя Оцмаром Великодивным, но чье имя чаще упоминалось — разумеется, в темных углах, подальше от чужих ушей — Оцмаром…

Он не успел произнести про себя то оскорбительное и не всем понятное прозвище, за которое даже не заточали в колодезную темницу, а скоренько и бесхлопотно, связав по рукам и ногам, закапывали в землю живьем. Смуглая сухая ладонь легла на его запястье, и требовательный голос повторил:

— Но почему мы не можем встретиться с этими анделисами?

— Они не хотят этого. А их желание — закон.

— Но если они ни с кем из тихриан не встречаются, то кто же знает их истинные желания?

— Спроси об этом сибилло, моя повелительница. Я просто не знаю. Так было всегда, и это первый и наиглавнейший закон Тихри. Любой, кто преступит его, будет проклят, как это случилось не так уж давно с тем, кто правит на нашей дороге.

Мона Сэниа уже привыкла к тому, что свою страну аборигены почему‑то называли “дорогой”.

— Ты говоришь о Полуденном Князе? — переспросила она.

Травяной Рыцарь кивнул.

— А нельзя ли поподробнее?

Лронг оглядел сгрудившихся вокруг него дружинников, пожевал губами, словно прикидывая — говорить или все‑таки не стоит? Может, и не стоило, но на чужой дороге трудно тем, кто не знает ее колдобин. Скрипнув влажной спиной по обшивке корабля, он опустился на землю и свесил громадные лапищи между колен. Никто не последовал этому примеру — все остальные приготовились слушать его стоя.

— Собственно говоря, история эта короткая, потому как известны только ее начало — и то, к чему все пришло, а это, сами понимаете, еще не конец. Так вот, еще при отце нынешнего князя Отногуле Солнцеликом на нашу дорогу снизошло довольство и сытая благодать. Может быть, урожаи были обильнее, чем прежде, а может, сосед по левой дороге, Аннихитра, еще не лишился рассудка и не пытался тревожить наши границы разбойничьими набегами. Так или иначе, жить стало спокойнее, столицы княжеские становились все богаче, а где богатство — там разврат и беспутство. Отногул уже был староват, а сибилло при нем состоял вот этот, которого при дворе не стеснялись в глаза называть пнем замшелым. Одним словом, когда появился наконец у Отногула поздний наследник, те из княжеских приспешников, что были помудрее, своих чад убрали от двора подальше. Но наследный княжич, ясное дело, рос при отце — и при всех его шлюхах, колдунах и фиглярах. Ничего удивительного, что при всеобщем баловстве он уже к пяти годам обнаружил свой характер, преломить который не под силу было даже его собственному отцу. Говорят, мальчишка и дюжины слов не знал, только “хочу!” — и пальцем в желаемое. Получал, естественно, все. Но однажды он захотел… анделиса.

— А как же он мог показать на него пальцем, если анделиса никто не видел? — не удержалась Таира.

— Мальчик уже в пять лет прекрасно сидел в седле, и как‑то путь его пролег мимо анделахаллы. Он спросил, что это за странная конура без окон, — ему, на беду, объяснили. Он потребовал анделисов с разноцветными рукавами, — не зная, что такое почтение, он на всю дорогу смотрел как па сборище игрушек для себя. Но тут он впервые наткнулся на глухое неповиновение. Он приказывал — по его повеление не выполняли. Кого‑то он там, говорят, не то собственноручно задушил, не то зарубил… Не помогло. Да тут еще и старый князь вмешался, впервые стал наставлениями донимать. Княжич терпел–терпел, а потом дождался Невозможного Огня, проскользнул мимо стражи, а может, и подкупил ее. Одним словом, он добрался до Травяного Приюта, когда там как раз появились анделисы. Что там произошло, никто не ведает, — говорить о том запрещено и по сей день, но только нашли молодого наследника без памяти среди мертвых тел, и на груди у него… я бы не поверил, если бы этого не видел мой отец, — на груди у мальчика означился след “поцелуя анделиса”!

Великан замолчал, переводя дыхание после столь длинной речи. Слушатели же пребывали в легком недоумении.

— Прости, благородный рыцарь, — решилась наконец принцесса, — но смысл этого иносказания нам неясен.

Лронг поднял голову и пристально посмотрел на нее:

— Может быть, у вас это называется как‑то по–другому, но, по тихрианским легендам, анделис, целуя человека, переносит в него каплю собственной крови. И с этого мига в человеческой крови зарождается бесплотный и незримый анделис, который подчиняет себе того, кто до самой смерти будет уже только видимостью, оболочкой. Неистовый дух поселится в нем, подчиняя его какой‑то одной цели и делая его несокрушимым в своей одержимости.

— Ну, у нас это не называется никак, потому что у нас просто нет анделисов, — констатировал Эрромиорг. — А одержимые встречаются во всех мирах, и от них везде одна беда.

— А говорили — анделисы добрые, — недоуменно протянула Таира. — Что ж плохого, если кто‑то с таким хорошим духом в печенках будет наводить порядок на вашей земле?

Великан как‑то встревоженно глянул на нее из‑под кудлатых бровей, покачал головой:

— Ты еще слишком молода, дитя, и не знаешь, что у каждого солнечного луча есть тень, как у каждой весны — зима. Они разделены временем или расстоянием, но лишь для поверхностного взора. Неистовая доброта — такое же зло, как и иссушающее летнее солнце, не затеняемое время от времени живительными тучами. И потом, добро, творимое только для себя, нередко оборачивается горем ближнему.

— Ха! — вскрикнула девушка. — Задача решается элементарно: нужно только всем анделисам войти в людей, и все будут хором творить добро. Глазом не моргнете, как у вас будет рай на земле… то есть на Тихри.

— К сожалению, твоя легкая и беззаботная мысль витает далеко от истины, златокудрое дитя. Непреложный закон гласит, что анделис, отдавший каплю своей крови, неминуемо погибает…

— Жалко, — искренне вырвалось у Таиры. — Я думала, все духи бессмертны. А что еще? Ты не договорил.

— Да, есть и еще… Тот, кто отмечен “поцелуем анделиса”, может сотворить немало добра. В сущности, Полуденный Князь так и поступал, когда набирал пограничную стражу, возводил дома для смердов, раздавал погорельцам снедь, наводил новые мосты и закладывал бесчисленные фундаменты под следующую весну. Да что говорить — Дорога Оцмара стала самой богатой и безопасной на всей Тихри… Это так. Но вся беда в том, что тот, кто носит на себе знак анделисова проклятья, может нечаянно встретить женщину, в теле которой, так же, как и у него, будет жить невидимый анделис. И это напасть безмерная, потому что не будет преград, которые удержали бы их от нечестивого союза!

— Здрасьте вам, — снова не удержалась Таира, — два товарища по несчастью — и почему бы им не сочетаться, особливо если законным браком?

— Потому, что от соития двоих проклятых, несущих на себе “поцелуй анделиса”, рождаются самые жуткие твари, когда‑либо обитавшие на нашей Тихри. Ледяные локки, джаяхуудлы, шурушетры, смрадные секосои — все это детища подобных браков. Возможно, и ядоточивые хамей — отдаленное их потомство. Легко себе представить, что стало бы с нашей дорогой, если бы ее начал заселять таким сатанинским отродьем не кто‑нибудь, а собственный князь!

Дружинники незаметно переглянулись. Рассказ Травяного Рыцаря был чертовски увлекателен, но раздражала неуловимость той грани, которая разделяла в нем реальную историю княжеской вотчины Оцмара и нагромождение легенд и суеверий, к которым тут, наверное, относились вполне серьезно; но для джасперян, озабоченных поисками собственного ненаследного принца, знакомство с местным фольклором было, мягко говоря, несколько несвоевременным.

Острее всех это чувствовала сама принцесса. Хотя их появление на Тихри и началось со знакомства именно с вышеупомянутым отродьем, все равно трезвый разум безоговорочно разносил людей и нелюдь на разные стороны бытия: человеческую и магическую. На каждой заселенной планете встречалось и то и другое в самой различной пропорции. Они враждовали, сосуществовали, сутяжничали, побирались друг у друга и, в сущности, друг друга питали. Но на деле почти никогда не заключали брачных союзов, а если это и случалось, то, как правило, приходили к трагическому финалу стремительно и бесповоротно.

— По тому, как процветает твоя земля, — принцесса дипломатично покривила душой — нищета это была, не расцвет, — можно заключить, что все обошлось. И потом, твой Полуденный Князь так далеко, что его история вряд ли поможет или помешает нам в отыскании ребенка.

— Да, он далеко, — глухо подтвердил великан. — Но его руки дотягиваются до любого, каким бы расстоянием и временем он ни был бы отделен от княжьего двора. Сегодня эти руки дотянулись до моего отца.

— Прости, — быстро проговорила мона Сэниа, осознавая жестокость своей бестактности. — Я никак не думала, что твой отец мог быть замешан в дворцовых интригах…

— Он и не был замешан. Он был слишком мудр и великодушен. Но те, кто окружал старого Отногула, кто подтирал рукавами его тарелки и заплетал в косички хвосты его рогатов, благородством не отличались. Узнав о случившемся, они, долго не рассуждая, решили выкрасть наследника. И выкрали.

Мона Сэниа едва удержалась от того, чтобы пожать плечами, — обыкновенный дворцовый заговор, что ж тут такого?

— Но вот тут мой отец не остался в стороне. Он поднял верные Отногулу отряды и освободил мальчика. Заговорщики даже не успели объявить кого‑нибудь новым князем, как уже все было кончено. Отногул расправился с ними жестоко, но иначе было и нельзя: его здоровье от всех волнений окончательно пошатнулось, и в любой миг он мог отправиться в княжескую анделахаллу. Оставлять же сына в перебесившейся своре не стал бы никто на его месте. И свору по его приказу перебили.

Огромные и неуклюжие пальцы Травяного Рыцаря подбирали с земли травинки и соломинки, которые превращались в тугой жгутик. Таира следила за их движениями с преувеличенной сосредоточенностью, высунув копчик языка. Скюз, видя такое внимание, невольно покусывал губы.

— Последние годы старого князя были самыми безмятежными, — как говорят у нас, на ласковом солнце и телеги не скрипят. На дороге Отногула ничего не скрипело. Но вот анделисы унесли его душу по ледяному пути в бессолнечные долины мрака, и священная звезда княжеской власти перешла в руки мальчика.

— А старый Отногул умер своей смертью? — как бы невзначай бросил Сорк.

Великан покачал головой:

— Это может знать только солнце — оно видит все от начала дороги до ее исхода. Князь, как всегда, запрягал свою колесницу, но молния вырвалась и поразила его. Было ли это случайностью? Если кто‑то и виновен, то он наверняка унесет свою тайну в ледяной край.

— Молния — это лошадь, то есть единорог? — спросила Таира.

— Молния — это молния. Иногда князю помогал придворный колдун, но тут его почему‑то не оказалось, и первое, что сделал молодой правитель, — сослал сибиллу сюда, на самый копчик хвоста нашей дороги. И тогда мне посчастливилось: от скуки он решил взять себе ученика, а так как я был самым младшим сыном, которому никогда не достался бы отцовский караван, я попросился к опальному чародею на испытание. Тот признал меня ни к чему не годным — ни к волшбе, ни к предсказаниям, по согласился научить меня простейшему врачеванию. Думаю, что тут он польстился на сытный стол моего отца, — ведь за освобождение сына Отногул сделал его трехстоялым караванником с жалованьем алыми перлами и кормлением с восьми полей…

Несмотря на серьезность и в какой‑то степени трагичность повествования, Таира едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Она заслонила рот ладошкой и шепнула стоявшему сзади Скюзу:

— Трехстоялый — это что, стоящий на трех ногах?

Рассказчик то ли услышал, то ли догадался о смысле ее вопроса:

— Когда наши караваны останавливаются, то согнать их с места могут только солнцезаконники, получившие недоброе предзнаменование, или стражи по доносу. А вот стоялых караванников никто не смеет поторопить. Трехстоялый — это самый вельможный из всех, он имеет право стоять на одном месте три раза по тому сроку, который потребен женщине, чтобы выносить ребенка от зачатия до рождения. Три преджизни.

— Впервые встречаю такую меру времени, — задумчиво проговорила мона Сэниа. — Похоже, что к человеческой жизни у вас когда‑то относились с уважением.

— Отголоски старого, доброго матриархата, — предположила Таира.

— Жизнь человека уважают у нас и сейчас, — возразил Лронг, — и недешево ценили тогда, когда молодой князь (он сначала рьяно, как и следовало ожидать от проклятого анделисами, взялся за дело) начал строить, разглаживать дорогу, переправлять в весенний край несметные запасы еды. Но через пять–шесть преджизней стало ясно, что он строит не только дома и мосты, — целые сонмы смердов, оторванных от своих караванов, были согнаны на восход…

— Прости, уважаемый, — как бы мимоходом спросил Сорк, — а не покажешь ли, где это восход?

— Это знает каждый ребенок, — нетерпеливо отмахнулся Лронг, никак не выказывая удивления перед таким наивным вопросом. — Мы все идем на восход — а иначе куда же?

И он своей огромной рукой твердо указал на запад.

— А! — только и сказал Сорк, похоже, у пего на этот счет зародилась какая‑то мысль.

— Да, так вот. Оказалось, что в весеннем краю строятся диковинные дворцы, с воздушными мостками, висячими садами, бесчисленными башенками и воротцами… Сказочные чертоги, в которых невозможно жить — заблудишься. Но ничего, молодой властитель имеет право на такую блажь, хотя, видит солнце, слишком много хлопот для будущей столицы, ведь и ей положен предел в пятистояние. Но еще дальше на восход князь велел насыпать громадную гору — в основе лежал природный холм, который он приказал поднять в высоту и придать ему вид громадной невиданной твари наподобие лягушки болотной, обратившей свою морду на солнце. Князь собственноручно начертал план сооружения на высушенной коже молодого гуки–куки, с тем чтобы на голове этого земляного гада, словно корона, поднялся маленький пятибашенный замок.

— Твой принц — романтичный юноша, — заметила Таира. — Сколько ему было, когда он взошел на престол?

— Шестьнавосемь преджизией, — отвечал Лронг, не подозревая, что вызовет всеобщее недоумение столь диковинным числительным.

Таира через плечо оглянулась на Скюза — юноша, уже привыкший к загадкам чужих миров, сориентировался на ходу и незаметно показал ей восемь пальцев, а затем еще шесть. Она сердито насупилась — о шайтаний хвост, неужели сама не могла додуматься, что тихриане, у которых всего четыре пальца, не смогут считать на десятки!

— Молодец, — шепнула она своему спутнику, — возьми с полки пирожок.

Теперь недоумевать пришлось Скюзу, но девушка не снизошла до разъяснения смысла любимых прабабушкиных поговорок.

— Мой рассказ подходит к концу, — со вздохом продолжил Травяной Рыцарь. — За все добрые деяния народ моей дороги вознес молодого правителя до небес, дивясь его мудрости и благостному вдохновению. И за всем этим как‑то прошло мимо всех, что мало–помалу ласковый и приветливый юноша принялся уничтожать все семейства, хоть как‑то причастные к его похищению, от мала до велика. Не только знатные караванники, заподозренные в соучастии, — лекари и стража, челядь и даже уличные ворожеи, нечаянно оказавшиеся в тот день у княжеского дворца, все друг за другом представали перед княжеским судом то за путешествие без фирмана супротив солнца, то за оставление поста, то за недонесение о воровстве, то за несбывшееся предсказание… Ты говорила о ценности жизни, о мудрая моя повелительница, — да, никого из них не раздвоили, кроме моего старшего брата, но сослали на весенние поля, где приходится работать по колено в талой воде и под палящим солнцем, которое за одну преджизнь успевает превратить кожу в сплошной бородавчатый нарост… Углубившись в учение, я ни о чем таком не слышал, пока до меня не дошла весть, что отец собирается на княжий суд. Нет, его ни в чем не обвиняли — он сам обратился за справедливостью. Оказалось, что, когда наш караван перешел на новое стояние, нам предоставили не восемь, а только четыре поля на кормление, затем — два, а потом ни одного. Отец продавал накопленное поколениями добро, чтобы удержать своих людей от разбоя, но долго так продолжаться не могло. Он отправился к Полуденному Князю, но вместо зала Правосудия его привели в длинный пустой коридор. На противоположном его конце виднелась ниша, а в ней, освещенная яркими четырехсвечниками, — клетка с детенышем гуки–куки. Некоторое время отец терпеливо ждал, как вдруг зверек отчаянно заверещал, и тогда стало видно, что сверху в клетку опускаются длинные сверкающие лезвия…

Таира невольно вскрикнула.

— Может, не надо?.. — тихонько проговорил Скюз.

— Продолжай, — холодно велела принцесса. — А ты, девочка, можешь удалиться.

Таира вздернула подбородок и не тронулась с места.

— Мой отец бросился вперед, — продолжал Лронг, — но орудия чьей‑то злой воли продолжали делать свое дело. Когда он добежал и хотел уже было взломать решетку, несчастный детеныш был уже мертв. И тут откуда‑то сверху раздался голос: “Что же ты не поторопился, рыцарь Рахихорд? Что же ты не поторопился?..”

— Голос? — переспросила девушка. — А может, это был вовсе и не князь?

Великан только печально усмехнулся:

— Мой отец, не выносивший жестокости и понявший, что княжеского правосудия он не добьется, бросился из дворца, вскочил на своего рогата и помчался назад, в тот город, где он оставил свой караван. Тут его и схватили — за то, что ехал по Великой Дороге, оборотясь спиной к солнцу без специального па то фирмана. А старший мой брат, даже не ради мести, а из справедливости, как он ее понимал, с небольшим отрядом напал на княжеский монетный амбар, выгреб оттуда все сокровища и, не взяв себе ни мелкой белой жемчужинки, все раздал своим людям… Которые и выдали его, как только кончились деньги. Так что и отец, и брат добились‑таки княжьего правосудия… и получили его сполна.

Наступила очень долгая тишина.

— Я не привык к таким длинным речам, — проговорил наконец Лронг внезапно осевшим голосом. — С твоего разрешения, я хотел бы удалиться. Невозможный Огонь погас, и мне нужно обойти немало домов, чтобы в них не осталось никого, брошенного без еды, воды и анделахаллы.

— А кроме тебя это некому сделать? — сухо спросила принцесса.

— Послушников Травяного Приюта всегда мало, — устало проговорил великан, подымаясь на ноги.

— Но тебе ведь теперь незачем соблюдать свой обет, — возразила она.

Великан как‑то странно глянул на нее и поднялся па ноги.

— Постой, — вмешалась Таира, — ты ведь ничего не ел со вчерашнего дня!

Он благодарно улыбнулся ей и размашистым шагом направился к городу, легко переступая через орешниковые пеньки.

— Всем отдыхать, пока не придет сообщение из Ракушечника, — распорядилась принцесса.

— Пошли, — легко взмахнув ладонью, словно стирая пыль с невидимой полочки, сказала Таира, не обращаясь персонально ни к кому из присутствующих и поворачиваясь лицом к кораблю. Скюз, ни секунды не помедлив, последовал за ней. Ты говорил, что можешь не только сам перелететь в любое место, но и забросить туда одну вещь…

— Куда и какую? — послушно отозвался юноша.

— Письмо. Нужно написать папе, чтобы он не волновался, что я жива–здорова, под надежным присмотром и вернусь к первому сентября.

— А что значит — первое сентября?

— Вот счастливчик — он не знает! Совсем коротенькую записку, легонькую как перышко! — прибавила она уже совсем другим, просительным топом.

— Проблем нет, — ответила за юношу мона Сэниа. — Мы все хорошо помним ваш остров и давно могли бы перебросить туда и письмо… и тебя, если пожелаешь.

— Нет, — мотнула головой девушка, и ее яркие каштановые волосы взлетели, как крылья жар–птицы. — Я нужна здесь, чтобы найти Ю–ю.

— Но поверит ли твой отец, что писала именно ты? — засомневался Скюз. — Письмо, пришедшее таким необычным для вашего мира способом… Не лучше ли нам вдвоем на несколько минут вернуться на твой остров?

— Нет, — твердо сказала девушка. — Хватит с меня всяких штучек с вашими перелетами. Очутимся где‑нибудь на Сатурне Я просто подпишу письмо так, как называет меня отец, — этого ведь никто, кроме пас и прабабушки, не знает.

— У тебя есть второе имя? — удивилась мона Сэниа. — И как же называет тебя твой уважаемый отец?

— Царевна Будур, — сказала девушка, ныряя в люк маленького Скюзова кораблика.

Принцесса проводила ее задумчивым взглядом. “А я не ошиблась, — сделала она комплимент самой себе, — есть и у меня что‑то от сибиллы. В пей действительно течет королевская кровь”.

Между тем Ких и Флейж, не зная усталости, обследовали кабаки и притоны Ракушечника. Шурушетра они уже отыскали — если это был именно сибиллов паук. Что‑то вроде амфитеатра с почти отвесными ступенчатыми стенами ограждало овальный участок совершенно вытоптанной земли, па которой разлеглись пять пли шесть чудовищных тварей. Различить их было совершенно невозможно, как и сосчитать, — они буквально сплелись в один клубок и ожесточенно грызли свои намордники в братском порыве отъесть хотя бы одну ногу у ближнего своего. Оставалось только надеяться, что сибилло догадался пристроить свое достаточно экстравагантное средство передвижения на эту стоянку.

Шамана обнаружили в третьем от входа в амфитеатр кабаке. В первом и втором наблюдались штабеля мертвецки пьяных жителей славного города, обладателя четырехколодезной тюрьмы, и валяющаяся в изнеможении прислуга, — видно было, что сибилло решило наплевать на запреты и перемещалось от одного питейного заведения к другому, не дожидаясь угашения Невозможного Огня.

В третьем слышался нестройный многоголосый гул, который возникает тогда, когда говорящие, не слушая друг друга, пытаются перекричать соседа в садистском стремлении излить на собутыльника свою душу. Джасперяне, в просторных плащах с капюшонами, позаимствованными на тюремном дворе у так и не пробудившихся стражников, с лицами и руками, вымазанными глиной пополам с сажей, бесшумно приблизились к столу и, переведя калибраторы своих десинторов на нижнее парализующее деление, без хлопот лишили присутствующих возможности вмешиваться в ход событий. Обездвиженных таким образом пропойц они без лишней суеты вынесли во внутренний дворик и сложили в свойственном этому городу порядке.

Теперь за столом остался один только шаман в одиночестве, которое трудно было назвать гордым. Усы и брови без единого бантика отмокали в суповой чаше, откуда несло дрожжами и гнилыми персиками; морщинистые серые груди возлежали на блюде со свекольным салатом.

— Эй, твоя сибиллова светлость, — сказал Флейж, подсаживаясь рядом на лавку, не слишком, впрочем, близко, чтобы не замараться. — Не пора ли сменить это свиное пойло на благородные вина из погребов принцессы Джаспера?

— Это пойло… с отмороженным… — Сибилло сделал попытку освободить чашу от присутствия собственных усов и, не перенеся тягот этого предприятия, повалился боком на лавку.

Ких сбегал во дворик и вернулся с кувшином воды. Выплеснув ее на страдальца и смыв таким образом помои с его торса, он наклонился, проверяя его дыхание. Старик еле слышно бормотал, повторяя одно и то же: “Ведьмак двуполый… копытом зачатый… подстилка княжья…”

Вот, оказывается, в чем было дело: спесивый ведун не мог пережить поношения, да еще прилюдного. В комнате возник некто толстопузый, похоже, хозяин заведения “Расплатись”, — шепнул Флейж, и Ких начал перебирать мешочки, висевшие на поясе старика, в поисках жемчужин, которые со всей очевидностью служили здесь деньгами. Но как только шаман почувствовал на своем кошельке чужую руку, он разом поднялся и, дикими глазами озираясь по сторонам, поднял палец:

— Одну! — И снова повалился.

Ких швырнул кабатчику шарик покрупнее, чтобы загладить возможные недоразумения, и мимолетом подумал, что если их пребывание на этой смрадной планете затянется, то придется им повторить подвиг Лронгова брата. Исключая финал, естественно.

Флейж между тем нашел на столе что‑то вроде капустного листа и с его помощью принялся приводить шамана в чувство, небольно, но хлестко охаживая его по щекам.

— Принцесса желает тебя видеть, достопочтенный, — проговорил он, когда щелочки мутных глаз снова приоткрылись. — Еду и питье мы гарантируем.

— Сибилло остается, — замотал головой старик. — Сибилло лаяли паскудно и облыжно. Он слыхал.

Костяной палец ткнулся в подбородок Киху.

— Ничего я не слышал, — твердо сказал Ких. — А что слышал, того не понял. А что понял, того не запомнил.

— Рахихорд охальник неутомимый, он тебе напомнит!

— Нету Рахихорда. Отошел в мир иной.

— Что–о-о?

— Скончался. — Для пущей убедительности Ких сложил руки на груди и возвел взор к загаженному потолку. — Почил вечным сном. Приказал долго жить. Отправился к предкам, черт тебя подери, старый хрыч!

— Рахихордушко! — тоненьким голоском взвыл старик и брякнулся головой о стол, на что тот отозвался сочувственным эхом.

Флейж и Ких переглянулись — дело запахло серьезными телесными повреждениями.

— Дедуле пора на что‑нибудь мягкое, — сказал Ких, твердо охватывая старческие ребра и делая шаг назад.

Ощутив дружескую поддержку, шаман отреагировал на нее по–своему.

— Наливай поминальную! — скомандовал он, делая попытку еще раз боднуть столешницу и вместо этого ткнувшись носом в колкую стерню.

Одного взгляда на корабль, в тени которого он столь неощутимо для себя очутился, и на чернеющую поодаль Анделисову Пустынь было достаточно, чтобы вызвать у него похвальное желание протрезветь. Он схватился за голову, зажмурился и забормотал замысловатое заклинание против винного дурмана, причем половина слов не имела смыслового эквивалента на языке Джаспера.

— Где его отпрыск? — сурово вопросил шаман, совершенно очевидно именуя так рыцаря Лроногирэхихауда.

Ких пожал плечами. Тишина вокруг корабля свидетельствовала о том, что бессонная ночь не прошла даром, — дружинники набирались сил в своих отсеках, благо на то был приказ принцессы. Она появилась первая — как всегда, одетая со всей тщательностью, с первого же мига после пробуждения готовая к любым стремительным действиям.

— Так, — отрывисто бросила она, завидев шамана. — Этот здесь. Теперь нужно вернуть Лронга. Мы все время кого‑то ищем, кого угодно, только не…

Она мотнула головой, так что тихонечко зазвенел аметистовый обруч, и отвернулась к стене корабля.

— И его найдем, — уверенно проговорил Флейж. — В городе только четыре анделахаллы…

— А мы знаем местоположение только одной!

Шаман встрепенулся, всем своим видом выражая желание посодействовать. Похоже, он чувствовал себя виноватым, что было отнюдь не свойственно его натуре.

— Вознеси сибилло на самую высокую башню, и оно откроет тебе все закоулки этого паскудного городишки, — пообещал он.

Мона Сэниа мгновенно приняла решение:

— Скюз, остаешься на вахте, вместе с Гуен прогуляете крэгов. Ких и Флейж, к той анделахалле, что возле нашей прежней стоянки. Один дежурит у двери, другой осматривает близлежащие дома и улицы. С Травяным Рыцарем не препираться, прямо доставить сюда. Остальные — со мной, на крышу дворца. Я все время буду там. Похоже, придется снова обратиться к красноризцам.

Шаман открыл было рот, вероятно, чтобы возразить, но принцесса, нетерпеливо отмахнувшись от него, бросила через плечо Скюзу:

— Держи все люки закрытыми… И не буди без надобности девочку.

По тому, с какой смущенной торопливостью склонилась в послушном кивке светловолосая голова юноши, можно было предположить, что последнее распоряжение принцессы вряд ли будет выполнено.

Но у нее не было времени на то, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

А отыскать Травяного Рыцаря оказалось далеко не таким простым делом, как обнаружить хмельного колдуна. Дружинники, разосланные ко всем анделахаллам, на которые указал им с дворцовой крыши шаман, понемногу собирались возле принцессы, которая тщетно всматривалась в глубину узеньких улочек, разбегавшихся от дворца. Некоторые из них были многолюдны, и время от времени ей чудилось, что она различает знакомый плащ, сплетенный из длиннолиственных трав, и размашистую походку великана. Тогда Ких, закутавшись в снежную пелерину, делавшую его невидимым, мчался в указанное ею место, но каждый раз возвращался разочарованным. Шаман сидел под одним из грибков, украшавших крышу, скрестив ноги и слегка покачиваясь, — все тужился что‑то припомнить из своих кабацких похождений. Но не получалось.

— Что скажешь, Эрм? — не выдержала наконец мола Сэниа.

— Если принцесса позволит, то можно предположить, что рыцарь, завершив свой труд, направился к нам. Тогда его надо искать на пути от любой из анделахалл к Анделисовой Пустыни. Хотя первую, пожалуй, можно исключить.

— Логично. Ких, ты устал, передай амулет Борбу, пусть начнет с северной части города. Поторопись, Борб. А я вызову Кукушонка.

Она прикрыла ладонями лиловые глазки офита, вызывая в памяти маленькую каюту–кораблик Скюза. Позвала шепотом, подняв узкую ладонь, чтобы призвать всех к молчанию — ответ ведь тоже мог едва слышаться. Ничего. Она снова прикрыла виски, сосредоточиваясь. Центральный шатер. Периметр малых корабликов. Крыша. Окрестности.

Ее голос, похоже, не долетал. Золото на его пути? Не должно бы… Она уже хотела было обратиться к шаману, но в этот миг другой голос, звенящий восторгом, уже позабытым в этом мире нескончаемых потерь, разнесся над дворцовой крышей.

— Принцесса! Я нашел их! Мы у пруда…

“Их”?! Сердце у нее отчаянно трепыхнулось — и остановилось. Их… Все еще оборачивались к дальней части города, лежащей за большой дорогой, а она уже была там, лад прозрачным ключевым водоемом, с бесчисленными лучиками водопойных желобков, отходящих от него, так что сверху он был похож на голубую ромашку; зависнув на какой‑то миг над водой, она успела окинуть взглядом всю базарную площадь и углядеть неуклюжую громаду в соломенной накидке, которая могла быть только Лронгом, возле него — кого‑то в белом одеянии. И еще — подросток, сидящий на корточках. И только.

Она опустилась за купой деревьев с начисто обрубленными сучьями и замерла, облокотившись на корявый изгиб растрескавшейся от сухостоя ветви. Осенний паучок — крошечная копия шурушетра — побежал по рукаву полускафандра, и не было сил его согнать, несмотря на отвращение. Чуда не произошло, да и не могло произойти. Просто так ей Юхани не отдадут. И даже не поставят условий. Заслужить. Но как?

Седой тихрианин, сидевший у ног Лронга, бессильно привалившись к плитняковому ограждению водоема, запрокинул голову, так что алые закатные лучи оживили его пергаментное лицо, и мона Сэниа вдруг ощутила зудящее беспокойство, которое обычно возникает раньше, чем трезвый рассудок фиксирует невероятность происходящего. Она знала этот иссохший лик, ей было хорошо знакомо белое облачение, и совершенно неправдоподобной казалась ей маленькая серебристо–голубая погремушка, висевшая, точно орденская звезда, на плетеном травяном шнурке.

— Я нашел их здесь, когда они отдыхали на пути к нашему кораблю, — произнес совсем рядом невидимый Борб. — Старик и мальчик, отравленный хамеей. Лроиг говорит, что нашел их возле анделахаллы. Больше он ничего не говорит, только плачет от радости.

Плакать от радости. Да. Мона Сэниа стиснула зубы, чтобы ничего не ответить. Эмоции варваров. От радости надлежит смеяться.

— Они знают, что ты здесь? — сказала она, справившись со своим отчаянием. Плакать‑то пристало ей, потому что она ждала совсем другого.

— Естественно! Я хотел сразу же переправить их к кораблю, да засомневался — Ких говорил, что старый рыцарь жестоко переругался с нашим чудотворцем, как бы его снова не хватил удар…

— У рыцарей, как видишь, нервы железные. Но воскресил его, насколько я понимаю, какой‑то другой колдун.

— Лронг говорит — это анделисы. Когда они накрывают умершего красным рукавом…

— Сейчас не время обсуждать магические свойства их гардероба. Ты берешь старика, я — Лронга. Мальчишка нам не нужен. Ну, давай!..

Возле корабля было как‑то непривычно тихо. Принцесса, отпустив руку Травяного Рыцаря, тревожно огляделась и тут только заметила Скюза и Таиру, сидевших па земле. Самый светлокожий, как все естественные блондины, юноша сейчас был в буквальном смысле слова белее полотна. Таира, зашивавшая на нем штанину, подранную на колене, наклонилась и, перекусив нитку, тихонечко что‑то забормотала — похоже, ругалась совсем плохими земными словами. Завидев принцессу, Скюз оттолкнул руку девушки и, перекатившись по траве, оказался стоящим на коленях.

— Мне нет прощения, — проговорил он с неподдельным отчаянием. — Я не уберег крэгов..

— И Кукушонка? — вскрикнула мона Сэниа.

— Нет, он на корабле. Я выпустил его первым, а потом запер в шатре, на всякий случай, чтобы он охранял ее… — Он кивнул на сопевшую от ярости Таиру.

— Меня не охранять надо было, а будить! — крикнула она. — Вздумал командовать Гуен, чуть без штанов не остался, и можно сказать, повезло…

Она подняла руку — на ладошке белел пух.

— Все было спокойно, в небе ни птицы, ни ветерка, — продолжал оправдываться Скюз. Я выпустил всех разом. И вдруг, как будто прямо из воздуха, появлялась стая… Крупная белая саранча с зубастыми клювами. Величиной с голубя. Крэги, словно сговорившись, ринулись в ее середину, и стая сгустилась, так что ничего не стало видно. Я крикнул Гуен, чтобы она была осторожна — не поранила ненароком какого‑нибудь крэга. И стая помчалась прочь… Я несколько раз взлетал, но стоило мне очутиться внутри этого птичьего клубка — и я словно попадал в котел с кипящей лапшой. Мельканье, стрекот… Я гнался за ними до самой кромки леса, но это уже сплошные джунгли. Стая нырнула туда и исчезла.

Мона Сэниа вопросительно глянула на Лронга.

— Да, — подтвердил Травяной Рыцарь, — граница владений Аннихитры. И эта нечисть, похоже, от него — у нас я ни разу ничего подобного не встречал.

— Мне пришлось вернуться, потому что я испугался за… за весь корабль. Это были твари не нашего мира…

Мона Сэниа молчала, покусывая губы и взвешивая все услышанное. В заданных крэгами условиях беречь приходилось в первую очередь Таиру как залог возвращения Юхани. Собственно говоря, она потому и глядела сквозь пальцы на так не к месту вспыхнувшие нежные чувства ее несравненного стрелка, чьи голубые, как незабудки, глаза с трехсот шагов безошибочно метили в сердце врага, что первая любовь всегда имеет два плюса: во–первых, у влюбленного всегда начищены сапоги, а во–вторых, к возлюбленной не надо приставлять дополнительную охрану.

— Ты все сделал правильно, — проговорила принцесса. — Присутствие Таиры ничего не изменило бы, так как она не обладает нашим даром мгновенного перемещения. Позвать надо было нас.

Но по тому смятенному взгляду, который Скюз бросил па девушку, мона Сэниа поняла, что в неразберихе этого нападения он был способен думать только о безопасности своей избранницы, потому что где одна стая, там могут появиться и две, и больше.

— Никуда крэги не денутся, — жестко сказала она. — Каждому из них нужна, в конце концов, собственная планета, и тут мы еще поторгуемся. Тихриане не могут путешествовать по всем звездным мирам, так что крэги просчитались, бежав от нас. А сейчас… сейчас у меня просьба к тебе, рыцарь Рахихорд. Мы чужие на Тихри и попали сюда против своей воли. Что и как, расскажет тебе твой сын. Я же прошу тебя, пока мы не найдем моего малыша, забыть свои распри с сибилло. Мне нужна каждая кроха помощи…

— Да он просто выживший из ума шут. — Голос бывшего узника был тих, но тверд. — Он и в молодости был просто полуобезьяной. Так что не надейся на него… как тебя величать, светлолицая?

— Принцесса Сэниа, — быстро подсказал ему сын.

Старец пошевелил спутанными бровями:

— Забудь о сибилло, принцесса, погляди лучше на небо, которого я был лишен столько преджизней… Алые перья от края до края предвещают на завтра бурю. Почему ведун не предупредил тебя?

— Мой корабль не боится бурь. Сибилло предусмотрел это. Но если ты советуешь, то мы перелетим в другое место, хотя бы в Ракушечник.

— Нет, нет! — вскочила на ноги Таира. — Нам нужно оставаться здесь.

— Это еще почему? — Принцесса нахмурилась: девочка начала позволять себе командовать всем кораблем.

— Потому что… Я назначила здесь встречу. Возле Анделисовой Пустыни.

— Кому?! — вскрикнули разом юноша и принцесса.

— Полуденному Князю. Я послала ему молвь–стрелу.

XII. Оцмар Повапленный

Известие о пропаже крэгов не произвело такого эффекта, как это сообщение.

— Кто тебе позволил? — В голосе принцессы впервые послышался истинно королевский гнев. Но коса нашла на камень:

— А кто мне запретит?

— Пока здесь нет остальных…

Но остальные были уже здесь — и сибилло с ними. Почувствовав крайнюю напряженность обстановки и завидев незнакомую согбенную фигуру в белом, Эрм бросился к принцессе, на ходу обнажая меч:

— Что происходит?

Принцесса молчала, сжав губы и устремив испепеляющий взгляд на строптивую девчонку. Пожалуй, впервые в своей жизни она не знала, как вести себя дальше. К счастью, раздался спокойный старческий голос:

— Ничего особенного, о дух нездешнего воина. Просто я воскрес, ты появился на пустом месте, а вот эта малышка–светлячок только что вызвала сюда самого Оцмара.

— Зачем? Если угодно будет принцессе, мы сами прибудем к нему во дворец.

— Вот взрослые мужики, а не понимаете, — фыркнула девушка. — Одно дело — мы целой делегацией. Здрасьте, мол. Не соблаговолите ли помочь? И совсем другое — получить послание: девушка с волосами цвета заходящего солнца согласна увидеться с ним возле Анделисовой Пустыни, что под городом Орешником. Вот так: согласна. А могла бы и не согласиться.

— Да уж, — проворчал старый рыцарь, — умишка у тебя в голове действительно как у светлячка. Как только князь получит твое послание, он тут же направит молвь–стрелу обратно с приказом схватить тебя и доставить к нему тихим обозом, связанную по рукам и ногам.

— Ага, связать. Как бы его самого не повязали. Нашим, — она кивнула на стоящих вокруг дружинников, — это проще пареной репы. Только он прискачет, вот увидите. Ему обещана встреча с рыжей, а он явно из любознательных.

— Что‑то я не слыхал о таком, — покачал серебристой головой Рахихорд. — И кто ему мог наобещать невозможного?

— Сибилло пообещало, — скромно вздохнул шаман. — Сибилло вещий сон был. Это когда ты уже там пребывал…

— Вещий сон! — Бесцветные губы старца скривились на пепельном лице. — Да тебе отродясь ничего, кроме жареного каплуна, и не снилось. Впрочем, когда я там, как ты изволил выразиться, пребывал, мне тоже снилась обильная снедь. Ты, младший, меня на прокорме держал? Плакали твои денежки…

Старец был настроен благодушно и необидчиво — видимо, с прошлой жизнью он оставил суетные счеты.

— Был вещий сон! — не отступалось сибилло, отдувая от губ струящиеся по лицу пряди бровей. — Не иначе, анделисы благостные наслали.

— И какая тебе от пего была благость? Ведь точно надеялся: подвесишь перед молодым князем, как перед рогатом–сосунком, морковку рыженькую — и вернет он тебя из ссылки предзакатной. А? Вижу, вернул. Как же.

— Вы опять ссоритесь, — утихомирила стариков Таира. — Может, и вернет. Как наше свидание обернется.

— Как ты решилась? — тихо прошептал Скюз.

— Да мы тут до одури будем обыскивать каждый заштатный городишко! А князь — он владыка: прикажет, и найдут Ю–юшеньку.

Шаман вдруг хлопнул себя по лбу, так что подскочила камилавка с надетым на нее офитом:

— Вспомнило сибилло, вспомнило! Говорил за столом один водонос при солнцезаконниках, что приказ им был: найти и доставить Полуденному Князю белого ребенка. А кто найдет, тому награда великая. Искать бросились, да без толку…

— Ну, что я вам говорила? — Девушка победоносно вздернула свой точеный носик. — Обращаться следует сразу в высшую инстанцию.

Мона Сэниа, словно окаменев, неподвижно глядела в одну точку. Не может этого быть. Старый болтун набивает себе цену. Сперва была байка про вещий сои, теперь — про княжеский указ… Появился Рахихорд, который и знатнее, и мудрее, а может быть, и старше, и вот шаману потребовалось утвердить свое положение. Из княжеского дворца он был изгнан, некоторое время удалось побыть приживальщиком при доме Рахихорда, но и тут не повезло. Теперь прибился к джасперянам — так нет же, появился претендент на роль старейшего…

— Когда был получен приказ? — спросила она отрывисто.

Сибилло зашевелил пальцами, подсчитывая:

— Огней двавсемь назад… или чуть поболее.

— То есть больше двух недель? Невероятно! Тогда я была еще…

Она осеклась, задохнувшись от неудержимых воспоминаний. Джаспер. Дерзкие планы побега. Сказки о далекой всемогущей Земле, планете обетованной. Причмокивающий во сне Юхани в серебряной королевской колыбельке. И руки ее Юрга, ее командора, ее благородного эрла…

— Этого не может быть, — твердо произнес Эрм, который, как старший из дружинников, имел право слова вслед за принцессой. — Тогда на вашей земле еще никто не мог знать, что мы сюда прибудем. Мы сами не знали об этом.

— Но князь видел вещие сны…

Принцесса отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— А вот тут мой содорожник не врет, — совершенно неожиданно подал голос в его защиту Рахихорд. — Мальчишка сызмальства был посещаем видениями. Рисовал их па стенах, что мог — потом возводил в камне. Было. И у ведуна нашего бывает, только у него от разжижения мозгов. А у князя…

Он вдруг запнулся, словно решил не говорить лишнего.

— Я поведал нашим гостям историю Оцмара, как ты мне рассказывал, отец, — почтительно вставил Лронг.

— А, — только и произнес Рахихорд.

— Ну вот видите, все сходится на вашем князе, — подытожила Таира. — Может быть, в этом и заключалось мое, так сказать, тайное предназначение — направить вас к главе государства… или атаману, как вам больше поправится. Мне кажется, вы оба не испытываете ни малейшей симпатии к своему повелителю.

— Смотри, светлячок, сама не загорись к нему нежной страстью, — совершенно серьезно предупредил старый рыцарь.

— Ну, а если?.. — Девушка метнула на Скюза взгляд, достойный истинной дочери Евы.

— А тогда узнаешь, почему его прозвали Оцмаром Повапленным! — запальчиво выкрикнул шаман.

И прикусил язык. Но было поздно.

— А ты никак на мое место захотел, пустослов плешивый? — захихикал Рахихорд. — И то: келейка у меня была сухая, раз в день объедками потчевали… Отдохнешь там годик–другой.

У шамана водянистые глазки вдруг обрели глубину и блеск кошачьих зрачков:

— Тьфу, брехун залежалый, накличешь! Привык мечом махать, а как силы не стало, языком лягаешь!

Таире вдруг показалось, что слово “год” употребляется здесь в каком‑то ином значении, чем на Земле. Она, как всегда, хотела уже вмешаться в перебранку старцев, но за нее это сделал Лронг:

— Ты утомлен, отец. Позволь напоить тебя отваром подремника и отнести в летающий дом?

— Сдались мне твои поносные травки! Сейчас бы кубок доброго вина!..

— Ой, это я вам мигом! — Таира порхнула в люк, даже не спросив разрешения их семейного лекаря. В захламленном до предела корабле найти заповедный сосуд с инопланетным нектаром оказалось не так‑то просто, и когда она вернулась, у корабля оставались одни старики.

— Где народ? — осведомилась она.

— Дозорные спать пошли, двое доблестных витязей на мечах состязаются, остальных озаботила закуска, — быстро доложил шаман, потирая ладони при виде вина.

Таира прислушалась — действительно, из‑за бурого кустарника доносился лязг металла.

— А на вашей дороге, я гляжу, по лишнему пальцу в руке, — с завистливыми интонациями заметил старый воин. — Это и для захвата сподручно, и меч в кисти тверже…

— И еще бы водички, — перебил его шаман. — А то как бы с отвычки… Осрамится доблестный рыцарь Рахихорд.

— Что‑то не видно здесь воды, — засомневалась девушка. — А уж что касается срама, то кому‑то лучше помолчать.

— Мала ты старшим выговаривать, светлячок, — снова стал на защиту–сотрапезника Рахихорд. — А за водой во–он туда сбегай, Анделисову Пустынь всегда на Ручье возводят, чтобы Чернавкам сподручнее было. Обеги кругом — найдешь.

— Ой, и правда! — Таира схватила объемистую чашу и вприпрыжку помчалась к черному массиву плотно стоящих деревьев. Ручей она там, внутри, видела, но сейчас без талисмана, обеспечивающего скрытность, заходить на запретную территорию что‑то не хотелось. С какой же стороны сподручнее обойти?

В узком — едва ногу просунешь — просвете между стволами виднелись карминно–красные заросли кустарника. Что‑то заставило девушку вглядеться пристальнее, и она чуть не вскрикнула: полускрытое яркой листвой, прямо перед ней чернело бесформенное пятно маски, и до неправдоподобия светлые глаза сверкали в ее косых прорезях, приковывая к себе. Долго, очень долго эти глаза не мигая глядели на Таиру, потом приглушенный маской голос торопливо произнес:

— Он солгал.

И все исчезло — и глаза, и маска. Даже листья не шевельнулись. Девушка подождала еще немного, потом направилась вдоль живой ограды в глубокой задумчивости. Наткнулась на ручей. Вода была красноватая, железистая. Набрала. Побрела обратно, к своим старикам. Кто же из них солгал? Рахихорд? Да он ничего особенного не говорил, только колдуна вышучивал. А сам колдун? Ну, этот, похоже, врет беспрестанно, но что же такого важного было в его словоблудии, о чем стоило предупреждать?

Она обогнула девятикупольный массив корабля и незаметно приблизилась к тому месту, где на охапках сухой травы возлежали старцы. Говорил шаман:

— …с мечом в руке — да разве это страх? Ткнут тебя, и уплывешь в ночной мрак на вечное отдохновение. И в темнице тягомотно, но не боязно, смерть придет — как заснешь… Одним сибиллам ведом подлинный ужас, потому как нет у них надежды на спасение в могиле. Да и кары вам, людишкам смертным, разве придумаешь? Раздвоить — так это миг один, зажарить аль утопить — подолее, но разве сравнишь это с муками сибилло заточенного?

— Врешь, не заточали тебя.

— А то знаешь? Прапрадедов твоих тогда под солнцем еще не грелось, когда меня Кана–Костоправка заточила. Наследника ей, вишь, захотелось, кабанихе старой, всем двором утрюханной! Ни одно заклинание ее не пробрало.

“Если врет, то до чего убедительно!” — подумала Таира.

— Ну, бросили меня в придорожный колодец каменный; пока караваны шли, меня еще потчевали — кто подаянным куском, а кто и калом рогатовым. А как прихолодилось, кормиться стало нечем. Тогда я принялось ступени, в каменной стенке выгрызать, да только зуб поломало. Он и сейчас там лежит, как ночь опускается — чую, ноет он от холода… Ты не думай, что у меня только тело мое бессмертно, — каждая частичка моя, хоть зуб, хоть волос, нетленны, и ежели я хоть ресницу на дороге уроню — потом век свой буду глазом дергать, когда на нее наступят. Вот так.

“А ведь со своими он не придуривает, мол “сибилло уронило…” По–человечески говорит, без этого третьего лица. Значит, это он только перед нами выпендривался, — отметила девушка. — Насчет бессмертия он, конечно, заливает, как всегда, но даже мудрый Рахихорд, похоже, клюнул. Хотя — а вдруг правда?..”

А “бессмертный” продолжал:

— Только ты мою тайну храни, Рахихордушка, тебе еще долго жить да править, сам меня не обидь и никому воли не давай. Потому как нет на всех дорогах под солнцем существа жальче, чем сибилло, — денно и нощно боится оно раздвоения и усечения. Ибо каждая часть его будет болью томиться, пока кто‑нибудь воедино все косточки не соберет.

— А кому это надобно — кости сибилловы подбирать? Их гуки–куки обгложут, и поминай как звали! — недоверчиво предположил Рахихорд.

— Что от губ моих уцелеет, то и гуков заклянет, чтоб кости собрали, — логично заключил шаман.

Таира подумала, что пора ей уже и появляться, но старый рыцарь, стосковавшийся по общению, не унимался:

— Так тебя что, и из колодца гуки–куки вызволили?

— Ну а кто же? Как весна пришла, унюхал я стаю, выбрал четверых поздоровее и принялся им хвосты растить. Когда хвосты вытянулись непомерно, приманил я гуков к колодцу, задами посадил и хвосты сплел. А вот вылезти еле сил достало, феи подсобили. Потому как за всю зиму–ночь треклятую крошки во рту не было, от холода лютого сон–угомон не шел, от голода лед грыз… Что там говорят: кожа да кости. Кости стужей истончились, кожи не стало — одна прозрачная пленочка… Ой, люто мне было так, что заточения я страшусь, аки казни.

— То‑то на колдовство ты стал скуп — для себя силы припасаешь? — поинтересовался Рахихорд.

— Да много ли я умею! Когда я родился, заклинаний было ведомо — на руках пальцев хватит, чтобы перечесть. А когда колдовство да ведовство в силу пошло, у меня уже память отшибло. Так что нонешние сибиллы передо мной, почитай, что князи перед смердами. Это я тебе тоже по секрету великому говорю. Вот так. Да где ж пичуга наша с водичкой? Не иначе, орехи в траве подбирает…

— А вот и я! — поспешила явиться девушка, чтобы не дать старикам предположить наиболее вероятное. — Разбавлять будете один к трем, как древние греки?

— Сибилло разберется. — Шаман тут же вернулся к своим излюбленным оборотам. — Оно на своем веку чего не пивало…

— Может, вам ягод каких‑нибудь поискать, мяса‑то вчерашнего не осталось.

— Не знаю, как на твоей дороге, а на нашей после первой не закусывают, — наставительно заметил шаман.

— Не порти ребенка, — оборвал его старый рыцарь. — Наливай лучше. А па закуску птичку в поднебесье заговори.

Но не успел незадачливый заклинатель и рта раскрыть, как на земле возле него появилась громадная корзина, наполненная дымящимися пирогами. Еще миг — и сетка величиной с добрый гамак, набитая полосатыми и крапчатыми плодами. Хлюпнул содержимым запечатанный бурдюк. Кильватерным строем пошли оловянные блюда с жареным мясом.

— А уж прибеднялся‑то! — укоризненно протянул Рахихорд, ткнув шамана в бок острым старческим локтем.

Таира хихикнула — она‑то понимала, что это кто‑то из дружинников обчищал дворцовую кухню. Сибилло выхватил из корзины пирог, разломил его и половину протянул Рахихорду, но сам, прежде чем есть, плюнул на палец и стал подбирать им крошки, просыпавшиеся на колени. У девушки засосало где‑то под сердцем — надумать да наврать можно с три короба, но вот это инстинктивное движение перед полными корзинами еды — оно в подсознании, так может поступать только тот, кто действительно умирал от голода. Несчастный Кощей…

— Дедуля, давай я тебе брови да усы подберу, есть ведь мешают, — сказала она, движимая острой жалостью.

— А и прибери сибиллу неухоженного, — с готовностью согласился шаман, доставая из очередного мешочка фантастически грязный гребешок. — Только ежели волосок какой упадет — сюда схорони, в кисет.

— Не волнуйся, дедушка. А долго моя молвь–стрела будет до князя добираться?

— Твоя — до ближней подставы, потом другая полетит, третья… Невозможный Огонь им не указ, так что за два междымья управятся, а то так и скорее. Не опасуйся.

Девушка догадалась, что “междымье” — это время от одного сигнального огня до другого. Потом властителю на сборы, да обратная дорога… Получалось многовато.

— А нельзя как‑нибудь наколдовать, чтобы побыстрее? — спросила она, отрывая от носового платка узкие ленточки.

— Отчего же нельзя? — с готовностью отозвался сибилло. — Только недешево это обойдется…

Вся жалость к нему тут же улетучилась.

— Ну, знаешь, я ведь твою бороденку тоже даром чесать не обязана! — И гребешок полетел в траву.

— Ой, подыми, подыми, там уж и так два зуба выломано, а новый‑то на перл лазоревый потянет!

— Это у тебя два зуба выломаны. Будешь заклинать?

— Ох, принуждают сибилло, приневоливают… Подбери гребень, девка нечестивая, да в ручье помой!

— Если я его в ручье помою, то вся живность, что эту воду пьет, передохнет. А жаль.

Тем временем старый рыцарь буквально помирал со смеху, слушая эту перебранку. Кончилось тем, что он зашелся кашлем, едва не подавившись тонко слоившимся печевом.

— Позволь, многостоялый караванник, я тебя по спинке похлопаю, — учтиво обратилась к нему Таира, чтобы подчеркнуть разницу в отношении к ним.

— А чадо учено! — изумился Рахихорд. — Ежели бы ты, юница, не была так ребячлива в словах и деяниях, посватал бы тебя за своего младшего.

— Как же! — желчно отозвался шаман. — Пойдет Царевна Будур за твоего голодранца!

— Царевна Будур, так и быть, прежде всего приведет тебя в божеский вид, — примирительно проговорила девушка, — а уж потом самостоятельно распорядится своей судьбой.

Но до последнего дело не дошло — прямо в подол белого ковра, преобразованного в плащ посредством дырки для головы, шлепнулся румяный окорок, и тут же в трех шагах от всей этой горы яств появилась мона Сэниа с Лронгом за руку.

— Ну будет тебе, будет, — говорил растроганный Рахихорд в полной уверенности, что все эти разносолы — плоды сибилловых заклинаний. — Мне теперь и малого куска довольно, отвык…

При виде появившихся прямо из воздуха воинов он поперхнулся и замолк.

— Твой талисман, — сказал Травяной Рыцарь, протягивая шаману сухого крабика, залитого прозрачной смолой.

— Видать, пригодился?

— Еще как! Целую корзину двойных лепешек напекли, сам видишь. А пока хлопотали, я выспрашивал, а принцесса, невидимым заговором обереженная, слушала.

Мона Сэниа присела возле полной корзины, машинально отломила кусочек пирога. Остальные дружинники сочли это за приглашение к столу и тоже расположились вокруг старцев. Творенья тихрианских кулинаров были оценены по достоинству, и только принцесса крошила свой кусок истончившимися нервными пальцами.

— Приказ о белом ребенке действительно был, — проговорила она через силу. — Примерно месяц тому назад. Так что к Юхани он никакого отношения не имеет.

— Еще как имеет, — возразила Таира. — Он ведь не отменен. Скорее всего, кто‑то уже нашел твоего, малыша, и теперь Ю–ю или у князя, или по дороге к нему. Надо ждать. Кстати, дедуля, ты обещал поторопить события!

Шаман недовольно фыркнул, утерся жирной лапой, но поднялся беспрекословно.

— Уедини сибилло! — сурово приказал он принцессе. — Сибилло камлать сподобится.

Мона Сэниа удивленно глянула на Таиру, но та кивнула, и шаман без лишних расспросов был препровожден в командорский шатер.

— Может, он действительно как‑то подгонит моего желтого попугайчика, — ответила девушка на немой вопрос принцессы. — Во всяком случае, я осталась без носового платка. Пал жертвой элементарного взяточничества. А кстати, и обо всем остальном: я как‑то не подумала, что солнцеволосой диве не очень‑то подходят застиранные портки. Там, где колбасу брали, какой‑нибудь юбчонки не завалялось?

— Солнцезаконники как раз обоз снаряжают, там полно алых шелков да тафты… Для сибиллы, как и для Вечной Чернавки, ни в чем отказа не будет, — заверил ее Лронг.

— Терпеть не могу красное! Благородные рыцари, во что у вас наряжаются девочки из приличной семьи?

Рахихорд засмеялся:

— Ты все равно не сойдешь за тихрианку, светлячок. Во всяком случае, как только раскроешь свой рот. А для златокосой князевой избранницы лучшим покрывалом были бы ее волосы. Попроси сибилло, оно мигом отрастит их тебе до самой земли.

— Ну спасибо за совет — расчесывай их потом каждое утро по полтора часа! И потом, это будет не оригинально: в собственные волосы одевались и леди Годива, и святая Инесса. Обе, кстати, плохо кончили. Если существовали.

— А по–моему, лучше всего в купальнике! — сорвалось с языка у простодушного Пы.

Все невольно посмотрели на Скюза — за такую реплику ведь и по шее схлопотать недолго. Но юноша сидел не подымая головы. После своей оплошности с крэгами он хотя и получил формальное прощение от принцессы, но буквально не находил себе места, стараясь отыскать хоть какой‑нибудь способ загладить свою вину.

— А я, — почтительно склонился перед принцессой Лронг, — прошу у тебя защиты для моего отца. Если Полуденный Князь действительно прибудет и увидит его, беглого узника, то…

— Не бойся, мой верный друг, — рассеянно проговорила мона Сэниа, — это проще простого. Он не увидит твоего отца.

Она сняла с шеи сверкающий искорками амулет и надела его на старого рыцаря. Тот хотел поблагодарить, но сделал слишком глубокий вдох и снова зашелся натужным кашлем.

— Воздух… слишком… сладок… — с трудом переводя дыхание, пояснил он.

— Нельзя ему под открытым небом после стольких лет заточения, — тоном опытного терапевта поставила диагноз Таира. — Скюз, отнесите рыцаря в наш кораблик, да, кстати, выпустите Гуен, а то мы пообедали, а она…

Лронг вопросительно глянул на принцессу, та кивнула. Они со Скюзом подняли старика и понесли на корабль, стараясь не наступать на края его импровизированного плаща, волочащегося по земле. Таира вскарабкалась на высокий пень и, звонко крикнув: “Гуен!” — подождала, пока ее любимица не опустится на плечо.

И тут раздался гром.

— Вроде бы из ясного неба, — проговорила она, всматриваясь в закатную даль. — Доннерветтер, да это же Тунгусский метеорит!

Словно отделившись от солнца, прямо на них мчался сгусток огня, оставляя за собой пелену волнообразного грохота. Все оцепенев глядели на это чудо, и ни один не бросился к кораблю, словно у всех разом отключился инстинкт самосохранения. По мере того как это зловещее небесное тело приближалось, его свечение становилось ослепительно оранжевым, желтым, белым, и, наконец, звездно–голубым.

А потом вдруг погасло.

Диковинный летательный аппарат, более всего напоминающий гигантскую рыбу, бесшумно описал круг над темной купой анделисовых сосен и мягко приземлился между Пустынью и кораблем джасперян. На замерших людей пахнуло жаром. Гуен, намертво вцепившаяся в жесткое плечо многострадальной куртки, чуть спружинила на мощных лапах, готовясь к стартовому толчку.

— Погоди, — сказала Таира, поднимая руку, чтобы погладить глянцевые перья. — Рано.

Хвост “рыбы” вдруг развернулся серебристым четырехлепестковым цветком, и из‑за этих чешуйчатых полукружий вышел человек.

Не более секунды понадобилось ему на то, чтобы охватить взглядом всю местность, а потом он, спотыкаясь и протягивая вперед руку, как слепой, двинулся к Таире, все еще стоявшей на своем древесном пьедестале. Он подошел совсем близко, опустился на колени и, коснувшись рукой земли между корнями срубленного орешника, поднес к губам испачканную ладонь и благоговейно поцеловал ее.

— Я благословляю пыль дороги, что привела тебя ко мне, — проговорил он высоким, завораживающим своей красотой голосом. — И я благословляю свои сны, в которых я не видел тебя, потому что иначе я бы умер, не дождавшись этой встречи… Я благословляю тебя, делла–уэлла, за то, что ты снизошла к моим мольбам и явилась, чтобы завершить течение дней моих.

А вот это было уже слишком. В красноречии этот сказочный принц мог бы дать сто очков форы Низами и Руставели, вместе взятым, которых она, честно говоря, не переносила, — но надо как‑то спускаться с этого пня. Не прыгать же ему на голову?

— Подай мне руку, Полуденный владыка, чтобы я могла стать с тобой лицом к лицу, — сказала она.

Он задохнулся, запрокидывая голову, и отступил назад:

— Это слишком мучительно — коснуться тебя. Но если ты пожелала…

— Да нет, это я для приличия. Гуен, домой!

Птица взмыла вверх, так что от толчка девушка не удержала равновесия и спрыгнула на траву. Теперь они стояли совсем близко, разглядывая друг друга. Прежде всего девушку поразила молодость владетельного князя — он явно был младше любого из дружинников. И на тихрианина не очень‑то похож. Кожа светлее, чем у всех аборигенов, никаких усов и бороды, подбритые брови изогнуты так причудливо, словно над уже готовым лицом потрудился неведомый мастер, доведя его до совершенства легкими прикосновениями гения. На это лицо хотелось смотреть без конца. “Так, я уже одурела, предупреждали же”, — подумала Таира, с трудом опуская глаза. Во всем остальном не было ничего особенного, говорящего о высоком сане юноши, — прямая вязаная рубашка, очень темная, цвета колодезного мха, спускалась гораздо ниже колеи, перехваченная широким чешуйчатым поясом из тусклой посеребренной кожи. Такие же сапоги. И единственное украшение — лучистое солнышко из невиданного голубого металла на такой же цепи.

Совершенно черные глаза, в которых мерцали изумрудные блики — отсвет одежды, — вопросительно глядели на девушку.

— Приказывай, делла–уэлла, — прошептал князь. — Я здесь.

Таира услышала за спиной шорох шагов — это, конечно, была мона Сэниа. Сейчас она все испортит.

— Державный властитель, — поторопилась девушка, с трудом припоминая из уроков истории, как следует обращаться к царствующим особам. — Если ты так милостив, то подари мне обещание выполнить три мои маленькие просьбы.

— Не три, делла–уэлла. Столько, сколько пылинок па моей дороге!

— Пока остановимся па трех. Во–первых, покажи мне свой чудесный корабль. Во–вторых, прости всех, кого ты несправедливо осудил. А в–третьих, найди мне белого ребенка. Можешь?

— Все твои желания уже выполнены, делла–уэлла. Корабль перед тобой — владей им. Все узники — все, дабы не судить их заново, — с этой минуты прощены и свободны. А белый ребенок найден и ждет тебя в моем Пятилучье.

За спиной Таиры послышался судорожный вздох, словно принцесса хотела что‑то крикнуть и зажала себе рот рукой.

— Пятилучье — это твоя столица, мой высокочтимый гость?

Впервые тонкое прекрасное лицо, освещенное изнутри опьянением восторга, дрогнуло и приобрело выражение легкой надменности, что, впрочем, нисколько его не портило:

— Столица князя — там, где он находится. Сейчас она здесь. А Пятилучье — это город–дворец, который я строил для тебя по видениям моих грез. И назвал его Пятилучьем, потому что в том единственном сне, в котором ты явилась мне, делла–уэлла, над твоей головой сияло пять солнечных лучей.

— Минуточку, минуточку. Кто‑то совсем недавно благословлял сны, в которых я отсутствовала. Или нет?..

— Ты сидела на каменном троне, делла–уэлла, огражденная злыми травами, но твои черты были скрыты густой вуалью.

— Ну ладно, — кивнула Таира. — Объяснения приняты. А как насчет твоего сверхзвукового корабля?

— Он перед тобой.

Девушка, высунув от излишка любопытства кончик языка, приблизилась к летающей колеснице. Не то ракета, не то рыбина, вот и чешуей покрыта в довершение сходства. Ни двигателей, ни иллюминаторов. Только сзади круглая дыра, обрамленная развернувшимися в четыре лепестка клиньями хвостового оперения. Да, аэродинамикой тут и не пахнет, одна магия. И за дырой, в которую можно войти только пригнувшись, — жаркая чернота.

— Ты велишь доставить белого ребенка сюда или мы сами полетим за ним? — спросила Таира, уже начинавшая тревожиться оттого, что все складывалось слишком уж гладко.

— Я хотел подарить тебе не только диковинное дитя — весь город в придачу! Ты не устрашишься войти в мое леталище, делла–уэлла?

— На чем только твоя делла–уэлла не летала! Но со мной еще и свита, князь. Как мой корабль, который последует за твоим, сможет отыскать Пядилучье?

— Его не спутаешь ни с одним городом Тихри, — высокомерно обронил Оцмар.

— Тогда летим!

И тут же за спиной девушка услышала предостерегающее покашливание.

— Ах да, пресветлый князь, — спохватилась она. — Позволь представить тебе владетельную принцессу мону Сэниа с далекой земли, именуемой Джаспер. Она летит с нами.

Только сейчас молодой князь обратил внимание на то, что они не одни. Он бросил небрежный, истинно королевский взгляд через плечо На стройную фигуру, закутанную в черный плащ, — по–видимому, для того, чтобы было незаметно, как судорожно стиснуты ее руки, — и вдруг резким, хищным движением повернулся к ней. Таира оторопела: вот это да, ну прямо бойцовый кот, завидевший на крыше своего соперника! Вся шерсть дыбом.

— Зачем ты здесь, равная мне? — прохрипел Оцмар. — Чтобы напомнить мне, кто я? Но не было мига, в который я больнее ощущал бы это, чем сейчас!

Таире стало страшно — шаткое согласие, которое ей удалось установить между этим царственным самодуром и собой, рушилось на глазах, и она не понимала отчего.

— Ты ошибся, повелитель лучшей в мире из дорог! Это мать белого ребенка, и она ничем тебе не угрожает!

— Она угрожает тебе, делла–уэлла, — печально проговорил Оцмар. — Она — исчадье ада, и, когда не станет меня, кто тебя защитит от ее чар?

— Но послушай…

— Только шевельни ресницами, делла–уэлла, — оборвал ее Оцмар, — и она исчезнет с лица моей земли!

Ну нет, просительный тон тут явно не подходил — надо было действовать с позиций всемогущества.

— Неужели ты думаешь, князь, что я сама не смогла бы убрать того, кто мне угрожает? — надменно произнесла она, — Ну, смотри же. Мона Сэниа, исчезни на время, потребное на самый дальний полет стрелы!

Принцесса, ни секунды не колеблясь, шагнула назад — и пропала. Никто из джасперян не сомневался, что она находится не далее чем на собственном корабле, и тем не менее в воздухе разлилась леденящая тишина, словно все следили за полетом реальной стрелы.

Раздался общий вздох — принцесса появилась на прежнем месте.

— Вот так, — не без злорадства констатировала Таира. — Мы летим или что?

Интуиция ее не подвела — с властелином этой страны следовало говорить не только па его языке, но и в его тональности. И все‑таки он не сдавался:

— Разве ты не знаешь, делла–уэлла…

— Ты хочешь сказать, князь, что моей голове хватает солнечного золота, но недостает мозгов? Тогда, может быть, я не стою твоего монаршего внимания и ты вернешься в свое Пятилучье один? Ах, нет? Тогда мы летим втроем: мона Сэниа — моя… — Она па миг запнулась: назвать принцессу сестрой — слишком слабая мотивация, но тогда что же придумать… — Она — мое сибилло, и я не расстаюсь с ней ни–ког–да.

Он поднес руку к вороту своей зеленой рубашки, словно ему было душно:

— Твоя воля, делла–уэлла…

Делла–уэлла выпятила нижнюю губку в неподражаемой гримасе — ну наконец‑то. Шагнула к чернеющему жерлу “леталища”. В последний миг обернулась и отыскала глазами Скюза. Ну конечно, зубы стиснуты, в каждой руке по десинтору. Джульетта отбывает с Парисом. Реакция адекватная. Она улыбнулась и наградила его взглядом, от которого совсем недавно он воспарил бы к самому тихрианскому солнцу.

— Таира, не медли, — послышался сдавленный шепот принцессы.

Девушка подавила вздох — приключения, конечно, штука увлекательная, но где же место для личной жизни? И, пропустив вперед мону Сэниа, нырнула в глубину тихрианского корабля. Она услышала, как сзади туда запрыгнул Оцмар и уселся на пол, па какую‑то хрустящую подстилку, даже не коснувшись края одежд своей деллы–уэллы. Коротко кинул:

— Кадьян, домой.

И — удар чудовищной перегрузки.

XIII. Пятилучье

— Шесть “же”, — сказала Таира, выпрыгивая следом за Оцмаром из корабля и тыльной стороной ладони утирая кровь, липкой струйкой бежавшую из носа.

— Не ругайся, — шепнула за ее спиной мона Сэниа. — Ты во дворце.

Что они в настоящем дворце — вернее, на его террасе, было ясно с первого взгляда. Таира обернулась, чтобы удостовериться в невредимости принцессы, — да, у той закалка была покрепче. А следом за пей на шероховатый плитняковый пол спрыгнул невысокий горбун с каким‑то необычным лицом. Горб у пего тоже был необыкновенный — не сзади, а спереди. И руки ниже колеи.

Оцмар с низким поклоном обернулся к Таире и вдруг увидел кровь на ее лице. Не говоря пи слова, он шагнул к горбуну и изо всей силы ударил его ногой.

— Ты что?! — заорала Таира. — Он же меньше тебя! Никогда не смей так поступать при мне!

— Только за то, что он слышал, как ты сейчас говорила со мной, я должен был бы отрезать ему уши. — заметил Оцмар.

Горбун, отползавший в угол, замер, вжимаясь в пол.

— Свинские замашки, — пробормотала девушка. — Рабовладелец. Вели, чтобы мокрое полотенце принесли!

Вероятно, их подслушивали, потому что стоило князю хлопнуть в ладоши, как тут же примчалась какая‑то серебристая гурия с влажным полотенцем. Таира одним концом вытерла кровь с лица, другим, присев над горбуном, смочила ему лоб. Теперь ей стало ясно, что ей показалось таким чудным — его прическа. Брови, зачесанные книзу, были подстрижены па уровне середины глаз, а волосы, спускавшиеся на лоб, — до бровей. Так же, с квадратной выемкой посередине, были выстрижены усы.

— Ты — Кадьян? — спросила она. — Надо признаться, навигатор из тебя хреновый.

— Лучше бы Великодивный князь приказал меня раздвоить, чем слышать от тебя, госпожа, немилостивое слово. — Голос у горбуна был приятный, бархатистый.

— Ну и удались, а то еще не то услышишь под горячую руку. Светлейший повелитель дозволяет? — Надо было не перегнуть палку, распоряжаясь в чужих апартаментах.

— Удались, — кивнул повелитель. — И приготовь парчовое кресло. Да пошли узнать, распустился ли пуховый цветок?

Горбун кивнул и выскользнул вон, змеясь по полу как уж, с непредставимой для его фигуры гибкостью.

— Мне кажется, белому ребенку больше подходит мягкая колыбелька, чем царапучая парча, — осторожно напомнила Таира.

— Не беспокойся, делла–уэлла, у него нежнейшие кормилицы, которые не спускают его с рук — но еще не расцвел нагорный цветок и не прибыла твоя волшебная птица, чтобы осенить его тенью своих крыльев. Ты получишь белого ребенка так, как я видел это в своих вещих снах.

— И долго ждать? — осведомилась девушка, чувствуя, с каким трудом сдерживается принцесса, чтобы не ринуться на поиски по всем покоям необозримого города–дворца.

— О нет, — заверил ее Оцмар. — Я ведь и сам слишком долго мечтал о том, чтобы подарить тебе эту сказку. А пока позволь мне проводить тебя в твои покои.

— Ну давай, — сказала Таира. — Заодно дворец посмотрим.

Она подошла к перилам, ограждающим террасу, и невольно отшатнулась — под ней была буквально пропасть, этажей десять, не меньше. Прямо от перил начиналась узенькая полоска виадука с весьма непадежным на вид ограждением; поддерживаемый изящной аркой, он упирался в совершенно глухую степу ступенчатой башни. Еще несколько таких же висячих мостков виднелось ниже — некоторые из них обрывались прямо над зеленеющей глубиной двора. Террасные сады на самой различной высоте дотягивали свои душистые ветки до балюстрады, на которую не без некоторого страха опиралась сейчас девушка. Это даже не была инстинктивная боязнь высоты — просто во всем этом изящном переплетении хрупких конструкций было что‑то аномальное, словно создавались они не для этого мира, а для какого‑то другого, с меньшей силой тяжести и большим бесстрашием его обитателей.

— А для чего эти мостики, если они никуда не ведут? — обернулась она к Оцмару.

— Я люблю гулять по ним, делла–уэлла, потому что они — как человеческая жизнь: одни заканчиваются глухой стеной, другие — обрывом в пропасть, а одна–единственная дорога ведет к сказке, предназначенной только мне. Сейчас ты увидишь ее. Но прежде… Идем.

В его голосе звучала такая величавая грусть, что девушка беспрекословно последовала за ним. Миновав анфиладу янтарных покоев, они спустились по пологой лестнице, огражденной черными свечами кипарисов, и по висячему мостку пошли над поросшим диковинными цветами, более похожими на водоросли, ущельем, сохранившимся в своем первозданном виде. Подкрашенный кармином дым подымался откуда‑то снизу, и солнечные лучи, проходя сквозь него, тоже приобретали чуточку зловещий пурпурный оттенок. Несмотря на сквозное пространство, здесь не чувствовалось ни ветерка, и пухлые ватные облачка флегматично замерли под стрельчатыми арками и над ними, не закрывая, впрочем, гряды белых меловых холмов, ограждавших ущелье с севера. Таира глянула вверх — чуть выше тянулся еще один воздушный мост, по которому бесшумно двигались люди в красном и черном, а правее, на вершине скалистого утеса, неподвижно застыла величественная крылатая фигура, в скорбной задумчивости взирающая прямо на солнце.

— Это и есть анделис? — невольно вырвалось у девушки.

— Не знаю, — признался Оцмар. — Я увидел все это в одном из своих снов и приказал изваять из разного камня, соединив потом воедино. Говорят, у настоящих анделисов два рукава — черный и красный, но этот дух явился мне в белых одеждах. Однако поторопись, делла–уэлла, горный цветок распускается не надолго, а потом его разносит ветер.

Они дошли до массива, где уже невозможно было определить, когда кончается один терем и начинается другой, еще более причудливый, — иногда они располагались просто друг на друге, и обитатели этого, наверное, отличали их только по разноцветным изразцам, которыми были облицованы стены, башни, купола. Здесь смешались византийские базилики и минареты, античные храмы и вавилонские зиккураты, и во всем этом не чувствовалось безвкусицы, потому что это была сказка.

Наконец они нырнули в узкий дверной проем и двинулись чуть ли не в полной темноте по тесному коридору, где даже двоим было бы не разойтись. Деревянная обшивка стен и пола делала их движение почти бесшумным, и если бы не громадные жуки–светляки, то здесь царила бы непроглядная тьма. По всему чувствовалось, что этот проход не предназначался для посторонних. Наконец коридор круто свернул вправо, и перед ними затеплилась ровным светом щель, в которую можно было протиснуться только боком. Оцмар привычным движением скользнул в нее и тут же отступил влево, освобождая проход для девушки. Она последовала за князем, протиснувшись через столь необычную дверь, и застыла на месте: дальше идти было некуда.

Крошечная круглая комнатка, не более четырех шагов в поперечнике, была освещена серебристым мерцанием дымчатых шаров, лежащих, как апельсины, в громоздкой хрустальной вазе, стоящей прямо на полу в самом центре ротонды. И ничего другого здесь не было, если не считать женского портрета, висящего прямо напротив входа.

Портрет этот тоже был необычен: сначала он притягивал взгляд просто потому, что больше смотреть было не на что, но потом от него уже нельзя было отвести глаз. Тонкие черты нежного и в то же время в чем‑то непреклонного лица были полускрыты едва угадываемой вуалью, уложенной поверх волос причудливыми складками. Диковинный нимб из отчетливых белых цветков осенял это лицо, ни в коей мере не делая его святым. Но — священным.

— Это моя мать, — прошептал Оцмар. — Я смутно ее помню, и дорисовывать то, чего не сохранила моя память, я счел святотатством. Поэтому она под вуалью. Но я все время жду, что в каком‑нибудь из моих снов она сбросит этот покров…

— Чем больше я смотрю на нее, — так же вполголоса отозвалась девушка, — тем больше понимаю, какая разница между красивым — и Прекрасным… Она умерла молодой?

— Я означил число ее преджизней вот этими бессмертниками.

Таира прищурилась, считая про себя: их было двадцать девять… и еще проглядывал краешек.

— Ее убили? — спросила Таира и тут же пожалела о своей неуместной любознательности.

— Она умерла от горя, когда узнала о том, что случилось со мной, — каким‑то неестественно ровным, словно обесцвеченным голосом проговорил Оцмар.

— Ты унаследовал ее красоту, князь, — сказала Таира, чтобы хоть как‑то его утешить. — Видно, тебе передалось все лучшее, что было в ней.

— Она была полонянкой, перепроданной Аннихитре Полуглавому с Дороги Строфиопов. Аннихитре не хватало жемчуга на свои безумства, и он уступил рабыню моему отцу.

— Значит, люди разных дорог торгуют между собой?

— Люди — нет. Только князья. — Голос Оцмара приобрел неприятный холодок, — да, действительно, ни о чем постороннем здесь говорить не следовало. Тем более о торговле.

— Послушай, а почему анделисы не воскресили ее?

При упоминании об анделисах рука владетельного князя рванулась к поясу, словно пытаясь отыскать там оружие. Но он сразу же овладел собой и сделал что‑то, отчего светящаяся ваза вместе с низенькой круглой столешницей поплыли вверх, а из образовавшегося отверстия хлынул в комнатку дневной свет.

— Я представил тебя моей матери, чего не делал ни с одной другой женщиной, — сказал царственный юноша. — Теперь идем.

Он шагнул в открывшуюся дыру и начал спускаться по невидимой отсюда винтовой лесенке. Не колеблясь, его спутницы последовали за ним и скоро очутились па площадке широкой лестницы, которая, плавно изгибаясь, вела к исполинским воротам. Таира с удивлением отметила, что и лестница, и все остальное сделаны из дерева. У нее еще мелькнула опасливая мысль — а вдруг пожар? Но тут Оцмар, шедший впереди и уже спустившийся на несколько ступенек, остановился и коротко сказал:

— Обернись.

Она поворотилась назад и чуть не вскрикнула от восхищения: на задней стене лестничной площадки висели три удивительные картины. Еще прежде, чем она рассмотрела каждую из них, ее поразила та же невыразимая гармония сказочности и реальности, которой веяло от всего этого города–дворца.

На левом полотне — впрочем, это мог быть и картой, и фреска, по это было неважно — на фоне тусклого солнца четко очерчивался силуэт “лягушачьей” горы, которую она уже видела, когда вылезала из княжеского везделета. Три фигуры в монашеских черно–белых одеяниях, казалось, проплывали у ее подножия покорно и в то же время настороженно к какой‑то неведомой цели, на которую так же внимательно и недоверчиво глядела голова исполинского изваяния.

На средней картине все было предельно ясно — голенький малыш, сидящий на вершине холма, тянулся к одуванчику, а над ним парила Гуен, освещенная солнцем снизу так, что ее силуэт казался кофейным па фоне желтовато–закатного неба.

А вот на третьей картине, величественно опираясь на тонкий посох, стояла незнакомая царевна в сияющей короне, осененная крыльями сидящей за ней птицы. Но это уже была не Гуен — птичка размахом своих крыльев могла сравниться со здоровенным птеродактилем.

— Но ведь это не я! — изумилась Таира.

— Нет, не ты, делла–уэлла. И не твое сибилло. Но это был вещий сон, и когда‑нибудь эта увенчанная золотом дева встанет на пути одного из нас.

— Ну так, естественно, на твоем! — убежденно сказала Таира. — Это и будет женщина с волосами цвета солнца. А я — это так, прелюдия. У меня свое солнышко…

— Таира! — предостерегающе прошептала мона Сэниа, которая до сих пор следовала за ними покорно и бесшумно, как бесплотная тень.

Действительно, до возвращения Юхани совершенно необязательно было посвящать владетельного князя в свои сердечные тайны. А после возвращения — тем более.

— Нет, — с бесконечной печалью проговорил Оцмар. — Ты — моя делла–уэлла. Другой не будет.

Он смотрел на нее с нижней ступеньки влажными оленьими глазами, и ей вдруг стало стыдно за полноту своего счастья. Словно она одна сытая была среди голодных. Вон Сэнни — совершенно высохла от горя по своему Юхани. Этот князюшка, которого кто‑то осчастливил бредовым предсказанием. И только ей — одной–единственной девчонке на Земле! — выпало черт знает сколько приключений… и голубоглазый Лель в придачу.

На нижней площадке, чуть прихрамывая, появился Кадьян.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил князь, хотя шагов горбуна совершенно не было слышно на теплом деревянном настиле.

— Пора, Великодивный.

Сразу же за воротами их ожидал кукольный домик, весь резной и пахнущий самшитом. Двери и окна походили на большие замочные скважины — ни створок, ни стекол. Внутри — широкие лавки с разложенными на них черно–белыми одеяниями, подозрительно смахивающими на рясы доминиканцев. Оцмар взял одно из них и обратился к Таире:

— Готова ли твоя птица сопровождать нас?

Девушка в замешательстве подняла глаза на принцессу: Гуен была на корабле, а где он — неизвестно.

— Владетельный князь, — проговорила мона Сэниа, чеканя каждое слово, — заклинание, вызывающее волшебную птицу, не должно касаться посторонних ушей.

Оцмар поклонился Таире так, словно это требование прозвучало из ее уст, и вышел наружу. Было видно, как он отходит к расписным воротам, чтобы ни один звук, случайно вылетевший из узенького окошечка, не был им нечаянно подслушан.

Мона Сэниа бросилась к Таире и схватила ее за плечи топкими жесткими пальцами.

— Жди меня, я только на корабль — и обратно, — зашептала она торопливо, и лицо девушки вспыхнуло от неистового жара ее дыхания. — С тобой ничего не случится, с тобой ничего не может случиться!..

И ее уже не было в полумраке игрушечного домика. Девушка пожала плечами, подошла к окошечку, смахивающему на бойницу. Да что с ней может случиться? Она под защитой властелина всего этого необозримого дворцового комплекса и еще какой‑то дороги в придачу. Вон он, под аркой явно декоративных — или ритуальных — ворот, исписанных витиеватыми знаками. Отдает приказания кому‑то, отсюда невидимому. Уже балахон натянул. Любой другой в таком одеянии был бы уморителен, как пингвин. Только не этот. Собственно говоря, а что на него все взъелись: сибиллу сослал за скудоумие, старика Рахихорда посадил за возможное участие в заговоре. Имел право — средневековый монарх с врожденным синдромом абсолютизма. Кстати, в европейской истории уже был прецедент: Ричард Третий. Во время лихой гражданской резни с умилительным ботаническим названием, когда крошили в капусту за цветочек на шляпе, порешил, может быть и за дело, незадачливого противника. А потомок оного, не будь дураком, навешал на покойного короля таких собак в своих летописях — и придушенные принцы, и отравленные короли, — что до сих пор им впору детей пугать. Мало того, изобразил Ричарда не только уродом, но еще и горбатым, а у того и всего‑то одно плечо было выше другого, перетренировался в детстве с одноручным мечом при недостатке в организме кальция.

А этого не зря прозвали Великодивным. Говорят, свел с ума всех местных дам. И мало того, что красив как бог, еще и голос, и врожденное благородство в движениях, и еще одно, на что обычно люди не обращают внимания и что доступно лишь тому, кто, как она, воспитай в охотничьей семье, — запах. Каждое живое существо имеет свой собственный, так сказать, ароматический код — собакам это хорошо известно. Так вот, от Оцмара, от его теплой бархатистой кожи исходил прямо‑таки опьяняющий дурман, легкий и неотразимый. Это счастье, что он близко не подходит и, похоже, не имеет намерения дотрагиваться, — иначе она за себя не ручалась бы. И если бы не ее синеглазый, но чересчур уж робкий космический Лель…

Мона Сэниа появилась так же непредсказуемо, как и исчезла.

— Ты еще не одета? — крикнула она. — Да что же ты… Гуен в небе, только кликни, корабль во внутреннем дворе — отсюда не разобрать, в каком именно, но нам это не важно. Быстрее!

Натягивая на бегу пингвиньи балахоны, они вылетели на площадку, мощенную деревянными плитками с выжженным узором. Оцмар посмотрел на них внимательно и печально.

— Ты сгораешь от нетерпения, делла–уэлла, — проговорил он с укором. — Не так я хотел подарить тебе эту сказку. Идем.

Таира думала, что они сейчас спустятся к подножию “лягушачьей” горы, но вместо этого они прошли под античным портиком и свернули на очередной мостик, нависший над маковками и куполами расположенных ниже теремков. И вдруг у девушки перехватило дыхание: мостик упирался в вершину высокого холма, поросшего травой, и там, протягивая ручонки к чудом не облетевшему на ветру одуванчику, сидел светлокожий ребенок.

— Эти нагорные цветы Кадьян доставил мне с Дороги Строфионов… — говорил Полуденный Князь, но его уже никто не слушал.

Оттолкнув их, мона Сэниа мчалась по дощатому пастилу, едва касаясь его, и Таира бежала следом, уже вскидывая руки, словно хотела упереться в невидимую стену и остановиться на половине пути.

Потому что на осенней поблекшей траве сидел уродец, макроцефал с неестественно громадной головой и цветом кожи, как у заспиртованных экспонатов Кунсткамеры. И по всему было видно, что он раза в два старше Юхани.

Таира подошла к замершей, как соляной столп, принцессе и взяла ее за руку:

— Не расстраивайся, Сэнни, это просто альбинос, такое бывает. Нашли этого, значит, найдут и твоего. Обязательно. Оцмар, миленький, мы доставим тебе сколько угодно жемчуга, найди другого белого ребенка! Настоящего…

— Не проси меня ни о чем, делла–уэлла, — приказывай. И я благодарен тебе, потому что ты продлила число дней моих, наполнив их смыслом и целью. А что касается перлов — все, какие есть в моей сокровищнице, уже принадлежат тебе. Не нужно ничего доставлять, их у тебя и так больше, чем у любой властительницы Тихри.

— О господи, да зачем они мне? Жемчуга носили в романах Голсуорси, да и то только по праздникам.

— Пожелай, делла–уэлла, и с этого мига вся твоя жизнь станет бесконечным праздником!

— Да ты что, издеваешься? Человек же заболел от горя!

— Ничего, — холодно проговорил князь, — сибиллы не умирают. Даже от горя. Хотя горюют они только тогда, когда теряют место при своем господине.

— Слушай, — шепнула Таира принцессе, — а может, пошлем его подальше и вернемся на корабль, а то его манеры меня несколько раздражают…

— Нет.

Нет так нет. Ей решать. Таира обернулась к Оцмару:

— Ладно, праздник отложим на неопределенное время, а сейчас нам хотелось бы отдохнуть в узком кругу.

— Как ты пожелаешь, моя повелительница. Но по дороге я хотел бы показать тебе то, что поможет нам отыскать второго ребенка.

— Вот с этого и надо было начинать!

И снова лестницы, ворота, галереи… Один раз им пришлось пройти несколько шагов над черным бездонным колодцем — хозяин дворца почему‑то счел необходимым любезно сообщить, что таких колодцев в этом городе множество… Таира наградила его взглядом, от которого он поперхнулся. Наконец они достигли каменной пирамидальной башни, сложенной из золотистых, удивительно легких на вид кубов, расписанных детскими картинками. Вверху курился дымок — вероятно, пресловутый Невозможный Огонь. Но похоже было, что княжеского дворца эти временные сигналы не касались.

А внутри было прохладно и зелено. Пахло морем, и девочки лет десяти–двенадцати доставали что‑то из громадного чеканного чана, подносили к губам и опускали в другие чаны, поменьше. Вдоль стен стояли берестяные короба, полные отборного жемчуга.

Таира, чье любопытство всегда перевешивало все остальные чувства, на цыпочках приблизилась и заглянула в серебряный садок. Чернокудрая девочка в белой рубашонке, лукаво улыбнувшись, наклонилась и бережно выудила из воды крупного трепанга. Поднесла к губам, и раздался едва слышный щелчок — на верхушке водяного червя раскрылся малиновый, жадно трепещущий цветок.

В воздухе запахло анисовым леденцом.

Девочка вытянула губы трубочкой, и из них выскользнул не то камешек, не то орешек — прямо в середину цветка. Он тут же захлопнулся, и детские руки переместили моллюска в чан с алой эмалевой инкрустацией по ободку.

Девочка снова улыбнулась — как видно, здешние дети совершенно не боялись пришельцев из чужедальних земель.

— И долго этот орешек будет превращаться в жемчужину? — не удержалась Таира.

— Два междымья, повелительница, — учтиво, но без смущения отвечала девочка.

— Сюда допускаются дети только из самых знатных семейств, — заметил Оцмар.

— Все верхние этажи башни заполнены мешками с жемчугом, и этого хватит, чтобы купить всех детей моей дороги. А этому строению не страшны ни разбойничий налет, ни небесный гром. Не говоря уж о пожарах и наводнениях.

— Надо будет попробовать иерихонские трубы, — не удержалась Таира. — Нет, нет, не обращай внимания — это я так, к слову.

Они повернули обратно. Мона Сэниа двигалась как заведенный механизм — сокровищница князя ее ни в чем не убедила. Зато Таира с жадностью рассматривала стенные росписи, едва удерживаясь от того, чтобы не высказать свой восторг, — свято выполняла завет прабабули, утверждавший, что мужчин ни в коем случае нельзя перехваливать. И все‑таки на очередном повороте тенистой галереи она не удержалась и вскрикнула:

— Шайтан меня забери — да ведь это Кукушонок!

Мона Сэниа словно очнулась, и глаза ее вспыхнули лиловым огнем: тонким черным угольком на побеленной стене были старательно выписаны два крэга, и если один из них был совершенно однозначно ее Кукушонком, то другой, юный и белоснежный, был ей совершенно незнаком. Но и это было не главное: в левом нижнем углу картины, запрокинув голову и указывая пальцем на диковинных птиц, поднимался по узорчатым ступеням не кто иной, как Юхани!

Он был изображен неотчетливо и, несомненно, старше своего возраста, словно художник увидел его в недалеком будущем, — но это был точно он!

— Но почему он темнокожий? — вдруг прошептала мона Сэниа.

— Это просто так кажется, у него белая рубашонка, и он на фоне белых облаков. Если бы все это было в цвете, то он был бы таким же, как мы с тобой! Оцмар, ты не помнишь, па кого было похоже это дитя — на вас или па нас?

Царственный художник честно покачал головой:

— Я рисовал так, как видел во сне, — смутно… Но точно помню, что меня поразило то, что па его руке — пять пальцев.

— Вот видишь, Сэнии, вот видишь! Это сбудется!

— А если — без нас?

— Как это — без нас? Крэгов на этой планете, кроме наших, не водится, значит, Юхани на Джаспере… или на Земле. А без нас ему туда просто не попасть. Это элементарно. Оцмар, ты гений, я не хотела тебе говорить, но художник ты изумительный! Хочешь на Земле персональную выставку?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, делла–уэлла. Но идем, мне еще нужно отдать приказ солнцезаконникам, чтобы они отменили все молитвы, кроме просьбы найти вашего ребенка.

— У тебя, честное слово, золотое сердце, и что это тебя… — Она вовремя прикусила язык, потому что чуть было не ляпнула: “Что это тебя зовут Повапленным?” — Я хотела сказать — кого это они собираются просить?

— Солнце, делла–уэлла.

— А кому они молятся?

— Солнцу, делла–уэлла.

Они шли по бесконечной эспланаде между двух рядов молоденьких пирамидальных деревьев с кольчатыми стволами, и клонящееся к закату, но ни на йоту не опустившееся за все это время солнце освещало их сзади, и так же двигались перед ними их стрельчатые тени — Таира с Оцмаром рядом, мона Сэниа — чуть поотстав. Непонятно, как это получалось, но никто пи разу не перешел перед ними дорогу. Девушка оглянулась через плечо на тихрианское светило:

— Послушай, князь, а что, если ты разгонишь всех своих солнцепоклонников — они же дармоеды, молись не молись, а солнышко у вас все равно висит на одном месте.

— О нет, делла–уэлла, оно уходит, незаметно и неотвратимо, и ты права: все мои толпы жрецов совершенно бесполезны, потому что с незапамятных времен они молят солнце остановиться, но оно обреченно скользит к востоку, и все человечество Тихри — бесчисленные караваны, движется следом за ним.

Таира невольно подергала себя за мочку уха, к которому был подвешен колокольчик транслейтора, — да что за путаница с переводом терминов “восток” и “запад”? Поэтому последние слова князя как‑то не сразу дошли до ее сознания.

— То есть наступают холода — вы откочевываете в теплые земли, это что‑то там связанное с эклиптикой, но астрономия у пас только в одиннадцатом классе, я тебе объяснить не смогу…

— Нет, — прервал ее Оцмар, — мы не откочевываем. Мы все время движемся на восток. Всю свою жизнь. Солнце обходит нашу Тихри за восемь раз по восемь преджизней, даже чуть дольше, и бывает так, что человек в глубокой старости снова попадает в тот город, где он появился на солнечный свет. Поэтому все новорожденные отмечаются особым знаком на Прощальных Воротах, под которыми проходят караваны, покидая города.

Таира оглянулась на принцессу, жадно слушавшую бесстрастный голос князя, — ее‑то все подробности жизни на Тихри, проклятой планете, не желавшей отдавать украденного сына, наполняли неизбывным ужасом: а вдруг Юхани брошен в оставленном поселении?

То же самое пришло на ум и девушке:

— А если кого‑то, больного или малолетнего, забудут где‑нибудь под кустом и уедут?..

— Это исключено, делла–уэлла. Для того и зажигают Невозможный Огонь, чтобы анделисы, — (он произнес это слово с трудом), — могли слышать дыхание каждой твари. Если они заметят человека, они передадут весть об этом феям, а уж феи приведут к нужному месту кого‑нибудь из травяных послушников. Я знаю, о ком ты думаешь, и сейчас разошлю приказ остановить все караваны, пока не будет найден тот, кто предназначен тебе в подарок. Я направлю гонцов к князьям соседних дорог… Сюда, моя повелительница, это последняя лестница перед покоями, приготовленными для тебя.

— Ну почему для меня? Найдешь другую, покрасивше, помоет она волосы хной…

— Ты хочешь знать, почему именно ты? Хорошо, через некоторое время ты поймешь это сама. А эти покои — впрочем, как и весь город — я начал строить, когда мне открылся смысл моей жизни. Видишь ли, быть хорошим правителем оказалось слишком просто: надо было разогнать всех старых советников и прорицателей, оставить одного верного слугу и утроить жалованье войскам. На весенние работы я стал ссылать не только преступников и перебежчиков с других дорог, но и тех, кто небрежен в постройках и заготовках на следующий год, когда, завершив полный круг, сюда снова придут дети и внуки нынешних тихриан. Мой Кадьян закупил столько горькой соли у разбойников с Дороги Свиньи, что теперь я могу иметь неограниченные запасы перлов. Да, он связался с татями, похитчиками, но на той дороге все вор на воре.

— А ты полностью доверяешь Кадьяну? — спросила как бы невзначай Таира.

— Он волен брать сокровищ сколько угодно — и не замечено, чтобы они убывали. Все мои рабыни и мальчики в его распоряжении — так ведь не усердствует. Знаешь, почему я ему верю? Как‑то он мне признался, что служит мне, потому что ему интересно. Он находил травы и минералы для моих красок, он придумывал хитроумные приспособления, чтобы возводить над пропастями легкие мосты, привидевшиеся мне во сие, он научился призывать молнии в мою летающую рыбину, он говорит, что при желании мог бы даже переделать свое уродливое тело, но ему этого просто не нужно. Не прогоняй его, когда станешь после меня правительницей моей дороги…

— Оцмар, прекрати! Надоело повторять, что я не собираюсь никем править. Не хватало мне головной боли!

Он понял ее буквально:

— Не пугайся власти, делла–уэлла, я же сказал, что быть хорошим правителем, когда на твоей дороге установлен разумный порядок, совсем нетрудно.. Если бы я захотел, я смог бы легко завоевать и соседние дороги — их жители, прослышав про наше благоденствие, не стали бы упорно сопротивляться. Но я почувствовал, что мне этого не нужно. Мне вообще стало ничего не нужно, и я решил уйти из жизни. Но как раз тогда Кадьян и принес мне весть о странном предсказании, которое сделал изгнанный мною сибилло. Я отправил его в закатный край за то, что он по нерадивости или слабоумию не предупредил моего отца о том, что после его смерти некоторые из вельмож, осыпанных благодеяниями, составят заговор против его сына. Я не захотел казнить его — сибиллы бессмертны, если только не сжечь их и не развеять пепел по ветру. Я даже не заточил его. И вот он послал мне весть о грядущей встрече с солнцеволосой девой… И моя жизнь обрела смысл. Я начал строить город–дворец в дар той, которую даже не видел во сне…

— Ну прямо принц Рюдель! — восхитилась Таира. — У нас про тебя уже написано: “Люблю я любовью безбрежною, нежною, как смерть, безнадежною; люблю мою грезу прекрасную, принцессу мою светлоокую, мечту дорогую, неясную, далекую…” Это не про меня, князь. Так что поищи светлоокую принцессу на какой‑нибудь соседней дороге, как твой отец.

Неизвестно, как звучали бессмертные строки Ростана в ушах тихрианина, но, видно, транслейтор на этот раз не подвел — Оцмар отступил на шаг и замер, полузакрыв глаза. Лицо его побледнело так, что впервые стало заметно, что ресницы у него растут в два ряда: один — стрельчатый, а другой — пушистый… Ох, если бы не Скюз, бесстрашный И застенчивый Скюз…

— Не может быть, чтобы твой принц любил так же, как я, — прошептал он едва слышно.

— Успокойся, он вовсе не мой, и его вообще не существовало, — Рюделя вместе со всеми его песнями придумал один человек.

— Тогда найди в сокровищнице самый ценный дар и отошли этому человеку…

Таира решила не уточнять, как давно почил ее любимый поэт, — в истории французской литературы она была не сильна.

— Там видно будет, — сказала она. — Сперва покончим с нашими поисками.

— Сперва… — Он задохнулся и не смог договорить. Только взмахом руки указал на двустворчатую дверь, зловещим полукружьем чернеющую в глухой степе. Девушка легко вбежала по последним ступенькам, и створки бесшумно разошлись. Таира и принцесса переступили порог, и створки за ними мягко захлопнулись. Девушка, несколько удивленная тем, что их владетельный гид на этот раз не последовал за ними, обернулась — деревянная дверь была глухой. Никаких створок. И по всему видно, что пытаться ее отворить — дело бесполезное.

Таира только пожала плечами — знал бы творец всех этих секретов, на что способны джасперяне!

— Сориентируемся, — коротко бросила она принцессе.

Но это было легче сказать, чем сделать. Они находились в углу комнаты, своими размерами больше напоминающей тронный зал, хаотично заставленный всевозможной драгоценной мебелью и утварью. Было очевидно, что Оцмар собрал здесь творенья мастеров не только своей, но и сопредельных дорог. Самым приятным открытием был приличных размеров бассейн, ничем не огражденный и устроенный вровень с полом; наиболее настораживающим оказалась необозримой ширины постель с обманчиво одинокой подушкой. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться в том, что на ней никто в обозримом прошлом не спал. Вазы с фруктами напоминали о желательности обеденного перерыва, и пушистые крылатые зверьки, запрыгивая в комнату через широкое, во всю стену, окно, стремительно порхали от одного столика к другому, привычно воруя пропитание.

— А вот и ты, — проговорила принцесса, указывая на картину, висящую над изголовьем.

Она или не она, это еще был вопрос, но картина была именно та, о которой рассказывал Полуденный Князь: девушка под вуалью, сидящая на диковинном троне. Справа и слева, обрамляя ее, расположились серебряные раковины, образующие подобие Бахчисарайских фонтанов.

— Не знаю, как ты, а я бы окунулась, — заметила Таира. — Пока мы одни.

Но они уже не были одни. То тут, то там планочки наборного паркета начинали вращаться, раздвигаясь как лепестки диафрагмы, и снизу, точно дежурные призраки на театральной сцене, поднимались серебристо–серые воздушные создания с покорностью в движениях и потупленными взорами. Но когда их глаза ненароком подымались, в них сверкало жгучее любопытство. Они помогли снять пингвиньи балахоны и, разделившись на две молчаливые стайки, подвели принцессу к глубокому парчовому, как и было обещано, креслу, а Таиру — к точной копии изображенного на картине не то трона, не то скамьи подсудимого, потому что черный бархатный табурет был огражден изразцовым полукольцом и еще рядом ощерившихся кактусов. “Злые травы” — это Оцмар точно подметил. Все это до мельчайшей детали соответствовало картине, висевшей над изголовьем, и точно такое же, как и нарисованное, расшитое жемчугами платье ожидало Таиру.

Кресло это стояло у самого ограждения оконного проема, через которое в комнату вливался золотой солнечный свет.

— Мне предложен маскарадный костюм. — Девушка просто информировала принцессу, — о том, чтобы не примерить такое великолепие, и речи быть не могло.

Легкие пальцы серокожих прислужниц умело освобождали ее от пыльной куртки.

— Только я, с вашего разрешения, прежде всего ополоснусь. — Она осталась в одном крошечном купальнике телесного цвета, отделанном золотистой тесьмой. — Э–э, походное снаряжение не трогать!

Она свернула одежду и сапожки в тугой узелок и, едва касаясь босыми ногами теплого пола, помчалась, полетела через весь этот зал к принцессе, держа перед грудью узелок с одеждой, как баскетбольный мяч.

— Лови! — крикнула она на бегу, посылая натренированным движением скомканную одежду прямо на колени моне Сэниа, через головы не успевших расступиться непрошеных горничных. — Закинь на корабль, а то еще выбросят на помойку!

— Стоит ли раскрывать перед всеми… — начала принцесса, полулежавшая на жесткой парче, больше напоминавшей змеиную кожу.

— Подумаешь! Одним чудом больше. Но если ты настаиваешь…

Она огляделась и увидела еще одну огромную картину, задернутую бархатной шторой так, что виднелся только уголок посеребренной рамы. Скинув походную одежду, в которой приходилось оставаться даже ночью, она почувствовала себя почти невесомой и сейчас была готова прыгать, как на батуте, и петь по–птичьи, и наделать тысячу легчайших радужных глупостей, эфемерных и прелестных, как мыльные пузырики детства; переполнение сказочностью этих покоев, одурью безграничного поклонения темнокожего властелина этой страны и вообще непроходимым неправдоподобием всего происходящего приводило ее в состояние той иллюзорной эйфории, когда спишь и сознаешь, что все это — во сне, а потому доступно любое чудо…

Но чудес на ум что‑то не приходило, и пришлось ограничиться простейшей детской уловкой.

— Ой, что это?! — вскрикнула она, указывая пальцем на бархатную штору. — Да кидай скорее… — это уже шепотом.

Узелок полетел через непредставимое ничто — на пол командорского шатра, сопутствуемый едва слышным: “Мы в безопасности….”

— Сэнни, да на тебе лица нет! — вдруг вскрикнула она, бросаясь к принцессе. — Плохо, да? Эта длиннющая экскурсия… Ну, я тебя сперва покормлю хотя бы фруктами, и ты у меня поспишь. А весь этот кордебалет я сейчас шугану.

Она схватила с приземистой столешницы поднос с какими‑то серебристыми рожками–стручками, особо популярными у летучих зверьков, и высыпала их прямо на черный принцессин плащ. Потом вспорхнула на освободившийся импровизированный пьедестал и, вскинув руки над головой, захлопала в ладоши:

— Минуточку внимания! Я, Царевна Будур, повелеваю вам… — и поперхнулась.

Сжимая в кулаке край бархатного занавеса, на нее безумными глазами смотрел Оцмар.

XIV. Жертвоприношение

Она медленно опустила руки и смущенно переступила с ноги на ногу. Она не то чтобы испугалась или смутилась нескромностью своего костюма — нет, в ней на миг вспыхнуло то магическое внутреннее зрение, которое изредка дает возможность людям заглянуть в свое будущее. И она поняла, что такой невесомо–счастливой, как минуту назад, ей не быть уже никогда.

Босые ступни примерзли к черепаховой столешнице.

— Ну вот, — проговорила она, стараясь хотя бы сохранить капризный тон прежней Царевны Будур, — ты все испортил. Разве порядочные люди подглядывают за женщинами, которые раздеваются?

Но он, казалось, даже не слышал ее голоса.

— Ты спрашивала меня, делла–уэлла, почему именно ты? — Он судорожно рванул занавес, и за ним открылось чудовищных размеров зеркало, чуть затуманенное небрежностью полировки. — Смотри же!

Раздался короткий свист, словно подозвали собаку, и тотчас же весь сонм пепельно–воздушных прислужниц сбросил свои одеяния. И девушка увидела себя, залитую медвяными предзакатными лучами, — живой взметнувшийся огонь меж задымленных холодных угольков, пламенная птица Феникс среди серых воробьев… Ну почему, почему Скюз не видит ее сейчас — такую?

Но вместо младенчески–голубых очей джасперянина на нее глядели цепенящие ужасом глаза хищника, в глубине которых мерцали фосфорические блики, и ей не пришло па ум сравнить их с плотоядным огнем тигриного или волчьего взгляда, потому что она знала: нет во Вселенной страшнее хищника, чем человек.

“Никогда не показывай зверю, что ты его боишься, — всплыли в памяти наставления отца. — Не можешь нападать — обороняйся без страха. Страх — всегда брешь в защите”.

— Я хочу увидеть, князь, как они танцуют’ — Это просто счастье, что она не успела выдворить “этот кордебалет”. Пока вокруг такое сонмище обнаженных гурий, бояться нечего.

Теперь, похоже, Оцмар ее услышал — он бросил одно коротенькое непонятное слово, и обнаженные пепельнокожие красавицы закружились в нестройном танце. Приблизившись к девушке, все еще стоявшей на своем пьедестале из боязни оказаться с Оцмаром лицом к лицу, они склонялись, касаясь лбом колена, и, устремившись к окну, вспархивали на резные перильца, заменявшие подоконник, и стремительно ускользали по невидимой отсюда наружной лестнице. Ничего себе танец. И хламидки свои не подобрали, если придется бежать, можно поскользнуться.

— Мне нестерпимо знать, что кто‑то, кроме меня, осмеливается глядеть на тебя, делла–уэлла, — даже солнце, которому принадлежит все живое! — В его высоком, срывающемся голосе звенела такая страстная ненасытность, что девушка невольно съежилась и присела на шероховатый черепаховый панцирь столешницы, обхватив колени руками. Увидела в зеркале собственное отражение, горько усмехнулась: ну прямо персик на эшафоте. И — то ли зеркало мутнело, то ли в комнате сгущалась нерукотворная мгла, но теперь загорелое тело девушки не светилось, подобно юному взлетному огню, а тускло рдело бессильным угольком.

В этой неотвратимо надвигающейся пелене мрака были столько чужой, удушающей воли, что она сорвалась с места и бросилась к окну с отчаянным криком: “Гуен, Гуен!” — и с размаху ударилась в упругую поверхность тяжелого полупрозрачного занавеса, наглухо замыкающего оконный проем. Смутные контуры города–дворца угадывались за его янтарно–дымчатой и совершенно непроницаемой стеной, но теперь над всем этим хаосом башен, куполов и простирающих руки к солнцу белесых статуй навис начертанный на занавесе всадник с диковинным мечом, напоминающим хвост кометы, на бешеном единороге, вонзающем свой загнутый книзу рог в собственную грудь.

Девушка мягко развернулась, словно готовясь к прыжку. “Не загоняй зверя в угол, — говорил отец, — это утраивает его силы. Бей его, когда он на свободном пространстве”.

Теперь загоняли в угол ее.

— Ну, и долго ты собираешься держать меня взаперти? — проговорила она тоном, не сулящим ничего хорошего.

— Ты не взаперти, делла–уэлла. Ты в своем городе и вольна распоряжаться всем, что дышит и что растет, что вырублено в скалах и выращено среди трав, что уловлено в струях ветра и что поднято с озерного дна…

— Спасибо, не надо. Если ты такой добрый, то найди мне белокожего малыша — и расстанемся по–хорошему. У меня тоже, знаешь, нервы па пределе.

— Подарки не возвращаются, делла–уэлла. Этот город — твой…

— Да что ты заладил — твой, твой… Не нужен мне, не нужен, не нужен! Гори он синим огнем!

Он дернул головой, словно его ударили по лицу, и, резко отвернувшись, прижался лбом к зеркалу. Тугая, напряженная тишина не просто повисла — она нарастала, как может нарастать только звук; никогда не испытывавшая приступов клаустрофобии, девушка задыхалась от гнетущего ощущения сдвигающихся стен. Она невольно повернулась к принцессе, как бы прося у нее поддержки, и натолкнулась на острый, почти ненавидящий взгляд. “Да что же ты делаешь, что ты творишь, капризная самовлюбленная дура, — читалось в этом взгляде. — Сейчас он вышвырнет нас из дворца, и кто нам тогда поможет искать моего сына?”

Таира пожала плечами, встряхнулась, и с нее словно слетели колдовские чары. Ну, немного душно — потерпим. Паршивый полумрак, так это еще прабабушка как‑то бросила мельком: мол, не позволяй мужчине гасить свет, это — прерогатива женщины… Тогда она не поняла. Теперь поняла — наполовину.

Она вздохнула, нагнулась и подняла чье‑то кисейное покрывало. Хорошо, длинное — удалось завернуться, получилось что‑то вроде сари. Жаль, никто не оставил тапочек. Скользнула к горемычному князю, замерла у него за спиной.

— Ну прости, Оцмар, я погорячилась. Настоящая Царевна Будур тоже, знаешь, была не сахар…

Сейчас он обернется и отчихвостит ее последними княжескими словами. И будет морально прав. Дареному городу в подвалы не смотрят. Она смиренно сложила руки на груди и опустила голову. Но из‑под опущенных темно–каштановых, с золотыми кончиками ресниц все‑таки зорко следила за тем, как он томительно–медленно поворачивается к ней, подняв руки то ли для проклятия, то ли для заклинания.

— Ты отвергла то, что я строил для тебя половину моей жизни… — Шепот его был бархатист и горяч, но в нем не было даже тени упрека. — Значит, этому городу не быть. Но остальное — твое. Ты — владычица Дороги Будур!

Над головой девушки что‑то серебристо звякнуло, и тотчас по плечам и груди словно пробежала ледяная сороконожка и под дымчатую кисею юркнула голубая многолучевая звездочка.

— Благодарю, князь, за царский подарок, — начала она, вежливо касаясь пальцами губ, лба и только что полученного талисмана, — да живешь сто лет и ты, и многочисленные твои сыновья, которых дарует тебе судьба…

Она еще произносила книжную цветистую фразу, каких уже давно не услышишь на Земле, а в душе уже прыгал солнечный зайчик: талисман!

Она забыла про свой волшебный флакончик со снежинками, мгновенно окутывающими завесой невидимости. Он сейчас у принцессы, нужно его забрать, и тогда ей сам черт не страшен!

— …Все считают, что это — единственная частица голубого золота, — словно издалека доносился до нее голос Оцмара, нежный и торжественный, — и другого на Тихри больше нет. Но это не так, делла–уэлла. На вершине той горы, под которой растут горные пуховые цветы, принесенные Кадьяном, стоит башенка, очертаниями похожая на каменного короля с поднятой рукой. В подвалах этой башни, чей вход замурован, лежат слитки голубого золота. Оно — твое.

Дались ему эти подарки! Она чуть было не высказалась относительно того, что голубое золото ей нужно как и все остальные сокровища его допотопного княжества, но вовремя скосилась на принцессу, судорожно вцепившуюся в подлокотники кресла, и мысленно почесала в затылке, пытаясь сконструировать еще одну благодарственную фразу помахровее, на манер сладкого щебета Шахразады:

— Моя признательность, о щедрый властитель, не знает границ… Послушай, Оцмар, я иссякла. Скажи сам, как у вас тут принято благодарить за царственные дары?

— Тира!.. — предостерегающе воскликнула мона Сэниа.

Но девушка уже и сама поняла двусмысленность того положения, в которое она поставила себя этими словами. А что, если он сейчас скажет… Но она и представить себе не могла, как в действительности отзовется тревожный возглас принцессы: вороново крыло ярости смело всю нежность с лица Полуденного Князя, а голос приобрел голубую пронзительность обнаженного лезвия:

— Замолчи, злобная похотливая ведьма! Знай, что ты ошиблась, когда твоя алчба повлекла тебя ко мне из твоего проклятого далека… хотя, может быть, мы и были предназначены друг для друга. Но чудо, что выше судьбы, подарило мне солнечную мечту, имя которой — делла–уэлла, и не пытайся встать между нами!

Таира слушала весь этот бред в полной растерянности. Только что перед ней был юный Шахрияр, дарующий ей все волшебства “Тысячи и одной ночи”, и вдруг — мгновенное преображение в нечто драконоподобное… Хотя нет. Сейчас, когда она глядела на него без страха, уповая на защитный амулет, она признавалась себе, что и в безумной ярости он прекрасен. “Отступай, тихонечко, по полшажочка, но отступай немедленно, иначе тебе не выпутаться из жемчужной сетки его чар”, — нудно талдычил внутренний голос. “Заткнись, — прикрикнула она на него, — я Царевна Будур, что хочу, то и делаю, и папа не узнает”.

Но на полшага назад она все‑таки отступила. И от Оцмара это движение не укрылось.

— Я отдал тебе все, чем владел, и ты уже уходишь? — проговорил он с бесконечной печалью, но все так же без тени упрека.

— Нет, нет! — пылко запротестовала она. — Просто… просто здесь так много диковинных вещей, которых я никогда не видела в своей стране…

Ей было мучительно неловко за свою неуклюжую ложь.

— Я отдал тебе все, — повторил он, и его голос зазвучал с такой полнотой, словно над ним был купол Домского собора. — Но у меня осталось еще одно, последнее, что я могу даровать тебе, — это моя любовь. Слушай!

Он вскинул руки, словно указывая на жемчужные раковины, в какой‑то неуловимой последовательности расположенные друг под другом по обе стороны от изголовья огромной, как склеп, постели. Таира в растерянности пожала плечами, боясь снова солгать, — и тут она действительно услышала.

Это был чистый, прозрачный звук, словно игрушечный олененок цокнул по тонкому серебру кукольным копытцем. И еще. И еще. Звуки накладывались друг на друга, но не сливались; рассыпались трелями — замирали на миг, чтобы дать прозвучать тишине, они были слишком звонкими, чтобы быть рожденными водой, — и точно, Таира пригляделась и чуть не ахнула: по трепещущим металлическим чашам прыгали капельки, отливающие зеркальными бликами.

Ртуть. Самородная ртуть. Сколько же времени провел этот всевластный мечтатель, пока самым примитивным способом проб и ошибок подобрал бесхитростную, как песня менестреля, мелодию? Ему что, никакой сибилло не сказал, что открытая ртуть — это самоубийство?

— Ты слышишь музыку, которая не снилась ни единому человеку под солнцем Тихри, — жарко шептал Оцмар.

Да уж. И под земным солнышком — тоже.

— Сколько бессонных часов я придумывал все, что сейчас подарю тебе! — не смолкал его завораживающий голос — Я усыплю твою дорогу голубыми звездами — их не видел ни один смертный, они светят только уже умершим в том краю, который оставило солнце…

Ну да, они с этим умельцем Кадьяном наверняка изобрели какой‑нибудь радиоактивный состав, светящийся в темноте. Прелестно!

— Я истолку горное стекло, смешаю его с медом и разноцветной росой, чтобы напоить тебя…

Садист. Битое стекло — это как раз то, чего ей не хватало в чашечку чая. Ну что за человек — что ни слово, то ровно половина восторга, а половина — жути.

— Я покрою твое тело солнечной золотой пылью, не коснувшись тебя…

А вот этот длинный узкий ларец, напоминающий коробку для большой куклы, давно привлекал ее внимание? Оцмар нагнулся, раскрыл его и очень осторожно поднял со дна что‑то живое, трепещущее, разбрызгивающее действительно солнечные блики… Да что же это? Если бы не плескучий непрестанный трепет, то она приняла бы это за махровое полотенце… Как завороженная, она на цыпочках двинулась вперед, к этому шафранному чуду.

— Сбрось свое рабское покрывало, делла–уэлла, чтобы тысячи светлячковых крыльев отдали свою золотую пыльцу твоему несказанно прекрасному, неприкасаемому телу…

Теперь она поняла, что это. Пушистые янтарные мотыльки были приклеены к длинному полотнищу заживо, И бесчисленное множество крошечных крылышек еще трепетало в бессильной попытке избежать медленного и мучительного умирания.

— Протяни хотя бы руки, делла–уэлла, — голос умолял, завораживал, подчинял, — и ты испытаешь дуновение нежности, которой не знала ни одна женщина мира!

Нежности? Она вскинула ресницы и словно впервые увидела неотвратимо приближающееся, чуть запрокинутое лицо. Его ярость, его жадность казались ей недавно безумными. Но сейчас она поняла, что по–настоящему сумасшедшей была эта нежность, безысходная, как смертная мука. Потому что такая нежность способна убить ради того, чтобы не причинить мимолетной боли.

В своей короткой жизни ей то и дело приходилось слушаться, подчиняться, делать что‑то по указке и под диктовку — неизбежности школьных лет. Но никогда она еще не находилась в полной и безраздельной власти другого человека, а тем более — безумца. Она вскинула руки, скорее от брезгливости, чем от страха — терпеть не могла насекомых, даже бабочек, — и тут щекочущая, дрожащая поверхность коснулась ее кожи. Она взвизгнула и ринулась в сторону, совершенно перестав ориентироваться во всем этом хаосе мебели, чаш и цветов; комната вдруг стала гораздо меньше — в первую секунду ей снова показалось, что сдвигаются стены, но затем она увидела, что от настоящих неподвижных стен отделились какие‑то ломаные полупрозрачные поверхности, и вот они‑то и перемещаются, создавая вокруг нее что‑то вроде лабиринта, одновременно реального и эфемерного, точно компьютерное построение.

— Сэнни, мой амулет, скорее! — крикнула она, оборачиваясь к тому углу, где стояло парчовое кресло. — Бросай!

— Я отдала… его… Рахихорду… — донесся из полумрака сдавленный голос, и Таира, вглядевшись, с ужасом увидела, что над креслом, в котором полулежала принцесса, медленно поднимаются, изгибаясь, не то змеи, не то кольчатые стебли.

— Держись! — крикнула она и ринулась на помощь, пытаясь обогнуть возникающие то тут, то там призрачные конструкции. Но они теснились на ее пути упрямо, словно по чьему‑то расчету, и, чувствуя, что вырваться из их мерцающего хаоса — дело безнадежное, она поступила так, как делала всегда: пошла напролом. Упругие поверхности отбрасывали ее, но она билась всем телом, локтями, коленями, и неумело сооруженное сари слетело на пол, и гневный голос за спиной крикнул: “Довольно!” — и лабиринт растаял, по слепая ярость свободного существа, которое попытались заключить в клетку, не оставила Таиру, когда она в три прыжка преодолела оставшееся расстояние и голыми руками схватилась за то, что реяло над полулежавшей принцессой.

К счастью, это не были змеи — всего лишь золотые веревки. Весь блистающий узор, которым была заткана обивка парчового кресла, волшебным образом ожил и, отделившись от своей основы, теперь легко подымался вверх, колеблясь и сплетаясь в тонкие шелково–золотые жгуты. Один из них уже опутал ноги моны Сэниа, не давая ей подняться с кресла, другой ее опоясал, прижимая руки и туловище к спинке. Остальные нити, завитки и обрывки тесьмы колыхались, словно отыскивая друг друга, возле шеи. Таира рванула их на себя, но порвалось лишь несколько ниточек, а все остальное ускользало с леденящим шелестом…

— От моего Кадьяна не укрылось, что перед тем, как совершить таинство исчезновения, твоя сибилла обязательно делает один шаг, — прозвучал за спиной голос Оцмара. — Теперь она лишена этой возможности и не отнимет тебя от меня…

— Ну, это мы посмотрим, — скрипнула зубами Таира, нашаривая под плащом принцессы неразлучный десинтор. — На боевом?

— Д–да… только… — Мона Сэниа, похоже, задыхалась.

— Куда уж тут только!

Она хорошо стреляла — не раз, когда нужно было влепить какой‑нибудь занемогшей зверюге ампулу со снотворным, отец брал ее с собой в заповедник. Но сейчас привычное оружие было ей не по руке, и тонкий жужжащий луч разряда, которым она с остервенением косила парчовые удавки, чуть было не опалил лицо связанной женщине. Наконец все ожившие охвостья, реявшие над креслом, валялись па полу, но с теми, которые уже держали мону Сэниа, было труднее. Таира попыталась подсунуть под тонкие путы ладонь — не проходила. Жечь прямо по телу было невозможно; И угораздило же ее снять свои замшевые лосины, на поясе которых всегда висел охотничий нож! Она в ярости оглянулась, прикидывая, из какой драгоценной вазы получатся осколки поострее, — и почувствовала на своем, лице горячечное дыхание.

— Не подходи! — запоздало крикнула она, отскакивая назад.

Он шел прямо на нее, торжественно и медленно, как подходят к награде, которую уже никто не сможет отнять. Дикарская, варварская радость была еще более безумна, чем его жадность, его страсть и его нежность.

— Не подходи!

Он засмеялся, продолжая надвигаться на нее, и в этом смехе уже не было ничего от нормального человека — только удовлетворенное вожделение людоеда.

— Не подходи!!! — А вот и стена под голыми лопатками. — Не подходи, все равно не будет по–твоему!

— Будет! — крикнул он с такой силой, что в ответ зазвенели все серебряные раковины фонтанов. — Будет, делла–уэлла!

Словно сбитая с ног его криком, она сползла па пол, Царапая лопатки по неровностям стены. Теперь отступать было уже некуда. Высокие чешуйчатые сапоги отгораживали от нее весь остальной мир. Ну что, цепляться за его ноги, молить о пощаде?

Мягким движением Оцмар опустился перед ней на колени. Лицо его было теперь так близко, что она могла бы пересчитать трещинки на пересохших губах.

— Это будет, делла–уэлла, — прошептал он, едва шевеля этими помертвелыми от ожидания губами. — Здесь. Сейчас.

И тогда она вскинула десинтор и нажала на спуск.

…Она открыла глаза, когда затихло жужжание десинторного разряда, — видно, сели батареи. Оцмар лежал перед нею в неловкой позе, не успев встать с колен. Таира вытянула шею, тревожно оглядывая его, — в полумраке его темно–зеленая одежда казалась черной, и на ней ничего не было заметно. Но вот на полу… Дура несчастная, раньше надо было жмуриться — тогда, может быть, и удалось бы промахнуться!

— Вот… видишь… — прошептал он с трудом, и с каждым его словом крошечный черный фонтанчик выбрызгивался откуда‑то из плеча, — все сбылось… по–моему.

Она затрясла головой, хотя совсем не поняла его слов; почему‑то больше всего ее сейчас удивляло, что кровь у него почти черная, а ведь это артериальное кровотечение, перебита плечевая артерия, и каждая минута дорога.

— Помогите! — закричала она. — Кто‑нибудь! Помогите!

Раздался протяжный скрип, и из‑за спинки парчового кресла поднялась приземистая фигура и не спеша двинулась к ним. Кадьян. Таира вскочила, метнулась ему наперерез, вцепилась в рукав:

— Скорее! Его нужно к анделисам! Они помогают, они воскрешают даже мертвых…

— Нет, — донеслось сзади еле слышно, но твердо. — Здесь. Если… если анделисы… оживят… в другой раз мне… может… и не посчастливится…

Таира оцепенела — только сейчас до нее начал доходить смысл его слов. Так, значит, вот этого он и хотел здесь и сейчас? Кадьян осторожно освободился от ее пальцев, почтительно поклонился, косясь на голубую звезду, и, прихрамывая, направился к своему князю. Поднял его легко, так же неторопливо перенес на кровать. Замер, словно ожидая чего‑то, хотя чего тут еще было ждать? Потом с каким‑то нечеловеческим бесстрастием произнес:

— Ты умираешь, Полуденный Князь.

Эти слова словно разбудили Оцмара:

— Да. Город этот… сжечь. Он… не нужен. То, что ты принес сюда… по моему приказу, — в Берестяной… колодец… это и будет жерт… — он закашлялся, захлебываясь кровью, — жертвенным даром… солнцу.

Кадьян поклонился и отступил на шаг. Господи, да неужели они все так и дадут ему умереть? Таира на цыпочках приблизилась к высокому ложу, положила руки на закапанное кровью покрывало. Еще более истончившееся за эти несколько минут лицо обернулось к ней:

— Я сейчас сделал тебе… последний подарок, делла–уэлла… я спас тебя от самого… самого страшного горя… в твоей… жизни…

Она ткнулась лицом в покрывало, чтобы вытереть слезы:

— Зачем ты все это подстроил? Зачем, Оцмар? Ведь я могла бы полюбить тебя… — И в этот миг она верила тому, что говорила.

— Но тогда ты не смогла бы убить меня, делла–уэлла… — произнес он с неожиданной силой, и лицо его начало угасать. — Будь благословенна… неприкасаемая…

И тогда она поняла, что еще должна сделать.

— Дай нож, Кадьян! — приказала она, царственным жестом протягивая раскрытую ладонь в его сторону и не сомневаясь в исполнении своей воли.

Холодная рукоятка коснулась ее. Нож был заточен на славу — густые пряди ее солнечных волос сыпались на постель, едва лезвие касалось их; она собирала их горстями и осторожно укладывала на подушке вокруг головы Оцмара, осеняя ее золотым нимбом, на костенеющие сжатые руки, на невидимое пятно крови, напитавшей одежду. Кадьян стоял поодаль, ждал — не осуждающе, не насмешливо, не покорно.

Просто терпеливо и безразлично.

— Все, — устало проговорила Таира. — Идем отсюда. Сейчас развяжем…

И осеклась. На том месте, где только что возвышалось парчовое кресло, ничего не было.

XV. Кто?

— Как ты посмел? — крикнула Таира, ничуть не сомневаясь, чьих это рук дело.

— Я выполнил приказ моего князя, властительница Будур.

— Я тебе не Будур! Сейчас же верни ее обратно!

— Она на пути в Берестяной колодец, и повернуть обратно на этой дороге нельзя.

— Это еще почему?

— Узко, — коротко ответил он.

Как ни странно, но этому простому объяснению она поверила.

— Что же делать? — спросила она растерянно, мгновенно превращаясь в маленькую девочку.

По комнате, еле слышный за капельной немолчной мелодией, прошел неуловимый шелест.

— Выполнять волю покойного князя.

Кадьян, почти не нагибаясь, подцепил длинной, как у гиббона, рукой пару светильников и ловко швырнул их прямо па постель. Таира укусила себя за палец, чтобы не закричать, — разлившееся по покрывалу масло вспыхнуло бездымным огнем, подбираясь к еще не остывшему телу. Кадьян двинулся в обход всей комнаты, опрокидывая светильники ногами или швыряя их в занавеси и гобелены.

В треске разгорающегося — пожара снова послышался шелестящий шепот.

— Что это? — вскрикнула девушка.

— Это голос покойного князя. Он велит беречь тебя… И ей почудилось, что нежный голос одним дыханием, почти беззвучно заканчивает: “…тебя, делла–уэлла…”

— Возьми свое платье, владычица нашей дороги, — голосом, до тошноты равнодушным, сметающим любое волшебство, посоветовал Кадьян. Это безразличие было до того заразительно, что она чуть было не возразила, что на пожаре один черт — что в платье, что голой; но с горящей постели послышался легкий треск — это занялись тихим пламенем ее собственные золотые волосы, и бессознательный, животный ужас перед огненной стихией погнал ее к оконному проему.

Но на пути как раз было тронное — а может быть, лобное — место, огражденное изразцовой конусообразной стеночкой, через которую было перекинуто шитое жемчугами и самоцветами платье. Она машинально взяла его и в тот же миг пол под ней зашевелился, точно шкура потревоженного животного, и она почувствовала, что скользит куда‑то вниз по узкой, светящейся желтоватым светом трубе.

Она не успела даже закричать, как под ногами спружинила надувная подушка. Сквозь желатиновую поверхность упругих стенок стало видно, что она попала в комнату, где полным–полно народа. Прелестно! И не повернуться, чтобы быстренько натянуть на себя эту изукрашенную хламиду. Все Кадьяновы штучки: лифт этот дурацкий, когда во дворце полно лестниц, теперь выставление ее напоказ всему народу чуть ли не в чем мать родила — ну, понятно, подрыв авторитета правительницы. Самому захотелось на трон, или что тут у них при караванном образе жизни. Попадись он…

И точно в ответ на ее гневные мысли соседняя тускло–серая колонна покрылась вертикальными трещинами и вдруг раскрылась, как бутон лилии или точнее — банан. Кадьян ловко спрыгнул на пол с амортизирующего устройства — увертлив, шайтан бесхвостый, как обезьяна, — и по его энергичным жестам было видно, что он рассыпает вокруг себя десятки приказов. Стражники, прислужницы — все стремительно расхватывали какие‑то короткие палки и выбегали вон, не обратив на Таиру ни малейшею внимания. Или янтарная колонна, внутри которой она находилась, тоже была непрозрачна снаружи? Тогда имеются опасения, что милейший Кадьян попросту тут ее и забудет…

Но он не забыл. Разогнав всю челядь, он наконец обратился к узилищу, в котором изнывала от неопределенности своего положения новоиспеченная властительница их бесконечной дороги. Беззвучное шевеление губ — видимо, заклинания, — и стеночки мягко распались, так что она осталась торчать на небольшом и крайне шатком возвышении, точно пестик огромного цветка.

— Прекрати свои фоку… — начала она на самых высоких тонах, но тут под коленки ей весьма ощутимо ударило что‑то бархатистое, и она, не удержав равновесия, шлепнулась на подставленное кем‑то сзади сиденье.

— Не пугайся, моя госпожа, — нам, возможно, придется пройти через огонь, — проговорил Кадьян таким равнодушно–унылым голосом, что после этого не возникло ни малейшего желания пугаться.

Даже наоборот.

— Не принимай меня за… — И снова ей не дали договорить — со всех сторон мелькнули какие‑то черные шторки, и она почувствовала себя в наглухо закрытом портшезе, который подняли и, судя по дробной тряске, весьма резво понесли.

— Останови сейчас же! — крикнула она, безрезультатно рассыпая по стенкам удары весьма энергичных кулачков. — Стой, тебе говорят! Не смей спасать меня, пока не вытащишь Сэнни!

Носилки качались уже равномерно — видимо, натренированные бегуны пошли в ногу. Криков они или не слышали, или им было ведено не обращать на них ни малейшего внимания.

— Да стойте же! Стойте! Всех перевешаю!

Темп бега заметно ускорился.

Девушка похолодела, когда поняла, что это — не следствие ее монарших посулов, а опасность неудержимо распространяющегося пожара. Она вспомнила палки в руках разбегающихся слуг да это же были факелы! Прожаренная солнцем смолистая древесина вспыхнет, как пакля, а Сэнни где‑то в самом сердце этого дворцового лабиринта!

— Да послушайте же! Оцмар умер^1 Я теперь ваша госпожа! Я вам при‑ка–зы–ва–ю!!!

Носильщики разом остановились, портшез опустился с легким толчком, и земля под ним закачалась. Таира догадалась, что ее крошечная тюремная каморка плывет, и не на плоту, а на быстроходной лодке, — отчетливо ощущались толчки дружных весел. За городом они или под ним? Сколько длится их путешествие? Да четверть часа, не меньше. За такое время… Она сжала в комок драгоценное платье, проклиная себя за то, что бросила где‑то возле княжеского погребального ложа такой необходимый сейчас нож. Бархатистые стенки портшеза не пропускали звуков — из слоновьей шкуры они, что ли? — и было ясно, что ни ногтями, ни зубами их не продерешь. Кругом ничего твердого — травяная подушка, и все. Хотя бы не быть босиком — на сапогах или туфлях бывают металлические пряжки…

И тут ее осенило. Платье! Наряд, расшитый самоцветами! Если хоть один имеет острые грани… Пальцы судорожно ощупывали невидимые в кромешной темноте драгоценности. Есть! Маленькая, но жесткая металлическая оправа, алмазное острие. Только бы не подделка, только бы…

Резкий толчок отбросил ее назад, руки разжались. Пришлось снова в лихорадочном темпе искать нужный камень, а носилки между тем подняли, и снова началось Движение — теперь вверх по чуть заметному, но постоянному склону. Ага, вот. Ободрать жемчуг, который мешает зажать ткань в кулаке, чтобы выступала только самая верхушка накладного украшения… Так. Камень со скрипом проехался по диагонали боковой стеночки. Неужели ничего? Она послюнила палец и попыталась нашарить в темноте след пореза. Не порез… но царапина. Ощутимая, хотя и не глубокая. Она оперлась коленями о плетеное сиденье и принялась изо всех сил резать шкуру, стараясь попадать по одному и тому же месту. В маленькой кабинке стало жарко, от постоянной качки к горлу подступала тошнота. Проклятая оболочка ее микротюрьмы, словно заговоренная, не уступала — руки онемели, а результатом была только маленькая бороздка. Девушка сменила руку и продолжала работу с неослабевающей яростью, запрещая себе думать о том, что прошло уже не менее получаса. Несколько раз характерный сбой покачивания показывал, что носильщики меняются, продолжая неуклонно двигаться в гору. Теперь ей не нужно было искать направление разреза — камень скользил по бороздке, которая углублялась раз от раза. Вниз — вверх. Вниз — вверх. Вниз…

Легкий запах гари проник в кабинку. Таира чуть не завопила от радости — значит, еще немного. Сильнее. Сильнее…

Носилки закачались и рухнули без всякого бережения. Теперь до нее доносились звуки и тяжелый топот — если бы не ожесточенность криков, можно было бы подумать, что вокруг ее укрытия пляшут захмелевшие великаны. Что узилище превратилось в убежище, она уже не сомневалась; несколько раз по портшезу били чем‑то тяжелым, затем он качнулся и завалился набок — счастье, что не той стороной вниз, где наметился разрез. Шум понемногу стихал, сверху на носилки что‑то рухнуло, и наступила тишина.

Она начала догадываться, в чем дело. Судя по движению вверх, они поднимались по склону знаменитой “лягушечьей” горы, на вершине которой было спрятано голубое золото — ее, кстати, по праву дарения и в силу приобретенного титула. Стража этой сокровищницы, вероятно, не разобралась в ситуации… А, неважно. Только бы вылезти, в этой западне уже почти не осталось воздуха. Еще несколько отчаянных движений, и невообразимая смесь гари и вони ворвалась внутрь кабинки. Радуясь тому, что на ней почти ничего не надето, Таира втиснулась в узкий разрез, извиваясь как ящерица, высунулась по пояс — и замерла.

Носилки лежали на склоне обрывистой горы, а внизу, под кучерявой пеленой не желавшего подниматься дыма, полыхало Пятилучье. Уже не сохранилось ни одного висячего мостка, вместо куполов вихрились огненные смерчи, и только кое–где сверкающие изразцовой облицовкой минареты тянулись к небу, словно еще надеясь взлететь над этим адом. Девушка почувствовала, что задыхается больше от слез, чем от дыма, потому что никакой надежды на спасение из этого пекла не было и быть не могло, а главное — все это было чудовищно бессмысленно…

Размазывая по лицу слезы пополам с копотью, она вдруг почувствовала, как что‑то касается ее головы. Она с трудом повернулась, чтобы поглядеть вверх, — с крыши ее носилок свешивалась четырехпалая рука. Она прижалась к земле и окончательно выползла наружу, цепляясь за какие‑то волосатые стебли, чтобы не покатиться вниз по обрыву. Попыталась подняться па ноги и поскользнулась. А когда всмотрелась в то, что было у нее под ногами, то испытала приступ самой безобразной и неудержимой тошноты. Потому что это были внутренности тихрианина, чей труп был заброшен на валяющийся у самого обрыва портшез. Еще одно тело, исполосованное не мечом, а огнем, валялось в двух шагах. Дальше — целая груда, и не тел, а обезображенных обрубков. Бессмысленная жестокость. Еще более бессмысленная, чем уничтожение города, — там, по крайней мере, была последняя воля умирающего князя. И — странное дело — у нее почему‑то не возникало ненависти к Оцмару.

Он был безумен, он был болен неизлечимой любовью к ней, позвавшей его так бездумно на погибель и ему, и Сэнни, и, может быть, маленькому Юхаии. Но Кадьян — хитроумный, расчетливый Кадьян, который все понимал и в любой момент мог вмешаться, не допустить — да просто не передать последнее, Оцмарово повеление… Ну, попадись он ей — а она сделает все, чтобы он ей‑таки попался…

И точно в ответ на ее беззвучное проклятие, едва заметный бугорок, поросший травой, начал вдруг подыматься, будто под ним вызревал гигантский гриб; достигнув человеческого роста, он плавно двинулся, словно поплыл, прямо к Таире, и она уже видела, что это — Кадьян, встряхивающийся как собака, выскочившая из воды, так что травяные брызги разлетаются изумрудным ореолом и тут же испаряются, не долетев до земли.

Больше всего ее изумило то, что он шел, нисколько не прихрамывая, а спокойно и даже величаво.

Он остановился перед девушкой и оглядел склон, усеянный обезображенными телами. Покачал головой.

— Лихие у тебя воины, повелительница, — произнес он каким‑то странным голосом, в котором смешивались и осуждение, и зависть.

Она разом забыла все, что хотела ему наговорить. Чтобы это сделали джасперяне? Ратные братья ее Скюза?..

— Врешь. Зачем только?

— Когда я служу своему повелителю, я служу верно, — проговорил он своим обычным безразличным тоном, словно сообщал ей о каком‑то пустячном деле. — Я видел одежды твоих стражников. На Тихри подобных нет.

— И сколько же их было?

— Один.

— А лицо? Ну хоть какие‑нибудь приметы? — допытывалась она.

— У него не было лица.

Она вспомнила, что отливающие металлическим блеском куртки джасперян, которые они называли почему‑то скафандрами, имели капюшоны с дымчатыми щитками — то ли от солнца, то ли от дождя. Все сходилось.

— И ты все видел? — спросила она упавшим голосом. — Своими глазами?

Он понял ее вопрос буквально.

— Я видел все глазами травы, под которой мне пришлось укрыться. Он возник прямо из воздуха и напал на тех, что несли тебя, повелительница. В одной руке у него был огонь, в другой — железо. Он разрезал их на куски, безоружных. Стражники, приняв его за дракона в человеческом обличье, попадали ниц; он поднял одного из них и, указывая на носилки, произнес одно–единственное слово: “Кто?” — “Властительница Будур”, — еле слышно пролепетал обреченный. Тогда твой воин ударом ноги опрокинул носилки, распорол своего пленника сверху донизу и, отшвырнув его, принялся добивать всех. Потом шагнул к обрыву, прыгнул вниз — и тут же исчез.

— Так, может быть, это и был какой‑нибудь дракой? — ухватилась она за последнюю ниточку надежды. — У вас тут полным–полно всяких магов и прочей чертовщины! Что, если кто‑то принял вид нашего… моего ратника?

Кадьян покачал головой:

— Сибилло в расцвете сил сможет, пожалуй, принять облик того, кого он видел. Но и только. Он повторит вид, по не поступки. Ты подумала о жалком старом ведьмаке, которого ты пригрела? Он ни на что не способен, кроме ужаса перед заточением. Это страшно, но поверь мне, госпожа: стать таким вот остервенелым убийцей может лишь тот, на ком проклятие анделиса.

И тут притихшая было ненависть снова вспыхнула в душе девушки:

— Ну а ты? Ты сам, верный Кадьян? Разве ты не мог это сделать? Ты же сжег целый город, сколько человек сгорело заживо…

— Я? — равнодушно переспросил он. — А зачем? Что касается города, то его сожгла воля покойного князя. Твоя предсмертная воля, повелительница, будет выполнена столь же неукоснительно. А за своих подданных не беспокойся, в Пятилучье никто не жил, здесь только служили Полуденному Князю, и этой челяди было не так уж много. Вон они, бегут по всем пяти дорогам. Феи вывели всех.

— Но они же все потеряли…

— Твой Жемчужный Двор — каменную башню, неприступную для огня и воды, — пожар не тронет. К тому же она расположена за городской стеной. Даже если ты выдашь каждому из своих слуг втрое от того, что они утратили, казна уменьшится на каких‑нибудь восемь коробов среднего перла.

Ее покоробило от этих трезвых расчетов над пылающей могилой ее Оцмара… И Сэнни.

— А сейчас ты захочешь вернуться в свой летающий дом, — неожиданно проговорил он, направляясь к носилкам.

Она оторопела от его проницательности, потому что эта мысль еще только–только затепливалась в ее мозгу. А он достал нож — успел‑таки подобрать тогда, в покоях Оцмара! — и, прошептав над лезвием какое‑то заклинание, взрезал обшивку непроницаемой па вид кабинки. Вытащил скомканное платье. Таира поежилась — только сейчас она ощутила пронизывающий ветер.

— Соблаговоли надеть, повелительница. Тебе помочь?

— Нет уж. Сама.

Он пошел по склону, внимательно приглядываясь к изуродованным телам. Наконец нашел то, что искал, и принялся стаскивать с трупа сапоги.

— Ты что, с ума сошел? Оставь сейчас же!

— До вершины еще далеко, госпожа.

Ненависть пополам с подозрительностью, чуть приглушаемая его трезвыми рассуждениями, вспыхивала по любому мало–мальски пригодному поводу.

— До вершины? Где спрятано голубое золото, да?

Он снова посмотрел на нее с тем бесконечным равнодушием, какого и в помине не было, когда он в первый раз появился вместе с Оцмаром. Потом принялся спокойно, словно и не было трех шагов до обрыва, под которым горел целый город, кромсать на длинные полосы свой плащ.

— Позволь твою ногу, госпожа. — Он опустился на колено и принялся деловито обматывать ее ступни плотной материей; делал он это так бесстрастно, что она невольно подчинилась. — На вершине не только голубое золото. Там Гротун.

Она почему‑то подумала, что так называться может только какой‑нибудь легендарный рыцарский меч.

— Оружие?..

— Мой корабль. В народе его называют Громобоем, а Полуденный Князь окрестил его Тунцом. — Она отметила про себя: он как‑то совершенно естественно произнес: “Мой корабль”. — Идем, госпожа моя. Твой летающий дом не мог оставаться в пламени, и нам предстоит искать его новое пристанище.

При упоминании о “летающем доме” у нее прямо‑таки все заныло внутри — только бы добраться, как до спасительной норы, до этого девятикупольного убежища, укрыться за дымчатой полупрозрачностью его теплых стен, забиться в какой‑нибудь закуток между бесчисленными коробками, ящиками и сундучками, уткнуться в шелковистую шкуру неземного зверя — и забыть, хотя бы на минуточку забыть обо всех этих кошмарах…

Но ее окружал только гул пожарища, и смрад, и задымленное небо… И две птицы, стремительно мчащиеся к ней сквозь пепельную пелену.

Первая птица резко взмыла вверх и исчезла. Вторая приближалась.

— Гуен! — крикнула девушка, не веря своим глазам. — Гуен, сюда! — Громадная, когда‑то белоснежная птица легла на одно крыло и описала над ними задумчивый круг. — Гуен, не бросай меня!

Сова косила страшным немигающими глазом, не решаясь спуститься. Таира вдруг поняла, что отпугивает ее питомицу — блеск самоцветов на ее платье.

— Кадьян, — начала она, — сбрось с носилок…

И в этот миг словно беззвучный взрыв отбросил от нее тихрианина. Полыхнул металлический отблеск далекого пламени, и в полушаге от девушки возникла высокая фигура в закопченном полу скафандре. Кадьян, упавший на четвереньки, выхватил нож и сжался, как пружина, готовясь броситься на защиту своей новой владычицы.

— Девочка, ты в порядке? — Щиток забрала откинулся, и суровое лицо Эрма блеснуло улыбкой облегчения. Я знал, что твоя птица разыщет вас. Принцесса здесь? Невредима?

Таира бросилась к нему и уткнулась в скрипучую ткань джасперянской одежды.

— Поздно, поздно, поздно… — повторяла она, захлебываясь слезами. — Берестяной колодец… Ее в жертву принесли–и-и…

Он схватил ее за плечи так, что жемчуг и камешки посыпались им под ноги:

— Этого не может быть! Почему она не исчезла?

— Ее связали…

Он закусил губы так, что их не стало видно. Продолжая держать девушку на весу — ноги ее не доставали до земли, — он приблизился к обрыву и заглянул вниз:

— Где этот колодец?

— Где‑то там… Вон, этот с челочкой, он знает.

Эрм круто обернулся — на склоне ничего, кроме останков несчастных носильщиков, не было. Несколько травяных бугорков. Не шарить же под каждым!

— Его рук дело? — мрачно проговорил Эрм, указывая на трупы.

Она затрясла головой, не желая сейчас вдаваться в подробности и без того загадочного побоища.

— Где наш корабль? — пролепетала она. — Я домой хочу!

— Вон за той башней. — Он кивнул на черное облако, за которым едва–едва угадывались контуры ступенчатого зиккурата.

Он слегка прижал ее к себе, а потом вдруг с силой отбросил, так, что она не успела даже вскрикнуть, а только зажмурилась. И тут же ступни ее, обмотанные кусками Кадьянова плаща, несильно ударились о гладкий пол.

Командорский шатер. Она дома.

Не веря своим глазам — ее впервые вот так, без предупреждения, взяли и швырнули через ничто. Она оглянулась и вдруг заметила узелок с собственной одеждой, которую она сняла в княжеских покоях. Она вспомнила свой легкий, воздушный бег, когда босые ступни едва касались пола, и усталая Сэнни улыбалась ей с предательского кресла, которое через несколько минут захлестнуло ее своим ожившим узором, и Оцмар, наверное, уже смотрел тогда на нее, розовую как фламинго…

Узелок с одеждой — вот и все, что уцелело от этой сказки.

И пустой девятиглавый дом.

Она присела на пол, чтобы размотать тряпки на ногах, и тут в овальном проеме, ведущем в одну из малых кают, увидела силуэты троих тихриан.

Они стояли, прижавшись лбами к прозрачной стенке корабля, и глядели на дальнее пожарище — наверное, окаменев от ужаса. Просто счастье, что им не довелось добывать на том обрыве, на котором она сама стояла минуту назад!

Совсем недавно они были счастливы — отец и сын, обретшие друг друга, отставной шаман, пригретый какими‑то залетными кудесниками из чужедальних земель… Теперь они глядели, как горит их Пятилучье, самый прекрасный город на Тихри. И, самое страшное, ничегошеньки не понимали — то ли это война, то ли поджог, то ли небесный огонь.

Неслышно ступая, она приблизилась к ним. Нужно было отыскать какие‑то слова, чтобы утешить их, но как это было сделать, если она сама была во всем виновата! Она оперлась руками о края проема, ведущего в малую каюту, и в этот миг услыхала зычный, как во время битвы, голос Рахихорда:

— Если это правда, то пусть она останется в этом пламени!

Девушка замерла на месте. Откуда они знали? И уже успели осудить… И тут на смену горечи пришел ужас. На корабле никого из своих, и она одна против этих троих туземцев, которые не простят ей ни своего князя, но своей столицы. Успеть бы юркнуть за все эти коробки…

И тут Рахихорд, словно почувствовав ее у себя за спиной, медленно обернулся.

— А, это ты, светлячок, — проговорил он уже своим обычным стариковским голосом, — молчи о том, что слышала. Молчи… а если сможешь, то забудь. Пусть твои братья чтят ее память. Она была не виновата.

— Тот, другой, тоже невиновен, — глухо произнес Травяной Рыцарь. — И тем не менее нужно разгадать, кто он.

— Сибилло почует, — самодовольно пообещал шаман. — Если только этот мотылек залетный раньше времени не проговорится.

У Таиры голова пошла кругом. Она так стремилась на корабль, чтобы хоть на минуточку забыть о~ всей этой чудовищной фантасмагории, и — нате вам! У этой троицы наготове еще какая‑то зловещая тайна. Из огня да в полымя.

— Прекратите! — закричала она, сжимая кулачками виски. — Не смейте говорить о Сэнни! Она ни в чем не виновата. Это Оцмар приказал поджечь город. Перед смертью. И Сэнни — в жертву… Чтобы вместе сгореть… Господи! Так же не бывает!..

Все трое глядели на нее в немом изумлении.

— Полуденный Князь почил? — осторожно, с какой‑то кошачьей повадкой переспросил шаман. — Кто же теперь…

— Не о том речь, — перебил его Рахихорд. — Вечно ты, старый лизоблюд, суетишься. Нам оказали гостеприимство и подмогу. И мы должны отплатить добром за добро. Чужедальние воины могут и не знать, что такое — проклятие аиделисов…

— Я рассказывал, — быстро поднял голову Лронг. — Им такое было неведомо.

— Да о чем вы, о чем? У меня просто голова раскалывается, я ни–че–го не понимаю!

Сибилло шагнул к ней и неожиданно ткнул сложенными щепотью пальцами прямо в переносицу. В голове словно что‑то плеснулось, как рыбка, и стало вдруг спокойно–спокойно, а в носу защипало от острого запаха перечной мяты.

— Так‑то, — удовлетворенно проговорил шаман — видно, чудеса удавались ему не очень часто. — А теперь слушай. Сибилло сразу это учуяло, а потом и добрейший Лронг высказал вслух, не подумавши. Та, что называла тебя своей сестрой, была поражена проклятием анделиса. Не спорь, солнцеокая, па своем веку сибилло не раз встречало этих несчастных. Их срок недолог, потому что в своем безудержном, неистовом стремлении достичь своей цели они перестают разумно мыслить и готовы смести с дороги весь мир…

— И весь мир платит им тем же, — мрачно заключил Рахихорд.

— Да какой такой цели? Сэнни только хотела вернуть своего сына, и все. Если бы у вас отняли единственного ребенка, вы бы еще не так взбеленились.

— У каждого своя цель, — покачал головой Рахихорд. — У одних это — власть, у других — страсть к завоеваниям, у немногих — любовь… Да, такого желают не только проклятые. Но тот, кто отмечен поцелуем анделиса, жесток и неудержим, как кипящая лава, что извергается из огненных гор, негасимых даже в краю мрака и льда. Они безжалостны… Скажи, светлячок, а почему ты здесь, среди могучих воинов? Разве не пристало тебе пребывать в караване твоих родных? Ты — еще дитя, и бесчеловечно удерживать тебя на смертельно опасной тропе…

— Ха, меня бы удержали^1 Да я сама попросилась сюда, ну, не на Тихри, а на корабль. Чтобы оберегать их вместе с Гуен. А потом и речи не могло быть о том, чтобы я вернулась, — ведь какой‑то там голос изрек, что мы вместе — понимаете, вместе! — должны заслужить, чтобы Ю–Юшепьку отдали. Так что Сэнни меня вовсе не удерживала, она только думала о своем сыне…

— А она подумала о твоем отце? — сурово спросил Рахихорд.

— Ну я же ему написала, что все в порядке… А теперь я одна должна что‑то делать, только вот ума не приложу что. И проклятие кончилось, если только оно было.

— Не кончилось, — сказал Лронг, точно камень уронил. — Кто‑то из ваших воинов… Скажи, сибилло, проклятие анделиса может передаться другому?

— Сибилло о таком не слыхало…

— Не слыхало, не слыхало… Память у тебя отбило, трухлявый пень! — рявкнул на него старый рыцарь. — И довольно об этом. Нечего путать дитя в наши заботы. Забудь обо всем, что слышала, светлячок.

— Я уже не дитя. Мне нужно знать, что нам угрожает.

— Нет, светлячок, — проговорил Рахихорд с отеческой нежностью. — Ты лучезарна и любима. Твое дело — светить нам, а не сражаться с духами зла…

Таира почувствовала, как натягивается кожа у нее на скулах.

— Рыцарь Рахихорд, — она выговаривала каждое слово медленно, почти по слогам, — я, властительница этой дороги, приказываю тебе говорить!

Она опустила руку за вырез платья и достала пригревшуюся там голубую звезду.

Девушка и глазом моргнуть не успела, как все трое уже были перед ней на коленях. Она, разумеется, ожидала какой‑то реакции на свое сообщение, но чтобы так восторженно и так подобострастно… Ей стало не по себе. Она и всего‑то хотела, чтобы к ней перестали относиться как к сопливой девчонке.

— Довольно, встаньте, — повелела она и разозлилась окончательно, поймав себя на онегинской цитате. — То есть сядьте где стоите. И теперь вы забудете о том, что я вам сказала. Воины этого корабля потеряли свою принцессу, своего командора… Не годится объявлять им сейчас о том, что я приобрела новый титул, столь высокий в вашей стране.

Оба рыцаря подняли на нее глаза с безмерным уважением. Ну хоть чего‑то она добилась. Только сибилло ничегошеньки не понял и хлопал сивыми ресницами.

— А теперь расскажите мне о том, что произошло, только коротко. Там, — она кивнула на пожарище, одновременно убирая под платье знак своей власти, — делать больше нечего. Сейчас все начнут возвращаться.

— Слушаюсь, сиятельная властительница… — начал было Рахихорд.

— Я же просила — без церемоний!

— Я не могу сказать, как мы очутились во дворе Пятилучья. Тебе это ведомо лучше меня. Красоты великого города восхитили всех, так что и воины твои, и мой сын с сибиллой переходили из одной малой каморы в другую, обозревая дивный вид…

— Короче, — попросила Таира.

— Я на какое‑то время остался тут один. И вдруг появился воин с закрытым лицом. Он сорвал с меня амулет, подаренный принцессой, шагнул прочь — и исчез. Я некоторое время размышлял, стоит ли сообщать кому‑нибудь о приключившемся, но тут поднялась тревога. Я слышал топот, звон оружия, а потом все стихло — мы остались на корабле одни…

— А потом — запах дыма, — подсказал Лронг. Таира кивнула ему, и он продолжал: — Я нашел одну дверь открытой и выбрался на широкий двор. Город уже занялся в нескольких местах, и стражники с факелами мчались; по галереям. Кое–где сновали феи, собирая людей и уводя их за собой. И вдруг что‑то круглое упало сверху и покатилось по брусчатке двора. Это была голова. Без ушей и без носа. Я посмотрел наверх — в надлестничной лоджии кипела схватка, один здешний вони против десятка дворцовых стражников, и столько же было им уже повержено. Я схватил чей‑то меч и бросился ему на помощь, но не пробежал и половины лестницы, как он оглянулся, увидел меня — и исчез.

— Ну и что? — не поняла девушка.

— Когда я поднялся до лоджии, там уже никого не было в живых. И — клянусь утренним солнцем! — это не был бой. Это была зверская резня и такое издевательство над трупами, что потом никто не мог бы быть воскрешен анделисами… Ни один тихрианин не совершил бы подобного. Счастье того, кто не видел…

— Я видела, — упавшим голосом отозвалась Таира. — Я видела то же самое.

— Сейчас он вместе со всеми вернется сюда, — закончил за сына Рахихорд, — неотличимый от остальных, неудержимо стремящийся к какой‑то неведомой нам цели, и его не остановит ни честь, ни совесть, ни любимая женщина, ни лучший друг.

— Ну, с любимыми женщинами здесь не густо, а вот чтобы друг… — Она запнулась и похолодела. Лучший друг. Пылкий, безрассудный Флейж, самодовольный красавец с изумрудно–оранжевым обручем на лбу, — лучший друг ее Скюза. Если все это натворил Флейж, то Скюз первым станет на его пути.

— Молчите, — приказала она, — молчите, пока мы точно не удостоверимся и… Постойте‑ка! Ты говорил, сибилло, что за свою долгую жизнь не раз встречал одержимых проклятием. Так неужели никто не попытался найти противоядия?

— Было, было… Но только ни разу сибилло не слышало, чтобы кто‑то был спасен. В Солнечной Книге Заклятий сказано об этом так туманно…

— Ладно, ты говори, что там сказано, а мы уж сами разберемся в этом заклятошном тумане!

— Это было так давно, когда один ил великих князей соблаговолил прочитать сибилле все заклинания. Сибилло уже не помнит и восьмой части…

— Ну хоть самое начало! — умоляла она.

Сибилло качался, сидя на пятках и выщипывая волоски из своей облезлой пелерины.

— А где книга‑то? — встряхнул его Рахихорд.

— Где ж ей быть — в огне, вестимо… Нет, ни строчечки… Ни буковки…

Его узкие слезящиеся глазки глядели на девушку с таким раболепным страхом, что она не выдержала и отвернулась.

— Мы его найдем, — сказала она твердо. — Во–первых, у него амулет. Во–вторых, можно на девяносто пять процентов предположить, чего он будет добиваться — власти. На корабле нет командора. Тот, кто захочет…

— Разве это власть… — задумчиво, как бы про себя проговорил Рахихорд.

— С малого начинают, — отпарировала Таира.

— Или он исчезнет в поисках равной себе, тянет ведь их, они нутром чуют! — Шаман обрадовался возможности хоть в чем‑то проявить свою осведомленность и, стало быть, полезность.

Девушка вдруг замерла, вглядываясь в массивную стройность ступенчатой башни, расписанной красно–зелеными полудетскими картинками. Четко вырисовываясь на фоне горящего города, она возвышалась даже над клубами жирного, тяжелого дыма, как символ нерушимости и нетленности. И так же неискоренимо в ее памяти было каждое слово, произнесенное Оцмаром. “Зачем ты здесь, равная мне? — обратился он к моне Сэниа вместо приветствия, и голос его был страшен. — Чтобы напомнить мне, кто я?”

— Он признал ее равной себе с первого взгляда… — проговорила она очень тихо, как бы про себя, но все поняли, о ком речь. — Но почему он возненавидел ее? Почему он ее оскорблял, называя…

Но язык не повернулся повторить слова Полуденною Князя: “Злобная, похотливая ведьма! Ты ошиблась, когда твоя алчба повлекла тебя ко мне из твоего проклятого далека, хотя, может быть, мы и были предназначены друг для друга!..”

— И за это она убила его? — тихо, тоже как бы про себя спросил Лронг.

— Нет, — сказала она просто. — Его убила я.

Они отшатнулись от нее — все трое, ненавидевшие своего повелителя и, наверное, не раз желавшие его смерти. Но она не могла позволить, чтобы хотя бы легкая тень лжи легла на память Сэнни.

— Он был хорошим правителем, — после долгого молчания проговорил Рахихорд. — Скоропалительный на месть — по молодости; с безвинными жесток — по необходимости, которая частенько давит на властителей этого мира. Ты еще не знаешь этого, юная госпожа нашей дороги. Мир и порядок царили на сей земле, и не было народа, который не завидовал бы нашему…

— А твоя семья? — запальчиво крикнула Таира.

— Я говорил о народе.

— А его бессердечность? Не вы ли мне рассказывали, сколько женщин он загубил?

— Они сами уходили из солнечного мира, потому что не могли добиться его любви, — укоризненно проговорил старый рыцарь.

— А тебя, златокудрая, он любил больше света белого, — напевно протянул шаман, и она поняла, что вот так сейчас начнут слагать песни о великой любви молодого князя. — Тебя, предначертанную…

— Вот именно! И он меня… То есть он хотел…

Она мучительно покраснела, потому что не могла объяснить этим троим мужчинам, каково это — почти голой быть прижатой к углу, когда под лопатками — шершавая стена, а в руке — оружие. Она вспомнила это с ужасающей, одурманивающей четкостью — и вдруг поняла, что сейчас она не выстрелила бы.

— Бедный светлячок, — проговорил Рахихорд, сложив руки на груди, так что они невольно сжались на маленькой серебристой погремушке. — Ты не могла знать, а вот сибилло, старый осел, мог бы догадаться. Я освобождал мальчика, когда его захватили мятежные вассалы. Они ведь тоже боялись за свою землю, потому что неистовый в своих желаниях властитель, достигнув поры мужества, мог найти равную себе — отмеченную, как и он, поцелуем анделиса, и на нашей дороге родились бы чудовища, каких не видел даже ледяной край… Оцмар не мог подарить тебе ничего, кроме бесконечной нежности. Потому что они не просто захватили его в плен — они лишили его мужеской благодати.

XVI. Неоплаканные звери

Стиснутая тонкими, врезающимися в тело путами так, что дышать было почти невозможно, мона Сэниа не сразу поняла, что кресло под ней плавно опускается. Она заметила это только тогда, когда над ней бесшумно сошлись створки потолочного люка. Она оказалась в темноте. Позвать своих дружинников? Это нетрудно, и ее голос явственно прозвучит в командорской каюте ее спасительного корабля. Но как объяснить, где она находится? Надо подождать, пока ее отнесут в какую‑то берестяную дыру, — она не сомневалась, что слова этого чернокожего фантазера с его бредовыми затеями относятся именно к ней. Но никто не появлялся, а кресло слегка накренилось вперед и плавно заскользило по широкой спирали, ввинчиваясь в темноту. Ее охватило злорадное веселье: этим варварам и в голову не пришло, что они толкнули ее на путь избавления: сейчас ее импровизированные санки наберут скорость, и нужно только представить себе спасительное ничто, через которое они промчатся, чтобы в следующий миг очутиться уже на корабле.

Она резко опустила голову, чтобы сосредоточиться, и этого небольшого движения хватило, чтобы кресло потеряло устойчивость, наклонилось… Если бы скорость была поболее, она просто размозжила бы себе голову. Но сейчас перед глазами вспыхнул сноп бенгальских огней, и она потеряла сознание.

Временами она на несколько мгновений приходила в себя, и тогда ей чудились то светящиеся в темноте стрельчатые ворота, то золотые статуи с солнечным диском вместо головы, между которыми она проплывала, чуть покачиваясь, словно летучий змей нес ее в ночных беззвездных небесах. Она собралась с силами и крикнула: “Дружина моя, ко мне! Я в подземелье!” — а может быть, это был только шепот; но ее услыхали, и статуи ожили и тонкими шестами, на которые они опирались, разом ударили по спинке кресла, так что оно закружилось волчком, и она, теряя снова сознание от этой бешеной круговерти, поняла, что действительно плывет, только непонятно — куда, а скорее всего — кружится на месте, неотвратимо погружаясь в подземный водоворот.

Она окончательно пришла в себя оттого, что всякое движение прекратилось. Было по–прежнему темно и очень сыро; мокрые локти и брызги на лице говорили о том, что плаванье ей не почудилось. Она вслушалась в темноту: где‑то внизу без плеска, но с глухим рокотом, как это бывает при стремительном течении по очень гладкому руслу, шумела вода; ровность этого гула позволяла надеяться, что она не прибывает. Вряд ли ее ложе случайно наткнулось на какую‑то преграду или отмель — оно стояло недвижно, как вкопанное, и достаточно высоко над водой, чтобы это было случайностью.

Попытка пошевелить руками — а вдруг влажные путы ослабли? — успеха не имела. Неужели это и есть конец ее пути? Нет. Слишком нелепо. Все нелепо — а особенно сочетание воды и того, что было названо Берестяным колодцем. Она мучительно всматривалась в темноту… Нет. То, обо что ударялась вода, не могло быть мягкой древесной корой. Это камень. Что‑то было не так. Она прищурилась и вдруг поняла, что темнота перестала быть непроглядной. Какие‑то едва мерцающие волны плыли перед глазами, а горло щекотал едва уловимый дух драгоценной благовонной смолы. Она подняла глаза и увидела тусклый светящийся комочек, более всего похожий на большой одуванчик, тлеющий медным, с какой‑то прозеленью светом. Он кружился прямо над нею в бездонной вышине не то колодца, не то башни; догадаться об этом было нетрудно по слабым отблескам стен. Затем появилась еще одна светящаяся точка, и в их мертвенном кружении мона Сэниа прочла наконец разгадку уготованной ей участи: это была горящая пакля. Не успевшая намокнуть одежда будет очень медленно тлеть на ней — так недалеко от воды!

— Ко мне! На помощь! Я в Берестяном колодце! — кричала она, уже понимая, что слышать ее некому, — поднятые ее первым призывом, джасперяне наверняка уже переворачивают весь дворец, отыскивая вход в подземелье. Но никому из них не придет в голову пуститься вплавь по погруженным во тьму каналам…

А излучающие золотое сияние шары приближались; их было уже около десятка, и каждый раз, когда они касались стен колодца, те занимались ответным огнем — но зловещий поджигатель удалялся, и отблеск разгорающегося пожара тут же затухал. Постепенно к рокоту воды прибавилось нарастающее жужжание; светящиеся шары, снизившись настолько, что до них можно было бы дотянуться рукой — если бы не проклятые веревки! — зависли над связанной женщиной, и она с некоторым облегчением разглядела наконец, что это — громадные светляки, не иначе как спасающиеся от разгорающегося снаружи пожара. Их мерцание сливалось, образуя светящееся облачко, позволяющее рассмотреть эту необычную темницу.

Башня, естественным образом переходящая в подземный колодец, была непредставимо высока; абсолютно гладкие стены, без единой щелки, возможно, и сужались сверху, но здесь, у основания, между ними было шагов семь–восемь. Вот и все. Внизу — невидимая, но ощутимая по влажному дуновению вода.

Оставалось совершенно необъяснимым, почему этот мерцающий трубообразный склеп был назван берестяным. Если только не допустить… А ведь это скорее всего. Просто это другой колодец.

Не берестяной. Золотой.

Теперь она могла сколько угодно кричать, звать на помощь — все было бесполезно. Даже если бы она разорвала свои путы, пи перенестись отсюда хотя бы на один шаг, пи послать прощальное слово она уже не могла. Золото, которое спасло их в подземельях Джаспера, теперь надежно укрыло ее в мерцающей могиле. Круговерть воды, занесшая ее совсем не в то место, которое ей предназначалось, сделало свое дело, а пожар, горький запах которого уже затруднял дыхание, не позволил ее тюремщикам исправить эту ошибку.

Теперь она была отрезана от всего мира — мира этой окаянной Тихри, в котором круглой сиротой оставался ее крошечный Юхани. Она не сумела найти его, и теперь, даже если ему посчастливится выжить, он будет обречен на пожизненное скитание по пыльной дороге, ведущей к солнцу чужой земли, пригретый в варварском караване или еще хуже — в зверинце здешнего убогого князька.

Мысль эта была так нестерпима, что слезы отчаяния покатились по ее щекам, падая на руки, где уже высохли капли подземной реки…

Что‑то шевельнулось у нее под плащом. Она вскрикнула — естественный для женщины ужас перед обитателями подземелий, которые на всех планетах имеют почти одинаковый вид. Она, оплакивая разлуку с сыном, не думала о себе, равнодушно готовая задохнуться в дыму или стать погребенной под развалинами этой башни. Но стать жертвой крыс, спасающихся от пожара…

Задержав дыхание, она тихонько опустила глаза — на ее коленях, уютно угнездившись в складках плаща, старательно вылизывал себе шерстку маленький, как белочка, зверек. Она твердо знала, что никогда в жизни не встречалась с такими большеглазыми пушистыми созданиями; но в то же самое время это существо откуда‑то ей было знакомо. В переливчатом мерцании светляков она всматривалась в теплую палевую шкурку, кольчатый роскошный хвост, трепещущие вибриссы с бусинками на концах…

И вдруг вспомнила. Этот зверек был точной копией той игрушки, которую она подарила несчастному ребенку, убитому стражником. Только этот, живой, был раза в два крупнее, и, что странно, шерсть его была совершенно сухой — значит, он выбрался не из Воды. Изумление ее было настолько велико, что она невольно прошептала:

— Откуда?..

Он встрепенулся и уставился на нее изумленными темно–синими глазами. Потом крошечная пасть раскрылась, и послышались цокающие и шипящие звуки, и, к не меньшему удивлению, мона Сэниа прекрасно поняла, что он сказал:

— Ты воскресила меня, потому что меня коснулась слеза жалости. Я — один из Неоплаканных зверей.

— Не… кем не оплаканных?

— Никем. Разве ты не знаешь, что после того, как люди истребили множество звериных семей, не оставив о них ни памяти, ни сожаления, последний волшебник Ет–Хриер–ет отправился на поиски еще уцелевших обитателей когда‑то дремучих лесов нашей земли. И если он находил последнего из своей породы, он относил его в свою пещеру — последнюю пещеру па склоне еще не срытой последней горы. А когда он почувствовал, что оставляет этот мир, то он взял с собой дыхание каждого из нас, завещав, что воскресить нас могут только слезы, пролитые не о себе. Но в нашем мире разучились плакать… Ет–Хриер–ет говорил, что ледяной разум несовместим с горячими слезами.

— Как же тебя зовут?

— Шоёо. Я — последний из породы скользящих шоео.

— Бедный Шоёо! Здесь тоже запахло смертью.

— Да, — печально отозвался Шоёо. — И волшебников тут пет.

Наступило молчание, нарушаемое лишь рокотом воды да жужжанием все прибывающих светляков. Зверек дышал бесшумно.

— Скажи, малыш, — прошептала она с едва затеплившейся надеждой, — острые ли у тебя зубы?

— Я грызу орехи, — облизнувшись при сладком воспоминании, отвечал Шоёо.

— Тогда мы еще можем подумать о спасении. Видишь эту веревку? Перегрызи ее!

Шоёо, не перебирая лапками, на брюшке скользнул вверх и вцепился зубами в тонкий золотистый шнур. Рванул — с ходу не получилось. Мелко дрожа, принялся вгрызаться в неподдающееся вервие. У принцессы мелькнула в голове леденящая мысль, что оно укреплено каким‑нибудь заклятием.

— Шоёо, постарайся, другой возможности у нас нет…

Он переменил позу, вцепившись задними лапками в тугой жгут и помогая себе коготками передних. Что‑то тоненько зазвенело, точно порвалась струна, и дышать стало немного легче.

— Получается?

— Да, только медленно, — тяжело дыша, отвечал Шоёо. — И вот еще: если я догрызу все до конца, у меня сотрутся зубы и я умру от голода.

— Не бойся, малыш, мы что‑нибудь придумаем! Только перегрызи веревку, а там…

Лопнула еще одна невидимая струнка.

— Больно… — прошептал зверек.

— Шоёо, я прошу не о себе — если меня не будет в живых, скорее всего, погибнет и мой маленький сын. Я буду последней в своем роду, Шоёо…

Зверек выгнулся дугой, теперь он дышал не бесшумно, а с остервенением — так рвут на клочки смертельного врага. Трудно было представить, что прелестный невесомый в своей пушистости зверек способен на такую ярость.

Тоненько тенькали рвущиеся золотые нити. Клуб дыма ворвался в верхнюю часть башни, светляки разом спикировали вниз и теперь мельтешили где‑то над самой водой. Сразу стало темнее.

— Шоёо, если ты не поторопишься, мы просто задохнемся!

Разом лопнуло еще несколько нитей, и мона Сэниа, закусив губы, рванулась изо всех сил. Зверек с писком упал обратно ей на колени, истончившийся шнур врезался в тело — и лопнул. Не давая себе ни секунды на то, чтобы хоть немножко размять затекшие руки, она выхватила из‑за пояса кинжал и начала пилить путы на ногах. Только сейчас она поняла, каким же мучением было ее освобождение для крошечного создания! Еще немного усилий… Все. Ноги тоже были свободны. Теперь — как повезет. Если и трубы, по которым утекает отсюда вода, покрыты хотя бы тонким слоем позолоты — это конец. Но если золото только на внутренней стороне башни, то надежда оставалась. Слабенькая, но все же. Она скинула плащ, сунула притихшего Шоёо за пазуху и, набрав побольше смрадного, прогорклого воздуха, бросилась вниз, сквозь мерцающее облачко светляков.

Вода приняла ее почти без всплеска и сразу потащила куда‑то вправо, не давая погрузиться на самое дно. Там уже не было канала — только узкое жерло тоннеля, в которое ее втянуло, как еловую шишку. Выбросив руки вперед, она сильным толчком послала свое тело как можно дальше от непроходимой для нее башни. Бессознательно подлаживаясь в такт ударам сердца, она отсчитывала гребки: раз… два… три… четыре… пять — через ничто.

Когда последний из дружинников возвратился в командорский шатер, неся на своем плаще чешуйки неостывшего пепла, Эрм первый преклонил колени, и все последовали его примеру. Так и застыли они, стиснув свои мечи, остриями вонзенные в пол, в безмолвном обряде поминовения. Они не оплакали лорда Асмура, оставшегося на заре их походов в безвестной могиле Серьги Кентавра, и сейчас, опершись лбом о сжатые руки, каждый из них думал о двух командорах.

Это кольцо коленопреклоненных воинов было таким отчужденным в своей скорби, что ни Таира, ни тихриане, как ни горевали по погибшей, не осмелились войти в командорский шатер и разделить с джасперянами их суровый обряд поминовения. Сквозь овальный дверной проем девушка глядела на согбенные фигуры в наглухо застегнутых полускафаидрах и не могла заставить себя думать о том, что под одним из них спрятан похищенный амулет. Ощущение нереальности происходящего, не покидающее ее пи на минуту, стало просто нестерпимым, и шелковистое, туго обтягивающее ее платье приобрело вдруг нежную влажность человеческих ладоней; и неповторимый, различимый только ею запах то ли горных цветов с Дороги Строфионов, то ли… И голос. Не слышимый никому голос: “Побереги ее, деллу–уэллу…”

Раздался громкий всплеск — именно таким был звук, с которым ее ручные морские котики выпрыгивали на бортик бассейна. Сейчас она не удивилась бы ничему, даже появлению в командорском шатре обитателей земных океанов. И уже без малейшего изумления она поняла, что фигура в тусклом полускафандре, возникшая прямо на полу, в частоколе обнаженных мечей, — это принцесса, несомненно живая, но вот только надо посмотреть, насколько невредимая.

Таира заставила себя встряхнуться, сбрасывая дурман наваждения, и метнулась к еще не вышедшим из оцепенения дружинникам. Первое, что ей бросилось в глаза, была лужа, которая расползалась вокруг тела, затекая под острия мечей.

— Да вы что, остолбенели? — крикнула она, расталкивая их и наклоняясь над принцессой. — Помогите перевернуть на спину… Да теплых вещей, одеял! И подогретого вина!

И тогда наконец поднялась необходимая чудовищная суета.

— Так, принесли? А теперь все мужчины — вон!

Откуда‑то сверху слетел Кукушонок и принялся помогать девушке расстегивать скафандр, умело орудуя твердым клювом.

— Ой, — вдруг отпрянул он, потряхивая хохолком, — а это еще кто?

— Ой, — как эхо, послышалось в ответ, — а ты сам — тоже Неоплаканный?

Мокрый дрожащий зверек, которого она приняла было за котенка, выполз из складок одежды. Они с Кукушонком разглядывали друг друга в каком‑то радостном изумлении.

— Один момент, — пробормотала Таира, ломая ногти па непривычной застежке. — Сначала люди… звери жизнеспособнее.

— Я бы не сказал, — тихонечко прошептал Шоёо.

Словно разбуженная его голоском, мона Сэниа приоткрыла глаза. Она безразлично, словно не узнавая, поглядела на зверька, потом ее взгляд остановился на Таире, став сразу каким‑то холодным и оценивающим.

— Ты теперь… — проговорила она каким‑то простуженным слабым голосом.

— Слушай, не надо об этом, — прервала ее девушка. — Пусть никто не знает!

— Разошли гонцов, — холодно приказала принцесса. — Ищи!

И она снова закрыла глаза.

Некоторое время спустя Таира появилась па орешниковой поляне, куда — чтобы не привлекать внимания тех, кто бредет по пролегающей недалеко отсюда дороге, — вынужден был укрыться после пожара корабль джасперян.

— Дайте ей отдохнуть, — сказала она, подходя к дружинникам, расположившимся на уже отцветшей, но еще душистой траве. — С тех пор как мы очутились здесь, она, наверное, и двух часов не проспала. Или нет?

Напряженные лица были хмуры. Одинаково хмуры. Свои защитные одежды они оставили в каютах, и, естественно, ни на одном из них не видно было амулета, который мог бы его выдать. Кое‑кто обтирал кожистыми, похожими на табак листьями свой меч. И это не улика — тот, кого хотели найти тихриане, наверняка явился с безупречно чистым оружием. Недаром они предупреждали, что проклятие апделиса делает свою жертву не только необузданной, по и дьявольски хитрой. Ну ладно, договорились же не показывать вида — нужно поговорить о чем‑нибудь нейтральном. А аксакалы пусть поглядывают со стороны.

— Да, между прочим, у нас прибавление семейства, — с огромным усилием переходя на беззаботный тон, проговорила она. — Как тебя величать, говорящая зверушка?

— Шоёо.

— А почему ты такой грустный? Или мне кажется?

— Нет, не кажется. Я голодный.

— Ну, это мы поправим. Чего тебе хочется, зверушка–норушка?

— Орешка…

— Скюз, слышал? И на мою долю.

— Я тоже разомнусь, — словно и не было безнадежного метания в пламени пожара, заявил Флейж.

Костяная лапа неминучего несчастья сдавила горло.

— Прелестно! Ты — сюда, а ты — туда. Чтобы разненьких.

Она вдруг каким‑то сторонним зрением отметила, что распоряжается джасперянами так же легко и властно, как если бы и они были ее подданными. Вот что значит ощущать на своем теле воистину королевское платье. И знак власти, между прочим.

— Это бесполезно, — еще тише пробормотал пригревшийся на ее руках Шоёо. — Я перегрыз золотую веревку…

Она осторожно двумя пальцами приподняла мордочку зверька — так и есть, крошечная пасть, показавшаяся ей очаровательно–розовой, вся в крови. Она задумчиво поглядела на троих тихриан, расположившихся поодаль, и решительным шагом направилась к ним. Так вот как освободилась Сэнни! А открыв глаза, даже не обмолвилась о том, чего не могла не заметить…

— Достопочтенный сибилло, — не терпящим возражения тоном проговорила она, — ты как‑то шутки ради удлинил мои волосы — помнишь? Так вот, отрасти этому верному доброму Шоёо его зубы.

— Тварь сия не тихрианского естества, сибилло не уверено… — завел он плаксивым речитативом.

— Заточу. — В ее спокойном тоне даже не было угрозы — просто непреложное решение выполнить обещанное.

Во взгляде старого рыцаря Рахихорда блеснуло неподдельное восхищение. Но она тихонечко, одними бровями и ресницами повела в сторону молчаливых воинов, понуро замерших в резной тени орешниковых ветвей, — мол, смотреть не на меня. На них. И повнимательнее. Потом протянула си–билле несчастного зверька, повернулась па пятках, так что расшитое драгоценностями платье раздулось колоколом, и поплыла, едва касаясь травы, к кораблю. Надо посмотреть, как там Сэнни. Тихриане при деле, дружинники в полной растерянности — одинаковой растерянности. Ведь все поиски надо начинать сначала, и никаких отправных точек. Единственное, в чем можно быть уверенным, это то, что Юхани не погиб в пламени, — ведь если бы он был во дворце, Оцмар не утаил бы этого перед смертью…

Она невольно оглянулась на страшный костер, полыхавший совсем близко, километрах в двух отсюда. Иногда сильный порыв ветра доносил до них такой жар, что казалось — роща, обступившая их корабль зеленой подковой, тоже зардеется огнем. Легкие деревянные постройки, похоже, уже догорали; теперь очередь была за подвалами и подземельями, которым выгорать не один день; густой курчавый дым выливался из нетленных стен, сложенных из гигантских камней, точно из переполненной чаши, и густой смрадной пеленой растекался по окрестностям. Но обитатели дворца, и впрямь немногочисленные, уже успели отбежать на спасительное расстояние, и теперь единственными жертвами пожарища были случайные молвь–стрелы, янтарными ракетами прочеркивающие над рощей и, не успев ни свернуть, ни утишить свой стремительный бездумный полет, влетавшие прямо в пламя.

И только — символ нерушимости княжеской власти — высилась ступенчатая башня, наполненная сокровищами, как раз между городской стеной и укрывающей корабль рощей, как бы напоминая Таире слова Кадьяна: “…каждому ты дашь втрое против утраченного…” Нет, не сейчас. Погорельцы немного потерпят, здесь нет холодных и страшных ночей. Сначала — поиски того, второго проклятого. После возвращения принцессы это стало первостепенной задачей, если не сказать — бедой. И как бы пригодился сейчас Кадьян с его проницательностью! Но у нее почему‑то не было уверенности в том, что ей доведется увидеть это странное, уродливое создание еще раз. Во–первых, он знает, что она никогда не простит ему гибель принцессы, а ему ведь еще неведомо, что она уцелела. И потом — его слова: “Если я служу, то служу честно”. Выходит, он сам решает, служить ему или нет. С Оцмаром ему было, видите ли, интересно… А на нее он глядел уныло, как на куклу своего бывшего государя. И ни разу — как на женщину…

И словно в ответ на ее мысли, со стороны горящего города раздался грохот. Видно, огонь добрался до склада то ли пороха — если его здесь, по несчастью, изобрели, — то ли чего‑то подобного. Над верхушкой зиккурата взмыл огненный сгусток, на секунду неподвижно завис и ринулся прямо к роще. Когда он закладывал крутой вираж над головами не ожидавших такой напасти людей, она уже знала, что это Гротун. Да, прошло как раз столько времени, чтобы добраться до вершины “лягушечьей” горы. Но слишком мало, чтобы успеть хотя бы взглянуть на хранилище голубого золота…

Меняющая на глазах свой цвет огненная махина снизилась, скользнула брюхом по затлевшей траве и замерла. И джасперяне, и рыцарь Лронг схватились за оружие.

— Отставить. — Она повелительным жестом воздела руки. — Это мой слуга.

И она быстрым шагом направилась к остывающему Гротуну. Задний люк развернул свои лопасти, и горбун соскочил на землю. Надо было успеть поговорить с ним если не без посторонних глаз, то хотя бы без чужих ушей.

— А ты ведь мог не возвращаться, — надменно проговорила она. — Почему ты вернулся, Кадьян? Отвечай, только без всяких придворных изворотов. Попросту.

Он оглянулся на горящий город, и не без растерянности. Было видно, что подобной постановки вопроса он не ожидал.

— Я смотрел сверху на горящее Пятилучье, повелительница, — проговорил он наконец. — Значит, ты будешь строить новый город. Такой город, какие стоят на твоей земле. Если они столь же чудесны, как и корабль, на котором ты прилетела…

— Одним словом, тебе стало интересно, — закончила она за него. — Ведь так?

Он молча поклонился.

— А когда тебе станет неинтересно, ты просто покинешь меня, даже не предупредив?

— Я скажу тебе об этом, повелительница.

— Значит, ты не сможешь мне солгать? А если придется? Есть такое выражение: ложь во спасение. А?

— Тогда я просто промолчу.

— Прелестно! Тогда ответь мне, верный слуга Кадьяи: а ты сам не отмечен поцелуем анделиса?

Он изумился так искренне, что она поверила ему прежде, чем услыхала ответ:

— Нет, конечно. Иначе я был бы князем…

— Ты и сейчас мог бы им стать. Отобрать у меня, пока не поздно, знак власти, сослаться на завещание Оцмара — что проще?

— Это неинтересно — повелевать людьми.

И тут она поверила ему сразу и безоговорочно.

— Тогда еще вопрос: а если бы ты был… как у вас тут называют — проклятым, ты почувствовал бы, если бы кто‑то из нас тоже был таким… завороженным?

— Сибиллы утверждают, что — да. Разгадал же Полуденный Князь ту… ту, которую…

— Ты чуть не отправил в огонь? Не беспокойся, она жива и здорова.

На это сообщение он только повел густыми, как сапожная щетка, бровями:

— Тебе и это удалось, повелительница?

Ей почему‑то тоже не захотелось кривить перед ним душой. Опускаться ниже этого выродка, убийцы, средневекового палача? “А ты сама что, лучше?” — не удержался внутренний голос. Платье зашелестело, тихонько касаясь ее йог. Да, вышло по–твоему, Полуденный Князь, только ты не подумал, что это останется с твоей деллой–уэллой на всю ее жизнь…

— Ее спасла не я, — сухо проговорила она. — И мне очень не хотелось бы, чтобы вы столкнулись тут нос к носу. Убьет.

— Ослушаться моего повелителя я не мог, — проговорил он с прежним полнейшим равнодушием.

— Интересно, а если бы я приказала тебе убить… меня? Тоже послушался бы?

— Я служу честно.

— Ой, ты доведешь меня до заикания. И Сэнни может проснуться. Поэтому самый главный вопрос: скажи, тебе попадалась Солнечная Книга?

— Книга Заклятий? Разумеется.

— И там был способ, ну рецепт, как избавиться от этого анделисова наваждения?

— Да, повелительница.

— Так что же ты не спас своего князя?

— Слова туманны…

— Все‑то вы ссылаетесь на туман! Надеюсь, книгу эту вы догадались хранить, как величайшее сокровище, в каменной башне?

— Покойный князь любил читать ее. Она всегда лежала в его спальне.

Таира схватилась за голову и прямо‑таки замычала от досады:

— Хранить какие‑то побрякушки, жемчуг, а книги…

Он опять посмотрел на нее с уважением, и это взбесило ее окончательно — дались ей его симпатии!

— У тебя что, не хватило ума забрать ее с собой?

— Зачем, повелительница? Я помню ее от корки до корки.

В какой‑то миг ей захотелось даже встряхнуть его за плечи, но тут же она почувствовала, что прикоснуться к нему ей противно.

— Читай! — приказала она. — Медленно. Я буду запоминать.

Он опустился на колени, поднял на уровне груди ладони, словно держал открытую книгу, и размеренно, без всякого выражения процитировал:

“Когда стрела стрелу догонит на лету,

Когда гора в траве вернет себе свободу,

Пусть тот, кто за тебя готов гореть в аду,

Из ада принесет тебе живую воду”.

Она изумленно раскрыла глаза.

— И всего‑то? А я думала… Ну, насчет живой воды сибилло сообразит, а что касается ада — разве он у вас имеется?

— Есть такое место на земле Строфнонов. Гротун знает туда дорогу.

— Чудно! Теперь только бы успеть. Ты пока иди, тебе тут дольше оставаться небезопасно. Что ты говорил о возмещении ущерба? Вот и займись. От моего имени. И завтра будь вон за тем валуном в это же самое время. Только еще одно: ты можешь исчезнуть без традиционного грохота?

— Да, повелительница.

Она, не попрощавшись, повернулась и побежала к своим аксакалам, то и дело наступая босыми ногами на опавшие орехи. Надо было велеть Кадьяну… Она оглянулась — на том месте, где только что стоял коленопреклоненный горбун, уже никого не было. Исчез, как и было ведено, бесшумно.

Шоёо, завороженный заклинаниями сибиллы, тихонечко дремал на коленях шамана, и его живая золотящаяся шерстка едва заметно колыхалась в такт дыханию. Но не было времени даже спросить, все ли в порядке, — приходилось торопиться, пока не было рядом никого из джасперян.

— Я узнала, — чуточку задыхаясь от быстрого бега, проговорила она, опускаясь перед шаманом на траву. — Слушайте внимательно, это, правда, не заклинание, но что‑то вроде пророчества…

Без выражения, чеканя каждое слово, она прочла им четыре строки, заученные ею с одного раза.

— Да, — прошептал изумленный шаман, — сибилло вспомнило… Истинно есть. Вспомянуто, дабы была уяснена суть — но коловращение словес…

— Стоп, — прервала она его, хлопнув себя ладонью по коленке. — Времени в обрез. Если кто что‑нибудь понял, пусть говорит вразумительно.

Шаман пристыженно потупился. Старый рыцарь откашлялся, отчего Шоёо испуганно вытаращил на него сонные глазки.

— Если позволишь сказать, то я вижу в сих заветных строках не менее четырех загадок. Во–первых, на нашей Дороге давно уже не пускают стрел — это оружие разбойников и грабителей, да вот на Дороге Свиньи оно еще в ходу. Но соорудить нехитро, из одного лука я пущу стрелу со своей слабой рукой, а из другого — сын мой, рукой несоразмерно мощной. Догонит. Но не слишком ли просто?

— Иносказанны слова сии! — запальчиво выкрикнул шаман.

— Тише! Не привлекайте внимания. Что во–вторых?

— Гора. Нет на нашей дороге ни горы, ни бугра поросшего, чтоб был он кем‑то захвачен.

— Может, о сопредельных землях речь? — неуверенно вставил Лронг.

— Тогда это не освобождение, а захват, — резонно заметила Таира. — Так, гора тоже под вопросом. Что в–третьих?

— Живая вода. Сомнительно…

— Пивало сибилло живую воду! — Шаман каждый раз бросался отстаивать свою точку зрения, точно наседка на кошку. — Отпаивали сибиллу, отхаживали. Как раз после заточения. Много было дадено…

— Так, принимаем на веру, что живая вода существует. Но где?

— Это четвертый вопрос. Адом величают царство ночи, а она покрывает половину Тихри.

— А вот и опять не знаешь! — прямо‑таки ликовал сибилло. — На Строфионовой Дороге, чуть поодаль от нее, четыре горы — Стеклянными зовутся, ибо пронзают прозрачными вершинами даже самые высокие облака. Посеред них — пятая, пониже, смрадный дым источает, а когда увидит пролетающих аиделисов — огнем в них плюется. Так вот. За то Адовой и прозвана. Там, в ложбине меж Адовой и самой высокой из Стеклянных гор, источники бьют, и лишь один из них — живой. Сибилле многие истины…

— Понятно, — кивнула Таира. — Благодарю. Я бы на месте Оцмара всегда держала тебя при себе. Но остался пятый вопрос, не затронутый вами, — кто пойдет?..

— Я, — просто сказал Лронг. Шаман вытянул губы трубочкой:

— У–у, герой какой! На рогате, что ль, поскачешь? А о том ты подумал, что Стеклянные горы уже за чертою ночи, и не менее чем трижды три преджизни? Даже если и долетишь туда на строфионе крылатом, вмиг в хрустальный столб обратишься.

— Минуточку, минуточку. Строфионы — это народ?

— Птицы это бескрылые, — ответил помрачневший Лронг. — По Дороге Свиньи на кабанах ездят, у Аннихитры Полуглавой — на горбатых котах, а у Лэла — на строфионах бескрылых. Правда, говорят, в княжеских стойлах один крылатый содержится — тамошний сибилло опахала ему приживил.

— Ладно, легенды мы сейчас оставим. Тем более что лететь за живой водой должен… Нет, не сейчас. И помните: мы говорили только о Шоёо.

Замечание было кстати: из орешниковой молодой поросли с медвежьим треском выламывался Флейж.

— Воду нашел! — заорал он, прижимая к груди полные горсти орехов, — Умываться, друга мои!

Покрытые копотью дружинники, хмуро глядевшие на пылающий город, разом оживились. Как и на каждом корабле, чистота тут стояла на втором месте после доблести.

— Родничок небольшой, но чистый. — Флейж присел на корточки перед сибиллой, сунул орех за щеку, щелкнул. — Держи, зверюга, и помни мою доброту. Тира, Скюз уже там, у воды…

У нее отлегло от сердца — только сейчас почувствовала, как все это время непроизвольно прислушивалась к доносящимся из глубины рощи звукам.

— Подождет, — с капризным небрежением бросила она. — Мне с Эрмом перемолвиться надо.

Эрм слегка удивился, но потом махнул рукой товарищам — идите, мол, я вас догоню, тут детские секреты.

— Поосторожней — там эти гуки прыгучие шастают! — крикнул Флейж и как ни в чем не бывало продолжал лущить орешки. Таира почесала себе кончик носа — нет, в сыщики она определенно не годилась! — и, взяв Эрма за пуговицу, потащила его к кораблю. Тихриане с опаской поглядывали ей вслед, но она‑то была уверена, что Эрм — единственный, на кого она могла положиться. Потому что тот, второй проклятый, уже знал, что в крытых носилках на склоне горы — она, а не принцесса. И на кой черт ему было возвращаться за ней во второй раз? Какая‑то тень подозрения мелькнула у нее — ведь если бы это был Эрм, то он мог пойти и на такую уловку: явиться как ни в чем не бывало вслед за Гуен, “спасти” заблудившуюся девочку…

Но она тут же отбросила это предположение. Во–первых, в адовом кострище, где метались джасперяне в поисках своего командора, не очень‑то напридумываешь всяких уловок. А во–вторых, она держала Эрма за пуговицу камзола, и нужно было не мешкая на что‑то решаться.

— Сядем‑ка на порожке, — сказала она, подводя своего невольного спутника к отверстию, ведущему в один из малых корабликов. — А дальше ты будешь слушать меня и не требовать доказательств, потому что у меня нет на это времени. Сейчас нужно спасать принцессу… и одного из вас. Нет, не тебя. Скажи, ты можешь нарушить приказ, которого не было?

Если до этого он слушал ее с удивлением, то теперь оно перешло все границы.

— Ты хочешь сказать, что этот приказ только подразумевался?

— Вот именно. Я имею в виду отца маленького Юхани.

Лицо бывалого воина словно окаменело — он молча глядел на девушку, хотя уже догадался о том, что она скажет.

— Вы не раз хвалились, что можете перенести через свое ничто не только человека, но даже всадника с лошадью. Скажи, ты можешь прямо сейчас — сейчас, не откладывая ни на минуту, — отправиться на Землю и притащить с собой сюда Юрия Брагина?

— Принцесса не желает его не только видеть, по далее слышать о нем. — В его голосе зазвенели льдинки.

— Вот именно поэтому я и спросила, готов ли ты для ее спасения пойти против ее воли? Тем более что она не увидит его и не услышит о нем, пока сама этого не захочет?

Он глядел на нее во все глаза и не узнавал. Куда подевалась юная причудница, у которой и всех забот‑то было — посоперничать в своенравии с самой принцессой? Собственно говоря, он знал только то, что владелец этого города–дворца умер, а женщины по чьему‑то приказу были разлучены. Да, еще кто‑то напал на стражников, окружавших носилки, и сотворил с ними такое, что показалось ему чудовищным даже в этой варварской земле. И тогда она была еще дрожащей девочкой, повторявшей только: “Домой, домой…”

— Сейчас мы пойдем к ручью, — продолжала она, и в ее тоне была непререкаемая властность, удивительно сочетающаяся с царственным нарядом, — где‑нибудь за ним мы выберем укромное место, где будет ждать вас Лронг. Ты ведь помнишь берег озера, где стоял на Земле ваш корабль? Помнишь настолько отчетливо, что сможешь очутиться там в любой миг и тебе не понадобится для этого даже малый кораблик?

Он только кивнул.

— Сейчас никому ничего не объясняй. Я уж тут как‑нибудь… отоврусь.

— Но как я найду командора Юрга?

— А тебе не потребуется его искать — как только станет известно, что кто‑то из джасперян появился на острове, это прогремит по всему миру. И он будет первым, кто примчится к тебе.

— И что я должен сказать ему?

— Только одно: чтобы прихватил с собой скафандр высокой защиты. Остальное — здесь. Идем. И по дороге — ни слова, нас могут услышать.

Она поднялась и с сомнением поглядела на свои босые ноги.

— Ой, еще секундочку — лес все‑таки чужой…

Она впорхнула в отверстие люка, сразу превратившись в прежнюю легкокрылую девочку, которую тихриане так безошибочно окрестили “светлячком”. Пробралась, стараясь ступать бесшумно, в командорский шатер.

Мона Сэниа была там же, где она ее уложила, — на пушистых шкурах, забывшаяся тяжелым сном.

На прежнем месте был и узелок с вещами, переброшенный сюда из чертогов Оцмара.

Только теперь сверху, па потертой замшевой куртке, отчетливо поблескивал мерцающий узкий флакончик — амулет.

Она совершенно не способна была ориентироваться во времени, как, впрочем, это частенько бывает с капризными людьми, для которых самое наиглавнейшее — их минутная прихоть, независимо от возможности исполнения ее в пространстве и времени. И свои часы она оставила, кажется, на бортике бассейна — там, на острове. Так что трудно было мысленно прикидывать: вот сейчас береговая охрана заметила человека на заповедном берегу. Посылают вертолет. Выясняют кто. Ого, какой радиотелебум! Юрий Михайлович мчится — вот только откуда? Может, уже и примчался. Достает где‑то и через кого‑то требуемый скафандр. Похоже на истину, ведь прошло часов пять. На острове, вероятно, ночь, а на пепелище Пятилучья — непонятно что, потому как сигнальный огонь зажигать и негде, и глупо. Да, похоже, что и здесь припозднилось, вон оба старика носами клюют, покачиваются, точно напевают про себя: “Когда стрела стрелу–у догонит на лету–у…”

У нее самой это коротенькое пророчество–заклятие не выходит из головы. Простота предельная. И решение где‑то совсем на поверхности…

Она замотала головой, словно пыталась вытрясти из нее навязчивые мысли, как сосновые иголки — из волос. Она знала, что это надежный способ: заставить себя забыть, а потом разом вспомнить — как в жару да под ледяной душ. И — осеняет. Сейчас не получалось главного: забыть.

Она перевела взгляд со своих аксакалов, так и не согласившихся отправиться на покой в какую‑нибудь каюту, на молчаливых дружинников, сгрудившихся вокруг костерка, за который сейчас под гаревой пеленой неутихающего пожара можно было не опасаться. Они долго и хмуро перебрасывались скупыми, неслышными отсюда, от корабля, словами, потом и вовсе замкнулись в своих думах. Первое время ее восхищала их слепая преданность и безоговорочное повиновение своему командору. Потом безграничность этих качеств стала приводить ее в некоторое недоумение. Сейчас она ее попросту бесила. Вот проснется принцесса, сориентируется в обстановке, отдаст приказ — и они пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в черную дыру. Но ни один не скажет: мы тут подумали и можем предложить тебе встречный вариант действий…

Да. Если на Тихри самое раннее средневековье, то на их хваленом Джаспере — не более чем позднее. Она закусила губу, чтобы не фыркнуть: вот уж никогда не думала, что ей впервые в жизни придется целоваться со средневековым рыцарем. Да еще инопланетным. Хотя… Говорят, рыцари только в романах были образцом благородства. А на самом деле — хам на хаме… Так что Скюз на реального рыцаря не тянул. Особенно после того, как упустил крэгов. До той злополучной поры он был самым метким стрелком, а потом стал последним растяпой. Во всяком случае, он так сам считал. Если бы сейчас, на пожаре, он отыскал принцессу и спас ее, плюс и минус компенсировались бы. Тоже рыцарская арифметика. А сейчас он с самой разнесчастной миной таскает валежник и даже не смеет поглядеть в сторону девушки. Ну, ничего. Вот доставят сюда Юрга, наведет он здесь полный порядок — тогда можно будет подумать, а не вернуть ли синеглазому Лелю прежний счастливый вид.

В том, что это исключительно в ее власти, она даже не сомневалась.

Теперь ей оставалось самое неприятное — ждать. Она зябко повела плечами и поерзала, устраиваясь поудобнее на своем порожке. Надо бы пробраться в Скюзову каюту за чем‑нибудь тепленьким, но Сэнни должна была вот–вот проснуться, да и Лронг уже давно караулит за ледяным ключом, бьющим прямо из‑под кустов орешника. Этому ничего не пришлось объяснять, ни кто такой Юрг, ни зачем ему необходимо появиться здесь незамеченным. Как хорошо, что он с ними — огромный черный джинн из прабабушкиных сказок. Как хорошо, что теперь он свободен от своих обетов… Травяной Рыцарь! И где‑то теперь его смешная юбочка, сплетенная из стебельков?..

В глубине груди, куда опускается дыхание, булькнул серебряный пузырек. Догадка поднялась из глубин подсознания. “Когда гора в траве вернет себе свободу…” И уже совершенно четко, не затеняемая ни малейшим сомнением, встала перед глазами другая картина: стремительная, как белая молния, Гуен в погоне за канареечной тихрианской вестницей. И этот тоже — “Когда стрела стрелу догонит на лету”.

Условия выполнены. Уже.

Она упруго оттолкнулась от нагревшегося порога, где промаялась в догадках столько времени, — и в тот же миг властная рука легла на ее плечо.

— Я думаю, сейчас не время для маскарада, — холодно проговорила принцесса. — Оденься по–походному.

Таира медленно повернулась и спокойно поглядела на нее снизу вверх, что нимало не создавало у нее ощущения подчиненности.

— Здесь мне повинуются. Я сниму его, когда в повиновении не будет нужды.

Надменные губы дрогнули, но, по–видимому, мона Сэниа достаточно быстро оценила обоснованность этого возражения.

— Все в сборе? — Ее глаза обежали кружок джасперян, как бы пересчитывая их, в какой‑то неуловимый миг уголки губ чуть приподнялись, голова с легким вздохом запрокинулась — так подсчитывают свои силы перед новым боем. Похоже, подсчет был удовлетворительным.

Таира тоже повторила ее мимику, и совершенно невольно: она теперь знала, что не ошиблась — принцесса нашла глазами кого‑то, и это был не Эрм. Она рассчитала правильно.

— Нет Эрма, — будничным тоном доложила девушка. — Я по… просила его последить за Кадьяном.

Этот вопрос у нее был продуман — только вот с языка чуть было не сорвалось неуместное “послала”, что могло бы обернуться очередной кошкой, коих и без того достаточно пробегало между ними.

Но эта секундная заминка не ускользнула от чуткого внимания принцессы

— Ты? По какому праву?

Девушка выпрямилась. Платье Оцмара поддерживало ее властными шелковистыми ладонями.

— Да черт побери, Сэнни, — по праву человека, который один раз качал на руках твоего Юхани! — Она старалась сдерживать свой голос, чтобы хоть дружинники, замершие у костерка, не услыхали их перепалки. — Кадьяну я не доверяю, сама понимаешь. А без пего пока не обойтись.

Но эта реплика словно и не коснулась слуха принцессы — она решительно направилась к костру.

— Все на корабль, — скомандовала она. — Не будем терять ни минуты. Хватит осматривать достопримечательности — мы будем просто жечь города, один за другим, как вот этот. На Оцмаровой дороге и на сопредельных — тоже. Когда вернется Кадьян? — бросила она через плечо.

— Ориентировочно — здешним утром, — неопределенно ответила Таира.

— До этого времени мы многое успеем.

— Я остаюсь.

— Что?!

— Я остаюсь на этом месте. Ждать Кадьяна, — кротко проговорила девушка, пряча руки за спиной.

— Скюз, на корабль ее! А вы, — принцесса резко обернулась к тихрианам, даже не замечая отсутствия Лроига, — вы, если хотите, пока можете остаться. А когда…

Слова замерли на ее губах — снеговой омут вихрился на том месте, где только что стояла Таира. А вот уже и ничего там не было.

— Найти ее! — вне себя от бешенства крикнула женщина.

— И не пытайся, — тихонечко прозвучало у самого корабля.

Независимо от того, слышали дружинники эту последнюю реплику или нет, они гурьбой ринулись выполнять этот вполне бессмысленный приказ. Таира, беззлобно усмехаясь, двинулась им навстречу, уже намечая себе промежуток между степенным, уверенно двигающимся по Прямой Борбом и круто забирающим вправо к тихрианам ссутулившимся Флейжем.

Неощутимо проскользнув между ними, она заняла место у самого костра, прекрасно–понимая, что уж тут‑то ее искать никто не додумается.

Не додумались. Флейж, наклонившись над стариками, о чем‑то тихо их расспрашивал. Они качали головами, едва заметно улыбались. Таиру вдруг осенило: да ведь они уже принимают ее за свою, она стала частицей их мира — маленькая повелительница, против которой бессильны могучие воины. Сказка продолжалась, только теперь у нее была новая роль, и пока с этой ролью она как минимум справлялась. А не справиться она просто не имела права — ведь все ниточки происходящего были в ее руках, она одна располагала полной информацией о том, что произошло и как все поправить. Теперь только бы никто не помешал…

Она подождала, пока Флейж отойдет, и, едва ступая, чтобы никто не заметил пригибающуюся под ее босыми ступнями траву, на цыпочках подобралась к старикам сзади. Наклонилась. Шоёо лежал на коленях шамана кверху сытым округлившимся животиком, и ей страшно захотелось погладить его по этой лоснящейся лайковой кожице, но мерцающая ограда, видимая сейчас только ей самой, не позволяла дотронуться ни до чего. Счастье еще, что голос она пропускала.

— Ш–ш-ш, — тихонечко прошептала она, невольно прикладывая палец к губам, словно старцы могли увидеть этот жест. — Не подавайте вида, что вы меня слышите. Оставайтесь здесь во что бы то ни стало. Если, конечно, лес не загорится. Ждите. Рано или поздно вернется Лронг, он принесет ту воду, которая требуется. Да, да, живую. Скажи, мудрый сибилло, ты сможешь придумать предлог, который заставит принцессу выпить эту воду?

— Сибилло сделает как надо, — не шевельнув губами, каким‑то нутряным голосом возвестил шаман. — Но разве…

— Никаких “но”. Дадите ей воду — и все. И тогда тебя, досточтимый сибилло, никто не посмеет изгнать из княжеского каравана. Только оставайтесь здесь и ждите. Ждите.

Сибилло так низко наклонил голову в знак повиновения, что сивые прядочки усов и бровей упали Шоёо на животик. Тот подпрыгнул на спине и тут же свернулся калачиком, защищая брюшко.

Таира хихикнула и отступила назад. Шоёо выпростал нос из пушистого хвоста и принюхался. Потом уставился на то место, где, согласно запаху, должен был находиться человек. Чуткие ушки с шоколадной оторочкой напряглись. И Таира поняла, что, глядя сквозь нее, он заметил то, что пока не видно остальным.

Она обернулась — из‑за замшелого валуна выглядывал Лронг и старался объяснить что‑то своему отцу при помощи жестов, которые абсолютно не поддавались расшифровке.

XVII. Это и есть ад

Юрг опомнился первый и, переведя дыхание, попытался расцепить смуглые руки, обхватившие его с такой силой, с какой только можно держаться за край шлюпки во время кораблекрушения.

— Дай на тебя посмотреть‑то, — взмолился он. Таира подняла на него заплаканное лицо. — Только похорошела еще больше, черт бы тебя побрал, сумасшедшая девчонка! Представляешь, что там с отцом?

— Хорошо, что вы так быстро… — пробормотала она виновато.

— Быстро! Да мы со Стаменом не уходили с берега с тех пор, как там появилось письмо. Остановка была только за скафандром… Говори. Быстро и честно. Сэнни жива?

Он обхватил ладонями ее голову, заставив глядеть себе прямо в глаза. Она удивленно заморгала:

— Да жива, конечно. Кто бы посмел…

Эрм, стоявший чуть поодаль, смущенно кашлянул. Таира скосила на него глаза — ага, про Ю–Юшеньку он проговорился, это видно.

— Да, — подтвердил ее догадку Юрг. — Про сына я из него вытряс. Иначе я бы его просто убил и сюда не попал. Но что за проклятье — не понимаю.

— Так никто не понимает, но если начать разбираться, то потеряем время, а сейчас в любой миг может произойти что‑то непоправимое. Вы просто поверьте мне, Юрмихалыч, потому что есть вещи и пострашнее смерти! Сейчас главное — это побыстрее найти Кадьяна, он где‑то недалеко, ушел пешком. Эрм, ты его видел, ты поможешь мне искать? Ах какая же я дура, что отпустила его! Надо было…

И в этот миг словно бесшумный порыв ветра пролетел над грядой валунов, но листья орешника, нависшие над камнями, не шелохнулись.

— Голос! — вскрикнул Эрм.

Голос прилетел откуда‑то сверху и издалека, но был слышен отчетливо — властный, яростный, непререкаемый:

— Кадьян! Твоя повелительница призывает тебя! Княжеский слуга Кадьян! Вернись немедленно к своей…

Голос растворился в тишине замершей рощи так же неожиданно, как и возник. Точно луч маяка. Юрг, потрясенный, только шевелил губами, повторяя отзвучавшие слова.

— Это не она… — невольно вырвалось у него. Он не мог поверить, что этот голос — ледяной, смертоносный, как удар, сталкивающий в пропасть, — мог слететь с губ его Сэнни.

— Она, она, — торопливо заверила его девушка. — И, надо сказать, она умница, додумалась призвать Кадьяна, чтобы не ждать утра. Это она, наверное, с верхушки Жемчужной башни. Одевайте скафандр. Скорее.

— А зачем ей… — Юрг уже расстегивал пряжки рюкзака, валявшегося в траве у их ног. — Зачем Кадьян? Кто это?

— Долго объяснять. Сейчас он будет вашим пилотом и проводником. И все. Ох… — Она схватилась за голову. — Как же вы с ним общаться‑то будете?

— А ты как общалась?

Она стремительно обернулась к Эрму:

— Дай‑ка твою хрустальную цепочку… Вот, наденьте, и тоже без вопросов. Скорее. Если Кадьян слышал, то он мчится сюда. Он служит верно.

— А с каких пор Сэнни стала его повелительницей? Если я не ослышался, он — княжеский слуга?

— Это я, — смущенно забормотала девушка. — Не обращайте на это внимания. Ну что вы на меня уставились? Я — повелительница этой земли. Всего–навсего. Сейчас это даже очень–очень кстати. Вам что‑нибудь застегнуть?

— Тут вот. И слева. Хорош. Ну и каникулы у тебя… Подружки помрут от зависти. — Он явно не принял всерьез ее слова.

— Было бы чем хвастаться… — помрачнела она. — Шлем успеется. Скафандр вообще только потому, что там будет дико холодно. И темно. Одним словом, тутошний ад. Но, кажется, без чертей. Готовы? Пошли к кораблю. Нет, не к нашему — к Громобою. Кадьян зовет его Гротуном.

— А на нашем нельзя?

— Юрмихалыч, парадом командую я! На нашем нельзя, дорогу знает только Гротун. И, потом, Сэнни ведь ни о чем не догадывается, иначе… Страшно подумать. Прежде всего она не поверит. Ни один сумасшедший не поверит, что он болен, а это — это хуже безумия. Лронг, Эрм, не отставайте! Да, о чем я?

— …Что Сэнни не знает.

— Да. Вы просто привозите живую воду, шаман спаивает ее принцессе, и все в порядке.

— Все в порядке… — Он внезапно остановился и схватил ее за расшитый жемчугом рукав: — Вы что, не чувствуете? Что‑то горит!

— Догорает, — флегматично отозвалась Таира. — Это мой дворец. Ну, ничего, Кадьян обещал построить новый. Давайте‑ка поближе к опушке, Гротун подлетал сюда с севера. И не отвлекайтесь на мелочи.

— Тоже твоя работа? — голосом, не предвещавшим ничего доброго — во всяком случае, по возвращении на Землю, — вопросил Юрг.

— Отчасти. Я же сказала — похвалиться будет нечем.

Юрг только покачал головой, подхватил девушку на руки и перепрыгнул через ручей, вытекавший из рощи. Отсюда, с опушки, была видна курчавая, как шкура черного барана, пелена дыма, застилающая то, что оставалось еще от города–дворца. И над нею — верхушка пирамидальной башни, на которой сейчас, когда солнце не пробивалось сквозь мутную взвесь клубящегося пепла, неразличимы были красно–золотистые полудетские картинки, так пленявшие, наверное, воображение варваров.

— Прилягте в траву, Юрмихалыч, чтоб вас не засекли, — велела Таира. — А теперь взгляните туда, на вторую сверху ступеньку этой пирамиды. Видите черточку на краю, как деревце? Думаю, что это — Сэнни. Иначе ей голос послать было неоткуда.

Он распластался на земле, как и было велено, но порыв ветра качнул дымовую шапку, нависшую над останками дворца, и башню заволокло смрадной кисеей.

— Кто‑то скачет, — впервые подал голос Лронг. — Один.

Эрм уставился на него в молчаливом изумлении — лишившись транслейтора, он перестал понимать тихриан. Он знал, что так и должно быть, но все‑таки внезапный языковой барьер поразил его, как нежданная глухота.

Слева, от стен города, приближался всадник. Огибая рощу, он даже не взглянул на девятиглавый корабль джасперян, а уверенно направился к тому месту, где за переплетением густолиственных ветвей и тянущихся выше человеческого роста папоротников прятался Гротун. Что‑то странное было в посадке наездника — неуверенная грация, сочетающаяся с цепкостью чересчур согнутых коленей, сжимающих бока великолепного скакуна; замотанная от дыма каким‑то шарфом голова была поднята легко и горделиво, как у арабского шейха, а руки судорожно цеплялись за смоляную гриву единорога. Скакун тоже был под стать наезднику — не тягловая скотина, как в караванах, а горячий трехрогий жеребец, у которого один бивень привычно прятался внизу, а два других украшали междуглазье.

На какой‑то миг Таире показалось, что этот всадник — женщина; но круто осаженный рогат взвился на дыбы, всадник соскользнул с его спины и склонился перед девушкой. Взмахнул рукой, отбрасывая покрывало с лица. Это все‑таки был Кадьян.

— Сейчас ты отправишься в то место, которое вы именуете Адом, — проговорила она поспешно, чтобы не потерять ни секунды драгоценного времени. — С тобой будет человек, прибывший из моего королевства. Имя его Юрг. Он должен добыть живую воду. Вернуться невредимым. Ты отвечаешь за него головой.

По лицу Кадьяна скользнула тень усмешки.

— Расскажешь ему, что и как. Ответишь на все вопросы честно и без обиняков.

Он снова поклонился:

— Я служу верно, повелительница. — На какую‑то секунду он задумался, шаря глазами в траве.

— Что еще? Не медли!

— Мне надобен зверь. Любой.

— Лронг! Принеси Шоёо, только никому ни слова. Быстрее!

Она тревожно глянула в сторону башни — дым снова поредел, и было видно, как тоненькая былинка на краю исполинской золоченой ступени медленно перемещается к центру. Похоже, там была лестница, неразличимая отсюда. Только зачем лестница тому, кто перелетает через ничто?.. Тьфу, опять отвлеклась.

— И еще, Кадьян: из Гротуна не выходи. Юрг сам справится.

Примчался запыхавшийся Лронг с полусонным зверьком на руках.

— Благодарю тебя, Травяной Рыцарь. Юрг, возьми Шоёо — он последний в своем роду, помни это. Ну, да поможет тебе здешнее солнышко!

— Фонарь вернее, — бросил сквозь зубы Юрг, выуживая из рюкзака шлем. — Поберегите вещички, тут много полезного.

Ему все больше и больше казалось, что он согласился участвовать в каком‑то детском спектакле. Еще не поздно было послать эту самодеятельность к чертям собачьим и ринуться к Сэнни, благо она рядом и не было между ними звездных далей…

— Юрг!!

Он встряхнулся и с сомнением глянул на тупорылый нелепый снаряд, в который забраться можно было только в полусогнутом состоянии. Кадьян уже возился где‑то внутри.

— Кастрюля в эксплуатации проверена?

— Да, да, я сама летала. Ни пуха!

— К черту. — Он прижал зверька к животу и заполз в душистую темноту. Потянулся к поясу, чтобы включить нашлемный фонарь.

— Не надо, — послышался сухой голос Кадьяна.

— Не надо, так не надо… — Не хватало еще, чтобы этот обросший черной гривой австралопитек читал мысли! — Тогда поехали.

Сзади с капустным хрустом сошлись какие‑то заслонки. И отчаянно заверещал Шоёо — навалилась перегрузка.

— Спрашивай, княжеский слуга Юрг! — донесся сквозь громовые раскаты голос Кадьяна, которому, похоже, никакие перегрузки, были не страшны.

— Во–первых, никому я не слуга. Можешь называть меня “командор Юрг”. А во–вторых…

— Почему же ты тогда служишь Царевне Будур?

Юрг потерял дар речи. Доиграться до такой степени, когда пропал ребенок…

— Вернемся — объясню. Что такое Ад?

Грохот преобразовался в равномерный и даже терпимый свист, тоскливая тягость непомерного ускорения исчезла, уступив место муторной качке.

— Увидишь, командор Юрг. Четыре стеклянные горы, одна огненная. Темнота и холод, несовместимый с жизнью.

— Ты там бывал?

— Да.

— А как же ты совместил?..

— Я был там очень давно, в самый полдень. Сейчас там только–только наступила полная мгла. Может быть, даже видны звезды.

У Юрга появилось желание почесать в затылке — что‑то здесь не состыковывалось с нормальными представлениями о дне и ночи. Может быть, этот горбун не вполне владеет земной речью? А кстати, где это он так бойко научился говорить по–русски? Он чуть было не задал этот — вопрос, но вовремя удержался. Не сейчас.

— Так. Где искомая вода?

— Ключей обычно восемь, но иногда один–два подмерзают. Они между горами.

— Ну, это, по–видимому, немалое пространство.

— А ты не ошибешься, командор Юрг. Чтобы ключи не замерзали, их греет своим телом Скудоумный дэв.

— Опасен?

— Кому как. Он загадывает загадки. Бессмысленные, потому что сам не знает на них ответа. Ты можешь сказать все, что угодно, только не произноси слова “да” и “нет”.

— “Да” и “нет” не говорить, губки бантиком не строить… — пробормотал Юрг. — Нет, нет, ничего. Есть на нашей земле такая детская игра. Но я прилетел не играть. Если ты собираешься покончить со мной таким примитивным способом…

— Мне ведено научить тебя действовать. Сейчас я натаскиваю тебя на дэва.

— Выбирай выражения! Итак, дэв — это, вероятно, чудовище. Ты его видел?

— Дважды, но это ничего не значит. Он меняет свой вид. От скуки. И придумывает, чем бы ошарашить очередного посетителя.

— Зачем? Если его загадки не имеют ответов, то, выходит, обречены все.

— Дэв не любит трусов. И дураков. Если ты слишком долго будешь чесать в затылке или сразу ляпнешь: “Нет, не вразумлен”, — он тебя попросту задавит своей тушей.

— Что‑то вроде защиты от дурака?

— Это ты здорово подметил, командор Юрг!

Юрг опомнился и потряс головой. Если бы не все, что предшествовало этому полету, он сейчас мог бы поручиться, что там, в темноте, сидит какой‑то милый парень из космодромной обслуги, во время ночных дежурств начитавшийся “Тысячи и одной ночи”.

— Далеко еще? — спросил он только для того, чтобы еще раз услышать эту на редкость привычную, ничем не примечательную русскую речь. С одной оговоркой — из уст инопланетного туземца.

— Уже снижаемся. — Шоёо снова запищал. — Если будешь возвращаться, стукни три раза, а то я тебя выпущу и сразу затворюсь, там снаружи‑то студено. На тебе шкурка не больно тонка?

— Сгодится, проверена. Еще указания будут?

— Сейчас… — Под днище что‑то глухо поддало, заскрипело. — Слава светящему, не на хрусталь сели, на камень. Теперь так: бери эту крысу. Нож имеется?

— Зачем?

— А как живой источник угадаешь? Отрубишь зверю голову, потом будешь поочередно во всех ключах, приложивши к тулову, водой кропить. Где прирастет — там вода живая.

Да. Вот теперь это не был свой парень с космодрома.

— Так, — сказал он, — держи пушистика на руках, чтобы не замерз, и ответишь за каждый волосок. Слыхал ведь — последний он в своем роду. Бывай.

— Но как же…

— А дэв на что?

Он замкнул створки лицевого щитка и включил подачу кислорода. Проверил на поясе мягкий контейнер для воды и небольшой джасперянский десинтор, оставшийся у него со времен последнего боя на Звездной Пристани. Гулко стукнул перчаткой в заднюю дверцу. Та послушно развернулась лепестками наружу, так что образовалась не очень‑то широкая дыра. Он ловко ввернул в нее свое тело — и очутился свидетелем зрелища такой возвышенной, хотя и не лишенной мрачноватости красоты, что у него никогда не повернулся бы язык назвать это сказочное место Адом.

Прямо перед ним, километрах в трех, плевался сгустками пламени небольшой конусообразный вулкан, стройностью своих пропорций наводящий на мысль о золотом сечении. Каждые десять–двенадцать секунд с небольшим уклоном назад вырывался сноп искр, ослепительных до белизны. Все это отражалось в ледовых натеках, покрывающих игольчатые пики трех непомерно высоких гор, обступивших вулкан призрачным караулом. Юрг оглянулся — четвертая гора была у него за спиной, и ее вершина терялась в ночном беззвездном небе. За нею уходил в чернеющую даль едва угадываемый заледенелый кряж. Любоваться игрой огней, отраженных хрустальными пиками, можно было бы до бесконечности — вот только время поджимало.

Он двинулся вперед, осторожно ступая по шероховатому камню. Прямо перед ним было что‑то вроде пруда, заполненного черной тусклой массой; белые снежные берега четко ограничивали чудовищный блин метров шестидесяти в поперечинке; огни, рассыпаемые щедрым светочем, он не отражал. Юрг включил фонарь и направил его па асфальтовую поверхность — та дернулась, точно потревоженная звериная шкура, тревожно запульсировала и вдруг взмыла вверх с непредставимой легкостью, слегка сжимаясь по окружности. Теперь блин висел над своим лежбищем пластом густого тумана не более метра толщиной, и белесые пятна бегали по его краю. Постепенно этот край начал стягиваться в одно место, точно напротив замершего в неподвижности Юрга, и светлые точки сложились в рисунок уродливого толстогубого лица.

Нарисованный рот распахнулся, из щели дохнуло потоком ледяных кристалликов.

— Зверь или человек? — слегка подвывая, вопросил дэв.

— Человек! — Юрг перевел усилитель звука на полную мощность, дабы заранее внушить к себе уважение.

Глаза на изображении лица расширились, так что теперь занимали всю верхнюю половину дэвской морды. Вероятно, это означало крайнюю степень удивления.

— Тогда скажи, человек, одетый в шкуру серебряного зверя… Скажи: что есть белое посреди красного?

— Папа Римский среди своих кардиналов. — Командор не медлил ни доли секунды. — Услыхал? Ну и вали отсюда.

— Так поговорить хочется… — жалобно проблеял дэв.

— Это всегда пожалуйста! Только теперь вопросы буду задавать я, договорились?

Дэв засопел, наливаясь красным свечением — или это были отблески разбушевавшегося вулкана? Надо было ковать, пока горячо.

— Где источник живой воды?

— Ты задаешь вопрос, на который сам не знаешь ответа! — возмутился дэв.

— А ты со своими загадками? Ты что, знаешь, кто такой Папа Римский?

— Не–ет, — недоуменно протянул дэв.

— Насколько я понимаю, первый раунд ты проиграл — произнес запретное слово. Гони проигрыш, показывай, где источник! А потом, если пожелаешь, продолжим беседу на высоком дипломатическом уровне.

Темная студенистая оладья затрепетала по краям, точно скат, зашевеливший плавниками. И без того не пленяющее красотой лицо уродливо исказилось, растягиваясь по диагонали.

— Не могууу! — проревел дэв. — С одной стороны, я сотворен для того, чтобы хранить источник, а не отдавать его первому встречному, а с другой — это ж муки адовы, терпеть ночь за ночью, разговаривая только с самим собой!

— Ты же дэв всемогущий, ты на любое чудо способен, — ехидно заметил Юрг. — Ну что тебе стоит — если две твои стороны не способны прийти к согласию, то возьми и разорвись пополам; полблина пусть хранит свой волшебный завет, а со второй мы поболтаем всласть… После того как я наберу воды, естественно.

Гигантское круглое одеяло качнулось вверх и вниз, словно индийская пупка, так что резкий порыв ветра сбил Юрга с ног. Он мгновенно включил вакуумные присоски, чтобы не скатиться в какую‑нибудь трещину. Воздушные удары участились, но и стали слабее — скудоумный дэв толчками набирал высоту.

Юрг отключил держатели, подполз к краю выемки, в которой гнездился дэв, — неглубоко, примерно полтора человеческих роста. Спрыгнул. Луч фонаря едва пробивался сквозь теплый туман, который укрывал Юрга с головой. Какие‑то абсолютно белые растения путались под ногами, вверху же ничего не было видно, ни неба, ни словоохотливого чудища. Он глянул на нарукавный термодатчик: плюс восемь, а ведь возле Кадьянова везделета было не менее минус пятидесяти. Значит, источники — или один из них — теплые. И кажется, он уже различал слабое журчание…

И в этот миг вверху раздался гулкий хлопок, словно лопнул объемистый воздушный шарик. Юрг безуспешно всматривался в легкий струйчатый туман у себя над головой, но по–прежнему все было подернуто красноватой мглой. Худо. Не выбираться же обратно на кромку’ И тут в воздухе что‑то замельтешило. Слева. Справа. Легкие ошметки, точно осенние листья, негусто сыпались сверху и пропадали в тумане. Юрг попытался поймать хотя бы один — не удалось. Четыреста чертей, вместе с этим дебильным дэвом лопнула последняя надежда на информацию! Теперь придется переходить на древнейший метод проб и ошибок, и не медля — тепло в дэвовом гнезде стремительно улетучивалось. Если вода замерзнет, отыскать все восемь источников будет практически невозможно подо льдом, который мгновенно нарастет…

Он ринулся вперед, на журчащий звук. Окруженные облачками пара невысокие фонтанчики располагались правильной подковкой — один, два, три… все восемь. И пи малейшего индикатора на живительность. Придется жертвовать собственной бренной плотью. Юрг пошевелил левым мизинцем, потом нашел на перчатке кнопку вакуумного замыкателя, предусмотренного на случай разгерметизации скафандра или еще какой беды вроде точечного заражения (варианты с дэвом, естественно, не предусматривались). Нажал. Палец, стиснутый у основания, заломило от щемящей боли. Кажется, подобное наказание предусматривалось для древних японских бандитов — вот только не припоминалось их название. Какое‑то пронзительное словечко, родственное одновременно яку и Мукузани. Ну, с богом…

Зная, что никакой кинжал не возьмет серебристую синтериклоновую ткань перчатки, он вытащил из‑за пояса джасперианский десинтор и, настроив его на нитяной луч, рубанул им точно посередине пальца.

Тихонечко взвыл — ну, японцы, и терпеливый же вы народ! Во всяком случае — были. Подхватил обрубок, приложил к непроизвольно дергающейся руке и подставил под струйки ближайшего ключа. Никакого эффекта. Пошел последовательно от одного фонтанчика к другому, тихонечко ужасаясь мысли, что все это зря и никакой живой воды в природе не существует. Хотя вот такому монстру, как этот Скудоумный дэв, местечко все‑таки нашлось. А может, здесь собрались только обычные роднички, а волшебный нужно искать где‑то поодаль…

Палец вдруг дернулся и прирос. Было это, кажется, на шестом или седьмом фонтанчике. Юрг не долго думая раздвинул створки щитка и, зачерпнув из дымящейся ямочки у подножия источника, выпил целую пригоршню… ничего. Похуже нарзана, но ничего. А уж совсем хорошо пойдет вместо тоника после черносмородинового джина. Черт, емкость захватил только одну, кретин! Надо бы бурдюк…

Таира, плотно обхватив себя за плечи, стояла чуть покачиваясь и бездумно глядела в задымленное небо, где скрылся рыкающий, точно мифический зверь, Гротун. Все, что могла, она сделала. Хотя нет, не все: когда прибудет Лронг с водой (а она даже мысли не допускала, что Юргу может не повезти и никакой воды они с Кадьяном не добудут), ей нужно быть поблизости от шамана, если все его эзотерические завирушки не возымеют эффекта. Придется вмешиваться экспромтом, что‑нибудь сочинять. Но и это она сделает. Обязательно. А потом — потом пусть уж они сами разбираются с оставшимися проблемами. Она свернется калачиком, как Шоёо, и — гори все синим огнем! — отключится. Потому что она больше не может, устала, устала, устала! И пусть ее возьмут па руки, и баюкают, и гладят по головке, и целуют в теплую ложбинку за ухом, и ничегошеньки больше не смеют…

Но для этого нужно было еще добраться до корабля. Он находился совсем рядом, так что сюда долетали голоса дружинников; придется еще сделать около полутора сотен шагов — снова шаги, снова россыпь камней под босыми, до крови сбитыми ступнями, и нельзя отвлекать ни Лронга, ни Эрма — им еще ждать возвращения Гротуна, который сейчас, наверное, подлетает к самому Аду.

“Юрг в настоящем Аду, а ты тут сопли распускаешь!” — прикрикнула она на себя. Ладно. Их корабль недалеко, а там, внутри, — сверток с мягкими сапожками. Вот не взяла их вместе с амулетом…

— Ждите, — коротко бросила она Лронгу с Эрмом, которые продолжали вглядываться в прорезь между орешниковыми ветвями. — Я пойду обуюсь. Если кто станет приставать с расспросами — Кадьян повез послание к Аннихитре. Про то, что он в кораблике не один, — сами понимаете…

Они понимали. И что идет она с трудом, тоже видели.

— Светлая властительница, позволь… — начал Лронг.

— Отсюда — ни шагу! — отрезала “светлая”.

Она выбралась на опушку, там хоть ire попадались под ноги старые треснувшие орехи. Глянула на верхушку башни — легкая фигурка была уже на середине невидимой отсюда лесенки. Ничего, услышит приближение Гротуна — спустится. Брошенный рогат с волочащимися поводьями презрительно фыркал, не решаясь щипать присыпанную пеплом траву. При виде девушки он злобно всхрапнул и, пританцовывая, начал оборачиваться к ней задом, примериваясь, как бы лягнуть чужака.

— Тебя еще тут не хватало, — устало проговорила Таира. — Брысь.

Она спокойно прошла мимо корабля, мимо замерших при ее появлении дружинников, мимо своих аксакалов, постаравшихся как можно незаметнее склонить головы в знак того, что они все помнят и готовы.

Когда входной люк остался позади, она бессильно опустилась на пол и дальше поползла, стараясь на ощупь найти свой сверток с одеждой и сапогами, благо корабль был пуст. Искать долго не пришлось — узелок по–прежнему лежал в уютном закутке между штабелем земных коробок и допотопными ларцами с амулетами и прочей шаманской утварью. Она подтянула его к себе и попыталась развязать тугой узел какой‑то веревки, попавшейся ей под руку там, в сказочных чертогах Оцмара. Не получилось. Она нагнулась, помогая себе зубами, и во рту тут же появился отвратительный вкус металла. Так и есть, золотая тесьма вроде той, которой была связана мона Сэниа. Вот незадача! Но, кажется, в одном из этих сундучков было что‑то режущее..

Ларец опрокинулся и раскрылся. Какие‑то игрушки с нелепыми рукоятками — вероятно, ритуальные орудия для символических жертвоприношений. Лезвия поблескивали, как шоколадная фольга, ими и резать‑то, наверное, невозможно… Она выбрала тот, что помассивнее, сжала в кулаке, досадуя на неудобство нелепой формы. Ну, ничего, только бы разрезать… И словно в ответ на эту мысль, рукоятка маленького кинжала дрогнула и как‑то неуловимо изменилась, уютно устраиваясь в ладони. Смотрите‑ка, а в деле он, по–видимому, хорош!

Рукоятка стала теплой и как бы слилась с ладонью. Таира даже уловила чуть ощутимую пульсацию, словно внутри кинжала забилось тревожное сердце. Надо обязательно испробовать это чудо в деле… И тут ее мысли прервали едва слышимые голоса. Они шли из одной каюты — она могла даже точно сказать, из какой именно, потому что она располагалась рядом с заветным пристанищем ее Скюза. Но голос — хриплый, молящий, иссушенный несдерживаемой страстью — это не мог быть голос Флейжа! Это вообще был совершенно незнакомый голос.

Она выпрямилась, растерянно прислушиваясь. Но вот второй голос, женский, произнес насмешливо и в то же время призывно: “Нет!..”

И это была мона Сэниа.

Девушка потрясла головой. Как же так? А очень просто: там, па башне, была вовсе не принцесса. Действительно, зачем бы ей карабкаться по ступенькам? Какой‑нибудь солнцезаконник решил‑таки возжечь Невозможный Огонь… Таира поднялась, чтобы бесшумно выбраться наружу. Голос, захлебывающийся бессвязными, неразличимыми в горячечной скороговорке словами, гнал ее вон, потому что он был не просто пламенным — он был непристойным. Но она услышала отчетливо произнесенное имя Юхани, и это ее остановило.

Вот оно что. Кто‑то ценой возвращения Юхани добивался… Но кто, кроме дружинников и троих тихриан, вообще знал о Юхани? Ответ напрашивался сам собой: только Кадьян. Значит, все‑таки он — тот, второй проклятый, и, вместо того чтобы доставить Юрга к живому источнику, он каким‑то образом вернулся, и вот–вот…

Ну, это мы еще посмотрим! Она с легкостью куницы переметнулась через штабель коробок и снова невольно замерла, увидев в проеме внутреннего люка силуэты принцессы и коленопреклоненного мужчины, обнимающего ее ноги.

— Сначала верни мне сына, тогда посмотрим, — мурлыкающим, сладостным до тошноты голосом говорила принцесса, — верни мне Юхани и разберись со своей куколкой…

— Да неужели ты не понимаешь, что она была мне нужна лишь для того, чтобы ты, моя королева, увидела во мне мужчину, а не просто преданного оруженосца!

До Таиры еще не дошел смысл этих слов, а рука уже судорожно сжалась, и клинок ответил наливающимся яростным жаром. Моя королева, видите ли! И это тогда, когда Юрг, может быть, горит заживо в этом Аду! И опоздай она со своими сапожками…

— Я сказала: сначала…

— Не торгуйся, любовь моя, это недостойно королевы! — Голос уже был едва слышим, бархатистый, завораживающий. — У тебя будет все — и сын, и власть, и вечная красота… Но сейчас — сейчас позабудь об этом…

“Сейчас — сейчас я этого гада пришибу, — с холодным бешенством поняла она. — И лучше всего — рукояткой. Как бы ухватить поудобнее…” Оружие в руке налилось свинцовой тяжестью.

И в этот миг прозвучало:

— Позабудь обо всем и будь моею, делла–уэлла…

Она закричала.

Это не было какое‑то слово — просто отчаянный крик, который вырывается, когда внезапно видишь на краю пропасти человека.

Или — себя.

Он вскочил па ноги, и она наконец увидела его лицо — бумажно–белое лицо, и сузившиеся до щелок бесцветные глаза — глаза самого меткого стрелка.

— Ты, — процедил он сквозь зубы, — ты, приставучая рыжая тля…

Она вскинула руку, отгораживаясь от его слов, — и в тот же миг три лиловые молнии, свиваясь в ослепительный жгут, слетели с трехгранных лезвий и заполнили весь корабль беззвучной мертвенной вспышкой. Может быть, был гром. Она не слышала. Она вообще больше ничего не слышала. Она не ощутила хлесткого удара по щеке, только покачнулась, бессмысленно глядя перед собой на плавающее в каком‑то сероватом облаке лицо принцессы с гневными ломкими губами, шевелящимися в потоке неслышимой брани.

Пепельное облако тихо оседало.

Она с усилием опустила голову и увидела под ногами лужицу серой пыли. И чуть поодаль — хрустальную цепочку. Не отдавая уже себе отчета, что и зачем она делает, девушка наклонилась и окунула ладони в этот летучий прах.

На полу остались отпечатки маленьких рук.

Она выпрямилась и пошла прочь, неся перед собою раскрытые ладони с тонкой серой пылью на них. Ей казалось, что она плывет в этой густой, звенящей тишине.

Дружинники, томившиеся в бездействии у своего костра, видели, как она, слегка споткнувшись на пороге, вышла из корабля, тихо и безучастно скользнула мимо них, неся на ладонях что‑то невидимое, и исчезла в неподвижной зелени рощи, замершей в предгрозовом оцепенении.

XVIII. Земля равнины паладинов

— Где?! — Мона Сэниа, выросшая на пороге, стиснула руки так, что ногти впились в ладони.

— Тира? Кажется, пошла к роднику, — поднимаясь вместе со всеми на ноги, проговорил Флейж.

— Догнать, связать, доставить на корабль!

— Помедли, женщина! — раздался властный, хотя и негромкий голос — старый рыцарь Рахихорд, опираясь на самодельный посох, медленно подымался, чтобы стать с принцессой лицом к лицу. — Не забывай, что ты на нашей дороге — только гостья, а та, на которую ты собираешься поднять руку… Ты знаешь, кто она.

— Не становись на моем пути, старик! — в бешенстве крикнула принцесса. — Пока на этой вашей проклятой земле не отыщется мой сын…

Внезапный грохот заглушил ее слова. Огненная птица, прочертив полукруг над поляной, канула в глубину рощи.

— Вот только Кадьяна здесь и не хватало, — процедила мона Сэниа сквозь зубы, — Если и он откажется помогать мне…

И тут шаман, до сих пор тихохонько склонившийся над каким‑то амулетом, только что выуженным из очередного мешочка, издал торжествующий вопль и, точно оттолкнувшись от подкидной доски, одним прыжком очутился в центре поляны.

— Получилось! Получилось! — Высокий, почти женский голос звенел на всю рощу. — Сибилло вспомнило! И видение было, было, было!

Принцесса, ошеломленная этим варварским ором, мрачно уставилась на него:

— Прекрати базар. Говори толком, в чем дело.

— Сибилло вспомнило заклинание из Солнечной Книги! Сибилло глядело в чашу видений, и сокровищница князей нашей дороги открылась ему!

— Мне не нужны сокровища.

— Сибилло знает. Но чаша видений открывает каждому свое. Это очень древняя мудрость: каждому свое! А тебе, повелительница чужедальней дороги, — добавил он уже не таким патетическим, а почти будничным тоном, — тебе твое, женское. Потому‑то все женщины и не любят глядеть в волшебную чашу, что она открывает самое заветное желание. И тогда на дне, сверкающем чистой влагой, является алая тряпка или смазливая мордочка безусого юнца. Ну как, достанет у тебя смелости поглядеть вот тут, при всех, в этот священный сосуд?

“Священный сосуд” был всего–навсего побуревшей от времени костяной чашечкой, выточенной, по–видимому, из бивня единорога и оправленной в тусклое олово. Но сейчас, покоясь на простертой ладони древнего шамана, величественного как друид, она неуловимо мерцала, завораживая воображение.

— В моем сердце и в моих думах — только сын, — отчеканила мона Сэниа. — Ты пытаешься очернить меня перед моими воинами, отставной чародей. Зачем?

— Не лукавь, повелительница славных воинов, — ведь ты сама знаешь, что такую лучезарную красоту, коей наделило тебя твое солнце, очернить невозможно. Подтверди мою правоту, достойный рыцарь! — обратился он к Рахихорду, взиравшему с восхищенным изумлением на столь высокое профессиональное мастерство.

— Истинно так! — склонился старец, подбирая полы своего пушистого белого одеяния.

— Тогда почему ты не хочешь увидеть на дне этой чаши отражение своего потерянного младенца — там, где он сейчас находится?

— Там, где он… — машинально повторила мона Сэнни. — Дай! Дай сюда!..

Она ринулась к чаше, но шаман, незаметно стрельнув глазами в глубину рощи, отвел руку:

— Не так скоро, госпожа моя. Не прочтены заклинания. И потом, надобна вода. Достойный Рахихорд, вели своему сыну принесть свежайшей воды из родника, да, чтобы ни чутеньки мути или песка ручейного… А, да вот и он. Не вода ли у тебя, травяной кудесник?

Запыхавшийся Лронг только кивнул.

— Лей сюда… немного, на один глоток… Отступи назад.

Он поднял чашу над головой — солнечный лучик оживил тусклое олово нехитрых инкрустаций.

— Глаз орла на самом дне —

Это мне,

Коготь рыси на краю —

Отдаю;

Жемчуг в стылой седине —

Это мне,

По ободью горький мед —

Кто возьмет?

Речитатив напевного заклинания — то ли древнего, то ли сочиненного тут же, экспромтом, разливался по роще. Шаман царственным жестом протянул чашу принцессе:

— Образ в ясной глубине —

Не по мне;

Нарисуй его любя

Для себя!

Она медленно, боясь расплескать хотя бы каплю, приняла чашу обеими руками и поднесла, к губам.

— Выпей и вглядись в середину донышка, пока оно не высохло!

Она сделала торопливый глоток и наклонилась над костяным кубком. Все не дыша следили за ней, ожидая какого‑то чуда. Но она наклонялась все ниже, ниже, пока чаша не выпала из ее рук, а она сама, скорчившись, не застыла на лесной траве. Что‑то наливалось в ее теле смертной мукой — не она сама, а что‑то постороннее; чужеродное, сросшееся с нею каждым первом. Неощутимое прежде, это нечто сейчас умирало, наполняя ее болью, пронзительной до немоты. И она чувствовала, что умирает вместе с ним. Жизнь сочилась через каждую пору ее тела, уходя вместе с болью и оставляя невысказанную горечь о том, что ей никогда больше не целовать теплую головенку Юхани, никогда не видеть зеленых равнин Джаспера, никогда, никогда, никогда не почувствовать нежности рук, любимых с первого прикосновения…

А потом не было ничего, даже боли, а только удивительная легкость, какую испытывают только женщины после родовых мук, — блаженство невесомости и отрешения от любых страданий. И когда появились руки — те самые руки, которых почему‑то так долго не было, она даже не удивилась…

— С ума вы тут посходили — так рисковать! — вполголоса ругался Юрг, тихонечко покачивая на руках задремавшую жену. — И в первую очередь вы, уважаемые обитатели этих райских кущ. Ну разве можно было разыгрывать весь этот спектакль, не предупредив зрителей? Да еще секунда, и вас изрубили бы в капусту!

— Ты не просвещен, пришелец, — снисходительно усмехнулся шаман, — сибилло бессмертно.

Чувствуя себя героем дня, он никак не желал выходить из центра всеобщего внимания, не догадываясь о том, что, утратив снизошедшее на него вдохновение волхва, он снова стал похож па старого общипанного журавля. Рахихорд не упустил возможности вставить шпильку:

— Не распускай хвост, ведун подзакатный! А то как бы тебе не напомнили о всесожжении с распылением по ветру…

Мона Сэниа открыла глаза и со вздохом выпрямилась. Они все еще ничего не знали про Скюза…

— Простите меня, что я прерываю вас, досточтимые старцы, но сейчас не время для мелочных пререканий. Я должна сообщить печальную весть. Дружина моя! Скюза, несравненного стрелка, больше нет. Не спрашивайте меня сейчас, как это произошло. Скажу только, что во всем, что случилось, виновата я одна. Флейж, перекрой все входы в твою каюту — она не должна открываться до нашего возвращения на Джаспер. Я сама еще многого не понимаю — я даже не знаю, от чего вы все сейчас спасли меня. Но времени на разговоры нет. Командор Юрг, я виновата и перед тобой: я так и не сумела отыскать нашего сына!

Голос ее, вернувший себе красоту и полнозвучность счастливых времен, но смягченный недавно перенесенным страданием, дрогнул и сорвался.

— Но я здесь, Сэнии, и я его найду, — просто сказал Юрг. — Тогда мы усядемся в кружок и разгадаем все загадки, потому что я чувствую, что каждый из нас владеет только частицей общей тайны. Ты права, сейчас у нас нет на это времени. Только одно: где девочка?

— У ручья, — сказал Флейж. — Она шла туда с перепачканными руками…

— Пойди за ней! — поспешно перебила его мона Сэниа, содрогаясь при одной мысли о сером прахе, который унесла на своих ладонях Таира. — Дай ей наплакаться вволю, а потом приведи сюда. Будь с ней чуток и не задавай никаких вопросов. Рыцарь Лронг! — обратилась она к тому, кто еще носил травяной плащ. — Я не знаю на Тихри человека добрее тебя. Помоги бедной девочке, и если не сможешь утешить — то хотя бы раздели с ней ее горе.

Травяной Рыцарь поклонился в знак согласия и сделал это так почтительно, что принцесса поняла: Таира оставалась для него не “бедной девочкой”.

— А теперь, — обратилась она к Юргу, — приказывай, муж мой, ибо время идет, а наш малыш все еще в неволе.

— Тогда, — сказал он, выуживая из рюкзака свой шлем, — мне нужен доброволец. Мы начнем с разведки, и мне необходим кто‑то, кто будет переносить меня с одного места на другое, готовый сам в любой момент отступить на корабль. Я же, как видите, защищен всеми… гм… чарами Земли.

— Это буду я, — твердо сказала мона Сэниа. — Это мое право. И я теперь лучше других знаю, что нам может угрожать.

Он взглянул на свою жену и понял, что спорить бесполезно.

— Согласен, — кивнул он. — Итак, из слов Эрма я понял, что вы спрашивали всех: стражников и простолюдинов, детей и лекарей, кудесников и князей. Осталось одно… Скажите, — обернулся он к тихриаиам, — где мы сейчас можем найти тех, кого вы называете анделисами?

Чернокожие аборигены подались вперед, смыкаясь плечами, словно заслоняя собой своих ангелов–хранителей.

— Чужеземцу невместно тревожить анделисов! — взвизгнул сибилло.

— Тогда обратись к ним сам, уважаемый, — предложил Юрг.

Шаман сразу сник.

— Я не хочу отправляться на поиски наугад, и вовсе не потому, что не уверен в результатах. Я их, всевидящих, найду как миленьких, — пообещал он не без зловещей нотки в голосе, — только боюсь, что от неожиданности могу быть неловок, и… Тогда мы с вами разделим вину за происшедшее поровну. Так вот. Их Пустынь за башней, в трех полетах стрелы, — пробормотал шаман, нервно ощипывая и без того плешивую двухцветную пелерину. — Но помните: на Тихри нет ничего святее…

— Вот–вот, — Юрг многозначительно поглядел на жену, — это‑то и наводит меня на некоторые аналогии… Ты представляешь себе, где это?

— Да, я на несколько минут поднималась на вершину этой пирамиды, чтобы позвать Кадьяна. Три кольца — деревья, кустарник, вода. Так?

Шаман кивнул с таким усилием, точно на шее у него была надета петля.

— Они сейчас там?

Лронг сделал несколько шагов назад, высматривая в промежутке между ветвей тоненький столбик полосатого дыма.

— Невозможный Огонь еще горит, но его зажгли с большим опозданием. Нет, сейчас все анделисы врачуют немощных, оживляют умерших. Они творят высшее добро, на которое возлагает надежды каждый страждущий. Не забывайте об этом, люди безбожных дорог.

— Не забудем, — пообещал Юрг. — Мы только зададим вопрос. Ну что, полетели?

Он наклонился и достал из рюкзака какой‑то странный предмет, назначение которого было невозможно угадать из‑за плотного чехла.

Они сцепили руки и одновременно сделали шаг вперед.

И, словно озвучивая их исчезновение, над рощей прогремел раскат грома — огненный корабль Гротун, ведомый рукой Кадьяна, так и не появившегося на поляне у костра, уверенно пошел вдаль, повторяя тот путь, по которому он пролетал так недавно, направляясь за живою водой. Лронг и Эрм переглянулись, но никто не спросил их ни о чем, и им не было надобности повторять заученную ложь о том, что это княжеский вестник отправился с посланием на дорогу Аннихитры Полуглавого.

— Ну и где же их дом? — спросил Юрг.

Мона Сэниа недоуменно пожала плечами. По сравнению с изящной беседкой, окруженной ухоженным кустарником, как это было близ захолустного Орешника, эта Пустынь выглядела- старой развалиной. Здесь не было правильного кольцевого канала, и вместо него естественные ручей, изгибаясь дугой, обрамлял выщербленные перильца кругового насеста. По другую сторону от ручья высилось одинокое дерево, к нижним ветвям которого был кое‑как прикреплен обветшалый соломенный навес, а под ним — горизонтальная жердь. Видно, отдавая все буйство своего воображения созданию города–дворца, последний князь ни разу не вспомнил о тех, кого на его дороге называли “самым святым”.

— Это не жилище, во всяком случае, в нашем понимании. Что, людей тут нет?

— У входа должна быть маленькая хибарка, — вполголоса отвечала мона Сэниа, — да вон она, за кустарником!

Крошечный домик выглядел поновее, чем все остальное, но все‑таки производил впечатление нищенского жилья: некрашеные дощатые стены без окошек, квадратная дверца, в которую нельзя пройти, а только проползти.

— Сгодится, — сказал Юрг, направляясь к домику. — Минут десять у нас еще есть в запасе?

Мона Сэниа оглянулась на хорошо видимую отсюда башню, омываемую поседевшими волнами дыма, — пожар, похоже, затухал.

— Сигнальный огонь еще горит, но они могут вернуться несколько раньше…

— Странно, что ни ты, ни кто‑либо из вашей команды их так и не видел, — пробормотал Юрг. — С чего бы им, если они такие добренькие, прятаться?

— Традиции, — пожала плечами она.

— Послушай, Сэнни, а что, если мы наплюем на их традиции и приступим к действиям прямо сейчас, не теряя времени?

— Что делать? — просто отозвалась она.

— Прежде всего убрать обитателей этого домика, очень, кстати, подходящего… Сумеешь перекинуть куда‑нибудь подальше от пожарища?

Короткий кивок:

— Там только одна женщина. Что‑то вроде жрицы.

— Тогда начинаем.

Юрг распахнул дверцу домика и, включив нашлемный фонарь, заглянул внутрь. Потом засунул туда руку и легко, как спящую кошку, выудил сжавшуюся в комочек старушонку с черной маской в кулачке. Не долго думая, мона Сэниа приняла на руки почти невесомое тело и резким толчком отбросила от себя.

Старушонка исчезла.

— Пусть их там будет две, чтоб не скучали, — пробормотала она, представляя себе изумление обитательницы Орешниковой Пустыни при появлении конкурирующей особы. — Потом изымем. Что дальше?

— Дальше, как только я дам сигнал, переместишься на безопасное расстояние, но так, чтобы видеть меня. Когда я подниму обе руки, вернешься ко мне. Ни в коем случае ни во что не вмешиваться, потому что я в скафандре, а ты — без. Ну…

Он снял с правой руки перчатку, поднял лицевой щиток и крепко поцеловал жену.

— Что‑то с левой не снимается, — буркнул он себе под нос и снова натянул перчатку. — Так. Прячемся.

Едва они успели заползти под алый самшитоподобный куст, как столбик полосатого дыма на верхушке пирамидальной башни исчез. И тотчас же раздался тот характерный шорох–свист, который производят крылья очень крупной птицы, планирующей над самой землей. Холодная перчатка предостерегающе легла на запястье принцессы. Но она уже и сама видела: узкокрылые черно–бело–красные птицы, напоминающие своей раскраской крупных дятлов, проносились над самыми кустами и опускались на кольцевой насест, обвивая щербатые перильца гибкими, как змеиная шкурка, крылами. Хищно нацеленные в середину кольца лакированные клювы были закрыты, но какой‑то ком шорохов и свистов почти видимо клубился в центре их шаткого обиталища.

Юрг скосил глаза и поймал взгляд жены, как бы спрашивая: “Убедилась?” Она прикрыла ресницы, что могло означать только одно: “Да. Действуй”. Он слегка отодвинулся, тихонько, чтобы не зашуршать, поднял свое странное оружие и нацелил его на тех, кого па Тихри называли анделисами, а на Джаспере — крэгами.

Прозвучал негромкий хлопок.

Тонкая, но способная удержать даже натиск бешеного жеребца сеть взметнулась над насестом и накрыла стаю. Хлопанье крыльев, клекот, отчаянные надсадные стоны — все это ничем не отличалось от звуков, сопровождающих переполох в курятнике. Сеть затягивалась все туже, сжимая бьющихся пленников в один перовой комок.

— Так, — произнес Юрг, выпрямляясь. — Теперь ненадолго исчезни — я собираюсь перегружать их в домик. Не ровен час, кто‑нибудь вырвется…

— Я буду на башне.

Он проследил, пока на верхней ступени вытянутой ввысь пирамиды, приобретшей графитовый оттенок, не появилась хорошо различимая фигурка жены, и опустил щиток шлема.

— Ну, сволочь пернатая, пора па парковку, — пробормотал он, подтаскивая сеть к Чернавкиному домику. Бросил ее на землю, нимало не заботясь о комфорте пленников, и отправился к одинокому дереву. Придирчиво осмотрев сучья, он покачал головой и взялся за поднавесный шест. Обломав его о колено, он выбрал подходящий обрубок и вернулся обратно. Слегка приоткрыв дверцу домика и придерживая ее ногой, он начал переправлять крэгов в импровизированную темницу. Захлопнув дверцу за последним из них, он подпер ее заготовленным колом и, не сдержавшись, поддал по дверце ногой и для полноты душевной посоветовал сидеть тихо и не звать на помощь. Как он и ожидал, идея была подхвачена, и из домика понесся согласованный отчаянный щебет.

— Юрг, с севера еще четверо! — донесся до него точно посланный голос жены.

— Умница.

Свертывать и укладывать сеть было уже некогда, и он просто натянул ее над кольцевым насестом, подперев длинным концом жердины. На этот раз пернатые хозяева гнездилища не были так беспечны — неслышимая и незримая связь, которой обладали, по–видимому, крэги всех планет, донесла до них сигнал тревоги. Но, к счастью, на боготворящей их Тихри они даже не подозревали о том, что такое обыкновенная сеть. А тем более — постороннее существо в их обиталище.

Четверка бешено сопротивляющихся “дятлов” отправилась к своим сородичам.

— Еще пятеро со стороны рощи…

— Мерси.

Операция была повторена с неизменным успехом.

Здешние крэги были не то чтобы помельче, чем те, что обитали на Джаспере, но выглядели как‑то легковеснее Тем не менее становилось очевидным, что нужно искать запасное место для их заключения. Юрг был бы не против, если бы они передохли в полном составе, но он помнил слово, данное тихрианам.

— Юрг, постой! — донесся до него тревожный и недоуменный возглас моны Сэниа. — Мне передает Эрм…

Юрг замер — собственно говоря, он и так стоял в ожидании новых пленников, ничего не предпринимая против тех, что уже накопились в его импровизированном курятнике.

— Эрм передает… Он пересылает мне слова Кукушонка. Так… Так… Юрг, слушай: сейчас сюда прибудет Венценосный крэг. Вероятно, самый главный на Тихри. Он всегда прилетает к месту крупных катастроф, поэтому оказался как раз возле пожарища. Кажется, мы добились, Юрг…

Он поднял руки и похлопал над головой — мона Сэниа, чей лиловокаменный обруч делал ее зорче любого крэга, тотчас же оказалась подле него.

— На всякий случай, стань‑ка за моей спиной, но так, чтобы легко можно было сделать шаг и убраться подальше, попросил он. Она выполняла каждую его команду мгновенно и безропотно, как, может быть, не действовала еще ни в одном бою. С того мига, как она снова ощутила прикосновение его рук, она уже чувствовала себя половинкой единого целого — всесильного, стремительного, безошибочного.

— Ты сверху не видела больше ни одной стаи? — спросил он почему‑то шепотом.

— Нет. Но они подбираются так незаметно, что…

В этот миг пепельная тень отделилась от расползшейся пелены дыма и неспешно двинулась к ним, плавно огибая башню. Мона Сэниа предупреждающим жестом положила ладонь на холодное наплечье скафандра, и Юрг ответил понимающим кивком.

Да, это была еще та птичка.

Размах крыльев раза в полтора шире, чем у Гуен, не создавал впечатления массивности — Венценосный крэг, как и все его собратья, был практически невесом, и это определяло характерную неповторимость его полета. Юргу почему‑то подумалось, что если однажды он и почувствовал то, что называют “поступью судьбы”, то это было вызвано зловещей музыкой Вагнера; и вот сейчас это выражение всплыло в памяти при виде этого приближающегося чудища, которое стоило бы назвать призраком, если бы не металлический отлив его иссиня–черных крыльев, какие бывают только у молодых, полных сил и здоровья воронов.

Юрг и Сэнни следили за его приближением не шевелясь — не в оцепенении, а в боевой настороженности. Сеть, которой Юрг на этот раз не успел воспользоваться, скользнула к их ногам, и оба, не сговариваясь, положили руки на свои десинторы.

— Переведи на парализатор, — шепнула мона Сэниа.

— Уже.

Крэг лег на одно крыло и в точном вираже спикировал прямо на перила насеста, оказавшись перед замершими людьми “лицом к лицу”. И тут он сделал странное, совершенно не птичье движение — взмахнул крыльями крест–накрест и запахнулся в них, как в долгополый плащ. Щелкнули когти, справа и слева охватывая перильца. Теперь он был удивительно похож на закутанного в черную ризу величественного мыслителя, устремившего взгляд огромных, совершенно человеческих глаз куда‑то поверх стоящих перед ним людей.

— А ведь на Тихри совсем нетрудно одерживать победы, не так ли? — неожиданно проговорил он бархатистым темно–лиловым басом.

Юрг, выжидающе глядя на него, не нашелся что ответить. Чертовски неприятно было смотреть на это существо снизу вверх.

— Этот мир слишком прост для вас. Он во всех своих ипостасях — и реальной, и магической — рассчитан на варваров.

Снова наступила пауза, в которой крэг слегка наклонил голову, точно пытаясь уловить хоть какой‑нибудь звук из дощатой темницы. Но там словно все вымерло.

— Я хочу говорить с вами с глазу па глаз, — продолжал Венценосный крэг с той величавой простотой, которой так нелегко дать отпор. — Поэтому отпустите… этих.

Юрг пожал плечами:

— Ну, это нетрудно. — Он снова прикрыл лицо щитком, направился к домику и распахнул дверцу.

— Выметайтесь, — любезно предложил он.

Пленники последовали этому предложению в точности они именно выметывались, круто взмывая вверх и уходя по плавной дуге точно на запад. В безукоризненной повторяемости их траекторий было что‑то от мультипликационных звездолетиков. Тем не менее мона Сэниа все это время простояла в боевой изготовке, чтобы в любой момент быть способной как отпрыгнуть в спасительное ничто, так и разрядить в своего противника точно направленный десинтор.

Но домик опустел, и ничего не произошло.

— Это было слишком просто, чтобы затевать об этом дебаты, — продолжал Юрг не без бравады, возвращаясь на свое место. — И, как ты понимаешь, еще проще будет призвать сюда сотню добровольцев с Джаспера и повторить это богоугодное дело, пока на этой солнечной земле не будут переловлены все, подчеркиваю — все так называемые анделисы.

— Да, — согласился крэг и глазом не моргнув. — Это вопрос только времени. Но за это время в укромных, недосягаемых уголках нами будут снесены десятки яиц. На дорогах Тихри начнется смятение, сотни аборигенов познают мучения смерти, не облегченной сладким забвением. Вы станете самыми ненавистными существами на этой планете. Зато солнцезаконники, которых тут не особо‑то почитают ввиду их нерезультативности, несомненно переключатся на круглосуточные моления о возвращении анделисов. Последние, как вы сами понимаете, появятся — и доставленные с других планет, и новорожденные. Мы не привыкли отступать. Что же в итоге мы получим? Вам придется убраться как несостоявшимся агрессорам, а здесь неизмеримо возрастет престиж касты жрецов. Что не очень желательно, ибо ими управлять труднее, чем светскими владыками. Или что‑то не так?

Последовала пауза.

— Я уже не говорю о вашем сыне, — мягко, без какой‑либо угрозы заключил крэг.

— Где он? — хрипло, с видимым усилием проговорил Юрг.

— Он здоров и невредим. А о его местонахождении мы поговорим в конце нашей беседы. Присаживайтесь, и я отвечу на те ваши вопросы, па которые сочту возможным.

Присаживаться было не на что, поэтому Юрг, поочередно перенося ноги через перила насеста и одновременно проверяя его на прочность, предпочел сесть точно напротив крэга, чтобы создать видимость равновесия. Шлем он снял, являя этим жестом знак доверия, но мона Сэниа, подойдя к нему сзади и опершись на его плечи, из рук десинтора не выпускала.

Только теперь, когда их разделяли какие‑нибудь пять шагов, стало видно, почему этот громадный крэг носил титул Венценосного: на том месте, где у его сородичей поднимался красный или белый хохолок, поблескивал пучок голубовато–алмазных игл, при сильном освещении, вероятно, сияющих радужным блеском.

— Так я вас слушаю, — корректно поторопил их пернатый венценосец.

— Хорошо, — сказала мона Сэниа. — Тогда ответь: зачем все это было нужно?

Крэг чуть–чуть наклонил голову и поглядел на нее с видимым сожалением:

— Из тебя, женщина, действительно получилась бы прекрасная королева твоего Джаспера, да. Мудрости любезна суть.

Мона Сэниа вдруг подумала, что здесь недостает старого рыцаря Рахихорда.

— Когда события на твоей планете приняли необратимый характер, — продолжал крэг, — мы начали отрабатывать механизм ответного воздействия.

— Кто это — мы?

— Синклит прокураторов. Нам необходимо было лицо, которое, обладая несомненным авторитетом, подтвердило бы правомочность нашего пребывания на Джаспере.

— Зачем вам Джаспер, если вы располагаете, как я понимаю, неограниченным числом уже покоренных планет? — настаивала мона Сэниа.

— Ответ настолько очевиден, что ты могла бы и не спрашивать. Джасперяне — единственные во Вселенной, кто владеет врожденным даром мгновенного перехода в любую другую точку мира. Я не говорю — иное пространство, ибо последнее не проверено. Так вот, упомянутым мною лицом оказалась ты, женщина. И я не жалею об этом, потому что моя долгая жизнь, признаюсь, достаточно однообразна, а ты — достойный противник. на твоем уровне.

— Благодарю, Венценосный. Значит, играя на моих материнских чувствах, вы собирались заставить меня вернуть все на исходные позиции — как было до тех пор, пока мы не побывали близ Чакры Кентавра…

— Пока ты, нарушив запрет, не приблизилась к Чакре Кентавра, — поправил ее крэг. — Нет, не так. Мы решили на некоторое время переместить тебя — желательно со спутниками — сюда на Тихри, дабы ты воочию убедилась в том, что, как и на Джаспере, объективно крэги приносят только добро. Вспомни о Черных Временах твоей планеты и признайся, что если бы не мы, то у поголовно ослепшего населения не было ни малейших шансов на выживание.

— И в память об этом подвиге вы ослепляли младенцев всех остальных поколений? — вставил Юрг.

Венценосный крэг немного помедлил, прежде чем дать ответ, в котором к интонациям неоспоримого превосходства примешивалась и изрядная толика горечи:

— Вы, люди, с потрясающей изобретательностью сочиняете небылицы, вера в которые обратно пропорциональна их правдоподобию. Неужели вы не понимаете, что только нам принадлежала бы заслуга полного избавления жителей целой планеты от вечной слепоты? И не требовалось бы несметной армии, которую мы были вынуждены содержать на Джаспере. Нас и так бы боготворили, и чем меньше крэгов обитало бы на Равнине Паладинов, тем безогляднее было бы это обожествление… Нет. Мы не подозревали о том, что все — хотя не проверено, все ли? — младенцы зрячи, и поэтому, на Синклите джасперианскому прокуратору было сурово… вы–го–во–рено.

По тому, как он произнес последнее слово, было очевидно, что мягкий термин, которым транслейтор перевел слова крэга, не соответствовал тягости наказания.

Но это всколыхнуло в душе командора недобрые воспоминания:

— А ваша расправа с Юхани — вместо меня?

— Ну, — небрежно бросил крэг, — один человек… Припомни, что на твоей планете делали солдаты с жителями целых городов, когда те не сдавались? А с миллионами ни в чем не повинных людей, которые только мыслили иначе, чем верховный властитель или правящий Синклит?

— Но вы же претендуете на роль милосердных богов!

— Отнюдь нет. Обожествляют нас по доброй воле те, кому в силу их уровня развития вообще необходимы боги. Вы же должны признать, что крэги, в сущности, ничем не отличаются от людей. И только.

— Разве люди способны на то, что здесь называется “проклятием анделиса”? — Мона Сэниа невольно поднесла руку к тому месту, где до сегодняшнего утра между бровей привычно тлела искорка боли. Но сейчас эта боль исчезла.

— Проклятием? — переспросил крэг. — Если я не ошибаюсь, это называется “поцелуем анделиса”. Ну, относительно этого спроси своего мужа, какие опыты ставились на его Земле с тотальным воздействием на психику человека. Видите ли, нам был необходим убедительный механизм защиты, чтобы противостоять попыткам подчинения крэгов. За примерами ходить недалеко — вспомни, женщина, судьбу покойного Оцмара.

— Но это же был ребенок, который просто хотел владеть сказочной птицей! — воскликнула мона Сэниа, припомнив историю о недосягаемой синей птице, которую рассказывал ей Юрг в золотом подземелье их дворца на Джаспере. — Разве можно было карать его за это так жестоко?

— Разве мы карали? — удивился крэг. — Мы подарили ему неукротимую силу свершений. Получив возможность управлять его талантом, помноженным на наше могущество, мы ожидали от него, что он начнет объединение соседних дорог под своей властью. Но, как это часто бывает, стратегические планы, намечаемые Синклитом, при тактической разработке рушатся из‑за вмешательства посторонних сил. Ты знаешь, что сделали с мальчиком. Это не помешало бы ему стать успешным завоевателем и мудрым правителем всей Тихри, но… Такая малость — старый, выживший из ума фигляр, не способный ни на что другое, как сочинять заманчивые сказки…

— И перед любовью несчастного Оцмара вы оказались бессильны? — с каким‑то горестным удовлетворением спросила мона Сэниа.

— Да, — сухо признался венценосный прокуратор Тихри. — Поэтому мы редко позволяем себе экспериментировать с конструированием эмоционального комплекса. Обычно мы используем уже существующее сильное чувство, как это было с тобой. Твоя любовь к сыну позволила нам провести тебя по дороге Оцмара, где уже без всякого нашего вмешательства тебя убеждали в том, что мы — единственные светочи на этой несчастной планете, обреченной на вечные скитания и непреодолимое убожество. Вы ведь знаете, что кочевники не способны на развитие высокой технологической культуры, не так ли?

— Но вы все‑таки пытались отнять у меня любовь к моему мужу?

Мона Сэниа услышала в собственном голосе такую беспощадность, что ей пришлось убрать пальцы с рукоятки десинтора.

— Нет, — прозвучало в ответ. — Все было несколько иначе. Прокуратор Джаспера, застигнутый врасплох вашим побегом, был вынужден пойти на крайнюю меру — он приказал твоему крэгу пожертвовать собой. Бесконечно жаль, ведь это было прелестное создание… И неукротимое в своей ненависти к землянам. Вот почему он вложил, не колеблясь, в нанесенный тебе удар каплю собственной крови.

— Разве у крэгов есть кровь?

— Всего одна капля. Лишаясь ее, крэг обречен. Вот почему то, что здесь называют “поцелуем анделиса”, явление крайне редкое. И если бы крылатое чудовище, привезенное вами из созвездия Кентавра, не ранило одного из моих собратьев, он никогда не решился бы нанести и твоему воину роковой для него удар.

— Так, значит, Скюз… — Мона Сэниа задохнулась.

— Да. Он, как и все твои спутники, почитал тебя не только как командира, но и как прекрасную, вожделенную женщину. Неистовство, заключенное в капле магической крови, сделало это чувство неукротимой страстью, помноженной на жажду могущества, — ведь каждый солдат мечтает стать, как это у вас называется… генералиссимусом. Другое дело — ты. Мы не смогли бы погасить твою любовь к землянину…

— Ну, спасибо и на этом, — вырвалось у Юрга.

— Но мы внушили тебе, что ты слишком безобразна, чтобы он сам продолжал любить тебя.

Юрг шумно вдохнул воздух, пропахший гарью, по мона Сэниа стиснула ему плечо.

— Потом, — быстро проговорила она.

— Таким образом, — как ни в чем не бывало продолжал крэг, — мы устранили твоего мужа, потому что вдвоем вы бы не удержались от того, чтобы начать наводить здесь разумный, с вашей точки зрения, порядок.

— А зачем вы привязали ко всему этому Таиру? Разве девочка…

Из аристократического, с легкой горбинкой клюва вырвался звук, похожий на смешок:

— Для того же самого — чтобы тебе не пришло в голову устроить здесь то же, что на Джаспере. Нам не нужны войны и прочие катаклизмы. А две женщины, связанные воедино, никогда не способны предпринять что‑либо путное.

— Не успели, извини, — сказала мона Сэниа. — Но еще не вечер.

— Твоя дерзость в данной ситуации безрассудна, — мягко заметил крэг. — И если ты полагаешь, что все это, — он повел клювом в сторону догорающего Пятилучья, и игольчатая корона оделась облачком голубых искр, — имеет хоть какое‑нибудь значение, то ты ошибаешься. Кочевники быстро забывают об ушедших в небытие городах… И правителях тоже.

— Но ведь туда же должна была отправиться и я. Как же с вашими стратегическими планами?

— А им ничего не грозило. Кадьян хоть и не по годам мудр, но он по годам дерзок и скоропалителен в своих решениях. Ему показалось, что ты ему угрожаешь…

— Я?!

— Его образу жизни. Оцмар, обретя свою мечту, продолжал бы возводить для нее воздушные замки. Другое дело — ты. Он с первого взгляда угадал твой характер и, не желая оставлять тебя рядом с князем, нашептал ему какое‑то предсказание.

— Но если бы не чудо, я…

— Чудо? Ты полагаешь, что это было чудом — и когда погас сигнальный огонь над темницей Рахихорда, и когда он сам вернулся к жизни, и когда ты вместо Берестяного колодца попала в золотой, и когда па твоих коленях очутился Неоплаканный зверь, которого ты потеряла в Орешнике?..

Мона Сэниа глядела на него со все возрастающим изумлением, но у нее почему‑то не появилось желания его поблагодарить.

— Значит, Кадьян — тоже проклятый?

— Нет, этого не потребовалось. Он и без того был достаточно мудр, чтобы добровольно сотрудничать с нами.

— Знаешь, это звучит как‑то уж чересчур по–земному, — заметил Юрг.

— Это одинаково звучит на всех планетах. Просто он знал, чего мы хотим на Тихри, и ему было интересно. Поэтому он по нашему совету похитил младенца…

— Кадьян? — вырвалось у принцессы с такой ненавистью, что стало очевидно — малый приговорен.

— А ты не догадалась? Странно. Когда мы только запланировали твою переброску сюда, я сообщил Кадьяну, что его положение при правящей особе будет зависеть от ребенка со светлой кожей и белыми волосами. Он нашел такого альбиноса. Перед тем как вас заманили сюда, я снова предупредил его о том, что он может получить в свои руки еще более ценный экземпляр, и особо подчеркнул, что с ним нужно будет обращаться с предельным бережением. Он, насколько я понимаю, прибыл к выходу из ущелья всего за несколько мгновений до вашего появления, а улетел тогда, когда вы направились в царство тьмы. Поэтому вы и не услышали его Гротуна.

— Но мы обыскали ущелье…

— Желтый туман, медовый туман… Кадьян не просто мудр — он, по здешним меркам, просто гениален.

— И ему очень нравится то, что вы собираетесь учинить на Тихри, — подхватил Юрг. — А кстати, что именно вы собираетесь здесь устроить?

— Это сложный вопрос, для освещения которого пришлось бы перейти на другой мировоззренческий уровень. Боюсь, что для этого у вас недостанет времени, а у меня — желания.

— Тогда другой вопрос: вскоре после того, как Юхан оказался на Джаспере, в доме его вдовы на земле…

— На это у вас тоже нет времени, — раздраженно оборвал его крэг. — И обсуждать происходящее на твоей планете можно только с разрешения ее недавно назначенного прокуратора. Так что вернемся к проблемам Джаспера, ибо я уполномочен говорить с вами именно об этом. А вас прошу иметь в виду, что Кадьян может с минуты на минуту прибыть туда, где спрятан ваш сын.

Мона Сэниа задохнулась.

— Я не могу торговать моим народом, — проговорила она хрипло. — Он сам должен выбрать, оставаться ли ему под владычеством крэгов или быть свободным.

— Быть свободным для народа — не значит ли это, что не всему народу, а каждому джасперянину в отдельности должно быть предоставлено право выбора, не так ли?

— Да, так.

— Ты можешь поклясться, что сделаешь все, чтобы эти слова стали для Джаспера законом?

— Клянусь.

— Так, — сказал Венценосный крэг. — Ничего другого от тебя и не требуется. Тебя провели твоим путем ради этой клятвы.

— Значит, ты теперь откроешь нам…

— Нет, не значит. Ты нанесла оскорбление крэгам, подняв свою дружину на борьбу с ними. Ты увела свой народ из сказочного времени грез, безоглядной верности крэгам, рыцарских подвигов на просторах неизведанных планет. Ты спросила, не хочу ли я вернуть Джаспер к тем временам, когда ты еще не приблизилась к Чакре Кентавра? Даже если бы я пожелал такого чуда, все крэги Вселенной не смогли бы этого сделать. Время не возвращается. Поэтому за содеянное тобой ты должна понести кару.

— Если ты вернешь сына моему мужу, я готова на все.

— Всего не потребуется, — с какой‑то мелочной расчетливостью проговорил крэг. — Мы сделаем так: ты поклянешься… — Он расцепил когти, которыми кончалось правое крыло, и задумчиво почесал ими клюв. — Боюсь, что прокуратор Джаспера был неосмотрительно мягок, но он потребовал следующего: ты можешь вернуться на свою планету. Но не на Равнину Паладинов. Материк для тебя будет закрыт до нашего на то соизволения. Ты можешь поселиться на любом из островов — кажется, они называются Лютыми, но, за исключением двух–трех месяцев, погода там вполне сносная. Я там бывал. Все доходы с твоего имения ты будешь получать от доверенного лица, так что нужды ты знать не будешь.

— А мой муж?

— Он твой муж — он разделит твою судьбу.

— Моя дружина?..

— О, эти вольны вернуться в свои замки. Разумеется, дав слово, что они будут рассказывать обо всем, происшедшем на Тихри, правду и одну только правду.

Юрг обернулся к жене:

— Поклянись. И быстрее.

Мона Сэниа подняла правую руку:

— Я, ненаследная принцесса Джаспера, клянусь: пока Синклит прокураторов не разрешит мне этого, ни я, ни мой супруг не ступим на землю Равнины Паладинов.

— Твое слово нерушимо, — сказал крэг, расправляя крылья.

XIX. Звезда из голубого золота

Пока он разминался, оттягивая к земле то одно, то другое крыло, точно засидевшаяся на насесте курица, две пары глаз и два дула десинторов неотрывно следили за его упражнениями. Было совершенно очевидно, что если он надумает обмануть своих слушателей, то далеко ему не уйти.

— Ты была совсем рядом со своим сыном, — бросил он наконец так небрежно, словно снисходил до разговора с существами низшего порядка. — Он в подземелье старой полуразрушенной башни, что на окраине Орешника. Поторопитесь.

И он прикрыл глаза, давая им понять, что Анделисова Пустынь — его вотчина и им следует покинуть ее первыми. Юрг вопросительно поглядел па жену.

— Он не обманывает, — сказала мона Сэниа. — Он не способен нарушить данное слово.

Ее сильные пальцы обхватили руку мужа, и она ринулась вперед так стремительно, что, исчезая, слышала за собой хруст ломающихся перилец.

У подножия древней башни было тихо и пустынно — жители Орешника, покидая город, не склонны были разгуливать по его окрестностям. В каменной осыпи чернели остатки недавнего костра, размытые мелким дождиком. Издалека, из‑за городской стены, слышалось натужное ржание перегруженных рогатов.

— Обойдем вокруг? — спросил Юрг, с сомнением оглядывая слежавшиеся груды щебня, под которыми вряд ли мог существовать какой‑то вход.

— Не думаю, что это необходимо, — лаз, вероятно, наверху.

Она примерилась, выбирая участок парапета поустойчивее, и в новом прыжке через ничто оказалась па краю верхней площадки.

Похоже, что когда‑то это было перекрытием между первым и вторым этажами; сейчас остаток стен был подровнен и превращен в парапет, в котором то там, то здесь зияли образованные осыпью бреши. Но этот бастион вряд ли когда‑нибудь использовался для обороны города: повсюду были навалены кучи каменных обломков, а в центре чернела дыра провала.

— Туда! — скомандовала мона Сэниа, бросаясь к нему.

— Нет, — остановил ее Юрг. — Я спущусь первым. Кадьян, может быть, уже там, а нас предупредили, что он гениален…

Держа десинтор в одной руке и наматывая на другую сеть, которую он успел подхватить в последнюю минуту, он начал бесшумно спускаться по крутой лесенке. Мона Сэниа последовала за ним, настороженно прислушиваясь к звукам, доносившимся извне. Почудилось ей — или действительно она различила шорох камней, осыпающихся под легкими шагами? Нет, она не ошиблась: кто‑то или приближался к подножию башни со стороны города, или уже карабкался вверх по груде обломков, образующих не запланированный строителями контрфорс.

— Скорее, — шепнула она, направляя свой голос вниз. — Сюда идут.

Юрг спрыгнул на пол и подал руку жене. Они огляделись. Небольшое помещение, перерезанное по диагонали лестницей; на чисто выметенном полу лужа от недавнего дождя. Два солнечных прямоугольника на каменных плитах — подоконники косые, выступающие наружу, так что снизу, от подножия, окон и не заметить. Узкий проем, ведущий в соседнюю камеру.

Юрг, прижимаясь к стене, подобрался к двери и заглянул внутрь: там окон не было и в полумраке виднелась единственная скамья, на которой мирно похрапывал, подогнув громадные ноги, грузный стражник. Не теряя времени на обсуждение столь незначительной проблемы, Юрг влепил ему одиночный заряд парализатора, благо в режиме этого калибра десинтор бил беззвучно.

Стражник дернулся, пытаясь выпрямить ноги, и замер. — Прибавь, — шепнула мона Сэниа. — С одного он способен закричать.

Юрг не без удовольствия повторил операцию. Предчувствие удачи и простота, с которой ему все давалось в этом варварском мире (прав был этот венценосный стервец, четырежды прав!), создавали ощущение легкого боевого опьянения. И оно вступало в явное противоречие с несколько озадачивающим фактом: никого, кроме оцепеневшего стражника, здесь не было и никакого хода вниз, в подземелье, па ровных плитах не прослеживалось.

Между тем наверху послышались цокающие шаги, и на верхней ступеньке лестницы показалась нога в башмаке на роговой подошве; затем другая, не очень уверенно нащупывающая следующую ступеньку. Красные шелковые шаровары прямо‑таки затопили узкий ход наверх, но дожидаться, чем увенчается поток этих алых шелков, было небезопасно, поэтому Юрг быстрым движением увлек за собой жену, прячась в каморке стражника. Башмаки процокали до самого низа лестницы, и теперь можно было осторожно выглянуть — вошедший должен был находиться к ним спиной.

Фигура, высившаяся напротив одного из окошек, была и для этого мира более чем странной. Пышные бедра и тонкая талия, перехваченная черным поясом, а также причудливый жемчужный убор, скрывавший всю голову, выдавал несомненно женщину, но короткие обнаженные руки непроизвольно поигрывали превосходно развитыми неженскими мускулами. Внимательно оглядев небо сквозь прорезь узкого щелястого окна, гость — или гостья — начал медленно оборачиваться. Обнаженная грудь, полновесные формы которой и тем паче сияющие драгоценные каменья, венчавшие каждую округлость, привели бы в неописуемый восторг любого почитателя Лакшми, если бы не их отливающий графитом оттенок; жемчужная диадема и свисающая с нее серебряная сетка наподобие древнерусской бармицы, а также массивный ошейник заключали лицо пришедшей как бы в драгоценную раму; но нельзя сказать, что от этого оно приобрело хоть какую‑то привлекательность. Первым делом бросалась в глаза его неестественная гладкость, каковая наблюдается у свежевыбритой головы. Огромный прямоугольный безбровый лоб с забранными под диадему волосами что‑то напоминал — Юргу пришел на ум экранчик портативного компьютера. В следующий миг он разглядел нарисованные серебряной краской дуги бровей, в третий миг раздался каркающий — не мужской, но и не женский — голос:

— Мейрю! Ты готова?

Башмак нащупал какую‑то точку на полу; последовал удар каблуком, и тонкая плита у подножия лестницы приподнялась и отъехала в сторону. Снизу блеснул луч яркого света, и драгоценные камни, обрамлявшие лицо, заиграли зловещими огоньками.

— Да, мой господин, — донеслось снизу — юный голосок, в котором теплилась беззащитность раннего материнства.

— Давай его сюда!

— Да, мой господин.

Господин… Так вот почему это лицо показалось моне Сэниа таким знакомым!

— Кадьян! — вскрикнула она. — Сибилло Кадьян!

И первых же звуков ее голоса было достаточно, чтобы Юрг нажал на спуск. Жемчужные подвески зазвенели, груди всколыхнулись, теряя розетки из драгоценных камней, и сибилло рухнул на пол, прикрывая собой дорогу вниз.

Мона Сэниа подбежала первой и резким ударом сапога отбросила сведенное судорогой тело в сторону; с трудом удержалась, чтобы не добавить еще. Кадьян остановившимися глазами глядел на нее, и в них не промелькнуло ни тени удивления тому, что она жива. Скорее всего, одурманенный слабой дозой парализатора, он вообще ее не узнал. Рассыпавшиеся при падении жемчужины его убора жалобно тенькали, скатываясь в дыру и прыгая по ступенькам невидимой отсюда лестницы.

— Свяжи‑ка его на всякий случай, — кинула через плечо мона Сэниа, бросаясь следом за жемчужным потоком. — Мне еще нужно будет на прощание задать ему пару вопросов.

— Я смотрю, на него не очень‑то подействовало, — заметил Юрг с развернутой сетью, наклоняясь над лежащим. — Хотя так и должно быть — высокий интеллект противостоит…

Холодный черный взгляд перехватил его глаза и приковал к себе. Юрг почувствовал, что его мозг стискивают цепкие когти захвата. Неподвижное лицо колдуна светлело на глазах — ни один мускул на нем не шевельнулся, и тем не менее было видно, каких чудовищных усилий стоит ему обретение способности говорить.

— Ос–та–но–ви… — донеслось из полураскрытых, но недвигающихся губ.

— Сэнни! — крикнул Юрг, поднимая предостерегающе руку. — Постой, он хочет о чем‑то предупредить!

Мона Сэниа, уже спустившаяся на несколько ступенек, замерла, потом повернула голову на эти странные, шелестящие звуки. Теперь их лица были примерно на одном уровне, но Кадьян, не в силах обернуться к ней, продолжал говорить, медленно, почти по слогам, и каждое его слово подымалось к сумрачному своду внезапно потемневшей каменной каморы, как призрачная маленькая летучая мышь:

— Ты… жива. Интересно. Что ж, поторгуемся…

— Мне незачем торговаться с тобой, княжеский сибилло. Я и так знаю, что мой сын там, в подземелье.

— А ты… уверена… что узнаешь его?

Мона Сэниа оперлась пальцами о каменную плиту, готовая в любой момент выпрыгнуть обратно:

— Я — своего сына?!

— Вот именно… На мое счастье… я хорошо запомнил твоего… сосунка…

— Зачем? — невольно вырвалось у нее.

— Я предвидел… что‑то подобное. Сними с меня чары, чтобы я мог… исчезнуть. Взамен я укажу тебе на твоего сына. Всех ты не сможешь… унести… Но поторопись — ты не сделаешь и дважды по восемь вздохов… как здесь будет… огненная голова…

Долгий взгляд в окно, за которым собрались злобные свинцовые тучи.

— Юрг! Скорее наверх, поставь веерную защиту — он вызвал шаровую молнию! — Она уже летела по ступенькам вниз, навстречу сыну, которого она просто не могла не узнать!..

Уютная светелка, озаренная теплым пламенем бесчисленных золотых светильников. Юная темнокожая кормилица, в полуобморочном оцепенении прижимающая к груди узелок с пожитками.

И на полу, устланном тусклыми коврами, не менее полусотни совершенно одинаковых ползающих, барахтающихся, сосущих свои пальцы младенцев.

Со ступенек скатилась еще одна жемчужина, ударилась о ковер и начала стремительно расти, приобретая теплую розоватость младенческого тельца. Через секунду еще один малыш повернулся на бочок, открывая ей улыбающееся личико ее Юхани.

“Ты не сделаешь и дважды…”

С трудом преодолевая отвращение, она наклонилась и дотронулась до крошечного оборотня, заранее содрогаясь от неминуемого ракушечного холода, которого ждала ее ладонь. Нет. Ничего подобного — рука ощутила влажную теплоту. Кадьян был гениален. В отчаянье она обернулась к пребывающей в полубеспамятстве кормилице, но было совершенно очевидно, что она перестала понимать, что происходит, и помощи от нее ждать было бесполезно.

— Беги! — крикнула ей мона Сэниа.

Девушка вздрогнула и выронила узелок.

— Беги же!

Кормилица, не отрывая глаз от нежданной гостьи, наклонилась и принялась шарить под ногами, словно пытаясь нащупать оброненный узелок.

— Брось все и беги, сейчас сюда придет смерть!

Девушка, как зачарованная, покачала головой и продолжала что‑то искать. И вдруг мона Сэниа поняла: в этой массе розовых шевелящихся человеческих детенышей был один, которого эта темнокожая малышка кормила своей грудью все эти дни, и она не могла повернуться к нему спиной, когда на подлете была неощутимая, но и неминуемая смерть.

И вдруг… Померещилось? Нет. В копошении розовато–молочных телец промелькнуло что‑то смуглое — загорелая спинка.

— Юхани! — крикнула она, бросаясь к самым ногам кормилицы и выхватывая из общей кучи того единственного, чья кожа с нежным кофейным оттенком заставила ее вспомнить странную картину с двумя крэгами — там был нарисован Юхани, но он был и не белым, и не черным. Оцмар все‑таки оказался ясновидцем и без пророчеств Кадьяна!

Прижимая к себе сына, она взлетела по лесенке, как‑то совершенно позабыв о своем природном даре перемещения. Сейчас она даже не жаждала расправы над виновником своих бед — пусть просто увидит… И он увидел.

— Интересно… — пробормотал он.

— Солнце Тихри было милостиво к моему сыну, — сказала она так гордо, словно речь шла о каком‑то божественном даре. — Солнце и Оцмар…

Сейчас в ее душе не было ни уголка, доступного мстительным чувствам.

— Бесполезно, — прошептал Кальян. — Еще несколько мгновений…

Она вдруг почувствовала жужжащий гул в висках; кончики пальцев на руках и ногах свела покалывающая боль. Она еще крепче прижала к себе Юхани, не делая ни малейшей попытки уйти из‑под надвигающегося грозового удара, — сейчас, когда они были наконец вместе, она уже не соглашалась на новую разлуку. Жить или умереть — но втроем.

И в тот же миг за окном полыхнула зеленовато–белая вспышка, пол качнулся, и известковая крошка посыпалась с темного свода. Но что бы там ни было, башня устояла, как это бывает с очень древними руинами.

Юрг, вне себя от беспокойства, скатился вниз по лестнице, едва не сбив с ног незаметную, как мышка, кормилицу, надумавшую таки выбраться отсюда вон.

— Вы еще здесь? — заорал он не своим голосом. — Что ты его держишь голышом, гроза ведь!..

— Гроза… — Сэнни прикрыла глаза и вдруг начала смеяться. — Гроза, гроза…

Действительно, после всего, что произошло, бояться простуды было по меньшей мере забавно.

— Нашла время забавляться, — ворчливо проговорил он, отбирая у нее сына. — Конечно — нос холодный! Портки спустить с этого, что ли, — на пеленки?

Он задумчиво поглядел на притихшего колдуна — тот дышал ровно, постепенно приходя в себя и, не дай бог, обретая прежнюю боевую форму. Вопрос о применении кумачовых шаровар повис в воздухе, по в эту минуту, к счастью, на голову счастливого отца шлепнулся наспех связанный узелок, тут же рассыпавшийся ворохом тряпочек самого разного калибра и назначения.

— Помочь? — спросила мона Сэниа, искоса поглядывая на то, с каким удовольствием ее супруг управляется с пеленками.

— Уж как‑нибудь… Это, сама понимаешь, не веерную защиту против направленного разряда поставить… вот и все. Ну, что будем делать с пленным гадом?

— У меня к нему только один вопрос, — деловито проговорила мона Сэниа, присаживаясь на корточки и поигрывая десинтором. — Я хочу знать: чего в конечном счете добиваются анделисы здесь на Тихри?

Кадьян высокомерно повел нарисованной серебряной бровью и скривил губы. Наступило молчание.

— Ты не очень‑то задавайся, сукин… — Юрг перевел взгляд на непотребно обнаженную грудь и поправился: — Сукино чадо. Не так уж ты и талантлив, как расписывал тебя твой венценосный покровитель. Скопировать ребенка не смог в точности.

Взгляд лежащего пленника остановился где‑то между склонившимися над ним людьми и впал в некоторую бессмысленность. Темное лицо залоснилось, словно на нем выступил пот.

— Продал… — прошептал он еле слышно. — Прокуратор меня продал… Вот почему вы здесь…

— А ты думал! Таких, как ты, всегда в конце концов продают, больше с ними просто делать нечего.

Взгляд колдуна приобрел горестную влажность и, скользнув по потолку, остановился на брыкающемся в своих пеленках (кому же приятно потерять свободу!) маленьком Юхани.

— Я хотел вырастить из него будущего князя нашей дороги, — чуть ли не с нежностью вздохнул он, — У сибилл не бывает детей… И это не солнце, — продолжал он, лаская ведовским взором смуглое личико. — Его кормила темнокожая женщина нашего племени, так что он навсегда останется наполовину принцем Тихри и лишь наполовину…

— Тебя не об этом спрашивают, — резко оборвала его Сэнни, которую не привели в восторг отеческие вожделения колдуна.

— Да, — отозвался он почти смиренно. — Я помню, анделисы меня продали — так почему я не могу отплатить им тем же?.. Вы бы меня развязали…

— Потерпишь, — жестко отрезал Юрг. Тон наивного христопродавца его отнюдь не разжалобил.

— Так спинке холодно, — проскулил сибилло.

Юрг передал притихшего карапуза жене, направился в соседнюю каморку и, покряхтывая от натуги, приволок бесчувственное тело стражника, которому в силу удвоенности дозы предстояло провести в полном параличе еще несколько часов. Приподняв сибиллу за плечи, он прислонил его к этой импровизированной диванной подушке.

— Так теплее? — спросил он не без лицемерной участливости.

Колдун не ответил и полуприкрыл глаза.

— Сравнительный анализ развития цивилизаций средне–галактического расселения показал, что все они остановились, не достигнув ноодоминантной фазы. — Голос, заполнивший сумеречную башню, поражал не только своей академической сдержанностью, но и удивительно знакомой басовой бархатистостью. — Чисто механически овладев такими планетами — или их коалициями, — мы не выходим за рамки горизонтального порога этой фазы.

Юрг и Сэнни потрясение переглянулись.

— Тем не менее все без исключения цивилизации предоставляют нам примеры спонтанного проникновения в эту надпороговую область с установлением обратной связи. Интенсивность такого взаимодействия прямо пропорциональна однородности ментальной конкреции наблюдаемой ноосферы.

— Бред какой‑то, — прошептал Юрг.

— Не бред, а паршивый подстрочник — транслейтору не хватает гибкости, — приложила палец к губам его жена, — тс–с-с, слушай…

— Совершенно очевидно, что, таким образом, исходной задачей становится поиск или создание цивилизации с абсолютно гомогенной и строго поляризованной ментальной подсистемой; нельзя исключить и искусственного воздействия для достижения требуемого результата. Представляется несущественным тот факт, что пока остается проблемой сама структура той ноосферной надсистемы, которая на различных языках носит название “случай”, “бог”, “судьба” или “движущие силы природы”. Главное — прослежен механизм управления и овладения этой надсистемой путем воздействия на нее единого ментального потока. Таким образом, становится очевидным, что необходимым и достаточным условием покорения Вселенной в целом является подчинение себе на каждой отдельной планете той имманентно присущей ей ноосферной надсистемы, которая…

Мона Сэниа вскинула руки к вискам, похолодевшим от нарастающего пчелиного жужжания. Мелкий дождичек серебристых иголок коснулся ладоней. Сибилло беззвучно шевелил губами… Она, не позволяя себе пи единого мига на осмысление происходящего, рванулась к мужу и, обхватив его за плечи, бросилась в спасительное ничто…

И очутилась на крыше храмового здания, возвышавшегося в самом центре Орешника. Когда она успела подумать именно об этом месте своего выхода из подпространства, она не смогла бы сказать; но совершенно очевидно, что ею двигал не только инстинкт, опознавший приближающуюся опасность, но и изрядная доля природного любопытства.

А опасность была прямо перед ними — гигантский конус надвигающегося торнадо, сопровождаемый ослепительным эскортом молний. Бешено вращающийся столб изогнулся вопросительным знаком, стряхивая со своей верхушки огненный шар невиданной супермолнии, стремительно падающей куда‑то за городскую стену. Раздался оглушительный взрыв, пронизывающий пелену дождя столбом каменных обломков, и крыша под ногами зашаталась.

— Последний полет над Тихри! — весело крикнула мона Сэниа, увлекая за собой тех двоих, которые были для нее самыми дорогими существами во всей Вселенной.

— Не сглазь… — начал Юрг. — Что, уже?

— Уже, уже. Почти дома.

Воины славной дружины бежали к ним со всех концов поляны. Юрг выпрямился, расставив ноги, и высоко поднял над головой отчаянно верещавшего Юхани. Впрочем, визг был веселым — приветливая зелень рощи еще не дала ему ощутить привкуса недальнего пожарища. Мона Сэниа сияющими глазами обвела столпившихся вокруг них собратьев по оружию. С удивлением отметила, что оружие‑то было расчехлено и взято наизготовку. И лица, освещенные па какое‑то мгновение столь естественной радостью, сразу же стали настороженными и в какой‑то степени даже виноватыми.

— В чем дело? — быстро спросила она. — И где девочка?

— Мы ее не нашли, — коротко ответил за всех Эрм, словно взял на себя большую часть вины.

— Как не нашли? Лронг!..

— Эти ушли. Все втроем.

— Куда? — Мона Сэниа поняла, что вопрос был бессмысленным.

— Надо полагать, — пожал плечами Флейж, — к своим.

— Прилетел Кадьян, — с привычной для него сухостью доложил Сорк. — Они проговорили чуть более минуты. Потом Кадьян передал Лронгу какой‑то сверточек и вернулся к своему летательному аппарату. Тихриане, не сказав нам ни слова, поднялись и ушли. Мы сочли себя не вправе их задерживать. Вскоре взлетел и Гротун. Мы возобновили поиски Таиры, но безрезультатно. Вот и все.

— Ну нет, не все, — сказал Юрг, передавая ребенка Эрму. — Сэнни, это был не последний полет над Тихри.

— Да, — сказала она, указывая на вершину башни, — сначала — туда.

У Юрга, никогда не боявшегося высоты, слегка захватило дух — они стояли на самом краю верхней площадки покрытой копотью пирамиды, и где‑то очень далеко внизу в рваных плывущих прорехах дымной пелены просматривалась земля. Справа, огибая догорающий город, пестрым широким потоком текла заполненная людской массой дорога, к ней со всех сторон крошечными муравьиными пятнышками двигались запоздалые путники, чтобы влиться в общее русло беглецов.

— Гляди! — крикнула мона Сэниа, указывая на пожелтевшее выкошенное поле, простиравшееся между дорогой и рощей. — Видишь? Это белый плащ Рахихорда! Скорее!

Спешить, собственно говоря, было некуда — старый рыцарь едва переставлял ноги, поддерживаемый с одной стороны мощными руками сына, а с другой — бесплотной на вид, но на деле жесткой и, когда надо, уверенной дланью шамана. Но взять себя на руки он Лронгу так и не позволил. Две человеческие фигуры, внезапно появившиеся перед ними на жесткой стерне, заставили их замереть на месте, но не удивиться.

— Достойный Рахихорд, добрейший Лронг, мудрый сибилло! — начала мона Сэниа, склоняясь перед ними. — Я не могла покинуть Тихри, не попрощавшись с вами и не принеся вам самую глубокую благодарность. Я нашла своего сына и возвращаюсь домой.

Она сделала паузу, в которой повис невысказанный вопрос.

— Благодарю тебя и радуюсь вместе с тобой, повелительница чужедальних воинов, — проговорил Лронг с несвойственной ему величавостью. — Может быть, счастье обретения сына поможет тебе забыть о нашей общей утрате.

— Какой… утрате? — липкий ледяной язык лизнул по спине, под сердцем задрожала тоненькая колючка. Неминучесть.

— Светлячок, — сказал Рахихорд и заплакал.

Юрг шагнул вперед, опустился перед ним на колешь и взял его немощные руки в свои:

— Расскажи… Расскажи мне все, как было; расскажи так, словно ты говоришь с ее отцом!

— Вы улетели, обретя друг друга и исполненные жажды новых свершений… А она осталась одна. И тогда она обратилась к Кадьяну

Юрг заскрипел зубами, но промолчал.

— Вас же там не было! — невольно воскликнула мона Сэниа, — Откуда…

— Я велел Кадьяну рассказать правду, — продолжил за отца Лронг, — а он — верный слуга. И он рассказал. Наша светлая властительница пришла к нему, и слова ее были словами последнего повеления. “Еще день назад я вернулась бы на Землю самой счастливой девчонкой, — сказала она. — А теперь я не хочу возвращаться совсем. Но и здесь мне делать нечего. Я потеряла того, кто любил меня больше света белого, больше солнца красного…”

Юрг почувствовал, как у него перехватило горло, — вот такого Кадьян просто не способен был выдумать. Так могла сказать только девочка с далекой Земли…

— И еще, сказала она, не стало одного человека, — Кадьян не спросил какого. И тогда она повелела ему открыть ей… — Он замолк, не решаясь или не находя сил продолжать.

— Говори, — прошептала мона Сэниа, видя, что у Травяного Рыцаря просто не поворачивается язык.

— Она велела ему сказать, какую смерть он выбрал бы для себя… И он засмеялся.

— Да, — хрипло проговорил Юрг. — Эта тварь считала себя бессмертной.

— И все‑таки он ответил: говорят, что самая сладкая смерть — это заснуть и замерзнуть во сне. Ибо эти предсмертные сны обязательно сказочны и ведут в мир, где исполняются самые заветные желания. И тогда она сказала, что хочет заснуть таким сном. И чтобы он перенес ее в ледяную пещеру, где ее не найдет ни один человек — ни с Земли, ни с Тихри, ни с Джаспера.

— И он это сделал… — прошептала мона Сэниа.

— Да. Он служил верно.

Стылый туман, неотделимый от дымных полос, полз по жнивью, затопляя благодатную Дорогу Оцмара горечью утраты.

— Да черт побери! — закричал Юрг. — Мы здесь распускаем сопли, а она, может быть, еще жива!

— Нет, — едва слышно проговорил Лронг. — Кадьян передал мне вот это. — И он протянул на широкой, как сковорода, черной ладони нечто завернутое в детский носовой платок.

— Что это? — с ужасом проговорила мона Сэниа.

— Знак власти. — Он достал из перепачканной чем‑то ткани ослепительно сияющую на чудом прорвавшемся лучике солнца уже знакомую принцессе голубую звезду. — Если этот знак попадет в чужие руки, он холоден, как горное стекло. Таким он и был, когда княжий слуга передал его мне. Это значило, что настоящий владелец звезды еще жив. Но потом он вдруг засиял и согрелся — верный признак того, что я стал его законным хозяином. И глаза бы мои на него не глядели… — добавил он, пытаясь упрятать всесильный амулет обратно.

— А это что? — спросил Юрг, не решаясь дотронуться руками до платка.

— Это — маленькое знамя, на котором изображен Неоплаканный зверь и начертаны магические знаки.

Он развернул платок, на уголке которого был изображен крошечный бессмертный Микки–Маус и тонким угольком были приписаны слова: “Лронг, позаботься о Чернавке”.

— Юрг, — неожиданно спросила мона Сэниа, — а сколько ей лет?

И он ответил:

— Пятнадцать.

И это было самым коротким и самым горестным надгробным словом, когда‑либо прозвучавшим на Земле, на Тихри и на Джаспере.

— Все на корабль, — скомандовала принцесса. — Мы возвращаемся на зеленый Джаспер.

И эти слова, которых они ожидали с такой жадностью и надеждой, никого не сдвинули с места. Дружинники, сурово глядя па своего командора, молчали, потому что улететь — это значило бросить здесь своего. Пусть даже мертвого.

— Останусь я, — сказал Юрг. — Иначе я не смогу поглядеть в глаза Стамену. И я найду ее.

— Ты не знаешь Тихри, — возразила мона Сэниа. — Наложено заклятие, и ни один человек…

— Я это слышал, — оборвал ее Юрг. — Я остаюсь.

— Нет. Если ты в одиночку погибнешь в этих самых Стеклянных горах, то уж точно не сможешь посмотреть в глаза ее отцу. Я сказала: мы возвращаемся. Думаю, найдется доброволец, который доставит тебя на Землю, где вы со Стаменом соберете все, чтобы ваша экспедиция была успешной. Ты рассказывал мне о чудесах техники своей планеты. Надеюсь, твои соотечественники на них не поскупятся, а у моих достанет мужества, чтобы еще раз прилететь сюда. Или нет?

Все смотрели на нее молча, но теперь это было молчанием согласия. Она опустила голову и вздохнула:

— Мы летим на Джаспер…

И это прозвучало так странно, что Эрм позволил себе осторожно спросить:

— Что‑то не так? Мы можем опять очутиться на неведомой планете?

— Нет, теперь нам это не угрожает. Но мы опустимся не на причале Звездной Гавани. И не на камнях ущелья Медового Тумана. Наш путь — на Лютые острова.

Последние слова были произнесены с такой жесткостью, что никто не решился расспрашивать о столь странном выборе точки завершения их маршрута. Тем более что на этих каменистых клочках суши после Черных Времен не селился ни один джасперянин, и, пожалуй, это было лучшим местом, где можно было бы без опаски выгрузить коробки с драгоценными офитами. Но не остаться там долее ни на минуту.

Мона Сэниа обвела взглядом поблекшую под сероватым налетом рощу. Обернулась к догорающему городу–дворцу Оцмаровой мечты. В это время глухой огонь, выедающий подвалы, добрался наконец до подземной реки и серебряное облако пара, смешавшегося с пеплом, выметнулось из окружья городских стен и скрыло из глаз и догорающие останки теремов, и нетленную пирамиду, хранилище княжеских сокровищ.

— Все, — сказала мона Сэниа. — На корабль.

В этой огромной каменной чаше, устланной бирюзовым ковром почему‑то поголубевшего здесь бесцветника, не чувствовалось ни ветерка, хотя свое прозвание Лютых эти острова получили именно за сокрушительные ураганы, бушующие здесь каждую зиму. Но сейчас была поздняя весна, и буйная зелень свешивалась с краев неглубокого котлована — по всей видимости, кратера древнего вулкана. Корабль, опустившийся точно в центр этой естественной выемки, уже не был девятиглавым — только что они совершили обряд погребения, подняв малый кораблик с прахом Скюза над безбрежностью джасперианского океана и проводив его падение до самой поверхности воды.

Сейчас они все вместе стояли под весенним солнцем, оставляющим веселые серебристые пятнышки соли на их одежде, увлажненной морскими брызгами.

— Простимся, — сказала мона Сэниа. — Вы свободны и вольны рассказывать обо всем, что пережили, — правду и одну только правду. Это — единственное условие вашей безопасности, которое гарантировано мне… существами, которые до сих пор правят нашим Джаспером. Но войны не будет. Каждый человек волен выбрать, оставаться ли ему под сенью крэговых крыльев или обрести зрение благодаря чудодейственным офитам, которые носите вы.

Она немного помолчала, шевеля носком сапога крошечные голубые соцветья. Сейчас ей предстояло признаться в своем поражении.

— Возвращайтесь домой. Ни к одному из вас я больше не обращусь ни как ваш командор, ни как принцесса Джаспера. Но если кто‑нибудь захочет разделить со мной изгнание, он знает, где я теперь нахожусь. Потому что я дала слово, что моя нога не ступит на землю Равнины Паладинов, пока… Там будет видно, до какой поры.

— А твой замок? — спросил Эрм. — Он будет принадлежать… этим?

— Нет, он останется за мной, и мне понадобится управляющий.

Эрм низко поклонился, как бы говоря: почту за честь.

— Благодарю тебя, Эрромиорг из рода Оргов. После того как ты увидишься со своими родными и приведешь в порядок личные дела, отправляйся в замок Асмура и пришли нам немного еды и одежды.

— Я сделаю это незамедлительно, моя принцесса.

— И еще. Понадобится доброволец, чтобы перенести моего мужа, эрла Юргена, на его планету. Когда кто‑нибудь из вас решит…

— Я готов это сделать хоть сейчас! — Разумеется, это был Флейж.

Пылкий Флейж, друг Скюза. Он сделает все возможное и невозможное, чтобы найти возлюбленную своего собрата… Вот только истинной причины его гибели он так и не узнает. Никогда.

Она твердо посмотрела прямо в глаза своего супруга:

— Да, сейчас. Ты помнишь берег Заповедного острова? — это уже Флейжу. Тот кивнул.

— В путь! — приказала она, поднимая руку в прощальном приветствии.

Теперь перед нею остались только шестеро. Надо приказать им… О древние боги, как же непросто перестать чувствовать себя командором!

— Пожалуйста, — тихо проговорила она, — я хочу остаться одна…

Вот и эти шестеро сделали шаг назад — и растаяли в весенней голубизне воздуха.

Она прижала к плечу смуглую головку сына, покрытую такими неожиданными для его цвета кожи золотистыми завитками. Малыш, усыпленный кристально чистым воздухом родной планеты, дышал ровно и бесшумно. Зато теперь отчетливо слышался гул океанских волн, разбивающихся о невидимые отсюда прибрежные скалы. Сколько же ей придется провести лет на этих камнях?

Позади остались бесконечные дороги убогой и волшебной Тихри, трое так не похожих друг на друга существ, обратившихся в одинаковый серый прах, — Оцмар, Скюз и Кадьян. И ледяная пещера, недоступная людям Земли, Тихри и Джаспера.

Что же она получила взамен?

Право, которое она не уступила бы и ценой жизни, — право борьбы. Вот только бы знать, как это сделать, не нарушая данного слова… Юхани, пригревшийся под солнышком, причмокнул и засопел во сне. Вот и еще забота — как уберечь его в этой борьбе, которая будет беспощадной?

Она баюкала его в извечной и тщетной надежде всех матерей мира заслонить свое дитя от сполохов грядущих невзгод. Она никогда не щадила себя, самозабвенно бросаясь в гущу смертельных битв. Но сейчас она была готова с тем же неистовством возвести самые неприступные стены вокруг этого острова, чтобы оградить своего сына от подобных сражений.

Может быть, это ей и удалось бы.

Если бы ее малышу, так уютно устроившемуся у нее на руках, не предстояло в самом недалеком будущем стать тем, кого будут называть Принцем Трех Планет.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ КРЭГА

(СИМФОНИЯ ПОХОРОН — I)

ЛЮТЫЕ ОСТРОВА

Часть первая

I. Менестрель Аннихитры Полуглавого

По трезвому разумению, выходить из леса надо было бы сторожко, по–кошачьи пружиня на послушных, натренированных ногах. Но Харр по–Харрада, едва завидев долгожданный просвет между кольчатыми стволами, рванул из‑за пазухи заветный бурдючок из шкурки мускусной белочки, в котором вино, истомляясь, приобретает ни с чем не сравнимый дух, подвигающий пьющего на деяния возвышенные и неосмотрительные; торопливые глотки не позволили ему просмаковать, как должно, всю глубину аромата этой поистине бесценной жемчужины Аннихитровых погребов, но зато в избытке одарили его безрассудной легкостью, коей у него и без того хватало. Он отшвырнул шкурку, выжатую до влажного поскрипывания, и, по–детски подпрыгивая на бегу, выскочил на опушку.

И тогда навстречу ему хлынула степь, шелестящая зрелым золотым разнотравьем.

Даже не оглядываясь по сторонам, он безошибочным чутьем прирожденного странника отметил желанное безлюдье этого края, удаленного от большой дороги не менее чем на два перехода; разномастное же зверье, как испуганно вжимающееся в землю при звуках его шагов, так и хищно ловящее запахи человеческой плоти, нимало его не заботило. Поэтому он позволил себе то, о чем грезил все последние свои три или четыре скитальческие преджизни: раздвинул высокую, доходящую ему до пояса траву и пырнул вниз, точно в озерную воду. И теплая комковатая земля подалась ему навстречу и коснулась губ. Земля его юности. Он зажмурился, подсунул левый кулак под переносье и замер, вдыхая горьковатые запахи травяных корней и въедливую земляную пыль.

Ну и естественно, чихнул. И раз, и два, и понял, что с этими сопливыми сантиментами пора кончать. Он перевернулся на спину и вгляделся в высокую голубоватую дымку, перечеркнутую качающимся стеблем. Ему почему‑то помнилось, что небо его родины ниже, чем голубой ослепительный свод, вздымавшийся над чужими дорогами, и оттого жизнь под ним уютнее и безопаснее. К последнему он никогда не стремился, а уют, который он быстренько обретал на любой из дорог, был именно тем, от чего он сбегал многократно и в какой‑то степени даже обреченно. Так что же тянуло его сюда, под это дымчатое небо?

А кто его знает. Потянуло, и все. Может, предчувствие конца всех дорог? Тьфу, тьфу! Молод еще. Не зелен, но как раз в полной силе. И все, что нужно, при нем — не сбитые ноги, ухватливые руки и то, что всегда было мечтой каждого мужчины, если он ощущал себя настоящим мужчиной: меч. Это было сокровищем, которое позволяли себе только самые толстосумые караванники, ведь на одной–единственной дороге, у полоумного Аннихитры, у подножия Инеистых гор добывали драгоценную руду. С ранней весны плавить ее было нельзя — не подрастали деревья на уголь; потом неопытные, знавшие свое потомственное дело только от стариков, понаслышке, плавильщики гробили не одну плавку, пока не удавалось сварганить огненное варево, годное разве что на дамские ножички к княжескому столу. Затем уже удавалось воскресить полузабытые премудрости старины и наладить ковку кинжалов и наконечников для копий дворцовых стражников; а вот до мечей дело доходило лишь тогда, когда осень подступала к Железному Становищу. Много ли тут накуешь? Да и мечи отписывались все до единого в княжескую казну, так что Аннихитра распоряжался ими сообразно тому, какой половиной своей несчастной головы он в это время ворочал: если светлой, то почетное оружие пополняло сокровищницу и им оделяли, как высшей наградой, самых верных приспешников. Если же Аннихитру захлестывало периодически повторяющееся безумие, то драгоценные мечи сплавлялись за смехотворную цену сопредельным князьям, а то и просто за кудлатую бабу побесстыжее.

Вот тут‑то, попав в Железное Становище подмастерьем ковача, Харр по–Харрада (тогда, впрочем, он звался несколько иначе) и загорелся мечтой о собственном мече. И сбыться этой мечте удалось ох как не скоро…

Он, все еще лежа, поднял руку и остановил мерное качание стебля, дразнившего его аппетит золотистым, по еще чуточку недозрелым колосом. Ну что ж, раз вино все выпито, не грех и закусить. Пока не мешают. Он сорвал колос, растер в ладонях. Ни на одной из дорог не вызревало таких зерен, полновесных, величиной с ноготь. Приподнявшись на локте, сдул шелуху и высыпал зерна в рот. Твердоватые снаружи, они хранили внутри нежную молочную мякоть, чуть сладковатую на вкус. Харр уселся поудобнее, достал из дорожной сумки печеное яйцо, припасенное на выход из леса — в открытой степи не очень‑то разведешь костерок! — и решил заправиться обстоятельно. Самыми крупными колосьями наполнил суму; что были помельче, принялся шелушить и жевать неспешно, благо, наполняя рот молочным соком, они не требовали запивки. Под правым локтем что‑то засвистело, но не по–змеиному, холодно и люто, а доверчиво и просяще. Ага, сурчата. Харр высыпал чищеные зерна на землю, и четверка проворных грязно–белых малышей накинулась па даровое лакомство. Глаза они открыли, похоже, уже давно, а вот на крыло становились только–только, но в драке за корм уже подлетывали, расправляя кожистые угловатые крылышки. Он еще будет искать себе новый караван, где его будут поить и кормить за бесшабашные застольные куплеты (осточертевшие ему самому до желчной отрыжки), а эти уже покинут норный холмик с теплыми разветвленными подземельями и, оставив родителей доживать свой недолгий сурочий век, устремятся на восток, вслед за солнцем, как и надлежит всему живому; рассекая траву узкой мордой и выступающей клином грудной костью, вслед за ними устремятся степные шакалы, чтобы загнать притомившийся выводок на одинокое дерево, залечь под ним и затем воем и тявканьем не давать неопытным зверькам уснуть, пока один за другим они не плюхнутся вниз. Те, что повыносливей да посметливее, успевали развернуть куцые крылышки и упорхнуть к спасительному лесу; недотепам же оставалось отправиться на шакалий ужин. Вот так и он сам, измученный бесконечными переходами через лесную полосу, разделявшую владения двух князей, забирался на дуплистое, устойчивое дерево и, если не удавалось разместиться в дупле, просто выбирал развилку ветвей поуютнее, привязывая себя к стволу; под деревом неизменно появлялся какой‑нибудь обладатель двухвершковых клыков и неуемного аппетита и принимался воем и рыканьем доводить намеченную жертву до кондиции. Но Харр, достав из сумы пучок сухого подремника, меланхолично разжевывал один–два листика и засыпал блаженным сном. Отоспавшись вволю, он доставал из дупла припасенный заранее камень или тяжелый сук, на худой конец, и вместо утренней разминки свешивался с нижней ветви своего спального древа и хорошенько врезал своему измаявшемуся стражу между глаз. Затем оставалось только спрыгнуть вниз с мечом в руке — и завтрак был, почитай, готов.

А кстати, о завтраке. Он с сомнением оглядел прожорливых, но отнюдь не упитанных сурчат — проку с них… Одни косточки. “Кыш, — махнул он на них рукой. — Не поняли? Порхайте отсюда и живите на здоровье. Я сегодня добрый”.

Сурчата поняли. Теперь надо было приготовиться к возможным встречам кое с кем и посерьезнее.

Харр достал из поясного кисета глиняный фирман на право обращения к Вечному и Незакатному непочтительной спиной — самодельную оловянную бляху с вытесненной на ней чудовищной мордой (на всевозможных стражников действовала безотказно, потому как подобного безобразия никто на Тихри не видывал), и принадлежности менестреля: две косицы, сплетенные из разноцветных шелков, и набор узких полосок из сушеной кишки озерного рыборыла. Так, все на месте, и до сих пор с помощью этих оберегов он выпутывался из любой передряги гораздо успешнее, чем если бы полагался на магические амулеты и заговоренные (ох как не бесплатно!) сибиллами талисманы.

Он пружинисто поднялся, сдвинул меч на правое бедро и размашисто зашагал прямо на солнце, полускрытое нежной дымкой. Некоторое время придется на всякий случай держаться кромки леса, пока не попадется отбившийся от выводка строфион, желательно молодой, так как обуздать заматерелого без должной сноровки будет ему не под силу. Вскоре послышался плеск воды, и путь ему преградил глубокий овраг: направо уходящий прямо в чащу леса, а налево уныло тянущийся к большой дороге и, наверное, далее, к новому лесу, где он расступится вширь, и обернувшись уже полноводной рекой, стремящейся, как и все реки, к Бесконечной Воде, по берегу которой, говорят, пролегла последняя дорога. Он подошел к самому краю и завертел головой, прикидывая где бы сподручнее спуститься, как вдруг, на свое счастье, приметил здоровенный ствол, перекинутый с одного края оврага на другой. Тут же торчал и пень, почти свежий — значит, поваленное дерево не успело сгнить. Харр еще раз зорко огляделся — перебираясь по шаткому мостику, который потребует максимальной сосредоточенности, он на какое‑то время станет беззащитной и заманчивой мишенью — но степь была по–прежнему пуста. Он одним ударом меча срубил молоденькое деревцо и, освободив его от чахлых веточек, примерил получившуюся жердину в качестве балансира. Ничего, годилась. Он вздохнул и шагнул вперед, стараясь глядеть только на носок сапога. Кора зашелушилась и посыпалась вниз — ну вот, этого ему только и недоставало! Но переход закончился благополучно, и он уже скорее по привычке, чем по необходимости, глянул назад.

На той стороне оврага, по пояс в траве, стояли ровной шеренгой четверо и молча глядели на него.

Как это бывало, после одного беглого взгляда, самым точным и сильным было общее впечатление, а не усмотренные детали, Так вот: в этой четверке было что‑то необычное, до дикости. Эта странность состояла не в их непостижимом бесшумном появлении и не в сосредоточенном внимании к его скромной персоне. Разглядывать их в упор было бы непростительной неосторожностью: глядеть противнику прямо в глаза следует только во время нападения, а до этого лучше всего делать вид, что за врага его не держишь, и рассматривать боковым зрением, исподтишка. Он так и сделал: ухватил жердину поудобнее и принялся деловито подсовывать ее под тонкий конец бревна, только что послужившего ему так вовремя подвернувшимся мостком. Бревно дрогнуло, съехало с места и, недолго покачавшись, гулко ухнуло в расселину, подняв на дне фонтан недолетавших сюда брызг.

Четверка наблюдателей не шелохнулась, Харр по–Харрада так же деловито отряхнул руки, не без некоторой демонстративности поправил меч на правом бедре и, круто повернувшись, зашагал прочь, влажной ложбинкой между лопатками ощущая сверлящий зуд от четырех пар глаз. И еще: до него наконец донеслось слово, вполголоса брошенное кем‑то из чужаков. Чуткий слух менестреля позволил ему даже разобрать сказанное — это слово было “левша”.

Ага, оценивали его все‑таки на предмет драки. Да и сейчас не поздно угостить его короткой стрелой или столь популярным на этой дороге боевым топориком из железного дерева. Но ни то ни другое не летит бесшумно. Он шел и шел, быстро, но не срываясь на бег, и ни один шорох за спиной не говорил об опасности. И все‑таки было чертовски неуютно. Наконец он не выдержал и обернулся — насколько хватало зоркости, степь была по–прежнему безлюдна. Ну и хорошо. И тут впереди, из‑за купы едва начавшего желтеть кустарника, он услышал глуховатый, отрывистый рык.

Чужаку с соседней дороги обязательно почудился бы гибкий пятнистый зверь, вроде тех, что ходят у Аннихитры в упряжи; но он‑то прекрасно помнил, что этот совсем не птичий, резонирующий звук исходит из раздутого зоба крайне рассерженного строфиона. Вопрос только: дикого — или уже прирученного?

Позабыв обо всем, что могло еще возникнуть у него за спиной, Харр рванулся вперед, на цыпочках обошел кусты и вытянул шею, приглядываясь. Надо же, и тут повезло: громадная черная птица, лежавшая на затененной проплешине, была запряжена в легкую повозку, уже наполовину загруженную валежником. Ага, значит, недалеко и становище. Харр, уже не таясь, подошел и ударом ноги вытряхнул валежник. Строфион глянул на пего наглыми красноватыми глазками и отнюдь не благодарственно зашипел. Харр порылся за пазухой и выудил незрелый мякинный орех, сердцевина которого особенно хороша с диким медом. Кинул строфиону. Тот сглотнул подношение, словно муху, и снова зашипел. Харр размахнулся и весьма ощутимо врезал ему по клюву — подействовало. Строфион вскочил на ноги и послушно пригнул шею. Харр забрался в повозку, подбирая вожжи, и тут из леса выскочил смерд, вереща испуганно и призывно. Странный смерд, больно раскормленный и опрятный. Другой на его месте бухнулся бы в ноги и головы не подымал, пока знатный караванник — а уж это‑то было заметно по многочисленным галунам на харровой одежде — соизволит удалиться на его убогой таратайке. Но смерд продолжал что‑то кричать вслед, зазывно и даже радостно. Харр, не оборачиваясь, натянул поводья и пустил строфиона по старому следу, хорошо различимому по еще не успевшей подняться смятой траве. Эта прочерченная по степной позолоте колея должна была привести его на кочевую стоянку; что это был не город, Харр не сомневался — слишком уж далеко от большой дороги. У междорожного леса городов не ставят. Он, насколько это было возможно, развалился в подпрыгивающей таратайке, принимая позу небрежную и ленивую — по тому, каким его увидят, будет и стол, и постель. Свободною рукой взбил волнистые серебряные кудри, в которых змеилась иссиня–черная, как строфионово перо, приманчивая прядь — меч острый для женских сердец. Мысль при этом невольно обратилась к диковинным чужакам, с таким непостижимым спокойствием, если даже не равнодушием, наблюдавшим за ним с той стороны оврага. И что только…

И тут он разом понял, что именно было в них диковинным.

Это были ряженые. Самые настоящие ряженые, словно перенесенные сюда с княжеского пира в земляном дворце Аннихитры, где ему однажды довелось‑таки петь. Ну конечно, ряженые, а кто же еще: крашеные волосья, лица тоже чем‑то намазаны — светлые, как свиные рыла. Только наряды не шутовские, без лоскутков разноцветных. И оружия не заметно. И непременных колокольцев. А если все‑таки не ряженые, то кто?

А вот кто: сибиллы. Ни разу живьем ни единого не видал, но слыхал — чудные они; ежели старые да поднаторевшие в своем искусстве (а при гарантированном бессмертии чем, кроме колдовства, и заниматься?), то любую личину принять могут. И еще рассказывали — если встретятся двое, обязательно друг перед другом похваляются кто чем горазд, может, и к нему приглядывались, не испробовать ли на нем свои заговоры?

Одно смущало: редкостное это дело — сибиллу встретить. А уж сразу четверых… И тут у него над головой что‑то словно прочирикало. Он невольно втянул голову в плечи, и напрасно: это была всего лишь стремительная пичуга–посланница, изумрудная, с яркой желтой грудкой. Ну да, ведь на Дороге Строфионов они именно такие. Другое чудно: чтобы простой смерд послал молвь–стрелу? Сколь же богат должен быть его караванник…

Ну тем слаще будет прием. Да вот, кстати, и купола стойбищных юрт поднялись из травы. Строфион ускорил бег без понукания. Харр, однако, придержал вожжи — приближаться следовало солидно, без спешки, как подобало именитому гостю. Навстречу уже выбегали обитатели становища, что‑то уж чересчур восторженные и изумленные. Впереди всех — детина на голову выше его самого, с пышным алым бантом на шее. Рот до ушей, глазки прищуренные, маслянистые, оценивающие — сразу видно, на ходу прикидывает, какой прок с нежданного посещения. Надо будет что‑нибудь наврать про знакомство с князем. Строфион лег на тропу и выгнул шею, всем своим видом показывая, что с него довольно. Детина с бантом одной рукой поднял вожжи, упавшие на землю, другую почтительно подал Харру, помогая ему сойти с повозки. Толпа, следовавшая за ним на расстоянии трех шагов, приветственно загудела — приглашали осчастливить жилище, разделить трапезу и постель. Понятно.

Харр по–Харрада протянул руку, хотя мог бы отлично обойтись и без посторонней помощи, и оперся на здоровенную лапищу. И вздрогнул: ладонь словно утонула в теплом вязком тесте. Затем мяконькие подушечки пальцев пробежались по тыльной стороне его кисти, обогрели запястье и шаловливо скользнули под обшлаг рукава.

Харр, словно ожегшись, отдернул руку и отпрыгнул назад. Толпа зашевелилась, растекаясь надвое, открывая перед ним проход к юртам и одновременно обтекая его справа и слева. Кланяющиеся, улыбающиеся мужчины, юноши, мальчики. И ни одного женского лица. Бесстрашного Харра едва ли не впервые в жизни прошиб холодный пот, когда он понял, куда попал.

Это было становище сиробабых.

Он рванул что есть мочи обратно, путаясь в высокой траве и кляня себя за то, что слишком поспешно, не разобравшись, покинул легкую спасительную повозку; за спиной бухали сапоги детины с алым бантом. Он сделал глубокий вдох и удвоил скорость, отчетливо сознавая, что надолго его не хватит; но ведь и сиробабые далеко от своего поселения оторваться не рискнут. Он споткнулся о бугорок и вдруг прямо перед собой, в каких‑нибудь тридцати шагах, увидел прежнюю четверку ряженых.

Он круто свернул влево, к лесу, одновременно вытаскивая на бегу меч — не уйти зайцу от двух шакалих стай. Но за спиной раздалось гулкое “пом! — пшшшш…” Он невольно оглянулся: между ним и сиробабыми подымался заслон белого лучистого пламени.

Видно, все‑таки один из ряженых был сибиллой. Ну спасибо и на этом, а то силы кончались. Сиробабые с воем мчались восвояси, и он рухнул в высокую траву, переводя дыхание, так как биться ему предстояло сразу с четверыми. Они подходить не торопились; если не считать сухого шелеста травы, стояла полная тишина. И тут прямо у него над головой раздался негромкий голос:

— Слушай, мужик, нам твоя помощь нужна.

Харр осторожно перевернулся на спину и сел, красноречиво положив меч на колени. И чуть не присвистнул: у всех четверых на поясе висели длинные мечи с изукрашенными рукоятками. Уж не князья ли это с каких‑то неведомых дорог? А говорят чисто, по–здешнему. Он кашлянул, чтобы голос не прозвучал неуверенно.

— Зачем помощь тому, при ком его меч? — спросил он сурово.

Чужаки переглянулись — как ему показалось, с уважением. Только сейчас он заметил, что у троих на лоб надвинуты какие‑то обручи с завитками — короны, что ли? И как это им удалось подобраться к нему так быстро и столь бесшумно?

Тот, который был без короны, потер рукой чисто выбритый подбородок и со вздохом проговорил:

— Знаешь, сила не всегда в оружии. Чаще она в информации.

— Это что, амулет такой?

— Вот именно. Информация — это знание.

Харр по–Харрада не выдержал и засмеялся:

— Ну вы нашли время и главное — место… Что, будем байками тешиться на виду у сиробабых?

— Сиро… что? — переспросил ухмыляющийся красавец в ослепительно сверкающей изумрудно–огненной короне. — Это от которых ты так улепетывал, почтеннейший?

Харр насупился: с воинами так не разговаривают. Тот, светловолосый, что был без короны, похоже, тоже это почувствовал и дернул насмешника за рукав:

— Не годится начинать знакомство с перепалки, тем более что против одного было не менее дюжины. Что им было от тебя надо?

— Сирые это. К себе зазывали.

— Сироты?

— Во–во. Как один сиротки. Все без матерей, но у каждого — по два папаши. Понял?

Те, что в коронах, недоуменно переглянулись, потом тот, без короны, что‑то буркнул себе под нос; тогда самый юный, у которого яркая синева его головного убора подчеркивалась узкой белоснежной каймой, тихонечко ахнул и тут же прикрыл рот ладонью.

— У нас же за такое — сразу на кол…

— У нас на других дорогах — тоже, — не без злорадства отозвался Харр. — Только сибиллам разрешено сие.

— А тут что, все поголовно — сибиллы?

— Здесь — другой расклад. Строфионы бегут резво, но тяжелой поклажи не тянут, как рогаты или, скажем, кабаны. Оттого здешние караваны зело убоги. А где убожество, там лишний рот ни к чему.

— При чем же здесь эти… сирые? — удивился юный чужеземец.

— А при том, что один от них прок — они смердов не множат. Но на воспитание берут охотно и ладных воинов выставляют, если князь призовет. Ремесло, как правило, знают не одно, а несколько — искусники. В обхождении ласковы. Если кто из приемышей из стойбища сбежать надумает — добром отпускают. Только не многие бегут — сытно у них…

— Ты, часом, у них не зазывалой работаешь? — не выдержал скалозубый красавец.

Одного мгновения Харру было достаточно, чтобы принять боевую стойку:

— Защищайся!

Чужестранец только повел тонко подбритой бровью:

— И рад бы размяться, только мой меч против твоего тесака — это, знаешь, будет не на равных…

Он словно нехотя наполовину вытащил из ладных ножен свой меч, и Харр по–Харрада застыл на месте, пораженный сказочным зрелищем: узкое лезвие сверкало, отражая голубизну неба, безупречное до неправдоподобия.

Харр сглотнул слюну.

— Ты что? — спросил обладатель ратного сокровища.

— Я подумал, что меч твой ковали не человеческие руки, а солнечные лучи…

— Да ты поэт, братец! В самом деле, наши мечи штамповали сервы…

— Флейж, не отвлекайся, — негромко заметил до сих пор молчавший обладатель скромной серебряной короны с единственным украшением в виде черных глазков из сверкающих камушков.

— Да, действительно, — проговорил тот, что был без короны — похоже, их предводитель, — мы не выяснили главного. Ты путешествуешь, как мы видели, в одиночку. Хорошо ли ты знаешь здешние дороги?

Харр пожал плечами — скорее в ответ на собственные Мысли, чем на этот вопрос. Похоже, врать не имело смысла.

— Да уж получше, чем кто бы то ни было.

— Готов ли ты служить нам проводником… в довольно опасное место?

— Вся жизнь — сплошная опасность. Сами видели. А куда?

— Это место называется Адом.

Харр только присвистнул. Издалека, видать, чужаки‑то!

Но его поняли неправильно.

— Если не побоишься и приведешь нас к огненным горам, — продолжал светловолосый, — то наградой тебе будет мой меч.

Он вытащил из ножен золоченый клинок с магическим изображением анделиса возле самого эфеса, на вытянутых руках поднес к самому лицу Харра. Тот невольно зажмурился, так сильно было искушение наложить руку на украшенную эмалью рукоять.

— Ты наивен или не в меру неосторожен, чужеземец? — проговорил он, отступая на шаг. — На моем месте любой другой завел бы вас в гиблое ущелье, опоил подремником — и был таков вместе с булатом бесценным.

Предводитель чужеземцев одобрительно хмыкнул:

— Я осторожен и далеко не наивен. И еще я проницателен. Ну, гожусь я тебе в наниматели?

— Нет, — со вздохом ответствовал Харр. — Годиться‑то ты годишься, да вот дороги в Ад сейчас нет. И долго не будет. Сейчас все Инеистые горы во власти ночи. И обитают там только души умерших. Не с ними ли вы хотите свидеться?

— Нет. Души нам как‑то ни к чему.

— Тогда…

— Сам посуди, зачем я буду тебе обо всем рассказывать, если ты не соглашаешься нам помочь?

— Да как вам помочь? Вот загубить вас — это плевое дело. Да и не дошли бы вы до Инеистых гор, ноги‑то у вас всех, не прими за обиду, жидкие, куцые…

Насмешник в рыже–травянистой короне весело заржал и задрал ногу в ладном, мастерски скроенном сапоге. Похоже, критика в адрес собственных конечностей была принята чуть ли не как комплимент.

— А мы пешком не ходим!

Харр покачал головой неодобрительно:

— Все равно пропадете. В ледяные камни вас ночь превратит!

— Ну это не твоя забота, — чуточку высокомерно обронил младший, которого весь этот разговор, похоже, больше раздражал, чем смешил.

Светловолосый вздохнул, и его солнечный меч скользнул обратно в ножны со скорбным, разочарованным звоном.

— Ну, хватит. Значит, не договорились. Поищем кого‑нибудь другого. А ты вроде нам подходил. Сейчас бы и отправились, во имя Хатты и Гихатты.

— Так я‑то согласный, — сказал Харр.

— А что тогда волынил?

— Так вас жалко…

II. Заклятые горы

Мона Сэниа сидела на плаще, обхватив колени сцепленными руками. Рядышком, уткнувшись друг в дружку, дремали маленький Юхани и белоснежный детеныш гуки–куки. Мамаша последнего, тоже беленькая, пристроилась тут же на траве, похожая на громадного короткоухого кролика. Временами она грациозным движением вытягивала шею и облизывала притомившихся малышей нежным лиловым языком.

Чуть поодаль Лронг со Стаменом молчаливо трудились над изготовлением громадного дальнобойного лука; перелечив всех стражников, охранявших лагерь пришельцев, лекарь с далекой Земли хотел было приняться за тех, кто получил ожоги на недавнем пожаре, но скоро выяснилось, что безнадежных отправили в анделахаллы, а ходячие перекочевали на восток, в новую столицу со смешным названием Куличик. Сидеть сложа руки, пока Юрг разыскивает проводника, Стамен был просто не в состоянии; но тут правитель Лронг, заслышав о том, что вернулись обитатели другого мира, спешно прибыл к пепелищу Пятилучья и, застав только принцессу со Стаменом, принялся сетовать на плохое вооружение своих ратников, опасаясь нападения соседей, прослышавших уже про грандиозное огневище, пожравшее город–дворец, но оставившее нетронутой башню с сокровищами. Сейчас мешки с жемчугом спешно грузили на вьючных единорогов и переправляли в Куличик под надежной охраной; оцепление стояло и вокруг нетленного зиккурата. Но если через пограничный лес прорвется орда на бешеных кабанах, да еще и с презираемыми здесь луками, стреляющими короткими стрелками, напитанными едким соком, утаиться от них будет непросто.

Стамен взялся помочь, хотя возня с оружием была ему органически противна.

А принцесса нянчилась с Юхани, изредка поднимая глаза к небу, окрашенному в предзакатные тона, словно ее Юрг, ее звездный эрл, мог появиться откуда‑то сверху. В ней ничего не осталось от той бешеной, неукротимой воительницы, которая говорила: “Мы будем жечь города…”. Сейчас она была только матерью, вернувшей своего сына, и женой, ожидающей мужа, которого она чуть было не потеряла навсегда. Вот только женщиной, соединившейся со своим возлюбленным, она не стала — с того момента, как они узнали об исчезновении Таиры, ни Юрг, ни Сэнни не позволили себе даже мысли о собственном счастье. Его просто не могло быть, пока они не отыщут и не вернут отцу угаснувшего Светлячка…

Мона Сэниа зажмурилась и еще крепче стиснула руки. Не думать. Не вспоминать. Сохранять то царственное спокойствие, которое всегда отличало принцессу в моменты невидимой постороннему глазу готовности к любым стремительным действиям. Бессильная боль воспоминаний может только затуманить рассудок. Но воспоминания возвращались, и даже не чередой всех нелепых, трагических событий, а ощущением собственной тогдашней отрешенности от любых человеческих чувств — теперь‑то она сознавала, что стремление вернуть себе своего малыша было даже не горем женщины, а слепой яростью тигрицы, потерявшей детеныша. И она предчувствовала, что эта память о ледяной беспощадности, не знающей ни любви, ни сострадания, будет преследовать ее до конца дней…

Пальцы хрустнули, и она, вздрогнув, увидела, как побелели ее сведенные руки. Так нельзя. В любой момент может появиться Юрг, ее командор, и надо будет действовать. Она глубоко вздохнула и постаралась как можно дольше задержать дыхание. Серебряное и голубое, соединить серебряное и голубое. Тогда в этом сплаве родится цвет далеких звезд. Серебряное и голубое… Это маленькое нехитрое заклинание всегда помогало ей обрести душевное спокойствие. В глубине зажмуренных век задрожала, отдаваясь трепетом ресниц, рожденная в потемках холодная звезда. Мысли снова стали трезвыми, послушными, ограниченными лиловым островком плаща, на котором спал, посапывая, смуглый золотоволосый Ю–ю.

Она протянула руку, чтобы пригладить светлые теплые завитки, белая самочка гуки–куки тут же встрепенулась и подняла голову, уставившись на принцессу укоризненным оленьим глазом. “Не бойся, твоего не трону”, — шепнула мона Сэниа. Зверушка недоверчиво шевельнула ушами, но успокоилась. А не взять ли ее с собой на Джаспер? Когда Ю–ю начнет подрастать, ему станет одиноко. Никто из дружинников еще не обзавелся потомством, а семьи ее драгоценных братцев навсегда для нее закрыты. Остров большой, корма для двух гуки–куки будет предостаточно, только вот как перенесут тихрианские теплолюбивые звери неминучие осенние ураганы? Нет, в первый год нельзя, хорошо еще, если сами они с Юргом как‑то приспособятся. Эрромиорг пришлет из замка сервов, над всей чашей кратера можно будет возвести прозрачный купол, до зимы еще далеко. А зимой… Сама она не боялась зимы — разлука с любимым ощущалась сейчас так мучительно, что целой вечности, казалось, не хватило бы, чтобы восполнить чудовищную разъединенность, на которую обрекли их окаянные крэги; но Юрг… Сколько выдержит он взаперти, пусть с любимой женой и тщательно оберегаемым малышом — но все‑таки в постоянном бездействии, если честно оценивать по мужскому счету? Одиночество втроем, и так на долгие годы, и руки связаны нерушимым словом… О таком будущем было думать так же странно, как и о тихрианском прошлом. Значит — только настоящее. Вот ее загорелый малыш, вот тихрианин и землянин, до изумления просто нашедшие общий язык, вот три малых кораблика, спаянные воедино, — не такие уж и маленькие они, эти кораблики, без командорского шатрового корабля, оставленного на Джаспере. Каждый высотой в два человеческих роста, как раз для всадника с его крылатым конем. Но кони в этом походе ни к чему, зато один из кораблей доверху загружен какими‑то неведомыми приспособлениями — как офиты, подарившие им всем утраченное от рождения зрение, дары щедрой родины ее командора. Юрг утверждал, что чуткие приборы, превосходящие любой амулет, волшебным образом отыщут даже крошечную мышь на вершине неприступной горы. Только откуда он об этом знает — мыши ведь на неприступные горы не взбираются…

Сэниа встряхнула головой, отбрасывая назад непослушные тяжелые волосы. Во время походов она туго перетягивала их сзади, чтобы не мешали прицелу — на войне как на войне, говаривал Юрг. Но сегодня ей хотелось, чтобы Юрг, вернувшись с дальних дорог в поисках проводника, увидел ее именно такой. Только увидит — и все. Она подавила невольный вздох — и вдруг поняла, что он стоит перед нею и смотрит, смотрит, словно пьет и не может напиться…

Появившийся рядом с ним Сорк тактично опустил глаза и отступил назад. В тот же миг чуть правее появилась еще троица — Флейж и Ких держали под руки статного красавца в изукрашенном блестками одеянии. Глаза его были крепко зажмурены.

— Открой глазки, что ли, — привычно–насмешливо бросил ему Флейж.

Но незнакомец, вместо того чтобы поднять веки, еще сильнее зажмурился и чутко повел носом, принюхиваясь.

— Горим!!! — заорал он на всю рощу хорошо поставленным голосом.

Эхо с удовольствием повторило крик, рогаты под стражниками взвились на дыбы. Мона Сэниа почему‑то подумала, что в голосе недостает страха.

— Уже сгорели, — флегматично констатировал Сорк.

Незнакомец широко раскрыл глаза, зыркнул направо и налево, оценивая обстановку, и ринулся навстречу принцессе, завершая стремительный прыжок падением на колени:

— Позволь, о прекрасная дева, быть твоей опорой и защитником!

Самочка гуки–куки взвилась и прикрыла обоих малышей своим телом.

— Опоздал, братец, — сдержанно заметил Юрг. — Прекрасную деву уже защищают. В опорах тоже недостатка не наблюдается. — Все, кроме нежданного гостя, не могли оставить без внимания то, что своих отношений с принцессой командор не афишировал. — Кстати, пора и познакомиться: Мона Сэниа, позволь представить тебе…

Он сделал вопросительную паузу. Гость, не вставая с колен, развел руками и лбом коснулся краешка лилового плаща:

— О прекраснейшая из светлокожих, принесенная благостным ветром с отдаленной и неведомой мне дороги! Да пребуду вечно я в слугах покорных твоих, я, Харр по–Харрада надо…

— Вполне достаточно, — поднял руку Юрг. — Длинные имена — в трудном деле только помеха.

— Ну вот, — недовольно проворчал Харр, подымаясь и стряхивая пыль с колен, — а я только приноровился врать и дальше… В утеху прекрасной деве.

Мужчины, исключая Стамена, дружно заржали, мона Сэниа только головой покачала.

— Брехун и бабник, — вполголоса прокомментировал Флейж, впрочем, не без удовлетворения.

Мона Сэниа снова покачала головой, на этот раз укоризненно:

— Флейж!.. А ты, странник, назови свое истинное имя.

— О царственная мона, да не оскорблю я своим наипаскуднейшим именем твой нежный слух! Ибо назвали меня Поск… Может, Харр по–Харрада все‑таки лучше?

— Мне тоже так больше нравится, — кивнула принцесса. — А каково твое ремесло?

— Ты угадала его — я странник, поющий разными голосами. Я исходил четыре дороги, я шел на четыре стороны — на вечное светило и против него, правой бровью к солнцу и левой… Если бы меня вопрошали стражники на рогатах, как видно, купленных у Оцмара Великодивного — непонятно только, на кой ляд? — то я показал бы им фирман краденый, или амулет поддельный, я наплел бы им, что продан па три преджизни в очередной раз тронувшимся Аннихитрой здешнему князю, который за приверженность к изящным искусствам…

— Что‑что?.. — невольно вырвалось у Лронга, который до той поры молчаливо вслушивался в разговоры своих гостей.

— Правитель здешней дороги, Лилилнеро, прозванный Князем Нежных Небес, покровительствует…

Должен тебя огорчить, — прервал его Флейж. — Это — Пятилучье, или, вернее — то, что от него осталось. И ты не у своего Лиля.

Харр, застыв с разинутым ртом, переводил взгляд с одного джасперянина на другого, и сквозь пепельную темь его лица начало пробиваться что‑то вроде гневного румянца.

— Это мне что, снова пробираться через два леса?! — завопил он, хлопая себя по бедрам, как петух, взлетевший на изгородь. — И мне снова крутить мозги всем странникам Оцмара, Аннихитры и Лила Нежного, пропади они пропадом!

— Со здешними странами мы как‑нибудь разберемся, — сдержанно проговорил Лронг, бросая недоделанный лук и выпрямляясь во весь свой гигантский рост. — Скажи мне, повелительница дороги Джаспера, тебе надобен этот балагур?

— По–видимому, лучшего проводника не нашлось, — осторожно заметила мона Сэниа.

Это замечание окончательно вывело бродячего певца из себя:

— Много ты понимаешь в дорожных стражах, ты, сиделый оружейник! И лук ты мастеришь дерьмовый, его никто и натянуть не сможет, так что годен он только на то, чтобы тетиву с него снять и таких, как ты, указчиков вон на той башне копченой…

— Знаешь что, Юрг, — негромко проговорил Стамен, — я пойду один.

И было это сказано так, что все кругом замолчали и посуровели. Только Харр переводил взгляд с одного великана, темнокожего как и все тихриане, на другого, светлолицего, как и эта женщина, ничего не понимая.

Лронг махнул рукой одному из верховых, крутившемуся поодаль, но не сводившему глаз со своего князя, и тот, почтительно склоняясь до самой гривы своего скакуна, приблизился и замер.

— Охранный фирман Харру по–Харраде на всю дорогу от восхода до заката, — велел Лронг, и всадник, сорвавшись в галоп, умчался к грузившемуся жемчужному каравану.

Харр открыл было рот — и снова закрыл. Какой‑то благодатный инстинкт подсказал ему, что следует воздержаться и не объяснять этому — не сказать чтобы миловидному, но на удивление величественному исполину, на какой предмет ему может понадобиться еще один поддельный фирман. Потому что настоящий можно было получить только из рук самого Оцмара.

Но тут вмешалась женщина, до сих пор сидевшая на лиловом плаще, хотя все мужчины кругом нее стояли — уж не новая ли пассия любвеобильного Оцмара?

— Твой фирман подождет до нашего возвращения, владетельный Лроногирэхихауд, — проговорила она своим чуть хрипловатым голосом, так не похожим на зазывную воркотню здешних дев. — Мы теряем время. Ких, принеси из моего корабля запасную хрустальную цепь да и мой походный скафандр. Всем надеть полное боевое снаряжение, чтобы не повторить печальную участь Гаррэля.

— Минуточку. — Юрг поднял левую руку, и Харр с удивлением отметил, что на ней не четыре пальца, коих вполне хватает нормальному человеку, а пять, и самый крайний — серебряный. — Транслейтор не помешает, скафандры мы захватили с Земли, и для аборигенов смастерили полдюжины, разных размеров и соотношений рук и ног. Ваше снаряжение выше всех похвал, но боюсь, что в нем вы все‑таки замерзнете. А наше — с подогревом. Так что, Ких, пригласи гостя в корабль и подбери ему что‑нибудь подходящее. Теперь ты, Сэнни. С нами ты не пойдешь.

— Но…

— Прости, дорогая, но скалолаз из тебя никудышный. Останешься здесь, под надежной охраной. Твой кораблик тоже не берем, если что непредвиденное — перемещайся в него, задраивай люки и можешь пережидать хоть потоп. А мы — быстро.

— Но…

— Никаких “но”. Я объяснял тебе, что наши приборы позволят обнаружить бабочку под десятиметровой скалой.

— Но, Юрг…

— Я даже не прощаюсь. Сорк, Флейж, за мной. Стамен, поможешь им облачиться в наши доспехи — думаю, эта процедура будет самым сложным делом, с которым им придется столкнуться в этой экспедиции.

Вопреки командорской твердости голоса, взгляд, который он позволил себе бросить на жену, был жадным и немного растерянным.

— На этой планете так легко одерживать победы… — невольно вырвалось у моны Сэниа.

— Не сглазь, любовь моя!

— Ну точно, это здесь! — Харр по–Харрада удивительно легко расстался со страхом высоты и теперь сквозь нижнее смотровое оконце разглядывал снежные горы. Низкие облака, освещенные заревом неугасимого вулкана, отбрасывали алые блики на три конусообразные глыбы камня, покрытые льдом и инеем. Отсюда, из‑под самых туч, где зависли спаянные воедино два джасперянских кораблика, высота этих гор как‑то терялась, и Юрг мысленно чесал в затылке, припоминая то, что открылось ему, когда он вылез из кадьянова Гротуна.

— Но я точно помню, что была еще и четвертая гора, напротив этих трех, — заявил он.

Четвертой горы, которая должна была своей вершиной уходить за эти облака, почему‑то не наблюдалось.

— Туман… — неуверенно прошептал Ких.

— Какой, к чертям, туман — это была горища не меньше Эльбруса, да и весь хребет за ней как корова языком слизала. Что‑то ты нас не туда завел, Сусанин!

Харр последнего не понял, но обиделся:

— Ну так ищи себе другого вожатого! А на горе, видать, заклятие, для Ада — дело обычное.

— Давайте только без сказок, — прошептал, как простонал Стамен.

Юрг положил ему руку на плечо и сквозь скользкий пластик скафандра почувствовал нервную дрожь.

— Сейчас спустимся и выясним. Сорк, ребята — вон туда, чуть правее черной выемочки…

Смотровое окошко словно задернули черной шторкой — кораблики стояли на каменистой почве.

— Так, — сказал командор. — Закрываем щитки… правильно, кнопка под левым нагрудным карманом. Меня слышно отчетливо? Прекрасно. Вторая кнопка на воротнике — дополнительная подача кислорода… Это на всякий случай, даже при выходе прибора из строя десять минут вам обеспечены, а за это время хозяева кораблей вернут нас в безопасное место… Только, пожалуй, не к Пятилучью, не стоит тревожить тех, кто там остался. Итак, в случае вынужденного отступления — на берег оврага, где мы впервые увидели Харра. Место хорошо запомнилось? Ну и прекрасно. А теперь мы с Кихом отправляемся на разведку, остальные пока ждут и аппаратуру не выгружают. Ких, выпрыгивай быстренько, за бортом морозец…

Место все‑таки было то — Харр по–Харрада не подкачал. За пару недель, ушедших на подготовку экспедиции, здесь, по–видимому, температура значительно понизилась, или на Юрга тоже напал нервный озноб. Он беспокойно пробежался пальцами по клавишам терморегулятора — кой черт, на базе этот скафандр проверяли десять раз.

— Ты не замерзаешь? — негромко спросил он Киха, который легко шагал за ним след в след. — Когда остановимся, держись на полшага сзади и, если я только крикну: Ких! — сразу выдергивай меня из этого Ада — и туда, в степь. Если не успею крикнуть — сам понимаешь… По обстановке. Но главное — рта не раскрывай. Говорить буду я один.

Ких чуть было не спросил: с кем? Но жесткая дисциплина дружинника не позволила ему раскрыть рот — приказ был отдан, выполнять следовало буквально и не раздумывая.

На краю выемки они остановились. Гигантский блин был снова на месте — живая вода помогла, не иначе, — только теперь он был как бы сшит из разных лоскутков, точно деревенское одеяло. Темные, посветлее, полосатые, в крапинку, они чуть подрагивали, меняя свои границы. Дышали?..

— Зверь или человек? — вознесся нестройный гул десятков голосов.

— Человек, человек, — поспешил ответить Юрг. — Или не узнал?

Границы между отдельными участочками задрожали, послышалось нестройное хоровое хихиканье:

— Узнал, узнал… А скажи‑ка, что есть белое среди черного?

— Ох и однообразен же ты, братец! Бельмо это на глазу Аннихитры Полуглавого.

— А мне что‑то никто не сказывал, чтобы князь окривел…

— Так у тебя ж гости — редкий праздник. Или после меня кто‑нибудь наведался?

— Да–а, — самодовольно протянул Скудоумный дэв. — Не забывают меня, навещают, советуются. А как же!

— Только вот ты сам собственных правил запомнить не можешь — опять проляпался!

— Это когда? — встрепенулся дэв, и по его поверхности побежали мурашки.

— Только что, вот и свидетель подтвердить может. Так что отвечай быстро и коротко: был у тебя Кадьян?

— Был.

— И с ним… он был не один? — зная, что Стамен слышит его по внутреннему фону, Юрг вдруг почувствовал, что язык не поворачивается произнести страшное слово “тело”.

— А это уже второй вопрос! — взъелся дев.

— Слушай, тебя же как человека спрашивают! Я пришел не за твоей драгоценной водой, на один глоточек у меня еще хватит. Я ищу того, кто был с Кадьяном. Помоги мне, мудрый дэв!

— Я не ослышался? Ты меня просишь? Умоляешь? А ну‑ка повтори погромче, а то у тебя в этот раз голос что‑то чересчур тихонький!

Юрг почувствовал, что его охватывает холодное бешенство. Аж горло сдавило.

— Стамен, — негромко позвал он по внутреннему фону, — я с этой склочной сукой договариваться не в состоянии. Резануть его лазерным, что ли, для острастки? А?

Звенящая тишина.

— Стамен! Флейж! Отвечайте!

Теперь это был уже просто страх, естественное состояние в катастрофической обстановке. В небольшой дозе он только мобилизует. Но сейчас это был цепенящий ужас перед неведомой бедой, грозящей тем, кто остался в корабликах. Стамен, господи, Стамен, ни разу не покидавший Земли… Дышать стало окончательно нечем, и Юрг судорожным движением откинул щиток. Морозный, режущий горло воздух подействовал как глоток чистого спирта. Командор резко обернулся и увидел выпученные глаза Киха, судорожно пытающегося поймать разинутым ртом хотя бы каплю кислорода.

— Да говорил же я тебе… — Юрг ткнул пальцем в нагрудную кнопку его скафандра, чтобы включить аварийную подачу воздуха, а в следующий миг уже мчался к корабликам, не чуя под собой ног, и молился всем богам родной планеты, включая идолов с острова Пасхи, чтобы с остальными участниками экспедиции ничего не случилось.

Видимо, изнутри его заметили, потому что в тот момент, когда его руки коснулись упругой стенки кораблика, она расступилась, открывая люк. Юрг нырнул в теплый полумрак и скорее почувствовал, чем увидел, как следом запрыгнул Ких. Легкий толчок воздуха показал, что люк снова закрылся.

— Почему не отвечали? — гаркнул командор, не соизмерив мощности голосовых связок с теснотой помещения, где сейчас находилось сразу три джасперянина, два землянина и один тихрианин.

Впрочем, Стамена можно было смело считать за двоих.

— Мы тебя вызывали постоянно, — ответил он за всех — вопрос, собственно, адресовался именно ему. — Связь отключилась плавно, как и освещение.

Юрг только сейчас обратил внимание на то, что помещение освещено только мерцающим светом порхающего под потолком вечернего жука–фонарика.

— Полетели все системы жизнеобеспечения наших скафандров, — растерянно продолжал Стамен. — Но ведь так не бывает. ТАК НЕ БЫВАЕТ!

— Я тебя еще на Земле предупреждал, — устало проговорил командор. — “Не бывает” — это выражение не для чужих планет. Я‑то еще на Джаспере адаптировался, а тебе нужно привыкать принимать все как есть. В первую очередь это относится к сказкам.

— Ты хочешь сказать, что здесь действительно имеет место… заклятие?

Юргу невольно пришло на ум, что с таким редкостным сочетанием изумления и отвращения Стамен мог бы только произнести у себя в космодромном лазарете позабытое теперь за ненадобностью словосочетание “бледная спирохета”. Но сейчас было не время и не место соленым космодромным шуточкам. А вот то, что он поддался на уговоры Стамена и взял его с собой па Тихри, все‑таки было ошибкой… И если они найдут замерзшую Таиру. Ведь тогда надеяться можно будет только на магию. В которой он, честно говоря, и сам без сибиллы смыслил не больше, чем в узелковом письме.

— Я смотрю, ты тут всю аппаратуру разворошил, — заметил Юрг, кивая на биолокаторы, альтиметры, лазерные камнерезы и прочее альпинистское богатство, которое они с трудом втиснули во второй кораблик, служивший им складом.

— И зря, — мотнул головой Стамен. — Работает только ртутный термометр.

— А проверял я сам… Так. Сорк, ребята, быстро — в степь, к оврагу, как мы и договаривались. А там…

— Мы уже там. То есть тут, — доложил Флейж.

Сквозь полупрозрачные стенки в кораблик пробился солнечный свет.

— Так. Стамен, быстренько любой прибор, какой под руку попадет. И люк откройте.

Первым под руку попался биолокатор. Юрг пощелкал тумблерами, и экран отзывчиво вспыхнул мельтешащими звездочками и полосками.

— Трава, качается… Жуков полно, — прокомментировал Юрг. — А там что? Похоже, пригорок, но почему живой, муравейник, что ли? На нем гадюка.

— Так. Строфиониха на яйцах, — голосом командора и в точности копируя его интонации проговорил молчавший до сих пор Харр. — Погодите, сейчас она нам даст…

Юрг уставился на него в изумлении:

— Ты чего?

— Чего — чего?

— Меня передразниваешь!

— А, я и не заметил… Со мной бывает. От волнения. Ой, закрывайтесь!

Кто‑то из джасперян догадался отдать люку мысленный приказ закрыться прежде, чем разгневанная строфиониха, стремительно набирая скорость, как ракета “земля–земля”, достигла потенциального противника. Мощный удар потряс кораблик, не нанеся ему, впрочем, ни малейшего ущерба.

— Ну силища! — вырвалось у Флейжа, впервые столкнувшегося с представительницей тягловой силы на дороге князя Лилилиеро. — Это она клювиком или всем корпусом?

— Ногой, — пояснил Харр. — Так что в степи ей на пути не становись — зашибет до смерти.

— Давайте не отвлекаться, — сказал Юрг.

— Да, да, — кивнул Статен. — Нужно вернуться на прежнее место. Даже если снова ничего не заработает, поговорить с этим монстром мы успеем. Только теперь разговаривать буду я.

— Отставить, — сказал Юрг. — Командор здесь не ты. Мы действительно возвращаемся, но не на прежнее место, а метров на двести дальше от вышеупомянутого монстра. Нужно руками пощупать, что там с пропавшей горой.

— Там что‑то вроде пенистого тумана, — заметил Сорк, никогда не упускавший ни одной важной детали.

— Вот на самую кромочку этой мыльной пенки и приземлимся. Со мной по–прежнему Ких. Как, малыш, не страшно?

— Начну задыхаться — приоткрою щелочку.

— Все верно. Молодец. Когда я говорил с дэвом, вы меня отчетливо видели?

— Не то чтобы отчетливо, но силуэт просматривался неплохо.

— Этого достаточно. Когда я взмахну руками над головой — возвращаемся.

— Что, сюда, к птичке? — переспросил Флейж.

— Давайте на сто шагов ближе к лесу, чтобы эту птичью мамашу не тревожить. Ну, поехали!

Когда Юрг с Кихом спрыгнули на промерзший, гулко отзывавшийся на их шаги камень, туман не доходил им даже до щиколоток. За спиной продолжал лениво плевать прямо в небо неугомонный вулкан и неподвижная пелена снеговых туч отражала его сполохи, так что, стоя спиной к лежбищу Скудоумного дэва, можно было вообразить, что небо поганят мигающие неоновые рекламы.

— Держи меня за пояс, — сказал Юрг, полуобернувшись к Киху, чтобы до него долетели эти слова — фон, естественно, снова сдох. Двуглавый контур спаянных вместе корабликов был одет розоватым ореолом, издалека доносились глуховатые удары перманентного извержения. Надо было велеть кому‑то приглядывать за дэвом, как бы тот не выполз из своего логова и не натворил тут чудес… Но возвращаться было нельзя: Юрг, как и все межпланетчики, был суеверен, хотя никогда в этом не признавался.

Что‑то мешало ходьбе, словно теперь они передвигались по колено в воде. Туман едва стлался по земле, впереди вообще ничего — легкая дымка. И нарастающее покалыванье. Юрг споткнулся.

— Гляди под ноги! — велел он своему сопровождающему, хотя уже понимал, что указание бессмысленно — никакого камня, о который можно было зацепиться, внизу не было. На всякий случай он нагнулся, похлопывая перчаткой по заиндевелому грунту — при каждом прикосновении тысячи стеклянных заноз вонзались в руку, точно он гладил медузу–стрекишницу.

Булыжник обозначился сразу, как только Юрг его коснулся — выступил из белесой пенки, словно кто‑то, прячущийся в неощутимой глубине, поднял лысую голову.

Командор отнял руку — камень исчез.

— Едем дальше, — пробормотал Юрг, увлекая за собой Киха.

С каждым шагом передвигаться становилось все тяжелее и тяжелее; хотя туман покрывал грунт всего вершка на два, у обоих разведчиков создавалось впечатление, что они бредут уже по пояс в воде — нет, даже не в воде, а в густом невидимом киселе. Эта замедленность движений спасла Юрга от малоприятных ощущений, когда он внезапно столкнулся с каменной стенкой, которая проявилась только тогда, когда он уперся в нее лбом. По лицу словно хлестнули крапивой.

— Гора! — радостно крикнул он. И ошибся.

Пока это была лишь увесистая глыба, скатившаяся откуда‑то сверху. Но каменная осыпь, на которой он теперь спотыкался ежеминутно, и неуклонный подъем грунта показывали, что они находятся у самого подножия невидимого Эвереста. Теперь они брели уже по колено в тумане, по горло в невидимом киселе, вязком и покалывающем. Он обволакивал тело, словно скафандров и не существовало. Ко всему еще добавлялся нарастающий холод.

Вытянутые вперед руки снова ожгло, хотя на сей раз это не было такой неожиданностью.

— Ну если это опять не гора… — Юрг обернулся к Киху, чью твердую руку он теперь постоянно ощущал на своем поясе, и замер: полуметровой толщины туман разливался вдаль, но ни корабликов, ни плавучего вулкана, пи соплеменных гор просто не существовало. Розоватая мерцающая дымка, обманчивая в своей лживой полупрозрачности.

— Назад! — не своим голосом заорал Юрг.

Ких дернул его за пояс, отступая, и в тот же миг они были уже по пояс в степной траве. О черт, он же забыл, что в случае опасности уговор был возвращаться именно сюда, но ведь Флейж и Сорк не могли видеть его сигнала!

— Ких, ты можешь послать им приказ вернуться?

— Конечно. Флейж, мы уже в степи! Давайте сюда!

— Момент! — разнеслось над морем стелющейся травы.

Двуединый корабль завис над кронами деревьев — Флейж с Сорком выбирали место посадки, чтобы не появиться в той самой точке, где уже находились Ких с командором. В следующий миг двугорбое сооружение естественно вписалось в золотистость колосящегося поля.

— Вы что!.. — Стамен первым выпрыгнул из люка и теперь бежал, путаясь в траве, навстречу своему другу. — Вы ж пропали! Размылись, точно растворились в розовом киселе!

— Вы аналогично, — устало проговорил Юрг. — Дело дрянь. Техника не работает, нарастающая вязкость среды не позволяет двигаться без вспомогательных механизмов.

— Я бы добрался, если бы знал, где… — Стамен задохнулся, словно и без шлема ему не хватало воздуха. — Ты можешь оценить, какой примерно высоты была эта гора?

— Не меньше двух с половиной. Массив будь здоров. И нет никакой гарантии, что именно на ней… То есть я хочу сказать, что Кадьян с дэвом вполне могли договориться и учинить что‑то вроде ложной приманки. Естественно, мы будем бодать эту невидимую гору, а тем временем…

Они оба каждый раз не договаривали, боясь произнести слова, страшные для них обоих.

— Ты уверен, что дэв знает? — спросил Стамен.

— Уверен. Он с Кадьяном — два сапога пара.

— Тогда ты не можешь, не имеешь права помешать мне говорить с дэвом!!!

Командор шумно вздохнул:

— Да. Не могу и права не имею. Но ни секунды не упускай из вида, что эту тварь вполне заслуженно называют Скудоумным.

— Даю слово! А теперь отпусти меня, мне не нужен даже твой летательный аппарат. Впрочем, и ты лучше останься. Я поговорю с ним с глазу на глаз.

Юрг почувствовал, что здесь запахло какой‑то изощренной формой самопожертвования. Нет, все‑таки Стамен не в состоянии был представить себе мелочную и подлую душонку этого отрицательного героя варварского фольклора. Самопожертвование годится в том случае, когда в противнике теплится хотя бы капля благородства. Скудоумный дэв был лишен его изначально.

— И не думай, — проговорил он твердо. — Все земное барахло нам ни к чему, так что берем один кораблик, другой пока бросаем здесь под охраной Сорка; тебя страхует Ких как наиболее освоившийся, меня — Флейж. На другой вариант я не соглашусь.

— Тогда скорее!

Ад встретил их столбом огня, протаранившим кристаллическую черноту неба и рассыпавшимся мириадами искр. Какой‑то залетный камешек, не утративший тусклой желтизны подземного накала, шлепнулся точно в середину пестрорисунчатого блина; все пятна и полоски незамедлительно пришли в движение и бросились к точке его падения, как пираньи на каплю крови. По поверхности заходили концентрические волны, словно в глубине кто‑то смачно пережевывал съестное.

— Уф–ф-ф… — удовлетворенно выдохнул дэв. — Горяченькое…

Четверка людей замерла на краю выемки.

— Я сыт и благодушен, потому и не убиваю тебя сразу, — пророкотал дэв.

— А с какой это стати? — возразил Юрг. — Я ж ответил на твой вопрос. Не имеешь права.

— Ты привел с собой чужака. Я с тобой еще не посчитался за прежнее, а тут еще…

— Минуточку, минуточку! — прервал Юрг рокочущее многоголосие. — Если я в чем‑то перед тобой виноват, то готов немедленно извиниться. Только вот ума не приложу, в чем именно.

— А твой дурацкий совет — разорваться пополам? — склочным бабьим голоском выкрикнул дэв. — Я разъял себя на восемь кусков, и они теперь лаются без устали друг с дружкой…

Если бы не присутствие Стамена, Юрг позволил бы себе не вполне лестные комментарии по этому поводу. Но сейчас пришлось ограничиться конструктивным предложением:

— Но ты же у нас самый мудрый из всех дэвов — возьми и воссоединись!

— Не могу! — теперь голос был низким, как орган на басовом регистре, и в нем слышалось неподдельное страдание. — Я уже привык, не вынесу одиночества!

— Ладно, — сказал Юрг, — обещаю, что мы по очереди будем навещать тебя и рассказывать свежие анекдоты… несвежие, впрочем, тоже сойдут. Конечно, если ты не откажешь нам в одной пустяковой просьбе.

И тут Стамен не выдержал:

— Прости меня, о могучий дэв…

— А тебе еще негоже в разговор встревать, чужак неучтивый! — взревел трубными голосами в очередной раз взъярившийся монстр. — Я тебе еще заветного вопроса не задавал! Скажи‑ка, что есть белое среди белейшего?

Юрг похолодел: он совершенно забыл о том, что нужно проинструктировать Стамена по поводу сфинксова комплекса этого слабоумного. Нужно было отвлечь его любой ценой…

— Ну, как мужчина мужчине, могу сказать тебе, — затараторил он с гаденькой улыбкой, выступая вперед и заслоняя собой Стамена, — если па свеженьком снежку да начать раздевать…

Тяжелая лапища Стамена, обхватив его вокруг шеи, заткнула рот, а потом мощным толчком отбросила в сторону — космодромный эскулап недаром славился тем, что мог легко поднять на руки любого из своих пациентов.

— Прости меня, чудо невиданное, — проговорил он, опускаясь на колени перед дэвом, — но это была моя дочь, моя девочка…

Блеклые пятна, начавшие собираться у самого края, внезапно суетливо перестроились и образовали один широко раскрытый глаз, который в немом изумлении уставился на коленопреклоненного гиганта. Где‑то по диаметру наметился медленно растущий гребень, лоснящийся жирными огненными отсветами. Юрг, потирая ушибленное плечо и переворачиваясь на живот, чтобы иметь возможность одним толчком вскочить на ноги, с ужасом увидел, что Флейж, как зачарованный, уставился на дэва и его рука больше не касается землянина, который продолжал говорить негромко, почти безнадежно:

— У меня нет сил играть с тобой в загадки…

— НЕТ?! — проревел дэв, взметываясь на дыбы, точно невероятных размеров бронзовая монета, поставленная на ребро.

То, что было глазом, вдруг выпятилось ледяным жерлом, откуда с пронзительным свистом выметнулся, как из брандспойта, тугой ураганный поток снежной пыли, сметающий все на своем пути. Реакция землян была мгновенной и скорее автоматической, чем обдуманной: они включили вакуумные присоски, что позволило им удержаться на месте; джасперян понесло прочь точно перекати–поле.

— Стамен, беги! — крикнул Юрг, стараясь перекрыть оглушительный разбойничий свист; он видел, что верхняя кромка циклопического диска начала вибрировать, набирая размах, потом разъяренный монстр изогнулся, точно лосось над речным перекатом, и вся верхняя половина многотонного блина неудержимо понеслась на людей, в неправдоподобной своей стремительности отметая напрочь сопротивление воздуха и прочие условности земной физики. “Ну все. В лепешку…” — мелькнуло у Юрга в голове, и наступила темнота.

III. Игуана, остров изгнания

Земля ухнула и ударила его снизу, совсем как три года назад, когда на летное поле обрушился беспилотный грузовик. Однако сверху он не ощутил никакого прикосновения — его словно прикрыли невесомым одеялом. Но не прошло и двух секунд, как это одеяло взметнулось ввысь и заплясало, постанывая:

— О! О! О!

Левый край подпрыгивающего диска, как раз там, где удар должен был прийтись по Юргу, свисал бессильными лохмотьями. Командор сел, озадаченно глядя на дэва — тот уж очень напоминал недотепу, ударившего по булыжнику вместо футбольного мяча.

— Подымайся, Стамен, — устало проговорил он. — Больше нас не тронут. Не знаю, каким чудом, но похоже, что маэстро фокусник саданул сам себя по… Стамен?!

Вулкан услужливо полыхнул, и в отраженном тучами блике Юрг увидел темные пятна, забрызгавшие изнутри щиток шлема.

— Флейж! Ких! Где вы, черт вас подери?

Они появились почти мгновенно — слава богу, оба целые и невредимые. Ох как кстати, что он не объяснил им про вакуумное закрепление! Лежали бы тут рядком…

Темный пузырь на губах Стамена вспух, лопнул, на щитке появилось новое пятно — значит, Стамен дышал.

— Ребята, тихонечко его подымаем, в кораблик, и — на Землю. Не ошибетесь?

Это было лишнее.

Прежде чем люк за ними закрылся, он обернулся к постанывающему дэву и голосом, не предвещавшим радужных перспектив, пообещал:

— Я вернусь.

Люк, которому мона Сэниа велела раскрыться узкой щелью высотой точно по ее росту, позволял ей стоять боком, опираясь плечами на упругую кромочку и изредка поглядывая в глубину кораблика, где возился на полу Ю–ю, перекатывая крупные (чтобы нельзя было запихнуть в рот) гладкие орехи. Это занятие пока удовлетворяло его полностью, тем не менее разговор, которым князь Лроногирэхихауд пытался развлечь свою гостью, то и дело затухал.

— Да?.. — проговорила принцесса, отрываясь от своего бездумного ожидания. — Прости, Лронг, о чем мы говорили?

— О том, что ты всегда сможешь найти меня, где бы я ни был на своей дороге, по княжескому знамени. Оно разделено на четыре части, ибо четыре — священное число на Тихри.

— А почему? — спросила она, стараясь придать своему голосу оттенок подлинной заинтересованности.

— Потому что у любого тихрианина есть четыре основных пути: на солнце, против него, левой бровью к нему и правой. В зависимости от того, какой путь он выбирает, изменяется и его судьба.

— Понятно. А цвета?

— Белый — дневной свет, черный — темнота бессолнечности, желтый — тепло, откуда бы оно ни исходило, и красный — кровь всего живого.

— Это прекрасно, что вы не отделяете человека от всех других тварей… Но знамя, даже развевающееся на ветру, трудно разглядеть сверху.

Бывший лекарь раздумывал не долее двух секунд.

— Я велю сделать его таким, чтобы каждая часть была не менее восьми раз по восемь шагов, и расстилать полотнище на земле возле каждой своей стоянки.

Мона Сэниа горестно покачала головой, глядя на сидящего на пне чернолицего великана, руки которого привычно плели травяную косицу.

— Я не перестаю удивляться проницательности этой девочки, выбравшей именно тебя…

— А я не перестаю думать о том, все ли я сделал из того, что могла бы совершить она. И прежде всего я вспомнил о Чернавке.

— Нашли ее?

— Да, и вовремя. Сейчас она в моей новой столице, под надежной охраной.

Мона Сэниа поняла, что чего‑то он недоговаривает — вероятно, не хочет занимать ее мысли своими заботами.

— Если я в чем могу помочь — скажи, Лронг! И почему ей потребовалась охрана? Разве недостает твоего княжеского повеления?

Он пожевал губами и взялся за новый плетышок. Сейчас, когда гостья неведомого мира вернулась сюда, освобожденная от черной тени проклятия и исполненная величавой женской красоты, он не смел поднять на нее глаза и только дивился тому, как спокоен и бесцветен его собственный голос. Нет, не ту женщину ждал несчастный Оцмар, не ту… И если бы ему, Лронгу, был дан мучительный дар предвидения, он рисовал бы вот этот светлый лик, изображая его рядом с солнцем. Равносветящая… Сестра Негасимого Светила…

— Лро–онг! Теперь ты задумался?

— Прости, — пробормотал он, теряясь, как мальчик. — Это было не по–рыцарски — забыть о своей даме…

Забыть! И она поверила…

— Но ты же думал о Чернавке — это естественно. Так почему ее нужно охранять? От кого?

— От моих солнцезаконников. Они требуют ее казни, — он отвечал только потому, что не в силах был ни солгать, ни промолчать, когда та, что с первого взгляда стала повелительницей его дум и сердца, требовала ответа.

— Но ведь это ты приказал спасти ее!

— Да. И на то была моя княжеская власть и воля. Но она была Чернавкой, принявшей пожизненный обет, и ее долг — умереть, но не позволить увезти себя из Анделисовой пустыни.

— Это кто так сказал?

— Закон, моя госпожа, который выше княжеской воли.

— Ну так стань князем, который выше закона, разгони своих дармоедов, издай указ, чтобы последний караван забирал каждую Чернавку, отслужившую свой срок…

— Но кто тогда будет блюсти законы, разрешать тяжбы, отпускать содержание стражникам и воинам, возжигать Невозможные Огни? Кто будет разводить и обучать молвь–стрелы… Прости, о увенчанная короной морозного утра, но меня, по–видимому, ожидает неотложное дело.

Принцесса вытянула шею и скосила глаза вправо, следуя за досадливым взглядом Лронга, — там, преклонив колени на красную подушку, терпеливо замер обладатель алого балахона. Что‑то уж очень бесшумно он подобрался всего на каких‑нибудь пятнадцать шагов. Если у него тонкий слух, то сколько из того, что было сказано совсем не для посторонних ушей, вынесет он из подслушанной беседы?

Как не кстати оказалось решение оставить Гуен на Джаспере! Но в поспешных сборах было решено, что и белой стражнице, и верному Кукушонку, и натерпевшемуся всяких бед крошечному Шоёо нечего делать в ледяном Аду. Да и задерживаться здесь надолго они никак не собирались. Юрг обещал, что все возможные осложнения растянут экспедицию от силы на два–три дня — ведь на Тихри так легко одерживать победы! Но сейчас с каждой минутой тревога моны Сэниа росла, и даже появление смиренно потупившегося солнцезаконника, всем своим видом говорившего, что он готов простоять в привычной, по–видимому, позе хоть до самого Невозможного Огня, вызывало у нее недобрые предчувствия.

Лронг размашистым шагом подошел к солнечному жрецу и молча протянул руку — это был царственный жест, и мона Сэниа подивилась, как немного времени нужно, чтобы вот такие повелительные движения стали естественными. Замелькало красное — оказывается, балахон был многослойным, как кочешок капусты; наконец появилось искомое: плетеная клетка–корзинка. Так же, не проронив ни слова, Лронг взмахом руки отослал гонца прочь, и принцесса вдруг подумала, что на его месте она постаралась бы ограничить контакты этого красноризца — где‑то неподалеку, говорят, имеются вполне комфортабельные подземные отели с номерами на одного, правда, лишенные естественного освещения и туалетов.

Лронг подошел, прижимая корзиночку к груди — в его громадных лапах она была почти не видна.

— Прости меня, госпожа моя, но я полон смутных предощущений — мне чудится, что весть, принесенная княжеской молвью, касается тебя, а не меня. Открывать ли?..

— Если это действительно касается меня — открывай, добрый Лронг. Ты ведь рядом.

Он покачал головой, польщенный, но не успокоенный ее словами. Неуклюжие на вид пальцы нажали какой‑то неприметный замочек, и крышка корзинки поднялась, позванивая бубенчиком, прикрепленным к ней изнутри. Цыплячьего цвета птичка с розовым воротничком, который она тут же кокетливо нахохлила, вскочила на краешек корзины и, наклонив головку, подождала, пока утихнет серебряный перезвон. Затем она прощебетала, почти не отделяя одно слово от другого:

— Один амулет — беда одна, два амулета — две тысячи бед; на Тихри задача тебе задана, но в мире каком ты найдешь ответ?

Мона Сэниа подняла изумленные глаза на Лронга:

— Ты что‑нибудь понял, благородный рыцарь?

— Пока только то, что эта весть предназначена не для моих ушей. Она обращена к тому, кто способен смотреть на Тихри как на один из многих других миров.

Да, девочка выбрала мудрого правителя, но повторять это в очередной раз было бы банальностью, и потому мона Сэниа только сказала:

— Значит, к кому‑то из нас… Но для моей дружины загадка только одна: где… Светлячок? — она нарочно назвала Таиру именно этим милым прозвищем, данным ей на Тихри, чтобы подчеркнуть, насколько равновелика была эта утрата как для нее, так и для Лронга. — Хотя нет, вот и другая: кто послал эту весть?

— Не знаю, — медленно проговорил повелитель этой земли, — и, что хуже того, у меня нет способа это проверить. Ни одно пернатое создание не летит так быстро, как княжий посланец, но они не приучены следить друг за другом. Если бы ты взяла с собой одну из твоих диковинных птиц…

— Еще не поздно… — начала мона Сэниа, но договорить она не успела: красногрудая вестница чирикнула: “один–амулет–один–амулет” — и, взвившись над головами растерянных слушателей, исчезла в зеленой кроне орехового дерева, раскидистого, как баобаб.

— Может быть, сибилло? — предположил Лронг. — Он умеет так же ладно сопрягать слова в соразмерные строки.

— А где он сейчас?

— В Куличике, где же еще. Нежит старые кости.

Принцесса нервно хрустнула пальцами. Нет, от сибиллы непрошенной помощи не дождешься. Он бы сперва поторговался и лишь потом соблаговолил изречь подобное предсказание. Какой‑то другой мир… А не проделка ли это порфироносных, пытающихся избавиться от непрошенных гостей, каждый раз оказывающихся в опасной для них близости к княжескому трону?

Нет, не похоже — никто из солнечных жрецов не знает об амулете, дарующем невидимость. Он — из мира Шоёо, и если не с его планеты, то во всяком случае с того созвездия, где побывал предыдущий экипаж джасперянского корабля. Тем более они и понятия не должны были иметь о каком‑то втором магическом талисмане, который обещал две тысячи несчастий.

Она поглядела на Лронга и увидела, что тот, в свою очередь, вопросительно смотрит на нее.

— Нет, — покачала она головой, — по–видимому, вдвоем нам ни одной тайны не открыть. Подождем возвращения наших кораблей.

Она проговорила это с подчеркнутым спокойствием, но в ее голосе отчетливо читалось: “возвращения ни с чем”. Печальное предчувствие коснулось ее, и в нем не было ничего магического: это была лишь естественная чуткость любящей женщины.

Где‑то вдали прозвучал дисгармоничный всхрип сигнального рога: видимо, подходила смена стражи.

— Я отвлекаю тебя от дел правления, — встрепенулась принцесса. — Боюсь, что мое ожидание затянется. Ты можешь…

Он поднял руку, останавливая ее на полуслове:

— Нет у меня дел важнее, чем находиться ежеминутно в твоем распоряжении. Не надобно ли тебе еды или питья?

— Спасибо, добрый Лронг. Так о чем мы говорили перед тем, как нам доставили молвь–стрелу? О Чернавке? Если опасность для нее так велика, хочешь, я возьму ее с собой на Джаспер? Преданная нянька мне не помешает…

Травяной рыцарь не успел ответить — сильный порыв ветра смел в сторону все сплетенные им перевязки, и под орешниковыми ветвями вырос еще один нездешний корабль.

— Слава древним богам! — невольно вырвалось у моны Сэниа. — Юрг… Юрг?

Но она уже видела, что это не он. Сорк выпрыгнул из незакрытого люка и теперь озирался, явно отыскивая глазами командора.

“Беда! — застучало у нее в висках. — Беда! А я не с ним…”

— Где?..

— Не знаю. Корабли действовали раздельно, — четко доложил Сорк; мы находились в степи, когда получили приказ вернуться сюда.

— Чей приказ?

— Приказ командора. Но его передал Флейж.

— Понятно, — голос совершенно спокоен, как всегда перед решительными действиями. Один миг на то, чтобы прикрыть глаза и представить себе теплый полумрак командорского кораблика.

— Юрг! — позвала она. — Юрг, ты слышишь меня?

Тишина. Либо там, в неведомом Аду, произошло что‑то непоправимое, либо кораблик попросту пуст.

— Сорк! Быстро сюда! Ты видел, где они, ты перенесешь пас…

— Ты хочешь взять принца в ледяную ночь?

“О, древние боги, как же теперь им жить, как научиться не расставаться ни на миг, не подвергая опасности малыша? С собой его брать недопустимо, но невозможно и оставить, даже на такого человека, как Лронг. Значит, снова ждать?”

Из люка неуклюже выбрался Харр; очутившись там, где, по его твердому убеждению, могли обитать только мертвые, он начисто забыл обо всем на свете, кроме героических усилий, с которыми он преодолевал собственный ужас — и небезуспешно. Но теперь, очутившись снова под солнечными лучами, пробивающимися сквозь еще не тронутую осенней ржавчиной листву, он сразу же почувствовал себя крайне неловко в чужом облегающем костюме, словно его выставили напоказ в шутовском наряде или, того хуже, в бабьей юбке.

Видя, как он мнется, Сорк подошел и снял с него шлем.

— Собственно говоря, наш помощник свое дело сделал, — резюмировал дружинник. — С ним следует расплатиться и отпустить.

Мону Сэниа слегка покоробило это сухое замечание; разумеется, сейчас, в ожидании неведомой беды, Сорку было не до первого встречного тихрианина, но она почувствовала, что, если сейчас она одарит странствующего певца пригорошней перлов, одолженных у Лронга, она попросту оскорбит его.

Она подошла к тихрианину, чьи непомерно длинные ноги и куцые руки делали его похожим на какую‑то замороженную тушку громадной птицы, втиснутую в серебристо–белый скафандр, и каким‑то чисто женским краешком летучей мысли поблагодарила здешнюю моду за бесформенность и мешковатость одежд, скрывающих нелепость пропорций этих кочевых аборигенов, для которых, естественно, главным достоинством были именно такие неутомимые ходули. Если бы не смятение, в котором она пребывала, ей сейчас доставило бы большого труда скрыть улыбку. Но Сэниа положила ладонь на скрипучий синтериклон и проговорила с неожиданной даже для нее самой теплотой:

— Останься с нами подальше, Харр по–Харрада, и вовсе не потому, что ты нам нужен, а… да просто нелепо потерять друга, которого только что нашел!

Лронг вдруг почувствовал, как тоненькая иголочка прошла у него между ребер — в голосе принцессы не было ничего от ее прежних королевских интонаций.

— Назови обещанную тебе плату, храбрый менестрель, — невольно вырвалось у него, — и я ее удвою!

А вот это прозвучало уже по–княжески.

— Ты что‑то раскомандовался, оружейник, — небрежно бросил певец тихрианских дорог, — то фирман тебе подавай, то перлы сулишь… Тот, кто меня нанял, обещал в уплату свой меч. Его не удвоишь.

Мона Сэниа тихонько опустила голову и слегка приподняла брови. Ну и ну. Нашли время. Нет, все мужчины одинаковы, какой мир ни возьми. А жаль, что этого Харра нельзя пригласить в свою дружину — неспособный перемещаться в пространстве, как это умеют одни лишь джасперяне, он будет только обузой.

— Ты получишь свой меч, как только вернется мой супруг, — сказала она примирительно. — Но если ты торопишься, я попрошу Эрромиорга, сенешаля моих ленных владений, переслать мне сюда самый драгоценный клинок, какой только найдется в оружейной палате моего замка.

Он отступил на шаг и, уперев руки в бока, оглядел ее с ног до головы.

— Слушай, и что вы все передо мной выпендриваетесь — и ленные, понимаешь, владения, и замки–хоромки, и только что голубого золота под ноги не мечете! А ты, я смотрю, баба нездешняя, но зело смазливая с лица, даром что ноги только подкачали — куцые, что у ежихи; да простит меня свет вешний, безгрешный, что таким, как ты, врать не обучен… Вот и пригласила бы меня на свою дорогу, а то я до нее, может, и в жисть не доберусь — и попировали бы, и песен, ко столу пристойных, сердце тешащих, наслушались, а то уж больно ты неулыбчива, а потом…

К счастью, и для растерявшейся впервые в жизни принцессы, и для схватившегося за голову Сорка, и для грозно выпрямившегося князя Лроногирэхихауда это “потом” повисло в воздухе, потому что между кораблями пронеслась невидимая вибрирующая волна, предшествующая появлению голоса, и раздался звучный, хорошо знакомый баритон:

— Принцесса Сэниа! Ты слышишь меня?

Но это не был голос Юрга — всего лишь Флейжа.

— Мы на Земле, принцесса. Так получилось. Если слышишь, ответь, и тогда я перешлю тебе голос командора Юрга.

Земля — это берег озера, и яркий желтый квадрат среди зеленой травы, и чистая раковина бассейна со светящимся дном…

— Я слышу тебя, Флейж! Говори!

— Сэнни С тобой… с вами все в порядке? — а это уже был ее Юрг, ее звездный эрл.

— Да, да! Мы под крылом у Лронга, за нас не беспокойся. Но почему вы на твоей Земле?

— Полный провал, Сэнни, — голос то усиливался, то затухал, как всегда бывает, когда его пересылает кто‑то другой; но слова долетали отчетливо. — Стамена покалечило, я не связывался с тобой, пока не прилетели врачи и не сказали, что жить он будет. Ребра переломаны, левую руку раздробило. Точно под танком побывал. Хорошо, шлем выдержал…

— Крэги?

— Нет. Дэв взбесился.

— А… ты?

— Ни царапинки. Непостижимо! И еще невероятнее то, что все наши приборы прекрасно работают в степи, у строфионов, но в Аду, черт бы его побрал, мертвы, как сосульки. Спроси у сибиллы… О, меня зовут. Лечу со Стаменом, пока он не очухается. Ты пойми меня, любимая, я иначе не могу. Оставайся на Тихри сколько хочешь…

— Нет. Я — домой.

— Тогда усиль охрану. Флейжа отсылаю. Ких на нашей озерной площадке, что на Барсучьем, буду держать с ним связь по радио… Бегу, бегу! Ну все. Будь!

Мона Сэниа вздохнула. Вздох получился таким протяжным, словно она вбирала в себя весь воздух, прилетевший с Земли вместе с голосом.

— Вот так, — обернулась она к Лронгу, детским беспомощным жестом поднимая кверху раскрытые ладони. — Я опять одна…

Ну и Харр по–Харрада, естественно, не выдержал:

— То есть как это — одна? А я?

Флейж, уже успевший вернуться под родные джасперианские небеса, почтительно подал руку принцессе, выходившей из только что появившегося кораблика. Кукушонок, истосковавшийся в этой пустынной каменной чаше, где только изредка возникал Эрромиорг, заботливо переправлявший из замка все необходимое, ринулся навстречу и, опустившись на подставленный локоть, от счастья засвистел по–птичьи, подняв изящный серый клюв к вечереющему небу. Гуен, восседавшая на куполе большого корабля, ставшего по совместительству здешним замком, напротив, только захлопала крыльями, приподнимаясь, но не взлетая; взгляд ее немигающих глаз был устремлен на отверстие люка. Когда в нем показалась голова Харра, птица резко взмыла в воздух и заложила крутой вираж, готовая в любой момент сорваться в смертельно опасное пике.

— Гуен, охранять! — успела крикнуть принцесса, подымая правую руку. — Это свой.

Что‑то в незваном госте, уже облачившемся в свое привычное одеяние, не удовлетворило придирчивую стражницу; она пронеслась над самой его головой и увесистой известковой каплей осквернила щегольской кафтан.

— Ах ты, кура безмозглая! — завопил Харр своим прекрасно поставленным голосом. — Яйца несет?

— Нет, — пробормотал Флейж, давясь от хохота, но еще не зная, как отреагирует принцесса на оскорбление, нанесенное ее гостю.

— Тогда — на вертел ее, сволочугу!

— Достойный странник, — сурово проговорил Сорк, появившийся из второго вновь прибывшего корабля, — негоже сотрясать здешний воздух словесами, уместными в придорожных кабаках, ибо тебя слышит юный принц.

— А ты не волнуйся, служивый, принцы таковым словам в первую очередь научаются — и от стражников, и от мамок. Дело житейское. Но при даме воздержусь и извинения приношу наинижайшие.

Повернувшись к даме задом, он принялся стаскивать с себя единственное свое одеяние, обнажив при этом спину, густо курчавившуюся черным лоснящимся волосом.

— Эрромиорг! — торопливо крикнула принцесса, посылая свой голос одновременно по всем покоям просторного замка Асмура. — Я вернулась на Джаспер. Благодарю тебя за все, что ты тут для меня приготовил, но вот весьма спешная просьба, разыщи в гардеробе покойного лорда несколько камзолов и плащей, пошире в плечах и подлиннее. И что‑нибудь совсем уж до пят, халат, что ли…

— Это отнимет всего несколько минут, моя принцесса, — донесся ответ.

— Ну вот, дело улажено, — бросила мона Сэниа через плечо, чтобы нечаянным взглядом не смутить гостя.

Но что‑то не похоже было, чтобы Харр по–Харрада вообще был способен смущаться. Он нагнулся, набрал полные пригоршни голубых колокольчиков, уже наполненных вечерней росой, и принялся этой цветочной кашей умащивать свой ворсистый, как кошма, торс. В воздухе поплыл земляничный аромат, смешанный с запахом мужского пота.

— А может, я его окуну, — неуверенно предложил Флейж, — море совсем рядом, только через стенку перелететь…

— Опасно, — покачала головой мона Сэниа. — Хотя наши птицы не замечали никого постороннего. Нет, рисковать гостем не стоит.

Только сейчас она всей кожей почувствовала, как сама истосковалась по прозрачной, вольной воде — не в ванне, не в бассейне, а хотя бы в озере. А тут — море… — Нет, — сказала она скорее себе, чем Флейжу.

И тут возле группы кораблей, которые, переставленные Эрромиоргом, образовывали в центре каменной чаши что‑то вроде крошечного, почти игрушечного замка с одним шатровым залом и четырьмя башнями по бокам — начали с шелестом появляться темные, изредка поблескивающие драгоценными камнями, свертки. Да, эрл Асмур не любил пестроты, и если богатство тканей и изысканный подбор черных и серых камней без слов говорили любому джасперянину о несомненной роскоши такого наряда, то бродячему менестрелю с варварской планеты такие одежды могли бы показаться едва ли не убогими.

Не дожидаясь приглашения, Харр по–Харрада с радостным криком: “Ага! Посмотрим, посмотрим^1” — устремился к вороху одежды, потирая ладони.

И мона Сэниа вдруг подумала, что в его голосе не сквозит ни тени жадности — скорее восторг ребенка, слишком редко получающего подарки.

— Флейж, займись, — велела она, снова пыряя в свой кораблик, чтобы достать оттуда засопевшего после долгого сна Ю–ю. Заснуть на одной планете, проснуться на другой… И вдруг впервые в жизни ее охватил страх- а сможет ли ее сын совершать эти перелеты, как все джасперяне? Унаследует ли он этот природный дар от матери или таинственное НИЧТО будет закрыто для него, как и для всех остальных обитателей Вселенной?

Она стерла со лба мгновенно выступившую испарину. Не думать об этом, приказала она себе. Не думать четыре года — до того возраста, когда ребенка впервые сажают на крылатого коня, дают в руки легкий меч и объясняют, что такое мгновенный полет. Сейчас гадать бессмысленно.

Она быстро прошла в шатровый корабль через единственный люк, открытый в промежутке между малыми корабликами–башенками. Да, и здесь Эрм был на высоте: четыре приоткрытые двери в боковые помещения, а между ними богатые диваны, крытые коврами, и столики с висящими над ними светильниками. Место для сбора всей дружины. Слева и справа от входа — обставленные без лишней роскоши, но вполне удобные комнаты для тех, кто будет делить с принцессой дни — или годы — ее изгнания, нечто среднее между кордегардией и покоями для гостей. Оружие, оружие, оружие. Эрм рассчитывал на худшее.

Мона Сэниа в который уже раз мысленно поблагодарила своего сенешаля и прошла через весь шатер к двум отдаленным, только чуть приоткрытым люкам. О, вот здесь, наоборот, все наводило на мысли о счастливых временах. Левый дальний кораблик, превращенный в гнездышко для влюбленных, словно говорил о том, что это — изысканная форма поклонения ей как прекраснейшей из женщин: сдержанный в своих поступках и воспитанный в беззаветном почитании королевской семьи, Эрромиорг никогда не позволял себе ничего большего, чем почтительное повиновение; но эта комната была убрана так, как если бы он сам мог провести в ней остаток жизни вместе с той, которая была мечтой всех настоящих мужчин Джаспера.

Мона Сэниа это поняла.

А правый кораблик, стоящий вплотную к левому, был чистенькой, но без фантазии убранной детской. Отделанная перламутром колыбель — дар деда–короля; насест для Кукушонка. Удобное, но простое кресло для нее.

Она перекрыла отверстие, ведущее в общий шатер, и наложила на него нерасторжимое заклятие. Теперь в детскую можно было пройти только через ее собственную комнату. Она тихонечко вздохнула и покачала головой: если все время вот так прятать сына, то ведь можно воспитать из него труса… Нет. Вернется Юрг, они вместе что‑нибудь придумают. И хватит тревог и сомнений: недаром говорят, что они передаются младенцу с молоком матери. Чудо еще, что он так спокоен и солнечно–приветлив… Она покормила малыша, уложила в колыбель и кликнула Кукушонка. Вместе с легкокрылой птицей в шатер влетел голос: “Владетельная принцесса! Твой супруг, командор Юрг только что передал мне через магический амулет весть для тебя: все самое страшное позади, остаюсь при Стамене на эту ночь — возможно, потребуется моя кровь”. “Это все, принцесса”. — “Как это понять — потребуется кровь? Что, вся?” — “Не знаю, по могу через мой амулет переслать командору твои слова…” — “Нет, нет, Кродрих, не стоит — мы можем помешать ему. Благодарю”.

Она впервые назвала его полным именем, и это вырвалось у нее совершенно естественно: ведь они больше не были в походе. В этом тесном, так далеком от королевской роскоши жилище мона Сэниа была наконец дома.

Она скинула тесную походную одежду и выбрала скромное, просторное платье. Оно скорее подошло бы пожилой домоправительнице, чем молодой и счастливой женщине. А ведь совсем недавно ее все называли “юная принцесса”… Наверное, чтобы вернуться к этому ощущению юности, надо прежде всего снова почувствовать себя любимой. А это опять отодвигалось еще на один день. Сэниа досадливо тряхнула головой, и черные волосы рассыпались по плечам, сдерживаемые только драгоценным аметистовым обручем. Какая бы она ни была, а прежде всего она хозяйка дома. Легко и стремительно, как прежде, она покинула свой шатер. Под ногами захрупали стебли по–вечернему полиловевших соцветий; солнце уже коснулось кромки каменных стен, окружавших пологую чашу их маленькой уютной долины.

— Стены растут! — вдруг заорал диким голосом Харр по–Харрада. — Спасайтесь, пока они не закрыли все солнце!

— Успокойся, гость мой, — стараясь скрыть усмешку, проговорила принцесса. — У нас солнце прячется каждый раз, когда мы собираемся отойти ко сну и…

Она осеклась и едва по–детски не прыснула: чернокожий певец выбрал‑таки себе наряд по вкусу. Вероятно, этот малиновый халат с нежнейшей опушкой персикового цвета когда‑то принадлежал Тарите–Мур, и сейчас он едва–едва сходился у тихрианина на пупе, оставляя обнаженной могучую грудь, на которой лишь изредка поблескивали бусинки хрустального транслейтора, прячась в угольно–черных завитках волос. Харр зябко ежился, стараясь стянуть отвороты не вполне уместного здесь пеньюара — розовый пух жалкими клочками выпархивал из‑под пугливо подрагивающих пальцев.

— Снег! — снова заорал он. — Разводите костры, сейчас пойдет снег, если исчезнет солнце…

Он бросился к куче одежд и принялся судорожно разбрасывать камзолы и штаны, прежде чем нашел подходящий плащ; к чести его будет сказано, что прежде всего он вернулся к принцессе и бесцеремонно, даже несколько грубовато закутал ее с ног до головы — сделал это он подозрительно умело.

— Ступай в дом и сиди там, пока я огня не спроворю, — велел он безапелляционным тоном. — Эй, где тут разжиться дровишками?

Флейж помирал от беззвучного хохота, благо дамский капот с торчащими из‑под него громадными сапожищами очень к тому располагали; Сорк хмурился, но молчал, ибо первое слово принадлежало принцессе, которая была растрогана до такой степени, что не находила ни нужных слов, ни подходящего тона. С ней обращались как с девочкой…

— Слушай, ты, гусь, — не выдержал наконец Флейж, — умерь свой пыл. Снег тут выпадет не раньше чем через половину преджизни, если по–вашему. Так что угомонись, пока ты меня заикой не сделал.

Харр недоверчиво поглядел на него, потом на принцессу; все еще сомневаясь, он запрокинул голову, всматриваясь в быстро темнеющее небо. Первая вечерняя луна между тем всплыла над восточной стеной и теперь, положив свой голубоватый округлый подбородок на каменную кромку, заглядывала в долину, словно дивясь нежданным гостям.

Лицо Харра побледнело — то ли от лунного отсвета, то ли от смертельного ужаса. Он вскинул руки, заслоняя собой принцессу от лунного света.

— Призрак солнца… — прошептал он, и этот шепот был страшнее давешнего крика. — Если его мертвый взор упадет на тебя, то все тепло твоей души…

— Милый Харр, — сказала мона Сэниа, легким прикосновением опуская его воздетые руки. — Это всего лишь первая луна, и мы видим ее ежевечерне. Не сомневаюсь, что твои сказания о призраках солнца весьма поэтичны, но сейчас настало время вечерней трапезы.

— Милостивая моя госпожа, — живо откликнулся Флейж, — пока мы не обзавелись тут кухонными сервами и всеми причиндалами для стряпни, не позволишь ли обратиться к Эрму, чтобы он прислал чего‑нибудь, что сыщется в замковой поварне?

— Позволю, позволю. Мог бы и сам догадаться.

Флейж исчез с быстротой падающей молнии, и через секунду его голос уже доносился из шатрового корабля. Да, кстати о молниях, подумала мона Сэниа.

— Гуен! — крикнула она. — Ты тоже можешь позаботиться об ужине.

Громадная сова беззвучно сорвалась с места, которое она выбрала себе в качестве сторожевого поста, и умчалась вдогонку за солнцем. Харр было шарахнулся от нее, но потом оглядел с ног до головы Сорка, задумчиво почесал в затылке и с невыразимым сожалением скинул свой неподражаемый капот. Порывшись в груде одежды, он отыскал светло–серый камзол, весьма похожий на тот, что был надет на Сорке; натянул со вздохом.

— На столы подано! — донесся из корабля голос, воодушевление которого свидетельствовало о том, что подано обильно.

— Идем, Харр, — просто сказала принцесса. — Тебе как путешественнику будет любопытно.

Они ступили в шатер, освещенный всеми лампами и фонариками, которые нашлись на корабле. Харр по–Харрада застыл на пороге, и лицо его против воли приняло неодобрительное выражение.

— Что‑нибудь не так? — любезно осведомилась мона Сэниа. — Ты — мой гость, так что скажи, что тебе не по нраву.

Гость замялся.

— Давай, телись! — подошедший Флейж легонечко хлопнул его по спине. — Еда стынет.

Гость еще раз окинул взором роскошное убранство помещения, золоченые — от сглаза — блюда, драгоценные кубки. Пошевелил валиками бровей:

— Я почитал тебя прекраснейшей и мудрейшей из женщин… во всяком случае, из оставшихся в живых. Но я никогда не заподозрил бы тебя в жадности…

— В жадности?! — воскликнули хором трое джасперян — так велико было их изумление.

— Ты несметно богата, — пояснил он, плавным движением разводя четырехпалые ладони, словно лаская ими колышащийся ворс бесценных ковров, — несравнимо богаче любой стоялой караванницы. Так зачем же тебе понадобилось нанимать меня, отправлять своего супруга и преданных ему воинов на погибель в самый Ад — чтобы добыть еще один клад, не так ли?

Наступило неловкое молчание, прерванное печальным вздохом принцессы:

— Ах, вот оно что. Проследуй к столу, Харр по–Харрада. Ужин стоит того. А потом ты услышишь, может быть, самую грустную из всех историй, какие тебе приходилось узнавать… Прошу.

Все уселись. Однако гость не торопился приступать к еде — он внимательно и неоскорбительно всматривался в то, как едят джасперяне, затем по их примеру вооружился ножом и вилкой и принялся за сайгачий бифштекс с таким изяществом, словно с пеленок был приучен пользоваться столовыми приборами. Флейж округлил глаза, но, поймав предостерегающий взгляд принцессы, от шуточек воздержался.

Острые коготки царапнули локоть моны Сэниа — на скамье рядом с ней распластался Шоёо. Она принялась кормить его спелым гранатом, мысленно отмечая, что фаза наиболее интенсивного поглощения пищи, пожалуй, уже миновала.

— А вот теперь, Флейж, ты без лишней торопливости можешь поведать нашему гостю, какая беда привела нас обратно на Тихри и заставила искать дорогу в ледяной Ад, — проговорила принцесса, слегка откидываясь назад и прикрывая ресницы, словно исключая себя из вечерней беседы.

Флейж, безмерно удивленный ее повелением, слегка оттопырил нижнюю губу: уж если рассказывать обо всем, что приключилось с ними на Тихри, то кому, как не ей самой было знать все подробности их далеко не добровольного пребывания на родине Харра! Или, на худой конец, она могла отдать этот мягкий, завуалированный приказ Сорку как старшему. Но она выбрала его. Не потому ли, что он был другом Скюза? Но тогда чего она от него хотела — чтобы легкомысленный, непостоянный Скюз, несравненный стрелок, впервые в жизни полюбивший по–настоящему, стал главным героем разыгравшейся трагедии? Но ведь Флейж‑то не был свидетелем несчастья, постигшего его товарища. Там была только сама принцесса, а она почему‑то не хочет открывать никому тайну гибели своего лучшего дружинника. Несомненно одно: имело место черное чародейство — и, возможно, заклятие молчания. Да, наверное, так и есть.

Он шумно вздохнул, как перед тяжелым препятствием, и начал рассказ. Повествование получалось суховатым и отнюдь не красочным — там, где не было места язвительным шуткам или откровенному скоморошеству, его красноречие являло миру позорную плешь.

Мона Сэниа слушала, отгородившись на редкость удавшейся ей маской усталой невозмутимости. Все так. Изуродованный с малолетства злополучный князь. Два сибиллы: выживающий из ума старый пень и расцветающий махровым цветом сукин сын. Огненнокудрая девочка, прозванная Светлячком. И ни разу — имя Скюза. Только — “один из нас, полюбивший ее и изведенный неведомой волшбой”.

Флейж умолк, и в вечернем покое разлилась нестерпимая тишина. Мона Сэниа удивленно подняла глаза на Харра — за все это время он ни разу не прервал рассказчика, хотя явно принадлежал к тому типу певцов–самоучек, которые слушают других с небрежным, хотя и заинтересованным видом, как бы априорно отметая их как соперников, и время от времени отпускают глубокомысленные замечания. Но нет, с первых же слов печального повествования он, приоткрыв рот, замер в такой неестественной неподвижности, что, казалось, даже только что проглоченный кусок остановился у него в горле.

— Рот закрой, — сказал Флейж. — Я закончил.

Харр сделал глотательное движение и некуртуазно утерся ладонью.

— Хуже перечного ореха, — признался он, — до слез пробрало… Ну а как же ты, владетельная, до скончания дней прокукуешь на этом свином пятачке? Да тут и рогата не выпасешь!

— Я дала слово, — сухо бросила принцесса, досадуя на то, что он угадал ее тоску по просторам Равнины Паладинов.

— Игуана — остров большой, — поспешил вмешаться Сорк. — Эта гора — только западная его оконечность, а к востоку он протянулся настолько, что двух дней пути не хватит, чтобы проследовать на коне вдоль его станового хребта. Правда, лес весьма дремуч, на твоем рогате и не проедешь…

— А что это значит — Игуана? — певец был, несмотря на три полных кубка, трезв и дотошен.

— Это — нездешняя ящерица, — пояснил Флейж. — Когда, мы выбирали себе пристанище, оглядывая Лютые острова сверху, из‑под облаков, командор Юрг соизволил назвать его земным словом. Как‑то приклеилось.

Мона Сэниа невесело улыбнулась — действительно, остров, неожиданно громадный среди мелких, тянущихся плавной дугой островков–бусинок, из поднебесья походил на заснувшего крокодила с головой, обращенной на закат. Замкнутое кольцо каменных стен венчало эту “голову”, точно доисторическая корона. И вообще все на Игуане дышало странной смесью первозданной древности и юной свежести начала лета.

— Ну ладно, — по–хозяйски распорядился Харр, хлопнув черной ладонью по белоснежной салфетке. — Погоревали, и будет. Завтра с утречка собирай сибилл–колдунов, чтоб этот занюханный островок превратить…

— Уймись, — оборвал его Флейж. — Ни сибилл, ни чародеев у нас на Джаспере не водится. В других мирах — да, попадались. Зело занятно было, хотя и не всегда безопасно. Но здесь уж мы как‑нибудь… Без волшебства.

Без волшебства. Мона Сэниа вдруг поняла, что скупые звуки двух простеньких слов вмещают в себя всю ее будущую жизнь. Любовь — да. Материнство — да. И дружба. И преданность. И верность своему слову.

Но все это — без волшебства.

— Мне пора, — проговорила она, порывисто подымаясь и оставляя недопитым свой кубок. — Нет–нет, не расходитесь — наш гость наверняка захочет побольше услышать о новой для него земле. И позаботьтесь о его ночлеге.

Створки люка сошлись за ней, повинуясь мысленному приказу. Вечерние жуки–фонарики, кружа под потолком, наполняли уютное гнездышко мерцающим принудительным покоем. Тихонечко посапывал в соседней горенке спящий сын. Завтра здесь будет и Юрг, ее звездный эрл и желанный супруг.

А вот волшебства не будет.

IV. Слуга и повелитель

Камень под босыми ступнями, еще не отдавший ночи тепло летнего солнца, был оглажен ветрами, но достаточно шершав, чтобы подошвы не скользили. Мона Сэниа переступила с ноги на ногу, стараясь вобрать в себя свежесть перволунного часа, когда еще не потускнела на западе золотая подоблачная полоска неба, словно отсекая светилу путь обратно, в сегодняшний день. Однако прохлады, такой желанной после нестерпимой духоты ее одинокого затворничества, она не ощутила. Странно, но здесь, на вершине самой высокой горы не только этого острова, но и всех окрестных островков, и не просто на вершине — на кромке каменной стены, венчающей почти отвесную гору, — здесь не чувствовалось ни дуновения.

Она жадно глянула вниз, где море, облизывая прибрежные камни и причмокивая при этом, сонно похрапывало, как великан, которому снится что‑то лакомое. Черный лесистый берег уходил вправо, точно собирался дотянуться до низко висящей луны, которая своим серебряным лучом, небрежно брошенным на поверхность воды, отделяла море от суши, словно рыцарский меч, лежащий между возлюбленными, на которых наложено заклятие безбрачия.

“Только умоюсь, честное слово, только умоюсь!” — прошептала она самой себе и, приглядев внизу плоский камень, в который упирался лунный луч, прыгнула вниз. Она так любила ощущение бездумного свободного полета, что не могла отказать себе в этой крошечной радости. Просторное ночное одеяние распахнулось, отдавая тело встречному потоку терпкого, напитанного морской солью воздуха, — несколько секунд, начисто сметающих все тяготы этого бесконечного, сумасшедшего дня. Долгожданная свежесть…

Резкий порыв ветра отбросил ее влево, вдоль каменного обрыва, и она чуть было не закувыркалась в воздухе, как подстреленная птица, но многолетние тренировки и чуткая готовность к беде сделали свое дело. “Камень!” — приказ родился как бы сам собой, и в следующий миг, пройдя через спасительное НИЧТО, она уже лежала, вжимаясь в скользкую, пропахшую йодом поверхность небольшого утеса. Ветер и здесь был если не ураганным, то, во всяком случае, столь сильным, что пришлось некоторое время пролежать, не подымая головы и недоумевая, почему при таком шквале море осталось совершенно спокойным.

Где‑то в вышине тревожно закричала Гуен, снижаясь и переходя в штопор, и мона Сэниа, вскинув голову, увидела парус, черный на фоне пепельной луны, стремительно скользящий по тусклой дорожке.

— Гуен, жди команды! — успела крикнуть она, птица, белой тенью мелькнувшая у подножия утеса, помчалась навстречу лодке и, взмыв, уселась у нее на носу, намертво вцепившись когтями в мокрое дерево и готовая в любой момент раскинуть гигантские крылья, чтобы заслонить свою новую хозяйку.

Лодка ткнулась носом в камень, остановилась. Гуен отчаянно захлопала крыльями, стараясь удержаться на форштевне; ветер вдруг стих, словно по мановению волшебного жезла. На лодке с жестким шорохом упал парус, и мона Сэниа увидела силуэт человека, прислонившегося к мачте. Она поплотнее запахнула на себе тонкое ночное одеяние и выпрямилась во весь рост. Почему‑то не возникло ни естественного страха, ни желания исчезнуть. Она была хозяйкой этого острова, и ей принадлежало право первого слова.

— Понимаешь ли ты мою речь, чужеземка? — раздался звучный, хотя и не молодой голос — вновь прибывший ее все‑таки опередил.

— Да, — она постаралась, чтобы и ее голос был наполнен силой и царственным спокойствием. — Так же, как и ты меня.

— Почему вы пришли на этот остров?

Она выдержала паузу.

— Потому что такова моя воля.

Он умел выдерживать паузы не хуже нее.

— Но все эти острова принадлежат мне.

— Тогда назови себя!

— Я — Алэл, король Первозданных островов, слуга и повелитель пяти сущих стихий.

— Мы зовем эти острова Лютыми, — вполголоса и чуточку надменно обронила она, словно поправила нерадивого ученика.

— Тогда твоя воля разошлась с твоим разумом, — послышался насмешливый ответ.

Принцесса почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Луна светила ей прямо в лицо, и собеседник, кем бы он ни был на самом деле, сейчас пристально разглядывал ее, сам оставаясь в тени.

— Если этот остров — твои владения, то назови цену, и я заплачу тебе по–королевски! — запальчиво крикнула она; и осеклась, потому что почувствовала, что в ответ сейчас прозвучит смех.

Но незнакомец не проронил ни звука. Молчание затягивалось.

— Чего же ты хочешь? — не выдержала все‑таки принцесса, — Войны? Если только так, то я завоюю этот клочок земли. Не сомневайся.

Вот тут‑то он и засмеялся:

— А я и не сомневаюсь. Ты бросишься в драку со сжатыми кулачками. Потому что ты просто упрямое, капризное дитя.

В его словах было столько отстраненной, замкнутой только в нем самом грусти, что мона Сэниа сдержала резкий ответ. Снова наступила тишина, и вдруг она поняла, что он вовсе не нагнетает ощущение величия, а пристально высматривает в ней что‑то необходимое.

— Ты приплыл сюда в ночной темноте не для того, чтобы потешаться над безоружной женщиной. Спрашивай. Я отвечу.

Он сделал было шаг вперед, по потом откачнулся и снова прислонился к мачте. Еще некоторое время помедлил.

— Ты говоришь со мною как равная с равным, — проговорил он задумчиво, адресуя слова скорее себе самому, чем стоящей перед ним незнакомке. — Ты понимаешь нашу речь, но на твоих плечах нет пернатого отродья, которого наши прапрадеды именовали кэррирегом. И ты не исчезла при моем появлении, как сделала бы любая женщина, рожденная на Величайшем–Из–Островов.

— Почему ты не решаешься просто спросить меня, кто я такая, король Алэл? Я дочь повелителя Джаспера, принцесса Сэниа.

Казалось, иного ответа он и не ожидал. Его поклон был сдержанным, ответ — почти равнодушным:

— Я приветствую тебя, дочь владыки Величайшего–Из–Островов.

Ах, вот оно что. Ему нужно было подчеркнуть, что островной народ не признает ее отца своим королем.

— И, как равная мне по крови, но младшая по годам и опыту, — продолжал Алэл, — ответь мне, какая… дорога привела тебя сюда?

Ну конечно, по его интонациям чувствовалось, что вместо элегантного “дорога” он чуть было не употребил отнюдь не дипломатический термин “придурь”. Островного королька следовало поставить на место.

— Мне просто некуда было лететь… Я изгнана из родной земли, — ответила она с обезоруживающей доверчивостью, неожиданной для нее самой.

— Летать, стало быть, ты умеешь… — пробормотал он и сразу же спохватился: — Какая из подвластных мне стихий может помочь тебе вернуться на родину?

— Благодарю тебя, добрый король. Но преградой мне служит не сила, а данное мною слово.

— В чем же была твоя вина? — он снова спрашивал, как старший по возрасту.

— Я… нет, не я — мой супруг, звездный эрл Юрген из рода Брагинов, нашел способ освободить джасперян от власти тех, кого ты назвал пернатым отродьем, а мы именуем крэгами. Тогда они похитили моего новорожденного сына…

— Сына? — вырвалось у Алэла.

— Да. Мое изгнание — плата за его освобождение. Изгнание и отказ от дальнейшей борьбы.

— Тогда тебе предстоит долгая и безоблачная жизнь, принцесса Сэниа! Вернись же к тому, кто сделал тебя счастливейшей из жен, и скажи ему, что я… м–м-м… подарить тебе этот остров я не могу, это противно нашим законам; но я отдаю его тебе в ленное владение на любой срок, какой ты только пожелаешь.

— Ты безмерно щедр, король благословенных островов! Я благодарю тебя от всей души, а завтра, как только мой супруг прилетит сюда, он присоединится ко мне в глубочайшей признательности…

— Значит, он тоже способен летать? — пренебрегая учтивостью, перебил ее Алэл.

— Может быть, я делаю ошибку, поверяя тебе все тайны моей семьи, но мне, принцессе, претит лгать тебе, приютившему меня королю. Нет, мой супруг не обладает этим даром. Он рожден в чужедальнем мире, где я повстречала его и где даже для краткого полета требуется особое волшебство. Его доставят на этот остров воины из моей дружины.

— Значит, ты будешь не беззащитна…

Странные интонации Алэла навели ее на мысль, что он сказал не то, что думал, — и уж не пожалел ли он о своем преждевременном и скоропалительном даре?

— Кроме моей семьи, со мной будут семеро верных — вернее не бывает! — дружинников и один гость… совсем издалека.

На некоторое время король Алэл замолчал, раздумывая.

— Можешь ли ты дать слово, принцесса Сэниа, — медленно и внушительно проговорил он, — что никто, кроме перечисленных тобою людей, не узнает о том, что целый народ живет на Первозданных островах? Вы ведь до сих пор считали их необитаемыми.

— Да, — ответ был тверд и однозначен. — Я даю слово за себя и за своих людей. И это слово будет нерушимо. Чем еще я могу оплатить тебе ленное владение этим островом?

Ей показалось, что он как‑то еще глубже ушел в тень.

— Я возьму это сам, — проговорил он негромко, — Но не пугайся — я возьму то, что от тебя не отнимется. То, о чем ты не пожалеешь. И то, о чем ты не узнаешь.

Эта речь как‑то не прибавила спокойствия ее душе.

— Но…

— Возвращайся в свой дом, счастливая принцесса. Сегодня я властвую над стихией воздуха, и мою лодку понесет ураган.

— Но как я снова найду тебя, король Алэл?

— Ты же видела мою лодку.

Он сделал какое‑то движение, и парус со скрипом выметнулся вверх, как язык черного пламени. Гуен, молча восседавшая на носу лодки, как живой щит между принцессой и Алэлом, тревожно взмыла в воздух. И тогда мона Сэниа увидела, за что держались цепкие птичьи когти: форштевень заканчивался маленькой резной фигуркой насекомоподобного существа с выпуклыми многогранными глазами.

И она почувствовала, что в глубинах ее памяти шевелится какое‑то воспоминание — те же изображения, но не деревянные…

Парус хлопнул, расправляясь, и струя ветра, рождающегося, как ей показалось, прямо из многометрового обрыва, едва не сбил ее с ног. Лодка полетела прочь, едва касаясь воды.

И ни слова прощания от короля, лица которого она так и не увидала.

На остров сыпались сервы — оружейники, кухонники, скотопасы.

— Довольно, Эрромиорг, довольно! — крикнула мона Сэниа. — Все цветы перемнут!

Она суетилась, стараясь к прилету Юрга придать небольшой долине обжитой вид. Но домашний уют никогда не был ее стихией, и она гоняла сервов от одной каменной стены к другой, тщетно пытаясь совместить девственность голубой лужайки со всеми аксессуарами джасперянской цивилизации, дополняющими их крошечный замок, слепленный из пяти кораблей.

В довершение всей этой неописуемой суеты под ногами джасперян постоянно путался Харр по–Харрада, который, естественно, лучше всех знал, что, как, куда и какого черта. Флейжа, уже ознакомленного в общих чертах с анналами тихрианской мифологии, все время подмывало спросить, кого он имеет в виду — ведь чертей ни на Тихри, ни на Джаспере отродясь не водилось, и это крылатое выражение ввел в обиход звездный эрл — вероятно, на его Земле эти алчные, все и вся подбирающие существа встречались на каждом шагу; он решил обязательно узнать у Киха, когда он вернется вместе с командором, как выглядят эти земные сервы–ассенизаторы. Задавать какие‑либо вопросы тихрианскому гостю он уже заклялся — в ответ приходилось выслушивать затейливую и не всегда пристойную легенду, коих странствующий менестрель знал невероятное количество, благо профессия обязывала к тому.

Пристроить Харра к делу сумел рассудительный Сорк: он связался со всеми дружинниками принцессы, пребывающими сейчас в отчих домах на Равнине Паладинов, и нашел‑таки у одного из них серва–наставника, запрограммированного на обучение мальчиков ратному ремеслу. Юркий коротышка, вооруженный тупым мечом, на недолгое время стал ангелом–спасителем Игуаны; но голоса дружинников, звеневшие, как натянутая тетива, неуемной тревогой за свою принцессу, поминутно долетали сюда в непрошенной заботе и заставили в конце концов Мону Сэниа пригласить всех на вечернее застолье. Она понимала, что досадная и прямо‑таки катастрофическая неудача в Адских Горах сулит им еще не один поход — и, возможно, не только на Тихри; но тем не менее сегодня она, как никогда, хотела бы встретить своего звездного эрла в одиночестве. Лесная тропинка, стремительно сжимающая мир до зеленой коробочки, устланной пушистыми мхами и прикрытой сверху колючими хвойными лапами; голос Юрга, шепчущий бессвязные слова о поспевшей землянике и заповедной поляне… Какой же злобной, неистовой силой было проклятие крэгов, толкнувшее ее прочь из того знойного полуденного, лесного рая? Она невольно оглянулась на щербатую степу, за которой по всему хребту этого протяженного, ящеричного острова топорщился непроходимый седовато–зеленый лес. Не может быть, чтобы там не было ни единой поляны и… Она вскинула руки и ладонями прикрыла аметистовые завитки драгоценного офита, погружаясь в успокаивающую темноту. Только так она смогла сдержать крик, который чуть было не вырвался у нее против воли: “Завтра! Все, все, все — завтра: пиры, походы, битвы, победы и поражения… Но сегодняшний вечер — мой!”

Но она была принцессой королевского рода владык Джаспера, и она опустила руки, раскрываясь навстречу вечернему свету и насущным заботам. Верная дружина хотела быть рядом — что ж, пришлось позвать всех.

— Флейж, — скомандовала она, — пусть пришлют из замка лафетный десинтор помощнее, нужно пробить в стене проход, через который эрл Юрген мог бы беспрепятственно попадать прямо в лес. Затем мы проложим просеку для конных прогулок, возведем там конюшни, чтобы кони не топтали тут цветы, отгородим…

Флейж поклонился, глянув на нее как‑то чересчур внимательно и понимающе — принцесса отвернулась, покраснев: конечно, он догадался, что весь ее созидательный пыл — всего лишь жалкая попытка унять терпкий мед желания, растекающийся до самых копчиков пальцев.

— Ну, что еще? — в отчаянии крикнула она, чувствуя, что дружинник за ее спиной медлит в нерешительности.

— Но, владетельная принцесса, тогда вход в эту долину будет открыт для любого…

— О, древние боги! Во–первых, здесь никого, кроме нас, нет, а во–вторых, пробьем дыру точно по размеру малого корабля, и тот, на котором мы прилетели с Тихри, вдвинем в отверстие, чтобы он стал одновременно и воротами, и, если потребуется, сторожевой будкой.

За этим многотрудным занятием и застал их Юрг, свалившийся, как это бывает с долгожданными гостями, как снег на голову. Стукнувшись пятками о землю, он тут же завертелся волчком, отыскивая глазами жену, так что Ких, державший его за пояс, едва успел отдернуть руку. Но тут из темного жерла тоннеля, которого вроде бы раньше не было, донесся пронзительный чаячий вскрик, и тут же кольцо смуглых обнаженных рук замкнулось на воротнике его фирменного тренировочного костюма с эмблемой Лаясского космодрома.

— Ф–фу, что это на тебе? — принцесса, донельзя смущенная тем, что позволила себе при посторонних проявить чувства, приличествующие простым смертным, нашла предлог отступить на шаг и гадливо сморщить носик.

Костюм был изысканного цвета гусиного помета.

— Виноват, не при камзоле, — мгновенно сориентировался Юрг. — Но торчать всю ночь в больничном коридоре, потея в скафандре — это как‑то неуместно для благородного эрла.

— Ну и?..

— Ну и все в порядке. В определенных рамках, разумеется. Понимаешь, когда этот придурковатый дэв нас прихлопнул… да не пугайся, дэв как дэв, и прихлопнуть нас ему не удалось — так вот, мы со Стаменом стояли на коленях, ситуация была такая, и сдуру закрепились вакуумными присосками. Автоматический рефлекс сработал. Если бы не крепления, нас попросту унесло бы ураганом, как наших мальчиков, и никаких заморочек. А тут мы повалились в разные стороны, ноги рядышком, их и не тронуло. Меня вообще не задело, то ли дэв этот сиволапый ожегся, то ли магия ему какая‑то померещилась. Но Стамена он достал, и как раз там, где получалось дальше всего от меня — руки, плечи… Короче, ребра ему дэв стиснул так, что чуть не все треснули, руки размозжило — вот только голова уцелела, шлем оказался надежнее всего.

— И ты говоришь — все в порядке?

— Так его ж латали чуть ли не всю ночь! Косточки склеили, осколочек к осколочку, вот только два пальца на левой руке спасти не удалось — ампутировали. Так что в горы ему теперь не ходить…

— А ты? — тихо проговорила она.

— А со мной тоже что‑то неладное, только в другую сторону. Ну дэв меня не тронул, испугался — это его личное дело, потом я у него как‑нибудь дознаюсь, что к чему. Но вот мою кровь переливали Стамену, так потом чуть ли не весь персонал больницы сбежался на меня посмотреть — у пациента, говорят, началось ураганное заживление ран. Впервые в медицине. Кровушки у меня на анализ выкачали полведра! Ничего не обнаружили, однако. Я обещал через пару дней снова наведаться, оздоровительную процедуру повторить. Только вот Стамену в глаза глядеть не могу…

Они стояли под вечерним, почти тихрианским солнцем и не могли наговориться. Обоим казалось, что сделай они хотя бы полшага друг от друга — и снова разнесет их по разным планетам, чужим мирам.

— Ты же голоден! — спохватилась она.

— И не только…

— Переоденься, смотреть на тебя срамно. Как скоморох. Вон, возле кораблика — плащи, камзолы.

— На себя посмотри — вся в пыли. А еще принцесса! Ты что тут без меня, каменотесом заделалась?

Ответить она не успела — по отсыревшей траве зашлепали громадные сапоги, и Харр по–Харрада, вышагивая, как страус, приблизился к ним, сжимая обломанный меч в левой руке. В правой он, точно битую птицу, тащил за ноги многострадального серва. Тот, болтаясь вниз головой, издавал икающие звуки, что для безгласных сервов вообще было недопустимо.

— И меч дрянной, и истукан этот железный годится лишь на то, чтоб орехи им колоть, — заявил он безапелляционно.

— А ты откуда тут взялся, солнышко ты мое закопченное? — изумился благородный эрл.

— Ан–н-нгажирован на прогулочный тур! — с французским прононсом возвестил менестрель.

— Ну и насобачились же наши транслейторы — “ангажирован”! — буркнул себе под нос раздосадованный командор. — А больше ты никого на сегодняшний вечер не пригласила на маленький фуршет?

— Сейчас соберется вся дружина…

Юрг, постанывая, медленно наклонился к жене, подыскивая приличествующие выражения.

— Я их всех… оч–чень люблю, — процедил он, почти не разжимая губ; — я их всех очень, очень, очень…

— А вот и остальные! — радостно возопил Харр по–Харрада.

— Ну тогда я пошел сынулю целовать, — безнадежно проговорил Юрг. — В смуглое пузечко.

Спустя час хлопоты по накрытию праздничного стола еще продолжались, хотя и хрустящая скатерть была брошена прямо на лугу, и в достатке скопилось вдоль золотящейся закатным отсветом стенки по–дневному теплого кораблика всяких кувшинов, заиндевелых бутылей и тончайших графинов–недотрожек. Переносные жаровни с углями, раздутыми еще в асмуровском замке, отзывчиво попыхивали навстречу каждой капле оленьего жира, стекающего с вертела; дразнящие воображение ароматы витали над все прибывающими и прибывающими блюдами, как призраки всевозможных злаков, трав и живности, обращенных в яства. И совсем иным духом тянуло из непроглядной темени овального тоннеля, ведущего, если верить запаху, прямо в заросли смоляной хвои, чьи корни вспоены круто просоленным мелководным морем.

Юрг огляделся: ждали только Эрма. Все семеро дружинников вкупе с их чернокожим гостем хлопотали над сервировкой, так сказать, стола, причем усилия шестерых джасперян в основном были направлены на то, чтобы унять чрезмерную активность самозванного рыцаря с Тихри. Мона Сэниа удалилась в шатер — переодеться и покормить Ю–ю. Ненужные сейчас сервы замерли молчаливой шеренгой вдоль восточной стены, слева и справа от прохода, в глубине которого смутно угадывались контуры кораблика с широко распахнутыми сквозными люками.

И в этот миг оттуда, из почти непроницаемой глубины ночного леса, донесся тот же замирающий, птичий вскрик, которым встретила его жена — только он был тише, приглушеннее, ибо адресовался теперь ему одному. Ни секунды не колеблясь, Юрг ринулся на голос, благословляя всех здешних и земных богов за то, что Сэнни догадалась вылететь за пределы их чертовски многолюдной и уже до безобразия захламленной долины. Он проскочил через сторожевой кораблик с двойными воротами, утонул по щиколотку в податливом, оседающем под ногами мху и с размаху врезался лбом в первое же попавшее дерево.

— Сейчас соберется вся дружина… — прошелестело из глубины леса.

Он вскинул руки и двинулся дальше на ощупь, пробираясь меж чешуйчатых стволов, оставляющих на ладонях душистые смоляные подтеки. Чуть мерцающий силуэт высветлился ему навстречу, и следующий его шаг отозвался внизу слабым потрескиванием, словно взрывались крошечные петарды. Он невольно глянул под ноги — там, загораясь красными искорками, стремительно наливались пламенем и лопались огненные бутоны, и вот уже вся полянка — лесное гнездышко для двоих — была очерчена рдеющими цветами мифического папоротника. Стойкий дурман нереальности на какой‑то миг остановил его, но мерцающее видение поплыло навстречу, словно не касаясь земли, замерло в полушаге, зябко кутаясь в какое‑то призрачное покрывало; он медленно опустился на колени, неощутимо для себя пьянея от коричного запаха неземных мхов и недобрым словом поминая земных эскулапов, так некстати выкачавших из мужика чуть не бочку крови — это после бессонной‑то ночи! Не смея коснуться жены, тоже замершей в колдовском оцепенении, он тихонечко поднял ладони, предощущая невесомость ее ночных одежд… И в тот же миг она бросилась на него — не опустилась, не упала, а именно рванулась в гибком куньем прыжке, и цепкие пальцы хищно рванули космодромную куртку. “Фу, что это на тебе?” — донеслось словно издалека, но это уже отключался слух, и от всей обитаемой Вселенной оставалось только это застывшее, словно маска, смуглое любимое лицо, по которому скользили отсветы пылающих папоротниковых пентаграмм; и последнее, что осталось в его памяти, — немигающие глаза, в глубине которых застыл страх.

…Легкий, ускользающий шорох. Юрг по–собачьи встряхнулся — никого. Он похлопал рукой по земле, отыскивая одежду или то, что от нее осталось. Прокашлялся, освобождая легкие от приторного кондитерского благоухания, к которому примешивался душок подпаленной синтетики. Собрал силы и оттолкнулся от земли, выпрямляясь — ну, Сэнни, ну, девочка моя благонравная, не ожидал от тебя! Он и сам истосковался, но чтоб так… Он пошевелил губами и почувствовал, что они словно одеревенели. Ах, вот оно что — кажется, он попытался на прощание поделиться с ней своим восторгом, но она быстро приложила палец к его губам, и их ожгло прикосновением сухого льда. Вот до какой патологической обостренности ощущений доводит затяжное воздержание. А теперь неплохо бы сориентироваться, а то ведь славная дружина глотает слюнки у накрытого стола…

Врожденный инстинкт на пару со спецподготовкой космолетчика уверенно вывели его па опушку. Отсюда было видно, как за каменной стенкой, над теплой долиной, роится облачко мошкары, подсвеченное снизу пламенем то ли костра, то ли факелов. Гул голосов и… точно — лязг оружия.

Он бросился в овальный зев привратного кораблика и почувствовал, как за его спиной тут же замыкаются чуткие к мысленному приказу стенки. Добродушные возгласы дали ему попять, что ничего страшного не происходит, еще раньше чем он выбрался из тоннеля. Действительно, все собрались вокруг расстеленной на земле необъятной скатерти, и только долговязый Харр и приземистый широкоплечий Пы прыгали друг против друга, без малейшей осторожности размахивая боевыми мечами и тем потешая почтенную публику. На появившегося командора тактично не обратили внимания как на человека, на минуточку выходившего по малой нужде. И на том спасибо. Он нога за ногу доплелся до уже облачившейся в парадный узорчатый плащ принцессы и плюхнулся на траву, моля бога, чтобы как‑то сдержать блаженную ухмылку на своем командорском лице. Он не дал бы голову на отсечение, что у него получилось. Между тем безнадежно ничейному поединку пора было кончаться, и далекий от истинно рыцарского духа Харр по–Харрада решил этот вопрос по–своему: неожиданным движением выбросил вперед свою громадную, как у страуса, ногу и могучим пинком в грудь отбросил закувыркавшегося противника прямо в объятия заулюлюкавших дружинников.

— Это ты где таким подлым приемчикам обучился? — завелся было Флейж, но принцесса остановила его одним царственным жестом:

— Завтра, доблестный Фрагорелейж, ты продолжишь обучение нашего гостя как боевым искусствам, так и рыцарским канонам. Вы вместе с Эрромиоргом покажете ему мой замок, в котором он волен оставаться столько времени, сколько пожелает. А затем он сможет вернуться на родину, если только никто из вас не захочет проявить гостеприимство, которым так славен зеленый Джаспер, и пригласить его в свои владения.

Дружеский хор однозначно дал понять удачливому страннику, что приглашения уже последовали.

— Но это — чуть погодя, — остановила их принцесса. — К сожалению, повод, по которому я вас собрала, далеко не так радостен. Мы потерпели неудачу, и нашей вины в том не было… Впрочем, об этом вы все уже друг от друга слыхали. Но не все еще знают, что перед тем, как покинуть Тихри, я получила послание.

— Час от часу не легче! — невольно вырвалось у командора. — Это от кого же?

Принцессе показалось, что в голосе мужа проскользнули ревнивые нотки, но сейчас было не до мелочей.

— Отправитель предпочел остаться неизвестным. А в послании говорилось…

Она опустила ресницы, сосредоточиваясь, и, старательно выговаривая каждое слово, повторила четыре загадочные строчки, принесенные тихрианской вестницей.

— Покажи‑ка оригинал! — потребовал командор, протягивая руку.

— Ты забыл, благородный эрл — на родине Харра послания приносят молвь–стрелы. Голоса они не воспроизводят.

Юрга слегка покоробила официальность ее обращения, но он тут же решил, что жена права — пирушка с самого начала превращалась в деловое совещание.

— Сибилло, — с уверенностью заключил он. — Сибилло, старый хрыч. Решил снова побаловаться предсказаниями, чтобы о нем ненароком не забыли.

— Князь Лроногирэхихауд считает, что это не так, — возразила принцесса. — Шамана не было при княжеском дворе, и ему даже не сообщили о том, что мы снова вернулись на Тихри. Об этом знал крайне ограниченный круг людей.

— Прекрасно! Значит, нам нетрудно будет найти отправителя. Итак, знали стражники, окружавшие наши корабли. Отпадают в силу природной и благоприобретенной тупости. Кто еще?

— Солнцезаконники, принявшие и передавшие птицу.

— Ну эти узнали, так сказать, постфактум, когда получили в руки эту канареечку.

— Если мне позволено будет заметить, — вмешался обычно молчаливый Дуз, — то это лучший способ скрыть отправителя — послать весть по кругу, чтобы она вернулась в собственные руки.

— В этом что‑то есть, — согласился Юрг, — Значит, вся эта кодла жрецов остается на подозрении. Кстати, они могли о чем‑то разузнать, когда в лагерь Лронга пришло сообщение о нашем появлении и он так поспешно куда‑то отбыл, не прихватив с собой даже сибиллы. Кто еще?

— А еще сиробабые, — неожиданно вмешался Харр. — Они же видели вас в строфионовой степи!

— Ну это аборигены из тех мест, где мы подцепили нашего проводника, — уклончиво ответил Юрг на немой вопрос моны Сэниа. — Малые со странностями, которые, по–видимому, и слыхом не слыхали об Адовых Горах, а тем более об имеющих там место событиях.

— Да, — легко согласился менестрель, — к тому же молвь–стрела не пролетела бы два леса и всю ширину дороги Аннихитры. Но вы хотели перечислить всех…

— Ты молодец, по–Харрада, и впредь не держи в уме, если имеешь что сказать, — ободрил гостя командор. — Значит, придется еще раз нанести визит Лронгу и устроить что‑то вроде мозгового штурма, как это называется у нас на Земле. Пригласить мудрых — и не очень — старцев, наиболее лояльных жрецов. Я думаю, для этого достаточно нас с уже зарекомендовавшим себя Сорком. Возражений нет?

— Возражения есть, — твердо сказала принцесса, — Я все‑таки гораздо лучше знаю и князя, и сибиллу, и старого Рахихорда. К тому же этот совет продлится недолго. Так что на Тихри отправлюсь я… Ну конечно, не одна. Поскольку нашей стороне придется там только слушать и запоминать, а никакой особой мудрости не понадобится, то я возьму с собой Пы, за которым буду чувствовать себя в безопасности, как за каменной стеной.

Она твердо поглядела на своего супруга, как бы говоря, что на этот раз возражений не примет. И не заметила, что па простодушном лике Пыметсу появилось выражение не свойственной ему растерянности: кряжистый здоровяк, мощь и сила джасперянской дружины, никак не мог сообразить, обижаться ему или кичиться: с одной стороны — “как за каменной стеной”, с другой — “особой мудрости не понадобится”… И притом остальных дружинников на этом не совсем обычном пиру называли полным именем, а вот его — только кратким. Как это бывает с весьма ограниченными людьми, Пы выбрал обиду…

— Тогда мы все останемся охранять юного принца, — воскликнул Ких, по молодости не всегда соблюдавший правила этикета.

— И я! — не замедлил вскочить на ноги Харр по–Харрада.

Его движение вспугнуло Гуен, занимавшую свой обычный сторожевой пост на верхушке шатрового корабля, и она принялась описывать бесшумные круги над скатертью, уставленной блюдами со всевозможным мясом, одинаково лакомым как для людей, так и для пернатых. Но кольцо факелов, воткнутых прямо в землю, отпугивало хищницу.

— Всех не надобно, — возразил командор, — достаточно будет двоих. Борб и Дуз, вы ведь уже повидались со своими родными? Да? Завтра мы с женушкой проведем исключительно в узком семейном кругу, а вот послезавтра, пораньше с утречка, прошу сюда. В это же время будем принимать от всех желающих устные соображения по вопросу о двух амулетах, ежели таковые за этот день у кого‑нибудь появятся. Ну а теперь вернемся к нашим кубкам и посмотрим, не пересохло ли в них вино!

Харр по–Харрада понял его дословно и метнулся к кораблю, вдоль стен которого выстроились полные емкости. Глядя па его нелепую, с точки зрения джасперянки, долговязую фигуру, мона Сэниа вдруг подумала, что ее эрл, пожалуй, несколько преждевременно обратил взоры собравшихся к хмельным напиткам — у нее имелось еще одно сенсационное сообщение, которым следовало поделиться с дружинниками, коль скоро они будут постоянными гостями этих островов. Разумеется, предварительно следовало взять с них нерушимое слово, что, кроме присутствующих, ни одна живая душа, включая самого короля Равнины Паладинов (мона Сэниа уже не решалась называть отца королем всего зеленого Джаспера), не узнает до поры до времени о существовании островного народа.

— Я хочу… — начала она, постучав пальцем по гулкому глиняному кувшину с остатками терпкого верескового эля.

В этот миг Гуен зависла над Харром так низко, что его фигура буквально потонула в тени ее распростертых крыльев. И вместо чужеземного менестреля она вдруг четко увидела силуэт короля Алэла, предостерегающе качающего головой.

Сова взмыла вверх — возле кораблика снова стоял Харр.

— Ты хотела что‑то сказать, любовь моя? — шепнул Юрг, наклоняясь к ее плечу.

— Да, конечно, — она подняла свой кубок и тряхнула головой, отгоняя наваждение. — Пора наконец осушить наши кубки за зеленый Джаспер, за его сладкий воздух, за его прозрачные воды, за его тучную землю, за нежный огонь его доброго солнца…

Все молча ждали, когда она закончит свой тост. А она не могла никак придумать, какую же пятую стихию имел в виду островной король Алэл?

V. Мразь болотная

Пир тянулся вяло и невесело — командор клевал носом, мона Сэниа скрывала одной ей ведомые чувства под любезной миной хозяйки, и даже неугомонный Харр по–Харрада притих, поддавшись общему настроению. Эрм вполголоса рассказывал о том, с какой стремительностью разошлась первая партия офитов, переправленная в подвалы замка — прятать драгоценные приборы смысла не имело, к ним с самого начала стали относиться бережно и почтительно, совсем как… Ну в общем, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Непримиримые сторонники крэгов, еще совсем недавно осаждавшие замок мятежной принцессы, теперь терпеливо переминались в очереди, избегая, однако, разговаривать между собой. Пока, правда, не прибыло никого из восточных пределов, где лежали земли покойного Иссабаста, и самое главное — ощущалась острая нехватка детских светоносных обручей. Юрг машинально кивал, стараясь бороться с отупляющей усталостью, Ких обещал завтра же на рассвете слетать на Землю (ишь, расхрабрился младшенький!), где должны были загрузить новыми офитами оставленный ими на земном острове кораблик. Кто‑то догадался впервые поинтересоваться, а как называется этот клочок земли, ставший первой на планете Звездной Пристанью; Юрг попытался вспомнить… Барсучий. Да, точно. Недоумение пирующих показало, что с таковым зверем на Джаспере не знакомы. Юрг попытался описать среднеевропейского барсука, запутался, махнул рукой и пообещал привезти парочку на развод — на предмет обогащения джасперянской фауны.

Стало ясно, что пиршество пора кончать.

Смущенно улыбаясь, принцесса попросила Пыметсу препроводить командора в его покои; дружески извинившись, отпустила остальных дружинников. Когда они исчезли, прихватив с собой суматошного тихрианина, она по–хозяйски проверила надежность сторожевого поста — недремлющую Гуен, в распоряжении которой оставались почти не тронутые кушанья. Вошла в шатер и, попрощавшись с Пы, наложила на все корабли заклятие: их стены не открылись бы теперь ни для кого, кроме нее самой. Попытаться же перелететь через НИЧТО и материализоваться внутри самого корабля никто из ее дружины не посмел бы, а посторонний, не увидавший хоть мельком убранство шатра изнутри, просто не мог. Ну вот и все. Она сбросила на пол тяжелый драгоценный плащ и вынула из волос жемчужную булавку, чтобы они рассыпались по плечам, как это любил ее муж.

Замирая, на цыпочках переступила порог своей разубранной, как драгоценная шкатулка, комнатки.

Юрг, ее звездный эрл, лежал на пушистом светло–сиреневом покрывале, не снимая сапог, и его могучий храп заставлял вечерних светляков испуганно жаться к самому потолку.

Юрг открыл глаза и с недоумением уставился в потолок, сверкающий аметистовыми блестками; скосил глаза и увидел жену, понуро сидящую на краешке постели, — вид у нее был такой, словно она всю ночь не сводила с него глаз. Он сладко потянулся, хрустнув всеми отдохнувшими косточками, потом резко подскочил, оттолкнувшись лопатками от теплого ложа, и привычным движением сгреб Сэнни в охапку — “Доброе утро, малыш!” — не оставляя ей ни малейшей возможности хотя бы шевельнуть губами в ответ.

— Вчера я не сказал тебе самого главного, — торопливо проговорил он, целуя жену после каждого слова. — Ты теперь (чмок) жена (чмок) полномочного представителя (чмок) планеты Земля (чмок–чмок). Сейчас ты почувствуешь себя в новой дипломатической роли…

Следующие полтора часа она чувствовала себя в новой дипломатической роли.

А затем протест заявил Ю–ю, которому надоело дергать за хвост долготерпеливого Шоёо.

И только за весьма поздним завтраком (сервы в буквальном смысле слова закрыли своими телами несколько тарелок со снедью от хищных притязаний Гуен) мона Сэниа решила, что пора поставить полномочного представителя в известность о том, что на Джаспере сосуществуют две великие державы. Она предчувствовала, что это сообщение будет принято, мягко говоря, неоднозначно, но ее бесстрашный командор перепугался так, словно обнаружил под созвездием своих корабликов килотонную бомбу.

— Все! Хватит с меня всей этой чертовщины — пернатой, двуногой, видимой и невидимой! Хватит с меня похищений младенцев! Собирай пеленки, я отправлю тебя с Ю–юшкой на Марс, там у нас небольшой исследовательский оазис. Пересидите несколько дней, пока я не придумаю, куда вас понадежнее упрятать.

— А почему — на Марс?

— О, дьявольщина, да только потому, что это — пока единственное известное мне место, куда еще не добрались крэги. На Земле, как ты помнишь, уже угнездился их венценосный стервец. Непонятно только, как он туда попал… Хотя в данный момент это не столь существенно.

— Боюсь, что ты ошибаешься. С тем же успехом это пернатое отродье, как назвал их король Алэл, могло обосноваться и на Марсе — ты ведь рассказывал мне, что это пустынная и практически неисследованная планета. Самое подходящее место, ведь им даже не требуется воздух, чтобы дышать; чуточка света и тепла где‑то между снегом и кипятком.

— Нам бы такую приспособляемость, — буркнул профессиональный космолетчик. — Мы бы уже всю Солнечную к рукам прибрали. А если бы к тому присовокупить вашу способность к перелетам… Ох. Я только сейчас сообразил, что только один корабль мог доставить крэгов на Землю.

— Какой?

— Твой, душа моя. Твой, и как раз перед тем, как тебе пришла на ум блистательная фантазия заарканить “звездных волков”.

— Нет, это невозможно, — решительно возразила принцесса. — Крэги не способны на перелеты через НИЧТО, и нам приходилось опускаться на все планеты, какие только попадались нам па пути, чтобы доставить их к месту вечного покоя. К твоей Земле мы даже не приближались. И потом, как они могли бы спрятаться на все время наших путешествий? Ведь они не обладают даром невидимости.

— Много ты знала об их способностях, когда… О, прости. Я не должен был напоминать.

— Не извиняйся, что было, то было, и, слава древним богам, это больше не стоит между нами. А что касается невидимости — что спорить? Спросим у Кукушонка.

Кликнули Кукушонка, несшего бессменную вахту в детской — тот подтвердил, что способность скрываться от человеческого взора им недоступна, потому что не нужна. В ответе чувствовался привкус прирожденного высокомерия, которого и сам Кукушонок, по всей видимости, не заметил.

— Трудно представить, что на такой густо заселенной планете, как наша, крэги существовали с незапамятных времен и никто их не заметил, — задумчиво проговорил Юрг.

— Этого и не могло быть — ведь если какая‑то дружина уже посетила созвездие Костлявого Кентавра, то эта карта должна была навсегда исчезнуть из всех магических колод и уж никак не могла выпасть на долю Асмура. Так что когда мы приблизились к вашему Солнцу, крэгов на Земле быть не могло.

— Тогда кто же? После тебя в Пространство уходил только корабль Иссабаста!

— Нет. Ему не могла выпасть вторично карта Кентавра. Исключено.

— Тогда остается предположить жутковатую штуку — что во Вселенной существует какое‑то гнездовье этих дьяволов и Джаспер — всего лишь один из подчиненных ему миров. Ведь занесли же их откуда‑то на вашу благословенную равнину!

— Скорее всего, это так и есть, и вряд ли они до сих пор не решили проблему своего передвижения…

— Да уж, такая сволочь вряд ли останется безлошадной. Но как же тогда быть с вашей безопасностью, малыши вы мои?

— Да никак, мой доблестный эрл. Мы остаемся здесь.

— Чтобы тебя зацапал этот королек?

— Ну он свободно мог проделать это при нашей встрече. Нет, муж мой, любовь моя, поверь мне: если мне и придется искать защиты и убежища, то в первую очередь я обращусь к Алэлу. Я не видела его лица, но знаю твердо: это мудрый, бесстрашный но, похоже, несчастливый король. И, успокойся, в довольно преклонных годах.

— Знаем мы этих старичков… Между прочим, если ты не заметила на нем крэга, то как же он тебя видел?

— Не знаю. Может быть, с помощью какого‑то волшебства, а может быть… Нет, это невероятно. Такое не пришло мне даже в голову.

— Ты хочешь сказать, что он, а возможно, и весь его островной народ не потеряли зрение тогда, в Темные Времена?

— Не знаю, не знаю… Проще всего было бы спросить прямо у него, но… Он не пригласил меня в свой дом.

— Значит, ты и найти‑то его не сможешь?

— Ну почему же. Он сказал: “Ты же видела мою лодку” — то есть мне есть куда направиться, если я решусь перелететь через НИЧТО.

— Ага, и врюхаться в кучу рыбы или, что гораздо хуже, очутиться под градом стрел.

— Нет, я уверена, что это мирный и дружелюбный народ. Ну скажи, ты представляешь себе короля, который вот так, без всякой охраны, отправился бы на убогой лодчонке навстречу непрошенным чужеземцам?

— Псих, пацифист или колдун.

— Насчет последнего — да, он что‑то говорил насчет пяти подвластных ему стихий. Но с чародейством — как с оружием: всегда рискуешь наткнуться на мага, который выше тебя в колдовской иерархии. Нет, что касается волшебства, то тут он рисковал. Представляешь себе, если бы на моем месте оказался какой‑нибудь всемогущий проходимец вроде Кадьяна? И все‑таки король Алэл в одиночку отправился защищать свои владения. Знаешь, это вызывает уважение.

— Ну допустим, — нехотя уступил Юрг. — И как же он защитил этот остров от тебя?

— А никак. Он отдал его мне в ленное владение.

— Что, за красивые глаза?

— О, древние боги, ты неисправим. Король Алэл сказал, что сам выберет что‑нибудь из того, что мне не очень нужно.

— Так, значит, в следующий раз надо прихватить с Земли побольше ярких бус, зеркалец и огненной воды.

Она не заметила шпильки в его реплике:

— О, зеркала — это самая диковинная вещь на Джаспере, они ведь по Уговору с крэгами были запрещены. А огненная вода — к чему она? Алэл сам может совокупить огонь и воду, раз уж эти стихии ему подвластны.

— Ты поняла меня слишком буквально, душа моя. И, черт бы меня побрал, как бы мне хотелось хотя бы один день прожить нормально, без волшебства!

— Что‑что? — непроизвольно вырвалось у нее.

— Без волшебства, без шаманства, без магии — черной, белой, в полоску и в крапинку. Может, попробуем?

Естественно, на такое предложение она не успела даже ответить — стонущий ветер всколыхнул всю утреннюю, счастливую долину, и голос, хриплый до неузнаваемости, возвестил:

— Беда! Командор, принцесса, откликнитесь — беда!

— Эрм?.. — неуверенно отозвалась принцесса.

— Да, да! Прибыл посол от Джанибаста — да–да, лично. К счастью, все офиты уже были розданы. И он потребовал… — голос ненадолго исчез, словно у сенешаля перехватило дыхание. — Он потребовал прекратить доставку офитов, а те, которые уже имеются на Джаспере, — уничтожить. Да–да, все до единого!

— Успокойся, мой верный Эрромиорг, — принцесса недоумевала: никогда старший из ее дружинников не говорил так бессвязно и не подтверждал ежесекундно собственные слова, словно боясь, что его недопоймут; что‑то здесь было не так. — Следующую партию офитов мы сразу же укроем в подземелье, а то, что кто‑то недоволен, — это мы предполагали.

— Это не просто “кто‑то”, это все восточные эрлы, лесные глухари, шваль болотная…

— Эрм?!

— Прости меня, принцесса, я забылся. Они назвали себя “ревнители крэгов”. И они не просто нам угрожают: они взяли заложницу.

— Как это — заложницу? — на этот раз принцесса действительно не поняла, о чем идет речь. Аманатов брали только в глубокой древности, сейчас это было такой же дикостью, как людоедство.

— Они захватили женщину… подругу одного из нас. И пригрозили, что если мы не выполним их требований, то они скормят ее жавру. Ее и младенца, который должен у нее вот–вот родиться.

— Дружина, ко мне! Все! Немедленно! — этот клич вырвался у нее так страстно и столь грозно, что Юрг невольно схватил ее за руку — ему показалось, что она, позабыв обо всем на свете, сейчас исчезнет, ринувшись в неведомые восточные леса. Но она ничего не забыла — кровь отливала от ее лика, стынущего в бессильной ярости, словно на него опускалась белая маска.

— Я не могу лететь с ними… — прошептала она. — Я не могу ступить на землю Равнины Паладинов…

— Спокойно, Сэнни, спокойно, — для Юрга это сообщение не было такой уж ошеломляющей неожиданностью — может быть, оттого что на Земле подобные акции имели место в самом недалеком прошлом. — Сейчас главное не бросаться в бой очертя голову, а найти единственно верный тактический ход. Ага, Флейж… привет. Харрамог бы оставить в замке, сегодня нам не до песен. Борб, Дуз, оружия и тут хватает.

Не прошло, наверное, и двух минут, как все семеро дружинников уже находились в командорском шатре — с весьма шумливым приложением в виде тихрианского менестреля.

— Что, предстоит дельце? — Харр нетерпеливо потирал четырехпалые ладони — для него в словах Эрма, которые он слышал непосредственно, находясь рядом с ним в асмуровском замке, не было ничего экстраординарного — заложники на Тихри брались по любому поводу, а иногда и без оного. — А что это за звери — жавры?

— Жавр — болотный гриб. — Мона Сэниа не столько отвечала на его не совсем уместное любопытство, сколько доводила это до сведения своего мужа, который этого не знал, но решил не тратить время на восполнение пробелов в собственных познаниях о джасперянской флоре и фауне. — Это — чудовище, страшнее которого нет на зеленом Джаспере. Джанибаст, племянник покойного Иссабаста, разводил и поставлял жавров по ленному долгу.

— Это что, вроде шампиньонов? — все‑таки вырвалось у Юрга.

— Не совсем. Наши корабли — это оболочка старого, хорошо выдрессированного жавра.

Юрг и Харр невольно подняли глаза к потолку с каким‑то почтением — ничего себе был гриб. Да еще и дрессированный.

— Как и ожидалось, не все согласны освободиться от власти крэгов, — продолжала принцесса, уже успевшая взять себя в руки и вернуть своему голосу командорскую твердость. — Неожиданностью оказалось то, что они захватили в заложницы женщину… подругу одного из вас.

Дружинники изумленно переглянулись — было очевидно, что ни одного из них это сообщение непосредственно не касается.

— Прости меня, принцесса Сэниа, — проговорил Эрм, — я не успел закончить свое сообщение. Касаулта, захваченная людьми Джанибаста, была возлюбленной Скюза.

Наступило мертвое молчание, которое значило только одно: теперь в битве за освобождение Касаулты равны будут все.

— Так, — сказал Юрг. — Соображение у всяких подонков небогатое, следовательно, им пришло в голову то, что доступно взору. Жавры что, находятся на территории замка Джанибаста?

— Какой там замок! — буркнул Эрм. — Свинарник.

— Скотобойня, — уточнил Сорк. — Нет, содержать жавра вблизи людей нельзя — всех переест. Их загоны — на окрестных болотах.

— Но все‑таки это — замок Джанибаста, а не какой‑нибудь другой.

— Дак вдарим по нему — увидим… — решился подать голос Пы.

— Напасть на замок нетрудно, — оборвала его принцесса. — Но как только перевес будет на нашей стороне, они тут же перепрячут пленницу в другом замке… или хотя бы в лесу. И найти ее в дремучих чащобах будет просто невозможно.

— Значит, главное — установить место ее заключения, — деловито подытожил Юрг. — А разведка боем исключена.

— Если бы у нас был амулет невидимости… — прошептал Ких, вспомнив свои похождения в узилище Рахихорда.

— Но там, где увидят человека, могут не заметить маленького зверька, — раздался застенчивый голосок Шоёо.

Мона Сэниа наклонилась и подняла пушистый клубочек, свернувшийся у ее ног:

— Нет, милый малыш, ты уже однажды сослужил свою службу. Я не позволю тебе рисковать во второй раз. К тому же, чтобы кормить жавров, Джанибасту приходится все время охотиться, и на дворе у него полно охотничьих псов.

— Ну, значит, пойду я. В скафандре высокой защиты, — по–командорски распорядился Юрг. — Джаспер еще не вырос из парчовых пеленок рыцарства, так что к послу с белым флагом должны проявить почтение.

— Не знаю, насколько тебе это польстит, — решительно возразила принцесса, — но у этих подонков ты, несомненно, пользуешься особой симпатией. Так что для начала ты угораздишь в волчью яму, от которой тебя никакой скафандр не спасет, потом по подземному лазу тебя протащат в один из подвалов, где джанибастовы умельцы будут обращаться с твоим скафандром, как макака — с орехом.

— Ну, бог им в помощь, — буркнул выпускник военно–воздушной космической академии, уже сообразивший, что подобная нештатная ситуация не предусматривалась ни одной из тренировок. — Мне ж даже щекотно не будет… Но проблема останется.

— Вот именно. Но кого же они все‑таки пропустят за стены замка?.. — Вопрос был почти риторическим.

— Того, с кем они будут вынуждены считаться, — рискнул предположить Сорк.

— Нет. Они не посчитались с законом — следовательно, поставили себя вне королевской власти.

— Того, кто превосходит их силой, — уверенно произнес Флейж. — На родине командора имеется оружие…

— Нет. Земля может подарить вам лекарство, но даже примитивную атомную бомбу — никогда. Не говоря уж о современных видах вооружения.

— Ну тогда — того, кто удивит их, — сказал Харр. — До икоты.

Жавр был голоден, потому что голоден он был всегда. Всего один раз его накормили досыта, когда голова оленя с отпиленными рогами торчала у него из пасти, которую он был не в силах закрыть. Это случилось вскоре после того, как у него на темени, посреди пучка щупалец появился пульсирующий нежный нарост, который он поначалу заботливо прикрывал от дождя. Но со временем непрошенная шишка начала его беспокоить: у него появилась уверенность, что скоро там откроется еще одна пасть, с которой надо будет делиться пищей. Он попытался обхватить скользкий придаток щупальцем и придушить, но ничего не получилось. Огорченный жавр предался размышлениям, по тут как раз подоспели те маленькие и несъедобные, которые приволакивали звериные туши и охапки травы и сучьев; как ни странно, с ними не было человека — загадочного, непостижимого и сладостно притягательного существа, в котором и на расстоянии угадывалось так много солоноватой крови и нежнейшего жира, что аж щупальца сводило. Как правило, человек начинал с ним незатейливую игру в “откройся — закройся” или “темнее — светлее”. Правила жавр понял с первого раза, но близость лакомой плоти и недосягаемость оной для его щупальцев мутила его ум (если таковой у него вообще имелся) и заставляла ошибаться.

В тот раз человека не было, но зато в пасть угодило столько корма, что он замкнулся в блаженном удовлетворении и отключился от внешнего мира, потому что мир этот существовал для него только как источник сигналов для его ненасытной прорвы. Когда же голод щекотливым непридушенным зверьком проснулся раньше его самого и вернул его к действительности, жавр ощутил на темени легкое жжение и, изогнув щупальце, привычного нароста не отыскал — была на больном месте смоляная нашлепка. Человек в игре был снисходителен, несъедобные покормили обильно, но не до отвала. Страх разделить ежедневный корм с непрошенным прихлебалой постепенно забылся, но осталась легкая тревога, что с ним против его воли могут сотворить непредугадываемое им действо.

Жавр, естественно, не мог и представить, что в самом недалеком будущем, года через три–четыре его накормят уже не сонной, а парализующей травой, ловко вставят распорки в судорожно раскрывшуюся пасть, и когда упругие щупальца превратятся в расслабленные плети, обрубят их и со страшным чавкающим звуком вытащат прозрачный кокон, наполненный полупереваренным кормом, из благодатного болота; проворные, как жуки, металлические существа заберутся в его нутро и выскоблят стенки до приятной замшевой шершавости, а затем набьют камнями и оставят на жгучем солнце, пока он, уже не живой, но и не мертвый, не превратится в то, для чего его столько лет и растили, — неуязвимый для любого оружия, но послушный человеческому мысленному приказу остов кораблика.

Вот и сейчас он следил за приближением какой‑то живой твари без малейшей боязни — ему ведом был только страх голода. Лишенный от природы слуха, зрения и обоняния, он воспринимал только колебания зыбкой почвы и то неощутимое для человека веяние, которое исходит от любой плоти. Принимаемая им эманация отчетливо указывала на то, что эта тварь — человек; но, с другой стороны, вел он себя как зверь. Человек никогда не приближался — он возникал внезапно и так же, не удаляясь, в один миг исчезал. Этот же забрезжил, точно неуловимая мошка, где‑то в самой чаще, и теперь беспорядочные, прыгающие из стороны в сторону удары его тяжелых копыт показывали, что он перебирается с кочки на кочку и скоро уже очутится в пределах досягаемости.

Жавру нередко удавалось подстеречь беспечную живность, забредающую на болотистую опушку бескрайнего восточного леса, и охотничьи инстинкты его ни разу не подводили. Вот и сейчас он свернул щупальца в тугие спирали и, чувствуя, как их кончики меленько трепещут, томясь от предощущения солоноватого мяса, изготовился к броску. Двуногий приближался безбоязненно, и жавр, не выдержав искушения, приоткрыл пасть.

Сделал это он совершенно напрасно: смрадный дух, вырвавшийся из его утробы, способен был сбить с крыла даже грифа–падальщика. Человек прянул в сторону, и запоздало выметнувшееся ему вдогонку щупальце только скользнуло по голени, обжигая едкой крапивной злостью. Если бы жавр имел уши, то до них донесся бы общеупотребимый во всей Вселенной вскрик, переводимый на язык зеленого Джаспера как “у, мать твою!”. Шаги быстро забухали прочь, и жавр горестно заключил, что такие громадные копыта ему, пожалуй, пришлось бы выплюнуть…

Гулкий топот был услышан и в замке Джанибаста и так же, как и жавра, привел его обитателей в недоумение. Противника ожидали повсюду — он мог появиться и на двойных бревенчатых стенах, образованных вкопанными в землю неохватными стволами сухостойного кедра, прозванного за свои габариты “башенным”. Враг мог свалиться и прямо на односкатные наклонные крыши прилепившихся друг к другу бесчисленных строений, образующих собственно замок со всеми вспомогательными службами — но это значило бы попросту угодить в западню. Более всего ждали просто голоса, который должен был раздаться в ответ на выдвинутый ультиматум.

Но вот появление противника напротив замковых ворот, да еще и в гордом одиночестве — это было полнейшим абсурдом.

Джанибаст, сутулясь под взъерошенным перовым бурнусом непомерно крупного серовато–зеленого крэга, собственной персоной подобрался вдоль стен к воротам. В правой створке был вырезан овал, затянутый сдвоенной шкурой какого‑то тупого жавра, не поддавшегося, на свою беду, обучению по полной программе и поэтому не внесенного в податной список. Он ткнул кулаком в упругую мутноватую плоскость, которая в месте удара как‑то нехотя просветлела, Джанибаст прильнул к образовавшемуся оконцу. То, что он узрел, повергло в изумление не только его самого, но и болотного крэга: тот от растерянности запрокинул головку назад и защелкал клювом, как клекочущий аист, так что его хозяин на несколько мгновений потерял дар зрения и не мог видеть, как стоящий за воротами человек — если только он был человеком — сложил ладони лодочкой и поднес их к губам. Раздалась нестерпимая смесь скрежета и свиста — барабанные перепонки ободрало кремневым наждаком. Крэг резким движением вернул Джанибасту способность видеть, и тот сразу понял, что жесты, производимые пришельцем, недвусмысленно говорят об умственных способностях всех тех, кто смеет держать его по ту сторону ворот.

Джанибаст с отвисшей челюстью попятился, все еще не зная, как поступить; но жаврова шкура на правой створке ворот по–своему восприняла его спазматически чередующиеся “да” и “нет” и начала раскрываться такими же пульсирующими толчками. Пришелец ждал, нетерпеливо притоптывая серебряным сапогом и указательным пальцем делая вращательное движение, как бы говоря: “пошире, пошире…” Наконец он нагнул голову и, задевая верхнюю кромку дыры своим султаном из диковинных громадных перьев, перелез через порог и нелепым церемониальным шагом, по–журавлиному задирая и выбрасывая вперед длиннющие голенастые ноги, двинулся по загаженному собачьим дерьмом и горами костей пространству, претендующему на звание двора рыцарского замка.

Псы оторопело вжались задами в бревенчатые стены.

Джанибастовы прихвостни ссыпались с крыш и замерли недвижимо, но без малейшей боязни: на нелепом госте, кроме серебристо–белых сапог, пучка пышных перьев на голове и нитки стеклянных бус, не было абсолютно ничего.

Голого бояться просто невозможно. Он не может быть врагом.

Степень нелепости происходящего была столь велика, что могла сколь угодно долго продержать присутствующих на зыбкой грани между громовым хохотом и паническим ужасом перед черным ведовством, потому что диковинный чужак ко всему прочему был черный, как головешка. В нем вообще было много птичьего, от журавлиной походки и невиданных перьев, воткнутых в пук волос, собранный на темени, до не людской, зябкой позы, в которой он застыл, стоя на одной ноге и поджав другую. Непостижимо было то, что гость не нес на себе ни крэга, ни чародейского обруча, и тем не менее его глаза, неестественно светлые под густыми бровями, заплетенными в косички и заправленными вверх, в общий пук волос, внимательно ощупывали каждого из присутствующих, пока не остановились на обладателе сизо–зеленого крэга с драчливым розовым хохлом.

Лицо, осененное болотной зеленью, могло вызвать только крайнее омерзение: молодой, но уже морщинистый лоб, скошенные от висков к носу глазки, отсутствие подбородка под крошечным, как перепелиная гузка, ротиком. И громадные, чутко трепещущие ноздри — признак неуемности желаний. От такого чего хочешь дождешься.

— Ты! — крикнул гость, нацеливая угольный палец прямо в алеющее яблочко рта. — Выдь вперед. Я тебе поклоняться буду.

Джанибаст, как зачарованный, сделал несколько шагов, оскальзываясь на необглоданных костях. Остановился. В какой‑то миг положение главы всей этой оравы, безошибочно угаданное чернокожим ведьмаком, толкнуло его на дерзкий вопрос:

— А сам‑то ты кто?..

— Я — кширрафутарр! — гаркнул гость, выбросив вперед лоснящиеся ладони, на которых Джанибаст с ужасом насчитал только по четыре пальца. — Видал? Я кширрафутарр всеведущий, крэгопочитающий и победу приносящий. Только за то, что ты не узнал меня, в Темные Времена тебя заживо прикоптили бы на собачьей поварне. Но сейчас ты осенен благословением крэгов светоносных, и я преклоняюсь перед тобой!

Он собрался было грохнуться на колени, но невообразимая грязь под ногами удержала его от этого поползновения. Тогда он выдернул из пышного султана одно перо и, низко поклонившись, отчего его голая задница непристойно блеснула на не вовремя проглянувшем солнышке, положил его у ног вождя мятежников. В руке необремененного одеждами мага вдруг обнаружился серебряный, примитивной формы амулет не иначе как из сапога; амулет затеплился лиловатым язычком пламени, и перо, потрескивая, занялось быстрым огнем. Через несколько секунд оно уже было горсточкой праха. Колдун повозил пальцами по тому месту, где только что сгорело его подношение, потом выпрямился и широким, торжественным жестом коснулся своего лба, груди и того самого, что не было прикрыто даже брусничным листиком, хотя, по чести говоря, требовало бы здоровенного лопуха.

— Да будешь прославлен в веках ты, светлый разумом, бесстрашный сердцем и неутомимый в чреслах своих, о чем будут поминать потомки твои до пятьдесят седьмого колена. Поминать они будут, не сомневайся. А теперь перейдем к делу. Откровение, только что посланное мне… тебе не надобно знать кем, гласит, что ты чуть не совершил роковую для всех вас ошибку. Ты содержишь пленницу.

В глазах Джанибаста, как ни были они затуманены никогда не виданной волшбой и откровенно наглой лестью, мелькнул проблеск подозрительности.

— И ты собираешься швырнуть ее жавру, — продолжал колдун.

Настороженность предводителя передалась всей шайке.

— Так вот, ты не прав, — пришелец выдержал паузу ровно настолько, чтобы не позволить взорваться хору недоверчивых и возмущенных голосов. — Ты не прав, потому что казнить ее следует немедля!!!

— Я и сам думал… — начал было племянничек Иссабаста.

— Правильно. Соображаешь, — махровый султан одобрительно качнулся. — Иначе уважать не будут. Только жавру скармливать ее не след, он к человечине пристрастится, потом в такой кораблик сунешься и ам! — слопали. Вместе с крэгом, учти! Это грех.

Джанибаст внимал благоговейно.

— Так что с твоей де–ви–цей, — при этом колдун гулко шлепнул себя по животу и гнусно заржал, что сразу же нашло живой отклик у джанибастовой сволочи, — мы сейчас распотешимся по–своему, без жавров осьминогах. Чего делиться, правда?

Джанибаст сделал глотательное движение, что должно было, вероятно, служить залогом согласия.

— Ну… и как? — слова вылетали из его крошечного ротика, как горошины — совершенно непонятно было, как при подобном даре красноречия он умудрился объединить вокруг себя столь многочисленную когорту лесных головорезов.

— Как, как… — невольно передразнил его колдун. — А по–всякому! Мы ее — по кусочкам! Один — сожжем, другой — утопим, третий — отошлем самому королю в его расписной урыльник (кого‑то из доблестных сподвижников Джанибаста раскатисто стошнило), а ушки да пальчики разошлем по всем замкам зеленого Джаспера, чтоб никому неповадно было! Ну, начнем, благословясь. Чумазиков‑то своих разгони по сторожевым постам, не ровен час кто‑нибудь из принцев сунется, порядок навести.

Он снова поднес сложенные ладони ко рту, и двор огласился высоким, переливчатым свистом. Мятежники, приняв этот звук за сигнал к действию, в одно мгновение разлетелись по своим постам.

— Ну, пошли, браток, — сказал маг, хлопнув их предводителя по укрытому перьями плечу. Болотный крэг дернулся, словно его ударило током.

Они шли по узким дощатым коридорчикам, богатым покоям, увешанным разномастными гобеленами (один из них маг бесцеремонно содрал со стены и набросил себе на плечи), по анфиладам одинаковых светелок с косым окошком под самым потолком, все время то подымаясь на несколько ступенек вверх, то ныряя вниз по стертым доскам. Видно было, что каждый хозяин этого, с позволения сказать, замка старался прилепить к уже сложившемуся ансамблю еще несколько клетушек и галерей, не заботясь о смысле и доступе света. Ранее прорезанные окошки забивались досками, а наклонная крыша, как правило, позволяла застеклить лишь крошечный треугольник, выходящий в несуразный лабиринт таких же беспорядочно нагроможденных косых плоскостей. Маг все поглядывал на эти окошки, отчего поминутно спотыкался и поминал предка по материнской линии какой‑то мифической птицы, на зеленом Джаспере неизвестной. Похоже было, что он пытается запомнить направление, в котором его вел хозяин дома, но безуспешно. Наконец после очередной лесенки, на сей раз витой, они очутились в тупичке, освещенном одиноким факелом, укрепленным над тазом с водой. На полу без всякой подстилки лежал кто‑то укрытый плащом; небольших размеров крэг висел под потолком вниз головой, вцепившись когтями в какую‑то скобу.

— Ты это что? — сурово спросил колдун, указывая на крэга. — Нехорошо. Грех. Дай‑ка меч!

Джанибаст, как завороженный, протянул ему оружие. Чернокожий верзила потыркал острием в потолок, отчего сверху посыпалась труха и что‑то напоминающее птичий помет. Он деловито расширил дыру, сгреб обвисшего крэга за шиворот и выбросил наружу, как тряпку. Новоявленное оконце поначалу затмилось — крэг оправлял крылья, — а потом доверчиво заголубело.

— Вот это по–нашенски, — удовлетворенно произнес колдун. — А теперь отыдь от свету, я твою кралечку малость побрею…

И он снова заржал мерзостно и до того заразительно, что хозяин апартаментов тоже залился нервным смехом. Между тем гость наклонился над лежащей — так и есть, крепко связана, рот заклеен липучей травой. Он, заслонившись топорщившимся на его плечах гобеленом, тихонько погладил женщину по голове и едва слышно шепнул: “Потерпи чуток…” Затем все с тем же грубым, но подозрительно монотонным хохотом взмахнул мечом и отхватил прядь черных волос, рассыпавшихся по полу.

— Во, гля! Во что мы учиним! — Он выдрал из своей прически махровый султан и водрузил отрезанный локон в самую его середину. — Гля, как полыхнет!

Полыхнуло будь здоров — пороховая закладка в перьях была сделана наспех, но умело. Колдун тут же выбросил огненный ком в потолочную дыру, и черный столб дыма свечкой полез вверх, ввинчиваясь в незамутненное доселе небо. Ориентир для дружинников был означен.

Джанибаст разинул рот — до него что‑то начало доходить.

— Маши лапами, Бастов сын, рассылай дым по всем замкам, по королевским покоям! — вопил чернокожий пришелец, понемногу отступая и примериваясь рукой к незнакомому оружию — рукоять в четырехпалую ладонь ложилась неладно, да и клинок был тяжел, таким мечом только скотину забивать.

— Братья! Защитники веры и крэгов, ко мне! — срывающимся голосом завопил Иссабастов родич, выхватывая длинный кинжал и бросаясь на гостя. Тот взмахнул мечом, целясь в горло, чтобы оборвать клич, но в этот миг сизоватый капюшон сорвался с головы болотного эрла и, точно короткое копье, опушенное перьями, ринулся на защиту хозяина, целясь пришельцу между глаз. Черная рука взметнулась, заслоняя лицо, и удар меча пришелся мимо цели.

Но дело было уже сделано — по задымленной крыше грохотали шаги, кто‑то уже проваливался, пробив сапогами тонкий пастил; голос Флейжа гаркнул:

— Харр, в сторону! — Чернокожий великан схватил на руки женщину, подивившись неожиданной тяжести обвисшего тела, и едва успел отскочить в проход, как в комнатенке стало так тесно, что уже было не разобрать, где свои, а где эрловы пособники.

Одной рукой прижимая к себе женщину, а другой делая отчаянные попытки размахнуться, чтобы пустить наконец в дело меч, Харр не выдержал и завопил:

— Бабу от меня возьмите!

Они так и появились на голубом лугу Игуаны — орущей, гогочущей кучей, валясь друг на дружку и заботясь только о том, чтобы на меч не напоролся кто‑нибудь из соседей. Мона Сэниа с болью в сердце отметила, что наконец‑то им выдалось то, что было в их жизни превыше всего — рыцарский подвиг, победоносный бой ради освобождения невинной жертвы… И надо же было случиться так, что их мечи оказались направленными против джасперян.

Она была принцессой этой страны, и в сердце у нее шевельнулся птичий коготок недоброго предчувствия. Но сейчас было не до смутных предощущений.

— В сторону, в сторону! — крикнула она, раздвигая горячие, пахнущие боем и чужой кровью тела.

Все послушно шарахнулись, образуя круг — в центре остался только коленопреклоненный Пы с женщиной на руках.

— Под крышу! — скомандовала принцесса, указывая на один из малых корабликов, предназначенных для дружины.

— А вся орава — в воду, — добавил Юрг, у которого тоже кошки на сердце скреблись — впервые его отряд одерживал победу без своего командора…

Пы неуклюже поднялся с колен и понес на вытянутых руках все еще спеленутое какими‑то тряпками тело. Темные спутанные волосы волочились по неувядаемым колокольчикам, вбирая в себя пыльцу и нектар.

— Вели сервам подогреть вина. И воды для грелок, — распорядилась Сэнни. Юрг потрусил к стене, где безгласная прислуга уже успела соорудить что‑то вроде походной кухни.

Уложив свою ношу на жестковатую, предназначенную для мужчин койку, Пы попятился и, не дожидаясь приказа, пугливо испарился — надо думать, вдогонку за уже плещущимися в море товарищами. Мона Сэниа разрезала стягивавшие все тело женщины путы вместе с одеждой, отлепила клейкий болотный лист от лица, молясь всем древним богам, чтобы растение не оказалось ядовитым. Миловидное личико, и ничего более. Вероятно, одна из случайных подружек — недаром при дворе поговаривали, что старая владелица замка Кюз окружает себя многочисленными компаньонками, которые чуть ли не втрое моложе ее — и все для того, чтобы единственный сын не порхал по всем окрестным владениям, к чему имел неудержимую склонность… На Джаспере она его уберегла.

Принцесса заботливо укрыла молодую женщину, стараясь не дотрагиваться до огромного, туго натянутого живота — и все же этого движения было достаточно, чтобы недавняя пленница открыла незрячие глаза. Вероятно, еще один незнакомый голос — а все они приносили только боль и ужас — так напугал ее, что она дернулась и, натягивая на себя покрывало, протяжно закричала.

— Не бойся, Касаулта, все позади, я принцесса Сэниа, и ты под моей защитой! — она попыталась произнести эти слова как можно сердечнее и мягче, но то ли ее тон не убедил несчастную, то ли она не расслышала за собственным воплем чужого голоса, но крик продолжался — было просто непонятно, когда она умудрялась переводить дыхание.

— Тише, тише, ты уже в безопасности, — уговаривала ее принцесса, теряя терпение — до сих пор двух–трех ее слов бывало достаточно, чтобы ей повиновались.

Но крик только нарастал — теперь он уже был не женским, а каким‑то неопределенным, даже не звериным. И вдруг мона Сэниа поняла, что это вовсе не страх. Это — началось…

Она внезапно сама испытала панический ужас, до тошнотного комочка там, где сходятся ребра и рождается вздох. Ее малыш появился на свет в окружении королевских повитух и лекарей, к тому же ее тело, закаленное в походах и тренировках, справилось со своей первейшей естественной задачей без особых проблем и боли. Так что теперь она очутилась лицом к лицу с чужим страданием в той степени растерянности, которой не испытала еще ни разу в жизни.

— Юрг! — тоненьким беспомощным голоском крикнула она, выбегая из шатра и хватая мужа за руки. — Юрг, сделай что‑нибудь!

— Да я — то что могу? — оторопел командор. — Может быть, ты свяжешься с королевским двором…

— Нет! Никто посторонний не должен видеть этой долины — иначе кто поручится за безопасность Юхани? Лекари часто становятся предателями, и, побывав на Игуане, он сможет потом открыть дорогу сюда и похитителям, и убийцам!

— Но Касаулта ведь увидит ее неминуемо!

— Потому‑то я и оставлю ее здесь — будет нянчиться с двумя. К тому же… О, древние боги, она же без крэга! В темноте ей втрое страшней!

А крик не прекращался, и страха в нем не было — только боль.

Мона Сэниа зажала уши ладонями, как перепуганная девочка. Юрг перехватил ее руки и резко опустил.

— Думай! — крикнул он прямо в лицо жене. — Думай, что делать! Она же помирает!

Как и свойственно всем мужчинам, он несколько перегнул в своих опасениях. Но мона Сэниа вырвалась из его рук и отчаянно тряхнула головой:

— Ну тогда у меня остался последний выход!

И исчезла.

VI. Фирюза

Она слегка удивилась тому, что королевская лодка с лупоглазым божком на носу не качалась на воде, а была поднята высоко на берег и вкопана в песок рядом с пологой каменной лестницей, подымающейся к затейливому домику, сложенному из обожженных бревен. На верхней ступеньке сидел пожилой смерд в расшитой рубахе и полировал шкуркой рукоятку короткой остроги с костяным наконечником. Взбегая вверх по лестнице, мона Сэниа каким‑то сторонним зрением воина успела отметить, что острога не боевая — видно, предназначена для рыбьего арбалета.

— Мне нужен король Алэл! — крикнула она, наклоняясь к сидящему. — Где мне найти короля?

Смерд отложил острогу и неожиданно гибким, молодым движением поднялся — солнце вспыхнуло на диковинных шелковых цветах, которыми была вышита вся его одежда. Но еще удивительнее было его лицо, так же, как и рубаха, разрисованное мелкими цветами и ягодками. Это не была татуировка — па лбу, где от удивления шевельнулись неглубокие морщины, красочка треснула, готовая осыпаться легкими шелушинками.

Выпрямившись, островитянин оказался ниже принцессы вершка на два. Она уже хотела повторить свой вопрос, но он почтительно склонил голову и произнес негромко, словно не желая, чтобы его слышали в доме:

— Приветствую тебя, владетельница Сэниа. Какая тревога привела тебя?

Знакомый голос помог ей разом стряхнуть с себя сковавшее ее изумление, но на смену ему пришло разочарование. В ночной темноте, поднявшись на скамейку, так что виден был лишь загадочный силуэт, он показался ей могущественным морским владыкой, и она доверилась этой иллюзии. Стоило ли теперь объяснять…

— Говори, девочка, — мягко велел Алэл. — Тебя привела нешуточная забота. Но не беда, — он говорил так, словно уже знал.

— На моем острове женщина… она должна родить. Я — одна среди мужчин, и я не знаю, что делать!

Он мягко улыбнулся:

— Все сущее рождено. Но ты не говорила, что среди твоих воинов есть женщина.

— Это — подруга одного их них. Мы отбили ее у мятежников, которые взяли ее в заложницы. Она так напугана…

— Ушинька! — неожиданно крикнул король, обернувшись к дому.

Дверная занавеска отлетела в сторону, и на пороге возникла легкая, как облачко, женщина, осененная ореолом серебряных волос. Розовое от природы лицо было украшено изящной росписью — серебряные ягоды, а может, и ландыши. Со второго раза эти островитянские причуды показались принцессе уже почти естественными.

— Королева Ушинь — владетельница Храмового острова Сэниа. — Алэл представил женщин друг другу с учтивой легкостью, которая как бы должна была определить ненужность церемоний в их дальнейших отношениях. — Ушинька, тут требуется твоя помощь.

Королева кивнула и потерла пухлые ручки — с них посыпалась рыбья чешуя. Только тут Сэнни заметила, что па ее величестве надет обычный кухонный передник.

— Одну минутку, я облачусь, — певуче проговорила Ушинь, исчезая в глубине дома.

Принцесса не успела моргнуть, как она уже появилась на пороге, теперь на ней был блистающий чистотой фартук из скобленой рыбьей кожи. Объемистая плетеная корзинка, которую она держала в руках, тяжелой не казалась, но большую глиняную флягу она тут же передала принцессе — “Держи, милая!” — и нежно поцеловала супруга, избегая, впрочем, накрашенных мест.

— Мы возьмем лодку… Оюшки, ты же сегодня не властен…

Алэл остановил ее взмахом руки:

— Лодка не надобна. Владетельница Сэниа воспользуется даром, в котором древние боги нам отказали.

В лице королевы Ушинь что‑то непроизвольно дрогнуло, розовые губы сжались в одну полосочку, но в следующий миг она овладела собой. Моне Сэниа вспомнился собственный инстинктивный ужас, когда она впервые решилась прыгнуть с отвесной скалы, чтобы ощутить невесомость свободного падения — наверное, ее собственное выражение было именно таким. Но Ушинь уже справилась со своим замешательством и виновато глянула па принцессу:

— Твори скорей свои заклинания, моя милая, а то мне боязно…

Вероятно она полагала, что мона Сэниа перенесет ее в свои владения одним словом или жестом.

Принцесса невольно улыбнулась:

— Нет, не так, ваше ве…

— Ушинь, зови меня Ушинь, моя милая.

Одной рукой прижимая к себе тяжелую глиняную флягу, мона Сэниа другой обняла женщину за топкую, податливую талию и сделала короткий шажок вниз, со ступеньки; самого момента переноса Ушинь так и не почувствовала. Голубой ковер неувядающих колокольчиков, словно подстеленный под ее маленькие ноги, ошеломил ее, но протяжный крик (для привычного слуха повитухи, впрочем, не такой уж страшный) разом вернул ее к действительности. Она опустила на землю корзину и коротко велела принцессе:

— Полей‑ка, милая.

Мона Сэииа раскупорила флягу и тонкой струйкой полила содержимое на подставленные руки — над голубой поляной поплыл сладостный дух самогона тройной перегонки. Из привратного кораблика выскочил полуголый Харр с Ю–ю на руках.

— Сиди, где сидишь! — рявкнула на него принцесса, вложив в свой голос всю командорскую властность.

Ушинь, помахивая влажными руками, бросилась на голос; принцесса, подхватив корзину, — за ней. В корзине что‑то шевелилось.

Очутившись у изголовья роженицы, Ушинь первым делом наклонила полураскрытую корзину, и оттуда выпорхнул то ли крошечный летучий зверек, то ли очень крупное насекомое. Лупоглазое существо уселось на спинку кровати, точно кузнечик, и тотчас комнатку наполнила мелодичная пульсирующая трель, как будто запел сверчок с необычайно развитым музыкальным слухом. Откуда‑то сверху спрыгнул Шоёо, настороженно принюхиваясь, — лупоглазик тотчас оборвал песню и уставился на хозяина дома строго и выжидающе, Шоёо замер, а потом, как завороженный, медленно двинулся к невиданному гостю, угнездился рядышком и… тоже запел. Сначала его трель сбивалась и глохла — зверьку не хватало дыхания, но косой взгляд сверкающих разноцветными гранями глаз подстегивал его, и вот они уже пели в унисон. Касаулта затихла, и ее хриплое, постанывающее дыхание подчинилось ритму сверчковой трели.

— Воды, побольше воды, моя милая, — шепнула Ушинь, и мона Сэниа выбежала вон, стараясь припомнить, догадалась ли она отдать приказ сервам относительно воды. Наткнулась на мужа, который переминался с ноги на ногу и неловко крутил в руках тоненький хрупкий обруч.

— Дай сюда, согнешь ведь! — крикнула мона Сэниа, выхватывая у него офит. — Ну до чего же вы, мужчины, бываете бестолковыми…

И помчалась к сервам, копошившимся у южной стены возле кухонного навеса. Юрг только хмыкнул ей вслед — его чуткость не всегда оказывалась на должной высоте, но сейчас он понимал, что сопричастность высшему акту человеческой жизни делала его жену, как он однажды выразился — а она, выходит, запомнила — “старшей сестрой по развитию”. Чтобы не мешать сервам, семенящей рысью устремившимся к их крошечному звезднокорабликовому замку, он убрался подальше — в прохладную тень привратней каморки, где босой полуголый Харр развлекал Юхани, водя угольным пальцем по затейливым узорам гобелена, брошенного на пол. Юный принц уже успел осчастливить джанибастову рухлядь двумя мокрыми пятнами, о чем Юрг нисколько не пожалел, ибо вытканная на гобелене картина отнюдь не предназначалась для детей младшего школьного возраста: она изображала жавра, совращающего отроковицу.

— А вот цветочек аленький, — сюсюкал Харр по–Харрада, как видно, тоже выбитый из привычной колеи, — а вот куколка голенькая… А вот чудище то ли осьмирукое, то ли…

— Это жавр, между прочим, — поспешил перебить его заботливый отец. — Ты, когда шел по болоту, имел все шансы познакомиться с ним на такой же короткой дистанции.

Харр так и подскочил:

— У, строфион твою мать, да ежели бы я знал, ни за что не сунулся…

— Выбирай выражения при детях, — строго заметил Юрг, — а то вылетишь вон туда!

Он указал большим пальцем на полупрозрачную заднюю стенку, за которой маячили силуэты дружинников, маявшихся в традиционном мужском ожидании. Теперь, после загадочной для них гибели товарища, каждый чувствовал себя в какой‑то степени опекуном еще не родившегося малыша.

Харр пожал плечами и босой йогой подгреб поближе разноцветные земные погремушки, заброшенные на их корабль еще на Барсучьем.

— И откуда это в тебе, — флегматично обронил он, — ты ж вроде и не князь…

— Вот закончится вся эта катавасия, — пообещал командор, которого сейчас, когда он чувствовал себя не в своей тарелке, отнюдь не тянуло препираться с тихрианином, — и я тебе покажу, кто я таков. Кстати, за мной обещанный меч, не забыл?

— А я уж думал — замотаешь… — у Харра была какая‑то врожденная антипатия к субординации.

Оба замолкли, прислушиваясь. Ничего не доносилось, кроме механического топотка сервов.

— Однако небывало тихо, — заметил Харр — Не окочурилась бы девица. Говорил я тебе — надо было мне браться за дело, сам двоих сыновей принимал, да и у чужих случалось, мало ли передряг на дорогах. Через колено перекинуть — враз опростается..

Юрг еще раз восхитился синонимической емкости транслейтора.

— А ежели дело замаринуется…

— Заткнись, и как там далее про строфиона, — сказал командор.

— Ни фига себе ордонанс, — с уважением проговорил по–Харрада и замолк.

И вовремя: из растворенного настежь шатра явственно донесся слабый, по постепенно набирающий силу плач новорожденного.

— Заблеял! — радостно возопил Харр, ткнув командора кулаком в грудь.

— Нашей дружины прибыло! — отозвался Юрг, награждая собеседника ответным тычком.

Ю–ю чутко прислушался и, как это бывает у младенцев, тоже завопил — беззлобно и не требовательно, а просто так, за компанию.

Харр вскочил па ноги, обратился лицом к степе, за которой томились в ожидании семеро джасперян, и, поднеся ладони к губам, издал ни на что не похожий разбойничий свист.

Из шатра вылетела разгневанная Сэнни:

— Совсем обалдели, мужики?

— Кто? — заорали два голоса одновременно.

Принцесса заулыбалась, счастливо и чуточку виновато, словно она сама за чем‑то недоглядела:

— Девочка…

— О–го–гей! — завопил тихрианин.

— А ты‑то чего радуешься? — резонно спросил Юрг.

— Так у нас невеста!

Юрг уже поднял было руку, чтобы покрутить пальцем около виска в интернациональном, как он полагал, жесте, но мона Сэниа неожиданно подбежала к гостю, обняла его за плечи и чмокнула в серую щеку. Харр утерся лапищей, которая, в отличие от лица, была абсолютно черной, словно тихрианин носил лайковые перчатки.

— Ну, хозяюшка, уважила, — сладким голосом промурлыкал менестрель. — Только это, я понимаю закуска, а сам пир впереди? А то я не против подмогнуть на кухоньке — твои‑то блошастики много ли наготовят!

Мона Сэниа махнула рукой — ну конечно же, как такой день без пира, да и Ушинь надо усадить за стол, соответствующий ее королевскому рангу. Потом спохватилась — ведь остальные еще не знают!..

Повинуясь ее мысленному приказу, привратный кораблик распахнул настежь оба люка, приглашая истомившихся дружинников, которых харров свист уже привел в состояние стартовой готовности. Они ворвались возбужденной оравой, сопровождаемые низко парящей Гуен; вот только Кукушонка все это время как‑то не было видно, но при его повседневности и неприметности на это никто не обратил внимания.

— Тс–с-с, — заставила всех примолкнуть принцесса, — никому приветственные кличи не издавать, ближе чем на два шага, не подходить. Сейчас принесу это чудо!

Она исчезла в шатре и тут же появилась обратно, неся на сгибе локтя обещанное чудо, запеленутое в расшитое диковинными цветами одеяльце. Все вытянули шеи, а Харр даже высунул кончик лиловатого языка. Несколько секунд стояла зачарованная тишина.

Потом раздался негромкий голос командора:

— Фирюза…

С крошечного сморщенного личика малышки глядели в теплое небо Джаспера неправдоподобно большие глаза — неотразимая васильковая синь скюзовых очей, смягченная и разбавленная материнским молоком.

Когда мона Сэниа вернулась в шатер, королева Ушинь уже сложила свою корзинку, и лупоглазое существо — то ли божок, то ли живой талисман — чуть пошевеливался в ее глубине. Шоёо старательно умывался, по–кошачьи стирая лапочкой давешнее наваждение; мордочка его сохраняла выражение крайней озадаченности. Касаулта спала тем глубоким и самым счастливым на свете сном, который недоступен мужскому пониманию; нареченная странным земным именем новорожденная так же безмятежно взирала на потолок, как и на небо — краткий промежуток покоя между ужасом рождения и первым голодом. Жизнь входила в нормальную колею.

От пира Ушинь отказалась — дела домашние, да и мало ли кому на ее островах понадобится неотложная помощь! Возразить было нечего.

— Прими благодарность, великодушная королева, от всех нас и от этой малышки, которая родилась, чтобы никогда не увидеть собственного отца, — проговорила принцесса, невольно вкладывая в свой голос всю радость, облегчение и печаль, которые наполняли ее одновременно. — И соблаговоли сделать мне подарок: обратись ко мне с какой‑нибудь просьбой!

Серебряная королева улыбнулась легко и чуточку смущенно, как бы извиняя принцессу за некоторую церемонность ее речи:

— Покажи мне твоего сына, моя милая.

Сэнни унеслась, стремительная, как девчонка; тут же появилась с сыном, держа его поперек живота. Наследник хрюкнул и потянулся к легкому ореолу, окружающему голову королевы, — вероятно, приняв ее летучие волосы за огромный одуванчик.

— Так вот, значит, каков наследник трона Величайшего–Из–Островов, — задумчиво проговорила Ушинь.

— Надеюсь, что нет, — вырвалось у принцессы. — После моего отца троп достанется кому‑нибудь из братьев, вот и пусть у них голова болит!

— По древним законам Джаспера, который вы, как я вижу, не сохранили, сын не может наследовать трон. Только внука можно успеть научить всему, что следует знать мудрому королю, — тихо проговорила королева, и в ее интонациях мона Сэниа уловила ту же горечь, что и в разговоре с Алэлом. — Но не принимай мои слова как совет, моя милая: древние законы существуют только для первозданных.

Принцесса догадалась, что королева Ушинь называет так не только свои острова, но и обитающий на них народ.

— Мне пора. — Ушинь сняла свой фартук из рыбьей кожи и, сложив, поместила в корзинку, старательно расправив углы, — как показалось принцессе, это было сделано для того, чтобы укрыть от посторонних глаз певучую животинку, чей вид будил какие‑то смутные воспоминания. — Мой муж и господин прислал бы за мной лодку, по сегодня он не властен над морской стихией…

— Ушинь, вы не успеете моргнуть, как будете дома, — не могла сдержать улыбки мона Сэниа. — Честное слово, это совсем не страшно. Я сейчас.

Она вернулась в комнатку Касаулты, чтобы подвинуть к ней поближе новорожденную. Ушинь между тем вышла на солнечный луг, жмурясь от яркого света.

— Э–э, бабулька, можно тебя на минуточку? — услыхала она над самым ухом.

Это, несомненно, была незабываемая пара — крошечная розово–серебряная женщина и полуголый верзила, словно обмазанный дегтем с головы до громадных четырехпалых ступней.

— Дай‑ка сюда. — Харр по–Харрада бесцеремонно вытащил у нее из корзинки опустевшую флягу; встряхнув, откупорил и с горестным подвыванием выцедил последние капли.

— Анделисова слеза… — пробормотал он сокрушенно. — Где ж это видано — такой благодатью да конечности грешные обмывать! Грех. Грех, бабулька. Радость надо людям дарить, а не на землю лить.

Он с горестным вздохом возвратил королеве пустую емкость.

— Ты, как в другой раз будут кликать повитуху, меня возьми. Подмогну. Да не думай, я задаром.

— Благодарствуй, милый юноша, — совершенно серьезно ответила серебряная королева, — я справлюсь. А ты найди дорогу к моему дому, и мои дочери изукрасят твое чело, а древние боги осенят своей благодатью.

— Заметано, — сказал менестрель, хлопая Ушинь по плечу.

В этот момент мона Сэниа вышла из шатра.

— По–Харрада! — взвизгнула она. — Перед тобой королева этих островов!

Обернувшиеся на ее крик дружинники все как один преклонили колена. Юрг немного помедлил, но, вспомнив о возложенной на него дипломатической миссии, решил, что маслом каши не испортишь, и присоединился. Один Харр остался торчать, как Александрийский столп, почесывая одной босой ногой другую.

— Не гневайся, моя милая, — проговорила своим журчащим голоском Ушинь. — А ты, сын черной Ночи и хмурого Вечера, и впредь не подлаживай свою речь под чужой голос. Такие, как ты, милы первозданным. Да будет благословен ваш бирюзовый дол!

— Я сразу же вернусь, — шепнула мона Сэниа и, почтительно обняв Ушинь, которая не могла удержаться от того, чтобы пугливо прикрыть глаза, исчезла вместе с нею.

Дружинники подымались, отряхивая штаны.

— Это что за слово дивное — би–рю–зовый? — старательно выговорил непочтительный певец.

— Камень такой, — пояснил Юрг. — У вас что, не встречается? Точь–в-точь как глаза у… у Касаултовой дочки. Имя‑то она пусть сама придумывает.

— Ты ж вроде ее нарек, а ты — властитель, твоя и воля.

— Не городи чепухи. По нашим обычаям сыну выбирает имя отец, а дочери — мать… Впрочем, иногда это обоюдно. А Фирюза — так прозывают красавиц с голубыми глазами у нас в тех странах, где это — большая редкость; там все больше черные.

— А красных не бывает?

— Бывает. У белых крыс.

Над только что получившим свое название Бирюзовым Долом, примерно на высоте птичьего полета, возникла Сэнни, высматривая себе свободное место для окончательного появления. Гуен с радостным кличем, способным довести кого угодно до заикания, ринулась ей навстречу, и принцесса позволила себе несколько секунд так любезного ее нраву свободного падения. Но стоило гигантской сове поравняться с ней, как она исчезла, чтобы в тот же миг очутиться рядом со своим супругом. Гуен затрясла головой и подняла торчком затылочный гарпиевый гребень — эта способность людей только–только начать игру, а потом пропасть неизвестно как, доводила ее до бешенства. К счастью, характер у нее был отходчивый.

— Пришлось спасаться бегством, — весело сообщила принцесса. — А то алэловы дочки из чувства симпатии чуть было меня не разрисовали. Представляете — я да с маргаритками во лбу.

— Твоему лбу пристала молния, — с неожиданной галантностью изрек менестрель.

— Да уж, — согласился Юрг. — И как там дочки? Мона Сэниа помялась:

— Да на чей вкус… Глазастенькие, губастенькие — есть в них что‑то рыбье.

— Ну это не по мне! — не смог, как всегда, удержаться по–Харрада. — Это еще какая рыбка — если взять, например, барракуду… — Флейж да еще Эрромиорг, как старший, только и были способны как‑то умерять варварскую непосредственность тихрнанина.

А непосредственность фонтанировала вовсю:

— Пир, пир, пир, мой кастрюли до дыр, мясо жарь на вертелах, будет пышно на столах.

Юрг поморщился — поэтические экспромты менестреля находились тоже на пещерном уровне.

— Делу — время, а потехе — час, — проговорил он с удивившей его самого назидательностью.

— Да, — подхватила его мысль жена, — я сверху присмотрела прелестнейшее плато на северном склоне хребта, трава свежая, не выжженная — будем ставить там загон для коз и конюшни. От центральной просеки туда пойдет плавный спуск, так что давайте подсчитаем наших сервов, их‑то в первую очередь придется выдворить за пределы Бирюзового Дола, вот вам еще пристройка к стене…

— Дорогая, не все сразу. Ты не забыла, что мне нужно на минуточку слетать на Землю? Я же Стамену обещал.

— Ладно, а как только вернешься, я на минуточку загляну на Тихри — ты не забыл, что я должна посоветоваться с Лронгом?

— Мне б так жить… — с захлебом вздохнул Харр по–Харрада.

Юрг неторопливо шагал по свежерасчищенной просеке, и исполинские хвойные, так похожие на корабельные Шишкине–кие сосны, чуть наклоняясь друг к другу, смыкались у него над головой. Старая просека не была прямой, следуя неровностям рельефа, но и теперь угадывалась безошибочно. Судя по аккуратно увязанным охапкам сучьев и плоским брикетам спрессованной хвои, она была затянута порослью цепкого безъягодного можжевельника, необычайно пахучего, с длинными мягкими иглами. Под ногами хрустели крошечные, как горошины, шишечки, под ними должен был залегать ровный камень. Юрг поковырял сапогом почву, но до твердого слоя не добрался. Видно, дорогу мостили в незапамятные времена, и делали это умело; вот только петляла она как‑то непредсказуемо и нелогично. Покрытые мелкой плотной чешуей стволы уходили вверх метров на тридцать, заканчиваясь компактной сизой кроной; рассматривая остров с изрядной высоты зависшего кораблика, он не мог определить точно, как широка эта лесная полоса, пролегшая вдоль хребтины протяженного острова, но самую пышную ее часть, прилегающую к Бирюзовому Долу, он еще тогда про себя окрестил Воротником Игуаны.

Где‑то вдалеке, за очередным поворотом слышался треск, истеричные взвизги пилы и мягкое буханье — сервы тут же прессовали хвою. Бережливые ребята. Как только Юрг узнал у караульного Дуза, что мона Сэниа на просеке, он рванулся туда чуть ли не рысью, успев лишь поцеловать спящего Ю–ю, но, очутившись в тени сизо–зеленой чешуйчатой колоннады, он разом припомнил все колдовство папоротниковой ночи, и ему вдруг до чертиков не захотелось вливаться в общую суетливую толпу славных братьев по оружию и их жукообразных механических слуг. Ведь была же мысль — шугануть их отсюда и хоть несколько дней провести с женой в отнюдь не целомудренном уединении. Ах да, теперь ведь еще и Касаулта — ну нянька не в счет. И надо ж было затеять его дражайшей половине всю эту сутолоку! Конечно, понять ее можно — улетел на минутку, а проторчал на Земле около суток. Разумеется, он передал через Киха, что непредвиденная задержка — Стамена перевели в Балтимор, а там уже весь медперсонал принял стойку и языки от предвкушения его, юрговой, кровушки повысовывал — дорвались до волшебства. Пришлось огорчите эскулапов, категорически заявив, что он — не ходячая селезенка, чтобы что‑то там им на потеху да диссертаций вырабатывать, эдак ведь они и до головного мозга доберутся, только позволь; вот помрет — пожалуйста, можете развлекаться на вскрытии. Юмор был еще тот, ио это от удручающего контакта со Стаменом: тот уже сегодня мог бы подняться па йоги, если бы не полнейшая, непобедимая депрессия. “Понимаешь, — тусклым, шелестящим голосом поведал он другу, — не могу спать: как только закрываю глаза — барахтаюсь в липком тумане, как муха в патоке, и каким‑то не моим, посторонним умом понимаю, что никогда и ничего не смогу сделать для моей девочки…”

Юрг что‑то бодренько наврал ему относительно победительных планов, прекрасно понимая, что на самом деле никогда больше не возьмет с собой этого закоренелого материалиста, не способного принимать любое волшебство таким, какое оно есть.

Не годился Стамен для других миров.

Всю обратную дорогу от Балтимора до Барсучьего Юрг механически пробегал глазами подсунутые ему медицинские экстренные выпуски: ничегошеньки не понял и не запомнил кроме того, что вспомогательное белокрысиное воинство потеряло энное количество лап и хвостов. Нет, с медициной надо было завязывать. Тем более что в его крови исследователи всех пяти континентов не нашли ровным счетом ничего.

И вот теперь он шел — все медленнее и медленнее — по такому земному лесу, и налево и направо расстилались такие земные белые мхи, одновременно ломкие и пушистые, и кое–где из них торчали абсолютно земные боровики… стоп.

Налево уходила тропинка. Никто из тех, кто по–быстрому расправлялся с можжевеловой порослью и уже ушел далеко вперед, не обратил на нее внимания, потому что выдавал ее только не такой пышный, как везде, мох; но четкая прямизна этой заросшей тропы и темнеющий холм, к которому она однозначно направлялась, не оставляли сомнений в том, что она проторена человеческими ногами. Юрг сошел с дороги на тропу, постучал каблуком — под белым моховым настилом гулко отозвался камень. Не раздумывая, он двинулся к холму.

Вблизи это бурое сооружение не казалось таким внушительным — приблизительно два человеческих роста. Кажется, примитивное, глинобитное жилище… Нет. Вовсе не жилище. Элементарный термитник. Конечно, не такой, как в Африке, но очень похож. И давным–давно покинут обитателями. До середины обложен седым мхом, как снегом занесен, и ни одной дырочки. Тропинка делает вокруг него аккуратную петлю и идет дальше, к такому же конусу. Забавно. Это все равно как если бы у нас в нашем бору под Асташковом асфальтировали дорожки от одного муравейника до другого. Ну, пойдем дальше!

…собственно говоря, а почему? Он же искал Сэнни, и если идти, то вместе с ней, а для страховки еще прихватить…

Ни хрена себе муравейничек! Метров пять. А дырку‑то сделали не насекомые — она точно в человеческий рост, да и по ширине на не слишком толстопузого. Тук–тук, кто в теремочке живет? Да видно, что никто пе живет. Отель открыт для постояльцев. Как говаривали в старину, пожалуйте на халяву!

…хоть десинтор‑то сними с предохранителя, кретин! Где фонарик? Нету. Зажигалка? Отдал Харру. Дерьмо ты, а не космолетчик…

Кажется, меня кто‑то обозвал кретином? И справедливо. Я действительно недоумок. Потому что мечтал обойтись без волшебства. Но там, где ты, Сэнни, там всегда… Нет, это даже не магия. Особенно когда ты такая, как сейчас. И как тогда, в папоротниковую ночь…

Юрг очнулся от малоприятного ощущения, что рядом, вплотную к нему, кто‑то проползает. Он замер, сдерживая дыхание, и осторожно приоткрыл глаза — на него полз белый мох. Седоватые комья выдирались из обшей массы и торопливо подкатывались к нему, тычась под спину, которой он опирался на стенку термитника. Лаз, через который он каким‑то образом успел выбраться наружу, уже был затянут кружевной пеленой; его видавшая виды куртка, с прошлой ночи еще и приукрашенная пятилепестковыми горелыми пятнами — следы огненных цветов, — лежала рядышком, притиснутая снятым с предохранителя десинтором. Под нее тоже подползали моховые шустрые комочки, и она шевелилась, как живая. Юрг поднялся на ноги, пошатываясь — странное дело, ведь всего триста кубиков сегодня перекачали Стамену, а состояние обморочное, как у благородной девицы после первой ночи с эскадроном гусар летучих… Черт побери, а был ли он сам сегодня па высоте? Память не сохранила ничегошеньки, даже интерьера термитного отеля, но оставила твердую уверенность, что — был.

И на том спасибо.

Издалека, оттуда, где должна была пролегать просека, доносились голоса — видно, дружинники после трудов праведных решили прогуляться до дома пешком, подышать можжевеловым терпким духом, которым исходила каждая вязанка сучьев с кольчатыми смолистыми срезами. Юрг глубоко вздохнул, и память принесла нежный фимиам персидской сирени, и аметистовый отблеск мха, устилавшего изнутри термитник…

Он не удержался и, благоговейно зажмурившись, ткнулся носом в моховую завесу, уже укрывшую вход в их приют неистовой любви. Из термитника отчетливо несло рыбой.

VII. Гарем по–тихриански

Такие надменные, непроницаемые морды мона Сэниа видела разве что в Королевском Совете собственного отца — потому‑то в свое время и держалась от него подальше, опустошая охотничьи угодья сопредельных лепных земель. Отправляясь на Тихри, она рассчитала, что эффектнее всего будет предстать перед этими кочевниками в роли блистательной владетельницы далекого мира — в сиреневом, усыпанном аметистами и затканном серебряными лилиями платье, подхваченном под самой грудью (чтобы создать иллюзию длинноногости).

Не помогло.

Пять пар глаз, подсвеченных алыми бликами ритуальных одежд, глядели на принцессу — или, вернее, сквозь нее — с высокомерным равнодушием. Замечание командора, что‑де “мужики — везде мужики, они на красоту — что коты на сметану”, по всей вероятности, было справедливо в границах земного космодрома. Или чуточку шире. Но не здесь. Мона Сэниа чувствовала, что на вопросы, которые она задавала знатнейшим мудрецам княжеского двора, у них нет ответа — но ведь они и НЕ ПЫТАЛИСЬ найти хоть какой‑нибудь ответ.

Она сделала еще одну попытку:

— Тогда ответьте мне, о стражи законов Незакатного, почему в страшном месте, именуемом Адом, мои воины не утратили свою способность мгновенно перелетать с одного места в другое, в то время как все волшебство, известное моему супругу, потеряло свою силу?

Один из солнцезаконников тоскливо поглядел па потолок четырехугольной воинской палатки, по которой стучал монотонный несильный дождик:

— Чужедальняя владетельница, твои полеты, как и способность всех твоих воинов, — это не волшебство, а естество. Из твоих слов следует, что исчезнувший Кадьян, хаттатутарх Оцмара Великодивного, ограничил свои заклятия волшебством, а не естеством. Мы же блюдем законы, управляющие естественной стороной жизни на Дороге Лроногирэхихауда Милосердного. Кудесная сторона нам чужда, и вопросы о ней не найдут ответа в наших умах.

Последнее в самых различных вариациях, почтительно и не очень, она выслушивала уже в двадцатый раз.

Принцесса зябко повела плечами — и стоило ради этих козлов, как говаривала Таира, облачаться в лучший свой наряд! Только пыли насобирала длинными юбками. Сибилло, притулившийся сзади всех, отлепился от стенки, неслышно скользнул к чудом спасенному от пожара креслу, которое было сейчас предоставлено знатной гостье, и подсыпал ореховой скорлупы в маленькую жаровню, стоящую у ее ног. Затрещало. Мона Сэниа инстинктивно подобрала юбку.

— Хорошо, — сказала она устало. — Последний вопрос: если не вы, то кто же?..

Равнодушное молчание. Впрочем, иного она не ждала. Да–а, разжиревшим охламонам из захолустного Орешника, которые лебезили перед престарелым сибиллой, было до этих истуканов как до небес!

— Все свободны! — резко проговорила она, подымаясь.

Солнцезаконники поднялись Только тогда, когда встал молчавший все это время Лронг. Он махнул рукой, и они, накидывая на себя полы верхних одежд, чтобы уберечь от дождя свои многомудрые головы, степенно покинули зал заседаний.

— Распустил ты их, стервецов, — с ненавистью проговорила принцесса, глядя им вслед.

Лронг снял с себя парадный княжеский плащ и накинул ей на плечи. Плащ оказался бесподкладочным и кусачим.

— Это уже не существенно… — проговорил бывший лекарь каким‑то странным, донельзя угнетенным голосом.

Мона Сэниа вскинула на него ресницы — неужели на него так подействовал ее царственный наряд? Да, похоже — в его словах звучала неуемная грусть, совсем как прежде, когда он говорил ей: “…если я когда‑нибудь забуду тебя, неназванная…” Но в палатку заглянул Сорк, все это время мокнувший под дождем, и напустил целое сонмище прислужниц с подносами, кувшинами, подушками и прочей совершенно ненужной ерундой. Обрадовался только сибилло, вообразивший, что теперь‑то и настанет черед тому, ради чего их собрали — они с Лронгом наконец “примут принцессу по–княжески”.

— Ну хватит суеты, — сказала мона Сэниа, присаживаясь на подушки, чтобы не возвышаться на тронном кресле. — Гони всех, и поговорим.

— Я не смог тебе помочь, — сокрушенно покачал головой Лронг, это у него вышло как‑то по–старчески. — На моей дороге сейчас около пяти сибилл, и я посылал ко всем своих самых быстрых вестниц. Но на твои вопросы никто не смог дать ответ. Заклятие, наложенное таким могущественным колдуном, каким был Кадьян, нерушимо.

— К дальним сибиллам посылал, — проворчал себе под нос старый шаман. — Ответят они, как же! Недопески. Молоко па губах не обсохло, чтобы князю советы подавать…

— Помолчал бы ты, — с досадой обронил Лронг. — Сам ничего сообразить не можешь, даром что преджизней прожил более, чем перлов в моей казне.

Мона Сэниа тихонечко вздохнула — у нее тоже были кое–какие надежды на этого выживающего из ума ворчуна. И напрасно. Вот и сейчас он, вместо того чтобы думать, строил какие‑то нелепые гримасы. Видно, впал в свое обезьянье детство.

— Тогда мне пора, — сказала принцесса, кивая Сорку. — У тебя ведь и без меня забот выше головы, как всегда бывает в начале правления, не так ли? Кстати, как там Вечная Чернавка? Отстали от нее твои красноштанники?

— Не удручай себя моими бедами. — Лронг покачал головой так безрадостно, что у моны Сэниа сердце перевернулось.

Да и глядел‑то он на нее так, словно видел последний раз в жизни.

— Что с тобой, Травяной Рыцарь? — она порывисто шагнула к нему и положила руки ему на плечи. — Говори, если действительно считаешь меня своим другом! Что, до Чернавки таки добрались?..

— Нет, пока я ее прячу здесь, в гареме. Паянна помогает.

— Что‑что? В гареме? У тебя есть гарем?

Выражение бесконечной грусти на черном лице сменилось легким недоумением:

— Так… как же без гарема? Он — не мой, он вообще… княжеский.

Ну да. Вероятно, в здешнем представлении князь без гарема — это все равно что король без трона.

— А что значит — здесь? Не держишь же ты свой гарем в этом походном лагере?

— Так это ж гарем и есть, — хихикнул сибилло.

Принцесса недоуменно покрутила головой. О гаремах она знала только из сказок, которыми развлекал ее Юрг в золотом подземелье ее осажденного замка, и это название как‑то невольно ассоциировалось в ее представлении с обязательной роскошью, пышнозадыми красавицами и угрюмой бесполой стражей. Правда, когда они шли сюда от четырехцветного полотнища, по которому она безошибочно нашла лагерь Лронга, ей бросилось в глаза многоцветье крошечных палаточек и шатров, соединенных легкими временными переходами; ей и в голову не пришло, что населяли этот пестрый муравейник одни женщины.

— Паянна присоветовала, — завистливо шепнул сибилло, — говорит — бабы лучше цепных псов, чуть беду учуют — такой гвалт подымут, что только ноги уноси. Бабий слух самый что ни на есть сторожкий. Это она верно сообразила.

— Ну и ну, — покачала головой принцесса, — не знала, что и сказать на то, что благородного рыцаря охраняли визгливые женщины. — Может быть, надежнее приспособить какой‑нибудь город под новую столицу? С укрепленным дворцом, стражей надежной…

— Это все делается, — отмахнулся Лронг, — столицу готовят, туда уже и знать потихоньку перебирается. Только я пока отсюда двинуться не могу — надо придумать, как быть с сокровищницей.

— Хочешь, я подниму тебя в небо на моем кораблике, и ты сверху присмотришь себе место для нового хранилища?

Лронг печально покачал головой:

— Это не поможет — когда они до меня доберутся, голубая звезда сама приведет их к новому месту.

— Постой, постой, — спохватилась принцесса, — а куда же сейчас переправляют все твои запасы жемчуга? Караван на виду, стражи не так уж и много; если бы кто‑нибудь хотел все это захватить — сделать это можно было бы давным–давно.

— Перлы — это всего лишь деньги, они по рукам ходят только для порядка. Истинный княжеский клад — это голубое золото. Говорят, покойный Оцмар напал на богатую жилу, голубое золото в слитки переплавил — оно, в отличие от желтого, плавится, как олово — и спрятал надежно.

— И ты знаешь где?

— Знаю. Звезда указала. Я уже был там один раз, своими глазами видел… Если б для меня в том и счастье состояло, чтобы таким кладом владеть, мне одного погляда хватило бы, чтобы до самой смерти на седьмом небе пребывать.

Теперь она поняла. Молодой правитель, без надежных друзей, без верных воинов, готовых отдать за него жизнь, и в придачу со сказочным богатством, дорогу к которому открывает голубая звезда, висящая па груди, — это было просто чудо, что он еще жив.

— Что же делать? — проговорила она растерянно. — Чернавку я еще могу взять с собой, пожалуй и Рахихорда. Но ты, князь, согласишься ли и ты укрыться па моем Джаспере?

Он покачал головой:

— Судьба отдала мне в руки эту Дорогу. Я — ее князь, и меня уже прозвали Милосердным. Сколько бы я ни правил, мой парод будет вспоминать меня добрым словом, и я пребуду таким до конца.

— Ага! — взвизгнул сибилло. — Только твой конец — это еще и карачун Рахихордушке, и Чернавке светлячковой, да и мне, болезному, ох как придется…

— Не скули, сам знаю, — отрезал князь. — Паянну покличь.

Сибилло засеменил к приоткрытому пологу, выставил плешивую голову, все еще украшенную земным офитом, надетым на засаленную камилавку, протяжно возопил:

— Почтенную трехстоялую Паянну — к Милосердному–у-у!

За кожаным пологом клич подхватили, сначала одним голосом, затем, славно отражая его в бесчисленных зеркалах — десятью, тридцатью, сотней, все дальше и дальше…

— Сколько их тут?.. — чуть ли не с ужасом прошептала принцесса, всегда плохо переносившая женское общество.

— А кто их считал, — вздохнул озабоченный князь. — То мать тяжелыми родами отлетит в края бессолнечные, то вот так, как Паянна, схоронит мужа, караваи свой в казну отпишет и — сюда; а более прочего дочек на выданье. В соседских караванах — почти сплошь родня, вот и присылают на погляд, чтобы гости княжеские, балуючись, к невестам примерялись.

— И казне прибыток, — вставил шаман, отлепляя ухо от кожаного полога. — Ежели караванник именитый да с достатком, то с него паши законники такую брачную виру слупят… Однако не прытко поспешает наша кочерыжка: как Рахихорд на нее глаз положил, так она…

— Разболтался! — оборвал его князь.

Мона Сэниа про себя усмехнулась — раньше она такого тона из уст сердобольного лекаря и представить себе не могла. Лронг искоса глянул на нее, догадался:

— Ты как‑то назвалась ненаследной… Да возблагодарит небо того, кто наградил тебя этим титулом. А я и представить себе не мог всей тягости власти. Думал — достаточно одной доброты…

Сибилло снова не удержался — мерзко хихикнул. Сорк, безмолвно застывший на страже у входа, легонько шлепнул его по спине. В тот же миг с другой стороны шамана звучно стегнуло кожаным пологом, и в палатке появилась женщина.

Ее явление было сродни полыханию черного пламени; застыв перед князем, сидящим на туго набитой подушке, она ударила себя кулаком в лоб — звучно, надо сказать; потом неожиданно гибко наклонилась и тем же кулаком ткнула в пол. С достоинством выпрямилась, завершив этим приветственный ритуал. Черные светоносные глаза ее остановились на принцессе, сидящей рядом с князем. Выражения ее лица мона Сэниа определить бы не рискнула — оно было таким черным, что отдельные черты скрадывались, не различить было даже губ. Только две пары молочно–белых уголков, обрамляющих агатовую радужку, совершенно сливающуюся со зрачком.

— Новенькая, что ли? — с таким спокойствием, что это исключало бесцеремонность, произнесла она, упирая кулаки в крутые бока и становясь похожей на торговку–оценщицу. — Откуда только взялась? Бела, как жабье брюхо, и бровью плешива. Кто за такую виру даст?

И тут произошло то, чего мона Сэниа и сама никак не ожидала от себя — она расхохоталась. Действительно, ситуация была более чем нелепая: она, дочь короля Джаспера, супруга звездного эрла Юрга из рода Брагинов, да что там говорить — командор могучей дружины, облетевшей чуть ли не все планеты страшного созвездия Костлявого Кентавра, — она сидела на полу промокшей палатки (парчовая подушка не в счет), и какая‑то нахальная троглодитка еще привередничала, оценивая ее на предмет купли–продажи!

И, как это нередко бывает, беззлобный смех вернул ей прежнюю уверенность в себе и вместе с тем — безошибочность мгновенных решений.

Она стремительно поднялась:

— Ну вот что. Я знаю, где надежнее всего спрятать голубое золото: его нужно перенести на Джаспер.

Шаман, застонав, присел па корточки, зажимая себе уши ладонями; гримасы на лице беспорядочно сменяли одна другую, сухие губы беззвучно шевелились.

— Да не старайся ты мне открыть, сибилло, что здесь степы имеют уши: я как раз собираюсь достичь обратного. Сорк, ты сейчас слетаешь на Игуану — кстати, прихватишь на всякий случай Чернавку, а то в первый момент, не разобравшись в ситуации, кто‑нибудь из солнцезаконников поретивее может захватить ее в заложницы, мы такое уже проходили. Далее вот что: оставишь Чернавку с Касаултой, а сам вернешься сюда, захватив Пы… и кто там у пас еще с богатырской мускулатурой? — а, с Борбом. Заодно захватишь для Лронга небольшой десинтор и несколько запасных обойм.

Милосердный князь беспокойно шевельнул плечами, словно у него по спине проползло что‑то липкое.

— Не волнуйся, добрейший друг, тебе совершенно незачем рассматривать эту вещицу как оружие, а тем паче — стрелять в людей. Для всех это будет только амулет, способный метать молнии — для поднятия твоего престижа. — Тут принцесса покривила душой: она надеялась, что если уж дело до дела дойдет, то у Лронга не дрогнет рука защитить своего отца или кого‑нибудь другого, столь же беззащитного. — Дальше уже совсем просто: ты, Сорк, вместе с Борбом отправитесь туда, куда отведет вас князь Лроногирэхихауд, и переправите все до крупицы голубое золото па Игуану… хотя бы на то место лесной просеки, где вы вчера закончили работу — не мять же цветы возле дома, в самом деле… Когда закончите переброску, вернете князя сюда, а сами, если его светлости больше ничего не потребуется, — домой. И все.

Сибилло продолжал корчиться на полу, зажимая уши — впрочем, не так крепко, чтобы не слышать слов принцессы; Лронг глядел на нее с немым обожанием, ибо уверенность в себе вернула былую царственность ее красоте, а Паянна попросту раскрыла рот в том редкостном восхищении, которое так нечасто встретишь в отношении одной женщины к другой.

Но тут она тряхнула головой, словно сбрасывая с себя очарование, наведенное голосом чужеземки:

— Нет, сибилла светлокожая, не все. Не знаешь ты ледяной лютости солнечных слуг. Если уж учинят они заговор против светлого князя, а рано или поздно это неминуемо случится, негожий он им, не ихнего он каравана; то пытать они его будут смертной мукой, пока не велит он вернуть золото обратно.

— Вот потому‑то я и хочу, чтобы все услышали: голубое сокровище в другом мире, распоряжаюсь им я, и нет у вашего князя способа, как в этот мир весть переслать. Запытать его до смерти нетрудно, судя по вашим обычаям; только вот тогда — и пусть все это усвоят хорошенько! — голубое золото будет потеряно навсегда. Навсегда!

Тишина наступила такая, что, казалось, замерли не только находившиеся в палатке, но и те, кто, несомненно, этот разговор подслушивал.

— Ты все‑таки собери свой сановный совет, князь, — подсказала она, — и повтори это во всеуслышание, чтоб запомнили накрепко. И прибавь, что время от времени мои воины будут незримо появляться во всех концах твоей дороги, проверять, все ли благополучно. И что тем, кто попробует учинить смуту, завидовать не придется… Амулет свой, молнии мечущий, ты там же и продемонстрируй, только целься в потолок. Тогда рука не дрогнет.

Ну, кажется, все было расставлено по местам.

— Зови Чернавку, — распорядилась принцесса.

Паянна круто развернулась, словно приказ был отдан непосредственно ей, распахнула палатку — светлый грибной дождик хлынул ей навстречу.

— Кивка! — крикнула она — видно, кто‑то появился на ее крик, потому что продолжала она уже чуть слышно: — Пусть приведут ту, что под охраной рогаточниц, да покрывала не снимают с головы и маски тоже, чтоб ни один глаз ее не углядел!

Она задернула полог и обернулась к принцессе, как бы извиняясь:

— Замучают очищениями служаки солнцевы…

— Да, — подтвердил Лронг, — закон неизменен — Чернавке маску снимать до смерти не велено, пришлось снова надеть.

— Вот в твоем миру, девонька, пусть она с босым лицом походит, авось загорит, а то уж больно светла, как зола, — не упустил случая вставить свое слово сибилло.

— Ну, это мы уже там решим по ходу дела, — подвела черту принцесса. — У тебя все, милосердный князь? Тогда я возвращаюсь… сын ждет.

Костлявые пальцы поскребли ее сапог. Мона Сэниа с удивлением глянула вниз — сибилло, присев на корточки, снова отчаянно гримасничал, всеми мимическими знаками давая ей понять, что хочет сказать ей что‑то без посторонних ушей.

— Что еще, уважаемый? — ей очень не хотелось тратить время па выслушивание пустых баек отставного колдуна, но с другой стороны, еще неизвестно, когда придется снова побывать на Тихри — так уж лучше покончить со всеми вопросами разом. — Подальше от людского жилья? Хорошо, только на минуточку.

Она нагнулась, обнимая шамана за плечи, по в этот миг теплая властная рука сжала ее запястье:

— Я с вами, — непререкаемым тоном проговорила Паянна. — Не верю я трухлявому.

— Отвяжись, кочерыжка! Заколдует тебя сибилло!

— Как же, — усмехнулась женщина, — заколдуешь. Загнулась твоя колдовалка!

Мона Сэниа только головой тряхнула — в ее жизни явно началась полоса стремительных решений, и такой образ действий вполне соответствовал ее праву. Поэтому, не тратя лишних слов, она покрепче взялась за локоть чернокожей хозяйки гарема, прикидывая в уме, что и сибилло, и эта далеко не старая женщина вместе не тяжелее, чем один боевой конь, которого ей не раз приходилось переносить через НИЧТО.

Один шаг — и вот они втроем уже стояли среди заброшенных домиков того первого селенья, в котором очутилась дружина после зловещего медового Ущелья, которое отнюдь не было медовым.

— Безлюдье гарантировано, — жестко отчеканила она. — Говори, сибилло!

Шаман зябко поежился — между домишками свистел пронизывающий ветер. Неминучая осень царствовала здесь вовсю, выметая все следы человеческого духа.

— Убьют князюшку, порешат милосердного… — сибилло залился неподдельными слезами. — О нем ты заботишься, а о сибилле бесприютном подумала?

Ну вот, только этого ей и не хватало — тащить еще и этого юродивого к себе на Игуану!

— Твой мир здесь, и ты — не беззащитная женщина, — безжалостно отрезала принцесса. — Могу перенести тебя па другую дорогу, если трусишь. Прикинешься всемогущим — сойдет. Отрастишь на каком‑нибудь баране шерсть до земли…

— А кто тебя живой водой напоил, забыла? — взвыл шаман.

— Ну так что тебе?

— Амулет! Амулет, молнии мечущий! Только чтоб никто не знал…

— Не давай, — спокойно проговорила Паянна. — Со страху своих перешибет.

— Естественно. Вот возьми другой, огонь рождающий.

Шаман боязливо принял легкую золотистую безделушку с колдовскими рунами вдоль боковой стеночки. Если бы он был сведущ в земном языке, то прочитал бы загадочные буквы: ВАСИ. Волшебные руны означали, что зажигалка изготовлена умельцами–раритетчиками из Валдайской Артели Скобяных Изделий.

— Я уже сказала, что мои воины будут время от времени за вами приглядывать, если что — очутишься на другой Дороге.

— Хорошо б на Морскую, погреть кости па бережку… — мечтательно проблеял шаман.

— Он еще привередничает! — фыркнула Паянна.

Было в ее выжидательной позе что‑то такое, что заставляло мону Сэниа предполагать, что тихрианка ждет, когда с сибилловыми капризами будет покончено, чтобы перекинуться с ней парой слов наедине. Поэтому она представила себе самую большую из всех подушек, валяющихся на полу княжеской палатки, и без лишних объяснений отправила сибиллу прямо туда. Исчезновение шамана не произвело на женщину ни малейшего впечатления — она продолжала сохранять невозмутимость эбеновой статуи.

— Говори, — по–королевски бросила джасперянка.

— Князя убьют, — непререкаемость тона граничила с равнодушием.

— Что, и тебя спасать в этом случае?

— Нет. Ты — белокожая сибилла, ты все можешь. Достань живой воды.

— О, древние боги! И как это я сама не догадалась… — естественное недоверие одной незнакомой женщины к другой вспыхнуло у нее совершенно закономерно. — Значит, достать живую воду… и отдать тебе?

— Не стоит — у нас ведь не только каждое слово услышат, но и каждую нитку пересчитают. Могут украсть. Так что отдай этому трухлявому, его за дурачка держат, обыскивать не будут.

— Хм. Что ж ты не посоветуешь князю призвать к себе сибиллу посмышленее?

— Да какого? На нашей дороге настоящий всего один, да и тот еще не в летах; остальные липовые.

И снова возникла пауза, словно чернокожая женщина не решалась о чем‑то попросить.

— Ты говори уж все, Паянна; неизвестно, когда мы еще встретимся!

Тихрианка набрала побольше воздуха и задержала дыхание, точно собиралась броситься в воду. Потом решительно тряхнула головой:

— Хорошо. Слушай, белокожая сибилла: ты всемогуща, ты прилетаешь и исчезаешь, так что ты можешь не опасаться неудачи. Так сделай доброе дело: уничтожь всех анделисов на нашей дороге!

Мона Сэниа отшатнулась от нее — так велико было ее изумление:

— Но вы же… вы же молитесь па них?

Шквальный ветер взметнул черное одеяние, и оно жестко захлопало вокруг столпообразных ног тихрианки, прямо‑таки ошеломляющих своей величиной. В то же время княжеский плащ, согревавший плечи моны Сэниа, оставался неподвижным, словно какая‑то сила заслоняла принцессу от лютости надвигающейся зимы.

Она почувствовала это и беспокойно оглянулась.

— Здесь их нет, не бойся, — угадала ее мысли тихрианка. — Эти твари теплолюбивы. И крутятся там, где люди.

— Но они воскресили твоего Рахихорда, — неуверенно продолжала мона Сэниа, с изумлением отдавая себе отчет в том, что она, собственно, защищает крэгов.

— Да, временами они это делают. Но не из сострадания. Каждый возвращенный к жизни несет на себе печать: “анделисы — спасители всего сущего”, словно эти слова огненными буквами горят у них во лбу. Скажи, после чудесного возвращения Рахихорда ты сама не уверовала в это?

Принцесса была вынуждена понуро кивнуть.

— А кроме того… у меня нет четких доказательств, но я полагаю, что каждый воскрешенный несет в себе заложенную анделисами информацию, выгодную…

— Информацию? — этот термин, слишком неожиданный из уст варварки, заставил мону Сэниа снова насторожиться.

— Разве на твоей дороге нет такого слова? Это означает — корзинка с разными мыслями. Вот все то, о чем сплетничают в гареме…

— Я поняла, — оборвала ее принцесса. Действительно, этот специфический термин, так неожиданно выданный транслейтором, на языке Тихри мог существовать в какой‑нибудь совершенно посконной форме. — Но ведь вместе со старым рыцарем они воскресили и ребенка?..

— Вот именно. Подозреваю, что ребенок, возмужав, станет самым фанатичным пропагандистом…

Опять транслейтор.

— Ты меня убедила, — у моны Сэниа нарастало какое‑то предчувствие, что ей не стоит задерживаться здесь ни па одну лишнюю минуту. — И более того: могу тебе признаться, что с наслаждением вымела бы эту пернатую нечисть прежде всего с собственной планеты. А уж с Тихри — это в придачу. Но я поклялась оставить все как есть.

Паянна подалась вперед:

— Но ведь эта клятва касалась только твоей дороги?

Мона Сэниа прикрыла глаза. “Ты можешь поклясться, что сделаешь все, чтобы эти слова стали для Джаспера законом?” Венценосный крэг промахнулся — ему следовало бы сказать “для всех миров”.

— Я не могу обещать тебе, что начну что‑нибудь делать немедленно, — обнадеживать эту странную, полную решимости женщину у нее не хватило духа. — Ты, наверное, не знаешь, но я прибыла сюда, чтобы попытаться найти ту… ту, которой князь Оцмар завещал голубую звезду.

— Об этом весь гарем уже знает, — усмехнулась Паянна. — В корзинке наших новостей эта — с самого верху. Но ведь говорят, что на ее могилу наложено заклятие — ни один человек с Тихри… там еще упоминали два мира, но я не запомнила названий — ни один не сможет отыскать ее. Ты из этих миров, белокожая?

— Да. Значит, мы пытаемся напрасно? Что же делать?

— Ну это просто. Законы волшебства хороши своей незамысловатостью. В твоем деле ничего не смогут сделать все люди трех миров. Ну так найди четвертый мир, такой, в котором отыщется смелый воин — или, если посмотреть с другой стороны, легковерный дурачок, — который не побоится отправиться с тобой в ледяной Ад.

Принцессу потрясла даже не легкость, с которой эта странная, удивительно независимая женщина подсказала ей решение, казалось бы, тупиковой ситуации; глядя па это неподвижное, застывшее, точно маска из черного дерева, лицо, она почувствовала ту притягательность которую всегда ощущала, стоя над бездной.

Маска снова дрогнула, невидимые черные губы разлепились:

— Не теряй времени, светлокожая. И запомни: пашей дорогой правит не Милосердный князь. И даже не солнцезаконники. Здесь правят анделисы, а им голубое золото не нужно. И они всеведущи, потому что, облегчая муки умирающих, они узнают абсолютно все, что происходит на Тихри.

— Разве они умеют читать мысли?

— Какой‑то способ у них имеется…

— Знаешь ли ты, Паянна, что ты — самый мудрый человек из всех, кого я встретила па солнечной Тихри? — черное лицо осталось неподвижным, хотя мона Сэниа ожидала, что в ответ на ее искренние слова эта туземка хотя бы поведет своей заплетенной в косичку бровью. — Так вот, Паянна: когда я найду возможность прилететь сюда в следующий раз, я хотела бы знать — каким образом анделисам удается проникать в тайну человеческой мысли.

Черно–угольная маска качнулась в едва угадываемом кивке.

— Ну, возвращаемся…

В княжеской палатке было пусто, если не считать сибиллы, который, сидя на подушках по–турецки, самозабвенно чиркал зажигалкой.

— Ты учти, запасы волшебного огня не безграничны!

— Упреждать надо было сибиллу обездоленного!

— Цыц, обездоленный! — прикрикнула па него Паянна. — Ишь, кисеты напоясные брякают — наклянчил, наворовал…

Милые бранятся — только тешатся.

— Князь?..

— На горе, на горе. С твоими. А Чернавку спровадили па твою дорогу. Только грех это, грех, и окажет он себя…

Мона Сэниа исчезла, не прощаясь.

С подоблачной высоты, на которой она всегда появлялась, чтобы зорким оком хозяйки и воина оглядеть Бирюзовый Дол и его окрестности, ни малейшего шевеления в лазоревой чаше заметно не было, только валялся между боковыми корабликами забытый кем‑то плащ, да тусклой цепочкой замерли вдоль стены не обремененные никакими приказами сервы. Зато па просеке царило оживление: два всадника направлялись к дому, а трое дружинников валяли дурака, затеяв весьма популярную у молодежи игру, которую Юрг как‑то окрестил “конно–подпространствеиной чехардой”. В конце просеки то и дело вспыхивали на солнце пронзительные звездчатые блики — принцесса догадалась, что это переправляемые с Тихри слитки голубого золота.

Она опустилась поодаль, среди деревьев, чтобы не испугать копей. Первым всадником был ее муж, державший на руках Юхани. За ним следовал Харр, впервые, вероятно, взобравшийся на крылатого коня. Его громадные ноги не влезали в стремена, и тем не менее он держался в седле, как влитой; Флейж, Дуз и Ких поочередно рысью догоняли его першерона и, поравнявшись, вскакивали на лошадиный круп, чтобы потом соскочить, сделав в воздухе какой‑нибудь замысловатый курбет.

Словно почувствовав ее появление, Юрг натянул поводья и остановил копя, озираясь.

— А вот и мамочка, — сказал он, поднимая малыша. — Грабительница тихрианского отделения швейцарского банка. С каких пор, дорогая, ты воспылала страстью к презренному металлу?

— С тех пор, как нашему Лронгу понадобилась весомая гарантия его безопасности. Сейчас расскажу.

Она поставила ногу на стремя своего звездного эрла, он поднял ее и посадил перед собою, совсем как во время их самых первых прогулок по полям бесцветника сразу после свадьбы. Которой, впрочем, и не бы то. Дружинники тактично поотстали, зато Харр бесцеремонно пришпорил копя своими белыми астронавтскими сапожищами, выглядевшими по меньшей мере неуместно в сочетании со средневековым камзолом, и поравнялся с ними.

Но прежде всего мона Сэниа отобрала у мужа уже изрядно потяжелевшего сына — он тут же уперся голыми светло–кофейными ножонками ей в колени и отчаянно брыкнулся.

— Мужик, — прокомментировал Харр. — Ему отцовские руки под стать, а не бабьи нежности.

— Изыди, беззлобно огрызнулся счастливый отец.

— А где Чернавка? — вспомнила принцесса, покрепче обхватывая поперек живота неукротимого наследника.

— Сорк оставил ее на солнышке, навалил перед пей кучу лакомых блюд, сказал — на час как минимум ей хватит.

Хорошо утрамбованная сервами дорога начала плавно подыматься вверх, к темнеющему проему незапертых ворот.

— Вы все‑таки не оставляли бы Бирюзовый Дол без единого стража, — по–хозяйски обеспокоилась принцесса. — Касаулта, правда, еще на воздух не выходит, по все‑таки…

— Да ворота же на виду, — сказал Юрг, впервые за много дней пребывающий в блаженной беспечности, — И Гуен там. Присмотрит.

— Гуен купается, я сверху видела.

— Что‑что? Новенькое в орнитологии. Совы никогда не купаются, да и гарпии, насколько мне позволяют судить более чем скудные познания в этой области, — тоже. Хотя наша Гуена что‑то зачастила па птичий базар, а с кем поведешься, от того и наберешься.

Харр по–Харрада радостно заржал:

— Это надо запомнить! Когда под телегой блохи одолевают…

Его конь не выдержал и возмущенно захрапел.

— Слезай, — сказал Юрг, натягивая поводья. — Ты мне конягу попортишь своим немелодичным ржанием. Тоже мне менестрель. Эй, Ких, переправь‑ка этих мустангов обратно в замок, не бросать же их в лесу, пока конюшню не отстроили.

Он обхватил жену за гибкую талию, которую не испортило материнство, и спустил па землю. Чуть пригибаясь, они прошли сквозь двойные ворота распахнутого настежь кораблика и ступили на неувядающие колокольчики Бирюзового Дола. Воздух, настоянный па солнечных лучах, был жарок и сладок какой‑то древней, первобытной медвяностью; дальний гул моря и однотонное гудение пчел слагаемые полуденной тишины — налагали невесомую печать на разом пересохшие губы. В этом мареве хотелось плыть…

— Дайте‑ка мальца, — жестко проговорил Харр по–Харрада, выхватывая ребенка у моны Сэниа и отступая с ним в безопасную тень привратного кораблика. — Это пахнет кровью.

VIII. А были легкими победы

Кровь, хлеставшая из неумело перерезанного горла Касаулты, еще не успела запечься. Набухшая кровью подушка гулко шмякнулась на пол рядом с посиневшим от удушья трупиком Фирюзы — здесь уж и уменья не потребовалось. И еще неизвестно, что с Чернавкой — она исчезла.

Первым стряхнул с себя оцепенение Юрг. Растолкав дружинников, застывших за его спиной, он бросился в свою спальню. На постели, взъерошив пестрые перышки, угрожающе щелкал клювом Кукушонок — закрывал собой распластавшегося по сиреневому покрывалу Шоёо.

— Видел, кто?.. — отрывисто спросил командор, роясь в своих вещах. Кукушонок только покачал хохолком. А вот и плоская металлическая фляжка. Почти пустая…

Он ринулся обратно, но над изуродованным телом Касаулты снова замер в нерешительности. Потом поднял фляжку и осторожно поболтал ею над ухом.

— Еле–еле на один глоток, — пробормотал он.

Мона Сэниа молча протянула руку, и он вложил в нее серебряную посудину. Ни секунды не колеблясь, принцесса подняла крошечное тельце ребенка и, сдернув зубами колпачок, осторожно влила живую воду в приоткрытый ротик. Ничего не произошло. Она прислонила младенца к своему плечу и тихонько похлопывала по спинке, почти беззвучно что‑то напевая. Внезапно в воздухе пронеслась теплая шуршащая молния — Кукушонок опустился на плечо женщины и прикрыл Фирюзу своими крыльями.

— Ты что? — инстинктивно ринулся ему наперехват командор, про себя отмечая, что точеная головка этого удивительного создания была поднята кверху; тонкий изящный клюв глядел в потолок, словно Кукушонок боялся дотронуться до темечка ребенка.

— Ей же холодно, — укоризненно прошептал Кукушонок.

Мона Сэниа зарылась носом в перья, потом медленно подняла голову.

— Дышит, — проговорила она с безмерным изумлением, словно ждала чего‑то другого.

Хоронили Касаулту уже в сумерках. Недалеко от груды голубых слитков обнаружился еще один “термитник”, в нем пробили отверстие и у противоположной стены выкопали глубокую могилу. Когда опустили туда тело, завернутое в серебристый плащ — сколотить гроб было просто не из чего, — Харр по–Харрада забормотал было что‑то про Незакатное солнце, по потом спохватился, что молитва Тихри вряд ли подходит для женщины едва знакомого ему иного мира. И замолк. Потом внутрь этой импровизированной усыпальницы покидали слитки голубого золота, до которого как‑то всем не было дела, и старательно замуровали вход. У Юрга почему‑то возникла твердая уверенность в том, что уже назавтра все следы человеческих трудов будут скрыты под нерукотворным узором инеистого мха.

Вечерняя трапеза напоминала тризну — да в сущности, она таковой и была. Мона Сэниа, покачивая уснувшую девочку (Харр так и не выпускал Ю–ю из своих черных лапищ), силилась представить себе лицо погибшей — и не могла. Мелкие черты, черные — жесткими завитками — волосы. Такие привораживают мужчин, все время их подкалывая и насмехаясь. О таких быстро забывают. Несомненно, кто‑то из шайки Джанибаста решил взять реванш за свое поражение, с наглядной жестокостью расправившись с похищенной у них заложницей и вместо нее взяв новую — ничего не подозревавшую несчастную Чернавку, которая вместо обещанной безопасности попала прямехонько в лапы болотных выродков. Правда, оставались и другие варианты…

— Ты как‑то говорила, — осторожно начал Юрг, глядя куда‑то мимо жены, — что члены королевской семьи могут переноситься в любое место независимо от того, видели они его или нет. Может, кто‑то из принцев… ну я не хочу допускать намеренного злодейства, но ведь может случиться и приступ помешательства?..

— Нет, — твердо отрезала принцесса. — Такого не может быть. Бой па равных — да, но поднять оружие на беззащитного… Ты не понимаешь. Рука разожмется, это… это, как говорят у вас на Земле, физически невозможно. Разве что кто‑нибудь из жавровой банды?

— Жители Равнины Паладинов не бывали на Лютых островах уже лет двести, — возразил Эрм. — Перелететь через Внешнюю Цепь, очутиться здесь, где островок за островком тянется, как нанизанные на нитку бусины…

Действительно, островной архипелаг сверху смотрелся точно переплетение плавно изгибающихся гирлянд — во время большого отлива, наверное, можно было бы па копях пройти десятка два островов. В такой необъятной акватории выбрать ничем особенно не примечательную Игуану, да еще и в определенной ее точке, и в тот момент, когда Бирюзовый Дол опустел, — это могло произойти с ничтожной вероятностью. Это понимал даже туповатый Пы.

— Может, аборигены? — робко подал он голос.

— На них это совсем не похоже, — с сомнением покачала головой мона Сэниа. — Да и остров необитаем. Конечно, какой‑нибудь одичавший изгнанник…

— Полоумный робинзон? — усомнился Юрг. — А зачем? И куда он делся вместе с Чернавкой — ведь мы с того момента, как тут появился Сорк, не спускали глаз с ворот. Я допускаю, что, обладая цепкостью дикаря, он смог бы перемахнуть через каменную стену, есть же там трещинки, зацепочки; но перетащить еще и женское тело, пусть легкое — нет, невозможно. Здесь кто‑то исчезал по–вашему, по–джасперянски.

— И все‑таки королеву Ушинь надо поставить в известность о имевшем место случае вторжения… — чопорный тон Эрма свидетельствовал о том, что он накрепко вошел в роль сенешаля.

— Это само собой, — тоскливо согласился командор. — Когда нам будет что сказать.

А сказать можно было еще одно: появление в Бирюзовом Доле постороннего допускалось лишь в том случае, если кто‑то из дружинников хотя бы на долю секунды принес этого постороннего сюда вместе с собой. Они, скажем, появились в запасном кораблике, предназначенном для гостей, один взгляд — и чужак уже исчезал. Чтобы вернуться сюда в любое время.

Пожалуй, все, кроме Харра, это уже понимали. Но никто не мог произнести это вслух: ведь тогда выходило, что один из сидящих сейчас в тесном кругу — предатель.

— О, древние боги! — не выдержала принцесса. — А ты‑то что на меня уставился и молчишь, славный менестрель? Раньше ведь рта не закрывал!

— А я все жду, когда вы мудрствовать перестанете, — спокойно изрек по–Харрада.

— Дерзишь! — рявкнул Эрм, которому тоже было не по себе.

— На том стою. А гляжу я па тебя, владетельница, потому как ты кожей светла, волосом черна, собой пригожа, летами млада, и дитя при тебе.

Все онемели, уже поняв, к чему он ведет.

— Так ту ли убили?

— Нет на Джаспере человека, который не знал бы меня в лицо, — с королевской простотой изрекла принцесса.

— Так то ж на Джаспере…

— Да ты сам подумай, что говоришь, — накинулся на него Юрг, — мы решили спасти Чернавку от твоих законников, а она, в благодарность за спасение, полоснула своей избавительнице по горлу?

— А другого не дано, — спокойно парировал Харр. — Две бабы, одно дите. Когда одна баба со своим дитем найдены убиенными, на кого думать?

— Знаешь, милый, это даже для варварской логики слишком примитивно.

— А то, что истинно, всегда просто, — пожав плечами, легко бросил менестрель. — Жизнь, смерть, злодеяние. Это как пальцем ткнуть — во, в этот кувшин. Вот я ткнул, это — истина. Вот я в руки взял — а она емкая, стерва. Внутри мно–ого чего.

Эта первобытная сентенция подействовала па всех ошеломляюще.

— Слушай, ты, гусь лапчатый, — встряхнулся наконец Флейж, — ты, конечно, поднаторел па своих пирах сиволапых караванников развлекать, по здесь…

Принцесса остановила его взмахом руки:

— Допустим, от всего пережитого Чернавка сошла с ума. Но тогда где она?

— Эх, жалость, что ваши шустрики служивые говорить не обучены… Так. В ворота она выглянула — увидала коней. Что ей оставалось? Стена. Я бы враз вскарабкался.

— Глядите, у кухонного навеса уголок осыпался — утром был цел, — это, как всегда, не ускользнуло от наблюдательного Сорка.

— Но там же обрыв, высота невероятная, — осторожно вставил Дуз.

— А она что, знала?

Сразу трое или четверо, похватав факелы, воткнутые в землю, в один миг очутились на кромке стены.

— Гуен еще там! — крикнул Ких, вглядываясь в темноту ночного моря, глухо ворчавшего у подножия обрыва, который сейчас казался уходящим прямо в преисподнюю.

— В дом, и затворитесь, — коротко бросила мона Сэниа Эрму, передавая ему девочку. — Все — вниз!

Через секунду все дружинники, подняв факелы, уже стояли, сгрудившись, па отполированном волнами камне, едва выступающем из воды. Примерно в полуполете стрелы от них на остром, кривом, как коготь дракона, утесе сидела Гуен. Она периодически встряхивалась, подымая все три хохла, потом как‑то опадала, становясь вдвое меньше. Внезапно она сорвалась с места, скользнула вдоль лунной дорожки и нацелилась па какую‑то бесформенную массу, всплывшую из глубины. Послышался удар, сопровождаемый всплеском.

— Гуен, назад! — крикнула принцесса. — Домой, Гуен, домой!

Птица поднялась, описывая над водой сторожевой круг, нехотя начала набирать высоту, временами как‑то обвисая и едва не срываясь в вертикальное падение. Флейж догадался, ринулся наперехват — несчастная стражница промокла до последнего перышка; исчез вместе с нею.

— Ты что, велел ей охранять Чернавку? — вполголоса спросила принцесса Сорка.

— Ну да. А разве можно было иначе?

Естественно, иначе было просто нельзя. Но в программе обучения этой могучей птицы не было предусмотрено такого случая, когда из двух вверенных ее попечению людей один нападал на другого. Сейчас было трудно — да в сущности, и незачем — гадать, что произошло в стенах Бирюзового Дола, когда Гуен услышала крики Касаулты и почуяла запах крови. Одно очевидно: спасаясь от разъяренного крылатого чудовища, убийца сумела вскарабкаться по каменному откосу, но там‑то ее и достал смертоносный клюв никогда не промахивающейся Гуен.

Появился Флейж и притащил с собой по–Харраду.

— Ой–ей, — вздрогнул тот, обнаружив себя на скользком камушке посреди ночного моря — ситуация для странника, путешествовавшего всю свою жизнь исключительно по суше, не вполне ординарная. — А вы не думаете, что сейчас из воды дракоша вынырнет?

Но мифический дракоша никого сейчас не интересовал; все всматривались в лунную дорожку, на которой, кажется, снова появилось что‑то бесформенное. Ких сунул свой факел Пы, скинул камзол и свечечкой бухнул в воду. Плыл он неумело, как подметил Юрг — “по–собачьи”; было видно, как он протянул руку, по–дельфиньи подпрыгнул — на берегу, в непроглядной темени сбегающего к самой воде лесочка, что‑то тяжко хлюпнуло. Хорошо, догадался не тащить ЭТО в Бирюзовый Дол…

Склоненные факелы закапали смолой черную дрань одежды. Скрюченные, точно обугленные руки, белый оскал безгубого уже рта. А выше — ничего. Расклеванный бесчисленными ударами череп, мозг вымыло начисто. Влажные изломы кости поблескивали в лунном свете.

Сорк наклонил свой факел совсем низко к тому, что осталось от лица. Лохмотья мышечной ткани, изрядно намокшей за все это время, казались совершенно бесцветными, но вот остатки кожи выделялись аспидной чернотой.

— Кажется, на Тихри кто‑то говорил, что ее светлой коже следует немного загореть, — пробормотал он неуверенно.

Но Харру этого было достаточно. Он выдернул из ножен свой меч, и мона Сэниа впервые в жизни вздрогнула от этого свистящего звука. Он поддел влажную ткань, и она с плачевным скрипом распалась надвое, обнажая щуплое мальчишечье тело.

— Вот вам и Чернавка, — присвистнул тихрианин. — На пуп поглядите!

Смотрели‑то все не на пуп, но, подняв немного взгляд, каждый мог заметить не до конца смытый серебряный кружок, от которого расходились немногочисленные лучи.

— Солнечный раб, — сказал уверенно менестрель. — Таким назначают испытание; ежели пройдет — законником станет, а не сдюжит… В лучшем случае останется в кабале до самой смерти.

— Ни хрена себе естественный отбор, — пробормотал Юрг.

— Пришли сервов, чтобы закопали, — сухо проговорила принцесса, отворачиваясь.

Продолжать вечернюю трапезу никому даже на ум не пришло. Впрочем, отправляясь на ночь в привратный кораблик, Харр по–Харрада пасовал всякой снеди за пазуху столько, что полусонное хрупанье доносилось оттуда до самого утра, как из стойла.

А ненаследному принцу пришлось потесниться в своей драгоценной колыбели — подарке никогда не видевшего его деда–короля.

— Я только упрежу Лронга, а то как бы до него не добрались, — командор был уже одет и застегивал клапаны серебристо–белого комбинезона. — Со вчерашнего дня он вряд ли со своего места стронулся.

Оба, не сговариваясь, подумали об одном и том же: каждый раз, когда им казалось, что для них наступила спокойная семейная жизнь, получалось так, что проходил день — и, оглядываясь назад, они с трудом могли себе представить, что ВСЕ ЭТО могло уместиться в коротенькие двадцать четыре часа.

— Будь осторожен, — чуть слышно шепнула мона Сэниа.

— Что я слышу? — изумился Юрг. — И от кого? И с чего бы?

Она вздохнула:

— Ты что‑то слишком тщательно застегиваешься на все пуговицы…

М–да. Неистовая девочка прямо па глазах превращалась в классическую супругу высшей пробы.

— Еще немного, и ты начнешь мне ладанку на шею вешать…

— А что мне еще делать, муж мой, любовь моя? Я теперь немолодая, небогатая, с двумя детьми на руках. Меч возьмешь?

— А как же. Ну а теперь зови тех, кто поумнее, — Эрма, Сорка, и вместе садитесь за Звездные Анналы. Твоя чернокожая советчица права — придется искать какой‑то четвертый мир.

— Да уж не соскучусь. Не задерживайся.

— Я ж на минутку! — словно собирался к соседу за спичками, — Ких, возничий мой солнечный, поехали! Подставь‑ка носик, Химена…

И кораблика как не бывало. Откуда‑то, почесываясь, появился Харр.

— И чего к мужику вяжешься? Ну гульнет па стороне малость, так от тебя убудет, что ли?

— Изыди!

Жена, как всегда, была права: проговорив с Лронгом не более получаса с глазу па глаз (посторонние уши подразумевались, но на этот случай пригодился язык жестов, доступный без переводчика), Юрг был представлен Паяние — друг другу они не очень понравились, — после чего он незамедлительно отбыл.

Не на Джаспер, разумеется, — прямиком в Ад. По проторенной дорожке.

— Из кораблика ни в коем разе ни ногой, — строго наказывал он Киху, вытаскивая из‑под коврика две плоские канистры. — Если что, потянешь меня за тросик. Но не думаю, потому как в прошлый раз это чудище поганое на меня напоролось. Теперь остережется.

Он еще раз проверил крепление тросика к поясу и вылез наружу. Подача кислорода и обогрев, естественно, не работали, так что в узкую прорезь двустворчатого щитка просачивался ледяной до едкости воздух. После субтропиков Игуаны было как‑то дискомфортно, да и сатанинские сполохи неугомонного вулкана в этот раз своей трагической красой не пленяли.

Юрг спешной рысью двинулся вперед, досадуя, что под хрустким слоем свежевыпавшего снега не видно их давешних следов. Впрочем, ошибиться было нельзя — широкая полынья дэвова лежбища виднелась прямо по курсу. Он постарался выровнять дыхание, чтобы на традиционный вопрос ответить скоренько и без запинки, и с некоторым удивлением отметил, что Скудоумец прихорошился — блестел, во всяком случае, как стеклышко. И молчал.

— Эй, кладезь премудрости, — крикнул командор, останавливаясь на самом краю, — ты что, навел марафет и разговаривать не хочешь? Зазнался?

Ветер, шурша кристалликами льда, погнал по зеркальной поверхности невесомую поземку. Случилось то, чего он боялся, не позволяя себе об этом даже думать: источника живой воды больше не существовало. Все превратилось в один замерзший пруд.

— Дезертировал, сволочь! — Юрг на всякий случай довел до сведения потенциального слушателя свое отношение к происходящему.

Дэв не отозвался.

Юрг повернулся, захлопнул щиток и потрусил к кораблику, сматывая на бегу тросик, прикрепленный к поясу, и уповая па то, что воздуха внутри шлема ему хватит, а то недоставало ему еще ангины.

За корабликом смутно угадывалась громада неприступной горы, укрытой туманом и заклятиями. Соваться туда на авось не имело ни малейшего смысла. Тем более что покинувший свое рабочее место Скудоумный Дэв мог вполне пригреться именно там.

Засаленные Анналы листались едва ли не благоговейно.

— Мирт Богдыхана, — читала принцесса. — Кто‑нибудь слышал о таком?

— Вроде бы мой двоюродный дед рассказывал, — неуверенно проговорил Борб, подергивая себя за ухо, вероятно, для освежения памяти. — Да, определенно в семье о Богдыхане рассказывают. Но там побывали давно. Поколений пять назад.

— Значит, отпадает. Дальше: Ромбион. Вспоминайте, вспоминайте: четыре желтые звезды да еще одна потухшая. Годных планет для заселения три, сплошные описания райских кущ.

— А что о населении? — спросил Юрг, уже порядком утомленный.

— Ни полслова.

— Тогда положи закладку. Может, Шоёо с одной из них.

Мона Сэниа почесала лайковое брюшко зверька, разлегшегося тут же на ковре лапками кверху.

— Вспомни еще раз, малыш: какого цвета было твое солнце?

— Я не мог смотреть на него. Никто не смотрел на солнце. Но я помню, что сквозь щели проникали серебряные лучи, совсем как твой огромный меч.

— А луны? Что было на небе ночью?

— Ночью я спал в дупле, а потом в домике у ет–Хриер–ета.

Попытка отыскать мир, из которого был принесен Шоёо, казалась уже почти безнадежной.

Мона Сэниа кротко глянула в куполообразный потолок, восстанавливая душевное равновесие, и монотонно продолжала:

— Стылая Овчарня… Древние боги, кто‑нибудь помнит это пленительное словосочетание? Нет? Ну напрягитесь… О, четыреста чертей, да мы же просидим над этими проклятыми Анналами до собственных правнуков! Здесь тысячи созвездий, чтоб им всем перетухнуть…

Увесистый том полетел в угол — хорошо, не за пределы Бирюзового Дола. Юрг осторожно обнял жену за плечи:

— Я с тобой полностью солидарен, малыш. К чертям последовательность, тем более что она никогда не была королевской привилегией. Попробуем с другого конца: до сих пор мы искали, на какой из планет мог проживать уважаемый ет–Хрнер–ет. Возможностей, действительно, до… словом, множество. Сузим их круг: на какой из ПОДСТАВЛЕННЫХ вам планет это могло быть? Не понимаете?

Он с некоторой тоскливостью оглядел дружинников, сгрудившихся над кипой старинных звездных карт. Решимость и исполнительность, беззаветная преданность в придачу. Еще бы кроху инициативности…

— Вспомните вашу игру с покойным эрлом Лемуром. Половина колоды у вас на руках, половина — у эрла. Вы одинаково видели изображенные там созвездия?

Хор голосов был скорее удивленным, чем утвердительным: а разве могло быть иначе?

— Но ведь волшебная колода — это тридцать шесть пустых картонок, только и всего. Если вы одинаково воображали, что видите что‑то, то это означает… Ну‑ка, напрягитесь!

— Что нашими крэгами командовал кто‑то рангом повыше, — воскликнул Флейж, опровергая устойчивое заблуждение, что самый задиристый в бою — как правило, самый пустоголовый.

— Вот именно. Кажется, его именуют прокуратором, чтоб ему… прости, дорогая. Надо думать, созвездия он вам подсовывал не случайно, а по обдуманному плану — так сказать, домашняя заготовка. Корабль, который мы захватили, удирая с Джаспера, был брошей прямо со всем грузом — совершенно очевидно, что он побывал в открытом космосе где‑то между вашим полетом и экспедицией Иссабаста, иначе его успели бы разгрузить. Но началась заварушка с крэгами — каюсь, не без моего участия, — и на нашу долю таким образом досталось несколько инопланетных амулетов, в том числе и Неоплаканные Звери. Так вот, моя мысль сводится к следующему: я не думаю, что в игре с “командой икс”, как я назвал бы пока неизвестных нам путешественников, вышеупомянутый прокуратор стал бы подбирать какие‑то новые сочетания созвездий — разве что за небольшим исключением. Так что вам остается…

— Припомнить ход игры! — крикнул Флейж, ударяя себя по колену.

И тут у всех до единого дружинников появилось какое‑то отсутствующее выражение… Даже мона Сэниа затаила дыхание. Они снова были там, па Звездной Пристани своей боевой юности, все вдевятером, исполненные воинственного пыла и щенячьего восторга, и магические карты их судьбы рождались ниоткуда, посланные рукой самого прославленного эрла Джаспера, которому еще предстояло назвать себя супругом юной и безрассудной принцессы…

— Первой была Золотая Ступка, — тихо проговорил Дуз. — Ее побили Собачьей Колесницей.

— Нет, — послышался застенчивый, но уверенный голосок. — Эта карта называлась Колесом Златопрялки. Затем — Колесница, Болотный Серв и Кометный Гад…

— Ты все точно помнишь, Кукушонок?

— Конечно. Ведь карты были в руках Гаррэля…

Дальше дело пошло практически молниеносно — во всяком случае, по сравнению с первоначальным вариантом. Были отобраны звезды, у которых имелись планеты, по очевидным или косвенным признакам заселенные человекоподобными (если доверять Анналам) существами. Со всеми допусками таких звезд набралось двадцать две.

— Мы почти у цели, — ликовала принцесса. — Итак, у нас двадцать две планеты, на которые “команда икс” высадиться вроде бы могла — крэги выбирают только ненаселенные миры. Значит, отбираем системы, в которых цивилизация находилась уже в фазе затухания и разумная жизнь могла исчезнуть сравнительно недавно.

Список сократился до семнадцати.

— Ну, этой цифры достаточно для одного похода, — почти беспечно заявила мона Сэниа. — Готовимся…

— Кх–гм, — командор издал неопределенный звук, не поддающийся переводу транслейтора, но прекрасно интерпретированный принцессой. — Это кто готовится? Что‑то я припоминаю, что количество детей у пас увеличилось до двух. На кого же ты собираешься их оставить? На нашего старого, доброго по–Харраду?

Моиа Сэииа так стремительно повернулась к нему, что старые карты вздыбились на ковре, поднятые маленьким смерчем:

— Всем выйти вон!

Славная дружина шарахнулась из шатра, чуть не сбив с ног уже упомянутого Харра по–Харраду, слонявшегося по изрядно притоптанным колокольчикам в силу своей некомпетентности в вопросах космонавигации. Кукушонок с тихим шелестом последовал за всеми, Шоёо тактично скользнул вон на гладком брюшке.

Сцена, разыгравшаяся в обиталище изгнанников между супругами, в джасперянских исторических анналах отражена не была.

Примерно после часовых пререканий командор появился на пороге:

— В нашем распоряжении восемь кораблей, из них один остался на Барсучьем под загрузкой. Я беру три малых корабля и пятерых людей. Эрм и Сорк, вашей зоркости и мужеству я поручаю принцессу и детей. Вопросы есть?

— Шоёо с нами?

— Естественно. Ведь нам нужна, во–первых, его планета, во–вторых, человек с его родины, способный нам помочь, в–третьих, если не найдется такого человека, то какой‑нибудь захудалый амулетик, уничтожающий заклятие невидимости… ну и в–четвертых, как оптимальный вариант, — сам ет–Хриер–ет. Лично.

— Ну тогда облететь семнадцать шариков действительно можно будет за один поход, — легкомысленно бросил Ких. — Вот Ета придется поискать… То есть его мумию.

Мона Сэниа, как разъяренная фурия, выросла за спиной командора:

— Кто здесь смеет говорить о едином походе? Здесь приказываю я, и вот мое слово: после каждого перелета вы будете возвращаться обратно независимо от результатов. И только я, владетельница Игуаны и ненаследная принцесса Джаспера, буду решать вместе с выбранным мною кругом лиц, куда отправляться в следующий раз. Если таковой вообще будет. Сейчас вам предстоит посетить созвездие, которое в Звездных Анналах носит наименование “Трижды Распятый”. Готовьтесь. Я сказала все.

Она круто развернулась и исчезла в глубине Корабельного Замка.

Юрг позволил себе осторожный выдох. Такого тона он от своей жены не слышал ни разу в жизни и, честно говоря, просто не знал, как на него реагировать. Хотя нет — знал, но на это у него просто не было времени. Семнадцать планет. И легкомыслием Киха он не обладал.

— А почему это — Распятый? — вдруг тихонечко проговорил Пы.

В его голосе не было робости, только недоумение: с чего это им начинать с такой поганой планетки, которая невольно ассоциировалась с темно–лиловой картой ночного козыря?

Неужели принцесса забыла, что несчастная масть неминуемо обрекает па гибель одного из участников похода?

— Потому что это — планета белого солнца. И потом, всегда лучше начинать с конца, а это, если я не ошибаюсь, была в игре чуть ли ни предпоследняя карта.

У него самого было другое объяснение: начинать следует с наименее приятного. Потому что от одной экспедиции к другой силы и энтузиазм будут соответственно убывать.

— Ну и ладненько, — уже совсем обыденным топом проговорил Флейж. — Начинаем, как всегда, с проверки обойм и заточки мечей. Эй, сервы!

— Минуточку, минуточку, — раздался голос менестреля, о котором все, на общую радость, совершенно забыли. — А как же я?..

IX. Единожды распятый

Залив, хорошо просматривающийся в донный иллюминатор, был мелководен, а песчаный берег — пустынен. Впрочем, как и все обозримые окрестности.

— Ни малейших следов цивилизации, — буркнул командор. — Может, в Анналах ошибка?

— Они, конечно, составлялись более полутора тысяч лет назад, однако до сих пор никто не жаловался, — ответил Дуз как самый старший и, следовательно, опытный. — За это время, правда, жители могли поголовно вымереть, но остались бы следы.

Три спаянных вместе кораблика снова подпрыгнули, очутившись под заранее выбранным облачком. Метрах в двухстах от залива начинались скалы, сглаженные ветрами и занесенные до половины песком; на них словно нехотя наползал кустарниковый лес, наверняка колючий и непроходимый, тянущийся уже до самого горизонта. Кое–где у самой кромки воды виднелись сероватые валуны, вокруг которых вились некрупные летучие существа — скорее птицы, чем перепончатокрылые.

— Судя по наличию живности, дышать можно, — заметил Юрг. — У вас как, принято брать пробы воды и образцы почв?

— А зачем? — спросил Флейж.

— Да, действительно… Тем не менее я был бы не прочь высадиться на поверхность. Как‑то нелепо побывать совсем рядом с чужой планетой и хотя бы не потоптаться на ней.

Дружинники, объединенные широкими проходами, раскрытыми из одного кораблика в другой, выразили полную солидарность — естественно, сесть стоит. Если не потоптаться, то хотя бы облегчиться. Командор чувствовал себя хуже всех — в сущности, он впервые по–настоящему был их командором, без оглядки на опыт и наследственную власть собственной жены. В результате оказалось, что он и команды‑то толком отдать не способен — мямлит, как последний слизняк. “Я бы не прочь бы…” В довершение всего самого непредвиденного планета оказалась необитаемой. И он словно чувствовал собственную вину за таковую пакость. Правда, у блеклого лунообразного солнышка насчитывалось еще не менее трех спутников, на которых вполне могли распять неведомого скитальца, чья горестная судьба и определила название созвездия. Юргу совсем не улыбалось на первом же своем шаге врезаться чеканным астронавигаторским профилем в инопланетное дерьмо.

— Садимся возле дюн, — сухо распорядился он. — У них не традиционная форма — возможно, занесенные песком руины.

Дюны, действительно, были какие‑то квадратные. И песок сверкал так, словно был смешан с алмазной пылью. Сели.

— Оседания почвы не наблюдается, — констатировал Юрг.

Замечание не ахти какое глубокомысленное, если принять во внимание, что громадные валуны, то тут, то там видневшиеся на песчаном пляже, красноречиво свидетельствовали в пользу этого хотя бы своей более чем убедительной массой.

Уже без всякой команды с его стороны люк раскрылся, и дружинники попрыгали наружу с легкостью, ужаснувшей командора множественностью вполне предсказуемых трагических последствий.

Но пляж был жарок и пуст, только стайка крыланов торопливо порхнула прочь при виде первого же джасперянина. Из песка выбивались какие‑то стеклянисто–прозрачные метелочки, осыпавшие свои сверкающие на солнце семена; их‑то и нес по гладкой песчаной поверхности дующий с моря полдневный зефир, вызывая алмазное мерцание. Командор тоскливо глянул на застывшую в жаркой одури гладь залива, и начал прикидывать, как бы не очень резко отказать своим легкомысленным собратьям по оружию, когда они запросятся купаться. Он уже вспотел в своем легком скафандре и высоких сапогах, в которых по желанию можно было включить подогрев. Дружинники же были одеты в их традиционные костюмы, которые они именовали полускафандрами — пуленепробиваемые куртки до колен, скроенные, вероятно, из оболочек недоношенных жавров или подобных им болотных гадов. Капюшоны у всех были откинуты, кое‑кто уже успел расстегнуться.

Пы вразвалочку двинулся к ближайшему валуну, намереваясь, по–видимому, расположиться в его тени; не успел он сделать и десяти шагов, как “валун” с паническим трубным ревом вскочил на ноги — он напоминал носорога с мордой бульдожки, но без костяных выростов. Гулко впечатывая слоновьи ножищи в плотный песок, он галопом помчался к зарослям, подымая и увлекая за собой дремавших сородичей.

Пляж опустел.

— Так, — сказал Юрг, — с людьми они знакомы. И накоротке. Не мешало бы нам поискать каких‑нибудь следов. Пы, держись‑ка поближе ко мне. Остальным тоже действовать парами.

Флейж послал шутливый поклон Киху, приглашая его обследовать кромку воды; Дуз и Борб, молчаливо объединившись, двинулись по следам умчавшихся животных. Юрг придирчиво оглядел близлежащую дюну — похоже, ее основанием служили развалины древнего сооружения — подобия ацтекской пирамиды, чьи уступы были немилосердно сглажены ветром и песком. Основание пирамиды казалось не менее ста метров по каждой из сторон; но высота ступеней доходила только до колена, а ширина достигала полутора метров. Даже если бы эта пологая лестница так не располагала к восшествию па ее вершину, Юрг все равно полез бы вверх, движимый исключительно врожденным общечеловеческим инстинктом, повинуясь которому каждый индивидуум, прекрасно отдающий себе отчет в том, что “умный в гору не пойдет”, совершает прямо противоположное. Большинство делает это безотчетно, некоторые пытаются найти теоретическое обоснование.

— Знаешь, Пы, — проговорил командор, забираясь на первую ступень, — когда бог создал человека, он предопределил ему движение по горизонтали и предостерег от взгляда вверх. Дьявол не замедлил этим воспользоваться…

“Отсюда‑то и появилось выражение: куда тебя черти понесли?” — закончил он мысленно. Смысла в его восхождении не было ни малейшего: они прекрасно разглядели все окрестности сверху. Вероятно, просто хотелось размяться.

— Ладно, я сейчас спущусь, — проговорил он, испытывая неподдельное сострадание к полнотелому крепышу, истекающему потом в своем непроницаемом полускафандре. — Еще пару ступенек… О, четыреста чертей и яйца в майонезе!

А это и в самом деле было яйцо. Зарытое в горячий песок, оно треснуло под ногой и выбросило, как плевок, струйку вонючего желтка. Величины оно было приличной — пожалуй, крупнее страусиного. Какая‑то сообразительная птичка — а может, и ящерица — заложила здесь кладку, понадеявшись на иллюзорную неприступность пирамиды. И напрасно. Юрг перепрыгнул на следующую ступень, дабы не вляпаться по второму разу, и присел, свесив ноги и соображая, что лучше: попросить Пы перенести его на мелководье или дать яичной корочке подсохнуть, дабы потом она отвалилась сама собой. Инстинктивное тяготение к варианту “само собой” перевесило — видимо, оно тоже было заложено в человеческой сути от Адама. Под таким сумасшедшим солнцем нужно было подождать всего пару минут. Пару тоскливых минут, отнюдь не подслащенных воспоминанием о восторженной готовности ко всем чудесам запредельных миров, обещанных ему Звездными Анналами, по всей видимости, составленными доисторическими фантазерами, дорвавшимися до межзвездных перелетов лишь в силу врожденных способностей.

— Послушай‑ка, братец, — спросил он у изнывавшего от дисциплинированности Пы. — А что вы обычно делаете на таких вот планетах?

— Как что? — изумился тот. — Купаемся.

Командор вздохнул. Ни магия, ни подвиги им не светили.

— Ладно, — сказал он. — Можете сигать в воду, только проверьте ее семь раз на безопасность. Я к вам скоро присоединюсь, заодно и обувку помою.

— Эгей! — заорал Пы, рассылая голос веером по всему пляжу. — Братцы–первопроходцы, купаемся!!!

В следующий миг он был уже у кромки воды, посеребренной сверкающим просом песчаных метелок. Почти замкнутый залив представлял собой кристально прозрачную лужу без малейших признаков живности. Конечно, могли тут водиться и бесцветные медузы, грозящие смертельно ядовитыми стрекалами, но врожденная невосприимчивость к ядам делала джасперян по–детски беззаботными.

— Щща проверим водичку… — крикнул Пы, прыгая на одной ноге, освобождаясь таким образом от сапога и получая одновременно то несказанное детское удовольствие, какое доставляют прыжки на таких вот небольших планетках с уменьшенной силой тяжести. Вот так безмятежно, по–заячьи прыгать — это все равно как испускать бессмысленные восторженные вопли в солнечном июньском лесу, где каждый шелушащийся от смолистой избыточности ствол рождает серебряное эхо, жадно поглощаемое мхом и зубчатыми трилистниками земляники.

Слева и справа запрыгали еще две пары, и Пы, уже расстегнувший пояс и взявшийся за штаны, небрежно бросил:

— А чего командора‑то не прихватили?

— Командора? А где он?

Пы растерянно оглянулся:

— Да вон, на ступенях… — и замер, держась обеими руками за спущенные штаны: командора на песчаной пирамиде не было.

Мгновенный уничтожающий взгляд, которым наградил его Дуз, словно стегнул его одновременно по голой заднице и по розовым вспыхнувшим щекам. Он не в первый раз ощущал на себе не очень‑то лестные взгляды своих товарищей, но такое откровенное презрение было для него внове.

Поэтому, растерянный и оскорбленный, он переметнулся на песчаные ступени последним.

— Вот… — он потыкал пальцем в плотный песок, устилавший каменную, подозрительно ровную поверхность. — Вот тут он сидел. А вон там, ниже, в яйцо врюхался… Эк воняет, тухлое было…

— Не мог же он провалиться! — Флейж несколько раз топнул, но неотзывчивость камня неоспоримо свидетельствовала об абсурдности такого предположения.

— Тихо! — велел Дуз.

Все замерли, по кроме легкой, достаточно тошнотворной вопи, в воздухе не витало ничего.

— Надо было взять с собой Кукушонка… — скрипнул зубами Дуз.

— Но есть Шоёо! Если у пего тонкий нюх… — Ких не успел закончить фразу и исчез, ринувшись в обосновавшуюся в центре пляжа трехглавую конструкцию спаянных воедино корабликов.

Дружинники не успели перевести дыхание, как он появился снова с только что разбуженным зверьком на руках.

— Тепло‑то как… — блаженно прощебетал пушистый комочек, разворачиваясь и подставляя белым лучам шелковистое брюшко.

— Шоенчик, милый, не время ловить кайф! — Ких опустил зверька на песок. — Ты можешь по запаху определить, куда пропал наш командор? Он только что сидел па этом месте.

Выразительная мордочка сразу как‑то заострилась, пушистый хвост напрягся и вытянулся стрункой. Шоёо повел головой влево, потом вправо, вбирая в себя целый веер запахов, потом приподнялся, как суслик, и уперся взглядом в стеночку, ведущую к следующей ступени.

— Да тут камень! — досадливо крикнул Флейж и что было силы саданул сапогом в песчаный отвес.

Раздался хруст, слюдяные осколки, покрытые тонким слоем приклеившегося к поверхности песка, обнаружили чернеющую за ними дыру. Борб, стоящий на самом краю неширокой террасы, повторил движение Флейжа — и тут за слюдяным экраном открылся ведущий вниз наклонный лаз. Дружинники принялись молотить по замаскированным окнам, и скоро слюдяные осколки открыли им не менее дюжины отверстий, выстроившихся в ряд, так что ацтекская пирамида разом превратилась в подобие архаичного дота двухвековой давности — впрочем, джасперянам, не знакомым с земными историческими фильмами, такое сравнение прийти в голову и не могло.

— Но не мог же командор сам собой сюда провалиться… — растерянно пробормотал Пы.

— Естественно. Тем более что кто‑то задвинул за ним эту заслонку, — согласился Дуз. — Шоёо, принюхайся — куда нам?..

— Здесь! — зверек, напряженный, как фокстерьер в погоне за уткой, уже ринулся в наклонный лаз, но Дуз успел ухватить его за хвост:

— Хоп! Без команды никуда. Ты еще понадобишься. Ких, ты самый юркий, пойдешь первым; как только очутишься внизу, доложишь обстановку. Чуть что не так — возвращайся. Ну, пошел!

Ких переложил десинтор из кобуры за пазуху, старательно прикрыв, чтобы не запорошило песком, и нырнул в дыру ногами вперед. Некоторое время он скользил относительно плавно, пересчитывая спиной гребенчатые уступчики, позволявшие обитателям пирамиды взбираться по довольно круто уходящей вниз трубе; струйки песка, обгоняя его, успевали, шурша по плечам, умчаться вниз, как бы оповещая хозяев дома о его прибытии. Но когда каблуки его сапог врезались в кучку песка, а всемогущий офит, перейдя па инфракрасное видение, позволил сориентироваться в обстановке, никаких следов владетелей этого подземелья он не обнаружил.

— Глубина — три моих роста, — коротко доложил он, посылая на поверхность свой голос — Впереди горизонтальный коридор. Пусто. Продолжаю двигаться по направ…

Гулкий, ухающий удар уже не мог быть передан им наверх — но Дуз и Флейж, лежавшие на животе, свесив головы в дыру, отпрянули, когда прямо в лицо дохнуло сухой пылью пополам с ощущением беды. Шелестящий гул песчаного обвала достиг их ушей секундой позже…

Наверное, этот шум, подкрепленный упругим толчком, распространившимся на все подземелье, и привел Юрга в чувство. А может быть, пренеприятиейшее ощущение, когда кто‑то пытался загнать тупой гвоздь в синтериклоновую перчатку на его левой руке.

— Не старайся, она непробиваемая, — как‑то машинально прохрипел он, одновременно радуясь тому, что горловые хрящи, выходит, не повреждены.

— Врешь, — уверенно отпарировали откуда‑то сзади.

В первый миг не было ничего, кроме дошедшего до икоты изумления: голос говорил по–русски. Но, с трудом побарывая непроизвольную пульсацию изрядно‑таки травмированного горла, командор, окончательно пришедший в себя, сообразил, что это — всего лишь милость транслейтора. Он рванулся, пытаясь подняться, и не смог: запястья и щиколотки резануло тонкими, но абсолютно лишенными упругости путами. Он слегка поерзал спиной по гладкой поверхности того, на чем он лежал, и не без удивления почувствовал под лопатками неширокую доску. Значит, если ему посчастливится освободиться, он еще будет куда‑то падать. Что излишне. Так что не мешает срочно выяснить обстановку в тех пределах, в которых его голова способна поворачиваться. В помещении царил скорее полусвет, чем полумрак: окошко в потолке, забранное плетенной из веток решеткой, было затянуто то ли рядном, то ли матовым стеклом и с трудом пропускало солнечные лучи. Вторым ощущением была тошнотворная вонь, приносимая откуда‑то издалека равномерными порциями, точно кто‑то гнал ее сюда плавными махами крыльев. За головой шелестели и топотали. Уменьшенная сила тяжести — значит, аборигены не должны быть обременены могучей мускулатурой.

Юрг медленно повернул голову влево, к умельцу, все еще старавшемуся загнать какое‑то острие в накрепко прикрученную к поперечной доске ладонь. Раздалось раздраженное шипение, и туземец… Нет, все‑таки командор ожидал увидеть какое‑то лицо, хотя бы издали напоминающее человеческое. Но на него уставилась крайне злобная крупная морда, более всего схожая с кроличьей. Выпуклые красные глаза пуговично поблескивали из редкой бесцветной шерстки; там, где полагалось бы находиться носу, прятались в морщинах и вибриссах множественные крупные поры; полуоткрытая белесая пасть обнажала клыки, вряд ли принадлежащие травоядному, и над всем этим безобразием возвышались кожистые уши торчком, под каждым из которых болталась розовая индюшиная серьга. Красавец, одним словом. Между передними лапками упруго покачивался какой‑то свернутый жгут; как только существо заметило, что пленник повернул голову, жгут развернулся и хлестко ударил командора по лицу — прежде чем у него посыпались искры из глаз, командор успел заметить на конце этого хвоста кисточку шевелящихся щупалец. Вот этим‑то его и захлестнули вокруг шеи, так что он не смог даже крикнуть и, теряя сознание, только смог порадоваться, что жесткий воротник не позволил сломать шейные позвонки. Хорошее дело — скафандр, даже самый легкий: вот и сейчас капюшон, спружинив, спас его от явного сотрясения мозга.

Юрг набрал в легкие побольше воздуха:

— Я приказываю тебе освободить меня, пока на тебя не обрушились кары моих верных слуг! — заорал он во всю командорскую мощь, надеясь не столько на адекватность перевода, сколько на то, что его крик будет услышан дружинниками.

Где‑то за головой послышалось хлюпанье, переведенное транслейтером как лающий смех. Шлеп, шлеп — кажется, эти зверюги передвигались короткими прыжками. Да, так и есть: справа в поле зрения возник более крупный абориген, и его движения выдавали в нем родственника исполинского туш–капа.

— Я тебе не враг! — крикнул Юрг, с ужасом сознавая, что в Военно–воздушной академии совершенно катастрофически упустили такую дисциплину, как “общение с инопланетными туземцами неканонического вида”.

Тушкан бесцеремонно ощупал привязанные ноги.

— Говорливая обезьяна, — промолвил он удовлетворенно. — Мясистая. Жира мало. Тухнуть долго.

Отрывистые фразы, звучавшие как выстрелы–дуплеты, могли бы вогнать в ледяной пот кого угодно; но одновременно всплыл в памяти китайский кулинарный рецепт приготовления “тухлых яиц”. Если эти зверотушканы предпочитают пованивающую человечинку, то тут их ожидает непредвиденное затруднение: раскрыть скафандр им не удастся. Для этого пришлось бы набрать двузначный код под клапаном нагрудного кармана… черт, не сообщил этой цифры Дузу! Кретин. И в следующую экспедицию все пойдут в шлемофонах с рациями. Это уж непременно. Но пока надо было как‑то выпутываться из сложившейся ситуации, если не сказать — катастрофического положения.

— Каждый, кто попробует моего мяса, умрет страшной смертью! — громогласно пообещал Юрг.

— Обезьяна невежественна. Обезьяна несъедобна.

Ну слава тебе, господи!

— Тогда на кой черт я вам сдался?

— Раздавил яйцо. Снесешь яйцо. Я решил. Ну и топ — прямо “так говорит Заратустра”.

— Пардон, мсье, яйца нести не обучен. — Юргу стало даже смешно.

— Все не.

Где‑то за пределами изголовья возникло шушуканье — голосов было не меньше пяти. Удалось различить: “Радость есть” — “Двое много” — “Радость вдвойне” — “Уфекалимся зело” — “Всемилостив верховный” — “Нажраться, нажраться…” Все‑таки каннибализмом припахивало. И куда подевались верные собратья по разномастному и разнокалиберному оружию?

— Люди! Сюда!!! — заорал он, отталкиваясь спиной от жесткой доски.

— Люди нет. Песок бух. Бух сверху, — проинформировали его.

Разорвать путы снова не удалось. Насчет результативности “бух” он сильно сомневался, по дружинников что‑то задерживало. Юрг прикрыл глаза, сосредотачиваясь.

— Обезьяна спит! Сон сказочен! Сои чудорожден! Слава верховному!

Голоса заверещали так, что могли бы разбудить мумию, вздремнувшую веков так пятьдесят назад Если они считают, что на него снизошел магически наведенный сон, то и пусть себе заблуждаются. Придется копить силы, чтобы потом разочаровать этих тушканов. Хотя уже закрадывалось сомнение в том, кто в конце концов останется разочарованным. Конечно, в защитных силах скафандра сомневаться не приходится, но открытое лицо… Ведь достаточно красноглазым хозяевам проявить капельку гостеприимства и попытаться его накормить — бр–р-р… Кстати, они, кажется, именно на жратве и зациклились — гомон, который они подняли, складывался из каких‑то писков и хрюканий, звучащих по–разному, но запарившийся транслейтор, не в силах подобрать земных эквивалентов, монотонно переводил: “Еда, еда. Еда, еда. Еда…”

— Я милостив, — снизошел наконец крупный тушкан. — Нажремся вдвое. Потом предадимся.

Уши у него порозовели и выросли сантиметров на десять. Чему он собирался предаться, осталось тайной — вся стая с гоготом двинулась мимо крестообразной дыбы, на которой был распят командор, причем каждый норовил кисточкой на конце хвоста погладить его по лицу. Почти всем это удавалось, и когда шлепающий топоток замер в невидимом для Югра проходе, вся кожа у него подергивалась от едкой слизи, словно он с размаху врезался лицом в медузу–стрекишницу.

Ну дела. Домечтался о троллях и гоблинах. Так что же предпринять? Он в который раз дернулся, стараясь если не разорвать, то хотя бы ослабить веревки, и снова напрасно. Зато слева послышался едва уловимый стоп — так нечаянно выдает себя совершенно обессилевшее животное.

— Эй, кто там?

Надежда вспыхнула — и разом погасла, когда Юрг повернул голову и разглядел то, что до сих пор загораживал от него тушкан с острым шипом, трудившийся над его левой рукой. Да, это был еще один пленник, тоже распятый, с дымчатой шерсткой и бессильно свисавшими вниз ушками, впрочем, ухо отсюда виделось только одно.

— Ты кто, страдалец? Говори, не бойся, все ушли!

— Сын яйца. Яйца черепахи.

— И давно ты здесь?

— Некормлен трижды.

Характерный отсчет времени.

— И как ты думаешь, что с нами собираются делать?

— Засеять отрыжкой.

— Фу, черт! Все равно не понял. Объясни поподробнее.

— Обезьяна глупа, — вздохнул дымчатый хвостатик. — Яйцо расти. Обезьяна питать. Обезьяна протухнуть. Яйцо греться.

Его вдруг заколотило от ужаса прежде, чем память подсказала термин — эндотрофное размножение. Комиксы–ужастики, будоражившие детское воображение на продолжении трех веков, вдруг начали приобретать кошмарную, осязаемую реальность. Хотя какая‑то часть разума усиленно противилась этому, навязывая вариант бредового состояния (виртуальная реальность исключалась ввиду явного отсутствия цивилизации компьютерного уровня).

Юрг на всякий случай прикусил губу — стало больно. Нет, не сон. Но разум продолжал беспомощно, по–щенячьи тыркаться в поисках альтернативного варианта объяснения всего происходящего.

— Слушай, сын яйца черепахи, я совершенно запутался. Если вот эти красноглазые собираются откладывать яйца, то кто же они — выходит, женщины?

— Женщины — кто? — переспросил пленник, старательно выговаривая явно незнакомое слово.

— Ну вот эти, которые нас сцапали, — это самцы или самки?

— Самцы — непонятно. Самки — непонятно.

— О, черт… Отложим. Сейчас главное: как выпутаться из этой катавасии. Соображай, чей‑то сын! Как нам спастись?

— Спастись никак.

И тут снова возникла надежда — па сей раз в форме поросячьего визга. Кто‑то катился по боковому, невидимому для Юрга проходу, точно вышвырнутый пинком щенок, и непереводимо голосил. Впрочем, добравшись до пленников, он несколько раз хлестнул себя хвостом по бокам и уже вполне членораздельно пожаловался:

— Мало еды. Не покормили. Говорят — молод. Рыбье дерьмо.

Ага, до изысканных выражений цивилизация здесь уже поднялась.

— Молодой человек, — проговорил командор, прилагая все усилия к тому, чтобы голос звучал как только возможно убедительнее и проникновеннее. — Юрг добрый. Юрг тебя накормит. Накормит сытно.

Пушистое рыльце ткнулось в его плечо.

— Чем, чем?

— Вот что захочешь — то и получишь. Много–много.

— Где, где?

— У меня на животе коробочка… Нашел? Пальчики на лапках имеются? Вот и открой. Доставай, доставай, штука это тяжелая, но для получения еды совершенно необходимая… Так. Вот этот ствол… ну трубочка… палец, если угодно… Ага, понял. Направь прямо в потолок, и еда свалится сверху. Не валится? А, смотри: там видна красная кнопочка… Ягодка, если угодно. Нажимай! Сильнее!

Громыхнуло будь здоров — калибратор стоял на бронебойном разряде. Оставалось только надеяться, что в районе потолочного окна, осколки которого все еще продолжали сыпаться прямо на Юрга, никого из дружинников в этот момент не было. Поросячий визг взметнулся — и затих в том же направлении, откуда появился. И почти сразу же два голоса синхронно рявкнули:

— Командор, не стреляй! Свои!

— Где вас только черти носили, своих‑то… — буркнул Юрг, уже не делая попыток освободиться собственными силами.

Встревоженные физиономии Дуза и Борба возникли в потолочной дыре, и Юрг уставился на них с таким восторгом, словно одна рожа принадлежала Венере Милосской, а другая — Сикстинской мадонне. Или наоборот — соображал он сейчас только в одном направлении.

— Да отвяжите вы меня, черт побери!

Джасперяне попрыгали сверху, как кузнечики.

— Если б не разряд — еще сутки проискали бы, — бормотал Флейж, перепиливая веревки. — Кругом заросли стеклянных метелок, даже Шоёо не проползти… Готово!

— Десинтор мой поищите, он где‑то на полу, — кинул командор, спуская ноги со своего гостеприимного ложа. — О дьявол, до чего же хочется вставить этим тварям здоровенный фитиль!

— За чем же дело стало? — осведомился Ких, да и на лицах остальных дружинников отразилась живейшая готовность посодействовать.

— Да не виноваты они, — вздохнул Юрг. — Угораздило ж их родиться яйцекладущими. Заскоки эволюции. Пошли отсюда.

Он поймал себя на том, что начал разговаривать фразами, состоящими только из двух слов.

— Да, чуть не забыл: этого, примолкшего, тоже развяжите.

Развязали.

— Все наверх!

На плотном песке, заляпанном стекловидными, уже застывшими натеками — все, что осталось от прозрачных метелок, — освобожденный пленник показался совсем жалким. Сейчас было видно, что позвоночник у аборигенов плавно закруглялся, так что хвост торчал не сзади, а спереди, являя собой еще одну хватательную конечность. Правда, не у этой особи — дымчатый тушкан трясся всем тельцем, прижимая к груди что‑то вроде растрепанной веревки; уши у пего тоже висели, точно тряпочные.

— Скажи‑ка нам на прощание, приятель, — обратился к нему Юрг, — есть ли на вашей земле еще такие же, как мы?

— Как вы. Есть, есть. Сколько угодно.

— Где?! — воскликнули сразу шесть голосов.

— Как — где? На деревьях.

М–да. Разведка, похоже, была закончена.

— Ну прощай, яйцекладущий, — сказал Юрг. — Желаю вам когда‑нибудь дозреть до млекопитания. И держи уши торчком!

Тушкан перестал трястись и задышал тяжело, даже с каким‑то жужжанием, словно гигантский шмель, готовящийся взлететь.

— Это вовсе и не уши! — выдал он гигантскую фразу и покраснел, как вареный рак.

X. Королевские сады

Почему каждый раз, когда он возвращается на Игуану, это происходит вечером? Совпадение?

— Где принцесса? — спросил он, отпрыгивая от спешащего с кувшином козьего молока серва, которого он едва не сбил с ног, появляясь на голубом ковре неувядаемого Бирюзового Дола.

— Ее высочество купается. — Эрм все больше входил в роль сенешаля.

— Где?

Эрм испуганно округлил глаза и поджал губы — спрашивать об этом кого‑либо, кроме членов семейства, он уже считал неприличным.

Если и дальше так пойдет, то церемонность отношений в боевой дружине может помешать ее боеспособности. Да и вообще… Если бы он сейчас возвращался к себе в космодромную гостиницу, то прямо повалил бы в бар, собрал вокруг себя ребят и признался: ну, братцы, я ведь, честно говоря, наклал в скафандр под самый подвздошный клапан… Впрочем, Стамену он так и скажет.

Но тут разом отхлынуло все: и джасперянская галантность, и космодромное балагурство. Стамен. Каждый раз, когда он возвращался вечером от Стамена…

Он вылетел за двойные ворота, словно его несла неведомая на Земле всепроникающая сила джасперян. Начало просеки, коротенький перешеек, соединяющий почти отвесный конус горы, увенчанной Бирюзовым Долом, с плавно изгибающимся массивом протяженного острова — заросший кустами можжевелоподобного хвойника участок, уже окрещенный Загривком Игуаны. К морю можно было спуститься и с южной стороны, где из воды выступали причудливые утесы, черные по вечерам, но под дневным солнцем обретающие феерическую яшмовую пестроту, и с северной, с крошечным песчаным пляжем, над которым двумя великолепными террасами природа позаботилась о пристанищах для кротких небодливых коз и грозных крылатых коней. Судя по перестукам и повизгиваниям пил, сервы не собирались прерывать строительство стойл и загонов даже на ночь.

Юрг уверенно свернул налево. Здесь не было протоптанных тропинок, и приходилось спускаться к морю, цепляясь за колкие ветви, оставляющие на ладонях полоски смолы, клейкой и сладкой, как рахат–лукум. Он не торопился, потому что уже знал, как все произойдет: совершенно неожиданно из‑за корявого ствола или каменного когтя скального выступа покажется лицо, узкое смуглое лицо, замершее в очарованном бережении предназначенной для него страсти, и неотвратимо повторится все то, что могло быть только сладостной карой за его еретические слова: “Я хотел бы хоть один день прожить без волшебства…”

Наверх Юрг глянул нечаянно — подвернулась нога, и он заскользил по усыпанному порыжелыми иголками склону. И лицо, глядящее па него сверху, он сначала и не узнал, столько было в нем нежного отчаяния, словно она по собственной воле прощалась с ним навсегда. И еще что‑то, неуловимое и странное, что волновало его каждый раз, так и оставаясь неосознанным…

Обломившийся сучок впился ему в бок, и он раскинул руки, чтобы хоть за что‑нибудь уцепиться и остановить падение. Ему это удалось, и он снова вскинул глаза вверх — пусто.

— Сэнни, выходи! — крикнул он. — Я тебя видел!

Можжевеловый склон замер в вечерних лучах, вбирая последние крохи тепла и света.

— Сэнни! — повторил он уже с досадой. — Ну прямо как маленькая… Раз–два–три–четыре–пять, я полез тебя искать!

Вверх, как всегда, карабкаться было проще, чем катиться вниз. Суховатые пряди мха временами оставались у него в руках, обнажая смуглые пятна притаившегося под ними песчаника, и Юргу уже начинало казаться, что виденное им лицо было просто игрой вечерних теней на причудливом склоне; подкрепил это предположение чей‑то голос, призывавший его, по–видимому, с просеки.

— Да здесь я, здесь, — отозвался он, сознавая, что на сей раз интуиция решительно и бесповоротно показала ему кукиш.

Рядом возник Борб и разом оборвал его гимнастические упражнения, препроводив с крутого склона прямо на порог их маленького корабельного замка. Вся дружина была уже в сборе вокруг моны Сэниа, которая, отжимая мокрые волосы одной рукой, другой старалась не расплескать полную кружку молока. По тому, как медленно и осторожно закрывал свой рот Флейж при появлении командора, последнему стало очевидно, что ключевые моменты их похождений па трижды–распято–проклятой планете уже доложены, и не без юмора. А он‑то ломал себе голову, что бы такое поневиннее наврать жене, чтобы не слишком ее напугать!

Она глянула на него — как ему показалось, чуточку снисходительно:

— А я слетала на козью ферму. На минуточку. Молока хочешь, герой?

…А ночью, когда он уже действительно почувствовал себя героем, нечистая сила дернула его за язык — и тоже не без снисходительности.

— Каждый раз удивляюсь, дорогая: насколько сильна в тебе эта неподражаемая женская черта — оказываться не такой, какую я ожидал…

Она засмеялась:

— Я бы употребила термин: естественная женская черта.

Ей и в голову не пришло, что этот небрежный ответ увел их от опасного поворота разговора, который мог бы изменить всю их дальнейшую жизнь.

— Ладно, вернемся к моему героизму. Как ты сама понимаешь, авантюры вроде вчерашней не на шутку затягивают — это как наркотик. Или собственное вранье: чем больше врешь, тем сильнее тянет фантазировать и дальше. Это я к тому, что слетать еще па десяток–полтора планеток, даже таких помойных, как гнездилище тушканов, — милое дело. И всегда готов. Только вызывает сомнение уверенность в результате…

— И что ты предлагаешь? — спросила она, поудобнее устраивая голову с не просохшими еще волосами у него на плече.

— Пойти двумя путями сразу. Отправить половину дружины па поиски тех, кто побывал на Земле Шоёо… или хотя бы знает, как она обозначена в Звездных Анналах. Ведь эти люди здесь, на Джаспере!

— Это не так безопасно, муж мой, как шастать вооруженной бандой по отсталым мирам. Эрромиорг рассказывал, что секта “ревнителей крэгов” разрастается, они нападают на всех, кто носит офиты. С другой стороны, уже появились какие‑то оголтелые “поборники света”, которые уничтожают крэгов. Сам понимаешь, это почти начало гражданской войны. Все затворились в своих замках, и послать кого‑то в такую разведку — это почти что на верную смерть. Единственное место, где относительно безопасно…

— Королевский дворец?

— Вот именно. И как раз завтра в его садах должен был бы состояться традиционный бал… Эрм не слышал, чтобы его отменяли.

— Не хочешь ли ты сама проникнуть туда в маскарадном костюме? — не подумав, предположил Юрг.

Мона Сэниа сняла голову с его плеча:

— Как ты мог подумать такое? Я дала слово. Земля Равнины Паладинов…

— Для тебя недоступна, знаю, — подхватил он. — Но любую формальную клятву, да еще под принуждением данную каким‑то сволочам, нужно выполнять дословно, не более. Ты ведь можешь и не ступать на землю — просто пролететь над садами.

— И что это даст?

— Ну… все‑таки…

— Что‑то не слышу командорской уверенности, муж мой, любовь моя.

— Берегу ее для следующей планеты.

Ему показалось, что упоминание о следующей экспедиции она восприняла как‑то слишком равнодушно. Но тут же одернул себя: и нечего удивляться, ведь он рассказал ей только о том, что его привязали с неясной для него целью, а тут и дружиннички подоспели… Знай она, от чего он был буквально на волосок — и еще неизвестно, как отнеслась бы она к возможности его дальнейших полетов, уж слишком уязвимым делало его отсутствие тех врожденных способностей, которыми обладали рядовые джасперяне.

И тут она безошибочно угадала его мысли:

— Скажи, муж мой, а ты все поведал мне о своих приключениях?

Ах ты, глупенькая моя! Да какой же мужик расскажет любимой женщине, что он едва не обгадился со страху? И вот тут пришел настоящий страх.

— Что ты молчишь? Уж признавайся!

— Послушай, Сэнни, по–настоящему страшно мне стало только сейчас. И знаешь, почему? Я пережил все, что случилось в подземном лабиринте, и вдруг понял, что ни разу не вспомнил о тебе. И в это время тут с тобой могло случиться…

— О, древние боги, что за чушь! Ты же прекрасно знаешь, что я могу схватить обоих малышей и исчезнуть в любом направлении.

— В каком, например? Джаспер для тебя почти целиком закрыт.

— Ну, под крылышко к Лронгу Милосердному.

— Да? А ты забыла, что они даже сюда умудрились подослать убийцу — со жрецами не шутят, это у нас на Земле известно еще со времен Фараонов.

— Значит, на вышеупомянутую Землю. На Щучий… то есть на Барсучий остров.

— Не советую — во всяком случае, без меня. Нам с тобой ведь официально сообщили, что на моей планете угнездился какой‑то прокуратор, и надо думать, не без свиты. Боюсь, что некоторые происшествия, так и оставшиеся загадочными для нашего Интерпола, не обошлись без участия этой вселенской нечисти.

— Ага, вот мы и докопались до того, что ты от меня скрывал!

Ох, и не хотел же он ее пугать! Тем более что тайна так и осталась тайной.

— Скажи сначала, Сэнни: бывали у вас случаи, когда бесследно исчезали дети?

— Странный вопрос — возьми хотя бы Ю–ю…

— Нет, раньше.

— Ну я думаю, это всегда бывает. На любых планетах. А у нас, когда мать или отец хочет спрятать малыша от собственной дражайшей половины — хотя бы из ревности… Да сплошь и рядом. А почему ты спрашиваешь?

— Как только мы прилетели на Землю, мне сообщили, что произошло несчастье: в семье покойного Юхани — тогда еще никто не знал, где он и что с ним, — был похищен ребенок. Новорожденный ребенок, о котором сам Юхани даже и не знал.

— Мальчик?

— Девочка.

— А ты не допускаешь, что это — совпадение?

— И это не все, малыш. Помнишь, ты предложила мне навестить вдову, а я тебе ответил, что она в специальной клинике? Так вот, она сошла с ума: все время собирает всякие тряпки, одеяльца, сворачивает их, чтобы это напоминало запеленутого младенца, и прячет. И еще — рисует. Она всегда хорошо рисовала, особенно картинки к детским книжкам. Так вот, она рисовала крэгов. Вернее, одного крэга, сидящего у нее на плечах — так, как если бы увидела это в зеркале. Рисует только это, бессчетное число вариантов. Плачет, если ей не дают бумаги… Вот почему при виде нашей дружины с птичками на загривках люди были потрясены. Ну и выставили вокруг нас охрану…

— Выходит, они пас не охраняли…

— А принимали меры предосторожности.

— Значит, девочку не нашли?

— Нет. И она была бы чуть старше нашего Ю–юшки. Наступило молчание.

Юрг скосил глаза и поглядел на жену — она лежала, какая‑то отчужденная, устремив невидящий взгляд в потолок — на ночь она своп аметистовый офит все‑таки снимала.

— О чем ты думаешь? — осторожно спросил он.

— Пытаюсь представить себе, где же па Джаспере ее прячут. И главное — зачем?

— А меня беспокоит другое: каким образом крэги нашли дорогу к дому Юхани?

— Ну хотя бы по Звездным Анналам.

— Это могло привести их только к Земле. Но они безошибочно появились у Юхани… И вскоре после того, как он погиб. Шастать по всей планете наудачу они не могли — их непременно заметили бы и занесли в Красную Книгу. Причем с восторгом. Но кроме Юхановой вдовы, их никто не видел — даже его два сына. Как это могло быть?

— Не знаю, не знаю. Мы ведь вообще о крэгах почти ничего не ведаем, это для нас было табу.

— А тебя ни на какие мысли не наводит еще и такой факт: вскоре после этого на Земле, причем в самых различных ее уголках, произошло несколько совершенно чудовищных — и одинаковых по исполнению — убийств, жертве наносили прямо в глаз сильнейший удар, причем не ножом, а, как заключили эксперты, костяным или роговым предметом. Орудия убийства обнаружить не удалось, следов — тоже.

— И погибшие были… дети? — глухим голосом спросила мона Сэниа.

— Почему — дети? Нет, вполне взрослые люди. Но всех их объединяло одно: причастность к какой‑нибудь религии. Католическая монахиня из Сеговьи, кришнаитский гуру из Мадраса, поп–расстрига откуда‑то из‑под Читы, слепой служка из синтоистского храма в Иокогаме… Какая‑то гаитянка, баловавшаяся вуду… Еще кто‑то…

— Может быть, заговор? — осторожно предположила принцесса.

— Тогда это мог быть только заговор сумасшедших, а они, как известно, не могут объединяться и проводить так тщательно подготовленные акции. Нет. Экспертиза утверждает, что все убийства совершены одним и тем же лицом. И с таким разрывом во времени, что ни один вид транспорта не мог бы доставить преступника из одного места в другое.

— Но жертвы, похоже, выбирались случайно… В отличие от новорожденной девочки Юхани, где, как ты говоришь, цель была выбрана точно, а попадание — стремительно и безошибочно. Значит, тебя спрашивали обо всем этом, и ты указал на крэгов как на возможных виновников?

Юрг зло фыркнул:

— Скорее — как на несомненных и единственно вероятных.

— Ну и что?

— А мне не поверили.

— Как! Они же видели, кто сидел у всех нас па плечах!

— Знаешь, дорогая, у моих соотечественников удивительно развита способность не верить тому, что они видят собственными глазами. И стоять насмерть за то, чего просто не могло существовать.

— О древние боги! Если бы я не знала тебя… и Юхани — я предположила бы, что у всех землян на загривках угнездились невидимые крэги!

— Ну я бы не сказал, что Джаспер миновал подобную полосу развития — кто‑то тут частенько поминает каких‑то залежалых богов, вряд ли имевших материальное воплощение…

— Как знать, как знать, муж мой, любовь моя. Разве не богиня ночи укрыла нас сейчас своими мягкими крыльями?

— Ага. И по ее темно–синему брюху ползут светящиеся жуки разноцветных лун… Очень поэтично.

Она подняла ладонь и безошибочно хлопнула его по губам:

— Ты врожденный и неисправимый безбожник!

— Да ну? А кто для меня — ты?

— Когда муж начинает говорить своей жене комплименты, это становится подозрительным…

Он вдруг почувствовал, что разговор зашел в тупик. Сколько он мучился, ловил себя на неосторожном слове — только бы не проговориться, только бы не напугать… Самое страшное, что могло произойти с его родной планетой, — появление иноземных чудовищ. Первые кровавые жертвы. Овеществление фильмов–ужастиков, создаваемых в беззаботной уверенности, что этого никогда не будет, потому что этого не может быть никогда. Это было так неправдоподобно и жутко, что решено было не оповещать об этом все человечество: началась бы бессмысленная паника, фантастическая по размаху и совершенно безнадежная в попытке избежать опасности, которую никто даже представить не в состоянии. К тому же все убийства уложились в двадцать четыре часа и больше не повторялись.

Может, прилетели — и улетели ни с чем?

То есть — с единственным похищенным ребенком?

Говорила же Сэнни, что крэги никогда не остаются на уже заселенных планетах — иногда они даже требуют уничтожения аборигенов, как это случилось с несчастными кентаврами где‑то в его родимом созвездии. Но с другой стороны — расплодились же они на Тихри! И потом этот бред, переданный Кадьяном, относительно власти над мирами, включая и подчинение богов… Вот и поди разберись!

Юрг тихонечко повернул голову и поглядел на жену: в полумраке лунного свечения, проникающего через матовый купол шатра, было видно, что она безмятежно спит, как это нередко с ней бывало, с открытыми незрячими глазами. Он спустил с постели босые ноги, стараясь не зашуршать, натянул штаны и бесшумно выбрался из дома. Присел на пороге. Из сторожевых корабликов, ограждающих вход, одновременно выглянули Дуз и Сорк — командор покачал головой, беззвучно давая понять, что ничего ему не надобно, и они убрались. Остальные дружинники сгрудились в привратном теремке, уже затворенном с внешней стороны; костров было велено больше не разжигать, и они веселились как могли, с превеликим трудом сдерживая свои звонкие, неуемные голоса. В ярком голубом свете полутора лун — вторая вечерняя уже положила свой подбородок на кромку стены — было видно, что потешаются все над Харром, которому взбрело в голову обучиться проходить через НИЧТО. Топая двухпудовыми ножищами, поматывая головой и фыркая, как миннесотский бизон, он делал короткую пробежку, а потом, повинуясь негромкому, но дружному: “Оп!”, делал отчаянный прыжок, бодливо пробуя плотность ночного воздуха, и рушился на землю под сдавленный хохот своих тренеров. Потом упрямо подымался и, необидчиво поматывая головой, возвращался на стартовую позицию. Дружинники невольно затихали — ну и упрям тихрианский мужик!

Юрг невольно вздохнул: с таким же успехом он мог обучаться летать. Откровенно говоря, этот инопланетный визитер загостился у них на Джаспере, по, с одной стороны, лишний меч, когда дружина отправлялась в поход, чуточку увеличивал гарантию безопасности и моны Сэниа, и малышей, правда, чуточка эта была микроскопической, но все‑таки. К тому же Юрг и сам был в этом мире чужаком, правда, уже признанным за своего, уже совсем адаптировавшимся, но в чем‑то Харр был ему даже ближе, чем вся дружина вместе взятая. Притом не надо сбрасывать со счетов и скуку, которая несомненно должна была рано или поздно появиться гнусной ползучей тенью в их уединенном пристанище, особенно тогда, когда большинство дружинников исчезало и принцессе оставались только материнские хлопоты и воспоминания: о тех временах, когда предводительницей летучего отряда была она. Во всяком случае, Юргу думалось именно так.

Да и сам он сейчас чувствовал себя претоскливо — то ли из‑за несостоявшейся встречи на каменистом склоне, то ли оттого, что, глядя в ночное небо, он вдруг впервые ощутил себя невыразимо далеко от собственной Земли — так далеко, что сейчас, припоминая свои первые впечатления от полета к Марсианской орбитальной станции, он только усмехался. Тоже мне даль! Вот сидит он на пороге высушенного жаврова остова, глядит в галактическую даль, и знает, что нет уголка, в который не перенесли бы его верные вассалы. Беда только в том, что уголков этих невообразимое множество — не выбрать, куда податься.

И ни в одном — подумать только: ни в одном он не может укрыть свою жену с двумя малышами так, чтобы быть на все сто процентов спокойным за их безопасность. Неужели крэги успели заполонить всю Вселенную? Конечно, нет; но появиться они могли где угодно и когда им вздумается. Пример тому — Земля. И как, черт их подери, им это удается?..

Кажется, он заскрипел зубами от бессилия.

— Что? — раздался из‑за спины шепот жены.

— Сигарету бы, — вздохнул он. — Была такая радость на первом курсе.

Она переступила порог и устроилась рядышком — тоже босоногая и полуодетая. К счастью, комаров тут не водилось.

— Она блондинка? — спросила она подозрительно безразличным тоном.

— Кто?

— Эта… Сигарета.

— О, да! Пока не сгорит.

Она засмеялась, и Юрг с облегчением понял, что это — хорошо разыгранный экспромт.

— Я не знаю, как это принято у вас на Земле, но у нас полагается отвечать визитом на визит. Поэтому я думаю вот что… — Мона Сэниа на секунду задумалась, пошевеливая губами. — Завтра во дворец полетят Эрм — как самый представительный, Сорк — как самый наблюдательный и Пы — как самый простодушный, при котором можно болтать о чем вздумается, не стесняясь. А мы с тобой — и с чадами, разумеется — отправимся в гости к Ушинь. Я ее домик видела, так что с утречка могу послать туда голос с предуведомлением, чтобы не свалиться чересчур уж непрошенными.

— А что так вдруг? — осторожно поинтересовался Юрг.

— Во–первых, через день–другой ты уже куда‑нибудь умчишься, искать себе новых ушастиков или рассказывать об их проделках Стамену.

“Ни хрена себе проделки, — мелькнуло в голове у Юрга. — Да и ушки тоже. Хорошо, я тебе не все рассказываю…” В соответствии с этой здравой, с его точки зрения, убежденностью, он и тут промолчал.

— Во–вторых, — продолжала жена вопреки обычной женской особенности так и останавливаться на “во–первых”, — она приглашала в гости нашего по–Харраду. Персонально.

— А “в–третьих” будет? — поинтересовался муж.

— Будет. В–третьих, это единственное место во всей Вселенной между Ушинь и Алэлом, где я почему‑то буду чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Недаром на Земле говорят, что муж и жена — одна сатана. Последний, похоже, был крупным мыслителем. Если и жена у него была не безмозглая красотка, и думали они одинаково, как вот сейчас у него получилось с Сэнни, — просто удивительно, как они не одолели Всевышнего?

Все самое сказочное происходило на Джаспере почему‑то по вечерам. Каменные ступени, ведущие к королевскому дому — никак не вязалось с ним пышное именование “дворец”, — еще источали золотой жар летнего дня, но с моря, уже потемненного предвкушением грядущей ночи, подымалась йодистая целебная прохлада, навстречу которой жадно раскрывались смежившие свои лепестки питомцы королевского сада — здешняя Флора, как видно, блюла сиесту. Ушинь выпорхнула им навстречу, как пуховый шарик — свежая, розово–серебряная, с нежной сетчатой полумасочкой. Нарисованной, естественно. Вместе с пей на гостей снизошел волшебный дух вишневого пирога с ромом, отчего Харр по–Харрада, начисто отметая легенду о собственном благородном происхождении, бесстыдно зачмокал губами.

Ушинь звонко расхохоталась и, осыпая гостей приветствиями, где каждым вторым словом было — “милые вы мои”, повела их не в дом, а еще выше, в тот самый садик, который был расположен над ним, па следующем скальпом уступе, так что усыпанная морскими пестроцветными камушками площадка оказалась крышей королевского далеко не обширного дома. Сад был зеленой коробочкой, открытой только стороной, обращенной к морю; стены и свод ее были образованы тщательно подровненным кустарником, по ветвям которого струились вверх разноцветные махровые вьюнки. Сад прямо‑таки дышал благодатью сосуществования друг с другом как растений, так и людей.

Две девицы — к сожалению, не красавицы, но привлекающие той потаенной силой, которая рождается молодостью, уверенностью в себе и исполнением самых заветных желаний, при виде гостей порывисто поднялись из‑за деревянного стола, занимающего чуть ли не все пространство садика.

— Мои дочери… — Ушинь не успела договорить, как Харр по–Харрада, бесцеремонно сунув ей в руки запеленутую Фирюзу, ринулся вперед с буйством вепря и, пав на колено, протянул руки одновременно к обеим царевнам

У них хватило мужества не шарахнуться, по обе непоправимо смутились, чем привели в недоумение королеву–мать.

— Моя старшая, Радамфань, — представила она гостям ту, чей лоб и подбородок были изукрашены сложнейшим геометрическим узором, выписанным с каллиграфической тщательностью. — Она продолжает летопись Первозданных островов.

По тону Ушинь сразу стало ясно, что старшая дочь — ее любимица.

— А это вторая, Шамшиень. — Нет, пожалуй, истинной любимицей была именно эта, чью простоватую румяную физиономию чуть ли не сплошь покрывали изображения крошечных райских яблочек — издали их можно было бы принять за очень крупные веснушки. — Ее руки украшают и наш сад, и наш стол. Да что с вами, милые вы мои? Что вы стоите? Разве гостей в нашем доме так встречают?

Царевны дружно вспыхнули и, похватав со стола исписанные свитки и корзины с черешней, умчались прочь.

— Я их не предупредила о вашем приезде, — оправдывающимся тоном пояснила Ушинь, — а то они красились бы целый день… А ты встань, бездельник, ишь как дочек моих смутил! Что‑то муж скажет… Да вон и лодка приближается.

Все невольно глянули вниз, на синеющую до самого горизонта гладь утихнувшего после полудня моря. Справа, вдоль зеленой цепочки островерхих скал, полуприкрытых морским лишайником, кружила, точно стайка чирков, целая флотилия юрких рыбацких лодчонок. Сохраняя свою броуновскую суету, они тем не менее неуклонно приближались к подножию королевского острова, шесть или семь лодок подошли к каменному причалу одновременно, и в общей толчее прибывших мона Сэниа, перегнувшаяся через легкие, едва ли не тростниковые перильца, не смогла различить короля.

— Сегодня был День Огня, — не вполне вразумительно пояснила Ушинь, — мой муж вместе с принцем возвращаются с Кузнечного Подковья.

Она уловила немое недоумение гостей.

— Это дальние земли, — поспешила объяснить Ушинь, — где с незапамятных времен княжит младшая ветвь королевского рода Первозданных. Именно оттуда дочери короля получают своих мужей, а сыновья — жен. Но судьбе было угодно, чтобы сейчас там оказался только один принц подходящего возраста… А, вот и они! Хлеб и солнце вам, милые вы мои!

Появление мужчин как‑то скрыло то неприязненное ощущение, которое появилось у гостей при нечаянно сорвавшихся у Ушинь словах: “дочери получают своих мужей…”

Как‑то это не вязалось с царящей здесь добротой — бери, мол, что дают. С другой стороны, появился естественный интерес: а кого именно “дали” одной из островных царевен. Поэтому общее внимание оказалось прикованным не к королю, а к принцу–консорту. Он был чуть повыше кряжистого короля, но как‑то бледен и жидковолос. Одним словом, выглядел он весьма неубедительно для отпрыска потомственных кузнецов. Да и старше любой из дочек был он, наверное, вдвое. Неудивительно, что у нее, бедолаги, так и не появилось наследника…

— Милые вы мои (это уже гостям), вы познакомитесь с королем Алэлом и нашим зятем, Подковным эрлом Захео, за накрытым столом. А сейчас им приличествует умыться, ибо их огненные филактерии не подходят к праздничной трапезе.

Гости согласно закивали, а Юрг невольно почесал за ухом: от слова “филактерии” несло каким‑то сморщенным старинным пергаментом или даже папирусом, ничего себе словарный запас у транслейтора! Только на Земле, кажется, это были тексты молитв или заклинаний, которые прикладывались к лицу — первозданные решили этот вопрос много проще: они прямо рисовали символы этих молитв па собственной коже — вероятно, за недостатком телячьей.

Царственные мужи — о чем, впрочем, трудно было бы догадаться по их кожаным передникам, тюленьим сапогам и пятнам несмытой гари — степенно удалились для приведения себя в надлежащий для приема гостей вид. Уходя, король что‑то шепнул Ушинь, и не без укоризны — та вспыхнула и засуетилась, хотя дочери уже прекрасно накрывали па стол и без нее.

— Дорогая Ушинь, — поспешила вмешаться принцесса, — если вас тревожат мои малыши, то достаточно какой‑нибудь козьей шкуры, чтобы уложить их тут, в уголку — вон как они посапывают от здешних‑то запахов!

— Нет–нет, моя милая, пас с королем встревожило исчезновение нашей младшенькой. Ведь она первая должна была бы приветить вас! Ари! Трусишка! Мы тебя ждем…

Она появилась из‑за цветочной стены, словно прошла через нее — самая невзрачная из сестер, худенькая и словно пожизненно угнетенная собственной немиловидностью.

— Моя младшая — Ардиень. — Ушинь только назвала ее полным именем, но уже стало очевидно, кто па самом деле здесь была любимейшей дочерью. — Ну же, ручки–тонковеточки, мы ждем…

Только тут все вновь прибывшие обратили внимание на то, что на груди у девушки висел па ленте небольшой лоток; он был плотно уставлен какими‑то разноцветными чашечками. Ардиень смиренно склонила голову и направилась к мохнатой шкуре, на которой уже мирно дышали — нос к носу — смуглый золотоволосый Ю–ю и белокожая Фирюза, чья головка была еле прикрыта черным пушком. Пальцы девушки сложились щепоточками и легко запорхали над головками младенцев. Юргу вдруг померещилось, что она творит какой‑то очень земной старинный обряд, вроде крестного знамения. Но нет — Ардиень отступила на шаг, и стало видно, что она едва уловимыми прикосновениями украсила лобик девочки чем‑то вроде василька, а па щечках ненаследного принца появились контуры легко угадываемых крыльев. Малыши даже не проснулись, только Ю–ю сморщил свои августейший нос.

— А меня?.. — не замедлил выступить Харр по–Харрада.

Что‑то вроде улыбки промелькнуло на невзрачном личике; Ардиень вытерла руки о передник, и тогда стало видно, что в каждой из них — коротенькая кисточка. Она обмакнула их в чашечки, взмахнула руками — двигались они с непредставимой быстротой и независимо друг от друга — и через две секунды на черных руках менестреля появилось изображение пылающего меча и летящей кометы. Девушка снова вытерла кисточки о передник и обернулась к моне Сэниа. На секунду ее глаза расширились, словно она увидела что‑то, окружающее принцессу неуловимым для остальных ореолом, потом осторожно взяла ее левую руку и на тыльной стороне ладони осторожно нарисовала черное солнце. Не делая ни малейших попыток объяснить свои действия, она отвернулась от принцессы и приблизилась к командору, не поднимая глаз. Он, словно угадав ее просьбу, протянул ей левую руку. Ардиень взмахнула кисточками, и на ладони Юрга появился едва означенный светлый сиреневатый крест, нежный косой росчерк, как бы печальный знак неприкасаемости.

Что‑то подтолкнуло Юрга, и он, поднеся свою руку к губам, почтительно поцеловал этот крест.

Но тут снизу раздался шум шагов, мужские голоса, и король в сопровождении своего блеклого зятя появился возле накрытого уже стола. Ардиень заспешила навстречу, торопливо вытирая кисточки о передник, а затем с привычной молниеносной быстротой разукрасила их лица какими‑то магическими знаками и контурами золотых чаш. И снова вытерла кисточки о передник.

Снизу, с невидимой отсюда пристани, раздавался сдержанный гул голосов.

— Ардиень, у дворца ждут подаяния, — негромко, но отчетливо произнесла старшая из сестер.

Девушка завела руки за спину, чтобы развязать тесемки передника, и только тут стало видно, что беспорядочные цветовые пятна, оставшиеся от прикосновения кисточек, сложились в диковинный узор, напоминающий, хотя и отдаленно, летящего зимородка с огненной стрелою в клюве.

— Высокие гости могут истолковать чародейный узор по разумению своему, и будет им дано по речению их, — возгласила Радамфань торжественным тоном верховной жрицы.

Чувствовалось, что она привыкла выступать в роли хранительницы семейных и исторических традиций. Для маленького островного королевства это выглядело чуточку смешно. Тем не менее Юрг, не теряя почтительного выражения, поклонился какой‑то средней точке между расписным фартуком, Радамфанью, застывшей в позе Геры, и королевской четой:

— Благодарю за честь и за доброе предзнаменование, ибо синяя птица па моей родине является символом исполнения желаний.

— Ну да, — не замедлил вмешаться Харр, — только предварительно придется врезать кому‑то между глаз огненной стрелой!

— Да будет так, — сказал король Алэл.

Ардиень встряхнула передник и, подбежав к перилам, бросила его вниз. Ветер подхватил расписное полотнище, а взрыв нетерпеливых криков и топот подсказали, что на берегу началась погоня за летучим “подаянием”. Между тем король подал руку моне Сэниа и почтительно повел ее к столу; старшие сестры привычно и не столь торжественно повлекли под обе руки принца–консорта, так что опять осталось в тайне, с которой из них он повенчан. Юрг, мгновенно сориентировавшись, стал спутником улыбающейся Ушинь, а менестрель суетился вокруг младшенькой, помогая ей освободиться от лотка с красками и что‑то нашептывая ей на ухо, что она воспринимала с плохо скрытым недоверием.

Мир и благодать воцарились за простым дощатым столом, единственным украшением которого были створки великолепных раковин–жемчужниц, заменяющие собой блюда и тарелки. Церемонности больше не было — сестры в четыре руки обихаживали консорта, король, орудуя костяной вилкой и грубоватым кинжалом, разделывал запеченного гуся — или какую‑то другую водоплавающую птицу, а Харр щелкал орешки для Ардиени. Внезапно мона Сэниа вздрогнула и едва удержалась от пугливого восклицания: перед ее прибором неизвестно откуда появилось то пучеглазое шестиногое существо, которое привозила с собой в корзиночке королева Ушинь. Существо присело па задние конечности — теперь было видно, что они принадлежат отнюдь не насекомому, а некрупному зверьку вроде ласки, только средняя пара торчит коленками наружу. Перетянутое в талии, как у жужелицы, тельце было покрыто темно–бурым ворсом или шерсткой, а аккуратная мордочка с кончиком розового язычка ну никак не сочеталась с огромными фасеточными глазами, над которыми подрагивали два антенных завитка мотыльковых усиков. Существо протянуло нежную аккуратную лапку — совсем как благовоспитанная крыса — и взяло с ракушечной тарелки кусочек хлебной лепешки.

— Это один из наших свяничей, — сказала Ушинь. — Этого сладким не кормите, а то он последнее время что‑то почесываться стал.

— А что за зверь? — спросил Харр. — Мышей‑то хоть ловит?

Шамшиень, не сдержавшись, фыркнула.

— Сие не зверь, — наставительно заметила Радамфань, — а игрушка вечных богов. В домах он переносит и хранит их силы.

— Понятно. Домовой. — Юрг сам улыбнулся этой мирной допотопной ассоциации. — Нам бы в Бирюзовый Дол такого.

— Не вашего он племени, — неожиданно возразил Харр. — С вами‑то ему, поди, тоскливо будет. Облиняет. Не давай ему зверя, королева!

Ушинь почему‑то жалобно и просительно глянула на короля, словно напоминая ему о каком‑то давешнем разговоре. Но Алэл едва заметно мотнул головой. Королева разочарованно повернулась к чернокожему певцу:

— Я все время думаю, как бы наградить тебя за твою доброту, милый человек…

— А ты отдай за меня одну из твоих дочек!

Сломанная вилка хрустнула в руке короля. Ушинь заморгала, и па ее серебряных ресничках показались слезы. Радамфань сделала глотательное движение и выпрямилась, словно при этом почувствовала в пищеводе полуметровую кость. Шамшиень презрительно выпятила и без того отвислую нижнюю губу. Ардиень впервые лучезарно улыбнулась. Юрг проклял бесчувственность менестрелевых ножищ, по которым он бешено и безуспешно пинал.

И только Подковный эрл продолжал невозмутимо жевать.

Наконец Ушинь справилась с собой:

— Прости нас за наше замешательство, дорогой гость, и не прими за обиду невольный отказ: это невозможно вовсе не потому, что ты, в отличие от твоего спутника, не королевской крови. Просто все три наши дочери уже замужем.

— Это еще за кем? — вопросил так и не угомонившийся Харр по–Харрада.

— За принцем Захео, Подковным эрлом Дымноструйных островов.

Дымноструйный консорт продолжал жевать.

XI. Обретенная мумия

Шоковое состояние, понемногу освободившее от напряжения хозяев, теперь наложило холодную лапу на гостей.

— Почему это вас удивляет? — мягко, чуть ли не извиняющимся тоном проговорил Алэл. — Первозданные острова должны иметь наследника, которому я мог бы передать свое умение повелевать всеми пятью стихиями. Без этого Первозданные острова остались бы беззащитными после моей смерти.

— А что, король, — бесцеремонно спросил Харр, — все пять стихий не могут сделать тебя бессмертным?

— Смерть — шестая стихия, которая мне не подвластна.

— Пх, — фыркнул менестрель отнюдь не мелодично, — и всем‑то подавай монарших отпрысков! А может, твоим царевнам простые рыбаки приглянулись?

Юрг пнул его так, что стол подпрыгнул.

— Мои дочери чтят заветы предков, — горделиво улыбнулся король, — и послушны добрым советам отца.

Ушинь едва слышно вздохнула.

— Ну а не случилось бы подходящего принца — что тогда? — не унимался несостоявшийся жених.

— Не знаю, — отрезал властитель заброшенного архипелага. — Такого еще с Первозданными не случалось. Правда, раньше, кроме царствующей, имелось две королевские ветви — еще и на Мелководье. Туда же и отдавали младших отпрысков нашего рода. Но с некоторых пор…

Он замолчал, что‑то припоминая. Юрг невольно покачал головой: такие тесные скрещения судеб уже через десяток поколений могли дать плачевные результаты. И, похоже, дали.

— И… давно ли установился такой обычай? — спросил он осторожно.

— С тех пор как наши предки заселили Первозданные острова. Впрочем, лучше меня об этом поведает вам Радамфань. Прошу тебя, милая.

Последние слова короля, однако, относились не к старшей дочери, а к младшей — та проворно соскочила со своего места, подхватила кисточку и, приблизившись к Радамфани, легким росчерком обозначила на тыльной стороне ее ладони соблазнительные полуоткрытые уста — надо сказать, гораздо более привлекательные, чем у островной Клио. Затем она не вернулась на свой уголок стола, а присела на козью шкуру рядом со спящими малышами и, обхватив коленки руками, приготовилась слушать.

Хранительница преданий затерянных островов, по непонятной ошибке прозванных Лютыми, торжественно выпрямилась, словно заглотив очередную кость, и начала свое повествование. Как следовало из ее рассказа, отселение джасперян на пустынный архипелаг началось еще до наступления Темных Времен. Когда‑то в древности все жители центрального континента, называемого сейчас Равниной Паладинов, одинаково поклонялись пяти богам, олицетворявшим пять извечных и изменчивых стихий — ими были огонь, вода, земля, воздух и живая плоть. Шестая стихия — смерть — находилась в подчинении незримого и неназываемого демона, который властвовал даже над богами, разрушая их создания. Кажется, существовал еще и какой‑то неведомый дух, сейчас уже позабытый — Запредельный Херувим, которому подчинялось все то, что лежало за границей джасперианского неба. Долгие века он никоим образом не давал о себе знать, пока появление здесь пришельцев из иных миров (Радамфань почтительно склонила голову перед Юргом и Харром по–Харрадой, отдавая должное не столько самим гостям, сколько собственным легендам, через несколько веков нашедшим свое подтверждение), не напомнило еще раз о том, кому уже столько времени не возносили молитв.

Харр, похоже, чуть было не брякнул, что своим появлением здесь он‑то обязан отнюдь не херувимам, а самым обычным соплеменникам уважаемой рассказчицы, и благодарственным молитвам он предпочел бы кувшин доброго вина, но укоризненный взгляд моны Сэниа подействовал на него гораздо результативнее, чем все пинки командора.

Радамфань между тем продолжала свой рассказ. Первоначально никто из обитателей зеленой планеты не умел мгновенно переноситься из одного места в другое, и совершенно непонятно, когда эта способность появилась. Одни считали это даром Запредельного Херувима, другие полагали, что тут вмешался безымянный демон, надеявшийся таким образом заставить жителей Джаспера переселиться в какой‑нибудь другой мир. Поначалу смельчаки, подымавшиеся высоко в небо или даже за пределы его голубизны, погибали, задохнувшись прежде, чем успевали вернуться. Но разведение жавров позволило создавать легкие скафандры и неуязвимые корабли. Началась сказочная эпоха вселенских полетов, принесших Джасперу изрядную долю диковинок и сокровищ — и ни с чем не сравнимое богатство знаний. Зеленый мир вступил в пору буйного цветения.

Но одновременно возникла и скорбная тень, всегда сопутствовавшая вспышке света: внезапно обнаружилось, что очень небольшое, но все‑таки ощутимое в пределах планеты, число джасперян этим даром перехода через НИЧТО не обладают, как во все времена рождались и слепцы, и глухонемые. И эти несчастные начали чувствовать себя незаслуженно обойденными судьбой; веяния гуманизма, всегда несколько отстававшие от технического развития, еще не облагородили умы, и к обездоленным соплеменникам начали относиться как к париям. Но сознание собственной неполноценности, как это часто бывает, заставило этих людей объединиться под знаменем любой идеи, которая компенсировала бы им отчуждение от общей массы.

Так появилась идея Первозданности, слепленная из старинных верований, уже порядком позабытых в пьянящей атмосфере безбрежности распахнувшейся Вселенной и пророческой убежденности в том, что покидающих Джаспер обязательно постигнет кара за отрыв от родной земли. И эта беда минует только тех, кто блюдет в чистоте заветы предков. К счастью, никому в голову не пришло, блюдя сии заветы, вернуться в пещеры, одеться в звериные шкуры и предаться каннибализму — отверженные, назвавшиеся первозданными (в отличие от “перелетных”, как презрительно именовали они всех остальных обитателей собственного мира), просто основали что‑то вроде обширного монастыря на одном из болотных островов и предались занятиям магией. К собственному удивлению, они весьма в ней преуспели — вероятно, все‑таки какие‑то крохи инопланетных знаний, от которых трудно было полностью изолироваться, помогли им в этом; верховный жрец, поклонявшийся поочередно всем пяти богам, добился того, что болотные воды начали отступать, а чистые подземные — бить хрустальными ключами под его жезлом; ветры стихали, чтобы не тревожить зреющий небогатый урожай, а рукотворный огонь обогревал невоспламеняющими шарами убогие жилища. Дети начали рождаться здоровыми и выносливыми, но ни один не приобрел греховного свойства летучести. Затерянная в восточных болотных краях (тут Юрг с принцессой переглянулись), немногочисленная община процветала, изредка принимая таких же, как они сами, изгоев.

И тут беда пришла в королевскую семью: один из сыновей не смог овладеть таинством перехода через НИЧТО. Мальчика скрывали как могли, тая позор семьи, но с достижением возмужалости он больше не захотел таиться. На своем крылатом коне он преодолел топкие болота и прилетел в обитель первозданных. Наделенный от природы неистовостью стремлений, он не захотел мириться с плешивым пятачком земли, окруженной гнилостной топью, где под корягами и трухлявыми стволами гнездились смертоносные жавры. Он принес с собой карту бескрайнего моря, со всех сторон омывавшего Равнину Паладинов; смутным крапом на ней были обозначены никем не посещаемые острова.

Сначала никто не поддавался на его уговоры; но со временем он овладел всеми секретами древней магии и, заняв место верховного жреца — за немногочисленностью общины бывшего одновременно и ее правителем, — как‑то подозрительно быстро добился от бывших противников небывалого энтузиазма в вопросе переселения. Было решено начать строительство кораблей и на первом же послать разведчиков.

Если бы события развертывались по такому сценарию, то само переселение отодвинулось бы на два–три поколения, а там — кто знает? Новый верховный властитель умов мог бы все повернуть на сто восемьдесят градусов. Но тут случилось непредвиденное: с Равнины прибыл еще один изгой, с трудом преодолевший болотистые пространства на отощавшем, изможденном коне. И он рассказал, что на счастливый некогда Джаспер опускается черная пелена слепоты. Он сам едва различал дорогу, ребенок его родился слепым; даже конь, неудачно приземлившись, переломал ноги, и его из милосердия пришлось прирезать.

На месте единовластного правителя первозданных любой другой, несомненно, объявил бы слепоту, поражавшую население Равнины Паладинов, карой древних богов и, оставив мечту о кочевье по Бесконечному морю, начал бы готовиться к захвату земель, исконно принадлежавших их предкам, в свою очередь загнав немногих уцелевших “перелетных” в специально отведенные резервации, благо слепота делала их неспособными к переходу через НИЧТО.

Но только не этот.

Трезвый расчет — или чутье ведуна — подсказали ему, что начатая в злой час война обернется кровавой местью, если “перелетным” удастся освободиться от своего недуга. И сила будет не на стороне первозданных. Он огласил соответствующую энциклику, где объявлял недуг в высшей степени заразным; несчастный вестник беды, сам не подозревавший о том, на что напорется, был предан сожжению — в интересах общего дела, как его понимал властитель первозданных. Сакраментальное словосочетание “кара богов”, естественно, тоже не было упущено. А смысл жреческого послания сводился к тому, что надлежало оставить абсолютно все дела, кроме одного: строительства кораблей.

Неумелые корабелы, как он и ожидал, наломали дров: хотя магические чары и помогли верховному жрецу все время поддерживать попутный ветер и не допускать к неспешно плюхающей флотилии ни одного урагана, примерно одна треть судов затонула, еще не успев обогнуть материк. Смятение, охватившее народ Джаспера, и постепенно заволакивающая Равнину Паладинов пелена незрячести позволила путешественникам проскользнуть вдоль самого берега, оставаясь незамеченными. Во всяком случае, ни одно предание не сохранило памяти о беглецах. Но оказавшись в открытом море, жители болот запаниковали. Жрецу пришлось применить все доступные меры устрашения, от заградительных смерчей, поднятых перед теми, кто чуть было не повернул обратно, до призраков морских чудовищ, окруживших корабли, рискнувшие взбунтоваться.

Еще труднее было удержать своих подданных, когда они наконец увидели цепочку круто подымавшихся из воды приветливых островков. Собрав все свое могущество, он опалил звездчатыми молниями зеленевшие доселе скалы и громогласно объявил, что так будет с каждым, кто рискнет высадиться на внешнюю цепь островов. Пройдя узким проливом между ними, корабли переселенцев двинулись в глубь архипелага.

И вот наконец они достигли цели: протянувшиеся гирляндами небольшие, вздымавшиеся уступами острова были словно созданы для заселения дружными, трудолюбивыми семьями. Но прежде чем разделить новые земли между своими соплеменниками, верховный жрец отдал крайние своим сыновьям, положив начало Подковной и Мелководной ветвям королевского рода первозданных. С ним осталась его дочь, но не ее, а только что родившегося внука провозгласил властитель своим наследником, введя таковое правило в непреложную традицию. Вообще законов было до смешного мало, и с течением времени число их практически не увеличивалось.

Первый, наиглавнейший закон гласил: все первозданные равны, кроме короля и наследного принца.

Второй был суров: первозданным под страхом проклятия бездетностью запрещалось вступать в брак с перелетными.

Третий был просто фантастически гуманен: на Первозданных островах запрещалось убивать ради забавы.

…а вот и оборотная сторона гуманизма — теперь не поохотишься! Неприрученным соколом выметнулась в вечернее небо последняя радость моны Сэниа: мчаться на крылатом коне, настигая добычу…

Четвертый закон: каждый волен обращаться к королю за помощью богов. Только король, общаясь с этими верховными существами, которых никто и никогда не видел, мог получить от них неведомую силу, которую хранили и переносили не вполне миловидные жукообразные твари величиной с добрую крысу. Мона Сэниа невольно покосилась на свянича, проворно подбиравшего крошки возле блюда с медовыми коржами. Свянич, словно собака, отзывающаяся на свист, тотчас обернулся и уставился на нее выпуклыми многогранными глазками, поблескивающими, точно хорошо ограненный турмалин. Из него вышел бы хороший товарищ для такого одинокого Шоёо…

Свянич стрекотнул и прыгнул ей прямо на колени.

— Оп–ля! — возликовал Харр по–Харрада и, бесцеремонно окунув палец в горшочек со сметаной, принялся кормить свянича прямо с руки, немилосердно оскверняя парадное платье принцессы жирными кляксами. Радамфань сделала неодобрительную паузу, и мона Сэниа поняла, что пропустила какую‑то значительную часть ее рассказа.

— …сколько прошло с момента его смерти — неизвестно, — продолжила старшая королевна. — Одинаково высохли и тело, и неразлучная с ним птица, укрывавшая своими крыльями его голову. Островитяне, не сомневавшиеся в том, что это и есть предсказанный легендами Шестой бог — Властелин Смерти и черной магии, бережно перенесли мумию из лодки в пустовавший свяничник, расположенный прямо на берегу, и начали поклоняться ему, умоляя отдалить неминучий для каждого последний час. И, не желая ни с кем делиться обретенным чудом, они окружили гробницу Шестого бога глубочайшей тайной. Даже король всех Первозданных островов оставался в неведении, хотя он как раз в это время отдавал свою младшую дочь в жены одному из отпрысков боковой королевской ветви, которой в свое время было отдано в вечное владение все Мелководье.

Старшая королевна сделала очередную паузу, чтобы передохнуть, но моне Сэниа показалось, что та как‑то чересчур подчеркнуто не смотрит в сторону Ардиени. Уж не процветает ли соперничество между алэловыми дочерьми?..

Или младшая дочь Алэла виновна в чем‑то?

Мона Сэниа тряхнула руками — ей показалось, что на них остались капельки липкой свяничевой слюны. И опять что‑то пропустила из рассказа Радамфани.

— …стала едва ли не самой неистовой из приверженцев новой ереси. Оправдать ее могло только одно: молила она не за себя, а за младенца, которому еще предстояло родиться. Она просила для него бессмертия… Мальчик родился обычным, только очень уж крикливым — его плач был слышен даже на соседних островах. Не тревожил он только мать: роды были такими страшными, что она потеряла и слух, и дар речи; зрение ее тоже медленно угасало. Но она находила на ощупь обрывки бумаги и каждый день писала — одно и то же, всегда одно и то же: она умоляла не обращаться за помощью к верховному королю, ее отцу. Она посылала ему приветы и подарки, но ни разу не обмолвилась о своем недуге, хотя он мог бы исцелить ее, обратившись к Богу Живой Плоти. Но она почему‑то предпочла угаснуть в темноте и безмолвии. А мальчик рос, ужасая окружающих своим нравом. Единственными игрушками его были мечи, копья и стрелы; специально приставленные для того слуги по ночам тайно портили их, подпиливая рукоятки и затупляя лезвия, чтобы мальчик не преступил закон, убив кого‑нибудь для забавы. Наверное, и такое случалось, но на Мелководье уже существовала одна тайна, нетрудно было хранить и вторую. И по мере того как он мужал, становилось очевидным, что ни одна дочь верховного короля, да и девушки властителей Подковного архипелага, в жилах которых текла древняя королевская кровь, не согласятся соединить с ним свою судьбу.

Радамфань снова наградила своих сестер многозначительным взглядом, смысл которого для всех гостей так и остался за семью печатями. Мона Сэниа тоскливо подняла глаза к вечернему небу, подернутому слоистой дымкой. Море, кажущееся отсюда, с высоты крошечного алэлова сада, особенно низким и ровным — каким‑то усмиренным, подчиненным человеческой воле, — вызывало у нее то же ощущение, которое она испытывала, глядя на дикого зверя, помещенного в клетку. Оно приобрело какой‑то винный оттенок, совершенно несвойственный воде, чарующий и лживый. Ореховые скорлупки лодок — все без парусов — замерли недвижно, словно в привычном и безнадежном ожидании какого‑нибудь маленького чуда. А ведь они все — все, до единого! — тоже живут без волшебства. Один король со своими шестиногими челядинцами владеет магическими силами, только, похоже, особой радости это ему не приносит. Так зачем же этот бесконечный вечер с томительным повествованием и еще более тягомотными паузами, если он не поможет найти ответ на главный вопрос, с которым она рвалась сюда, к мудрому и беспристрастному Алэлу: как ей жить дальше, сберегая пуще зеницы ока самое дорогое на свете — единственного сына, и в то же время не умереть от тоски, представляя себе, как в это время ее дружина мчится по бескрайней Вселенной, отгороженной от нее вот этим золотисто–закатным небом?

Не говоря уж о зеленой Равнине Паладинов…

— …сам отправился на Подковный остров, чтобы добыть себе невесту, — продолжался неспешный рассказ Радамфани. — Хроника не сохранила всех подробностей невероятного переплетения скандалов, вспыхнувших в семействе ненаследных отпрысков королевской крови, но доподлинно известно, что молодые люди дрались между собой на незатупленных мечах, сестры уродовали друг дружку, матери соперничали с дочерьми… Незадачливый жених одних натравил на собственных отцов, других совратил, кого‑то изувечил, одного даже убил. С тем и отбыл восвояси. На родимом острове все продолжалось еще хуже: он соблазнил собственную сестру, добрался до матери — и был убит обезумевшим от ужаса отцом. И за всеми этими кошмарами, непредставимыми до сих пор для жителей Первозданных островов, как‑то оказалось незамеченным, что вокруг гробницы Шестого бога творятся чудеса. Посох одного из паломников, воткнутый в землю, покрылся черными листьями — его осторожно выкопали и перенесли на вершину близлежащей горы, где он вскоре превратился в могучее дерево, на котором время от времени появлялись золотые шарообразные плоды. Созревая, они опускались на землю так медленно, словно были наполнены легчайшим пухом; но взятые в руки, внезапно взрывались десятком крошечных молний, сжигая дотла смельчака, рискнувшего к ним прикоснуться. Затем кто‑то увидел, как из моря выполз зеленый угорь и пробрался в могильник — через некоторое время он вернулся в море уже пятнистым, и с тех пор некоторые из рыб или мирных дельфинов вдруг покрывались белыми пятнами и начинали в бешенстве нападать на рыбачьи лодки… Затем в гробницу залетел лазоревый зимородок — и вскоре над морем появились огромные синие птицы, нападавшие даже на корабли… Те, кто рискнул добраться до их гнезд, чтобы разорить их, рассказывали, что они вскармливают своих птенцов грудью, как звери или люди. И все это уже невозможно было скрыть от верховного короля. Он прибыл на Мелководье как раз в тот момент, когда вокруг гробницы творился кощунственный обряд поклонения…

— Кому? — вдруг совершенно неожиданно встрепенулся Харр.

— Но я же рассказывала — обретенной мумии Шестого бога, — несколько раздраженно, что не вязалось с ее величавыми манерами, бросила Радамфань. — Все обряды свершались на берегу, который уже был усыпан жертвенным пеплом…

— Во дурики‑то! — распоясавшийся менестрель весело заржал и с такой лихостью шлепнул черными ладонями по столу, что начисто смел все окрестные кубки и тарелки. — Не тому поклонялись! Мертвяк сохлый — он‑то что; его, видать, оживляли, да только он каждый раз снова копыта откидывал…

— Прерви суетные речи, сын безлунной ночи! — маленький король словно вырос в своем деревянном кресле, расписанном затейливыми узорами, и неведомым образом вдруг мгновенно превратился в грозного владыку, чей голос слышала мона Сэниа в свою первую встречу с ним. — Ответствуй, не лукавя: кто мог оживить давно почившего?

— Да анделис, кто же еще? Твой морской народ, поди, за курицу его принял вяленую, только анделисы бессмертны…

— Прости, государь, — поспешил вмешаться Юрг, — но наш гость пересказывает легенду, существующую на его родине: якобы крэги способны оживлять мертвецов. Но если бы это было действительно так, то наш Кукушонок не позволил бы умереть маленькой Фирюзе и ее матери. У нас же хватило живой воды только на малышку.

— Откуда живая вода?

— С той же самой родины Харра, с Тихри, государь. Но ее там больше нет — источник замерз, а зима там длится чуть ли не половину человеческой жизни. Но рано или поздно…

Алэл поднял ладонь, прерывая его:

— Помолчи, гость мой. Я должен подумать.

Воцарилась тишина, в которой явно слышалось обиженное сопение менестреля. А моне Сэниа почему‑то показалось, что ее супруг старательно уводит разговор подальше от способностей крэгов.

Наконец король встрепенулся:

— Кто из вас своими глазами видел, как птица оживляет человека?

— Никто, — ответ командора, может быть, прозвучал и чересчур поспешно, но ведь он соответствовал действительности. — Никто, государь, самого процесса реанимации не наблюдал. Так ведь, Харр?

— Вестимо, так, но…

— Ты сказал, — голос Юрга был резок, как никогда. — Наш гость с далекой Тихри — странствующий певец, он всю жизнь собирает песни, сказки и легенды.

Еще некоторое время стояла напряженная тишина, затем орлиный проблеск в глазах островного монарха померк, и он снова стал как бы меньше ростом.

— Радамфань, не заноси в хроники рассказ чернокожего странника, — мягко проговорил он, обращаясь к старшей дочери. — Продолжи свое повествование.

Но Юрг уже поднялся, почтительно кланяясь хозяину дома:

— Прости нас, гостеприимный Алэл, а также ты, добрейшая королева; извини нас, досточтимая хранительница былых свершений, но мы вынуждены будем дослушать твою повесть в другой раз. Неотложные дела призывают нас вернуться к своей дружине.

Мона Сэниа и бровью не повела, хотя слова мужа были для нее полной неожиданностью. Поднялась, подошла к Ардиени, на коленях которой так спокойно — ну ни разу ведь не пискнули! — пригрелись оба младенца. Непонятно откуда появилось ощущение: вот этой молодой женщине, почти девочке, она доверила бы сына, не задумываясь.

— Ты всегда желанный гость в моем доме, владетельная Сэниа, — церемонно проговорил король. — Но если ты торопишься — лодка твоих странствий ждет тебя.

Моне Сэниа почудился в этих словах скрытый намек — не нужно исчезать прямо здесь. Она поклонилась Алэлу, как равная равному, одернула по–Харраду, который ринулся было облобызать ручки у королевен, и направилась вниз по ступеням к королевской ладье, водруженной на высокий базальтовый пьедестал.

А очутившись снова в бирюзовой чаше своего владения, первым делом по–супружески накинулась на мужа:

— Почему ты испортил вечер? У меня, конечно, тоже челюсти сводило от рыбьего занудства этой хроникерши, но ради добрых отношений с Алэлом можно было и потерпеть!

— Все гораздо хуже, чем просто занудство, девочка моя. Кажется, мы сваляли крупномасштабного дурака. Отзывай людей из королевского сада на Равнине Паладинов, и будем думать, не натворили ли мы еще больших бед.

— Ага, — поддакнул менестрель, — как же, не натворили! Теперь вся ваша дорога, или как тут у вас называется, начнет выпрашивать у анделисов — то бишь у крэгов — себе если не бессмертия, то уж избавления от двух–трех смертей, это как пить дать! Ишь, и королек этот крашеный, Алэл, не знаю, как по батюшке, сразу взволновался — почуял, что смертен, как все прочие…

— Я потому и велел тебе заткнуться, — устало проговорил Юрг. — Ты знаешь, Сэнни, что сказал мне твой отец, когда я прищучил его в тронных апартаментах… Это когда он тебя с помощью чародейного гребня усыпил? Так вот, он приложил меня мордой об стол: ты, землянин, не политик и вообще не деловой человек, и не берешь на себя труд рассматривать альтернативные варианты… Я‑то тогда был на седьмом небе от радости, что тебя вызволил, послал его подальше и забыл. А ведь он был прав. Мы не просчитали, чего от нас добивается этот кур венценосный, даже на пару ходов вперед.

— Ты сам крикнул: поклянись, и быстрее!

— Клясться‑то надо было быстро, да потом долго думать…

— Но я дала слово, что обо всем, происшедшем на Тихри, мои воины будут рассказывать одну только правду…

— Вот именно! Ты же не сказала: ВСЮ правду. Кое о чем следовало просто умолчать. Зови своих, хотя я думаю, что прошло столько времени, что уже поздно. Наболтали.

Принцесса воздела руки к первой вечерней луне:

— Эрм! Сорк! Пы! Немедленно возвращайтесь в Бирюзовый Дол!

Ее голос не успел смолкнуть, а Эрм уже стоял перед нею:

— Властительная принцесса, я прервал беседу с Высшим Советом, куда был приглашен от имени твоего отца, как только услышал…

— Скажи, мудрый Эрм, ты успел рассказать об анделисах?

— Да, принцесса. Твоего престолонаследного брата в первую очередь интересовало, имеются ли на Тихри крэги и служат ли они поводырями. Я ответил, что жители Тихри зрячи, по обитающие там крэги, именуемые анделисами, врачуют аборигенов, возвращая их к жизни или, в безнадежном случае, обеспечивая им кончину, исполненную радужных грез.

Ответом на этот краткий доклад был только дружный вздох.

— Слушай, а у кого‑нибудь в Большом Диване был надет офит? — поинтересовался Юрг.

— Да у всех, включая короля! Самые изукрашенные, те, что и предназначались королевской семье. Но и крэги находились тут же, на специальных насестах.

— И богу свечка, и черту кочерга, — пробормотал командор. — О, и Сорк явился. Почто такой встрепанный?

— Добровольцы одолели. Вся зеленая молодежь рвется служить принцессе, защищать незнамо от кого, но главное — ощипать всех крэгов. Кстати, сами были поголовно в наших обручах. И среди них даже несколько воинственных дам. Насилу убедил, что к Лютым Островам заказано даже приближаться.

— Об анделисах все рассказал?

— Как было велено — правду, и только правду. Ими‑то интересовались в первую очередь, в силу неуемной ненависти… И прямо волосы на себе рвали, что ты не призвала их на помощь, когда пропал новорожденный принц.

— Только их на Тихри и недоставало, — вздохнула мона Сэииа. — А о предшественниках Иссабаста — тех, чьими кораблями мы воспользовались — что‑нибудь слышно?

— Нет, моя принцесса. Они словно сквозь землю провалились. Думаю, что все они в Жавровых болотах…

— Кстати, владения семейства Пы сопредельны с ними. Где он?

Он уже был тут как тут, какой‑то прилизанный… А, вот что — переодетый.

— Прости, милосердная принцесса, припозднился… Негоже было пред тобой в рвани появляться.

— Кто рвал? — осведомилась мона Сэниа.

— Эти… Ревнители. Что в крэгах и поныне. Я парочку–другую приложил, да много их оказалось, а в монарший цветник с мечом соваться заказано… чуть не одолели.

— Мог бы сообразить, что от целой оравы не грех и отступить, — наставительно заметил командор, ни разу в жизни не следовавший этому правилу. — Что было дальше?

— Дак папаня вмешался. Домой уволок. Велел больше без крэга ему на глаза не являться. Когда я рассказал, что наши‑то на Тихри остались, он аж заплакал.

— Странный характер, — пробормотал Юрг.

— Дак он же верховный судья, а я — евоный наследник. Мне никак не положено без крэга. Когда унаследую.

— Я тебе потом все объясню, — быстро шепнула мужу мона Сэниа. — Скажи, мой доблестный Пы, все ли ты рассказал своей семье об анделисах тихрианских?

— Как на духу!

— Ну понятно… Все свободны.

Мона Сэниа прошлась взад–вперед по росистой траве, зябко обхватив себя за плечи. Остановилась перед мужем, потупив взгляд:

— С тех пор как я вернулась на Джаспер с Чакры Кентавра, меня преследует какой‑то злой рок. И у меня подозрение, что все было бы иначе, если бы…

— Если бы я не навязался тебе в мужья, — покаянно проговорил Юрг.

— О древние боги, как ты можешь? Совсем не то. Но мне кажется, что если бы я была наследницей престола…

— Сэнни, девочка моя, венец — штука тяжелая, это тебе не офит. И давно у тебя такие мысли?

— Да где‑то с середины пребывания на Тихри…

— Затяжной случай. Но давай его не рассматривать, а? Ты младшая, ненаследная, что весьма меня устраивает. И вообще, пора малышей кормить. Эй, по–Харрада, неси отпрысков!

Харр, застрявший у привратного теремка, страусиным галопом помчался к ним, неся на каждом плече по ненаследному отпрыску.

— Древние боги! — ужаснулась мать. — Да что ты с ними натворил?

— Мне почудилось — вы оба в восторге…

Рожицы малышей были обильно изукрашены зелеными причудливыми узорами — сразу было видно, что незадачливый художник вместо кисточки использовал собственный палец.

— Всем мыться! — Сэнни выхватила у него размалеванных младенцев и исчезла, поскольку в качестве детской ванночки здесь приходилось пользоваться целым морем.

Юрг выразительно поглядел на менестреля и покрутил пальцем у виска:

— Краску‑то где прихватил?

— А у рыбоньки–королевны. Она добренькая, даже если и заметит, так не настучит.

— Не настучит! А еще певец. И ворюга. И бабник. Веди себя прилично, рыцарь тихриа}1ский, две брови, две ноги.

— Эт‑то как?

— А так: не тяни, что понравилось, у ближнего своего.

— У дальнего фиг достанешь!

— И не клади глаз на чужих жен.

— Так ежели ейный муж, окромя глаза, ничего на нее не…

— Слушай, не вмешивайся во внутренние дела алэлова государства. У короля были свои соображения, когда он всех дочек чохом замуж выдавал — ему наследник был позарез нужен.

— Ага, и дождался! Да таких, как этот хмырь подковный, в колыбельке душить следует.

Вот тут Юрг был полностью с ним солидарен. Оставалось только дипломатично заметить:

— Возлюби ближнего, как самого себя.

— Да на хрена ему моя любовь — что он, сиробабый?

Юрг только рукой махнул — ну не давались ему нравоучительные беседы, хоть умри! И как он только будет Ю–юшу воспитывать…

Так что некоторое время спустя, задумчиво окуная сынулю в теплую до парной одури воду, он с каким‑то недоумением признался жене:

— А я вот сейчас убедился, что вряд ли гожусь в воспитатели нашему подрастающему поколению. Не смог объяснить Харру простейшие нравственные принципы…

Мона Сэниа фыркнула:

— Тоже мне печаль! Нравственные принципы — не кашка, которую вкладывают в ротик. Их просто усваивают на примере ближайшего окружения. А если ты вдолбишь нашему гостю то, что ты называешь нравственными принципами, то он, вернувшись на Тихри, чего доброго поплатится за них жизнью.

— Если тебя ударили по правой щеке… Да, девочка моя, с такой моралью действительно и гробануться проще пареной репы. Но как же с Юшенькой быть — совсем его не пестовать?

— Твое дело, муж мой, любовь моя — научить его драться, но до этого еще далеко. Так что пока покомандорствуй всласть…

— Ощущаю грусть в голосе!

— Еще бы — мы ни на шаг не продвинулись в наших звездных поисках. Если бы мы могли заглянуть сейчас в магическую колоду и вычислить, какие два созвездия пропали из нее после полетов Иссабаста и его предшественника, это значительно сузило бы круг поиска. Но для тех, кто держит колоду, не имея крэга на плечах, она — пачка белых картонок…

— Постой, Сэнни, семейство Пы верно крэгам, и колода карт у них несомненно имеется. Что, если он изобразит раскаявшегося?..

— А крэг? — Мона Сэниа вздохнула так, словно она действительно сожалела об отсутствии тех, кого чаще называли “пернатой нечистью”.

— У нас же есть Кукушонок!

Юрг подпрыгнул в воде, как дельфин — глотнувший соленой влаги. Ю–ю отчаянно заверещал.

— Ты с ума сошел! Он же как член нашей семьи!

— Вот именно, поэтому на него можно положиться.

— Да, — нехотя согласилась принцесса, — на картине Оцмара были изображены и Кукушонок, и трехлетний Юшенька. Так что ничего с ними произойти не может.

— У тебя наконец‑то прорезывается королевская мудрость… Чего не скажешь о Пы. Из всей дружины… Ишь, гогочут в соседней бухте — должно быть, Харра можжевеловыми вениками потчуют, это я их научил… Так вот, должен констатировать, что уважаемый Пыметсу — самый лихой рубака, каких я только встречал на своем веку. Махать мечом он мастер, но шевельнуть мозгой… Одним словом, достойный наследник верховного судьи.

— Ну это единственное, в чем можно быть уверенным.

— Ты серьезно? — изумился командор.

— Конечно. Судья — это, в сущности, просто палач. Если король кого‑то приговаривает к смерти, то осужденный получает меч и неограниченное время на поединок. Но дело в том, что верховный судья — это боец, не знающий поражения. Он непобедим.

— Ха! А нельзя ли пригласить его на какую‑нибудь нейтральную территорию для небольшого показательного матча?

— Не шути, муж мой, любовь моя. С самых Темных Времен эта семья наследует должность, от которой, честно говоря, дурно пахнет. Но ни в одной летописи не отмечено, чтобы верховный судья проиграл хотя бы один бой.

— Знаешь, мне как‑то расхотелось делать ставку на Пы.

— Да? А сколько предположительных созвездий мы насчитали? И помножь на количество звезд. Планеты, конечно, не у каждой… Ой, погоди‑ка, погоди… Только сейчас мне пришло в голову, что ведь Иссабаст примчался на таком потрепанном корабле, что ясно и младенцу: тут козыри, указавшие ему созвездие, были ночные. А его предшественник, побывавший на сказочной планете Шоёо, был облагодетельствован светлыми, дневными картами. Понимаешь? Из двух созвездий, пропавших из колоды, мы безошибочно выберем нужное.

— Остановочка за немногим — как объяснить нашему дюжему молодцу, какую роль он должен сыграть, и добиться, чтобы он запомнил…

— Дорогой, ты забываешь о Кукушонке — уж он‑то вспомнит все карты до единой!

— Но если остальные крэги подслушают его мысли…

— А Кукушонок скажет им только то, что мы отпускаем Пы из дружины и дарим ему крэга — нам‑то он не нужен. Что же касается мыслей, то он научился их прятать еще в подземелье. Нам придется их обмануть, и в успехе предприятия я ничуть не сомневаюсь.

— Бр–р-р, Сэнни, и подумать‑то страшно, если — неудача. — Я выросла в королевской семье, где обман — это профессия.

— Стоп! Но он невольно выдаст наше местонахождение…

— Каким образом? Что мы — на Лютых островах, знает весь Джаспер. А вот представить зрительно Бирюзовый Дол, чтобы сюда перенестись через НИЧТО, будет невозможно — словами этого не передать; конечно, если крэг сядет кому‑нибудь на плечи и внушит нужную картину… Но Кукушонок не способен на такое предательство.

— Дай‑то бог. Ох, Сэнни, разонравилась мне эта авантюра!

— Если бы я не винила себя в гибели Светлячка, я и сама на это не решилась бы…

Два непрошенных облачка четко и одновременно накрыли обе ранние луны, и в наступившей темноте море засветилось. У подножия камня, на котором сидели Юрг и Сэнни, держа на коленях завернутых в белые ягнячьи шкурки малышей, толклись лиловатые фосфорические медузы, стремительными фонтанчиками холодных искр очерчивал свой путь припозднившийся дельфин, и ночная гагара, казалось, выуживала из ломких базальтовых вод не спящую рыбку, а крошечные слитки серебряного огня.

— Такого никогда не было, — прошептала принцесса, — мне кажется, это Алэл посылает нам знак, что оберегает нас…

XII. Сорочья свадьба

Пы вернулся на пятый день — мрачный, встрепанный.

— Папаня притомил, — коротко пояснил он. — Говорит: жиру я нагулял на принцессиных харчах.

Кукушонок, тоже какой‑то невеселый, точно облинявший, молча снялся с его плеч и нырнул в ближайший кораблик. Пы тут же нахлобучил офит по самые уши. Юрг и Сэнни тревожно переглянулись и последовали за пернатым другом.

— Удача? — Сэнии не могла поверить в провал своей затеи.

— Полный крах, — прошептал он еле слышно. — Я никогда не задумывался над тем, как мы, крэги, общаемся друг с другом; так вот, мы слышим только те мысли, которые обращены к нам. Со мной же никто не хотел разговаривать. Мои бывшие собратья презирали меня еще сильнее, чем люди. До меня долетали только упреки в том, что я забыл свой долг — и по отношению к людям, и перед всеми крэгами…

— О, древние боги, и ты пять дней терпел эту травлю? — воскликнула принцесса, хотя вопрос был явно риторическим. — Но карты, вы с Пы просмотрели колоду?

— Да. Она оказалась белой. Вероятно, для того, чтобы увидеть изображения, потребуется настоящий крэг, а не такой изгой, как я.

Мона Сэниа осторожно сняла птицу со спинки кровати и прижала к себе, словно отогревая:

— Мы больше никогда не заставим тебя так страдать, слышишь, Кукушонок? Я клянусь тебе в этом честью своих трех имен, каждое из которых не запятнано. Но пойми и ты нас: мы думали, что крэги примут тебя так же, как семейство верховного судьи приняло Пыметсу, с состраданием к его раскаянию; мы надеялись, что твоим зрением он увидит магические карты, которые нам так нужны…

— С состраданием? — пернатое создание завертело головкой, словно пытаясь разглядеть насмешку на лицах Юрга и Сэнни. — Да все семейство, включая приживалов, издевалось над Пы с утра до вечера! Иначе как “Пестрей” — это из‑за меня — его и не называли.

— О древние боги, и он терпел целых пять дней!

— Теперь я понимаю почему, — прошелестел Кукушонок, — мы вместе должны были открыть тайну карт — и не сумели…

— Да не вини себя, дружище! — Юрг как мог вложил в свои слова максимум убежденности, но на Кукушонка, по–видимому, это слабо подействовало, потому что он расправил крылья и, взлетев на выступ полки, нахохлился еще больше. — Ну не знали мы, что тут требуется настоящий, густопсовый крэг, с которым остальные пошли бы па контакт… Только вот такого на Игуане нет и не будет.

— А если — будет? — еле слышно донеслось сверху.

Кукушонок, спрятавший голову под крыло, отчего он окончательно стал похож на спящую курочку–рябу, казалось, сам испугался собственных слов.

— Ты что, хочешь кого‑то сюда пригласить? — осторожно осведомилась принцесса.

— О, конечно нет! Но крэги напомнили мне о моем долге перед людьми — ведь если у новорожденного младенца отсутствуют крэги родителей, то позаботиться о нем должен ближайший крэг.

— Ну ты и заботился — и с Юхани возился, и с Фирюзой.

— Нет. Не то. Когда исчезло яйцо, предназначенное маленькому Ю–ю, кругом было много различных моих собратьев, и думаю, что кто‑то из них позаботился бы о маленьком принце, если бы вы не бежали с Джаспера. Но когда родилась Фирюза, я был здесь один, и я почувствовал… крэги объяснили мне, что это значило. Я должен снести яйцо.

Минуты две стояла обморочная тишина.

— Сюрприииз… — высказался наконец Юрг.

— Минуточку… — Мона Сэниа вскинула руки, словно призывая ко вниманию целую толпу. — Но ведь там, во дворце Оцмара, на картине было два крэга — Кукушонок и еще один, светленький такой; значит, так тому и быть! Это к удаче!

— Гм, дорогая, но ты ведь знаешь, что крэги делают с новорожденными… — не сдавался встревоженный отец.

— А кто говорит о новорожденных? Кукушонок воспитает своего сына на отдаленном островке, выстроим там ему хоромы; при них постоянно будет находиться кто‑то из дружины, на предмет правильного воспитания. Рано или поздно Пы сможет вернуться в свое поместье уже не как презираемый блудный сын с пестрым и, главное, с чужого плеча, крэгом — а в качестве законного преемника своего достославного папеньки, и с молодым и прекрасным поводырем. Все в лучших традициях!

— Боюсь, Сэннюшка, у тебя острый приступ оптимизма. Ведь на это уйдут по меньшей мере годы… Кстати, когда это ты должен, с позволения сказать, разрешиться?

— Сегодня ночью.

— И ты молчал, курицын сын! Если б не этот разговор — что бы ты делал с яйцом?

— Я уже думал. Я снес бы его в море…

— Сынишку утопить? Ну, Кукушонок, я знал, что у вашего брата всего одна капля крови, но вот сколько мозгов…

— Не смей на пего кричать! — взъярилась Сэнни. — Ты что, не понимаешь, что он собирался сделать это из любви к нам?

Юрг, ошеломленный ее тоном, потряс головой, словно пытался вытрясти из ушей визгливые нотки, а потом внезапно схватил жену в охапку и закружился по тесному кораблику:

— Бесценная моя супруга, поздравляю тебя: у пас первая настоящая семейная перепалка. Счастлив, что по достойному поводу.

— Ну что ты радуешься? — Сэнии, как это водится у прекрасной половины рода людского, всегалактического, отбивалась демонстративно и безуспешно.

— Что? Да то, что у нас всю жизнь будут поводы праздновать что‑то в первый раз. Первое знакомство. Первая ночь. Первый сын. Потом второй сын. Потом третий…

— Вторая дочка.

— Нет, сын!

— Нет, дочка!

— Ах, так? Сейчас мы проверим это экспериментально…

— Веди себя прилично! Мы не одни.

— Ох, Кукушонок, прости. Мы совсем про тебя забыли. О чем… А, яйцо. Ты его что, высиживать будешь? И долго?

— Яйцо должно омываться лунным светом. Через девять дней из него появится птенец.

— И только годам к пятнадцати превратится во взрослого петуха.

— Если будет расти вместе с ребенком. Но рядом со взрослыми людьми это произойдет в считанные недели — уж я — то это знаю, пестрые крэги, появляющиеся взамен…

— Не вспоминай об этом, дружище. К тебе относились по–свински, но это закончилось раз и навсегда — во всяком случае, пока мы существуем на этом белом свете. А уж твоего скворчонка мы выпестуем будь здоров…

— Не опережай событий, муж мой, любовь моя. Прежде всего следует позаботиться о яйце.

Она выскочила из кораблика и чуть не наткнулась на Пы, который, сидя прямо на земле, угрюмо подрезал кинжалом стебельки беззащитных колокольчиков. Тихрианский рыцарь, расставив ноги, что делало его похожим на гигантский циркуль, высился перед ним в назидательной позе.

— На твоем месте я бы ему так врезал, так врезал, даром что родимый батюшка — не измывайся над сыном! И братьям…

— Ты это что мне дружинника портишь? — несколько запоздало вмешался командор. — Ты что, и собственного отца прибить способен? Тоже мне творческая личность!

— Да я бы своего отца — если б мне головой поручились, что это точно он, так как я его и в глаза не видел, — вон с той стеночки да прямехонько в море, головкой вниз. Он же меня, стервец, еще младенцем сиробабым продал, хорошо я от них вовремя ноги унес да к кузнецам в подручные пристроился. Так вот, любезный мой кормилец–князюшка!

— Хм, — смущенно прокашлялся Юрг — ну не ладилось у него с воспитательной работой в коллективе, хоть застрелись! — У тебя, конечно, случай особый, но в целом родителей следует почитать.

— Сам‑то, поди, не больно почитал‑то?

— Я, знаешь, тоже вроде безродный, так что ты меня напрасно князем величаешь.

— Ну‑ка, ну‑ка, — заинтересовалась Сэнни, — послушаем про твоих предков, а то мне как‑то и в голову не приходило раньше поинтересоваться твоим генеалогическим древом!

Пы смущенно переминался с ноги па ногу — вести разговор о предках супруга высокородной принцессы следовало, по его представлениям, не иначе как в королевском Диване, а не так вот, походя, на травке с колокольчиками. Но принцесса явно придерживалась другого мнения, стараясь отвлечь дружинника от пережитых обид:

— Я слушаю тебя, благородный эрл!

— Ну сейчас ты перестанешь величать меня благородным. Хотя история эта, надо сказать, печальнее некуда. Стоял себе большой беззаботный город, а жителей в нем, если еще и гостей прибавить, было, наверное, поболее, чем на всем зеленом Джаспере. И вот в один самый обычный, никем не угаданный день земля под ним… А что, разве на Равнине Паладинов никогда не было землетрясения?

— Только на самом дальнем севере, — быстро ответила принцесса, — это когда джаяхуудла созывает ледяных троллей, стуча копытом по вечному льду. Но продолжай, муж мой.

— Ну, да. Джаяхуудла. Копытом. Что‑то я плохо представляю себе копыто, от одного удара которого рухнул бы такой город… А потом еще несколько морских волн. Короче, хоть со всего мира и слетелись все до единого спасатели и поисковики, а откопать живых удалось ох как немного. Говорят, меня нашла собака. Лохматая шалая дворняга, которая работала лучше любого добермана. Когда она состарилась и ее из отряда спасателей списали, я ее к себе взял, в интернат.

— Куда, куда?

— А это такой большой дворец с фонтанами и бассейнами, куда собрали всех детишек, у которых не нашлось родии, а сами они по малолетству и имени своего не помнили.

— Откуда ж тогда стало известно, что ты — из рода Брагинов?

— Да не было у меня никакого рода! Брага — так собаку звали.

Харр, обманутый беззаботным тоном командора, весело заржал:

— Знал бы король Алэл, что ты псовой кличкой наречен, ни в жисть бы за свой стол не допустил!

И тут в моне Сэниа впервые взыграла королевская кровь:

— Как смеешь, смерд?! Пусть мой муж, благородный эрл и бесстрашный воин, и не запомнил своих родителей — да будет благословен их прах в далекой Земле, — но они могли принадлежать только к знатнейшему роду, иначе меня… то есть я… О древние боги, да я же с первого мига нашей встречи чувствовала, что это так!

Юрг ошеломленно замер. До этого момента ему и в голову не приходило задуматься над тем, что чувствовала его будущая супруга в тот первый миг, когда он так бесцеремонно нарушил одним махом не менее половины пунктов дворцового этикета. Что она думала — он знал: ей померещилось, что вернулся ее первый муж. На Джаспере привыкли к чудесам. Но вот теперь оказалось, что кроме этого она почувствовала и какие‑то флюиды древних голубых кровей… Он искоса глянул на жену. Она уже овладела собой и не менее его была поражена собственной эскападой. А может, ей просто набила оскомину дурашливая развязность этого голенастого песельника? Кстати, загостился он тут, чувствует себя как дома (хотя он, наверное, повсюду ведет себя бесцеремонно) — надо будет как‑нибудь вечерком послушать его куплеты и баллады, серенады и застольные песни, наградить позолоченным мечом пофасонистее… нет, двумя мечами… да хотя бы и тремя… и дюжиной кинжалов… да что там мелочиться — увешать его оружием с макушки до сапожных пряжек, пусть себе на это богатство купит рыдван на восьми колесах, обзаведется собственным гаремом… Только не сегодня. Сегодня вечером пусть еще поразвлекается тут, хотя бы и попоет, и можно будет на пару часиков мотнуться на Барсучий, связаться хотя бы по телекому со Стаменом…

— Где ты, муж мой, любовь моя?

Он встрепенулся — мона Сэниа глядела на него встревоженно и печально: — С кем ты, муж мой?

— Со Стаменом, — честно признался он. — Врачи талдычат: ураганное заживление, чудеса экстрасенсорной терапии!.. А я же вижу — внутри у него словно стержень надломился, и вот он‑то не заживает, не срастается.

Мона Сэниа вздохнула так незаметно, что никто, кроме Юрга, этого уловить не мог:

— Ну разумеется. А то потом у нас еще будет яйцо, которое нужно будет охранять, а затем и беспомощный птенец… Лети сейчас. Забери оставшиеся офиты. А если будешь в этой… как ты называл… клинике — пусть тебе сведут заклятие живого серебра с мизинца.

Юрг невольно опустил глаза на собственные руки — он как‑то и позабыл, что левый мизинец, которым он пожертвовал, чтобы найти живую воду, а потом прирастил прямо так, как отрезал, в синтериклоне скафандровой перчатки, сохранил на месте приживления неширокое серебристое кольцо, которое было неотделимо от его плоти, словно стало ее частицей.

— Ну нет! — он зябко передернул плечами. — Еще резать начнут… Бр–р-р! Я врачей боюсь. А тебе что, это мешает?

— Мне — нет.

— А я и позабыл про это. Как‑нибудь к сибилле подольщусь, он мне за пару фианитов одними заклятиями это колечко снимет.

— Как же! — не мог не вмешаться по–Харрада, и так промолчавший на удивление долго. — Он тебе еще в нос подвесит! А если не в духе будет, то и на…

— Харр! Я улетаю… ненадолго. Останешься при принцессе, развлечешь ее как умеешь. — Юрг повернулся на каблуке, выискивая глазами ничем не занятого дружинника. — Ких, давай‑ка по проторенной дорожке — на наш Барсучий. Там уже новые посылки с офитами приготовлены, неловко пренебрегать, хотя и того, что уже на Джаспере, всем за глаза хватит. Ну, Сэнни, не грусти. Я скоро.

Он исчез так поспешно, что у моны Сэниа сердце захолонуло. А что если кроме Стамеиа его притягивает и еще кто‑то? Если судить по Таире, то земные женщины все как одна прекрасны, не чета джасперянкам.

Она встряхнула головой, так что вороные кудри, рассыпанные по плечам, метнулись, словно грива у норовистого коня. Довольно! И где это твоя природная гордость, принцесса Джаспера? Как ты могла допустить мысль, что тебе можно изменить?

Она стремительно повернулась, отыскивая глазами того, на ком можно было бы выместить свой ослепительный, как вспышка десинтора, приступ ярости. Сейчас она…

Ну а что, собственно говоря, сейчас? Разогнать сервов. Накричать на Харраду. Перепеленать Ю–ю. Когда он исчез, в жизни не было места ничему другому, кроме того, чтобы вернуть его, такого крошечного и беспомощного. Но вот он вернулся, и даже этого ей не хватает не только для полного счастья — куда там! — а для той жизни, которую она воспринимала как естественную. Что же делать, что делать?

— Эрромиорг, коней! — крикнула она, отсылая свой голос в далекий замок и нисколько не сомневаясь, что через несколько секунд на проплешине за воротами Бирюзового Дола ее уже будут ждать оседланные скакуны. Но это не будет ни боевой вороной Асмура, ни спутница “е своенравной юности, пленительная сиреневогривая кобылка. Просто добрые кони.

— Харр, за мной.

— Слушаю и повинуюсь, ха! Только меч…

Она слышала, как он гулко топает у нее за спиной, со свистом вытаскивая свой недавно обретенный меч из ножен и толчком загоняя его обратно. Не наигрался еще.

— Вот ежели нам по дороге попадется дэв или, на худой конец, лешак заплутавший…

— Помолчи, сделай милость!

Просека была наполнена густым предвечерним звоном невидимых насекомых, стрекотом не то пичуг, не то крошечных зверьков наподобие свяничей, но главное — в нее сливался с окрестных холмов терпкий хвойный настой, отцеженный с кедровых крон полуденными солнечными лучами и смешавшийся с колдовским ароматом только что отцветшего папоротника. В этом золотисто–чащобном мареве, казалось, медлительно и торжественно вызревали призраки чудес, сотворенных для кого‑то другого — не для нее. И даже для гнезда, которое нужно было сотворить где‑то здесь, вдалеке от Бирюзового Дола, эта узкая прорезь в почти непроходимой заросли напитанного морскими ветрами хвойника была слишком неуютной, прямолинейной. Для гнезда требовалась заповедная ложбинка, а отыскать ее можно было только с воздуха. Мона Сэниа досадливо оглянулась на своего спутника — тихрианский бродяга, которого не смущали никакие тяготы наземных дорог, смертельно боялся высоты. Если поднять в воздух крылатого скакуна, то и харрадов конь устремится вверх, и уж тут‑то трусоватый, как и все задиры, менестрель поднимет такой переполох, что сгонит с гнездовий оба птичьих базара, прилепившихся к восточному окончанию Игуаны.

Принцесса досадливо поморщилась. Надо было взять в сопровождающие кого‑то из своих. Она не сделала этого, стараясь каждый раз оставлять наиболее надежную охрану возле малышей. Свои… Может быть, их восторженная влюбленность — это именно то, чего ей так не хватало в последнее время? Каждый из них и сейчас, не раздумывая, отдал бы за нее свою жизнь; разница была только в том, что раньше это было бы готовностью пожертвовать собой ради прекрасной и желанной женщины, а теперь — ради бесконечно чтимой повелительницы. Но для нее, с детства привыкшей…

И тут черная четырехпалая рука бесцеремонно легла на ее поводья, а другая воровато скользнула, обнимая за талию. Конь чутко дернул головой и остановился как вкопанный.

— Ну так что, перепелочка ты моя непуганая, — проворковал над ее ухом завораживающий, с томной ленцой, басок менестреля, — может, нам и впрямь поразвлечься, раз твой князь не против?

Стремительно бледнея от бешенства и отвращения, она вздернула коня на дыбы, так что его страшные, в шипах, копыта мелькнули перед самым носом незадачливого кавалера.

— Да ты что, дуреха? — в его крике послышалось искреннее недоумение. — Я же не с охалки, а жалеючи…

А вот это был уже полный беспредел. Руки, привыкшие к боевому мечу, не соразмерили силы удара. Харр, как и все кочевники не признававший стремян, вылетел из седла, и в этот миг оскорбленное и мстительное воображение принцессы выметнуло на пути его падения невидимую пелену, которую все джасперяне именовали стародавним, ничего не значащим словом “НИЧТО” и, пройдя, сквозь эту неощутимую границу джасперианского мира — и того химерического, который был подсказан принцессе ее дурманящей разум яростью, он с размаху плюхнулся в самое гнилостное, самое стылое, самое бескрайнее во всей Вселенной болото. В последний миг искра сострадания кольнула ее сердце, и она осветила зеленую ночь, простершуюся над неоглядной топью, жутковатой вспышкой одинокой звезды.

“Вот и пусть постранствует, — сказала она себе, одновременно пытаясь унять бившую ее дрожь и силясь улыбнуться — то и другое не очень‑то у нее получалось. — Помыкается по такому‑то свету. Охладится. И больше о нем не думать!”

Она пригнулась к шее коня, поднимая его в полет. Ветер и хлестнувшие слева игольчатые лапы исполинских деревьев вернули его к действительности. Не на прогулку же она выехала — надо искать место для Кукушонкова отпрыска. Она вдруг поймала себя на том, что думает о будущем птенце совсем как о человеческом детеныше. А почему бы и нет? Кукушонок — не поводырь в отставке. Он — член семьи.

Белая тень скользнула над ней — Гуен, пропадавшая неизвестно где все последние дни. Еще одно существо, состоящее со всеми ними в непонятных родственных отношениях. Исполинская птица легла на левое крыло, вместе с конем описывая широкий круг над лесистым островом, протянувшимся с запада на восток, точно гигантский ящер, подставляющий южному солнцу свой правый бок. Сходство подчеркивали четыре крошечных островка, попарно прилепившиеся к каждому боку — во время отлива они смыкались с сушей, так что на них можно было перебраться, не замочив ног. До сих пор ни у кого из островитян не появлялось желания совершить экскурсию на эти неуютные скалистые выступы, так же как и Бирюзовый Дол, несомненно, вулканического происхождения, тем более что два из них были непроходимо загажены сонмищем морских птиц; ввиду их сходства с игуаньими лапами их так и называли — Правая Передняя, Левая Задняя… Сокращенно ПэПэ, ЭльПэ, ПэЗе и ЭльЗе, а между собой, когда это не могло коснуться принцессиных смуглых ушек, дружинники величали их по–своему: Попа, Лопа, Пиза и Лиза. Конь и сова набирали высоту, так что все четыре “лапы” были видны сверху одновременно.

— Послушай, Гуен, — крикнула мона Сэниа, заглушая свист воздуха, рассекаемого кожистыми крыльями ее коня, — а если бы ты хотела свить гнездо — где бы ты это сделала?

Желтые солнечные глаза уставились на принцессу холодно и бессмысленно. Ах да, она ведь понимает только зычные команды, к которым приучила ее Таира… Но в следующий миг тугие белые перья сложились так, что птица стала похожа на наконечник громадного копья, направленного безошибочно на левый передний мыс. Конь едва поспевал за нею. Шелест игольчатых лап под его брюхом, потом отвесный обрыв с четкими уступами ступеней и обломки легкого мостка, переброшенного на островок, отделявшийся от массива суши во время прилива. Вогнутая верхушка конусообразного мыса была пестрой, словно ее забрызгали краской с кисточек Ардиени. По краям что‑то настораживающе поблескивало.

Это место было миниатюрной копией Бирюзового Дола — радужная плошка не более тридцати шагов в поперечнике. И с какой‑то сероватой дырой посередине.

Конь сложил крылья и следом за Гуен бережно опустил свою всадницу на многоцветный ковер. Не сходя с седла, она огляделась.

Пегая пелена, устилавшая впадину, оказалась безобидным мхом, а глинистая масса в середине — разрушенным свяничником; у солнечной стены был сооружен каменный навес из плитняка, в глубине которого виднелся нетронутый временем алтарь из белого камня, не загаженного ни плесенью, ни лишайником. Золотая фигурка свянича тускло мерцала в тени каменного козырька. Это место было священно, но не вызывало ни трепета, ни благоговения — здесь было просто тепло и покойно. Пушистый, завораживающий своей шелковистостью мох так и манил ступить на него босыми ногами, и, опустившись на него, можно было бы часами предаваться неспешным и несуетным мыслям. Но вот заниматься любовью здесь было бы просто неловко — уж слишком царственно и равнодушно взирало на гостей золотое жуковатое существо, забытое здесь много десятилетий назад.

— Спасибо, Гуен, — сказала мона Сэниа и, перегнувшись с седла, впервые рискнула погладить тугие белые перья.

Поздно вечером, когда, уложив малышей, мона Сэниа ожидала мужа, в притемненных спальных покоях зазвучал голос. Он то утихал до едва различимого шелеста, то резал ухо пронзительными металлическими нотами — так всегда бывает, когда звуки пересылает кто‑то другой. Это было естественно — Ких никогда не слыл виртуозом в области передачи голоса.

Поразило мону Сэниа другое — какая‑то несвойственная Юргу потерянность.

— Мне придется немного задержаться… Ты понимаешь, это очень нужно…

— Что со Стаменом? — перебила она его.

— Со Стаменом? Со Стаменом все в порядке… То есть так же. Просто мне нужно слетать на космодром. Киху передали картинку по видеосвязи, он меня перебросит.

— Что…

— Сэнни, я не знаю, что будет. Вернусь — расскажу.

— Я сейчас возьму Юхани и буду рядом с тобой.

— Ох, только не это!

Она отшатнулась, точно ее ударили. С трудом разжала губы:

— Юрг, это… женщина?

— Да, да. О черт, все слова из головы вылетели… Юшку береги. Я скоро.

И — все. Тишина.

Она подняла с пола походный плащ, зябко закуталась. Впервые ее муж был в беде — и оттолкнул ее, когда она захотела встать рядом. Маленький кораблик, служивший им спальней, позволял сделать всего шесть шагов вперед — и столько же назад. Так она и металась, взад — вперед, налево — направо, точно жучок–водомерка на тихой заводи, пока в соседнем шатровом покое не раздался едва уловимый серебристый звон.

Сэниа замерла и вскинула голову — ее насторожила неопознаваемость этого мелодичного, совсем не опасного звука. Не оружие. И не посуда. Музыка?

Она выхватила из‑под подушки маленький десинтор (на одной планете с крэгами жить — с оружием не расставаться!) и, загасив светильник, осторожно выглянула в соседнюю комнату — там, в плоской серебряной чаше, забытой на столе, наливалось живым свечением небольшое перламутровое яйцо, и жуки–фонарщики, не решаясь приблизиться, пугливо кружили над ним.

Юрг вернулся только к полудню — измотанный, растерянный и виноватый. Сразу прошел в детскую, даже не заметив Кукушонка, настороженно оберегающего свое яйцо, уселся прямо на пол возле колыбели, свесив руки между колен. Поматывая головой, словно пытаясь отогнать от себя кошмар прошедшей ночи, проговорил:

— Вернулась жена Стамена. — Мона Сэниа поняла, что он не в силах произнести: “мать Таиры”. — Из марсианской кругосветки. Я не мог — понимаешь, не мог, не имел морального права взвалить на Стамена ЭТО…

Она поняла, что значит “это” — Юрг не позволил Стамену пройти еще через одну муку — рассказ о гибели дочери. Принцесса не могла понять другого: что такое “моральное право”, но почувствовала, что сейчас не время для расспросов. Командору и так досталось. Она опустилась рядом с ним на ковер, прижавшись щекой и теплым обручем офита к его руке.

— Сэнни, — прошептал он едва слышно, — что нам делать, чтобы уберечь нашего Юхани?..

Принцесса сама задавала себе этот вопрос тысячу тысяч раз, по сейчас, когда он с таким отчаянием прозвучал из уст мужа, чаша ее материнских страхов вдруг переполнилась.

— Мы найдем Светлячка, — твердо проговорила она, подняв па Юрга потемневшие до черноты глаза, — и после этого Юхани всегда и везде будет с нами — в путешествиях, сражениях, любой беде и опасности. Принц трех планет не должен расти под моей юбкой!

И Юрг даже не удивился. Только пробормотал:

— Так ведь сколько еще придется искать…

— Кукушонок снес яйцо. Птенец подрастет быстро, Пы уже сейчас ни о чем другом не говорит, кроме того, как будет с ним нянчиться. Сейчас они с Флейжем пух собирают для гнезда.

— Где место нашли?

— Гуен подсказала — на Левопередней.

— Надо будет посмотреть. Пригони нам с Харром по кобылке…

— Я отослала Харра назад, — быстро проговорила она, опуская глаза. — Что‑то утомили меня его шуточки. Остроумие, уместное в конюшне, по не возле колыбели нашего сына.

Ого! Это была речь королевской дочери.

— Как это — назад? — не понял Юрг. — На Тихри?

— Надеюсь. — Мона Сэниа вспомнила абстрактное болото и невольно поежилась. — У него будет возможность попутешествовать по незнакомым землям. Ты недоволен?

— Нехорошо. — Юрг потер подбородок. — Я же обещал ему свой меч!

— У него один из лучших мечей из моей оружейной!

— Я обещал — свой.

— Пусть будет так — я ему переброшу и твой тоже. И еще дюжину. Для Тихри это — несметное богатство. А сейчас займемся гнездом.

— Знаешь, а ведь мы так и не слушали его песен…

Яйцо росло не по дням, а по часам, и в перламутровых переливах его нежной, чуть тепловатой скорлупы все явственнее проступали голубые оттенки — то ли отсветы летнего моря, притихшего у подножия скалистого островка, то ли память о пронзительной, унаследованной от отца синеве глаз маленькой Фирюзы. Пыметсу, бессменно обосновавшийся под каменным козырьком, то и дело подсовывал под него невесомую пену гагачьего пуха, доставляемую с птичьего базара неугомонным Флейжем. Так же неотлучно находились возле яйца еще два стража: Гуен и Кукушонок. Все трое ревниво поглядывали друг на друга, словно каждый из них чувствовал себя единоличным родителем будущего птенца. В неистовой преданности Пы принцесса не видела ничего удивительного: младший дружинник, туповатый и неповоротливый всюду, кроме поля боя, вызывал легкие, хотя и не всегда безобидные насмешки собратьев по оружию, и вот теперь ему — именно ему! — было поручено дело первостепенной важности: выведать название той звезды, возле которой находилась родина Шоёо.

Но Юргу, ежедневно навещавшему гнездовье и внимательно приглядывающемуся к сыну верховного судьи, чудилось иное — безотчетная радость при одной мысли о том, что с ним снова будет его собственный крэг…

Малыш вылупился на девятый день, едва первая луна выбелила пестрые мхи гнездовья. Мона Сэниа и Юрг, появившиеся здесь сразу же, как до них долетел восторженный зов Пыметсу, с естественным восторгом разглядывали крошечное пернатое чудо. Новорожденный птенец, не крупнее голубя, тем не менее был точной копией взрослого крэга, ничем не напоминая мокрых беспомощных малышей, появляющихся в гнездах обыкновенных птиц. Белый на первый взгляд, он сохранил на своем оперенье тот голубоватый перламутровый отлив, который был присущ скорлупе яйца; клюв, коготки и изящный хохолок были темно–голубыми.

— Фируз! — негромко позвал Кукушонок.

И новорожденный крэг, в первый раз расправляя подсвеченные луной лазоревые крылья, легко порхнул навстречу родителю.

— Прелестно, — прокомментировал Юрг. — Урыдаться можно.

Мона Сэниа встревоженно вскинула ресницы — так ведь верного Кукушонка и обидеть недолго.

— Не будем им мешать, — проговорила она, отступая назад и увлекая за собой мужа. — Подрастай побыстрее, Фируз, ты — наша единственная надежда!

А очутившись у себя в спальном покое, она недоуменно взглянула на Юрга:

— Что с тобой, муж мой, любовь моя? Разве можно оскорблять того, кто нам верен?

— Да у меня и в мыслях не было! Хотя — крэг все‑таки…

— Его воспитают Гуен и Кукушонок, а верность завету — в природе крэгов. Не их беда, что венценосный синклит заставляет их творить зло…

— Сэнни, да что с тобой? Еще немного, и ты начнешь этим тварям клювики вытирать!

— Я только справедлива, чему учили меня с малолетства (ого, снова речь королевской дочери!). Всем нашим джасперианским крэгам я свернула бы шеи, последовательно, поодиночке и с наслаждением. Но Кукушонок и его сын — исключение. Значит, могут быть исключением и другие. Кстати, что ты сделал с золотым яйцом, которое предназначалось нашему Ю–ю?

Юрг задумчиво почесал в затылке:

— Если память мне не изменяет — выбросил на помойку. До того ли было!

Их глаза встретились, и оба поняли, что думают об одном: если бы не обстоятельства, может быть, у них бы сейчас было на, одного члена семьи больше.

— Сделанного не воротишь, — вздохнул Юрг. — Будем теперь надеяться на то, что наша кроха окажется акселератом и будет расти так быстро, как предсказывал его папаша.

Он хотел еще добавить: а много ли мы знаем об истинной природе крэгов и что в нее заложено? Но промолчал, потому что ответить на этот вопрос Сэнни не смогла бы. Вот разве что Алэл…

А Фируз, кажется, действительно был акселератом. Через неделю он был уже величиной с фазана, через две — с глухаря, через месяц он уже укутывал плечи Пыметсу легким перовым покрывалом, и принцессе пришлось пожертвовать своим единственным зеркалом, привезенным с Барсучьего острова, чтобы ее младший дружинник, точно красна девица, мог постоянно любоваться шелковистыми павлиньими переливами, которые ласково попыхивали на молочно–бирюзовой поверхности его живого убора. Юрг ворчал что‑то про “нарциссов комплекс”, но все меры перевоспитания самовлюбленного молодца решил отложить до того времени, когда он выполнит свою задачу. Темные, как египетская ляпис–лазурь, коготки еще не дотягивались до запястий, и, чтобы удержаться на плечах молодого хозяина, Фируз вцеплялся в тонкий обруч офита, так что крылья, обвиваясь вокруг головы, превращались в затейливую чалму, увенчанную горделивым хохолком. Залюбуешься. И чтобы это любование не перешло все мыслимые границы, Юрг придумал для Пыметсу нелишнюю тренировку: по его просьбе Сорк нарисовал по памяти все магические карты, бывшие в игре с эрлом Асмуром; перед дружинником складывали колоду, из которой попеременно изымали какую‑нибудь пару карт, и он должен был за одну–две секунды установить, каких картонных картинок не хватает.

Худо–бедно, а к концу месяца он с этой задачей уже справлялся.

И все‑таки когда мона Сэниа, поутру появившись в пестроковровой плошке на верхушке Левопередней, сказала: “Пора!” — Пы побледнел и хватанул воздух ртом. И что он волновался — ведь в прошлый раз отправился в отцовский замок с легким сердцем, хотя и с той же задачей? У принцессы удивленно дрогнули брови, но нечаянная мысль — а не девицу ли какую вспомнил дружинник, что так взволновался — остановила чуть не сорвавшийся с губ вопрос. Впрочем, ответить на него Пыметсу все равно не смог бы: его томило неясное предчувствие, угнездившееся непонятно где — так перед медленно вызревающей грозой каждая жилка в теле наливается тягомотной стынью… А ведь мечтал, что полетит в отцовские хоромы, как молвь–стрела легкокрылая, несущая солнечную весть.

Но счастье вернулось к нему полной мерой, как только он почувствовал под сапогом гулкий камень отцовского двора. Он размашисто шагал по серым плитам, неся на сгибе локтя, точно кречета, диковинную голубовато–перламутровую птицу, какой не видывал еще никто на Джаспере, и все многочисленное семейство верховного судьи, высыпавшее из хоромины, позамирало, разинув рты. Пы с изумлением отметил, что все они как один были в новеньких обручах с черными глазками, но тут же следом выметнулись сервы, да не какие‑нибудь кухонные, а парадные, изукрашенные резьбой и воронеными накладками с цветным стеклом вместо самоцветов — раньше таких брали на приемы да балы, чтобы несли за хозяином плащ, а если вдруг подвернется благодатная оказия, то и все остальное, вплоть до исподнего.

Но сейчас парадные сервы несли шесты с перекладинками, тоже причудливо изукрашенные, и на верхушке такого сооружения лениво ниспадал всем своим оперением сонный крэг. Теперь вот так, значит. Пы знал отца — если что заводилось при королевском дворе, то он, как верховный судья, первым перенимал новшество, чтобы в случае чего иметь право попенять тому, кто к монаршим нововведениям недостаточно внимателен.

Братья и сестры, все, как и он сам, черноволосые и низколобые, остолбенело следили за его триумфальным шествием; когда же он приблизился к кованой двери, даже днем угрюмо затворенной от солнечных лучей (скуп был батюшка–судья, ковры берег старинные, чтобы на солнце не повыгорали), обе створки вдруг широко распахнулись, и на двор, распрямляя квадратные плечи, вывалился глава семейства собственной персоной. Видно, углядел сына в узкое, как бойница, оконце и не выдержал, не стал дожидаться, как в прошлый раз, в гостевой зале, точно встречал чужого. Пыметсу открыл было рот, чтобы проговорить все то, что было хорошо заучено и десятки раз отрепетировано (чтобы не брякнуть лишнего), но, поперхнувшись, замер: на глазах никогда не знавшего жалости рубаки подрагивали две крошечные мутные слезинки.

Потому‑то он и не заметил, что следом за отцом появился серв с кроваво–красным недремлющим крэгом, и остальные птицы вдруг разом встрепенулись, словно по команде, и уставились на юного сородича ледяными оценивающими глазками.

Ну а дальше, как и следовало ожидать, был учинен пир до самой последней луны, с обязательным непомерным обжорством, от которого воздерживался только сам судья — надо же форму держать! Пыметсу говорил немного, расчетливо отмеряя слова. Да, высокородная принцесса вспомнила заслуги бессменного судьи и справедливо рассчитала, что негоже оставлять его без законного наследника должности. Старший сын — он и есть старший сын. Утеха и гордость отеческая. Мощь и отвага ее дружины. Пока верховный еще в силе, пусть не опасается, места его никто лишать не намерен, а сын, если он не возражает, пусть пока остается в дружине. Сегодня же она прислала доблестного Пыметсу только для того, чтобы отец увидел: сын его снова обрел собственного поводыря, как и положено по древнему Уговору, и в любой момент, по воле батюшки, может занять его место при королевском дворе. Теперь ему стыдиться своего крэга не придется, не захудалый пестряк какой‑нибудь, диво несравненное, каковому и принцы позавидуют. А откуда?

Тут все было строго обдумано, чтобы не соврать лишнего. Девку Скюзову отбили у болотных поганцев. Со страху раньше времени родила и теперь помирает, а единственный оставшийся при дружине крэг, пестряк Гэля покойного, тут оказался па высоте — снес яйцо красоты невиданной, пожалел малютку–сиротку. Но принцесса мудро постановила, что раз уж дитя родилось зрячим, то нечего к ней крэга подпускать — ему, Пыметсу, он нужнее, чтобы без сраму и стыдобы свой пост при короле занимать, как по Уговору положено.

За благостное решение ненаследной королевны поднимался кубок за кубком; перепившись, помянули всю дружину поименно, не забыв и павших, сдержанно осушили еще по одной — за супруга своенравной моны. Дошли до новорожденной, появлению которой и был обязан Пыметсу своим обретением — ну тут винные реки опять зажурчали над непросыхающими скатертями. Мать ее болезную помянули — подняли за здравие. Пыметсу, повысив голос, сокрушенно возразил: никакой надежды не осталось, последнюю просьбу твердит страдалица: отыскать ее крэга, утерянного в жавровых болотах, и по чести и Уговору доставить его на любую далекую землю, по его выбору.

Братья в один голос вызвались в дружинный полет.

— Мой крэг — моя и честь, — гордо заявил Пыметсу. — Так что, глаза ополоснув, не худо бы в колоду заветную глянуть — что там для разгула молодецкого предуготовлено…

— За разгул молодецкий! — дружно грянули братья.

Никому и в голову прийти не могло, что все это представление было затеяно с единственной целью: просмотреть обновленную колоду магических карт.

И не братьев да сестер, не отца, еще отнюдь не престарелого, с таким блеском водил за нос Пыметсу — нужно было обмануть крэгов, которые, несомненно, уже знали о похищении из болотного замка беременной Касаулты — ведь действительно, мотается же ее неприкаянный крэг где‑то над болотами, вопит небось о помощи. Но о том, что делается в заповедных стенах Бирюзового Дола, не должен был знать никто, кроме допущенных на Лютые острова. Крэгам, разумеется, известно, что по их присуждению принцесса с семейством и дружиною обосновалась где‑то в морском лабиринте; но — и только. К счастью, пиршество набирало размах с такой стремительностью, что никто из судейского дома просто не успел проявить опасное любопытство. Сам же виновник торжества незаметно выплескивал кубок за кубком через плечо, стараясь, однако, не попасть Фирузу на хвост. Все равно одежа на спине прилипла и парила, пробирая винным паром от хребтины до пупа насквозь. Пы незаметно почесывался.

А когда последняя луна стала клониться к замковой стене, он шумно рыгнул, утерся и достаточно неверным шагом направился в малый хоронушный покой, где под чеканным изображением венценосного крэга хранилась шкатулка с магической колодой.

Многодневные тренировки не пропали даром — через минуту он уже стоял на вечноживых колокольчиках Бирюзового Дола.

Принцесса, так и не сомкнувшая глаз за эту ночь, босиком вылетела на порог:

— Ну?..

— Могильный Гриф и Сорочья Свадьба, моя госпожа! — торжествующе возгласил Пыметсу из рода могучих Тсу.

ЛИХИЕ ВРЕМЕНА

Часть вторая

I. Лихолетец

Что‑то держало его за ноги, и Харр осторожно скосился вниз; в свете ослепительной зеленой звезды, злобно сиявшей на черном небосводе, он ничегошеньки не углядел, кроме того, что роскошные белые сапоги по щиколотку утопали в какой‑то навозной жиже. Он потихоньку вытянул одну ногу из этой мерзости, потряс ею, как цапля, и чуть было не сделал шаг вперед. Но инстинкт прирожденного странника вовремя остановил этот порыв: болото — дело коварное, сейчас он на твердой кочке, а на чих впереди — может, и зыбучая трясина. И добро бы это было на родимой Тихри, делла–уэлла Тихри, по которой он вдруг ощутил едкую, как свет этой змеиной звезды, тоску; но небо было черным, как ни на одной из дорог его родины, и безлунным; стало быть, его отправили куда‑то подалее от принцессиного острова. Глухомань была еще та, так что пришлось помянуть капризную королевну недобрым мужским словом. И не таких обхаживал, и венчанных, и невенчанных, — и не выдрючивались, поди. Обиходила гостя, одним словом.

Однако надо было выбираться отсюда, а не досаду лелеять. Так и стоя на одной ноге, он вытащил длинный свой меч и, слегка наклонившись, потыкал перед собой. Твердо. А со стороны небось журавль журавлем. Крупная птица припомнилась недаром: на бескрайнем болоте не чувствовалось ни малейшего шевеления; если вода в нем отравная, так и лягушки не поймаешь. Нет, надо выбираться. Он твердо поставил ногу и снова ткнул мечом. Опять твердо. Странное болото. Он ткнул в третий раз, и меч пошел в чем‑то упругом, точно хрящ. Попробовал пошевелить им — зажало. Дернул обратно, обливаясь потом — не поломать бы! Оружие‑то бесценное. Вышло легко, только на острие повисла какая‑то клейкая сопля. Для надежности он ткнул чуть подалее, и в этот миг почва под ним угрожающе качнулась.

Подавив вскрик, он раскинул руки, удерживая равновесие. Под ногами что‑то подымалось, точно стоял он на щите. Только щит‑то был неправдоподобно велик. Внезапно слева и справа возникло какое‑то трепыхание, точно два длинных плавника, сходясь углом к невидимой пока голове, забили по мелкой воде. Твердь под ногами все подымалась, и вот уже стала видна и голова того чудища, на спине коего он так некстати — а впрочем, может быть, и кстати — очутился. Голова была некрупная, не больше единорожьей, и походила на змеиную. Плоская спина, вымощенная квадратными чешуями величиной с добрый щит, была треугольной, и от торчащего копьем хвоста до этой безобидной на первый взгляд головы приходилось не менее двадцати шагов. Так что, учитывая короткую шею страшилища, можно было не опасаться, что оно обернется и достанет своего непрошенного седока.

Кожистые плавники продолжали размеренно шлепать по болотной жиже, но вряд ли их одних хватило бы для того, чтобы так плавно, словно играючи, продвигаться вперед. Видно, под брюхом мелко семенила не одна пара перепончатых лап. Только куда вот они его привезут?

А везли уже долгонько. Злая звезда склонилась влево, не потеряв, однако, яростного блеска; край неба на противоположной стороне начал светлеть, приобретая нежный яблочный оттенок. Конца же ровной зеленой глади не предвиделось. Присесть было некуда: чешуйчатую спину гигантского плавунца покрывала жидкая грязь; Харр расставил ноги и оперся на меч. Так можно было и подремать. Вот он и задремал, убаюканный мерными хлопками плавников по плескучей податливости воды. А когда, словно от толчка, снова открыл глаза, прямо перед ним подымался из воды молочно–зеленый полукруг блеклого светила, перечеркнутый каким‑то темным крестом. И тут по всему — по жирной занавоженности воды, по злобной зоркости единственной звезды, по неблесткому свечению несуразно зеленого, словно неспелого, солнца, Харр по–Харрада, вечный странник, понял, насколько же далеко он теперь и от пыльной многодорожной Тихри, и от ласкового Джаспера — с его чистыми морями и многолунными ночами, страх перед которыми он научился так хорошо скрывать.

Он не очень четко представлял, где может быть расположен этот совсем другой мир — вполне достаточно было того, что он расстилался и спереди, и сзади, и слева, и справа. Да, так что там насчет того, что впереди?

Громадный солнечный диск, тусклый, как медное блюдо, которое на долгое время забыли в лохани с кислым молоком, позволял глядеть прямо на пего, даже не прищуриваясь. Странное сооружение, перечеркивающее его точно пополам, было здоровенным шестом, торчащим прямо из воды. Сверху к шесту была прикреплена такая же массивная перекладина, и вокруг всего этого зеленым жгутом обвивался невиданной величины змей. Движение чудовищного плавуна замедлилось, он ткнулся носом в подножие столба и замер. Замер и Харр — ему вдруг показалось, что два этих монстра в сговоре и вот один услужливо доставил завтрак другому. Насчет завтрака это еще надо будет посмотреть, кто кого — голова змея приподнялась, и стала видна толстая шея, без зауженности, как у доброго копья перед наконечником. Значит, гад не ядовит и, провяленный на угольях, мог бы послужить запасом пищи не на один переход. Харр изготовил меч и потоптался, проверяя, не оскользнется ли нога при выпаде.

И тут вдруг ему померещилось, что головы двух чудищ, обращенные одна к другой, как‑то совсем по–человечески задвигались, то кивая, то указывая в сторону, точно они беззвучно переговаривались между собой. Плавун шлепнул по воде и легонечко отодвинулся назад; змей мотнул тупым рылом в сторону зашедшей звезды, и Харра чуть не отбросило назад — с такой прытью его живой плот устремился влево. Вихрь брызг заклубился с обеих сторон — видно, они вышли на легкую чистую воду. Солнце скрылось за мелкими облачками, курчавыми, как баранья шкура, и на этом клубящемся фоне явственно проступили очертания громадной скалы. Плавун направлялся к ней. Харр напряженно вглядывался в темно–зеленую массу, гадая, то ли это голый камень, на который, выбираясь, не раз носом приложишься, то ли крыт он мхом, а плоше того — непроходимым кустарником, который хуже древесной чащи. Только это его сейчас и тревожило, а вот что за народ обитает па тихом затуманенном берегу, его нисколько не занимало — меч с ним, придет время, разберемся. Подгреб бы только добрый плавун к самому берегу…

И тут вдруг у подножия быстро надвигающегося на них утеса вспыхнуло два огня, точно раскрылись два глаза, и золотые чешуйчатые дорожки побежали по воде, тронутой легкой зыбью. Плавун, пофыркивая, шел точно посередине. Громада берегового камня надвинулась почти вплотную, и Харр, подобравшись к краю спины, изготовился прыгать в воду. Но чудище, не сбавляя скорости, нырнуло в зеленую темноту, и его седоку пришлось пугливо присесть — что‑то засвистело над головой, вроде живое, Харр даже не успел испугаться, как несущий его гад вдруг резко притормозил, изогнулся — и его невольный седок, точно камень из пращи, вылетел куда‑то вперед, через голову чудовища.

Приземление было мягким — на чуть влажный песок, Харр поднялся на ноги, радуясь сразу трем вещам: во–первых, тому, что он не догадался обнажить меч — хорош бы он был в этом кувырке с голым клинком на пару! — затем естественному разрешению проблемы с осклизлыми прибрежными камнями; ко всему прочему, кажется, и с поиском дороги обошлось — судя по сквознячку, в горе был проложен прямехонький туннель.

— Благодарствую, добрая скотинка! — проговорил он дружелюбно, оборачиваясь к невидимому чудовищу и кланяясь в темноту.

В том, как его сюда доставили, чувствовалась чья‑то воля, и неведомого доброхота следовало поблагодарить. Плавун не ответил, вероятно, уснул.

Харр все‑таки меч достал и потыкал им в стороны — над головой и по бокам означился свод. Ну, значит — вперед.

В темноте он как‑то утратил счет времени, и когда впереди забрезжил свет, то никак не мог сообразить, долго ли он брел, нащупывая перед собой твердую почву. Под ногой мягко зашуршал пористый камень, угадались неширокие ступени, и он очутился перед спуском во влажную долину, поросшую какими‑то зелеными тычками. Если это были деревья, то странно — как их не сломал первый же сильный ветер? Уж больно тонки.

Он безбоязненно шагнул на верхнюю ступень, потянулся, хрустнув косточками, и подивился собственной легкости. С голодухи, что ли, усох? Да рановато со вчерашнего дня‑то. Он глянул влево — и подивился еще больше: над мягкими купами рыжевато–зеленых кустов подымалось строение, до того легкое в причудливом совмещении витых столбиков и только означенных дугами куполов, что первая мысль была — не люди возвели такое, а кто‑то летучий. Навроде анделисов. И ни камешка, ни бревнышка голого — чистая, свежая позолота. Да, не Тихри это — такую хоромину на долгую зиму–ночь не оставишь, поляжет под снегом и льдом. И не Джаспер — там все из тяжкого, неподъемного камня.

Он еще покрутил головой, восторгаясь увиденным, как вдруг на середине уходившей вниз лестницы возникло точно белое облако — откуда‑то появился невиданный зверь, ростом чуть ли не с самого Харра. Белоснежная, с голубоватыми тенями, шерсть струилась с треугольной головы, увенчанной позолоченными витыми рогами, раскосые черные глаза глядели, казалось, в глубину камня, плавная поступь была бесшумной и какой‑то обреченной. Диковинный козерог проплыл мимо, обдав менестреля снежной свежестью, и исчез в нагромождении добротно отесанных камней.

Харр призадумался. Похоже было на то, что его занесло прямо в дворцовые владения какого‑то государя. А где двор, там и стража. Он на всякий случай спрятал за спину меч, чтобы не приняли за грабителя или, того хуже, подосланного убивца, и запрыгал вниз по теплым ступеням, стараясь держаться в тени. Достигнув низа, по проторенной дорожке, теряющейся среди деревьев–тычков, не пошел, а круто подался вправо, в нешумливую чащу. Сад или, скорее, лес быстро густел — появился подлесок, мелколиственный и какой‑то лиловатый, пахнущий пряно до одурманивания. Потом пошли и вовсе колдобины да падучие стволы, и если бы не стародавняя привычка продираться сквозь чащу так же просто, как и сквозь толпу людскую, Харру пришлось бы несладко.

А вот насчет толпы здесь было негусто. Ветви, обломанные кое–где, указывали на то, что пробирался тут кто‑то и до него, но скорее зверь, чем человек. И ни кострищ, ни мусору побросанного да цветов лесных, бессмысленно потоптанных, не наблюдалось. Харр пошел потише, приглядывая дерево с сучьями, чтобы залезть да оглядеться. Но таких не находилось — стволы были прямы и шершавы на добрых три–четыре роста, а затем сразу одевались щеткой густой зелени без сучков, длиною в локоть, не более.

Становилось все жарче, хотя зеленоватое солнце, красящее все вокруг нежным яблочным тоном, так и не появлялось из‑за облаков. Харру удалось дважды напиться, встречая красноватые ржавые ручьи, до вот с едой было хренова‑то. Что ж тут, ничто не зреет, никто не бегает? Он с досадой пнул разлапистый куст, пушистой шапкой разлегшийся на прогалине, и радостно чмокнул губами: под качнувшейся лапой приоткрылись продолговатые алые ягоды. Он присел, подымая ножнами меча тяжелые нижние ветви, и, нимало не опасаясь, начал набивать рот ягодами, сладкими, что бабьи уста. И не услыхал — почувствовал, что кто‑то еще таится поблизости, замирая от страха.

Он стал на карачки, пачкая жирной землей носки белых сапог, заглянул в подлиственную глубину — так и есть, бурый комок шерсти, скомканный лютым страхом, и часто мигающие белесые точечки глаз. У хищной твари око стоячее, зеленое. Проверенным лесным приемом он выбросил вперед руку с растопыренными пальцами и, хватанув побольше воздуха, задержал дыхание, перебрасывая между собой и зверем мысленный мосток. Глазки перестали мигать — жертва, замерла, оцепенев. Для верности Харр издал змеиный шип, обращающий кровь в красную ледышку — и обед можно было брать голыми руками. Он ухватил зверька за отвислую шерстку на загривке и потянул из‑под куста, ухмыляясь счастливому случаю. Сейчас костерок…

И тут в каком‑то десятке шагов от него раздался пронзительный заячий крик. Да не заячий, нет — детский. Заученным охотничьим движением Харр подбросил зверька, перехватывая его за задние лапки, шмякнул головой о древесный ствол — теперь, поди, не убежит! — и как был, с обвисшей тушкой в одной руке и с невынутым из ножен мечом — в другой, ринулся на вопль. Продрался с треском через ломкие заросли, вляпался в какую‑то лужу — и замер в удивлении: на прошлогодней листве, возле замшелого пня боролись две девки. Одна, во всяком случае, прижимала другую к земле.

— А ну, поди прочь! — гаркнул Харр, хватая ту, что сверху, за голое плечо и отшвыривая в сторону.

Девка, даром что плечи широченные, как у мужика, оказалась на удивление легка и пролетела шага три, пока не шлепнулась прямо на четвереньки. Что‑то цапнуло Харра по руке — должно, ногти. Он с удивлением поднял бровь: девка разогнулась, как пружина, приседая и готовясь к прыжку. Вот только не хватало ему бабьей потасовки!

— Не моги на меня… — начал он.

И подавился словом: на него с очень смуглого, как жареное зерно, лица злобно сверкали светло–желтые, точно отравный болотный лютик, глаза. Губы набухшие, с вывертом, поцелуешь — малиновым соком брызнут. Зубы скалятся — одной ровной костью, неделенные. Страсть!

— Тронешь Мади — горло перегрызу! — свистящим шепотом пообещала бешеная девка.

— Да нужна она мне! — пожал плечами менестрель. — У меня и без вас, придурошных, забот хватает. Сама ж ее чуть не до смерти затискала!

— Хочешь сказать — тебе одной Гатиты хватило?

— Пф! — только и удостоил ее Харр.

На сапог смачно шлепнула темная капля — умудрилась‑таки стерва чем‑то до крови порезать. Ишь, жмет в кулаке, то ли шип терновый, то ли коготь–напалечник…

— Ты, если всерьез борониться вздумаешь, — проговорил он спокойно и наставительно, — носи с собой ножик поздоровее. Ты девка дюжая, управишься. А не управишься — я научу.

Злости на нее почему‑то не получалось. Скорее удивление.

— Не он это, Махида, — послышался снизу нежный шепоток.

— Не, не я, — подтвердил Харр, не имея, впрочем представления о том, что это двух таких здоровых девок напугало. — У меня одно дело: костерок запалить да вертелок соорудить. Поможете?

— Сдурел? — оборвала его та, что звалась Махидой. — Здесь?..

— А почему не здесь?

Удобный был приемчик — вот сейчас они расслабятся, перестанут видеть в нем врага и наперебой примутся рассказывать; так он и узнает, куда его занесла судьба–недоля.

Он пошарил взглядом по земле на предмет валежника или сучьев палых, и вдруг увидел ЭТО.

Вот почему младшая закричала не своим голосом, а старшая бросилась ей рот зажимать! Третья девка лежала, уставясь в небо выколотыми глазами, и по всему — по аккуратно взрезанной одежде, придушенному языку и отсутствию крови было видно, что ее сначала придушили, а уж потом с безответной, но еще теплой, тешились.

— Это кто ж ее так?.. — пробормотал он, не подходя, впрочем, ближе, чтобы не перетянуть на себя беду. — Тут и анделис, поди, не поможет…

— Лихолетец, кто ж еще, — зло проговорила Махида. — Щитовые уже пропил, а ножевые еще не получил. Иначе у моего порога ошивался бы, а не беззащитную посередь леса стерег.

Харр из ее слов понял далеко не все — а скорее, не понял ровным счетом ничего, но расспрашивать сразу не стал: окажешь себя несмышленым — чести не дождешься. На сапог между тем снова капнуло; видно, жара не давала крови запечься.

— Ишь, напроказила, — досадливо проговорил он, протягивая Махиде левую руку. — На‑ка, залижи.

Она приняла это как должное, и ее горячие, быстролетные пальцы привычно обласкали его задубевшую кожу; меленько трепещущий язычок тоже, видно по всему, знал свое дело отменно. Так. С этой, значит, мы поладим. Ишь, на колени пала и снизу глазом своим желтушным так и зыркает, так и приманивает… Его даже в жар кинуло. Ведь пока на голубом острову гостевал, на девок только издали любовался…

Но не здесь же.

— Будет тебе, — проговорил он хрипловато, принимая руку. — И так сгодится. А теперь идти надобно, родных покликать, а то как бы мухи поганые тело не обсидели.

Над погибшей, действительно, уже роились не то мелкие стрекозы, не то длиннокрылые мухи. Он оглянулся на другую девку — та так и осталась сидеть в траве, подтянув коленки к груди и опустив голову, только чтобы не видеть страшного. Руки ее машинально вытягивали из‑под куста какую‑то длинную мелкодырчатую сеть.

— Дом‑то далек? — спросил Харр.

— Недалек, господин. Дай‑ка, приму у тебя добычу.

Махида гибким движением поднялась на ноги, высвобождая из стиснутых пальцев полуостывшую тушку. Потом нашарила в траве такую же, как у Мади, сетку — только здесь трепыхались две довольно крупные птицы — и отправила туда же харров обед.

— Ну, пошли, что ли? — ее дружески протянутая рука предназначалась подруге, а зазывный тон и недвусмысленное круговое движение бедрами — нежданному попутчику. Словно тут двор стоялый, а не лес густой, где под деревом подружка расхристанная. Ну и ну.

Харр, почесывая за ухом, глянул на тело — не прикрыть ли плащом? Потом справедливо рассудил, что плащ у него один, могут и не вернуть; девок же много и время, судя по всему, на этой дороге лихое.

— Ну, кажите путь, а то я нездешний, — кинул он по–хозяйски.

Та, что звалась кратким, но приманчивым именем Мади, поднялась наконец‑то с земли и скользнула мимо него, продолжая натягивать на смуглые плечики травяную сетку. Споткнулась о его здоровенную ножищу, и он инстинктивно протянул руку, чтобы ее поддержать, но она отклонилась, как стебелек, — даже не пугливо, а чуточку высокомерно. Наверное, и губки надула. Он не прочь был бы заглянуть в ее лицо, но обе подружки уже двигались впереди него по тропинке, перепрыгивая через бугристые корни деревьев. Обе были длинноноги, как тихрианки, и стройны, точно княжеские плясуньи. Вечный странник, Харр, естественно, начал сравнение двух девушек не с чего‑нибудь, а именно с походки. У Махиды лыковые плетешки грубых сандалий обрамляли шафранные пятки, основательно впечатывающиеся во влажную лесную почву; узенькие пяточки Мади, словно выточенные из кости и оплетенные алыми кожаными шнурками, и земли‑то почти не касались. Махида шагала размашисто, Мади семенила, временами как бы подлетывая, точно напуганный цыпленок. Такие девки были Харру не по вкусу.

Как и всякий мужик, Харр делил женщин на две категории. У каждого своя примета, позволяющая разделять их на желанных — и не очень; у Харра этой приметой была манера раздеваться. Девки с широкой, размашистой походкой, как правило, скидали одежу бездумно, не глядя, и так же беспечно, щедро отдавались на волю его коротким, но ухватистым рукам.

Те же, что отличались шагом малым и как бы считанным, были и с одеждой аккуратны не к месту — даже заведенные умелой настойчивостью лукавого песенника, они разоблачались с какой‑то досадной бережливостью, складывая всю свою одежонку ровной стопочкой на чистом месте. Радости от таких, как правило, было с воробьиный коготок. И то напросишься…

Харр с трудом отвел глаза от призывно покачивающихся бедер Махиды. Распалился, козел певучий, нашел время — за спиной‑то ведь тело неостывшее… И тут впереди раздался ни разу не слышанный Харром звук, рокочущий и густой, точно что‑то упало с вышины и быстро умирало, исходясь затухающей дрожью. Мади радостно вскрикнула и бросилась вперед, полыхнула разлетевшейся золотистой юбкой и пропала за поворотом тропинки. Ах ты, анделис тебя забери, лица‑то он так и не углядел!

— Не иначе как это Иофф ееный, — лениво бросила через плечо Махида, не ускоряя шага.

Он продолжал шагать молча, сохраняя достоинство, — потом все сама расскажет. Вот именно, потом. Он входил в новый для него мир, он, странствующий рыцарь Харр по–Харрада, и привычно полагал, что ему, как рыцарю, очень и очень многое предоставится даром. Прямо так, на смуглых ладошках. Он невольно облизнул губы, потому что все, чего он ожидал, теперь было уже совсем близко — между стволами деревьев забрезжил просвет.

— Погоди‑ка, господин мой, — прячась от света, проговорила Махида, прижимаясь животом и грудью к чешуйчатой шершавинке ствола. — Ежели сейчас меня Иофф увидит, не миновать Мади выволочки.

— И мне, что ли, прикажешь хорониться? — заносчиво вскинулся Харр.

— Тебе‑то с чего? Ты, почитай, Мади от лихолетца спас, тебе в доме Иоффа и почет, и стол.

Самозванный рыцарь только криво усмехнулся — не на стол да почет рассчитывал…

— Да что ты мне все про какого‑то Иоффа толкуешь?

Сразу за лесом начиналась холмистая равнина с одиноким крутым курганом, на склоне которого торчал полупрозрачный камень, точно соляной столб.

— Да вот же он, сейчас взвоет!..

“Камень” шевельнулся, у ног его под только что проглянувшим солнышком странно означились золотые усы. Сразу стало понятно, что это попросту белогривый старец, торжественно возносящий правую длань к небесам. Если б его одеяние было не белым, а пурпурным, то его вполне можно было бы счесть за тихрианского солнцезаконника.

Высокий, блеющий вскрик полетел над холмами; рука упала — и тут же возник мощный рокочущий гул, как бы свитый из шести вибрирующих звуков; шесть гигантских невидимых шмелей колебали воздух упругими крылышками, разнеся окрест скорбный сигнал, возвещающий смерть.

— У, строфион тебя… — шепотом выругался Харр, потрясенный неслыханной музыкой. Прищурившись, он различил наконец, что золотые усы есть не что иное, как рога того белоснежного зверя, что попался ему на каменных ступенях, вернее — его уже почившего собрата, который мог послужить добрым обедом для целого каравана. Отполированный до блеска треугольный череп козерога упирался в землю, чернея жутковатыми дырами глазниц, а витые рога были стянуты посередине костяной перемычкой. Между нею и черепом протянулось что‑то вроде дождевых струй.

— Мади говорила, что он закончил свой новый рокотан, — прошептала Махида, — они с Гатитой и помогали его на Успенную гору втаскивать.

Холмик, на склоне которого примостился старец, вряд ли стоило называть горой.

— А зачем? — равнодушно спросил Харр. Его больше волновало, скоро ли можно будет двинуться дальше.

— В первый раз струны отлаживать надо подале от людей, — засмеялась Махида, — а то как бы с кем родимчик не приключился.

Харр представил себе, что он стоит рядом с рокотаном, и от одной этой мысли тело его напряглось и по хребту прошла волна дрожи. Да уж, под такую музыку застольную не споешь! А все‑таки надо бы поглядеть поближе…

— Знала бы Гатита, какую весть рокотан понесет по далям подоблачным! — со слезами в голосе проговорила девушка.

Харр про себя отметил, что она мгновенно переходит от смеха к глубокой горести, со всей полнотой отдаваясь нахлынувшему чувству, как это бывает только у людей простодушных, искренних и бесхитростных. Значит, повезло ему на этой новой дороге вдвойне. От этой мысли грешная истома снова нахлынула на него, и он, уже не тая нетерпения, процедил сквозь зубы:

— Да пойдем мы или что?..

— Чего же не пойти! Только дорога, поди, уже перекрыта. Словно в ответ на ее слова откуда‑то из‑за холма, но в то же время и снизу, как из‑под земли, раздался отчетливый удар колокола. — Вот, говорю ж тебе — домовину уже вынесли.

Она потянула его за рукав и повела вправо, из леса, однако, же не выходя. Кого боялась? Старец опустился на землю, по–дружески обняв рогатый череп, и сидел к ним спиной; ни Мади, ни кого другого среди туманных холмов не было видно. Стройные голые стволы, мимо которых они шагали, точно пересчитывая их, росли чересчур ровным рядком, да и почва под ногами сделалась гладкой, утоптанной. Значит, они уже вышли на дорогу, обсаженную тычками этими мохноголовыми, а он и не заметил, видя перед собой только это крепко сбитое смуглое тело и облизываясь, точно горбатый кот.

Действительно, они все шли и шли, оборотя левое ухо к солнцу, — на Тихри он решил бы, что это путь к Дороге Свиньи. Но здесь — была просто аккуратно обсаженная деревьями аллея, и слева от нее…

Он так и замер на месте, внезапно поняв, что слева‑то, за ровной гребенкой стволов, нет абсолютно ничего. Точно свет там кончался. Но любопытство пересилило страх, и он, упершись раскинутыми руками в два соседних ствола, осторожно вытянул шею и глянул вниз.

Крутой обрыв уходил в глубину шагов на сто, не менее; дорога, петляя причудливо извернувшейся змеей, спускалась вдоль него в поросшую высоченными деревьями долину. Это их кроны он и принял за холмы, тонущие во влажных полуденных испарениях. А среди зеленых куп золотились, складываясь в затейливые короны, кресты и купола, легкие дуги и витые, точно рога, стержни; кое–где просматривались арки и колоннады, такие же неестественно легкие, а ближе всего, перекрывая дорогу, виднелись массивные, но все‑таки не тяжелые ворота, увенчанные двумя изогнутыми остриями, нацеленными в небо, как будто по земле не могло приблизиться ничто такое, что стало бы угрожать этому сказочному городку. Харр вспомнил легенды о Пятилучье, в котором он так и не успел побывать, и уже не сомневался, что там, внизу, расположился княжеский двор.

— А ты что, тоже при князе состоишь? — оглянулся он на Махиду.

Пронзительно–желтые глаза ее округлились в изумлении. Только сейчас, когда ее лицо оказалось совсем близко, он углядел еще одну его особенность (до того мешали ее глаза, немыслимые в своей светоносной желтизне) — темные волосы, треугольным мыском спускавшиеся до самого переносья, вовсе не были аккуратно подстриженной челкой — они и росли так вот, точно из родниковой точки между глаз возникал пушистый темно–каштановый султанчик; из этой же точки разлетались к вискам чуть изломанные дуги бровей. Диковинное лицо — да только все ли тут таковы?..

— Господин мой, а господин! — Махида теребила его за рукав.

— Ась? — встрепенулся он, стряхивая наваждение — нет, положительно девка на него чары наводила.

— Кто такой “кинязь”, спрашиваю?

Он открыл было рот, чтобы объяснить, и тут его окончательно доконало сомнение: “а с чего это она понимает каждое его слово? Он и на Тихри‑то не сразу приспосабливался, когда па новую дорогу подавался, а тут мир другой — а словеса все одинаковые. А может, ему все это только чудится в смертном сие, потому как уже потонул он в топкой трясине под зеленой звездой?”

Он еще раз поглядел вниз: из зеленокаменных врат уже вылился на дорогу черный ручеек — цепочка людей под одинаковыми покрывалами; на плечах они несли что‑то длинное и тоже черное, вроде сундука. Они уже подымались вверх по дороге, и было очевидно, что встречь не пройти. Сколько ж ждать?

Словно угадав его мысли, Махида смущенно проговорила:

— Я б спустилась, господин мой, да вот тебе такой дорогой не уместно следовать.

— Это какой же?

— А по воздуху!

Он мигом представил себе головокружительный полет с этого обрыва, и ужас тошнотным комом поднялся из пустого желудка к самому горлу. Воды и высоты боялся бесстрашный странник, привыкший всю жизнь шагать по ровной земле. Те, у кого он побывал в гостях (словно век назад — ишь как время‑то отодвинулось!), умели и летать, и плавать, но так на то они и были чужедальние, с которыми он и не сжился, и не сгостевался. Ну да строфион с ними.

А тут ему — и лететь? Не–ет, наваждение это, не иначе.

Он отступил на несколько шагов от края обрыва, стал посреди дороги, широко расставив ноги, и велел:

— Эй, девка!

Она послушно шагнула к нему.

— Дай‑ка мне по морде.

— А виру не спросишь, господин?

— Не спрошу, не спрошу. Давай.

И тут же нижняя челюсть, у него екнула и полезла на сторону — ну сильна была девка!

— Хо! — выдохнул Харр, поматывая головой.

— Еще, господин мой?

— Будет.

Слава тебе, солнце дальнее Незакатное, — не сон, значит. Не наваждение.

Наваждение‑то было потом, и длилось оно до самого вечера…

Он проснулся, когда свет зеленой звезды уже лежал четким квадратом на земляном полу. Кто‑то громадный стоял посреди хижины, растопырив руки, и Харр бесшумным движением выпростал руку из‑под прикрывавшей его холстины и цепко ухватил меч, привычно положенный возле постели. Верзила не шелохнулся. Харр одним толчком отпрыгнул прямо со своего ложа за изголовье, приседая и выгибая хребет, и тут наконец понял, что это всего–навсего его собственная одежда, вывешенная на распялочке для просушки.

Махида, сидевшая на пороге, обернулась на шум:

— Ай, жаркий мой?..

Коли догадается, что шарахнулся он с перепугу, — уважать перестанет. Он шагнул к ней, по привычке изобретая какую‑нибудь врачку поправдоподобнее:

— А мне спросонья помстилось, что ты сбежала, так я сразу в тоску впал и искать тебя навострился…

Она откинулась, прижимаясь курчавыми жесткими волосами к его голым ногам.

— От тебя, жаркий мой?

С колен разметнулись по двору пух и перья — видно, щипала птицу, торопясь приготовить ему ужин. Славная была девка, правильно свое дело понимала: ублажила мужика — накорми. И проворная: посреди дворика над небольшим, но складным очагом уже побулькивал котелок, разнося приманчивый дух мясной похлебки с неведомыми ему травами.

Харр решил, что сейчас не худо бы отступить и хотя бы надеть штаны, дабы не отвлекать ее от благого занятия, но она уже извернулась, как ящерица, и ее широкие теплые ладошки побежали по его телу — вверх, но совсем не туда, куда следовало бы. А к бусам, единственному, что сейчас на нем было.

— Да как же я сбегу от тебя, жаркий мой, смоляной мой, черноугольный… Ты ведь мне еще ничего не подарил!

Он поймал ее за запястья, развернул лицом ко двору, легонько шлепнул пониже спины:

— Ты давай, свое дело знай. Огонь вон притух.

Настроение у него отнюдь не ухудшилось — девка как девка, одежу обшарила, ничего не нашла. Теперь к принцессиному подарку подбирается. Надо будет завтра в город податься, поглядеть, что к чему и не требуется ли кому на пир веселых песен да прибауток с рассказами о странах дальних, здесь не виданных. Городок, правда, был невелик, но Харр мог поручиться, что не беден. А в таком — странствующему певцу всегда честь и место. Хорошо, он свои кисти наушные да травы–перегудъ; — обязательное снаряжение певца — в ножны упрятал, а туда девка сунуться побоялась. Ну да завтра ей тоже что‑нибудь перепадет.

Она между тем безошибочно угадала его мысли:

— Наниматься, что ли, завтра надумал?

Он сдернул с распялки штаны, встряхнул их с такой гордостью, словно это было княжеское знамя, небрежно обронил:

— Рыцари не нанимаются. Их в лучшие дома приглашают с честью!

Она поверила, зябко подобрала ноги под юбку:

— Прости, господин мой, может, я обидела тебя, что позвала в убогий свой угол? Да ты ведь сам пошел…

И верно, хижина ее, как и десятки таких же жалких жилищ, располагалась за городскими стенами. Собственно говоря, это нельзя было назвать даже домом — у посаженных в кружок деревьев кроны были связаны вместе, сучья за несколько лет привыкли сгибаться, образуя шатер, а густая листва, вероятно, не пропускала ни капли дождя. Стволы были оплетены широкими полосами светлой коры, так что жилище Махиды было попросту громадным лукошком. Такое же древесное кольцо ограждало крошечный дворик с той только разницей, что ветви деревьев, наоборот, были над ним срезаны. Пройдет еще несколько лет, стволы раздадутся и превратятся в сплошную стену — только конопать мхом. Хитроумно!

— Ты пеки да вари, — проговорил он наставительно. — Я твоей стряпни отведаю — вот тогда и скажу, в обиде я или нет.

Она вынула из‑под широкого листа сырую лепешку, ловко завернула в нее ощипанную птицу, бросила па плоский камень очага. В теплой дымке плясали давешние стрекозы — грелись, что ли? Харр потянулся, хрустнув косточками, и вдруг почувствовал, что безмерно счастлив. Он снова был на случайном привале своей бесконечной дороги, вдали от родной земли, до которой снова шагать и шагать — а то уж забиралось под ложечку щемящее сомнение: вот дойдет до дому — что тогда? Вроде и искать будет нечего. Но сейчас долгожданное васильковое небо и душистая строфионья степь привычно слились воедино и сжались в мерцающую, чуть печальную звездочку, манящую его из недосягаемого далека. Он снова был волен как птица — сам себе хозяин, не то что в гостях, где все подано, да никогда не знаешь, что позволено.

Да, кстати, о звезде.

Харр подтянул штаны (богатый джасперянский камзол, шитый серебром да лиловыми шелками, побоялся закапать — оставил на распялке), вышел во дворик, где жар очага ластился к босым ногам, подставил ладонь зеленым лучам:

— На той дороге, где я гостевал последнее время, такого света ночного не видывали, — дипломатично умолчал он о том, что на родимой Тихри и вообще‑то ночи не для людей — для нечисти ледяной.

— Потому и лихолетье объявлено, что звезда–предвозвестница возгорелась, — не вполне вразумительно для него пояснила Махида.

— То есть как — возгорелась? — невольно вырвалось у Харра, хотя он и старался блюсти самим же заведенное правило: лишних вопросов не задавать, а время от времени кидать небрежные замечания.

— Так не было ж ее, только три ночи, как ярится!

— А вам, убогим, и неведомо, кто ее зажег и для чего…

— Неведомо, господин. Когда речь зашла о вещах возвышенных, она снова оробела. — То ли мор грядет, то ли дожди несусветные, то ли в людишках брожение. Недаром наш стенной амант лихолетцев набирает из пришлых бродяг.

— Да уж, набрал он сволочи, — вздохнул по–Харрада, вспомнив страшную находку на лесной тропе. — Так что лучше бы этой лампаде поднебесной притухнуть так же скоренько, как она и зажглась.

— Да кто б не рад! — закивала Махида, утирая ладошкой нос — тоже, поди, Гатиту–покойницу вспомнила. — Только звезды‑то далеко, руками не дотянешься; вот и нету на них аманта.

— А ежели б был? — снова не удержался от вопроса Харр.

— У–у-у! Был бы звездный амант — он уговорил бы ее с неба сойти, хоть в глубь озерную, хоть в прорву ненасытную, куда неуправных неслухов кидают. На худой конец — припрятал бы за тучку–облачко.

Харр почесал за ухом. Заковыристое словцо свербело у него в памяти, точно в носу перед чихом. Амант. У простого люда он его не слыхивал. Но вот где… И тут память подсказала: так именовали своих полюбовников стоялые караванницы.

Но тогда как понять: “стенной амант”? Прямо на стене городской он, что ли?..

— Садись, господин мой. Махида вынесла из своего жилища толстую плетенку, швырнула на землю. — Готова похлебка, а до утра стылого еще ох как далече… Подхарчимся впрок, а там поглядим, кто первый сомлеет.

Харр, присаживаясь, даже крякнул и руки потер — уж оч–чень радужная открывалась перед ним перспектива.

— Сговорились, значит, — он принял от нее тяжелую дымящуюся чашу на подчашнике и еще малюсенькую чашечку–хлебалку — помогать себе, если что на дне останется. — Стало быть, гожусь я тебе в аманты, а?

Она так и подскочила, всплеснув руками — хорошо, котелок успела возле очага примостить. Бросилась к выходу, сунула встрепанную голову в узкий створ — не подслушивает ли кто? Из соседних хижин доносились неразличимые голоса, тоненько верещал младенец, где‑то цокали деревянные колотушки. Обычный шум караванного становища, где никому нет дела до соседа.

— Ты чего всполошилась? Боишься, уведут меня у тебя из‑под носа?

Она неожиданно злобно сверкнула на него косым глазом — видно, отразился зеленый луч:

— Ну тебя‑то я никому не отдам ни добром, ни по худому, — уверенно возразила она. — Да и сам не уйдешь. А вот называть себя званием господарским — грех. Смотри, друг сердечный мой смоляной, прилипчивый, как бы тебя неуправным не объявили! В нашем стане, как в любом законном сельбище, три аманта — у нас это ручьевый, лесовой да стеновой. Других быть не может.

— А не у вас?

— В Межозерном стане — сам понимаешь: озерный, луговой и моховой, в Серогорском — ветровой, огневой да бе–лорудный. А звездного нигде пет, это я тебе точно говорю. Между прочим, я сама в подданных у лесового аманта состою, он у нас наиглавнейший, — добавила она с гордостью.

Странно все это было слушать — аж голова кругом шла.

— А с чего это ты меня никому не отдашь? — игриво проговорил он, чтобы перевести разговор на понятное.

— Так ты ж мне еще ничего не подарил!

Ах ты, шельма, скряжная! Только он и таких видал–перевидал.

— Сказано — завтра!

— Да чем завтра‑то разживешься, господин мой? Вот ежели в лихолетцы подашься, так сразу щитовые получишь. Да тебе и пути другого нет. Ишь, нож‑то у тебя какой длиннехонький, тебя с ним враз возьмут!

Он задумчиво почесал правую бровь — вот тебе и свобода! От его движения роившиеся стрекозы прянули в стороны, отражая крылышками звездный свет.

— Как же мне в лихолетцы‑то идти, ежели сама знаешь, каковы они нравом?

Махида криво усмехнулась:

— Зато ты ж лучше всех будешь!

Тоже мне утешила. Он досадливо отмахнулся от назойливой мухи–стрекозы, выплясывающей у него перед носом замысловатый насекомый танец. Раздалось злобное жужжание, и летучая тварь мгновенно оделась туманным облачком, точно завернулась в ватный кокон; изнутри он начал наливаться бледным светляковым мерцанием.

— Не трожь мою пирлипель! — заверещала Махида. — Она же счастье приносит!

— Это я тебе теперь буду счастье приносить, — заверил ее Харр по–Харрада, тихрианский странствующий менестрель.

II. Сам себе рыцарь

Город — если это можно было назвать городом — разочаровал Харра раньше, чем он успел добраться до массивных зеленых ворот. Хижины и шалаши самых различных конструкций (жилище Махиды было еще одним из наиболее благоустроенных) образовывали невероятный и местами совершенно невыносимо пахнущий лабиринт, в котором его обитатели скрывались раньше, чем он успевал спросить дорогу. Чуткий слух музыканта уловил, что из плетеной хибары, кое–где помазанной глиной, доносится мелодичное позвякивающие. Он невольно задержал шаг. Бряканье прекратилось, и в дверном проеме показалась подслеповатая бабка с ниткой ракушечных бус. Харр решил, что на первый раз и это сойдет.

— На что, старая, сменяешь свое сокровище? — спросил он, наклоняясь к ее уху.

Бабка довольно долго стояла, вперив остекленелый взгляд в пряжку на его штанах, потом медленно поднесла ко рту указательный палец и принялась выразительно его жевать.

— Ага, — сказал Харр, — понял. Ты пока это припрячь для меня, а я как что‑нибудь добуду, так вернусь.

Бабка внезапно швырнула ему бусы под ноги — хорошо, пыль да палая листва лежали толстым слоем, ничего не разбилось — и юркнула обратно в хибару.

— Я сказал — вернусь, долг отдам, — заверил Харр, пригибаясь к черной дыре входа.

Оттуда донесся тоненький вой.

Вот бестолковая хрычовка, всю округу на ноги подымет!

И точно, подняла. Два охламона с зеленоватыми тарелками, которые они прижимали к животам, выросли у него на пути. Рыжеватые волосы, спускавшиеся до самого переносья, и бегающие глазки цвета стоячей гнилой воды напомнили ему мордочки горных обезьянок. Против таких и меч обнажать невместно, да и начинать пребывание в городе с драки совсем не хотелось.

— А ну, брысь! — лениво проговорил он и выставил вперед кулак.

Первый кинулся охотно и доверчиво, Харр крутанул кулаком, делая обманное движение, а левой приложил недотепу в ухо — тот безмолвно сунулся мордой в пыль. Другой оказался серьезнее и выхватил было нож, но это не прошло — Харр, расставив ноги, перехватил его запястье и изо всех сил дернул на себя и вниз, так что нападавший головой вперед влетел ему точно между колеи. Харр стиснул его, так что заскрипели голенища высоких белых сапог, и обеими руками врезал по тощему заду — надо сказать, мяса на гузне совсем не было, аж руки об кость отбил. Отпихнул горемыку и пошел прочь, не оглядываясь — понимал, что эти не только не нападут, но и не пикнут.

Наконец добрался он до городской стены и, петляя и спотыкаясь на кореньях и пнях, пошел вдоль нее, похлопывая ладонью по чуточку влажной, старательно отполированной поверхности. Такой камень попадался и на Тихри, говорили, что берут его в неведомо где расположенных Медных Горах; раза два Харр видал вырезанные из него нагрудные знаки, один раз — чашу, по чтобы стены из него класть — о таком и мечтать было немыслимо. Но — вот она, стена, да еще и без единой трещинки, и узор прожилистый, витиеватый, точно нарисованный. Дивно.

Так, дивясь, и добрался он до ворот. Видно, никогда они не запирались — даже створки не были навешаны — а представляли собой две прямоугольные прорези в степе; первая, узкая и высокая, была увенчана золотой короной, сопряженной из тонких обручей со звездою на тоненьком шпиле, вторая была пошире, и над нею в таком же широком окне безмолвно застыл громадный колокол. Два золотых рога с широкими четырехугольными основаниями и загнутыми в разные стороны концами поразили его еще вчера, когда он разглядывал все это сверху.

Харр покрутил головой, не переставая изумляться обилию золота и бесценного камня, потом поддернул перевязь с мечом и шагнул в проем под сверкающей короной.

И тут же дорогу ему заступили двое. Он сразу понял, что эти — не чета прежним неумехам, а люди служивые и обученные, что видно по одинаковым прямоугольным щитам, зеленым кольчугам и плетеным круглым шапкам. Да и щиты‑то были сплетены… Тут у него аж челюсть отвисла: и кольчуги, и голенища сапог — все было сплетено из узких полос того же зелено–узорчатого камня. Только двигались стражники так легко, словно камень был невесом, точно лист древесный. Ворожбой, что ли, камень мягчили?..

Пока он прикрывал рот и старался согнать с лица глуповато–восторженную ухмылку — в том‑то ведь и радость странствий, чтобы поболее чудес повидать на коротком веку! — один из стражников бесцеремонно ткнул его в живот рукоятью короткого меча, как бы веля отступить; другой, не тратя лишних слов, большим пальцем указал на соседний вход. Харр только руками развел — не знал обычая, так что не обижаюсь, да и вы за обиду не сочтите. Сам же, отступая влево, откинул полу кафтана, где за поясом был припрятан джасперянский нож. Если придется биться с двумя противниками, то неплохо, чтобы обе руки были оборужены, спасибо, Флейж научил. А что драться придется, он не сомневался — пока он шаг влево делал, те оба, как пить дать, мечи свои куцеклювые изготовили…

А ничего подобного. Когда он ступил в подколокольные врата, оба воина стояли, обернувшись к нему спиною, и вполголоса перебрасывались шуточками еще с тремя товарищами, почти неотличимыми от них в своих плетеных доспехах. Те и совсем небрежно службу правили: сидели на земле, прислонясь к нагретой солнцем стене.

— Эй, ты, закоптелый, — дружелюбно бросил один из сидевших, и Харр понял, что обращаются к нему. — Где щит‑то потерял?

Он повернул голову — небрежно, но не заносчиво:

— Пропил! — и лучезарно улыбнулся.

Все пятеро с готовностью заржали — сразу видно, служба была тягомотная, радовались любому поводу.

— Ты поглядывай, — посоветовал тот, что стоял ближе, — а то тебя любой встречный с ног сшибет!

— А ты попробуй, — предложил Харр.

— Хо! — возликовал потенциальный противник, передавая свой щит товарищу.

Какой‑то миг Харр еще сомневался — а не включить ли, как его учили, волшебные кнопки на голенищах, отчего его роскошные серебристо–белые сапоги намертво припаялись бы к земле. Но, внимательно приглядевшись к стражнику, передумал: да, здешние жидковаты будут на удар, вот па мечах — дело спорное, там может сказаться и увертливость, и скорость ударов. А на кулаках — нет, слабаки. Он расставил ноги, слегка ослабил колени. Стражник на тонких, как у журавля, ногах приплясывал, разогревая себя для удара.

— Давай, давай, — подманивая его пальцем, проговорил Харр.

Стражник извернулся и с коротким, хрипловатым выдохом шмякнул своего противника чуть пониже левого плеча. Плохой был удар, и слабый, и не туда.

Харр с сомнением скосился на свой кафтан — ткань выдержала, но нитки вышивки кое–где полопались, и шелковинки стали дыбом, как шерсть у рассерженного кота.

— Хочешь еще? — спросил он, приглаживая шелковистые лохмы.

Страж ворот отступил на пару шагов, упрямо мотнул головой и бросился на противника с разбега. Ударил под дых — то есть это он думал, что под дых; но под просторным, с чужого плеча одеянием не было заметно, что ноги у тихрианина все‑таки длиннее, а туловище — чуть короче, чем у здешних; кулак врезался в пряжку от пояса, так что Харр досадливо скривился, а стражник взвыл от боли.

— Ну как, еще? — Менестрель решил идти до конца.

— Э–э, будет! — крикнул один из тех, что так и сидели, не отрывая задниц от утоптанной земли. — Теперь ты его.

Понятно. Развлекаться за чужой счет, так по полной программе.

Горе–вояка стал напротив Харра, тоже расставив ноги и чуть приседая.

— Щит‑то возьми, — посоветовал Харр. — Прикройся.

Он даже не целился — резким движением выбросил вперед громадную тяжелую ногу в литом сапоге, щит гулко кракнул, но ни треска, ни звона не последовало. Страж, отлетевший к стене, прямо на руки сидевших товарищей, очумело тряс головой. Харр почесал бровь, прикидывая, не придется ли драться уже по–настоящему. Но нет, на него глядели с уважением, но без злобы.

— Щиты у вас добрые, — проговорил он примирительно.

— А как же! Только ты без своего‑то нашему аманту на глаза не попадайся, — дружески посоветовали ему вслед.

Да уж, придется постараться.

Он шел по городу, отыскивая базар. Другому, может, без единой монетки против торговых рядов и делать было бы нечего, но Харр ухитрялся так заговаривать зубы торгашам, что давали ему даром. Однако он обходил дом за домом, а ничего похожего на рынок не встречалось. Да и сами дома — название одно! Стены — не стены, решеточки резные, столбики, прорези; все тянется ввысь, а есть ли крыша — не понять. А за этим золоченым дырчатым фасадом — сплошная зелень, словно строили это не для житья людей, а для сбережения густолиственных кустов. Наружу, впрочем, ни одной веточки не высовывалось — подстрижено было гладко, вровень со стеной. И только углядев неширокий лаз — ему самому бы пришлось чуть не вдвое сгибаться, — Харр понял, что истинное жилище — там, за лиственной завесой, недоступное постороннему взгляду.

Между тем становилось жарко. Город, расположенный в безветренной низине, был переполнен испарениями душистой листвы, питаемой, несомненно, обильными подземными источниками. Харр изнывал от жажды в плотном джасперянском одеянии, но на пути его не попадалось ни колодца, ни источника, а узкие извилистые проходы между домами, казалось, были залиты теплым, невидимым глазу киселем. Поэтому, когда ноги вынесли его на открытую площадь, менестрель обрадовался уже хотя бы тому, что удалось вздохнуть полной грудью.

Но то, что он увидел, заставило его тут же забыть о зное и жажде. И прежде всего был звук — глухой храп, который мог вырываться только из стиснутой пасти неведомого чудовища. А оно, похоже, обитало в круглой загородке — невысокой, но весьма прочной, так как была сооружена из вкопанных в землю бревен, соединенных все теми же зеленокаменными перилами. Четыре стражника томились возле загородки, нерешительно переступая с ноги на ногу, и еще сколько‑то полуголых рабов в травяных лапотках сидели тут же на корточках, кто с ведром, кто с лоханью. Все были, похоже, при деле, а вот зрителей праздных не наблюдалось — значит, здесь не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но Харр, с неудержимой силой влекомый ко всему, еще не виданному, естественно, направился прямо к загородке, рассудив, что ежели перила так низки — всего по пояс — то, стало быть, зверь там или пленен и прикован цепью, либо ползуч, но не прыгуч.

Но посередине зеленой — естественно, узорчато–каменной — площадки виднелся только дырявый шатер, прикрывавший яму с водой. Из воды торчал кончик бурого пупырчатого хвоста. Хвост нервно дергался то вправо, то влево — так рассерженные горбатые коты хлещут себя по бокам перед тем, как прыгнуть. И только тут Харр заметил по ту сторону шатра еще одного человека. Прямо на голое тело была надета плетеная безрукавка, но не сплошная, а с дырьями; сапоги высоченные, аж до самого паха, короткими ремешками пристегивались к поясу, а на руки тоже было что‑то надето — вроде чулок. Трудно было сказать, воин это или слуга при зверинце, но уж если полез к зверю неведомому, но страшному, то значит, человек подневольный.

Из глубины шатра снова донесся храп — похоже, тот, в безрукавке, дразнил чудовище палкой. Хвост задергался с удвоенной силой, клок ткани с треском отлетел в сторону, и стала видна пара коротких чешуйчатых лап, топтавшихся в мелкой воде. Хвост вдруг изогнулся, напрягся и замер.

— Эй, осторожно! — крикнул Харр. — Сейчас кинется!..

Но кинулись, как ни странно, на него. Два стража, прыгнув, повисли на его плечах, пригибая книзу и оттаскивая от перил. Видно, тот, кто находился внутри загородки, был обречен, и помогать ему не следовало. Харр даже не успел разглядеть его лицо, но по ловким движениям мог предположить, что тот еще не стар, скор на удар и бесстрашен. Чтоб такой да зазря погиб — на это у странствующего рыцаря глаза не глядят!

Он развернулся, пытаясь стряхнуть с себя нападающих, по те были злобны и цепки; у того, что справа, уже со взвизгом вылетел из ножен куцый меч. Харр резко присел, запрокидываясь на спину, и в стремительном кувырке успел приложить тяжеленным сапогом одного, а затем его же собственным щитом притиснуть другого так, что у того хрустнуло плечо. С этими было покончено. Он подхватил выпавший из рук стражника меч и, размахнувшись, швырнул его рукояткой вперед — “Держи!” — одновременно перемахивая через перила, благо длинные ноги позволяли сделать это без малейшего затруднения. И вовремя: чудище, метавшееся по загону, мчалось прямо на него, набирая скорость. Харр отпрыгнул — зверюга не обратил на него ни малейшего внимания, по перед самой оградой вдруг развернулся, и массивный хвост с невероятной силой хлестнул по столбикам, подпиравшим перила. Раздался хруст, и Харр понял, что сейчас страшилище попытается протиснуться в образовавшийся пролом.

Он даже не успел по–настоящему испугаться; в сущности, он и разглядеть‑то это чудо–юдо не смог как следует — в глаза бросилась длинная бугристая спина, мощные, развернутые в стороны передние лапы и еще несколько пар маленьких ножек, стремительно семенящих под тяжелым хвостом; под узкой, приподнятой кверху мордой висел, как мешок, переполненный зоб. Мгновенно сориентировавшись, он понял, что морда зверя вклинилась между частыми бревнами, и развернуться, чтобы достать его зубами, страшилищу не удастся. И тогда он прыгнул на шишковатую спину и всей тяжестью своего тела придавил зверя к земле. Шкура, между прочим, оказалась плотной и упругой, как поверхность шляпки гриба. Да, но что же дальше‑то?..

Тот, кого он с таким проворством спасал, между тем не торопился. Четко впечатывая шаги в каменный настил, подошел и стал рядом. Харр повернул голову — на него глядело властное смуглое лицо в черной окаемке волос; мало того что они росли гладеньким треугольничком вверх от горбинки на середине носа — усы, точно таким же зеркальным мыском спускавшиеся к бородке и почти скрывавшие тонкий надменный рот, плавно переливались в опушку вокруг щек и, пряча уши, оставляли с каждой стороны лица лишь по овальному светлому пятну; поглядеть бы издали — точно два боба рядышком. Но не смешно. Диковато.

— Держишь? — гулким, как удар по щиту, голосом произнес подошедший. — Ну–ну, держи.

Он швырнул меч за перила (как показалось Харру, чуть ли не гадливо) и, перегнувшись, через них, поднял с земли что‑то причудливое, бело–золотое. Менестрель с удивлением понял, что это маленький рокотан, у которого золоченые рога торчали не вверх, а изящно закапчивались округлыми завитками. Диковинный музыкант приладил рокотан на плече и тронул струны.

Харр обомлел: никогда в жизни он не слышал ничего подобного. Рокотан издавал нежные, воркующие^звуки, которые сливались в жалобное пение — так плачут разлученные, так поминают умерших младенцев, так стонут проданные молодые рабыни… Харр почувствовал, как по спине зверя прошла волна дрожи, и чудище осело брюхом на землю, точно растекаясь в блаженной истоме. Харр и сам был готов прижаться щекой к бугристой, шкуре, но легкий удар сапогом в бок заставил его поднять голову: лицо музыканта было напряженным, безжалостным, что никак не вязалось с мурлыкающими сладкими звуками, выпархивающими из‑под его пальцев. Короткое, повелительное движение подбородком снизу вверх — это понятно: “Вставай!” Харр поднялся. “Оттаскивай за хвост”, — раздался едва различимый свистящий шепот. Харр безропотно выполнил приказ, и чудище, оберегая собственное брюхо, как‑то безотчетно засеменило крошечными подхвостными лапками; передние, издавая скрежещущий звук, бессильно тащились по камню, не оставляя, впрочем, на нем никаких царапин. Харр, немилосердно потея от натуги, дотащил зверя до самого шатра–навеса и глянул на музыканта — не хватит ли? Тот кивнул, опять же еле слышно прошипел: “Вали отсюда!”

Вторичного приглашения не потребовалось — Харр птицей перемахнул через перила. Дыра, пробитая хвостом чудища, уже была надежно загорожена щитами, и сейчас рабы в постукивающих каменных лапотках заводили зверю под морду широкую бадью, подвешенную на тонком шесте. Музыка зазвучала еще громче; рокотанщик, приблизившись к самой морде, исторгал из нехитрого инструмента звуки столь жалостливые и надрывные, что даже чудище не выдержало — задрало голову кверху, и из глаз его покатились крупные желтоватые слезы. Быстрым движением ноги хозяин зверя подпихнул бадью прямо ему под пульсирующий зоб; потом резко оборвал мелодию и, наклонившись туда, где могли быть ушные отверстия, дурным голосом заорал:

— Йо–йо–йо–и-ааа!!!

Зверь подпрыгнул на месте, оттолкнувшись от камня всеми своими лапами, изогнул хребет и, разинув пасть, с оглушительным рыком блеванул прямо в бадью.

Рабы мгновенно ее оттащили.

— Травы! — зычно крикнул истязатель многоногого любителя музыки, но рабы уже перекидывали поближе к драконьей морде аккуратно увязанные снопики сочной зелени. Человек бесстрашно повернулся к чудовищу задом и, подойдя к перилам, неторопливо выбрался из загона. Как нечто само собой разумеющееся, протянул Харру руку в странном чулке, из которого торчали только пальцы.

— Ну! — сказал он. — Стаскивай.

Харр заломил бровь — ведь так, глядишь, и до сапог дойдет.

— Прислуживать не приучен, — проговорил он спокойно.

Подбежали рабы, привычно освободили своего повелителя от куцей кольчуги и наручных чехлов. Да, теперь стало видно, что это — совсем не подневольный слуга в зверинце. Обнаженное до пояса тело перетягивал широкий ремень с золочеными бляхами, соразмерные мускулы поигрывали под холеной кожей. Если с этим биться, то уж не шутя. Хотя — это смотря по тому, какой у него меч.

— Так уж никому и не прислуживал? — нараспев проговорил полуголый.

— Токмо девам прекрасным.

— А вот это зря.

Глаза цвета темного пива, в которых порой означался металлический просверк, цепко оглядывали по–Харраду, словно пытались что‑то отыскать. Наконец остановились на укрытом в ножнах мече. Эфес с затейливой насечкой и громадным самоцветом вместо шишечки говорил о том, что оружие не простое. Значит, не прост и хозяин.

— Ты кто? — вопрос был прямолинеен донельзя.

— Странствующий рыцарь. Харр по–Харрада с дороги Аннихитры Полуглавого, — ответ был исполнен достоинства — следовало держать марку. — И на пирах пою.

— Рыцарь… — задумчиво повторил вопрошавший. — Никогда не слыхал такого имени.

Он щелкнул пальцами, и тотчас ему был подан небольшой кожаный мешочек с перевязкой. Распустив шнурок, он вытряхнул на ладонь несколько зеленокаменных плюшек с тисненым звездчатым знаком.

— Приходи завтра, — проговорил он, подавая монеты по–Харраде. — Я тебе сам щит выберу.

— А я, господин, к тебе пока не нанимался, — еще спокойнее, чем прежде, отвечал странствующий рыцарь, пряча, однако, в карман кафтана то, что здесь, как он уже догадался, заменяло тихрианский жемчуг

— Все равно приходи, — небрежно кинул через плечо хозяин чудовища, нисколько не сомневаясь, что этих слов будет достаточно: придет.

И неспешно, даже чуточку вразвалку направился к высоченному — человек пять друг на друга станут, и то до крыши не дотянутся — дому, обставленному подпорными столбами. Столбы были испещрены причудливым тиснением — узоры да заклинания, так ведь только клинки дорогого оружия чеканят. Наверху, вдоль края крыши, виднелись зеленые идолы из того же узорчатого камня… Опершись на столб, он обернулся.

— Только ты тут петь не вздумай! — крикнул он Харру и исчез в плотной зелени, заполнявшей дом.

Менестрель только пожал плечами: ишь ты, не вздумай! Оттого он и бегал от одной дороги до другой, чтобы им вот так не командовали.

Обойдя кругом дом с идолами, он увидал другой, почти такой же, только у того вдоль крыши стояли кадушки с невиданными цветами. А возле стены, кажется, было то, что он так долго и безуспешно искал — молчаливый рядок людей, присевших прямо на землю, с различной утварью и снедью, демонстративно разложенной на коленях. Харр двинулся к ним, потирая руки и издали уже приглядываясь к жирной куцекрылой птице, сонно покоящейся в чьем‑то подоле. Подойдя, решил не торговаться, а потому сразу ухватил пришедшуюся по сердцу дичинку за связанные лапы:

— За сколько отдашь?

Владелица птицы ойкнула, обморочно закатила глаза и, упав на бок, поползла в сторону. Те, что были поблизости, тоже начали расползаться, укрывая руками и подолами свой товар.

— Да заплачу я!.. — начал было Харр, нашаривая в кармане побрякивающие кругляшки, и тут из‑за колонн вылетела стража — один, два… Четверо. Бросились молча, как хорошо обученные псы.

— Цыц, вы! — крикнул Харр, подымая, как дубину, меч в жестких ножнах. — Не поняли, что ли — покупаю я? Не понахалке…

Нет, не поняли, пока одного не приложил ножнами по голове, а другого не отбросил строфионьим ударом обратно меж витых столбов, аж зелень захрустела. Двое других заверещали, по всей видимости, призывая подмогу. Харр вздохнул — ну что за город, и драться‑то по–настоящему не умеют, а нарываются на кулак на каждом шагу. Но из‑за угла высыпало уже около десятка, и непонятно, чем бы закончилось дело, если бы не раздался звонкий девичий крик:

— Стойте! Именем Стенного, Лесового и Ручьевого, стойте!

Все замерли, как стояли. Харр тихонечко повернул голову — надо же, Мади! Никогда бы не подумал, что у нее может прорезаться такой повелительный, прямо‑таки княжеский голос!

— Это чужеземец, — проговорила она, подходя ближе и придерживая за руку белокурого голыша в плетеных лазурного цвета лапотках и таком же ошейничке. — Он не знал, что это — данники аманта. Но он на службе… ты ведь получил место стража лихолетья, господин?

— Естественно. И не токмо место, но и жалованье. — Для пущей убедительности он побрякал каменными монетками.

— Любой, кто скрестит с ним оружие, оскорбит стенового аманта!

Воинов как ветром сдуло. Харр наклонился к девушке сейчас она ему показалась еще более хрупкой и маленькой, чем тогда, в лесу, и только тут заметил, что она дрожит.

— Да ты что, испугалась?

Она даже не кивнула — захлопала ресницами.

— За меня? Вот дурочка. Да я бы их…

Но тут она подняла на него лицо, и он поперхнулся.

В лесу он ее и не разглядел, да и Махида его сразу приворожила. Но тут первое, что пришло ему в голову, — это то, сколько же раз в своих странствиях он дивился чему‑то невиданно безобразному, до тошноты омерзительному. А вот красе невиданной — раз–два, и обчелся. Сейчас впору было загибать еще один палец.

Его поразила даже не та торжественная, благоговейная плавность, с которой некий творец начертал на песке судьбы контуры этого лица; его привела в изумление непреходящая светоносность ее спокойного полудетского лика, и попадись сейчас Харру тот лихолетец, что порешил вчера ее подругу — подвесил бы за причинное место за одно только то, что затуманил ужасом эти черты.

А вторая его мысль была та, что достанься она ему самому по жребию или на выкуп — посадил бы в светлый угол и любовался от одного дыма до другого…

А вот третья мысль была: все‑таки на широкую лавку да под щекотную гукову шкурку заваливался бы он не с ней, а с Махидой.

На погляд была девка рождена — не для сладких утех.

— Ладно ты их разогнала, — не зная, что дальше сказать, буркнул он. — Ишь, все косточки на кулаках ободрал — с утра прикладываюсь.

Она тихонько засмеялась, как зажурчала:

— Меня слушают, потому что Иоффа чтят. Мастер он, один на все Многоступенье. А сейчас ступай домой, господин, Махида тебе руки травой–утишьем обвяжет, а я ввечеру зайду, снеди принесу — с Иоффом за большой рокотан рассчитались, в кладовушке повернуться негде.

Говорила она степенно, как взрослая хозяйка большого дома, а сама‑то — от горшка два вершка, едва ему по грудь. Балахончик белый, праздничный, перепоясан ленточкой алой, как и на сандалиях. В таком наряде‑то не больно в кладовушку сунешься. Не иначе полон дом челяди. А дед‑то, небось, скареда, даже на бусы дешевенькие не расщедрился. На внучке — и на том ожерелок плетеный. Видно, не умеет девонька просить, не чета Махиде…

Он нащупал в кармане ракушечную нитку, покрутил в пальцах. Потом решил — негоже принародно‑то.

— Я пойду, господин, поклонюсь лесовому аманту, — она еще раз озарилась улыбкой, скользнула мимо него и канула в упругую лиственную завесу, несомненно служившую дверью в этот диковинный золоченый дом.

Ну домой, так домой. Он двинулся обратно, ведомый шестым чувством прирожденного странника — бессознательно повторять уже пройденную дорогу, притом все равно в какой конец. Выбрался за ворота — стражи погоготали, приветствуя, но лениво; Харр бросил им монету, на выпивку — удивились. Но обратно, в лабиринт застенного стойбища, что‑то не тянуло… А куда? Дорога сворачивала направо, чтобы долгими извивами лепиться вдоль скального обрыва, на верхнем уступе которого кучерявился вчерашний лес. Туда брести по полуденной жаре его как‑то не потянуло. Он перевел взгляд левее — ясная речушка бежала вдоль крутого склона, облизывая его ледяными язычками. В одном месте она расступалась крошечным, но глубоким озерцом (вчера он измерил‑таки эту глубину). Над этим местом болталась висячая лестница с редкими гибкими перекладинами. Здесь они с Махидой спустились вчера — как она и посулила ему, “по воздуху”. Сперва он даже не поверил, выдержит ли двоих ненадежная снасть; ничего, и не заскрипела. Махида соскользнула проворно, на конце раскачалась и прыгнула на песчаный бережок — сразу видно, не в первый раз. И не в десятый. А он лез, зажмурившись, и когда сапог не нащупал следующей перекладины, руки разжал и, естественно, плюхнулся в воду. Оно, конечно, безопасно, не разобьешься, но в другой раз он твердо решил предпочесть окольный путь по петляющей дороге.

Ну а сейчас карабкаться наверх на такую крутизну и думать было нечего — тяжел, неуклюж. Да что в лесу взять? Ягод разве.

А вот речушки, даже малые, кормили его не раз.

Он двинулся влево, уходя от шумного и пованивавшего околья, и очень скоро очутился в кустарниковых зарослях, куда не проникал ни один ветерок, и тем не менее крупные листья непрерывно шелестели, тревожимые стаями мелких птиц и неугомонных разноцветных стрекоз, молчаливых в городе, но тут пронизывающих всю долину ручья прерывистыми нитями разноголосого стрекота. В одном месте из кустов выныривала тропинка и, юркнув к воде, упиралась в плоский камень. Харр забрался на него, пригляделся — вода была прозрачна, но на чистом дне не виднелось ничего съедобного, ни рыбки, ни ракушки. Пришлось, продолжить путь, и наконец‑то внезапно открывшаяся тенистая заводь, полная коряг и тростника, посулила ему добычу. Он влез по колено в воду, изготовил меч острием вниз и стал ждать, когда подводные обитатели уймут тревогу, рожденную его шагами.

Над водой растекался зной, и вездесущие твари, приносящие радость — как там их, ширли–мырли, что ли? — сновали над водой, временами щекотно присаживаясь ему то на плечо, а то и на нос. А, чтоб вас…

Он взмахнул правой, свободной рукой и ловко сшиб приставучую букаху, так что она шлепнулась в воду. И тут же из‑под коряги высунулось тупая рыбья башка. Ага, цель имеется. Он цапнул за крылышки еще одну стрекозу, на свою беду присевшую на рукав, и, слегка придавив, отправил туда же. Усатая рыбина, сторожко подрагивая плавничками, высунулась из своего укрытия почти наполовину. И тогда, решив дальше не испытывать рыбьего терпения, Харр ударил мечом, словно острогой. Острое лезвие прошило хрустящую плоть и ушло в песчаное дно, не давая бьющейся добыче сорваться; он ударил по голове сапогом и потащил разом притихшую рыбину из воды, радуясь ее тяжести и желая одного — чтобы оказалась съедобной. Срезал лозу, очистил ее от листьев и продел под жабры. Теперь можно было возвращаться, и он двинулся назад, безотчетно радуясь не столько счастливому улову, сколько тому, что все вернулось в привычную колею. Ему и жилось, и дышалось, и ловилось точно так же, как на любой из дорог его родимой Тихри, делла–уэлла Тихри; и у него снова был дом, где он мог прикрыть глаза и расплести косички бровей, не опасаясь, что в темноте ему подсунут под бок острый нож или злокусачую хамею; и девка была, с лица диковатая, но зато в плечах широкая, как строфиоивя степь, и животом плескучая, и длинными, охватистыми ногами желанная…

А еще у него была дорога, по которой он волен был уйти от всего этого — хоть сегодня, хоть через четыре преджизни. Но пока не тянуло.

Он развернулся и пошел назад, по собственным следам, немного дивясь, что громадная рыбина вроде бы непомерно легка. Хвост волочился по земле и временами шлепал его по сапогам, которые, слава солнышку нездешнему, под которым их тачали, не промокали ни при каких обстоятельствах — для путника просто клад. И за этими шлепками да хрустом кустов не сразу услыхал, как кто‑то временами тихонько побрякивает — так звенят на караванных плясуньях наушные кольца. Брякнет и долго–долго подпевает блеющим голоском. Харр затаился, вытягивая шею и примериваясь к просвету меж двух зеленых ветвей, хотя по–настоящему затаиться было просто невозможно: за шиворот так и лезли проклятущие пирли.

Между тем источник странных звуков оказался совсем недалеко: на плоском камне, с которого совсем недавно Харр разглядывал мелкопесчаное дно, сидел на корточках жирнозадый юнец с отечным лицом; пристроив на колене однострунный рокотан, он время от времени бил по струне серебряной палочкой и принимался нудно бормотать, изредка повышая голос. Делал это он с явным отвращением. Затем начал кидать в воду какой‑то мусор — клочки шерсти, цветы мятые, перья. Вода быстренько принимала всю эту скверность и утаскивала под берег, подальше от глаз людских. Набормотавшись и опустошив мешок со всяких сором, ручьевый гость поцеловал свою руку, а затем сунул ее в воду, как бы дарствуя речным струям слюнявый свой поцелуй. Покряхтывая, поднялся во весь рост, задрал хламиду и в довершение всех трудов облагодетельствовал чистый источник ленивой желтоватой капелью.

Вот этого Харр уж никак потерпеть не смог.

— Ах ты, паршивец! — завопил он, подымаясь из кустов и имея твердое намерение попробовать прибрежную лозу на так кстати обнажившейся заднице.

Но не пришлось. Точно дикие гуки–куки, повыпрыгивали невесть откуда лихие отроки, в воинский возраст, однако, еще не вышедшие. Повисли на плечах, злобно тыча кулачками куда ни попадя. С такими биться было совсем невместно, поэтому пришлось положить рыбину на уже опустевший камешек и покидать их одного за другим в холодную речушку, благо любому из них было там не более чем до пупа. Но, поскольку ни учить их вежливому обхождению, ни просто ждать, пока они выберутся на берег, желания у него не было, то подхватил он свой улов и нырнул снова в густую прибрежную зелень, мечтая только о том, чтобы добраться до махидиного двора, затвориться там покрепче и чтобы хоть сегодня драк более ни‑ка–ких. Вот так.

Но на круглом дворике, к которому он так целеустремленно продирался сквозь царапучие кусты, его ожидал сюрприз в виде испуганных махидиных глаз и еще доброго молодца, красноречиво подтягивающего штаны. Харр вздохнул, перехватил рыбину под жабры и со всего размаха попотчевал сластолюбивого гостя по уху хлестким чешуйчатым хвостом, молодец, даже не ойкнув, выкатился вон; Махида кинулась за ним, опасаясь выволочки. Харр перехватил ее поперек живота:

— Не боись, тебя не буду. Намахался за сегодня, надоело. Но покуда я тут, чтоб более пи единого жеребчика на твоей травке не паслось. Зарубила у себя на носу?

Она закивала так поспешно, что Харр понял: обманет. Но повторять дважды не любил, да и правило держал: девок добром привораживать, не кулаками. Хотя некоторые того стоили.

Он нашарил ракушечную нитку, подал Махиде:

— А это тебе за первую ночь, ладушка. А вот и на прокорм.

Она проворно цапнула и бусы, и монетки, залебезила:

— Да разве ж я знала, господин мой, что будешь ты столь удачлив… Я же тебе на кусок лакомый старалась…

— Не ври, — оборвал он. — И не будем больше об этом. Дай‑ка я разуюсь, больно жарко.

Она уже хлопотала, разложив рыбу на широком глянцевитом листе.

— Да, вот еще: отруби кусок от хвоста, да спеси бабке, что бусы вяжет. Я ей посулил.

— Жирно будет! — Махида уже вернулась к хозяйскому топу. — С нее и головы хватит, все равно она одну жижу пьет, тем и живет.

— Тебе виднее, только не позабудь!

Он, шлепая по утоптанному полу, забрался в хижину, повалился на низкое многогрешное ложе и блаженно задрал босые ноги. Со двора потянуло ухой с духмяными травами.

Харр медленно проваливался в зыбкую дремотную трясину — ночью‑то не больно много удалось от сна урвать. Вот сейчас придет Мади, и четыре проворные женские руки накроют хоть на дворе, хоть тут же, возле постели… А ежели здесь еще и брагу умеют варить, то Махида слетает, добудет…

Пушистая вечерняя пирлипель уселась ему на босую ногу, защекотала. Но он этого уже не почувствовал.

III. Судьба любой земли

Из сна он выскочил толчком, как из ледяной воды. И зря: это был лишь взволнованный голосок Мади:

— Поймали! Своим дружкам нахвастал и в Двоеручье подался, так его на тропе и догнали. Завтра суд.

Харр блаженно потянулся, потом пружинисто вскочил и, как был, босой, в одних штанах, выпрыгнул на дворик. Мади почему‑то ойкнула и тут же прикрыла рот рукой:

— Разбудила я тебя, господин мой?

— И оч–чень кстати, — он повел носом, удостоверяясь в том, что уха поспела. — Только что вы меня все “господин, господин”… Не смерды же, в самом деле. Зовусь я Харр по–Харрада. А ну‑ка, хором!

— Гхаррпогхарра… — неуверенно повторила одна Махида.

Харр поморщился — выговор у нее был с придыханием, как у самого серого простонародья.

— Ладно, зовите просто Гарпогар, я откликнусь, — он повел плечами, все еще не отойдя от дурманного, как всегда перед ночью, сна.

Мади, глядевшая на него широко раскрытыми золотыми глазами, вдруг вспыхнула и потупилась.

— А ты что? Напугал я тебя, страшен–череп, да?

— Не страшен, господин мой Гарпогар, а что черен, то ведь все вы там, в безводных степях, таковы, только сюда к нам редко кто из ваших добирается.

— Так что ж глаза такие круглые делаешь?

— Все не могу разгадать, что за тайна в тебе… Что‑то вертится на уме, а припомнить не могу.

Харр мысленно вернулся к загону с чудовищем — тот, в плетеной безрукавке, тоже глядел на него, точно пытаясь что‑то припомнить.

— Ну, когда надумаешь — скажешь, — он помрачнел, потому что на ум пришло предположение: эта тоже к его бусам дареным приглядывается. И зря. Сейчас все, что было с ним на далекой земле–Джаспере, казалось улетевшим сном, от которого остались, правда, сапоги с камзолом, меч да вот стекляшки эти. Одежу он скидывал, меч возле себя клал, а вот с бусами не расставался, были они всегда теплыми, как добрая память.

— Я тут утречком одного спасал от зверюги хвостатого, страшенного, — проговорил он, принимая от Махиды полную чашу ухи, — так тот тоже на меня все пялился. А потом на службу к себе приманивал. Да я… Эй, Махида, да что это ты стол только на двоих накрыла?

Махида уселась напротив, аккуратно держа на коленях чашу на чисто выскобленном подчашнике, а Мади все вынимала из плетеной кошелки глиняные кувшинчики, продолговатые караваи, связки сушеных плодов.

— А чего ее кормить? У нее каждый день стол накрыт, и без всяких трудов!

В голосе Махиды прорвалась такая полновесная зависть, что Харр внутренне поежился — ох и обидела она, поди, младшую подруженьку!

Но Мади и бровью не повела. Харр выудил из своей чаши кусок порозовее, на подчашнике подал девушке:

— На‑ка, присядь да повечеряй с нами, а то мне кусок в горло не лезет.

— Я не затем пришла, господин мой Гарпогар, — она остановила его таким сдержанным и в то же время исполненным достоинства жестом, что ему стало ясно: такую не обидишь. — Мне послушать тебя дорого. Скажи, уж не аманта ли стенового ты утром спасать решился?

— А я и сам не знаю. Волосья у него черные на лице вот такими ободьями. А ты почему решила, что это амант?

— Ну, во–первых, у тебя на сапог зеленище капнуло, а его лишь на одном придворье добывают; во–вторых, за тобою пирлипель летела светло–серая, а они там обитают, где глина серая сложена, — значит, у того же стенового. И потом, Махида тебе ни одной монетки не дала бы — так какими деньгами ты расплачиваться собирался? Выходит, все тот же стеновой тебя наделил.

— Она у нас больно умная, — вставила Махида, на сей раз уже с малой толикой зависти.

Да уж. Он хотел было заметить, что чересчур большой ум девку не красит, но воздержался, а вместо этого почему‑то принялся хвастливо рассказывать, как сел на бугорчатую спину страшилища, а потом еще и тянул его за хвост. Подружки ахали и хлопали ресницами.

— И как это тебе зверь–блёв ноги не перекусил? Такие сапоги даром пропали бы! — сокрушалась Махида.

— Я б ему перекусил! А зачем его, гада такого, вообще кормить–держать?

— Как зачем? А откуда тогда зеленище брать? Амантовы телесы что угодно помажут — хоть мису глиняную, хоть кирпич настенный, хоть лапоток лыковый — и как зеленище засохнет, так уж ни разбить, ни проткнуть, ни разорвать. Только руки сразу в трех водах отмочить надобно, а то зеленище в глубь живой плоти прорастет, потом с мясом вырезать придется. Вот завтра убивца к окаменью присудят, так всего с ног до головы и обмажут.

Харр вспомнил скрюченные фигуры на крыше амантова дома и, не скрываясь, содрогнулся:

— Одного не пойму: как же тогда такого живодера столь ласковым словом называют — амант?

— Так он и есть ласковый, когда стену нашу неприступную холит–гладит, трещинки высматривает, песни ей поет воинственные, чтоб стояла прямо и гордо, чтоб ни перед каким врагом не расступилась, не рассыпалась. Каждый день на рассвете он ее с рокотаном обходит, во сне одну ее видит, женой любимой называет…

— Ну вот видишь, — обернулся он к Махиде, — я ж тебе говорил — я тебе амант и есть.

На сей раз она не испугалась, а просто возмутилась:

— Да как же можно не понять, господин мой? Ты меня просто трахаешь за бусы ракушечные, за монетки зелененые. И вся недолга.

Так с ним еще никто не разговаривал. Он покосился на Мади — та деликатно обсасывала рыбью косточку.

— Ну, со стеною ясно, — сказал он, протягивая Махиде чашу за второй порцией, — а какое вы‑то имеете к нему отношение?

— А никакого, — удивилась Махида. — Разве я не говорила тебе, что мы состоим в подных у лесового амаита?

— Ага, припомнил, значит, вы вместе с ним лесу молитесь?

Девушки изумленно переглянулись.

— Лес — амантов вседержитель, — наставительно, как, наверное, поучала младшего братишку, проговорила Мади. — У нас каждый имеет своего бога, по вольному выбору.

От непомерного удивления он закрыл рот, не успев вынуть из него чашечку–хлебалку. Зубы лязгнули по костяной ручке.

— Во сдурел народ! А не жирно ли это будет — каждому по богу?

Подружки одинаково поджали губы.

— Да ладно обижаться‑то! Я спрашиваю, потому как па нашей земле все по–иному.

Но рассказывать о своей земле не хотелось — наговорился, напелся он за чужими столами, а сейчас вдруг ощутил блаженное довольство именно оттого, что сидел он господином, а два девичьих голоска журчали, услаждая его слух.

Вы давайте рассказывайте!

— У меня бог коровой, — сказала Махида, — я как по лесу иду — за корой приглядываю. Где трещина, дырочка — глину возьму, замажу. Зато всегда знаю, где коры гладкой, длинноленточной взять, хоть на лапотки, хоть на кольчугу, хоть двор оплести. А у Мади вон — пуховой, что птенцов новорожденных бережет. Ничего она с него не имеет, хотя каждый раз, в лес идючи, крошки со стола берет, чтоб возле гнезд рассыпать. Зато птиц в лесу — видимо–невидимо, потому как бог ее хорошо кормлен и оттого заботлив.

Харр хотел сказать, что птиц в лесу вдосталь, потому как пир лей этих приставучих — хоть сетью греби. Жирные. На таких пернатой твари откармливаться — лучше не надо.

Однако вспомнил про поджатые губки — промолчал.

— А ты сам‑то, господин мой Гарпогар, какому богу молишься? — робко спросила‑таки Мади.

— А никакому.

— Вот бедненький! — искренне вздохнула Махида.

Они, дуры–девки, еще жалеть его вздумали!

— Говорю ж я вам, в нашей земле все по–умному. Молятся те, кому положено, — солнцезаконники называются. Просят солнце не уходить за край земли… Да только зря глотки надрывают. А мы, люд простой, только радуемся ему, красному, добрым словом поминаем.

Махида слушала, только головой покачивала, точно он байку плел; Мади же впитывала его россказни жадно и недоверчиво, даже губы шевелились, как будто каждое его слово она пробовала на вкус.

— Я не обижу тебя недоверием, господин мой Гарпогар, — она подняла смуглый палец, на который тут же уселась рыжая пирлипель, — если спрошу: как же можно почитать за бога далекое солнце, если его нельзя ни погладить, ни приголубить, ни прислониться к нему… Как оно узнает, что ваши аманты его любят?

— А на какую такую радость его гладить, девка оно, что ли? Но кто видал землю ночную, бессолнечную, знает: нет жизни без него, светлого. Черной немочью, прозрачной, бестелесной покрывает небо землю, стеклом белым скованную. Ни травинки, ни деревца не зеленеет, ни одна тварь земная дыхом не дышит, только локки ледяные да джаяхуудлы волосатые, нелюдь смурая, от мороза лютого окоротясь, по сугробам ползают. Примерзают к земле тучи стоячие, пока их ураган–ледяная сечь от нее не оторвет да на дыбки не поставит стеной нерушимою. И нет силы, чтоб растопить ее, кроме лучей жарких солнышка весеннего…

— И долга ли такая ночь? — ежась от страха, спросила Мади.

Харр встряхнулся:

— Ах ты, строфион тебя заклюй, и не заметил, как увлекся, наболтал тут с три короба по привычке.

— Вот ежели б сейчас, милая, был по–нашему вечер, то утро наступило бы, когда у тебя за подол четверо внуков цеплялось бы.

Она быстро опустила голову — не поверила, значит. А он‑то ее за разумницу держал!

— Да ежели бы не солнышко ваше утлое, зеленушное, не шуметь бы вашему лесу; кабы не лучи палящие, стыть бы вашему ручью льдом неколотым; в холоду–ночи и стена ваша рассыпалась бы, потому как блевотина непотребная без солнца не высохла бы… Да что там говорить! Над всеми богами бог — светило ясное, так что все ваши остальные идолы — придумка никчемная, похерил бы я их на вашем месте.

Мади обвела широко раскрытыми глазами потемневший двор, почему‑то едва слышно прошептала:

— Крамольные речи держишь ты, господин мой Гарпогар, а пирлипели почему‑то не гневаются, светом не наливаются…

— Должно, дождь собирается, — предположила Махида, запрокидывая голову, чтобы оглядеть небо. — Вот они и жмутся ко мне под крышу, привыкли, что ее и градом не пробивает.

Она демонстративно зевнула — как показалось Харру, намекая подружке на то, что ей пора бы и честь знать.

Упоминание о дожде навело менестреля, против воли что‑то чересчур разговорившегося, на более практические мысли:

— Коли дождь–косохлест намечается, не худо бы подумать, чем согреться. Не разживешься ли; Махидушка, кувшинчиком чего покрепче, чем твоя ушица? Да к бабке загляни, голову рыбью снеси! А меня пока твоя подруженька развлечет…

Махида презрительно выпятила нижнюю губу, отчего не стала привлекательнее, а Мади спокойно заметила:

— Развлечь тебя я, господин мой, не сумею. На то у тебя Махида. Но если позволишь, спрошу тебя еще кое о чем.

— Красивая ты девка, ну прямо как писаная. А вот что настырная, так учти, мужики тебя за то любить не будут.

— Мне этого не надобно, господин мой.

И опять в ее голосе было столько неподдельной кротости, что Харр, кобель неисправимый, искренне ее пожалел — с таким нравом и в девках остаться недолго, скорбной нетелью весь свой век прокуковать.

— Да ладно уж, спрашивай, пока Махида нам кувшинчик промышлять будет.

— Ну–ну, чешите языки, — высокомерно обронила та, исчезая за дверной циновкой.

Харр взял себе на зарубку, что она слишком часто теряет почтение к нему, благородному рыцарю по–Харраде, и начинает обращаться с ним, как со своими завсегдатаями.

Мади приманила на руку слетевшую было рыжую пирль, и Харр, никогда не любивший насекомых тварей, весьма досаждавших ему на степных дорогах, невольно залюбовался переливами солнечно–рыжих крылышек, не перестававших меленько трепетать даже тогда, когда эта букаха опускалась на твердую поверхность. Ему никак не удавалось сосчитать, сколько же у нее крыльев: два или четыре. Просто дрожал маленький незлобивый огонек, и глядеть на него было и забавно, и чуточку тревожно.

— Скажи, господин мой, много странствовавший, всегда ли на твоей земле был только один бог? — спросила Мади тихо, но так серьезно, словно это не было праздным любопытством.

Харр задумчиво почесал волосатую грудь, так что тихохонько брякнули стеклянные бусы:

— Вообще‑то про это надо бы сибиллу какого‑нибудь попытать, они, дармоеды, долгонько живут… Но вроде поклонялись на разных дорогах где птицам, где зверью, где хлебу. Вон анделисовы пустыни, что для вещих птиц понастроены, с давних времен возле каждого города стоят. На Оцмаровой дороге ежели съедят какую‑нибудь дичинку, тут же колобок глиняный катают и втыкают в него косточки — жертва богу охоты и добычи. Светильники в прощальных воротах зажигают, стараются, чтоб ни один огонек не дрогнул — тогда ветряной бог до следующего стойбища ни смерча, ни урагана не нашлет. А вот на Лилилиеровой дороге еще недавно, говорят, на деревьях струны натягивали, чтобы листья, за них задевая, услаждали небо звуками причудливыми, за то и прозвали Лиля Князем Нежных Небес. Но только все равно выше солнца нет ничего па свете, оно — и бог, и причина, и сила всего сущего.

— Крепко ты веришь, господин мой…

— Та вера крепка, которой разум сопутствует, но это, обратно же, не женского ума дело.

Мади помолчала, потом проговорила — тихо, но убежденно:

— Я так не думаю, господин мой Гарпогар.

Харр глянул на нее с изумлением и вдруг почувствовал, что кого‑то она ему напоминает. Но слишком много женских лиц теснилось в его многогрешной памяти, чтобы вот так, с лета, припомнить — кого.

— Сколько дорог переходил, что вдоль, что поперек, — нигде не видывал, чтобы бабы с богами якшались. Дело женское — мужика привечать–ублажать да себя холить, обратно же ему на погляд. Вон Махиду хоть возьми: с лица, я б сказал… ну да не о том, а то еще наябедничаешь ей по бабьему вашему обычаю. Но ты сочти, на каждой руке у нее по пятку запястий, да на ногах по два, да вокруг ушей обвязки бисерные, на каждой косице шарик смоляной благовонный. Теперь на себя глянь: сирота непривеченная. Или дед твой скуп?

— Иофф не скуп, бережлив он и меня ни к чему не приневоливает. Только не любит, когда я к Махиде захаживаю.

— Ну, ясное дело — ты у нее женскому обряду научиться можешь. И поторапливайся, девонька, потому как хоть и глядеть на тебя любо–дорого, а ведь всякий мужик из вас двоих Махиду выберет. Помрет твой дед, и останешься ты одна, как перст.

Про нетель он уж промолчал, но она и без того вдруг понурилась и сжалась в комочек. Совсем как эта… как ее… младшенькая дочка островного королька–ведуна. Тоже бессчастная.

Острая жалость резанула его по сердцу. Он пригнул голову и стащил с себя ожерелье хрустальное, которое вдруг оказалось столь тесным, что едва–едва голова прошла — не хотело расставаться с хозяином, что ли?

— На‑ка, горемычная, — он протянул ей позванивающую нитку, сверкнувшую холодным изумрудным блеском в первом луче злой звезды, только что взошедшей над вечерним городом. — Носи, не кручинься.

Она глядела на него, широко раскрыв ясные свои глаза, как будто не понимала, о чем он говорит. Он покачал головой — ох и бестолковая! — и попытался сам надеть ей бусы на шею. Она замахала маленькими ручками и закурлыкала, как маленький журавлик–подлетыш — “урли–юрли, аорли–маорли…” На другом языке заговорила, что ли?

— Да не кобенься ты! — с досадой проговорил он, уже сожалея о своем благом порыве и опасаясь, что сейчас ворвется разъяренная Махида и перехватит подарок — с нее станется.

Ожерелье упало на смуглые плечики, засветилось по–княжески — все цвета радуги; рыженькая пирль, шарахнувшаяся было прочь от его рук, мгновенно присоседилась на крупной бусине и так яростно заработала крылышками, что по всей хижине шорох пошел. Широко раскрытые глаза Мади стали совсем круглыми, кровь бросилась ей в лицо, отчего оно стало сразу пунцовым; она отчаянно затрясла головой, закусив губы, точно повторяла про себя беззвучное “нет, нет, нет!”. А потом вскочила на ноги и резким движением сбросила с себя пирлипель, вошь свою летучую ненаглядную, отчего та мгновенно налилась жгучим светом; все остальные пирли, до того мирно приютившиеся по стенам да углам, из соединства с обиженным родичем тоже разом снялись со своих мест и превратились в маленькие мерцающие облачка, внутри каждого из которых холодно сияло живое ядрышко. Но Мади, не обращая внимания на это светлячковое сонмище, с исказившимся, как от боли, лицом рвала с себя ожерелье, но оно, вместо того чтобы рассыпаться по бусинам, вдруг разомкнулось, скользнуло вниз — не тяжко, как подобало бы звонкому стеклу, а покачиваясь в воздухе, как падает лист осенний отживший; коснувшись земли, оно — колокольцем вперед, точно змеиной головкой — по–сороконожьи побежало по утоптанному полу и, ткнувшись Харру в ноги, замерло, свернувшись кольцом. Пока Харр наклонялся к нему, Мади вылетела вон, сопровождаемая полчищем летучих огней.

— Ну дела, — пробормотал он, пробуя на разрыв замкнувшееся ожерелье — нет, держалось прочно, руками было не разъять. Покрутил головой, надел. За годы странствий он научился принимать чудеса как должное и не ломать себе голову над тем, что просто существует, и вся недолга.

Влетела Махида — с большим кувшином и разной снедью в подоле:

— Ты что это с моей Мадинькой сделал, охальник?

— Да ничего. Судьбу я ей предсказал незавидную, так она чуть свою пирлю–мырлю рыжую не прибила.

— Мади?! Быть не может.

— С вами, девками скаженными, все может статься. Она ревниво оглядела постель — не было ли блуда? Успокоилась.

— А то я гляжу — мчится опрометью, меня не примечая, а за ней пирлипели встревоженные заревым облаком… Погоди лапать‑то, надо снедь в дом занести да очаг прикрыть, а то все небо тучами обложено, особливо с заката.

Он подождал, пока она соорудит над огнем двускатный шалашик, потом поймал за косы, намотал их на руку и притянул к себе:

— Ты, девка, вот что: любиться любись, а почтения не теряй. А то я тебе напомню, что над тобою нынче не шваль пригородная да лихолетная, а рыцарь именитый. И при любой погоде, учти.

— Ой, да господин мой щедрый, это ж я тебя для раззадору подкусываю…

Проснулись уже по свету. Мелкий нечастый дождик сыпался на толщу листвы над головой без дробного стука, а словно оглаживая зеленый купол мягким речным песочком. Харр прислушался; здесь, внутри, ничего не капало.

— Не протечет? — на всякий случай спросил он потягивающуюся Махиду.

— Не–а, — беззаботно откликнулась она. — На загородные дома какие ни попадя деревья не сажают, а только липки. У них, как дождь наклюнется, листья сразу набухают и слипаются — хоть из ведра лей, все нипочем. Лучше навеса зелененого.

— Мелкий… на весь день зарядил, — заметил он.

— Дак и не на один!

— А чего ты радуешься? На двор к очагу тебе вылезать.

— То и радуюсь, что в такую морось ты от меня никуда не намылишься.

Харр прикрыл глаза и прислушался к внутреннему своему голосу: зуд странствий, гнавший его с одной дороги на другую, спал непробудно.

— Я вроде и не собирался.

Она плеснулась, как рыбина на перекате речном, неловко влепилась пухлыми жаркими губами куда‑то между ухом и бровью:

— Ой и ладушки, мил–сердечный мой, уж и обихожу я тебя, уж и расстараюсь… Не вставай, сейчас угли раздую, горяченького сюда принесу. Она нашарила на полу свою пеструю хламидку, принялась натягивать. — Вот видишь, всем ненастье в убыток, а нам с тобою — в долю сладкую…

К обеду “сладкая доля” встала поперек горла. Дым от очага, прибитый к земле дождем, стлался понизу и заползал в хижину. В горле першило, но вина тоже не хотелось — дерьмовенькое было винцо, даром что кувшин ведерный. Харр лежал, тупо глядя в тяжело лиственный потолок, и невольно ловил застенные шорохи. Где‑то совсем близко, похоже, в соседней хибаре, с плеском черпали воду, однообразно ругаясь, — видно, соседей заливало.

— Ты вот Мадиньке судьбу предсказал давеча, — ластясь, пробормотала Махида, — а мне не сподобишься?

— А что тебе предсказывать? Деньжонок прикопишь, в город переберешься…

— Как же, пустят меня, безродную!

— Ну, здесь обустроишься. Полы зеленухой зальешь, чтобы гладкими были, соседнюю хибару прикупишь, переход в нее крытый наведешь, там спальню–детскую наладишь, а тут — гостевой покой, с очагом на такую вот погоду; ремесло свое бросишь, потому как с богатым домом тебя любой замуж возьмет. Сына родишь голосистого да крепконогого. Примерной женой будешь.

— Это почему ж ты так думаешь? — игриво поинтересовалась она.

— А потому, что вы, девки гулящие, более ни на что негожи.

Она притихла, соображая, обидел он ее или нет. Но тут в осточертевший гул дождя вплелось легкое “шлеп–шлеп” — пришла‑таки.

— Махида, кинь рухлядишку — ноги обтереть!

Он подперся рукой и, так и не вылезая из‑под теплой шкуры, принялся беззастенчиво глядеть, как она, сидя на порожке, старательно вытирает крошечные свои ступни. Да, с такими ногами ей на дорогах Тихри делать было бы нечего. Не возить же ее весь век на телегах! А в знатные караванницы ей никак не пробиться — лицом хоть и приглядна, да характером не вышла, тут лахудрой остервенелой надо быть, вроде Махиды.

— А мне господин мой радость посулил! — крикнула Махида, уже успевшая заползти под островерхий навес, составленный из двух щитков над очагом. — Обещался соседнюю хибару прикупить да полы зелененые наладить! А ты что так спозаранку?

Харр только бровь приподнял: ну, Махидушка, блудня ненасытная, не ошибся я в тебе!

— Иофф пополудничал да и уснул. Он всегда под дождь засыпает, — скороговоркой, точно оправдываясь, проговорила Мади; на хвастливое признание подружки она никак не отозвалась — видно, знала ему цену.

— Ты лапотки‑то свои не надевай, — велел Харр, видя, что Мади достала из узелка новенькие сандалии со змеиными ремешками. — Садись на постелю, ноги под шкуру схорони, чтоб согрелись. А то не ровен час — заболеешь…

Он чуть было не брякнул: и не придешь. Но удивился собственной мысли и вовремя прикусил язык. Сдалась она ему! Да и Махида разъярится.

— Нет, господин мой Гарпогар, я отсюда тебя слушать буду, — тихо, но твердо проговорила она.

Так вот оно что! За сказками даровыми явилась. Дедок спит, а она младшего братика одного бросила.

— Ты б еще младшенького с собой притащила! Чай, не княжий пир — байки слушать, — проворчал он.

— Кого, кого? — вырвалось у обеих подружек разом.

— А ты что вчера — не с братишкой к аманту ходила?

— Как ты мог подумать такое, господин? На нем же был ошейник несъемный! — у Мади даже голос задрожал.

— Ты вот от меня баек ждешь, а мне ведь самому ваши обычаи любопытны. Отколь же знать, что тот ошейник означает?

— И с какой это ты такой земли явился? — фыркнула Махида, выставляя перед ним прямо на постели миски с едой. — На‑ка, колобки с рыбой вчерашней… Коли ошейник несъемный на телесе, значит, он или строптив не в меру, или к работе непригоден.

— Какая работа? Он от горшка‑то два вершка.

— Этого телеса малого Иофф в уплату получил за рокотан. Его да еще кучу добра в придачу, — пояснила Мади, справившаяся с невольной обидой. — Он с рождения нем и глух, вот на него и надели ошейник, чтоб сразу было видно: кормить его не досыта. Иофф велел его аманту нашему лесовому свести, это подать богатая, мы теперь до осеннего желтолистья ничего платить не будем.

— А аманту он зачем, если к работе непригоден?

— На жертву, зачем же еще, — равнодушно подала голос Махида. — Вот ежели дождь не уймется, ручьевой амант его у лесного выкупит да ручью и подарит.

Харр почувствовал, как по спине у него прошелся холодок, словно меч плашмя приложили. Когда‑то его самого вот так же продавали, да не кто‑нибудь — родной отец. Хорошо, никому в голову не пришло по злой погоде в ручье, как котенка, топить!

— А того ты не подумала, чтобы взять да и отпустить мальца подобру–поздорову?

— За что ему мука такая, господин мой? — удивилась Мади. — Если бы он с голоду не помер, то ошейник уже впритык, еще немного, и придушил бы. Только медленно. Его ж так заковали, чтоб недолго жил.

— Ох и не по нраву мне законы ваши!

— А разве твоему богу единому не приносят жертвы? — недоверчиво спросила Мади.

— Это с какой такой радости?

— Ну… вот если он надолго за тучу прячется, выглядывать не желает… мало ли еще горести, боги ведь не только милостивы. А поля–леса жечь начнет злобной засухой?

— Солнце ясное — добрый бог, и любви его неизбывной на всю землю хватает. А на человечью смерть ему глядеть — не утеха.

Мади, сидевшая на корточках возле самого порога, недоверчиво покачала головой, потом обернулась к хозяйке дома и просительно проговорила:

— Махида, ну пожалуйста, дай мои окружья…

— При чужих‑то!

— Господин никому не скажет.

— Не доведет тебя до добра забава эта!

— Ну часто ли я прошу тебя?

Махида, бормоча что‑то под нос, отодвинула ящик с посудой, и Харр увидел под ним гладкую зелененую крышку сундука, врытого в пол. Кося на гостя пронзительным оком, она приоткрыла сундук и выкинула оттуда полотняный мешочек. Видно, не было в нем ничего бьющегося, потому что упал он к ногам Мади с глуховатым стуком.

— Не пали светильню, мне и так света хватает, — извиняющимся тоном проговорила Мади, торопливо доставая из мешочка зеленое кольцо — как раз такое, чтоб человечий лик в нем помещался. Харр не успел угадать его предназначения, как Мади уже разъяла его на два, которые были вложены одно в другое. Выхватив из‑под навеса большой травяной лист, которым Махида пользовалась то как скатертью, а то и полотенцем или прикрытием от дождевых брызг, девушка наложила его на малое кольцо и, натянув, надела сверху то, что побелее. Получилось вроде тугого барабанчика. Харр все еще недоумевал, к чему бы это, а она уже достала тонкую костяную палочку и принялась что‑то царапать вдоль ободка. Харр вытянул шею, приглядываясь: сок, выступавший на месте царапин, застывал причудливой коричневой вязью, вроде узоров на клинке его меча.

— Не пойму я, — признался Харр, — как чудно это ты рукодельничаешь?

— Это не рукоделье, господин мой. Я записываю словеса твои, изумляющие меня безмерно.

Безмерно изумился на этот раз он сам. Вот уж не думал, не гадал, что кто‑нибудь его байки записывать будет! На Тихри мастерство такое доступно было лишь солнцезаконникам да князьям — и то не каждому. А тут — девка простая…

— Ну и что ты сейчас записала? — поинтересовался он.

— Я записала: не убивай.

— Хм–м-м!.. — озадаченно протянул он. — И всего‑то?

— Но ты ведь только начал рассказывать, господин мой. Мы вечор остановились на том, что в земле твоей родной было много богов, а потом стал один. А в чужих землях как?

Ну, положим, вчера они остановились не на этом, но она разумно поступила, что не припомнила при Махиде, что он чуть было не отдал ей чужеземные стекляшки.

— Широка вода на последней земле, где мне быть довелось, — напевным речитативом завел он, чтобы не дать возможность Мади вернуться к воспоминаниям о злосчастном ожерелье, — и плавает в той воде остров великий, на котором уместились и горы, и болота, и замки–дворцы высоты невиданной, и король там правит могучий и сыновьями богатый, да еще и в придачу у него дочь непокорная…

Махида насыпала перед ним горку сушеных ягод и пристроилась на краешке постели, вполуха прислушиваясь к неутихающему шороху дождя; Мади же, опустив на колени ободок с натянутым листом, так и замерла, приоткрыв по–детски еще припухлые губы. Нецелованные, поди. А его понесло по всегдашнему обычаю, и он, поплевывая мелкие косточки в кулак, принялся красочно описывать (впрочем, не очень и привирая) и Величайший–Из–Островов, и затерянные в морской дали, тянущиеся друг за другом, как утята, мелкие островки с разрисованным корольком–колдуном, и о древних пяти богах, на великом острове уже позабытых ради единого, страшного бога, имя которому было Крэг. Странный это был бог, иначе почему же королевская дочь Сэниа ненавидела его люто и беспощадно; эта ненависть и мешала ему расспросить о злом боге поподробнее. По обрывкам разговоров он только понял, что бог–Крэг летуч, всеведущ и мстителен.

Между тем незаметно подкрался вечер, дождевые сумерки заползли в хижину, и только красноватые пятна углей рдели во дворе под навесом.

— И что за дурни на том острову обитали, — проговорила Махида, подымаясь и похрустывая косточками. — Были у них боги как боги, так нет же — променяли на одного злыдня. И зачем?

— То мне неведомо, — нахмурился Харр, не любивший, чтобы его припирали к стенке. — Может, это судьба любой земли — чтобы рано или поздно всех своих богов оптом на одного–единого поменять.

И снова острая косточка заскользила по натянутому листу, но теперь Харр безошибочно мог бы сказать, что там записала малышка Мади. Впрочем, это его нисколько не волновало — он твердо знал, что: ни единой бабе, ни в какой земле, и ни в коем разе ни на малую толику не изменить существующего мира.

— Кончала бы ты писульки разводить да топала домой, — проворчала Махида, — а то скоро и лихая звезда взойдет.

— Ой, и вправду…

Но Харру такая бесцеремонность пришлась не по душе.

— Брось, посиди еще! Или ты вправду звезды далекой боишься? А еще разумница. Плюнь ты на нее!

Мади поглядела на него совершенно серьезно:

— Так ведь не долетит…

Он прыснул в кулак — поверила, дуреха.

— А вот гляди! — он привстал на постели (во сладкая жизнь — так и провалялся весь день без порток!) и, почти не целясь, смачно плюнул в дверной проем. В хорошую погоду посовестился бы, а сейчас все равно было — дождь смоет.

Но Мади уже захлопотала, складывая письменные принадлежности в мешочек, благодарно поклонилась и выпорхнула под дождь, зябко вздрогнув на пороге.

— Что там в кувшине? — спросил Харр, чутко прислушиваясь к себе: рад или нет, что теперь они с Махидой только вдвоем?

— Половина! — отозвалась Махида, встряхивая кувшин. Тогда ничего. Жить можно.

И все‑таки ночью, промеж утех, спросил как бы невзначай:

— Ну а что там, куда ручей ваш течет?

— А то же самое, — сонно отозвалась разомлевшая лапушка. — Низовой стан там, совсем как у нас, только стены лиловые да трава вокруг в человечий рост.

— А подале?

— Трава там сухая. Да холмы. Зверь там падальник водится. М’сэймы обитают. Тоскливо там.

— А еще дальше?

— Чего ж еще? Новое многоступенье, вверх. Станы малые, как у нас. Спать давай, притомил ты меня, жаркий мой.

Вот обратного сказать было нельзя, и Харр маялся бессонно, глядя вверх, в ночную темень. Дождь не утихал, но и не убаюкивал. Он поднял руку с растопыренными пальцами и ни с того ни с сего загадал, что ежели усядется на палец пирль, то будет ему удача нежданная. И тут же ощутил мизинцем легкое, щекотливое прикосновение.

— Посветила бы, — шепнул он более в шутку, чем всерьез.

Голубой огонек затеплился и, попыхивая, стал разгораться все сильнее, как всегда, одеваясь туманным мерцающим облачком. Он даже испугался — увидит Махида, еще невесть что подумает. Но лапушка, всласть ублаженная, только всхрапывала, как добрый рогат в упряжке.

— А ну, еще трое сюда, и всем святить, — шепнул он, и тут же все четыре пальца его поднятой руки оказались увенчанными разноцветными светляками.

— Ну, будет вам, отдыхайте, — велел он так, словно это были и не муракиши летучие, а послушные смерды. А они и послушались, угасли и неощутимо исчезли в темноте.

Утром, еще не открывая глаз и впадая в тоску от неугомонного дождичка, он твердо решил, что это ему только приснилось.

Полдня он точил меч, придирчиво оглядывал сапоги и одежу — не случилось ли порухи. Нет, к сапогам вообще не липло ни грязинки (и где это Мади пятнышко зелени приметила?), а точило у Махиды было хуже некуда, так что затею с мечом пришлось бросить. Ему не давали покоя слова стенового аманта, велевшего приходить на другой день. Он, естественно, не пошел, и вовсе не из‑за дождя, а чтобы не получилось, что ему свистнули — он и побежал. Чай, не смерд. И не этот… как тут у них… в ошейничке. Надо было переждать день–другой, а потом заявиться гуляючи, с сытым форсом. Но в дождь гулять — это уж точно иметь глупый вид.

Не складывалось.

Так что когда прибежала Мадинька, как всегда, босичком — дед, видно, крепко приучил обувку беречь, — то даже не обрадовался, а скривился:

— Что, опять будешь тянуть из маю жилы или сама что‑нибудь веселенькое расскажешь?

Она уселась на привычное место на порожке и, обтирая розовые ступни ветошкой, торопливо заговорила:

— А казни‑то не было! Под дождем ничто нельзя зеленить, вода смоет. Вот и порешили аманты наши его в Двоеручный стан сплавить.

— Зачем? — уныло поинтересовался Харр, хотя ему, в общем‑то, было все равно.

— То есть как — зачем? — поразилась Мади. — В прорву его сбросят.

— Обратно же — зачем?

— Затем, что он убивец! — рассвирепела Махида, не уловившая, что он над ними потешается. — Или твой бог такой жалостливый, что и выродка–насильника казнить не разрешает?

— Ох, девки, девки! Я же просил — расскажите веселенькое. И так этот дождь тоску навел, дальше некуда.

Сам же про себя решил, что в байке про доброго бога у него что‑то не свелось, концы с концами не сошлись. Додумать надо будет в дороге, когда отсюда тронется: когда шагаешь, мысли так друг за дружкою и текут, иногда сам удивляешься, мудрее, чем у сибиллы.

— Прости, господин мой. — Мади искренне опечалилась. — Неуместны были слова мои. Только что в такой ливень–дождь может быть веселого?

— Это еще не ливень… — задумчиво протянул Харр, припоминая дикие бури, какие, бывало, заставали его вдали от жилья. — Так себе дождичек, морось слякотная.

— Это по нашу сторону от верхнего леса, — возразила Мади. — А вот над озером, говорят, третий день льет как из ведра, все берега затопило. В заозерном лесу, что Лишайным прозывается, корни деревьев подмывает, они валятся и люд лесной давят. Зверье из нор повылезало, опять же людей задирает.

— А что, в лесах тоже люди живут?

— Да не люди это, — опять вмешалась Махида, — сволочь беглая. Так им и надо. От работы бегут, ленятся.

— От податей, — робко поправила ее Мади.

— Все едино! Мы, значит, вертись целый день, исходи седьмым потом, а они грибочки да ягодки собирают!

— Ладно тебе, труженица, — примирительно проговорил Харр. — Ты‑то тоже не днями вертишься…

— Днем‑то все легше, — со знанием дела возразила Махида.

Он хотел было легонечко дать ей по шее, чтобы не очень распространялась при маленьких, но было лень. К тому же ему вдруг пришла на ум странная мысль: ведь он сам — тот же беглый. Только умело притворяющийся знатным рыцарем. Впрочем, на этой земле с его притворства мало проку, потому как здесь о рыцарях слыхом не слыхали. И добро еще, что эти девчонки от него не шарахаются.

— А что, эти людишки лесные не шастают в город, не озоруют?

— Бывало и такое, что подкоряжные в орду собьются и какой‑нибудь стан дочиста разграбят, — вздохнула Махида, вспомнившая, что ее хибара расположена не внутри городских стен. — Только вряд ли они к нам пожалуют — и поближе к ним становища имеются, и дорога с верхнего уступа длинна — стражи заметят. Да и стеновой амант уже успел лихолетцев набрать в помощь страже своей. Выдал им щиты да деньги кормовые, а ежели до дела дойдет — каждый по храбрости еще и ножевые получит.

— А из кого их набирают‑то?

— Да из тех же подкоряжных, кому в лесу сидеть уж невмоготу. Из соседних становищ бегут, особливо перед Белопушьем. А чаще те из м’сэймов, кому постная жизнь поперек горла.

— А это еще что за звери?

— Да просто с нашей верой несогласные. А так люди как люди. Только мяса не едят, на огню не готовят и баб к себе не допускают.

Вот это уже было интересно — несогласные с верой. Выходит, не просто так Мадинька–разумница выспрашивала его про разных богов. Но оказалось, что, кроме сказанного, ничего подробнее о м’сэймах подружки не знали, о холодном же дне с ласковым прозвищем Белопушье поведали охотно: перед ним запасают еды, топлива для очагов и запираются в домах наглухо, потому как летит с неба холодный прозрачный пух, в стылую воду обращающийся, и последние желтые листья вместе с ним опадают на землю, согревая ее; но на верхних ветвях уже распускаются первые клейкие листочки, доспевают орехи, которым мороз нипочем, сохнут–вялятся сладкие скрученные рогуши. А вот в ночь на Белопушье аманты собираются за уставленным яствами треугольным столом и говорят о своих заботах, а более всего — о недоимках. Ведь ежели подать скудная, то и телесы, живущие при амантовых дворах, на руку не проворны, силой обделены, мору–болезни подвержены. А стало быть, и стена защитная не подправлена, и лес–кормилец от валежника не прочищен, и мостки над ручьем того и гляди падут, течение запрудят. А уж о том, какова некормленая стража, и говорить нечего.

Так что скупо подать платить — стану не стоять.

И чтоб не было это пустыми словами, выбирают аманты из всех подных самого нерадивого, объявляют его неуправным неслухом — а дальше уже, как говорят солнцезаконники, “по протоколу”. Здесь‑то, конечно, людишки умом поскуднее, чем на Тихри, так что никто ничего не записывает, а просто на другой день после Белопушья является стража к обреченному несчастливцу, и — по златоблестким ступеням да прямо в Двоеручье.

— Там что, два ручья? — поинтересовался Харр.

— Там две руки, под которыми проводят тех, кто обречен на прорву ненасытную, — пояснила Мади. — Мертвый это город — Двоеручье, его разорили подкоряжные, когда Иофф еще мальцом несмышленым был. С тех пор и стоят только те столбы да стены, что златоблестищем покрыты. Тогда еще не было обычая лихолетцев загодя набирать, вот стража одна и не справилась, и никакие стены не спасли…

— Ну вот, — вздохнул Харр, — опять мы про веселенькое. Ох и тягомотно у вас тут в дождь, спасу нет. Вот принесла бы ты мне, Мадинька, от деда твоего какой‑нибудь ро–котанчик захудалый, я бы вмиг к нему приловчился, песенок бы вам напел потешных…

У Мади глаза снова стали круглыми, ну прямо как у той птицы белоперой, с тремя хохлами на голове, что обитала в Бирюзовом Доле. Опять что‑то не так брякнул.

— У нас петь одним амантам дозволяется, — прошептала девушка. — А услышат — неуправным нарекут, и тогда…

Понятно. По протоколу. Белая птица между тем о чем‑то напомнила. Бирюзовый Дол… А ведь гостить‑то он там гостил, а хозяев не отблагодарил, ни разу не спел за праздничным столом. Хотя — были ли там праздники? Нет, не мирно, не весело жилось королевской дочери Сэниа, недаром его потянуло ее утешить…

— Что ты пригорюнился, господин мой Гарпогар? — услышал он нежный голосок Мади. — Али припомнилось, как ты певал в дальних странах, где побывать пришлось?

— Если честно сказать, то совсем наоборот. Вспомнилось мне, что я, невежа побродяжный, не уважил своих хозяев гостеприимных, не повеселил их песней разудалой…

— Ты еще вернешься туда, ты еще порадуешь…

— А, много вы, девки, смыслите в чужедальних обычаях! А что ежели там не ногами по земле ходят, а на крылатых чудищах под облаками реют, в мгновенье ока с одного места на другое перескакивают, да и других перекидывают…

Одним словом, понесло. И про прожорливых жавров поведал, и про шкуры их послушные, коими двери затягивают, и про пеструю говорящую птицу, в принцессином доме живущую… Но все‑таки пуще всего поразил его слушательниц не ласковый гладкобрюхий Шоёо, не слуги–коротконожки железные, не талисман–оберег, струйным огнем плюющийся, — самым невероятным показался рассказ о дивном умении перепрыгивать через загадочное НИЧТО, после чего можно было оказаться за семью горами, за пятью лесами… Хоть и не любил он себя на посмешище выставлять, а все‑таки поведал честно, как сам пробовал научиться колдовству, на его родимой Тихри незнаемому, как представлял себе это самое НИЧТО чародейное — уж кому–кому, а ему‑то было ведомо, что это такое. Когда князь джасперянский Юрг, командором прозываемый, по началу знакомства взял его проводником в Железные Горы, над ними уже распростерлась мертвая ночь. И ежели бы не столб огня, вздымающийся над Адом, — не найти бы ему дороги в проклятое место. И не умер он от страха только потому, что не пришлось ему выходить из летающего дома, а глядел он сквозь пол прозрачный и видел жуткую, цепенящую черноту, в которой не может быть и не бывает никакой жизни. И когда много погодя сказали ему про заветное НИЧТО, он сразу понял, что это такое: чернота ночи, одновременно прозрачная и непроницаемая, чуждая всему живому. И когда потом он под хохот дружинников пытался прыгнуть через этот воображаемый колдовской рубеж, он все делал правильно, только, видно, не дано было тихрианским мужам овладеть волшебством иноземным. Может, у сибиллы какого помудренее и получилось бы, а вот у простого странника — нет.

Впрочем, у всего люда, па островах королька Алэла обитающего, тоже ничего не получалось. А ведь пробовали, поди. И никакой за собой обиды не держали, что бесталанны. Жили дружно, весело, родителей чтили, а те за то были щедры и ласковы…

Тут уж пришлось все семейство Алэлово описать. И дом его, на дворец не похожий, но чудно расписанный цветами да узорами радостными. И сад с разноцветными чашечками, из которых высовывались тугие ножки тычинок, увенчанные пушистыми шариками пыльцовой красочки.

А вот мона Сэниа, хоть и могла слетать хоть прямо на солнышко жаркое, хоть на луну блескучую, счастья не ведала, похоже. Хоть и с лица была — краше утра росистого, не в пример дочкам алэловым, жабкам губастеньким.

— Отчего ж несправедливость такая? — задумчиво проговорила Мади, поглаживая пухлую нижнюю губку костяной палочкой, с которой она теперь не расставалась во все время Харровых рассказов. — Может, это злыдень–бог на нее такую напасть наслал по окаянству своему?

Харр угрюмо уставился в земляной пол. Ощущение несправедливости не покидало его каждый раз, когда он вспоминал о строптивой дочери короля, имени которого он даже и не знал. Только несправедливость эта относилась к нему самому. А уж королевна — та злосчастна была исключительно по нраву своему дурному, строптивому.

— А поделом ей, — в сердцах проговорил он, поматывая головой, словно отгоняя от себя видение прекрасной и своенравной девы джасперянской. — Жила бы во дворце отцовском в послушании и радушии, как дочки алэловы живут, — вот и была бы бедами непомрачима. Кто без матери да отца вырос, тот только и знает, сколь дорога родительская ласка. Грех от нее убегать, грех за нее добром не платить…

И опять заскользила по зеленому листу костяная палочка.

IV. Охота пуще неволи

А назавтра Мади совсем не пришла. Махида, принявшаяся за дело — решила гостю своему кольчужку лыковую сплесть, чтобы потом прикупить зеленища и сделать ее неуязвимой, — только пожала плечами: и что себе кровь портить, ну не пришла, так, верно, старой ейный костьми занемог по сырости непреходящей. Трет, поди, ему спину шкуркой полосатой от зверя вонючего… ай не потереть ли и господину ласковому Гарпогару чего он изволит?

Но господин ласковый изволил пойти прогуляться. Видать, в земле евоной принято так — под дождиком гулять. Ну прямо как зверь–блёв, что дождик обожает. Вот и сапоги свои белые, бухалы огромадные, натянул… Но тут шваркнула в сторону занавеска входная, на пороге страж амантов:

— Государь амант спрашивает, почему это странник иноземный до сих пор прийти не изволит?

Харр выпрямился во весь свой изрядный — по здешним меркам — рост, оглядел гонца с макушки до пят. Непонятно было одно: что это — приглашение или приказ? Морда у гонца была непроницаема, как его собственный щит.

— Передай государю своему аманту, что благодарю за честь и буду к вечерней трапезе.

Страж поклониться не удосужился, развернулся и, не прикрыв за собою входа, исчез в поредевшем дождичке.

— Может, к вечеру утихнет, — оправдывающимся тоном пояснил Харр.

Махида тревожно заерзала широким задом по меховой подушке, на которой сидела, поджав ноги:

— Не гневил бы ты аманта, норов у него — у–у-у!

— Поглядим и на норов.

Однако собрался чуть поранее, благо и дождь наконец утих, и в небе означились меж туч зеленовато–голубые, как морская вода, промоины. До загона с одиноким зверем–блёвом, блаженно мокнущим в неглубокой луже, он добрался без затруднений; теперь же предстояло угадать, куда направиться, чтобы дом стенового аманта отыскать. Но долго думать не пришлось — бесцеремонный тычок в спину заставил его резко обернуться.

— Иди за мной! — приказал страж — то ли тот же самый, то ли другой, неясно: все они для Харра были па одно лицо.

Он решил на ссору не нарываться, а вперевалку, с демонстративной ленцой двинулся следом. Дом, куда они направлялись, оказался тут же — сам мог бы догадаться, самый широкий по переду, а ввысь три уровня резных окошек, только все по здешнему обычаю зеленью заслонены, на двух верхних этажах — в кадках. Страж прошел меж двух крайних столбов и канул в густую листву. Харр медлить не стал; конечно, схватить тут было бы плевым делом, только зачем аманту его хватать? Смело двинулся вперед. Маленькая ручка высунулась из боковой завесы — вроде зелень была уже не живая, а тряпочная — и, дернув за полу, как бы пригласила следовать за собой. Харр пригнулся, проходя под арочкой, и попал в сводчатый коридор. Строили по тутошним меркам — идти пришлось, склонив голову, чтобы не передвигаться на полусогнутых. Слева и справа мелькали проемы, занавешенные узкими зелеными лохмотьями; за ними слышались приглушенные голоса и обычная житейская хлопотня — засадой пока не пахло. Малолетний поводырь (тоже знак того, что бояться пока рано) раздвинул провисшие шнуры с нанизанными на них зелеными шариками, и они очутились во внутреннем дворе, где на гладко выровненном темно–зеленом полу лениво, по–вечернему топтались несколько стражей, помахивая тяжелыми зеленеными палицами. Небольшие каморы, расположенные на втором и третьем уровнях, были ничем не ограждены и открывали начальственному взору нехитрое воинское бытие, вплоть до вывешенных на просушку онучей. Служивые, числом около дюжины, сидели по краям своих жилищ, свесив ноги; при виде степенно шествующего отрока все они разом пырнули вниз, кто по веревочным лестницам, а кто половчее, то и просто лихим прыжком. Харр продолжал шагать невозмутимо, хотя было совершенно очевидно, что ратная потеха затеяна не просто так, а ему на погляд. Но мальчик провел его через весь двор, и перед ним расступались, как перед старшим. Затем они нырнули в темный проем и начали взбираться по винтовой лестнице; как это нередко бывает, дом, и снаружи‑то казавшийся весьма просторным, изнутри оказался просто громадным. Наконец они очутились в верхнем покое, заставленном по стенам кадками и горшками с ползучей растительностью, которая укрывала не только степы, но и потолок. Что‑то многовато ее было в этом городе.

Харр даже не сразу заметил аманта, сидевшего в углу на одинокой подушке. Больше сесть было некуда, и Харру подумалось, что это не больно‑то обнадеживающий знак. На полу перед амантом лежала только что снятая кольчуга, и он блаженно чесал себе грудь, засунув руку под просторную черную рубаху.

— Явился, — проговорил он чуть ли не с отвращением.

Харр расставил ноги и качнулся с пяток на Носки. Прямо с первых слов просить быть повежливее не стоило. Надо сделать так, чтоб сам догадался.

— А вот Льясс, амант ручьевый, говорит, что это ты ливень потопный накудесил.

Ах вот оно что!

— Только мне и радости, как дрязгом–слякотью верховодить! — насмешливо проговорил гость, снова покачиваясь. — Что я тебе, бабка–ворожейка, что ли? Я рыцарь Харр по–Харрада над–Гамаритон по–Гуррух. Не слыхал?

Быстро темнело, и рассеянный свет, проникающий через потолочное окно, затканное сетью вьюнков, позволял теперь видеть только темную фигуру в углу да еще фосфорические блики глаз, светящихся, как у горбатого кота.

— Ты каждый раз называешь себя рыцарем. Что означает это звание?

— Так именуют на моей родине тех, кто с мечом в руке и благородством в крови являет собой образец силы, отваги, верности, приятности в облике и умения повелевать. Рыцарь не нанимается в услужение, но, будучи приглашен в дом равного ему, всегда готов помочь мудрым советом или добрым ударом.

— Охо–хонюшки–хо–хо… — амант принялся чесаться с удвоенной силой, по комнате прошла волна потного духа, прямо как от смрадного секосоя. — Это ты‑то приятен обликом… Ну ладно. Послушаем, как там насчет советов. Что бы ты мне сказал, поглядев на моих воинов?

— Прежде всего ты напрасно обучаешь их драться на ровном дворе. Когда нападут враги, им придется прыгать через бревна да камни, а может, и уже павших топтать. Так что прикажи накидать на двор всякого мусора да кукол тряпочных, а там погляди, как твои рубаки оступаться да промахиваться будут.

Наступило молчание — амант переваривал услышанное.

— Совет дельный, — проговорил он совершенно чужим, безразличным голосом. — Поглядим насчет удара. И чем это ты собираешься его нанести?

Харра не нужно было долго упрашивать — взмах левой руки, и драгоценный его меч взметнулся в приветственном движении, каким обмениваются рыцари, готовясь к потешному поединку во славу своей возлюбленной. В последнем у Харра никогда недостатка не было.

Жаль только, в темноте этот амант недоверчивый не сумеет как следует разглядеть золоченый клинок… Словно подслушав эту мысль, амант приподнял какой‑то колпачок, на который Харр и внимания не обратил, и прямо ему в живот уперся узкий луч света, сжатый чуть ли не в нить золоченой вогнутой поверхностью. Лучик поплясал на ножнах, переместился на меч. По комнате побежали призрачные блики.

— Спрячь, — тем же равнодушным голосом велел амант, быстро прикрывая светильник колпачком. — Оружье сгодится.

И снова наступило молчание, теперь уже в почти полной темноте.

— Значит, колдовству ты не привержен, а мечом ты оборужен таким, какового и у меня нет, — спокойно констатировал амант, и у Харра защемило под ложечкой — уж не дал ли он маху со своим простодушием…

Гостеприимный его хозяин зашелестел пристенной листвой, и в тот же миг на Харра сверху обрушилось что‑то трескучее, холодное, но не тяжелое — словно тысяча ящериц разом побежали по голове, рукам…

Сеть. И такое с ним бывало, ловили — набрался опыта. Самое главное — не рвануться, не запутаться сдуру.

— Что, играть со мной вздумал? — как можно спокойнее и насмешливее проговорил он, одновременно ловя губами узелок сети, чтобы распознать, что к чему.

Он правильно понял, что ловушка‑то не простая — сеть была сплетена из бечевы, на которую были нанизаны бессчетные каменные колечки, зелененые, поди. И гибкость сохраняется, и разрубить такую, если верить Махидиным рассказам, никаким мечом невозможно. Да и меч за правым боком — пока будешь доставать, амант сеть затянет натуго.

— Ну и что теперь скажешь, рыцарь? — насмешливо прозвучало из темноты.

— А то скажу, что гостем я был учтивым, а вот ты неприветным хозяином оказался.

Амант резко поднялся и, шагнув вперед, очутился с Харром почти что лицом к лицу — вернее, подбородок к макушке.

— И еще скажу тебе, амант, — продолжал Харр как не бывало. — Не ладно ты стал. Двумя ногами толкнусь и прыгну, сеть не помешает; а с ног тебя собью, так и придушу, я ведь тяжельче.

Амант засопел, но не отступил. Харр понял: а ведь подмоги‑то рядом нет. Но тот не шевельнулся.

— Ты мне вот что скажи, — амант перешел на приглушенный шепот, — за яйцом пришел?

Харр опешил:

— Да на кой хрен мне твое яйцо? Я уж и позавтракал, и отобедал.

Амант наконец отступил, снова опустился на свою подушку. Видно, задел какой‑то шнурок, потому что сеть дернулась, и Харр, потеряв равновесие, плюхнулся на пол. Падая, успел наполовину обнажить меч, но хозяин этого не заметил.

— Ну–ну, посиди, подумай, может, что другое ответишь.

— И ты посиди, хозяин мой благостный, вдвоем‑то веселее. А то и спой мне, я ведь тоже петь горазд; у нас такие рыцари, что и петь еще мастера, менестрелями называются.

— Я тебе попою, менестрель…

Но в тишине, которая затягивалась с каждым разом все дольше и томительнее, становилось ясно: амант не знает, как выпутываться из создавшегося положения.

Не бывало, как видно, у него такого, чтобы пленник в сетях не бился, пощады не просил.

— Если скажешь, кто тебя послал… — завел было амант старую песню, но в это время кто‑то бесшумно скользнул в комнату — судя по росту, прежний мальчонка.

— Возле дома девка бьется, кричит, что… — начал он, но амант, протянув руку, дернул его к себе, и все дальнейшее Харру услышать не удалось — отрок шептал на ухо.

— Так, — мрачно проговорил амант, — девку в подклеть, завтра сам ее допросишь — пора тебе учиться. Ступай.

Мальчик вышел, зыркнув на сидящего на полу менестреля рысьим глазом. Амант молчал, но сейчас Харр просто нутром чуял слова, которые вертелись на языке его пленителя: “Просто не знаю, что мне с тобой делать…”

Но вместо этих слов он услышал другое: дробный, неблагозвучный перезвон колокола, захлебывающегося в торопливости сигнала нежданной беды. Амант вскочил, ни секунды не раздумывая взмахнул рукой — свистнул клинок, и натяжение сети ослабло, видно, он перерубил шнур, ее стягивающий. Харр медленно распрямился, принялся со всей осторожностью освобождаться от упругих пут. Когда это ему удалось окончательно, в комнате уже никого не было. Он выхватил меч, взмахнул им для пробы — зелень, плохо различимая в полумраке, с живым писком разлетелась под ударами, словно пух из распоротой подушки. Ничего, рука затечь не успела. Не убирая меча, Харр ринулся к винтовой лестнице. Где‑то в глубине затихали грохочущие шаги. Слетел птицей, перемахнул через опустевший двор. Выход нашел собачьим чутьем, выскочил на порог — перед домом никого не было, значит, Махиду уже успели внутрь затащить. Лады, она в безопасности. За спиной что‑то загромыхало — дверной проем задвигали массивной плитой. Тоже хорошо.

Он побежал наугад, все явственнее различая шум разгорающегося боя. Незнакомые ему переулки петляли меж домов, где ни один не был похож на другой. Город был безлюден, накрепко затворен, и спросить, где тут жилище рокотанщика, было просто не у кого. Но, судя по отдаленности звуков, самого страшного еще не произошло — нападающие в улицы не просочились, их отбивали на стенах. Строфион их задери, раззяв, не могли по верхнему ребру острых тычков насажать!..

Натужное жужжание сбило его с толку — вроде не стрела, не дротик; он на всякий случай прянул в сторону; громадная пирль, величиной с ладонь, слабо светясь, пролетела мимо над самой землей, направляясь на шум битвы.

— Во, тебя там только, стервятницы, и не хватало! — ругнулся Харр, но двинулся бегом за нею, положившись на ее чутье. И не прогадал: в лиловатом тумане еще не отгоревшего заката он увидел впереди невообразимую свалку человеческих тел, сцепившихся врукопашную. Кто‑то, громыхая щитом, откатился прямо ему под ноги, скрючившись и завывая от боли. Другой, присев, кошачьим прыжком ринулся па него — Харр отбил ногой, потому как еще сомневался: а вдруг ударит своего? Но удар получился с разбегу и под дых — похоже, смертельный; неумеха отлетел в сторону, как куль, и шмякнулся оземь, задирая босые ноги. Ну, слава тебе, Незакатное, — не свой. Подкоряжный. Теперь ясно, как их различать — нападавшие были не обуты. Руководствуясь сим немудреным опознавательным признаком, он сдернул с опрокинутого навзничь стража какое‑то косматое чудовище, врезал ему в лоб рукоятью меча, отшвырнул. Огляделся, кому бы еще помочь, увидал бедолагу, на которого насели трое — оторвал поодиночке, пришиб тем же способом. Покрутил головой, изумляясь — до чего же легок тутошний народ! Любого одной рукой можно приподнять за шиворот. Со стены, к которой он, оказывается, подобрался почти вплотную, на него свалился еще один босоногий, повис на плечах, прижимаясь вонючим телом и жарко дыша прямо в ухо. Похоже, у него не было даже никакого оружия — надеялся добыть в бою, да не пришлось: Харр перехватил его за голову, перекинул через плечо и с такой силой ударил оземь, что темные брызги полетели прямо на белоснежные сапоги. Краем глаза заметил, что один из стражей аккуратно добивает палицей тех, кто валялся у него за спиной. Со стены прыгнули еще двое, и Харр отступил подалее, чтобы не искушать судьбу: лицом к лицу он теперь не побоялся бы выйти и на четверых, но вот сверху могли и ткнуть какой‑нибудь самоделкой вроде заточенного рога. Он огляделся: вроде здесь уже справлялись и без него, но стена‑то длинная, всю кругом не обежишь — может, здесь нарочно послали человек двадцать поплоше, чтобы стянуть поболее стражи, а в это время где‑то молча и бесшумно перемахнет добрая сотня?

Он похолодел от неминучести беды, припоминая, что соседний стан вот так же втихую захватили и перебили всех до одного. Выходит, числом одолели, и сколько их там, за стенами, одной звезде лихой ведомо. Кстати, солнышко село, пора бы ей и подсветить малость.

Он утер пот, мимолетно оглядывая одежку — хорошо, порвать не успели. Да и меч пока чист.

— Где амант? — крикнул он стражу, добивавшему упавших.

Тот ткнул палицей куда‑то вправо. Прямо из‑под его дубины вынырнула рассерженная лиловая пирль и полетела в указанном направлении. Харр двинулся трусцой, дивясь тому, что и бегать по этой земле как‑то непривычно легко, даже будь на нем кольчуга каменная, не сбился бы с дыхания. Обогнул дом, ближе всех подходивший к стене (не перескочили бы на крышу!), и сразу увидал двоих, сошедшихся для нешуточного боя. Вот из этих двоих он, пожалуй, ни одного не смог бы поднять за шиворот, как давешних, — оба были кряжисты и, судя по топоту, увесисты. Один взмахивал светлым мечом и делал обманный выпад, тут же отскакивая назад; другой орудовал страшенным топором на длинной рукояти и с размаху обрушивал удар на то место, где противника уже не было.

В том, что был с мечом, Харр успел распознать аманта. И еще подумал: пока подкоряжный замахивается, можно бы два раза достать его, если острие меча хорошо заточено — кольчуги на лесных налетчиках не водилось. Но то ли клинок у аманта был короток, то ли сам он решил не нарываться на неприятности, то ли просто играл с противником, но поединок явно затягивался, а у лесных жителей был привычный союзник: темнота.

— Эй, — крикнул Харр, подбегая, — дай–кось подмогну!

— Не лезь! — рявкнул амант. — Гляди и учись!

Он снова отпрыгнул, подбрасывая меч и перехватывая его, как дротик, и в тот момент, когда верзила занес свой топор над головой, с каким‑то харкающим звуком метнул тяжелый клинок прямо в горло противнику. Подкоряжник выронил топор себе же на голову, замычал и повалился, как куль. Страшное его оружие, брякнув, отлетело прямо под ноги Харру. Он машинально пошевелил было его сапогом — не тут‑то было: топор был каменным, тяжести несусветной.

— Чего это ты за меня заступаться вздумал? — спросил амант, наступая упавшему на грудь и выдергивая свой меч, застрявший в позвонках. — Я ведь вроде тебя стреножил, а?

— Да о руках я твоих затревожился, — признался Харр. — Не окольчужены они у тебя нынче, поцарапать могут. Как рокотан тогда держать будешь?

— Хм… — изумился амант. — Тебе б тоже не мешало щит какой подобрать. Платье‑то на тебе бабское, изукрашенное — тоже жалко.

Ну вот и нашли наконец общий язык.

— Где ж твои хваленые лихолетцы? — спросил Харр, уже заметивший, что среди обороняющихся что‑то не видно вольнонаемных.

— А там, за стенами, втихую режут. Кто потом сколько пальцев представит, столько ножевых получит. А у тебя, погляжу, клинок пока чист — решил не мараться, что ли? Аль награда не прельщает?

— Точно. Не люблю крови без надобности. Куда теперь, амант?

— Куда, куда… Глаза разуй, тоже мне рыцарь!

Харр вскинул голову, направляя взгляд вдоль амантова клинка, указующего на ровный срез стены, чернеющий на фоне угасающей лиловой зари. Ничего не увидел, кроме полудюжины пирлей, призывно попыхивающих призрачными огнями. Но амант уже мчался туда, и Харр припустил следом, слыша за спиной топот подмоги. Одна из пирлей вдруг резко взмыла вверх, и тут же на стене означился горбатый силуэт ночного налетчика. Амант успел — принял его на меч, по своему обычаю не потрудившись даже добить; похоже, он оставлял эту честь Харру, но и тот утруждаться не стал, тем более что знал теперь: следить нужно исключительно за светляками–падальщиками. Вот три из них в причудливом своем танце круто пошли вверх — на стену выползли трое, уже прижимаясь, с опаской. Затаились, вглядываясь вниз, в черноту узкого проулка между стеной и каким‑то амбаром. Харр вдруг совершенно отчетливо представил себе, сколь невидимы даже для них, привыкших к лесному полумраку, его тело и пепельного тона одежда; а вот снежно–седые волосы и серебристо–белые сапоги, наверное, видятся им как бы существующие сами по себе, что припахивало нечистой силой. Значит, нападут на аманта…

Но он ошибся. Все трое разом бросились на него, но одного, кто чуточку упредил своих дружков, он мощным строфионьим ударом вмазал в стену, а двоих других поймал еще в воздухе и грохнул их головами один о другого — точно яйца лопнули. Харр знал, что руки у пего, как и у всех его сородичей, не в пример слабее громадных ног, но в этом приеме все решала скорость. Да и стражники уже подбежали, чтобы добить оглушенных.

— Эк ты… — с каким‑то недоуменным восторгом пробормотал амант, чуть поодаль наблюдавший за Харровым действом. — Силен!

— Научу, — коротко бросил Харр, вдруг подумав, что хорошо бы этого аманта на одну преджизнь закинуть в Бирюзовый Дол, командоровым дружинникам на выучку. Но эта мысль была сродни сказке, так далеко теперь отодвинулся недосягаемый Джаспер, и Харр мотнул головой, прогоняя ее, чтобы не мешала в этом слишком реальном, хотя и не страшном ночном бою с лесными варварами.

— Что, зацепило? — вдруг с неподдельной тревогой спросил амант, по–своему расценивший его движение.

— Да нет. Ты вели, амант, куда дале бежать‑то!

— Ты зови меня Иддс. Вдоль стены пойдем караулом, а этих двоих как‑нибудь лихолетцы мои приголубят, пирлюхи им укажут.

Светляки–падалыцики, действительно, медленно сползли куда‑то за стену, словно цепляясь за быстро темнеющее небо. Звезды уже проклюнулись, но лихой, зелено–отравной, Харр меж ними не приметил — должно, за амбаром пряталась. Амант махнул стражникам, и они сторожким шагом, чутко прислушиваясь к застенным шорохам, двинулись в обход города.

— Что думаешь? — как равного, спросил амант Харра, шагавшего с ним плечом к плечу.

— Думаю, уж слишком все просто получилось… — он не успел закончить, как из‑за угла молнией вылетела пирль, свечкой сиганула вверх, и Харр, успевший выставить перед собою меч, прежде всего услыхал странный хлюпающий звук, точно громадная рыбина билась–прыгала на берегу. И бесформенный ком напоролся на острие с заячьим вскриком.

— Ты гляди‑ка, Иддс, — изумился Харр, ногой по привычке отбрасывая подкоряжника. — Он же мокрый!

— Да не он один. В темноте‑то не все на берег выпрыгивают, есть и такие, что прямо в воду бултыхаются.

Только тут Харр сообразил, что лесные бродяги спускаются по той же воздушной лесенке, по которой Махида доставила недавно и его самого; как видно, знал об этом и амант.

— Шли бы дорогой — их уже тут была бы тьма тьмущая. Но в лихолетье по дорогам змеиные заслоны ставят да ямные ловушки копают, вот они и поостереглись. Да ты не радуйся, эти — самые глупые, первыми сунулись, решили до яйца дорваться, скудоумки скоробогатые. Вот когда за ними уже матерые полезут, тогда и начнется настоящая потеха…

— А чего ждать‑то? Дай мне десяток стражей небоязливых да охапки две коротких копий. Подстережем.

— Кто же тебе, шалому, ворота‑то ночью отворит?

— А мы — через стену.

— А ворочаться как будешь?

— Вот рассветет, ты нам подмогу и пришлешь. Кто в живых будет, тот найдет, как вернуться.

Иддс некоторое время глядел на Харра, по–бычьи наклонив голову и уперев в него кошачьи светящиеся глаза, потом резко махнул рукой — подскочил страж; амант начал шептать ему на ухо — ясно, что не по сомнительности, а в силу привычки. Посланный умчался, спотыкаясь в темноте, и тихрианский рыцарь снова подумал, что придется ему самому взяться за боевые учения и погонять амантовых молодцев в хвост и в гриву, по бездорожью да по темному времени. Если, конечно, лихая судьба не прищучит.

Гонец уже возвращался, тяжело топоча, — тащил за спиной связку не то дротиков, не то толстых стрел (хотя луков что‑то ни у кого не наблюдалось). За ним трюхала дюжина служивых, тоже кое с чем. Видно, не богаты были боевые припасы в беззаботном городе.

— Ну, ежели через стену, то давай здесь, — скомандовал Иддс, подбирая с земли оброненный кем‑то щит и перебрасывая его Харру. Тот хотел было возразить, что непривычная тяжесть ему только помешает, но вовремя сообразил, что препираться сейчас не стоит. Между тем по амантову приказу несколько стражей пригнули спины и прикрыли их щитами; сверху взгромоздились еще двое, образовав нехитрую лестницу. Харр махнул рукой, подражая повелительному жесту аманта, и дюжина отборных бойцов (надо думать, небоязливых, как он просил) принялась карабкаться по щитам, забираясь на стену и не слишком шумно сигая вниз. Харр придирчиво оглядывал каждого, насколько позволяла темнота. Один из последних показался ему что‑то чересчур щуплым и низкорослым; Харр перехватил его поперек живота — глаза бешеного котенка так и сверкнули, точно прокалывая насквозь.

— Эй, Иддс, придержи‑ка мальца! — крикнул он, отшвыривая мальчишку прямо в руки аманту; тот поймал его, пригнул и зажал между ног. — А я пошел. Эй, служивые, крепче щиты держите!

Он полез наверх; сел на ребре стены, свесив ноги наружу, прислушался: где‑то далеко слева послышалось смачное “плюх!”, а справа короткий всхрап, похоже, для кого‑то последний. Он уже хотел было спрыгнуть в темноту, как сзади раздался голос аманта — неуверенный, чуть ли не оробевший:

— Слышь‑ка, певчий рыцарь (помнит, шельмец!), а правду твоя девка сказала, что это ты лихую звезду притушил?

Харр задрал голову, оглядывая ночное небо, — и верно, на том месте, где несколько дней назад злобно лучилось новоявленное ночное светило, теперь кротко мерцала крупная изжелта–зеленая звезда, не более страшная, чем полевой лютик.

— Так ты все‑таки чародей? — совсем тихо донесся из‑за спины голос предводителя городской стражи.

Харру даже жалко его стало. Ну не крутить же ему мозги посреди побоища, в самом деле!

— Да плюнул я на нее, и вся недолга! — засмеялся он. — И вот еще что: руки береги.

Он спрыгнул вниз, зорко поглядывая по сторонам: не затеплится ли падальщик–указчик, выявляя притаившегося врага. Нет, прав был амант, первыши–торопыги воинами были никудышными и позволили себя перебить без лишних хлопот. Тем больше оснований было у немногочисленного отряда поспешать к месту их переправы. Хлюпая по непролазной грязи станового предместья, Харр старался не отстать от своих ратников, уверенно пролагающих свой путь по ночному лабиринту; его спасали только длинные ноги. Наконец скопище глиняных хибар и разных кружков тесно посаженных деревьев уступило место непролазным прибрежным кустам, через которые продиралась к воздушной лестнице узкая, полузатопленная недавними ливнями тропинка. Харр чувствовал, что они на верном пути; уже раза два впереди, в голове его отряда, слышался лязг оружия и вскрики — это на скорую руку убирали встречных. Но вот, обгоняя цепочку воинов, над их головами пронеслась пара жужжащих пирлей, и одновременно с шумом полноводно разлившегося ручья Харр уловил шум нешуточной схватки.

Оттолкнув шагавшего впереди, он выскочил па прибрежный песок, еще в прыжке безошибочно нацеливая меч на выползающего из воды подкоряжника, над головой которого ошалело крутилась еще совсем махонькая пирлюшка.

— Посторонись, милая, как бы не зашибить… — тут уж пришлось позабыть о своей нелюбви к кровушке — ударил так, что снес полголовы.

Зеленая пирлюшка круто взмыла вверх, и Харр, подняв голову, углядел пять или шесть подкоряжников, норовисто скользящих вниз по лестнице, — вернее, видны были не они, а остервенело нападающие на них светляки; им даже удалось напугать одного из налетчиков настолько, что тот разжал руки и с приглушенным воем полетел прямо в воду — видно, пирль угодила ему прямо в глаз. Но остальные, достигнув нижней перекладины, успевали откачнуться и перепрыгнуть на песок, но их принимали па мечи или давили щитами; кто‑то немилосердно завыл, как могут кричать только те, кому попали в живот. Харр крикнул:

— Не кончать! Пусть повоет.

Ратники попались бывалые, поняли с ходу — еще паре–другой выпустили кишки, и берег огласился такими воплями, что спускающиеся невольно замедлили свое движение.

— У кого запасные копья, дротье — быстро втыкайте в песок да в воду зайдите, дно цепкое, удержит! — крикнул Харр. — Да в стороны подайтесь, они одной лесенкой не обойдутся!

Ратные опять сообразили — налегая по двое, втискивали негнущиеся древки копий в вязкую почву, кто‑то возился на мелководье разлившейся речушки.

— Есть еще место, где могут спуститься?

— Не, — уверенно подал голос кто‑то постарше, — вверху край осыпчивый, только тут твердо; а ежели возьмут подалее, то в колючую ежумниху угораздят, из нее не выбраться, гад слизнячий зажалит.

— Полагаешь, точно дорогу знают?

— Да не иначе, как кто‑то беглый из нашего же стана направляет… Чу, пирли–матицы ворога кажут!

Откуда только взялась — разномастная светящаяся стая мерцающим потоком устремилась ввысь, к подножию невидимого отсюда Успенного леса; похоже было, что подходили основные силы противника.

— Эй, кто успеет — подрубай сзади себя кусты, чтоб отскочить можно было! — крикнул Харр, запоздало радуясь, что из его людей не полег еще ни один.

Но дело было уже сделано — берег и мелководье ощетинились смертоносными остриями, беспорядочно натырканными на добрых двадцать шагов влево и вправо. Харр рубанул за собой ветви, попрыгал на них, уминая, — не так чтоб очень‑то ладно, но сойдет. И тут же услыхал змеиный шелест; сверху разом слетели, разворачиваясь, упругие травяные веревки.

— Затаись! — скомандовал Харр. — Без приказа не бить!

По веревкам спускались умело — сразу видно, не чета первым‑то скороспешникам! Зависли над водой, оглядывая берег, но мельтешащие вокруг них пирли не позволили бы им хоть что‑то рассмотреть даже тогда, когда вовсю сияла лихая звезда. Не заметив засады и, видно, предположив, что истошные крики — следствие переломанных рук и ног, как бывает при неумелом прыжке, они разом раскачались и по громкому “хэк!” — видно, командир был в первой партии — попрыгали на светлеющий песчаный берег.

И тут началось то, о чем Харр впоследствии не стремился припоминать, исключив эту ночь из собственных ратных подвигов.

Это была бойня. Первых, поголовно напоровшихся на гибельные торчки, забили беспрепятственно и покидали в воду, на стремнину, благо полноводье тому способствовало. Следовавшие за ними, услыхав явный шум короткой схватки, на всякий случай изготовились, но не шибко — не сомневались, что перевес был на стороне своих. Но и с этими затора не вышло. Беда была только в том, что забивать‑то сыпавшихся сверху налетчиков забивали, да вот новые копья, взамен поваленных да унесенных водой, заново втыкать не успевали. Росла и гора тел, заслоняющих острия, и Харр понял, еще немного — и те, что нескончаемой вереницей скользили по крученым веревкам, будут беспрепятственно приземляться па гору неубранных тел, как на перину. Тогда, уловив того, кто миновал поредевшее заграждение, он сшиб своего пленника наземь, приставил к горлу острие меча и свистящим шепотом пообещал:

— Отпущу плыть небитым, крикни только вверх, чтоб не перли больше, засада, мол!

Пленник было трепыхнулся, но, ощутив на себе небывалую тяжесть тихрианского веса, набрал полную грудь воздуха и послушно заорал:

— Не–ку! Не–ку!!!

— Не–ку! — жалобным, дребезжащим голосом подхватил Харр, не сомневаясь, что подкоряжник на своем лесном жаргоне сказал, что велено.

И точно — двое еще по разгону плюхнулись вниз, но кто‑то уже на полпути запнулся, приостановив скольжение в смертельную темноту, а затем концы веревок замотались, поддернулись — и исчезли.

Обрубленная лестница с треском рухнула вниз, цепляя перекладинами за кустарник, угнездившийся в трещинах обрывистого склона.

— Надо же, отбились, — с некоторым изумлением проговорил Харр, все еще прижимавший коленом мокрого пленника. — Эй, вонючка подкоряжная, как думаешь: полезут еще твои в нынешнюю ночь?

— Ни в жисть! — с готовностью просипел тот.

— Ну ладно, обещался — так плыви.

Харр поднялся, пнул его ногой — подкоряжник утицей влетел в воду и тут же исчез, видно, нырнул, опасаясь, как бы все‑таки не добили дротиком.

— Как же, уплывет он! — с недобрым смешком отозвался кто‑то из своих. — За поворотом выползет, обсохнет — и к нам.

— Да не должен бы — ученый уже… — засомневался Харр.

— В драку не полезет, это точно, — степенно подал голос тот, что объяснял Харру про возможности спуска сверху. — А завтра наймется в лихолетцы, это как пить дать.

— Это что, против своих?

— А нет у них своих‑то. Один другому — зверь голодный, кто первый упадет, от того будут куски рвать.

А ведь и вправду — на копья валились, и ни един не крикнул наверх, чтоб поостереглись.

— Коли так, то ведь и нам соврать мог. Досидим до солнышка, а то вдруг снова наярятся. С другой стороны, амант ваш уже услыхал, поди, что все стихло, — авось подмену пришлет.

— Не пришлет, — равнодушно отозвался пожилой стражник. — Уговору не было.

Ни смены, ни подмоги амант, разумеется, не прислал. С первыми лучами зеленоватого солнышка притопали к воротам; страж, прятавшийся наверху, за массивным колоколом надвратным, придирчиво их осмотрел и только тогда дал знак, чтобы отодвигали щитовой заслон. Ворота приоткрылись на совсем узенькую щелку; Харр пропустил всех вперед, придирчиво оглядывая, нет ли урона: поцарапаны были четверо, но легко. Последним шел пожилой.

— Ты вот что, — остановил его Харр, — скажи аманту, чтоб раненых заменил, колья да остроги послал ставить засветло, а на большой дороге ловушек соорудил пару–другую, не менее. А я спать пошел.

Сказал и тут же пожалел: слова были неосторожны, так ведь и сглазить недолго. Ежели подкоряжники добрались до Махидиного жилья, то надо еще будет искать нового пристанища.

Он круто развернулся и зашагал прочь, отыскивая глазами следы ночных потасовок. “Ишь, лихолетец, а распоряжается”, — услышал он за спиной шепот привратного стража. Ворочаться и внушать к себе уважение наиболее доступным страже образом что‑то не хотелось. Он быстро добрался до знакомого проулка, так и не увидев ни одного валявшегося тела — видно, перехвалил амант своих наемников, отсиживались они ночью, предпочтя целую шкуру каким‑то обещанным ножевым. Дом Махиды был пуст и нетронут — в самом деле, не мог же Иддс отпустить девку на ночь глядя, да еще на какую ночь! Ладно, пусть утречком за счет аманта покормится, а там уж разбираться будем.

Он скинул на пол провонявшую потом одежду, повалился на трудовое девкино ложе и, едва прикрыв чресла ласковой шкуркой, захрапел на добрые десять дворов.

Пробудился он от щекочущего ноздри запаха — со двора тянуло жареным мясом, обильно приправленным незнакомыми пряностями. Первое, что бросилось ему в глаза, — ведерный кувшин, стоящий возле постели, и только потом — сама хозяйка дома, сидящая на пороге, подставив лицо солнышку. Три ряда новеньких блестящих бус отягчали ее шею.

По тому, как чутко обернулась она на слабый шорох, как кинулась к нему ластушкой, как заплескались по его телу тревожные ладони — не ласкали, а бережно выискивали следы недавнего смертоубоища, — Харр почувствовал что‑то новенькое: кажись, перестала она видеть в нем гостя захожего, обнимала как мил–друга ненаглядного. Повысила в звании, одним словом. Харр запустил пальцы под туго заплетенные косички, заглянул в чуть косящие лютиковые глаза:

— Ну как, допросил тебя амантов малец?

Нижняя, и без того сочная губа выпятилась, носик, блестящий, точно обжаренный желудь, забавно сморщился:

— Так это кто кого допрашивал…

Харр только головой покачал:

— Ох, стервушка, малолетка не пожалела!

Махида так и вскинулась — взыграла профессиональная честь.

— А я что делала? Токмо и жалела. Погоди, он еще ко мне по воле вольной придет–прибежит, как подрастет чуток… — и запнулась, спохватившись.

— Да ладно, не оправдывайся, — он притянул ее к себе, и это движение тут же отозвалось в каждой пяди его тела памятью о недавних боевых тяготах; и тут же, как тень от блеска оружного, из той же самой боли–бремени поднялся неподвластный разуму черный хмель самой что ни на есть звериной похоти. И почему это каженный раз после драки вот так разбирает, ну прямо хоть к ножнам прикладывайся?

Но только ножны, слава Незакатному, не потребовались — Махидушка была уже под боком, стелилась, шелопутная, точно травушка шелковая…

Все путем. Чести не навоюешь — сласти не сподобишься.

Только вот со второй переменой на застолье любострастном заминка вышла — не ко времени припорхнула Мади:

— Во всем стане кличут… Ой.

— На дворе погодь! — гаркнула на нее подруженька.

Похоже, не впервой было рокотанщиковой внученьке вот так пичугой пуганой вон вылетать. Может, и прав был ее сивый дед, что заказал ей дорогу на блудный двор?

— Ладно уж, — сказал Харр, натягивая порты. — Самой, поди, не терпится амантовыми подарениями похвастать! Эй, умница, иди, полдничать будем.

Мади появилась как ни в чем не бывало, даже не покрасневшая, уселась на привычном месте, глядя сладкоголосому рассказчику в рот — не за угощением пришла, за сказками.

— Ну, так что там во стане твоем сказывают? — упредил он ее — пусть сама язычок разомнет.

— Что ты, господин Гарпогар, звезду–лихолетицу пригасил, что войско несметное порубанным по воде спустил, что дары бесценные за то от всех трех амантов получил…

— Как же! — взвилась Махида, за минуту до этого готовая похвастать небывалым богатством, в котором была хоть и малая, но и ее личная и вполне заслуженная доля. — Держи карман — дары! Горстка грошиков да урыльник с вином прокисшим…

Про грошики‑то он, между прочим, впервые услышал.

— И по воде, право дело, не всех‑то спускать было надобно. Пару–другую и в куст можно было закинуть, до утрева. Махиду уже понесло, удержаться она не могла. — А сейчас мы бы их достали — в проулках‑то, поди, ни одного поганца пришибленного не осталось!

— Уже подобрали, — вздохнув, согласилась Мади. — В одном тупичке только и нашли вроде, так там несколько старух сцепились…

— Стойте, стойте, девки. — Харр потряс головой, стараясь представить себе, о чем речь. — На хрен мне дохлые подкоряжники?

— Тебе, может, и в лишку, а я за амантовым столом не сиживаю, так что стащила бы их к свинарям, мне за то к Белопушью, может, цельная свиная нога перепала бы. А не то и поросенок.

— Не понимаю, — искрение признался Харр. — Что, свинарям мертвяки прислуживают?

Обе подружки так и прыснули.

— Во–во, прислуживают, — подтвердила Махида, утирая губы тыльной стороной ладони. — В котле поганом. Свинари их порубят и чушкам наварят. Не пропадать же добру.

Слава Незакатному, пополдничать он не успел. А то прибирать бы Махиде свою халупу…

— Это кто ж у вас моду такую завел — людей свиньям скармливать?

Мади по обыкновению округлила золотые свои безмятежные глаза:

— Но ведь это не люди, господин мой! — и это таким детским, чуточку назидательным тоном, каким она могла бы сказать: “аманту надо кланяться” или “не сопливь два пальца — для этого зеленый лист надобен”.

Харр почувствовал, что звереет.

— Я, между прочим, тоже не с неба свалился, из лесу пришел, даже хуже того — из болота поганого, бескрайнего; так что, может, и меня сонного порубить да скотине стравить, чтоб жиру поболе нагуляла? А? Кто человеком родился, тот человечьим прахом стать должен, потому как одинаково солнце светит и сыну амантову, и подкидышу лесному. Равны они перед богом Незакатным. В людской судьбе своей они рознятся, это правда, и от рождения до смерти каждый волен себе дорогу выбирать, но уж если пресекся путь его, нечестивый или праведный, — верни кости земле, чтоб солнце ясное их не видело, тленьем смрадным не гнушалося; смерти ночь предоставлена…

— А как же рыба? — невинным голосом спросила Махида. — Сам же принес, сам и потребил. А в ручье‑то кто не топ!

Харр прикусил язык — а ведь права была девка. И медвежатинкой он лакомился, а медведь, с тех пор как на нем ездить перестали, совсем одичал, из лесу выкатывался и не токмо скотинку да ящеру придавливал, а и человечинкой пробавлялся.

Оттого что немудреная задачка засела в мозгу, как орех ядреный, который пальцами не расколоть, Харр рассвирепел окончательно.

— Ни ручью, ни рыбине слизкой ума–разума не дадено! — рявкнул он, остервенело вбивая левую ногу в правый сапог. — А человека бог на то и тварью мыслящей сотворил, чтобы он честь и совесть имел, чтобы он видел глупость несусветную в обычаях стародавних, чтоб имел понятие о том, что такое грех непрощаемый…

Он вдруг осекся, потому что сторонней мыслью оглядел и оценил себя как бы глядючи чужими глазами. Да солнце–законник, и только! И как слова–поучения у него складно полились, просто диво! Никогда за собою такого не числил. Сказки–байки сказывал, это был его хлеб; но вот проповеди читать, да кому — девкам куцемозглым! Срам. На каждой дороге свои законы–обычаи, и не ему их перекраивать; вот и тут — наскучат ему Махидины ласки–милости, встряхнется он, как горбатый кот, ручей переплывший, и снова айда в дорогу, и на кой ляд ему заботой маяться о том, что у него за спиной остается!

Он рванул с распялочки почищенный камзол, так что невидимые днем пирли посыпались вниз, расправляя спросонья свернутые крылышки.

— Чтобы духу свинины в этом доме не было! — он выкатился на улицу, пожалев только, что не было в халупах тутошних навесных дверей: так бы хлопнул, что живая кора от стволов отскочила бы.

Махида тревожно засопела, прислушиваясь к тому, как затихают чавкающие по непросохшей грязи шаги мил–друга ненаглядного.

— Ох, Мадюшка, отвадишь ты моего…

— Ты ж сама про рыбу удумала!

— Что я скажу, то мне ночью простится. Разговорчивый он больно, так я ж не встреваю! Вон надумал: равные все под солнышком. Ха, держи карман! Выходит по–евоному, если в Лишайном лесу сучка подкорежная кутенка синюшного скинет, так он равен будет тому младенчику, какового ты, к примеру, родишь?

Мади вздрогнула, точно ее кольнули под ребрышко.

— А я о птенчиках–пуховичках думаю: если вылупятся они у зарянки–звонницы в Лишайном лесу — и в гнезде на твоем дереве; так ведь не только солнышко теплое, ты сама, Махида, не отличишь, какой откуда…

— Ну, приехали. Задурил он тебе голову. Иди, скупнись–охолонись.

— Ты лучше дай мне листы мои, пока я не позабыла всего…

— Ой, да ты ж мне всю зелень перевела! А ходить к ручью мне теперича не с руки — готовить надо.

— Там, помню, краешек свободный остался, а, Махида…

Зато амант встретил не дурацкими разговорами — хлопнул по плечу, почуял под рукой влажный от пота камзол, надетый на голое тело, и велел невесть откуда взявшимся рабам — а по–здешнему телесам — отмыть гостя в кадухе каменной, выдать три смены одежи на всякую погоду да полную справу воинскую.

В зелененой широкой кадухе (было б желание — хоть девку рядом укладывай!) вода была горяча и масляна, но не душиста; тер его злобный раб в неснимаемом ошейнике, и тер люто, Харр только постанывал — полегче, мол. Царапин на нем не было, ушибы не больно тревожили, но кожа, черпая и бархатистая, выдавала в нем не воина, а человека, который сам себе господин. Правда, господин не шибко богатый. Хрустальную цепь он предпочел снять, но зажал в кулаке — странно: уместилась. Прибежала девчушка малая, на сынка амантова похожая, не смущаясь аспидной наготы, расплела ему брови и расчесала ласковым гребешком — и растерялась, не зная, как обратно заплести, то ли вниз, то ли вверх. “Погодь, пусть просохнут” — сказал он и небрежным жестом девчушку отослал: не приведи бог действительно амантова дочка, а он от телесова рвения брякнет что‑нибудь непотребное… Его окатили травяным настоем, растерли, выложили штаны новые, сапожки подрезанные, легкие (ох маловаты, а жаль — в командоровых‑то жарко, хотя и безопасно для ног: их и с размаху меч не брал); потом верхнее — камзол безрукавный из кожи, насколько он понял, щенячьей шкурки, выделки отменной и, видно, нездешней; рубаха до колеи желтоватая, небеленая, и, наконец, кафтан просторный из легкого рядна — по тому, как бережно его выкладывали, стало ясно, что такое ценят тут превыше всего. Харр, прихватив тесьмой на затылке волосы вместе с бровями, накинул рубаху, упрятал на всякий случай ожерелье поглубже, чтоб не звенело, и принялся примерять кольчуги, поножи и прочую снасть. Все было легким и несгибаемым, на ремешках — надевать долго, срубить, ежели по шву придется, проще простого. Надо будет что‑нибудь придумать.

Вошел вчерашний малец:

— Государь–амант за стол кличет!

Харр оттянул рубаху двумя перстами, с сомнением на нее поглядел — в чем идти на зов пристойно? Но малец развернул широченное полотенце с дырой посередине, приподнявшись на цыпочки, попытался надеть его на Харра, да не достал; тому пришлось присесть. Харр сунул ноги в мягкоременные сандалии и вопросительно глянул на юнца: все ли в порядке? Все было в порядке. И потопали они снова вверх по винтовой лесенке. Покой, правда, был не вчерашний — зелени по стенам много меньше, над головой небо открытое, подушки на полу и стол невысокий. Амант уже ел. В одиночестве.

— Садись, — как ни в чем не бывало проговорил хозяин, и малец подвинул к менестрелю большое светло–голубое блюдо–с такого четверых кормить.

Впрочем, перед амантом стояло такое же, изрядно уже приукрашенное объедками. Само собой разумелось, что накладывать себе Харр должен был собственноручно. Амант, вытерев руки о такое же необъятное полотенце–укрывалище, что и на Харре (только неотстиранных пятен, пожалуй, было поболее), взял дымящуюся лепешку, какой‑то рыжий плод, показавшийся Харру наливным яблочком, и коротким обеденным кинжалом размазал яблочную мякоть по румяной корочке — просто удивительно: мазалось, как сметана; накидал сверху мяса с разных подносов и протянул через плечо мальцу. Тот принял как должное, даже не поблагодарив, отступил и уселся у гостя за спиной. Что‑то звонко брякнуло об пол — не иначе как мальчишка положил рядом с собой нож. И нешуточный.

Да, воспитание амантов сынок получал достойное, не то что ручьевый последыш.

— Отоспался? — неожиданно спросил амант.

Харр понял: это значило — готов снова в дозор?

— Стол у тебя богатый, Иддс–амант, — ответил он с сожалением, и хозяин тоже перевел это правильно: жалко, перед возможным боем набивать брюхо не годится.

Гость действительно отломил краешек лепешки и взял длинный кус вяленой козлятины.

— Вина глотни да орешками червлеными зажуй, — посоветовал Иддс, — с них до утра прыгать будешь, как козлик взыгравший. Хотя у ручья теперь не больно попрыгаешь, я там велел столько кольев натыркать — что травы некошеной.

— У ручья не стану, — степенно, как равный равному, ответствовал странствующий рыцарь. — Прошлой ночью оттуда никто не вернулся, так что остерегутся снова соваться. Они дорогу пытать будут, вперед опять дурней скороспешных выпустят.

Амант кивнул, соглашаясь:

— Ну, на дороге их тоже кое‑что ждет.

Харр пригубил вина, делая над собой отчаянное усилие, чтобы не хлебнуть от души, бросил на зуб пару чищеных орешков с тоненькой алой шелушинкой — во рту заперчило. Пришлось снова приложиться к чаше. Амант наблюдал за ним с откровенным доброжелательством, как смотрят на уже купленного боевого рогата чистых кровей.

— Сейчас твою рать ночную от сна подымать буду, — небрежно бросил Иддс, и Харр понял это так: а не удосужится ли гость дать какой‑нибудь наказ–урок добрым молодцам?

— Гляну, — степенно отвечал Харр.

Не в его это было манере вот так отмеривать каждое слово, но он все время наблюдал за собой как бы со стороны и видел, что пока исправно играет роль бывалого воина; на шумных тихриаиских пирах, когда ему приходилось тешить честных объедал своими байками, он и гукой скакал, и рогатом бодался, и задом вилял, как перезрелая караванница. Сейчас изображал того, кем, в сущности, никогда не был. Драться‑то ему на своем веку приходилось ох как часто — и мужья его пытались колом обхаживать, и отцы–кормильцы кнут ременный на него припасали, и на Дороге Свиньи отбоя не было от разбойных шаек; а уж озверелые вояки при дворе Полуглавого и вообще не в счет — задерганы они были капризами правителя донельзя и потому кидались выполнять любой бредовый приказ, как говорится, с семи глав — порой приходилось эту неумеренную исполнительность пресекать на корню. О потешных боях тут и говорить не стоило.

Но вот в настоящем сражении он участвовал всего один раз, когда Аннихитровы придурки по реке одолели междорожный лес и вломились на земли Оцмара. Тогда он помахал–помахал мечом (не этим — неуклюжей ржавеющей дубиной, коей он тогда так гордился), да и подался в лес, забрался в чащобу и укрылся на дереве. Два междымья просидел, из шишек зернышки выковыривал. Навоевался, одним словом.

Но всего этого Иддсу–аманту знать было не надобно, как не следовало ему и догадываться, что никакой особой доблести и умения па его земле славный рыцарь, приглашенный за щедрый амантов стол, и не проявил — просто ему было непривычно и необъяснимо легко, мог он и мечом ночь напролет без устали махать, и прыгать с уступа па уступ на высоту, доселе недосягаемую, и одной рукой подымать легковесных здешних мужиков… Колдовство, наверное, но Харр, прирожденный странник, просто принимал все новое как данность, не очень‑то задумываясь над причиной.

— Ну, пошли твоих храбрецов шустрить, — сказал амант, подымаясь, — Заспались. Ты им перво–наперво покажи, как это у тебя получается ногой дух вышибать. Харр кивнул, хотя сам вряд ли мог связно объяснить, как это у него выходило. Видно, надо было просто родиться тихриапииом.

— Мешки с глиной подвешу — насобачатся, — пообещал он.

Амант наконец не выдержал и, осклабясь, торжествующе потер бугрящиеся мышцами волосатые лапы:

— Не во зло звезда мне воссияла: думал лихолетца нанять, а получил наставника в деле ратном! Ты ночыо‑то себя побереги, в первый ряд не суйся — мне надобно, чтоб ты еще и мальчишку моего вышколил.

Харр невольно оглянулся на отрока — тот, прижав боевой нож локтем к боку, старательно вылизывал пальцы. Харр не выдержал, мягкой сандалией ткнул его под локоть — нож, естественно, вылетел, но малец поймал его на лету и молча кинулся на обидчика, так что пришлось поймать его за руки и держать, пока гордый отец отнимал у него оружие и давал демонстративного леща — не наскакивай на гостя, паршивец!

— Ты его без кольчуги‑то не задирай, — предупредил Иддс. — Так займешься?

— Пока буду в твоем городе гостить — что ж не побаловаться.

— Это как понимать — пока?

— А я сам себе господин, разве ты позабыл, амант? Хожу из одной земли в другую, людей новых встречаю, обычаи незнаемые в память укладываю…

Амант засопел, и Харр пожалел о своей поспешной откровенности. Как бы защитник города не принял меры к тому, чтобы редкостный наставник не соблазнился в каком другом становище стражу обучать. Нравы тут дикие, если судить по тому, как здесь обходились с павшим ворогом, и от честного служаки, более всего радеющего о благе доверенного ему поселения, ожидать можно всего, чего угодно — или, точнее говоря, отнюдь не желательного.

— Так что я у тебя тут с десяток Белопуший насчитаю, а потом в другую сторону подамся, — на всякий случай пообещал он.

За спиной презрительно фыркнули — малец, не видавший Харра в деле, похоже, не горел желанием обучаться у какого‑то захожего бродяги.

— Ну, насчет десятка ты загнул, — засмеялся успокоенный амант, — столько тебя твоя девка не удержит. Я удержу.

Странствующий рыцарь почесал незаплетенную бровь — неприятности‑таки наклевывались.

— Чтоб не скучал, я тебя, как лихолетье минует, приставлю караваны купеческие оборонять, там и насмотришься на чужие становища. Хотя, честно тебе признаться, ничего нового не увидишь; везде одна и та же срань, только цвету различного. А чтоб тянуло тебя обратно ворочаться, подарю я тебе хоромы каменные; да не радуйся, не сразу — заслужи да голову убереги. Богатством–жирком обрастать начнешь — против воли обратно потянет, жалко будет бросить. Эк я порешил, а?

Ну, амант, не знаешь ты настоящих странников — чем больше достатка–рухляди, тем более вон тянет. Испытал. Но Махидушке это оч–чень кстати придется…

— Смотри, амант, как бы во мне с твоих посулов заячья душонка не прорезалась! — отшутился он вслух. — А за девку мою не волнуйся — как бы она окромя меня еще половину твоего гарнизона не удержала!

Так, со смешками, неспешно двинулись вниз по винтовой лесенке — Иддс, как хозяин, впереди, отрок, точно обережник приставленный, на шаг сзади.

— Ну а как заскучаешь, я тебе еще девок пришлю, — пообещал расщедрившийся хозяин. — Хотя насчет поговорить с ними — это хреново, разве похабелью какой потешут…

— Ну почему же, — из вежливости не согласился гость, — у тебя в становище девки — что наши законники образованные: и про обычаи расскажут, и меня про наши нравы расспросят.

— Ну и что же ты им рассказываешь? — кинул амант таким безразличным тоном, что Харр почувствовал: в Иддсе снова проснулось служебное рвение; это не допрос, по язык бы прикусить.

— Да всяко… О правителях славных, о боге недремлющем…

— И что за правители?

— И не перескажешь, до чего разные!

— А боги?

— А бог у нас един…

И замер — меж лопаток ему уперлось острие ножа.

V. Поле вспахано

Он осторожно выпустил из горла задержанный воздух, понял: померещилось. Не нож это. Взгляд, что меча острее.

В изумлении несказанном повернул он голову и — глаза в глаза — уперся взглядом в амантова сына, тоже замершего двумя крутыми ступенями выше. Если до сих пор он только презрительно зыркал на непрошенного гостя, по–кошачьи отсвечивая болотным огнем, то сейчас глядел на него так, как сам менестрель в свое время впервые взирал на сказочный командоров меч.

С восторгом, надеждой… и, пожалуй, ожиданием.

Харр осторожно прикрыл веки, как бы говоря: погоди, разберемся.

— Эй, что застрял? — крикнул снизу Иддс, уже стоящий на зелененом покрытии ратного дворика и сдирающий с себя засаленное полотенце.

Харр поспешно зашлепал вниз, на ходу освобождаясь от застольного покрова.

— Ты давай облачайся, — амант критически оглядел своего недавнего сотрапезника от белоснежного пучка волос на затылке, в который вплетались иссиня–черные пряди бровей, до пестрых, не иначе как из змеиной кожи, сандалий. — Вид у тебя не боевой, однако. А вечереет.

Харр опустил взгляд на собственное брюхо, так и оставшееся полупустым, по которому струились складки просторной рубахи, и мысленно с Иддсом согласился.

— На ручей все же послать бы кого, — проговорил он просительно, чтобы при посторонних не давать самолюбивому амаиту прямых советов.

— Уже, — кивнул Иддс, продолжая его рассматривать.

— Ты чего? — не выдержал наконец Харр. — До мужиков охоч, что ли?

— Сказанул! — фыркнул амант. — Просто вчера мне в тебе померещилось что‑то, а что, припомнить не могу…

Во семейка! То отцу что‑то помстилось, то сынуле…

— Ну, давай командуй, певчий рыцарь! — Вот привязался — петь не дает, а дразнится.

— Знаешь что, — сказал Харр с досадой, — если вернусь подобру–поздорову, будешь звать меня Гарпогаром.

А что и не вернуться было, когда настоящего боя не получилось. Вышли засветло, рядом с Харром шагал пожилой стражник, которого он про себя окрестил Дяхоном. Залегли по бокам дороги, не доходя до последней ловушки, указанной проводником, и дождались темноты; затем, уже хоронясь, подобрались к ней вплотную. Сверху при дневном свете подкоряжным было видно, как амантовы телесы роют яму поперек дороги, копьями дно щетинят, потом хворостом прикрывают и жухлым листом закидывают. Не знали они только, что за этой ямой поджидает их другая, заготовленная амантом стеновым прошлой ночью, когда передовой отряд бродячего войска так безуспешно пытался одолеть Харровых ратников, державших засаду на берегу ручья. Предводитель бродяг, если таковой у них действительно имелся, выслал вперед, как и ожидалось, добровольцев, подстегиваемых жаждой спять сливки при грабеже. Эти и устлали своими телами дно первой ямины, разметав прикрывающий ее хворост и черной нутряной глубиной, отчетливо видимой сверху при свете крупных звезд, обозначив опасность.

Вот тогда воровской главарь выслал умельцев с шестами, которые, заткнув за пояса самодельные (а иногда и настоящие, отнятые у застигнутых врасплох стражников) навостренные ножи, разбегались по наклонной дороге, петляющей вдоль скального обрыва, и, уперев шесты в дно ловушки и добивая тем несчастных, уже оказавшихся там, перемахивали через зловещий проем — только для того, чтобы с размаху влететь в следующий. Во второй западне острия были понатыканы не простые, а багорчатые, так что если из первой потихоньку и начали выползать бедолаги, которых тут же приканчивали дротиками, то из второй не выбрался ни один.

Подкоряжники, прямо заходившиеся наверху от бессильной ярости, принялись сбрасывать сверху камни — так, на авось; уступы и повороты дороги задержали почти все, и лишь двоим стражникам не удалось увернуться, но и эти ушибы были не смертельны.

Харр позевывал, оценивая тупую несообразительность нападавших — он на их месте двинулся бы средь бела дня и как минимум попытался бы сверху поджечь город, но, слава Незакатному, у бродяг были иные традиции.

Он вернулся к Махиде затемно и, чувствуя, что червленые орешки еще не утратили своей горячительной силы, учинил постельную баталию, с лихвой компенсировавшую ему стылую вахту на придорожных камнях.

Пробудившись, посетовал даже, что не заработал в эту ночь положенных за пролитую кровь ножевых, но только подумал — телес в дверь, и снова кувшин и зажаренная птица–лебедь с хрумчатыми колобочками внутри (то ли тестечко такое крутое, то ли орехи такие крупные) и — ого! целая горсть монет–зеленцов, которые он на сей раз прихватил себе в карман, оделив Махиду только одной. И так забаловал девку. А про дом городской, амантом посуленный, решил пока помолчать. Сейчас у него с государем стеновым лад–благодать, а ведь что далее будет — неведомо еще, какая ему вожжа под кольчугу попадет.

И снова только мысль промелькнула — Махида, кроившая из длинных кусков коры новые заслонки на оконные прорези взамен старых, покорежившихся от проливного дождя, в сердцах хлопнула себя по коленкам гибким лубом:

— Да что за жисть мне такая убогая присуждена — с корой мыкаться! Хоть до самых верхушек ею стволы оплети, а все равно каменного дома не получится. Ох и прав ты был, мил–желанный мой, что един бог на все про все надобен, уж у него‑то я бы выпросила и домишко малый, да камен–зелененый, и слугу–телеса безответного, и еще кое‑что, о чем тебе пока не скажу…

— Ты же говорила — есть у тебя какой‑то там божок, личный в собственном твоем пользовании, вот и попроси у него, он ведь ничьими другими просьбами не обременен, — отмахнулся Харр, которому бабье нытье было горше перца водяного.

— Как же, попросишь у него! С мово корового проку — что с Мадиного пухового. Ты вот, жаркий мой, на звезду–лихомань плюнул — и пригасил, так вот не расстарался бы ты…

— Вот что, — сказал он, подымаясь, — чтоб к тому часу, как я глаза открываю, кольчуга моя чищена была. Вразумительно?

Он и без ее поспешного кивка знал, что для девок такой тон — наиболее вразумителен.

— Налей вина и дичинки ломоть на лепешку кинь, мне сегодня недосуг — амантова мальчишку к мечу приучать буду, — он решил подзатянуть узелки, чтобы не слишком садилась на шею. Да и от расспросов неплохо отдохнуть.

Харр шел по извилистым проулкам предместья, дожевывая на ходу нежный кус лебяжьей грудки и где только можно срезая длинные прямые ветви, благо кустов и деревьев, не в пример городским улицам, здесь было предостаточно — в городе же, по странному его обычаю, вся зелень произрастала внутри домов. Он как раз набрал порядочный пук прутьев и уже успел очистить его от листвы, когда подошел к воротам.

— Эй, белоногий, — насмешливо окликнул его страж, — никак ты подрядился на амантову кухню хворост таскать? Надорвешься!

Общий хохот был беззлобным — стражи даже в лихое время умудрялись заскучать.

— Да нет, это я у своей любушки над постелью повешу, — отшутился Харр, — чтоб не гуляла налево, когда я в дозоре!

Шуточка была как раз по стражеву уму — ржали они до тех пор, пока Харру были слышны их голоса. А ему самому было уже не так весело: пока он разделывался с опавшими подкоряжниками в ночной темноте, он был героем; сейчас же, выставленный напоказ перед немногочисленным, но достаточно опытным по здешним меркам войском, он очень даже легко мог и мордой в грязь вляпаться.

Одна надежда — наследник.

Кстати, тот вдвоем с батюшкой уже прыгал на ратном дворе, размахивая своим недлинным, но хорошо заточенным и вполне боевым мечом. Как Харр и ожидал, обучение тут сводилось к поединку, где младший нападал, а старший только и думал, как бы не покалечить отрока.

К стене был прислонен кожаный мешок, из которого выползала голубоватая глина.

— Долго спал, — вместо приветствия констатировал Иддс, впрочем, без укоризны.

Харр молча поклонился — не шутки шутить нынче пришел. Мальчик тут же подбежал, присел на пятки, положил к его ногам меч — видно, так здесь определяют себя в ученики. Харр взял оружие, попробовал на большой палец — заточен он был, естественно, хреново, но рыцарь твердо знал, что начинать урок надо с доброго слова.

— Меч у тебя славный, — сказал он, не слишком таким образом покривив душой. — А не тяжел? Встань.

Мальчик вскочил, горделиво пошевеливая подкожным бугорком уже натруженной мышцы, которую у него на родине не без основания именовали мечеправной. Харр ткнул пальцем в упругую смуглую кожу:

— Живая?

— Ась?

Мальчик был так изумлен вопросом, что поглядел на собственную руку, словно под кожей, золотящейся, точно кожурка лесного ореха, была зашита лягушка.

— Ну, держи. — Харр кинул мальчишке меч костяной рукоятью вперед.

Как он и ожидал, цепкая рука ухватила его с такой силой, что косточки побелели. Вот и будет первый урок. Он нагнулся к куче камней и бревен, сложенной возле двери (аи да амант, ничего из его слов не позабыл!), вытащил палку средней увесистости и, сложив собственный меч у ног Иддса, взиравшего на все с отрешенным видом, крикнул отроку:

— Как тебя звать‑то?

— Завл!

— Ну, Завл, защищайся…

И пошел гонять его сперва лениво, а потом набирая и набирая лихость и следя только за тем, чтобы озверевший Завл, которому уже изрядно перепало и по ребрам, и даже по уху, не извернулся и сдуру не перерубил его дубину — тут ведь сгоряча и покалечить может. Но подросток, не привыкший к нападению — ох, папенька, дооборонялся! — уже позеленел от напряжения.

Харр внимательно приглядывался к его руке, стараясь ее не задеть, — может, хватит? Нет, еще чуток. И еще. А вот и попробуй повыше меч поднять… Он знал, как это бывает, когда всеми силами удерживаешься от того, чтобы левой рукой не поддержать локоть совсем уже онемевшей правой. Сейчас уже выбить оружие у Завла мог бы и воробей, только клюнь. Но Харр делать этого не стал, отскочил и палку опустил.

— Будет пока. Охолони.

И то сказать — пот так и катился по осунувшимся щекам, хоть бусы нанизывай. Харр вытянул руку и снова ткнул пальцем в мечеправную мышцу:

— А теперь — живая?

Мальчишка сглотнул, не находя в себе сил разжать губы. Прикосновения он не почувствовал, это было очевидно.

— Дрался ты справно, — похвалил его рыцарь, — но только толку от твоего мужества с гулькин нос, потому как сейчас, будь это бой взаправдашний, лежал бы ты уже с выпущенными кишками. Какая первая заповедь у настоящего бойца? А вот запоминай: от зари до зари бейся, а чтоб рука была свежа. Ты же ее так напряг, словно масло из рукояти выжимать собрался. Теперь оттереть бы ее не худо.

Это до Завла дошло — он запрокинул голову с полузакрытыми от усталости глазами и коротко свистнул. Харр проследил за его взглядом и увидел давешнюю девчурку, которая сидела на самом верху, на срезе крыши, и, болтая йогами, наблюдала за тем, что происходит во дворе. Услыхав призывный сигнал брата, она протянула руку, ухватилась за толстенную веревку, свешивающуюся от крыши до самого зелененого настила, и привычно заскользила по ней вниз, сверкнув голой попкой. Харр чуть языком не зацокал — не младенец же, в самом деле, а в ратном дворе порой бывает до полусотни стражей, мужиков в самом соку. Каким местом батюшка‑то думает?.. Батюшка его сомнение угадал с лету, криво ухмыльнулся:

— У меня, между прочим, зелененые‑то не только ошейники…

Харра аж мороз по спине продрал — это ж на всю оставшуюся жизнь!

Девочка между тем кивнула ему, как старому знакомому, и принялась сноровисто растирать братнину руку. Делала она это не только привычно — в ее обхождении с Завлом было что‑то такое, что бывает у взрослых людей, объединенных одной тайной. И что‑то не похоже было, что это — детские забавы…

Впрочем, уж его‑то это совершенно не касалось. Пока круглозадая пигалица трудилась, приводя братца в норму, Харр набрал из мешка глины и сотворил на полу десять крепеньких кучек; в каждую воткнул прут.

— Что, рубить? — Завл так и рванулся из сестриных ручонок.

— Попробуй.

С норовом был малыш. И скорее всего, ему уже приходилось перерубать здоровые палки вроде той, что была у Харра в руках. А вот тоненькие прутики — нет. Подлая хворостина вздрагивала, завихряясь ободранной корой, и укладывалась набок, приминая бороздку в мокрой глине. Завл чуть не плакал.

— Заповедь вторая, — с излишним, наверное, занудством проговорил новоявленный наставник, — прежде чем в бой ввязываться, оружие наточи да на шелковой нитке проверь.

Он круто повернулся на каблуке:

— Тебя, красавица, как кличут?

Пигалица по–взрослому повела тонкой бровью:

— Для своих я — Зава, а для опричных — Завулонь.

— Давай‑ка, Завка, бери это полотенчико в зубы и чеши по–быстрому наверх; как влезешь, крикни погромче и кидай его вниз.

Завулонь какой‑то миг размышляла — не обидеться ли? — но потом передумала и, послушно перекинув полотенчико через плечо и придерживая его зубами, проворно полезла вверх по висячей лесенке. Харр всеми силами удержал себя от того, чтобы не стрельнуть ей вслед блудливым взором. Вместо этого он подошел к аманту, наклонился за своим мечом и нравоучительно изрек:

— Вот гляди, как надо юного отрока обучать, когда я в отлучке буду.

Он стоял в непринужденной позе — во всяком случае, так могло показаться со стороны, — ожидая окрика сверху. Наконец послышалось звонкое “Эгей!”, и он, молниеносно выхватив меч из ножен, подскочил к первому пруту, срубил его почти не глядя, легким козлиным прыжком перемахнул через бревно, срубил второй, обогнул груду камней… Не успело полотенце коснуться утоптанного настила, как все десять прутов были срублены под корень, хотя для этого пришлось пересечь по косой линии весь двор.

— Это, как говорится, присказка, — улыбнулся Харр юному наследнику, взиравшему на его прыжки и увертки, как на плясунью или фокусника. — Насобачишься на простой рубке–я тут еще и воинов понаставлю, и сетей понавешу. Не соскучишься. Ну, мы пошли вечерять, а ты еще поупражняться можешь, только меч подточи.

Он подымался за Иддсом в обеденный покой, прыгая по ступенькам как мальчишка. Надо же — выкрутился! И самым неожиданным образом: от него ждали нешуточной боевой науки, а он взамен этого придумал игрище, а уж в этом‑то он был мастак! И все довольны. Теперь он сколько угодно его сердцу будет забавляться с наследником, сохраняя при этом вид наисерьезнейший, а наскучит — оставит вместо себя Дяхона и подастся какой‑нибудь караван сопровождать, амант ведь обещался.

Перспектива открывалась самая радужная.

— На дорогу сегодня не пойду, — предупредил он аманта, налегая на пироги. — Сяду с отрядом возле ворот, так чтоб до любой напасти было рукой подать. А ты разведчиков вперед разошли, можно и из лихолетцев.

— У нас пирлюхи — самые надежные разведчики, — отмахнулся амант. — Вчера, если приглядеться, их наверху мелькало видимо–невидимо, а сегодня одна–две, не более. Похоже, подались вонючки к Межозерью, не ждали у нас такой отпор получить. Но ежели и там им не отколется, вполне могут по второму разу на нас попереть. Бывало.

— А обратно к себе в лес не уползли?

— И так возможно, — амант тоже налегал на снедь, было видно — битвы сегодня ночью не ожидается. — Только у себя они не залягут, бабы ихние не дадут: ведь ежели поднялись, то значит, совсем нечего есть. Раненых бросят да на закат подадутся, к Медоставу Ярому. Ох и чуден нектарный стан, и аманты поют там не врозь, а вотрое… Жалко будет, если гробанут.

Харр поглядел на него искоса, и ему почудилось, что солдатская душа аманта прикрыта не листовым щитом, а плетеной кольчугой, и в крошечные дырочки нет–нет да и проглядывает что‑то мягкое, розоватое, точно тельце улитки. До слез жалеет, а вот чтобы подмогнуть — так это маком, и в мыслях не затеплится. Вот и он подавать такую идею не стал, не его это земля, не его заботы. Еще накличешь хворобу себе на шею.

— Я вот о чем думаю, — амант выбрал самый сладкий кус медового пирога и задумчиво покачивал им перед носом гостя. — Боюсь я в лихие времена выпускать на улицу владычицу дома моего. А она скучает. Ежели сегодня ночью тревоги не случится, приставлю‑ка я тебя к ней обережником.

У Харра аж в глазах потемнело. Вот только холуйской должности ему и не хватало! Только намылился с караванами постранствовать…

— Аль не доволен? — изумился амант.

— Меня ты не спрашивай, мне в обережниках ходить не впервой, — умудрился вывернуться Харр. — А вот что ты доволен не будешь, так это я тебе наперед голову прозакладывать могу. Вот не поверишь: хоть бы раз мне с чести такой превеликой не бежать в темный лес, хорошо если не без порток. А уж было там что или не было, значения не имеет…

Иддс даже жевать перестал и молча уперся в гостя немигающими глазами цвета темного пива. Только сейчас Харр понял, что напоминало ему это лицо с двумя вытянутыми окружьями смоляного волоса, обрамлявшими глаз и часть щеки: ежели черное на белое поменять да три хохла на загривке вздыбить, то как раз получится голова диковинной птицы, обитавшей на крыше маленького замка принцессы Сэниа.

Амант сглотнул комок, застрявший в горле, и как‑то не совсем внятно пробормотал:

— Слушай, я тебе как мужик мужику скажу — ты ж урод…

Харр только хмыкнул:

— А ты лет так через тридцать о том свою властительницу спроси; ежели ничего промеж нами не будет, так она тебе правду скажет, а вот если… хм… то и соврет.

— Утопить бы тебя в блевотине, потрох ты свинячий^1 — загрохотал амант.

— Не родился еще такой гад, чтоб меня с ног до головы обгадить, — примирительно проговорил по–Харрада. — И кончим про владычицу дома. А вот дочку ты береги, шустра больно.

С тем и ушел к воротам, до смерти довольный, что и тут вывернулся. И пирог еще целый за пазуху прихватил, правда, незнамо с чем.

Ночь они прокоротали вдвоем с Дяхоном, прислонившись к теплой не по–ночному стене и поглядывая вверх, где, свесив ноги наружу, все время несли вахту два стражника, зорко вглядывавшихся в темноту: не зажужжит ли, наливаясь тревожным светом, вестник нападения? Но пирли иногда пролетали, со свистом рассекая влажный воздух — невидимые. Звезды мигали, чуть притушенные туманом, и никакой злобы не было в лучах скромной зеленоватой плошки… так светится глаз у сытого волка. Даже не верится, какой страшной она была всего седьмицу назад.

— Кажись, минуло нас лихолетье, — задумчиво проговорил Харр, глядя вверх.

— А у нас никто и не сомневался, — отозвался Дяхон. — Звезда‑то была зеленая, нашенская. Своих не обидела. А правду бают, что это ты ее пригасил?

— Врут, — уверенно сказал Харр, разламывая надвое пирог и протягивая меньшую долю старому воину. — Сама погасла. А что, у вас всякое лихолетье со звезды–страшилки начинается?

Харр предвидел, что рано или поздно ему зададут такой вопрос, и ответ был у него наготове: негоже, когда рядовые ратники полагают своего военачальника магом и кудесником — в решительный момент разинут рты, мечи опустят и будут ждать от него чуда. А так — чести меньше, зато в бою вернее. Да и самому по ночам языком трепать не очень‑то любо, лучше других послушать. Дяхон же, как многие бывалые воины, любил поделиться своими познаниями:

— Когда золотые столбы с неба в землю уперлись и на своде голубом четыре солнышка затеплилось, все зерно и у нас, и на нижнем уступе погорело… птицы на лету от голода мерли. Вот тогда орда подкоряжная вроде на Двоеручье двинулась, ан нет, стены‑то были златоблестищем крыты, вот беда мимо и пронеслась, на Серостанье перекинулась. Зато когда над озером великим черный смерч гулял, Чернорылье спокойно спало, и точно — в Двоеручье всех начисто порешили, и отстраивать некому. Да и что говорить: зверя–блёва в том стане кормить хлопотно, солнцелик–цветок недолго цветет по весне, а наготовить его впрок надо на целый год, вот и выходит весь люд на поля с мешками. Подкоряжные их там и подстерегли…

— Выходит, каким цветом вашего зверя кормить, такова и отдача с него будет?

— А то!

— И что, каждый день его амант доит?

— Кабы каждый день, так он давно бы с голоду подох. Ему жив себя принять надобно. А менять цвет нельзя, каким с вылупления кормлен, таким весь его век потчевать.

— С вылупления… Значит, эта сука блёвучая многолапчатая еще и яйца несет? То‑то амант меня пытал, не за тем ли я в его город пожаловал!

— Не. Кобель у пас. Да и у всех остальных. А яйцо можно добыть только на Хляби Беспредельной, и не одну жизнь за то положить придется. Тайно притом, чтоб соседи не проведали, похитчиков не заслали.

— Тайно! — фыркнул Харр. — То‑то и ты про него ведаешь, да и подкоряжники, похоже, не просто так сюда пожаловали.

Дяхон слегка отодвинулся, пробормотал:

— А я ничего тебе, лихолетец пришлый, и не говорил.

Голос монотонный, а слова сухие, точно деревянные чурки. Напугался, служивый, а показать страх фанаберия не позволяет. Сказал бы попросту: не выдавай, мол, краток.

— Подкоряжных, ясно дело, навел кто‑то из тутошних, становых, — проговорил Харр примирительно. — А что касаемо меня, то запомни: я не лихолетец, аманту служить не нанимался и здесь по доброй воле.

— За дурака держишь? По воле…

Харр вздохнул и вытащил свой меч — даже при свете звезд был виден золотой чеканный змей, дивным образом протянутый посередке лезвия, и самоцвет па рукояти сыпал холодными ночными искрами.

— Видал ты такое у лихолетцев?

Дяхон шумно потянул в себя влажный воздух:

— Да ежели по чести сказать, то и у аманта не видал… — Харр уловил дребезжащую трещинку в голосе — так настоящий рубака говорит о добром оружии, которое ему не по карману, или законченный бабник — о девице, коя ему не по зубам.

Бродячий рыцарь не чужд был ни первому, ни второму.

— Так кто ж ты тогда? — тоскливо вопросил Дяхон — простая душа, он никак не мог потерпеть рядом с собой чего‑то неопределенного.

— Не поймешь ты, — отмахнулся Харр, уставший объяснять каждому встречному–поперечному, что такое “рыцарь”. — Так что зови меня попросту Гарпогаром. И вот еще что объясни ты мне: а на что подкоряжным яйцо‑то? Им что, так уж надобен в лесу их замшелом этот зверь–блёв?

— Им‑то? — изумился Дяхон непонятливости собеседника. — Им самим он на хрен не нужен. А вот ежели они его продали бы в тот стаи, где собственный зверь уже в летах, то получили бы столько, что вся их орда цельный год кормилась бы. А по нонешним временам, может, и два.

— А что, корма подешевели?

— Яйца подорожали. Хлябь Беспредельную затопило, и надолго — разве не слыхал? Подкоряжники‑то это мигом сообразили.

Неясная догадка мелькнула в голове менестреля:

— Слышь‑ка, а ты сам часом не из этих… лесовичков?

Дяхон степенно стряхнул крошки пирога с подола рубахи, торчащей из‑под кольчужки, на корявую ладонь и приманил пирлей — те почуяли сразу, слетелись едва видимой в полумраке стайкой.

— Ишь, души безгрешные, есть не едят, а тепло доброе от пищи людской понимают… Чужой человек ты тут, Гарпогар, а то бы знал, что аманты в дом к себе только собственных окольных принимают, и токмо в отрочестве. Так что в стражи тебе не попасть, а в лихолетцы — это очень даже недурственно.

— Слыхал. Щитовых на один пропой, а потом что?

— Кто этими ночами расстарался, тот долго сыт будет — ножевые‑то полной мерой платят. Потом у вдовушки какой‑нибудь подкормишься, в оружейном двору подсуетишься, так все лихолетье перекукуешь. А там птица ты вольная, хоть в пригородье вживайся, хоть в странники подавайся. Дойдешь до того стана, где новое лихолетье объявлено, — опять тебе служба.

— А тебе кто мешает?

— На мне ж клеймо, ни один амант к себе не пустит…

Так, значит. Не ошейник, так клеймо, как на скотине. Нет, эта земля ему положительно нравилась все меньше и меньше.

— Показал бы клеймо‑то, — по неистребимой привычке не пропускать ничего диковинного поинтересовался он.

Дяхон засопел. Обиделся, что ли? Тогда непонятно почему, ведь, по его же словам, попасть в дом к аманту — удача и честь немалая.

— С какой это такой радости я перед каждым встречным посеред ночи портки спускать должен? — пробурчал он наконец.

— Так у вас что, клейма на заднице ставят? — Харр с трудом удержался, чтобы не фыркнуть и вконец не разобидеть старого вояку.

— А то! И кольчужкой прикрыто, и в бою не под ударом. И притом, когда не видишь, то забываешь быстрее…

— Сидеть‑то не мешает? — не удержался Харр.

— Оно повыше того. Так что ежели и помру где‑нибудь в караванном дозоре — враз установят, что был я из Зелогривья.

— По знаку?

— По цвету.

— Постой, постой, мне ж говорили, что нельзя на живое тело зелепище класть — прорастет?

— А то! Потому, прежде чем клеймо рисовать, это место слизью гада–стрекишника мертвят. Так‑то. Не–ет, был бы у меня сын, ни в жисть не отдал бы его в стражи. Живешь — вроде бы и сыт, и под крышей; только жизнь‑то быстро пролетает! А как немощь одолеет, даст амаит горстку зеленушек на обзаведение, и вали со двора. С дружками попрощаться — половина долой, тут не то что хибары — деревца одинокого не купишь, чтоб повеситься. И помолиться больше некому…

Он покачал головой, отмахиваясь от нахлынувших на него горестных мыслей, глянул на посветлевшее небо и, достав из‑за пазухи оселок, принялся вострить неуклюжий свой меч.

— Молиться всегда можно, — ханжеским тоном заметил Харр, только чтобы как‑то утешить старика.

— Не скажи. Бог у меня солдатский, простой; да и сам посуди, велик ли выбор у нашего брата? Пока я в стражах, он мой меч блюдет — стало быть, и жизнь мою охраняет. А как отдам я меч свой обратно аманту, на что мне мой бог?

— Постой‑ка, что‑то я не пойму, о чем речь.

— Да вот он мой бог, в руках держу — Оселок–Направник. Не, плохого о нем ничего не скажешь, для служивого человека он в самый раз, у нас многие его выбирают… Только вот уж здоровья у него не попросишь, и ни девки сговорчивой, ни достатку, к старости припасенного… Эх, нет такого бога, чтоб был на все про все!

Харр с изумлением поглядел на своего собеседника — ишь ты, сам додумался до единого бога! Вот только край неба уже совсем зазеленел, скоро и солнышко выкатится травяной оладьей. Наслушался он сегодня вдосталь, а рассказывать про тихрианские обычаи — вопросов не оберешься. Хотя и не грех бы просветить старого служаку про то, какому такому единому богу поклоняться, кого чтить с рождения и до смертного часа.

Пусть своим умом доходит.

— Будет, — хлопнул он себя по колену. — Отсидели мы свой дозор.

— А и отсидели, — без особого энтузиазма отозвался Дяхон.

Продравши глаза пополудни, Харр ощутил себя в скверном расположении духа. Вроде и чужой ему Дяхон, а все‑таки жаль. Делиться дарами амантовыми ему, разумеется, и в голову не приходило (одна Махидушка сколько выклянчит!), но хотя бы дать добрый совет… С другой стороны, давно положил он себе за правило в законы–порядки чужих дорог не вмешиваться, а поскольку все дороги на белом свете были ему, по правде говоря, чужими, то и странствовал он по ним, не оставляя ни малейших следов в умах встречавшихся ему на пути людей. И вот только здесь его что‑то потянуло на мудреные речи: или староват стал, или не к месту пришлась на его стезе Мади–разумница.

На пороге зашелестело — ох, накликал. Явилась. Дом ей тут родной, что ли?

— Ты не занедужил, господин мой Гарпогар? — а голосок трепетный, будто и впрямь ее чужое здоровье заботит.

— Да чую, что не с той ноги встану… — сел на постели, почесал подмышки. — Ночь тоскливая выдалась.

— В околье нашем троих, говорят, поймали, но это с прошлой ночи, в кустах отсиживались. А то тихо, как в мирные дни. Или замерз ты без теплого плаща? В степях твоих отеческих, говорят, много теплее…

Вот привязалась! И про неоглядные просторы тихрианские напрасно напомнила, еще тоскливее на душе стало.

— А, страж тут один весь дозор о своей нищей старости прогоревал. И впрямь жалко старинушку, одиноко и голодно жизнь кончит.

— Ага, жалей его, жалей, — живо откликнулась со двора Махида, — небось про грошики убогие тебе толковал, про то, что крыши над головой не присудится… Так?

— А что, не так?

Махида злобно хохотнула:

— А про заначку потаенную, что у каждого стража где‑нибудь под стеной закопана, он тебе не говорил? А сколько он за свою службу из дома амантова накрал, не рассказывал? Ты поинтересуйся, утешение ты мое утрешнее, пропадун ночной, кто богаче — я или он?

— Да что ему красть‑то?

Махида бросила стряпню, стала на пороге, уперев руки в крутые бока:

— Как в дозор по нашему околью их нарядят, каждый обязательно что‑нибудь у аманта стянет — кто чашку, кто полотенишко. Так. В хибарах на жратву поменяют, самих‑то сытно кормят, чтоб силу не потеряли, а вот телесов, особливо ошейных, — тех едва–едва. Значит, несут добытое обратно телесам, что с зеленищем возятся, те им в лохани зверевой со дна зеленище соскребут, в посудину поганую накладут — и водицы сверху, так долго можно сохранять. А это уже на живую деньгу продают, в загашник свой. А кто иной и за будущую хибару платит, ему деревца в кружок посадят и ростят–лелеют, ветви в шатер связывают. Через десять–пятнадцать зим глядишь — только корой оплести, и хоть трех жен приводи. А ты говоришь — крыша над головой…

Харр спустил ноги с постели, махнул Мади, чтоб отвернулась, и, угрюмо посапывая, принялся натягивать штаны и дневной кафтан из рядна, что в самый раз по тутошней влажной жаре.

— На что ты обиделся, господин мой Гарпогар? — Мади сидела на корточках спиной к нему и все‑таки почувствовала, что на душе у него хреново.

— Да не обида это! Вам, девкам, не понять, как это бывает, когда почуешь чем‑то, локтем, что ли: живой рядом человек, брат — не брат, но свой, и беды все его понятны, и душа толкает помочь… А потом послушаешь про него — ворюга продувной, да еще и слезу из тебя, дурака, давил… Мерзко. Голодал — бывало, а чужим всегда брезговал. Грех это, и не любо солнцу ясному на такое глядеть.

— Дай мои кружала, Махида, — еле слышный шепот, а точно шило в зад.

Опять за свои каракули примется, умница–заумница, будто в первый раз слышит, что воровать негоже. Надоело. Он рывком подхватил перевязь с мечом, кивнул Махиде:

— У аманта пополудничаю! — и двинулся в город. Пора в караван напрашиваться, поглядеть, так ли уж тоскливо в соседних становищах. А то ни пиров, ни базаров — живут, точно им мозги обручем зелененым стиснули. Можно бы, конечно, и в одиночку рвануть, но лучше все‑таки за спиной оставлять дом, куда можно вернуться без опаски. А то, строфион их задери, в соседних‑то местечках, может, и еще хуже.

Так, голодный и раздосадованный, ввалился к аманту; сразу послышалась перекличка рабов, докладывающих хозяевам о госте, и откуда‑то сверху слетел Завл, восторженный, уже с мечом в руке.

— А отец что, в отлучке?

— В загоне, блёва дрочит, господин–пестун.

— Прикажи еду подать, не завтракал я нонче.

Мальчик вежливо поклонился, хлопнул в ладоши, что‑то скороговоркой велел набежавшим телесам — видно было, что не впервой принимать кого‑то за старшего. Повел Харра наверх, да не в покои с потолочными окнами, где обычно батюшка трапезничал, а прямо на крышу — на огороженной от ветров площадке был расстелен ковер с подушками, расставлены блюда с дымящейся едой. Вина, правда, видно не было. Он собственноручно накинул на гостя застольное полотенце с прорезью для головы, сам уселся напротив и принялся жадно глядеть Харру прямо в рот — видно, с нетерпением ждал, пока тот насытится. Когда Харр откусывал особо лакомый кусок, невольно глотал слюнки.

— Чего сам‑то постишься? — не выдержал рыцарь.

— Тяжко будет с мечом прыгать, господин–пестун.

— И то верно.

Откуда‑то снизу, видно, из проема оружейного двора, слышались короткие вскрики и звон мечей. Как‑то очень уж скромно и степенно явилась Завулонь, поклонившись, высыпала из подола на ковер фрукты, присела за спиной брата, положив ему подбородок на плечо. Вид у обоих был какой‑то заговорщический. Харру почему‑то сразу припомнилось вчерашнее маленькое происшествие на лестнице.

— Ты вроде меня о чем‑то спросить хотел, или нет?

Мальчик слегка повернул голову, скосив глаза на сестру, чей носик посапывал ему прямо в ухо, и решился:

— А правда ли, господин–пестун, что у твоего народа один бог?

— Я ж сказал — значит, правда. Ежели я тебе пестун, то переспрашивать меня негоже.

Мальчик зарделся.

— А с чего это ты моими обычаями интересуешься, а, Завл, амантов сын?

Мальчик еще раз стрельнул рысьим глазом на сестренку и, хватанув ртом воздуху, точно перед нырком, скороговоркой выпалил:

— А скажи, господин–пестун, справедливо это, что наш отец, воин могучий и мудрый, против себя еще двух амантов терпеть должен, а лесовой еще над ним и верх держит? Почему не быть ему единоправителем, да и бог чтоб был один, что всем ведает, от лесного орешка до острия меча амантова? Мы бы с Завкой ему подмогли, и лес, и ручей как‑никак обиходили–полюбили… Почему — нет?

И эти туда же!

— Да не за богом дело стало, — Харр постарался говорить как можно серьезнее, точно со взрослыми, — не ровен час, натворят что‑нибудь амантовы рысята, жалко будет. — Не отдадут даром свою власть ручьевый да лесовой, особливо последний.

— У нас войско!

— Извести вашего батюшку, да и вас в придачу, для самого захудалого колдуна — плевое дело. Или телеса ошейного подкупить, чтобы отравы в блюда подсыпал. Это у вас тишь да гладь до тех пор, пока кто‑то первый распрю не начал, а уж если дело заварится — уноси ноги! Видал я на наших дорогах, как один род всех других под корень изводил, да и от самого рожки да ножки оставались. Так что с лету ничего не затевайте, да и бога вы себе единого еще не придумали, чтоб в него, кроме вас, и остальные поверили.

Ребята разом погрустнели. Только Завл продолжал глядеть неотрывно на свой меч, отдыхающий тут же на ковре, и глаза его недобро поблескивали даже при ярком дневном свете.

— А с лесовым амантом и ваш батюшка, ежели нужда придет, сам разберется, — поспешил добавить Харр. — Я лесовика, правда, еще не видел…

— Хряк, — со знанием дела изрекла малышка.

Было видно, что меж братом и сестрой уже ох как много переговорено. И повезло отроку, что не только мечом владеть научить его придется. Но, с другой стороны, не любо ему было это дело — ребятню пестовать. Даром, что ли, он от собственных бегал!

Вот и закинул он удочку насчет караванного дозора, когда после урока с наследником амант Иддс позвал его уже к собственному столу.

Против ожидания, возражений почти не последовало.

— Ты погоди только чуток, сейчас подкоряжные Медостав Ярый осадили, взять его они, конечно, возьмут, да и поутихнут. А вот не пожаловали бы еще и дальние… Лихолетье — оно надолго. Но с купецкими менялами я поговорю, кто там из них монет подкопил да товару редкого в кубышку сбил.

— На первый раз можно б и не больно редкого…

— Горбаням в гору переть, много на них не навьючишь, так что в Межозерный стан возим только диковинки. Зато можно будет рыбьими яйцами разжиться, если, разумеется, не все там половодьем разнесло…

Но Харру почему‑то показалось, что не только пополнением запасов лакомой икры озабочен амант.

— Купецкие менялы торговать едут, а меня ты только в обережниках держать собираешься? Или какой другой наказ от тебя будет?

Амант тихонечко вздохнул, махнул прислуживающим телесам, чтоб убрались:

— Уж больно догадлив ты, певчий рыцарь. Да сейчас мне это на руку. Завулонь моя заневестилась (строфион тебя в зад, да ей же и восьми годочков нет!), так вот поручу я меняле купецкому к тамошним амантам приглядеться — не подумывают ли о жене молодой? А если подумывают, то крепок ли дом, полон ли подвал. И всякое такое.

— А я тогда там на что?

— Ты как раз и будешь все высматривать да за менялой следить, знаю я ихнего брата — на лапу возьмут и наврут с три короба.

— А ежели я возьму?

— Не жаден ты, я уж углядел. Да и от меня поболее получишь.

У Харра щека дрогнула — эх, ребятишки, лихие были у вас задумки, да только все псу под хвост. И Завку востренькую жалко, ребенок еще, а повадки уже что у кошки лесной, из такой баба образуется — столб огненный, похлеще, чем в Адовых Горах. Он припомнил свою привычную классификацию женщин и невольно передернул плечами — такая не только одежку не сложит стопочкой, а сама на себе в клочки порвет. А амант–батюшка за кого угодно отдать норовит, только чтоб побогаче…

Тот словно подслушал его мысли:

— Сейчас девку не выдам, только сговорю да приданое наперед вышлю — богатое оно у меня, яйцо зверя–блёва. Ведь не ровен час, нападут два войска с разных сторон; или украдут, хоть и в тайнике; обратно и задохнуться оно может, бывало так. Останется тогда моя Завушка бесприданницей…

Эк повернул — вроде он и прав.

Ночью, пошлепывая Махиду по гулкой спине (чтоб не уснула раньше времени), поделился с любушкой новостью. Та встрепенулась птичкой весенней, еще бы — такой случай подвернулся, все монетки зеленеиые можно будет на синеные поменять, а те втрое дороже…

Кто о чем, словом.

Спозаранку на урок пошел, нарочно Завлу при батюшке наказал: вот так да эдак упражняйся, когда с караваном уйду. А когда амант пошел наверх, шепнул на ухо: “Завку сватать едем”. По всему следовало бы ему помолчать, но он представил себе глаза мальчишки, если узнает о том позже всех, — ведь на него, пестуна, горьким оком уставится: предал, мол, а я тебе доверился… Нет, подале надо держаться от всех этих сложностей. Тем более что в отрока точно демон–джаяхуудла вселился: прутья на лету рубил, мешок с глиной располосовал, на Харра кинулся, прижал его в угол, прошипел: “Помешай. Награжу невиданно, когда сам амантом стану…”

Что‑то не встречал он на своем веку таких мальцов. И позавидовал аманту: от такого сына и сам бы не отказался.

А с другой стороны, может, и у него самого где‑нибудь точно такой же уже растет?

И почувствовал: царапнуло по душе, да так, что уже до смерти не заживет…

VI. Явление солнечного стража

Вот чего не любил нежнобрюхий Шоёо, так это ссор. Даже если они были безмолвными. Предосенняя жара — последний знойный вздох лета — переполняла Бирюзовый Дол стоячей золотой сонью, и все его обитатели, разомлев, мечтали об одном: влезть в перегретое море по горлышко (а еще лучше — с головой) и отложить все сборы на ночь. Мона Сэниа так и сделала: забрала малышей и удалилась на солнечный берег, заблаговременно затененный громадным полупрозрачным тентом, прибывшим с Земли вместе с последним грузом дарственных офитов.

С супругом она демонстративно не разговаривала. Уговор дороже денег, как говаривал сам Юрг, и если уж они постановили, что летать теперь будут по очереди, то слово надо держать. А то слетал на одну из звезд знаменитой теперь Сорочьей Свадьбы, выбрал наиболее подходящую для разведки планету, покружил над ней, составил приблизительную карту двух материков и главное — убедился, что мир этот давно и безнадежно мертв и, следовательно, абсолютно безопасен.

Теперь, стало быть, ее черед.

Как они решили заранее, в тех случаях, когда в межзвездный полет будет отправляться она, для большей безопасности малышей стоит переправлять в сказочно–игрушечный дворец короля Алэла под защиту всех пяти подвластных ему стихий. Алэл всегда рад был своим гостям, да и на дочек можно было положиться. Но накануне утром они с мужем отправились к островному королю — и с первых же шагов почувствовали необычную праздничность и без того радостного дома. Свежая роспись стен завораживала бархатистыми узорами персиковых тонов, плавные дуги замыкались, как ладони, хранящие чуть ли не трепещущие язычки едва различимых лампадных огней; невиданные и, по–видимому, нигде не существующие лазоревые птицы простирали над окошками невесомые крылья, и жемчужные луны прятались под земляничными листьями, от которых шел настоящий лесной аромат. На порог выпорхнула сияющая Ушинь и, не дослушав приветствия, сообщила торжественным тоном: обе старшие дочери одновременно признались, что ждут появления на свет королевских наследников.

Поздравления, восклицания, писк малышни.

Выплыла Радамфань, необыкновенно похорошевшая, кивнула царственно и чуточку высокомерно — впрочем, эта “чуточка” на сей раз была едва уловима.

Бочком выскользнула из двери Шамшиень — смущенная, с подрагивающими губами, с половины лица стерт непременный рисунок — плакала.

Надутый, как гусак, явил свою невзрачную особу принц–консорт, то бишь Подковный эрл.

На миг показалась Ардиень — вспыхнула, задохнулась, исчезла.

И король. Белый от плохо скрываемого бешенства.

Все это вкупе зародило такую тревогу в душе обитателей Бирюзового Дола, что они, переглянувшись, заторопились обратно, ссылаясь на скорый отлет (кто должен лететь — было укрыто под естественной маской супружеской нежности и единодушия). Ушинь сыпала бесконечные “милые вы мои”, Радамфань величественно, но искренне приглашала к столу, Алэл, овладев собой, традиционно предлагал покровительство.

Пришлось срочно испаряться.

Под сводом большого корабельного шатра грянул гром: Юрг заявил, что ввиду непредвиденных и не зависящих от него обстоятельств мона Сэниа должна остаться с детьми. Командорский тон возражений не допускал. В жилах принцессы мгновенно всколыхнулось врожденное своенравие, отметающее беспрекословное повиновение. С детьми неотлучно будут находиться старшие дружинники — Сорк, Эрм и Дуз. Пожалуйста, пожалуйста, она оставит и Борба. При малейших признаках опасности они перенесут на Алэлов остров не только малышей, но и самого Юрга. А если станет необходимо, то и куда угодно — хоть на Землю, хоть… Мало ли планет, пригодных для двух крепеньких ползунков.

Командор поступил, как настоящий мужчина: он сказал “нет” и, стиснув зубы, молчал на протяжении четырех или пяти часов. Все доводы, просьбы и угрозы моны Сэниа разбивались о такую неодолимую преграду, как отсутствие возражений.

Своего он добился — мона Сэниа выдохлась и замолчала.

— Ких, Пы и Борб, готовьте два кораблика, — будничным тоном распорядился командор. — Ваше высочество, прошу к карте.

Картой этот схематический рисунок можно было назвать только условно — в разведывательном полете он набросал очертания двух материков исследуемой планеты и обозначил наиболее крупные города — вернее, их развалины — в экваториальном поясе.

— Учитывая печальный опыт нашего пребывания на Трижды Распятом, заранее определяю точки высадки: здесь, здесь… и, пожалуй, для контроля на крайнем севере — вот тут. Искать нас только в том случае, если от меня не будет поступать сообщений в течение пяти дней. Что маловероятно. Вопросы есть?

Туповатое и почти четырехугольное лицо Пыметсу никогда не способно было скрыть его мысли — вот и сейчас стало очевидно, что вопрос у него имеется.

— Я беру с собой Шоёо, поскольку предположительно — это его родина. Остальные… м–м-м… члены нашей семьи не должны покидать Бирюзовый Дол, — строго проговорил командор, опережая этот вопрос.

Пы пошевелил губами и опустил голову.

— Все свободны, — заключил Юрг.

Когда дружинники удалились, принцесса величественно повернулась, чтобы вслед за ними безмолвно — хватит, наговорилась! — покинуть помещение, но голос мужа, ставший вдруг неуверенным и просительным, заставил ее помедлить:

— Сэнни, я… Я не могу вот так улететь.

Подбородок ее дрогнул — ну, разумеется. И сейчас она добьется от него…

— Сэнни, за мной долг. Я все время думал об этом и в предыдущем полете. Я ведь дал слово!

Древние боги, о чем это он? Она‑то настроилась совсем на другой лад и сейчас просто растерялась.

— Как ты помнишь, я обещал нашему менестрелю свой меч в уплату за его службу. Скажи, что делать, чтобы я мог с ним расплатиться?

Дипломатический прием возымел действие: мысли принцессы переключились на чернокожего волокиту.

— Я же говорила тебе, что перебросила его обратно на Тихри. Сейчас он, по–видимому, уже выбрался из этого болота…

— И куда?

— Ну, не знаю. Можно слетать туда и поглядеть — сверху, не приземляясь. Это секундное дело…

Юрг не успел возразить, как лицо ее приняло то чуточку отрешенное выражение, которое он наблюдал у джасперян в тот миг, когда они представляют себе это загадочное НИЧТО, затем сделала стремительный шаг вперед…

И ничего не произошло.

Она резко обернулась, вперив в супруга изумленный взгляд.

— В чем дело? — она была просто потрясена. — Болото, зеленый ночной свет… Все как тогда!

Она сделала еще один шаг — и снова осталась под шатровым сводом.

— Ты потеряла свой дар? — Юрг прошептал это едва слышно — никто, даже верная дружина, не должен был знать об этой катастрофе, в глазах джасперян, вероятно, равносильной трагедии.

— Нет, нет, нет… — она тоже перешла на шепот, но скорее оттого, что ей изменил голос — Это просто невозможно. Тут другое…

— Кто‑то поставил заслон?

— Нет. Нашим перелетам через НИЧТО противостоять невозможно. А то, что я осталась здесь, означает только одно: того места, которое я мысленно себе представила… не существует!

— Нигде–нигде на Тихри?

— Нигде во Вселенной!

— Ничего не понимаю… — растерянно пробормотал командор. — Но если Харр исчез — значит, он там, в том самом уголке Тихри или другой планеты, который ты себе представила!

— Да. Но прошло время и… мне даже страшно это произнести… Этого уголка больше нет на свете. Там теперь что‑то другое, но отнюдь не бескрайнее болото, освещенное яркой зеленой звездой. Или вообще нет ничего.

Юрг представил себе взрыв сверхновой, после которого действительно ничего не остается в окрестностях гибнущей звезды, и у него от ужаса заледенела спина, словно на нее наложил лапу призрачный ледяной локки.

А Харр по–Харрада, самозваный рыцарь, в это самое время восседал на ковровой подушке посреди своей — то есть Махидиной — хижины и решал принципиальный вопрос: выудить ли ему еще одну соленую рыбку из пузатого бочонка, только что доставленного из амантовых погребов, или это будет уже бесповоротный перебор? Соль в Многоступенье была чуть горьковатой, рыбка сдобрена водяным перцем и вкусна ну просто обалденно, и поглощать ее, да еще и с печеными круглыми кореньями, можно было бы до бесконечности, да вот беда — вкусность сия требовала неограниченной запивки, а бурдючок с пенным дурноватым пойлом, отдаленно напоминающим тихрианское пиво, был уже на две трети пуст. Да и на простор тянуло, в холодок под деревце. Состояние такое было весьма близко к полному блаженству, если бы не свербела одна мысль: зря он проболтался при девках об амантовых детишках. Он их, разумеется, по именам не называл, но Мади сообразит, она ведь у нас кладезь премудрости, что никаких других брата с сестрой Харр вчера и повстречать не мог, а если бы и повстречал — не поведали бы они ему столь тайные и крамольные мысли.

Махида, по–бабьи уловив перемену в настроении своего покровителя, кинула ему обрывок зеленого листа — утереться — и недовольно фыркнула:

— Безбедно живут, видать, детишки ентовы, что у них иной заботы не имеется, как о новом боге размечтаться! С любого бога проку — тьфу, что с горбаня молока, а радости — одни орешки на удобрение. С малолетнего сглупа кого себе не выберешь, так на то закон есть: как семьей обзаводишься, бога и поменять можно, только заплати аманту откуп. И вся недолга.

— Так о том они и печалятся, что менять им не на что, — тихонько прошептала Мади, двумя пальчиками обдиравшая шкурку с печеного клубешка, и Харр понял, что она не столько об Иддсовых отпрысках, сколь о собственных невеселых размышлениях, причины которых он, честно говоря, не понимал.

— Ну так пусть себе Успенную гору выберут, она громадная, одна на всех!

— Не на всех, — тихо возразила Мади, — из Медостава Ярого ее уже и не видать… Да и какой толк с горы?

— А земля–матушка? Она ж на всех одна! — решил внести свою лепту Харр.

Подружки всплеснули руками.

— Сказанул! Земля — она мертвых укрывает, ей поклониться — в нее попроситься, — не на шутку перепугалась Махида.

— Ну, тогда не знаю, — раздосадовался Харр, воображение которого было на пределе, а низ живота тревожил тягостной переполненностью. — Кабы не ваша блажь, что бога обязательно лапать надо да вылизывать, лелеючи, так лучше солнца ничто не подошло бы.

— Тоже мне задачка мудреная! — пожала плечами практичная донельзя Махида. — Пусть велят меднику выковать солнышко золоченое, и весь сказ. А ежели кто хочет единого бога иметь, то пусть такую же фиговину себе закажет, вот и будут одинаковые боги во всех станах окрестных!

Харр подивился ее сообразительности, но мысль эта как‑то пришлась ему не по душе.

— Не, негоже подделке поклоняться, лжу лелеять. Живому солнышку на то и глядеть‑то будет отвратно.

— Это почему так? — взвилась Махида, в кон веки возгордившаяся тем, что оказалась сообразительнее умнички Мади.

— А потому что идолу поддельному поклоняться — это все равно что с чучелом вместо девки любиться, — отрезал Харр, чтобы больше не приставала.

Мади медленно подняла на него прекрасные свои, точно черной гарью обведенные глаза, и он уже знал, что она скажет: дай мои кружала, Махида…

— Что, кружала тебе? — рявкнула униженная хозяйка дома. — Поди в червленую рощу, набери кипу листов, тогда проси! Все перевела на свои кружала, на кой они только ляд…

Мади послушно поднялась:

— Сказала бы раньше, я по дороге забежала бы хоть к ручью.

— У ручья, может, еще кто из подкоряжников хоронится, тебя что, по Гатитовой доле завидки берут?

Харр, почесываясь, поднялся:

— Пожалуй, и я пройдусь, разомну косточки. Да и Мади поберегу.

— Меня б ты поберег! — впрочем, ни тени ревности в ее голосе не промелькнуло — одна бабья стервозность.

— Да угомонись ты, — досадливо отмахнулся он от разошедшейся любушки. — Мне в доме сидеть невтерпеж, а в роще я, глядишь, все деревца поочередно ублажу, не хуже аманта вашего лесового.

С тем и вышли — впереди Мади, аккуратно переступающая через непросохшие лужи, сзади, вразвалочку, обоспавшийся и начинающий нагуливать брюшко Харр с плетеной сеткой для листьев. До последних хижин дошли молча, но затем Мади свернула круто не к дому, а направо, к отвесной горе, которая, как исполинская ладонь, огораживала все Зелогривье, омытая у своего подножия ворчливым ручьем, — они продолжали двигаться прямо по хорошо утоптанной тропинке, петляющей меж мохнатых деревьев–тычков, уставивших свои острые верхушки в зеленоватое небо. Как всегда за полдень, было жарко и влажно, так что даже реденький, хорошо продуваемый кафтан из дырчатой ткани пришлось расстегнуть до пупа.

— Скоро ли? — подал голос Харр, удивленный настойчивым молчанием своей спутницы.

— Не очень, господин мой Гарпогар. Вот хлебные делянки минуем…

Хлебные делянки оказались полянами, усеянными короткими трубчатыми пеньками; на Лилевой дороге, говорят, тоже встречались такие деревца, что срубишь — а в середине мякоть желтоватая, она как высохнет, так и пригодна в пищу, хоть вареная, хоть молотая в муку. Но своими глазами он видел это впервые, и ему снова стало хорошо, потому что он шел по тропе, доселе ему неведомой, и встречал если и не чудеса и диковины, то во всяком случае то, чего не ожидал, будь то лесинка в роще или былинка в поле. И спутница шла молча, придерживая на поворотах золотистую юбочку–разлетайку. После делянок лес пошел богатый, широколиственный, наполненный таким ветряным гулом, словно над верхушками проносился нечувствительный внизу ураган. Но, приглядевшись, Харр понял, что это шлепали друг о друга листья, толстые, как пухлые ладошки, и их шум совсем не мешал птицам, сливавшим свой щебет с переливчатыми руладами каких‑то мелодичных трещоток, лишь отдаленно напоминающих слабосильных степных цикад его родимой Тихри.

— А орехи тут имеются? — снова спросил Харр, для того чтобы прервать непонятное молчание Мади.

Она вскинула смуглую руку и, не оборачиваясь, указала куда‑то вверх. Он даже голову не стал задирать — поверил.

И снова расступилась перед ними поляна, вся устланная широкими, как у водяной лилии, листьями.

— Режь под корешок, господин, — сказала Мади, — и выбирай покрупнее.

Листья росли прямо из земли тугими пучками; Харр ухватывал черепки одной рукой, другой подрезал под корень и кидал в сетку. У Мади ни ножа, ни кинжала, естественно, не имелось, и он кивнул ей — отдохни, мол, в тенечке, я и сам управлюсь. Управился в два счета, подошел, волоча за собой сетку, и опустился рядом, прислонившись спиной к ноздреватой упругой коре громадного краснолиственного орешника — во всяком случае, кто‑то вверху, невидимый, звучно щелкал клювом и сыпал вниз скорлупу.

— Хочешь, слазаю за орехами? — предложил он.

Мади молча покачала головой.

— Да что с тобой? Язычок от жары распух или ты только при Махиде болтать горазда?

Она подтянула коленки к груди и охватила их руками. И до чего ж красивые руки, строфион меня залягай!..

— Когда я спрашиваю тебя, господин мой, ты досадуешь.

— Да потому и досадую, что все про одно да про одно. Ну спроси ты меня про золото голубое, про анделисов пестрокрылых, про чернавок обреченных… Я же до вечера тебя тешить буду!

— То не надобно мне, господин.

— Ну да, про бога единого тебе только и занятно. Точно ты уже старуха плешивая да тощегрудая. Не пойму только, чем тебе твой‑то не пришелся? Корми себе птах лесных, с птенцами их тешкайся… Что тебе не ладно?

— То не ладно, что чужие это птенцы, а своего, единственного, мне у моего бога не вымолить…

Харр не сумел удержать глумливый смешок:

— Неужто не просветила тебя подружка твоя шалавая, что на сей предмет не бог надобен, а… гм…

Она вдруг упруго поднялась и замерла перед ним, вытянувшись в струнку.

— Господин мой Гарпогар, — зазвенел ее напряженный — вот–вот оборвется — голосок. — Я прошу тебя: сделай так, чтобы у меня родился мой маленький!

Он от изумления присвистнул так, что птицы окрест затихли, а сверху перестала сыпаться ореховая скорлупка:

— Тю! Дура–девка — сейчас надумала?

— Нет.

— А когда же?

— Когда ты мне ожерелье свое надел. И не сама надумала — пирль мне прощебетала.

— В голове твоей дурной пирлюхи завелись, вот они и нашебуршали! Лихолетец я тебе, что ли? Придет твоя пора, девка ты пригожая, и будет все чин–чинарем, найдешь себе по сердцу…

— Не найду, поздно будет, — голосок ее потерял прежнюю напряженность, и в нем задрожали дождевые капли. — Шелуда отвозил рокотан в Межозерный стан, а там мудродейка живет, что гадает по рожкам горбаней черномастных. И предсказала она, что жить еще Иоффу тридцать лет без одного года. А тогда я уже перестарком буду, никто меня не возьмет. И младенчики у таких вековух только мертвыми рождаются…

— Ну–ну, — оборвал он ее, чувствуя, что любвеобильная его душа совсем не к месту начинает покрываться горьковатыми росинками жалости. — Нашла кому верить — ворожейке корыстной! Твой дед от силы год проскрипит, а там и дуба врежет, это как пить дать. Видал я его на холме. Так что будешь ты первой невестой на все Зелогривье — и богата, и краса писаная. Что еще?

— Нет, господин мой. В роду у Иоффа все долголетки, а богатство его Шелуда унаследует. Потому и прошу у тебя…

Его даже пот холодный прошиб — сколько баб за свой век поимел, и ни разу конфуза не случалось. Но чтоб вот так, по заказу…

— Да едрен–строфион! — не выдержал Харр, у которого где‑то внутри беззвучно покачивались чашечки весов: на левой, что ближе к сердцу, лежала жалость, на правой — несовместимость самого сладкого, что ни есть на человечьем веку, с расчетливой, хоть и бескорыстной сделкой. — Да ежели тебе так уж невтерпеж, заводи себе дитятю от первого встречного–поперечного; дед у тебя богатый, где внучку кормит, там и на правнучка достанет.

— Вот ты и встретился мне, господин. Только… Разве ты не знал, что Иофф мне не дед? Он мой муж.

Харр так и подскочил, оттолкнувшись поджарой задницей от усыпанной сухими листьями земли. Левая чашка весов круто пошла вниз.

— Да не будь он старый хрыч, что от ветру качается, — я б его собственной рукой пришиб! Девчонку несмышленую под боком держать — ни себе, ни другим!

— Не надо пришибать, господин мой Гарпогар, мой муж меня хорошо кормит, он и маленького моего выпестует. Только б родился!

— А я б на твоем месте не был так уверен! Знаю я пердунов этих замшелых, что до малолеток охочи: у них вместо совести шиш ядреный, крапивой утыканный!

— Напрасно ты так, господин мой, Иоффа лаешь, его не ведая. Он один на все Многоступенье рокотаны ладит, а чтоб они сладкозвучны были, он красотой должен быть окружен, куда глаз ни положит. У нас и утварь вся в доме изукрашенная, и цветы по стенам небывалые…

— И тебя, значит, выбрали, как миску расписную… — снова капнуло на левую чашку весов.

— Да, господин, — сказала она простодушно, — амант наш лесовой по всем станам искал, вот и выбрал меня. А сколько лет мне было — это Иоффу без разницы. Он ведь на меня только глядит, прищурясь.

Вот и Харр поглядел и невольно прищурился: стояла она как раз супротив солнца, и реденькая ее юбчонка, и накидочка наплечная — все это просвечивало насквозь, четко обозначив силуэт ее юного тела, пряменького, как щепочка. После роскошной Махиды такую обнять — что после доброго вина сухим кузнечиком закусить.

Эстетические принципы разборчивого менестреля весомо легли па правую чашу весов, и она угрожающе потянулась книзу.

— Все равно чужую жену совращать негоже, грех это! — не своим голосом возгласил отпетый бабник, сам ужасаясь той неслыханной ереси, которую выговаривал его язык, — надо было заглушить последний писк желторотой жалости.

Она переступила с ноги на ногу, пошевелила пальцами, словно пересчитывая их, и прошептала:

— Я заплачу тебе, господин мой…

Его словно кипящим маслом ошпарило — он вскочил и, схватив ее за узенькие плечики, встряхнул так, словно хотел вытрясти из нее саму память о подобном паскудстве:

— Никогда! Слышишь — никогда и ни единому мужику не смей предлагать такого! Да я сейчас…

И запнулся: а в самом деле — что сейчас?

Он глядел в ее запрокинутое, помертвелое от страха лицо, задыхаясь от бешенства, и в такт его дыханию хрустальный колокольчик на его ожерелье, одурело метавшийся между ее остренькими птичьими ключицами и курчавой звериной шерстью, покрывавшей его грудь, на каждом вдохе подпрыгивал и, звеня, царапал ее подбородок, а на каждом выдохе неизменно ложился в смуглую ямочку у основания шеи…

— Господин мой, — прошептала она, на какой‑то миг раньше него понимая, что обратного пути уже нет, — а это не очень больно?..

И кобелиное его естество, всей мощью громыхнув по левой чашке весов, пригвоздило ее к земле.

Шаги унеслись и затихли так стремительно, что он даже не уловил, в какую сторону. Потом сообразил: да к ручью, разумеется, юбчонку замывать. Охо–хо, ведь чуял же — ни ей радости, ни себе спасибо. А во рту точно земляничина неспелая — дух остался, а сладости никакой. Он поднялся и принялся соображать, в какой же стороне ручей — за тучными кронами деревьев, чьи листья уже начинали по–осеннему багроветь, Успенной горы видно не было. Он пошел наугад, забирая влево и надеясь напасть на тропу. Было ему как‑то тягомотно, и недовольство собой толкало найти кого‑то другого, виноватого в непоправимо приключившемся. Виноватый отыскался сам собой — ну конечно же, лесовой амант, запродавший девочку в вековечную кабалу и, естественно, не даром — с каждого рокотала, проданного на сторону, небось половину имел. Харр твердо решил, что рано или поздно повстречает его на узкой дорожке. А уж там — держись, хряк лесовой.

И за мстительными такими помыслами он и не заметил, как попал и вовсе в незнакомое место: на гладкой, словно вытоптанной поляне росло несколько небывало высоких деревьев с громадными — на размах двух рук — резными листьями, над которыми недвижно замирали в дурмане собственного благоухания пирамидальные свечи запоздалых цветов. У подножия самого высокого дерева виднелась какая‑то глыба, рыжевато–белесая, точно загаженный птицами камень. Странные звуки неслись вроде бы от этого камня: “Уу–фу–уу–фу–уу–фу…” — точно заматерелый боров с Дороги Свиньи чесался о шершавый ствол. Любопытство чуть было не подтолкнуло дотошного странника вперед, но тут ленивый лесной ветерок донес до него острый запах хищного зверя; Харр замер, внимательно оглядывая одно дерево за другим — за которым же прячется плотоядная тварь? Меж тем звуки начали набирать высоту, сливаясь в одно непрерывное: “Ууууууууууу!..… фу”.

И тут глыба шевельнулась, разворачиваясь, и двинулась прямо на Харра. Изумление его было столь велико, что ему не пришло даже в голову спрятаться за какое‑нибудь соседнее дерево, и он, вытаращив глаза, разглядывал приближающееся к нему лесное чудо.

Это, несомненно, был человек, но что за мурло! Выше Харра чуть ли не па голову (хотя в Зелогривье он уже привык глядеть на всех свысока), этот страшила в ширину был точно таков же, как и в высоту. Ощущение законченного квадрата создавала еще и соломенная щетка, подымавшаяся дыбом с его плеч и ворота и доходившая точно до макушки, так что голова казалась приклеенной к этому ощетиненному заслону. На его фоне трудно было как следует разглядеть бесцветное лицо, поросшее седовато–сивым волосом, и только уже совсем вблизи Харр понял, что волос этот стоит дыбом, как иголки у ежа, традиционно обрамляя немигающие стылые глазки и верхушки ярко–розовых щек, меж которых страшно алели две дыры вывороченных ноздрей.

Коробчатое блекло–желтое одеяние скрывало ноги этого чудовища, и его квадратная туша перла вперед с неуклонностью гигантской черепахи. Харр сделал шаг в сторону, чтобы сойти с небезопасной прямой, по которой продолжал двигаться этот мордоворот, но свиные глазки по–прежнему глядели только перед собой, теперь уже мимо Харра, и ему уже начало казаться, что это взгляд слепца; он уже начал поворачиваться, пропуская мимо себя этого безразличного ко всему лесового хряка, как вдруг тот стремительным движением выпростал из складок одежды бугрящуюся мускулами руку, и свинцовый кулак влепился точно в скулу не успевшего отшатнуться менестреля.

И для того наступила ночь.

Ночь была и тогда, когда он разлепил наконец веки. Что‑то мелькало над ним, заслоняя звездное небо, и едва уловимо касалось левой половины лица, сведенной болью, десятком крошечных влажных крыльев, от которых боль вроде бы утихала. Пирли.

— Брысь, — сказал он, едва двигая челюстью. — Раньше предупреждать надо было…

Они все продолжали роиться над ним — да что он им сдался, за мертвяка принимают, трупоеды? Он мотнул головой и поднялся, постанывая. Кругом была непроглядная темень.

— Дорогу показали бы, что ли… — пробурчал он, и несколько самых крупных мотылей тут же послушно засветились каждый на свой лад и послушной цепочкой огоньков поплыли на уровне глаз. Еще счастье, что уцелевших. Харр припомнил апатичную харю лесового хряка, и ему уже не хотелось встречаться с ним на узенькой дорожке. И даже с мечом в руке. Он двинулся вслед за уплывающими огоньками, беззвучно понося все и всех в этом скудоумном мире. И мясистых потаскух. И костлявых юниц. И расплодившихся амантов. И их шуструю ребятню. И вороватых стражей порядка. И вонючих бесштанных подкоряжников. И вообще весь этот тупой, скудоумный народец, и живущий‑то непонятно зачем…

Он вдруг впервые с острой, щемящей тоской подумал о Тихри, где у каждого есть цель жизни — следовать за Незакатным солнцем. И только смерть может остановить того, кто родился под его благословенными лучами. А тут… Родился, нагадил тридцать три ведра и помер на том же самом месте. Тьфу! Нет, завтра же надо будет взять аманта за жабры, чтобы караваи снаряжал. А начнет увиливать да оттягивать — так недолго ведь плюнуть и податься в соседний стан, а там в другой, третий…

Лежа рядом с Махидой, по счастью не заметившей в темноте распухшей щеки, он тщетно старался заснуть, по в голове роились неотступные мстительные мысли, а над головой — такие же прилипчивые букорахи, упорно овевающие его ноющую скулу. В конце концов он не выдержал и вылез на двор, присев на теплый еще камень очага. Предутренний ветерок приятно холодил лицо, но неотвязные пирли уже были тут как тут. Харр хрюкнул от злости — и тут же свиная харя лесового аманта воссияла в его памяти во всем своем сквернообразии. Расквитаться с ним было ну просто позарез необходимо, чтобы на душе не осталось впечатления позорного бегства, но как?..

И тут шальная мысль посетила менестреля.

— Эй, кто‑нибудь из рыженьких! — негромко позвал он, подставляя тут же засветившейся пирлипели свою четырехпалую ладонь.

Светляк тут же опустился на нее, продолжая солнечно мерцать.

— А на нее — еще две таких же!

Лучащийся треугольничек невесомо завис над рукой.

— На них — три рядком!

Исполнили.

— Четыре сверху!

Ох, только бы Махида не проснулась…

— Еще пять золотых! — Вроде и опираются на руку, а веса даже не почуять.

— Эй, рыжая, что посередке, уберись пока, а на ее место стань голубая!

Волшебство, да и только, вот бы бабы так мужиков слушались…

— Вот в таком порядке и стройтесь вверх, рядов двадцать!

Он уже почти без изумления следил, как вырастает над его невидимой в темноте ладонью гигантский призрачный клинок, истекающий избытком позолоты, изукрашенный голубой змейкой вдоль лезвия. Он надстроил темно–лиловый эфес, осыпал его драгоценными каменьями, задохнулся от одуряющего восторга — это был самый прекрасный меч, виденный им в жизни. Не его. Командора Юрга.

— А теперь тихонечко подымайтесь вверх, но чтоб ни одна пирлюха строй не нарушила! — и меч торжественно взмыл в вышину, где еще совсем недавно злобно мерцала яростная лихая звезда.

— И таким вот порядком, медленно–медленно, двигайте в город, пока не зависнете над домом лесового аманта, — он уже не сомневался, что приказание его будет выполнено безукоризненно, и было так — призрачный меч, словно подхваченный ночным ветерком, плавно сместился влево и уплыл за верхушки деревьев, ограждающих Махидин дворик.

Харр подскочил — как же так, самого смачного не увидеть! — и зашлепал громадными босыми ступнями по утоптанной глине, добежал до проулка, выходящего прямо на городскую стену, — отсюда было хорошо видно и все бархатное небо, простершееся над спящим становищем, и грозно лучащийся меч, застывший в ожидании нового приказа.

— Эй, пирлюхи, кто еще есть в городе кроме этих, подымите‑ка всю челядь в амантовых дворах!

И он дождался. Не меньше двенадцати вздохов пришлось насчитать, прежде чем раздался первый вопль, не различить даже за беспросветным ужасом, мужской или женский. А затем еще и еще — Зелогривье сходило с ума от непредсказуемой жути, которой разразилось проклятое лихолетье. Харр представил себе, как лесовой хряк, дотоле бесстрашный в своей звериной непобедимости, нагишом прет на крышу или к окну…

— Рассыпьтесь! — крикнул он, взмахивая обеими руками.

И точно фонтан брызг, поднятый этим взмахом, выметнулся вполнеба сноп разноцветных искр.

— А теперь всем затаиться, чтобы ни одна козявка не трепыхалась! — отдал он последнее распоряжение.

В том‑то и соль была, чтобы сам амант, выродок лесовой, не успел ничего ни увидеть, ни догадаться. Неизвестность всегда страшнее, а наврут уж ему с три короба…

— Вот так‑то, рыло поганое, — пробормотал он в темноту. — Скажи еще спасибо, что я хрен свинячий над твоим домом не вывесил!

Ему и в голову не пришло, что такая форма мести едва ли укладывается в строгие каноны рыцарской чести.

VII. Долг паладина

Отчаянный визг резанул ему уши, и он поморщился: и тут вопят. Хорошо бы сунуть голову под подушку, но таковых, похоже, в Межозерье не водилось: его, как почетного гостя, уложили между двумя пуховыми перинами, к середине ночи уже повлажневшими от пота, и он чувствовал себя как ломоть ветчины между пышными горячими лепешками. Визг усилился, срываясь и переходя в икоту, и окончательно прогнал возникшее тяготенье к завтраку. Но, несмотря на гадливо сморщившуюся физиономию высокого гостя, полуголый телес, дежуривший у порога, тут же метнулся к нему с подносом, па котором томилась, выдыхаясь, утренняя чаша с опохмелкой.

— Поди прочь, — отпихнул его Харр, — и скажи, чтоб потише…

— Никак нельзя, повели меня придушить.

— Не понял!

— Так мудродейку мажут, повели меня придушить.

— Чем мажут?

— Так голубищем же, повели меня придушить.

Он оттолкнул поднос, так что опохмелка выплеснулась на перину, оставив остро пахнущее пятно, и свесил ноги с высокой постели. Вот и попутешествовал. Визг, доносившийся снаружи, захлебнулся и смолк — видно, мудродейке замазали рот.

— Где мои люди? — хмуро спросил он.

— На зрелище собрались, прика…

— Заткнись!

Он потянул к себе пестротканый балахон, в который его облачили вчера, едва они прибыли в Межозерный стан. Караван, чуть ли не полдня пропетлявший по узким каньонам и подземным тоннелям, где Харру приходилось передвигаться на полусогнутых, а горбаням — пригибать длинные, как у строфионов, шеи, только поздно вечером выполз на каменистый берег узкогорлой бухточки, обставленной сказочными лазоревыми теремками межозерной знати. Окольные селились по склонам гор, круто сбегавших к озерной воде, и их плитняковые хижины, теснившиеся друг у друга па крыше, напоминали соты горных пчел.

В гостевальной хоромине, как и предупреждал его Иддс, ему, как старшому караванному обережнику, первому оказали честь — сняли промокшие в подземном лабиринте одежды, долго маялись с белыми джасперянскими сапогами, пока Харр сам их не раскнопил, облачили в сухое и нахлобучили невыносимо мешавшую ему шляпу с громадными полями, спереди свернутыми в трубочку, заколотую булавкой с бесценным синим камнем. Под ноги подсунули расшитые шелками шлепанцы на толстой голубой подошве — вероятно, по здешним меркам просто громадные; Харр долго трудился, вколачивая в них ноги, но пятки все равно свешивались; хорошо, подбежала проворная телеска, подвязала голубыми лентами, а то потерял бы на первых же двух шагах.

Насколько Харр успел заметить, таких же забот удостоился только глава купецких менял, с довольной ухмылкой подмигнувший ему — мол, все путем, сейчас еще и накормят на славу.

Харр уже наслышался по дороге о пирах–обжираловках, надолго оседавших в памяти стражей, которых кормили хоть и не голодно, но однообразно. Поэтому, не прислушиваясь к подробностям, он загодя предвкусил шумное пиршество с застольными байками, песенками срамного пошиба и прочей мужицкой веселостью.

Ничего подобного. Их сразу же развели по отдельным комнатам, где хоть и были накрыты столы, но один вид дежурного сотрапезника, после каждой перемены блюд поочередно осведомлявшегося: “А здоров ли третий сын аманта ручьевого?” или “А не занемогла ли матушка аманта лесового?”, вселял тоску, доводящую до жгучей изжоги, тем более что на блюде с маринованной головой озерного сома ему вдруг почудилась отечная харя лесовой матушки, что окончательно подкосило его аппетит. Блюда уносили нетронутыми (как он догадывался — сперва главе купецких менял, затем поочередно всем рядовым караванным менялам, и уже остатки — стражникам), но вот бурдючок с крепкой ягодной наливочкой он рукой придержал, да так до конца застолья и прикладывался, пока не выкушал до сухого донышка. Ягода была дурманная, и голова наутро трещала немилосердно.

Чтобы проветриться, он пошел вон из гостевальной хоромины и, как нарочно, угодил прямо к шапочному разбору мерзейшей церемонии казни.

На мощенной плитняком площади, которую они вчера миновали в сумерках, не очень‑то озираясь по сторонам, было вкопано около десятка столбов разной высоты, и между ними, не касаясь земли, было растянуто то, что когда‑то было молодой и стройной женщиной с тончайшей талией, грубо захлестнутой веревками, и длинными волосами, которые, связанные в пучок и вздернутые кверху, не позволяли опуститься голове, как и все тело, покрытой густой синюшной блевотиной тутошнего звероящера. На страшной маске неподвижного лица время от времени вспыхивали ослепительными белками безумные глаза, старательно не тронутые опытными палачами.

В толпе, окружавшей пыточные столбы, то и дело мелькали переходящие из рук в руки лазоревые кругляшки монет — на кон шли последние пропойные денежки, поставленные за или против того, откроет ли обреченная мудродейка еще раз свои поганые очи. Острый взгляд Харра уловил и травяную зелень звездчатых плюшек, имевших хождение в Зелогривье, — это караванная стража не могла пропустить непредвиденное развлечение. Он передернул плечами — вот уж мерзость, какой не бывает на Тихри: позволять солнцу глядеть на муки казнимого. На родных дорогах, конечно, хватает отребья, по которым локки ледяные плачут, по тех хоть спускают в глубокие ямины, подальше от людских взоров, солнечных лучей и милосердных анделисов.

Дикий мир…

Он заметил в толпе Дяхона и кивнул ему: отойдем, мол. Тот понял и начал выбираться. Перед Харром, праздничный наряд которого сразу бросался в глаза, с поклонами расступались, и он направился к озеру, сердитое дыхание которого долетало даже досюда в виде неуловимых для глаза брызг, покалывающих лицо. Харр немного поднялся по склону прибрежной крутой горы и уселся на замшелый валун, чтобы видеть под собой всю бухту, в узкую горловину которой с методичной яростью прорывались озерные волны, чтобы внутри нее уже кротко разбежаться прозрачными аквамариновыми кругами.

Подошел Дяхон и, кряхтя, опустился возле камня па землю — видно, повисшая в воздухе мокреть и пронизывающий ветер не по вкусу пришлись старческим косточкам.

— За что это ее? — не удержался от привычного любопытства вечный странник.

— А, полоумная была, язык за зубами держать не умела. Вишь, нагадала озерному аманту, что тот помрет вскорости. Тот, ясное дело, и ответил: а ты, мол, не дождешься… Вот и не дождалась.

Дикий мир, дикий.

— Что ж он полюбоваться‑то не пришел?

— А то! С крыши и глядел. И моховой с луговым там же.

Харр про себя выругался: начальник стражи должен быть наблюдательней.

— А наши купчины где?

— А их еще утресь, как водится, тутошние менялы по домам своим растащили, там улещивают да охмуряют… только наши не таковские, поблажки не дадут. Тут все путем. С большой прибылью будут.

— Почему так? — равнодушно спросил Харр, которому торговые дела, в сущности, были как до светляка поднебесного.

— Дождь‑то был тут не то как у нас — все посевы с луговин смыло, волна не дает лодкам на большую воду выходить, а в бухточке много ли наловишь? Вот и выходит, что запасы они быстренько растрясут, а по лихолетью караваны‑то не часты. Вот и сообразили наши‑то, что ныне горбаней грузить не цацками диковинными, а хлебной мукой да мясом вяленым стоит, и в самую точку попали! А уж чтоб продешевить…

— Ты вот что, — восхищаясь осведомленности и сообразительности собеседника, велел Харр. — Возьми вот три деньги да вечерком, гуляючи, присоседься к кому поболтливее из здешних. Бурдючок сообрази. А между делом проведай, кто из амантов для себя — или для отпрыска своего, в возраст входящего, — невесту приглядывает. Сможешь?

— А то!

— Ну тогда гуляй. — Дяхон проворно не по годам поднялся. — Эй, погоди‑ка. Я ведь тут впервой, мне здешние обычаи неведомы. Как ты думаешь: ежели я скипу балахон этот гребаный да туфли бабьи — не обидятся?

— Никак нельзя, воин–слав Гарпогар! Кто званием облечен, тот обычаи пуще прочих блюсти должен. Терпи.

Ну, строфион их долбани, долго же они думали, прежде чем такие почести изобрести! И по горкам не полазаешь, и в подземные ходы, как он намеревался, не заглянешь. Сиди тут на свежем воздухе да аппетит нагуливай, вот и всех радостей. Гостевую хоромину местные стерегут, а у его людей и мечи поотбирали, чтоб никаких свар с межозерной стражей по пьяному делу не случилось. Так что и забот никаких.

— Девку бы какую прислали, за казенный счет, — тоскливо проговорил он. — Это‑то хоть можно?

— А то!

— Ну вот и вели.

Дяхон удалился, а Харр еще долго сидел на ветру, вглядываясь в немилую его сердцу водную даль. Где‑то там, на другом берегу озера, должно было бы расстилаться бескрайнее болото, но, если верить рассказам немногих очевидцев, после проливных дождей ни берега, ни болота не было и в помине, одна хлябь плескучая. Это навевало какую‑то неосознанную тревогу; может быть, ему следовало возвратиться на то же самое место, где он впервые появился в этом уже начинающем надоедать ему мире? Этого он не знал. И как выбраться отсюда, тоже не ведал. Смутное ощущение, что это произойдет как‑то помимо его воли, у него теплилось — его сюда переправили, значит, и забота о том, как назад ворочаться, не на нем, а на принцессе чернокудрой и своенравной сверх всякой меры. Только б она про эту заботу не позабыла…

А может, и по–другому все сложится.

Когда он вернулся к себе в гостевую хоромину, заказанная девка была уже на месте, не по–здешнему темнокожая и неохватная в бедрах под стать Махиде. Не иначе как Дяхон расстарался, сам выбирал. Стол был также накрыт, и застолье потекло не в пример вчерашнему: после каждого блюда — остановочка. А потешившись — опять к столу да чашам немерным. Где‑то за полночь он, умаявшись, ненадолго заснул, а открыв глаза, обнаружил, что она сидит, поджав ноги, на постели и при слабом трепете светильников на рыбьем масле (запах которых был единственным, что отравляло ему сегодняшнюю ночь) разглядывает его чуть ли не благоговейно.

— Ты чего? — спросил он, невольно натягивая на себя верхнюю перину.

— Да вот скольких тут потчевала, а такой радости, как от тебя, ни от кого не видала…

— На том стоим, — самодовольно усмехнулся воин–слав Гарпогар. — В том и первая повинность истинного рыцаря перед дамою, чтоб не отпускать ее от себя, пока выше горлышка счастьем не переполнится.

— Ну и всех переполнял?

— Да вроде… — и тут по сердцу скребнул остренький коготок: ох, не всех ведь…

Он мотнул головой, отгоняя смущавшее его воспоминание, и поднял приятно млевшую руку, чтобы поиграть многочисленными бусами, разлегшимися по необозримой, как разлившееся озеро, груди. Последним, на что наткнулись его пальцы, был жесткий плетеный ободок тоненького ошейника.

— Да ты что, телеска невыкупная? — изумился он. — За что?

— Не бери в голову, сладость моя, — промурлыкала она, наклоняясь к нему и зарываясь лицом в белоснежные его кудри. — Я ведь тешить тебя наряжена, а не слезу давить. Да и ночи почти не осталось…

— А ты не уходи, у меня еще одна впереди темнеется, вот ты и посветишь мне, как солнышко.

Она вдруг зашлась низким, басовитым хохотом:

— Ой, сказал! Где ж ты черное солнышко‑то видывал?

А он вдруг изумился мысли, которая чуть было не сорвалась у него с языка: он ведь на своем веку видел уже три разных солнышка, не считая тех блеклых ночных, что гуляли над Бирюзовым Долом…

— Рассказала бы про себя, — торопливо проговорил Харр, чтобы не начать болтать лишнее. — Я ж не знаю, как и величать‑то тебя.

— Мать Ласонькой нарекла, теперь вот Ласухой кличут… А вот про долю мою женскую ты тоже первый спросил. Только с чего бы?

— А дочка у меня на выданье, — с привычной легкостью соврал он. — Вот и вертится на уме, как‑то у нее жизнь обернется. Тем паче, в своем стане женихов завидных нет, кто не в летах, кто домом не крепок. Наш амант стеновой и рад бы породниться, да малец у него еще соплив да своенравен… А тут как?

— Про Мохового не думай — сын один, да золотушный, потому как батюшка его мхами подземными вконец затравлен. Не жильцы оба. У Лугового девки две. Озерный сам холост, жену приглядывает, но только ты и думать о нем не моги: четырех жен в озеро спустил, рыбий хрящ!

— Да ты что? И ему позволили?

— А кто запретит? Он и сам, точно зверь–блев, каженный раз слезами обливался: мол, самым дорогим жертвую! То рыбий недород — он первую свою сгубил; потом озеро зеленью гнилой пошло — он и вторую притопил; не помню уж, за что третью, а четвертую вот только что, чтоб лихолетье прекратить. Последняя‑то жена нашей мудродейке сестрой приходилась, вот и разошлась вещунья, напредсказывала, да на свою же голову.

— Ну спасибо, упредила.

— Если что еще — спрашивай, я ведь много шепота межперинного наслушалась…

— Мне тот шепот ни к чему, у нас теперь всего одна ночь с добавочкой утрешней, так что не будем отвлекаться!..

Больше и не отвлекались — все, что нужно было, начальник караванной стражи уже намотал на ус. Когда совсем рассвело и проворный телес втащил переполненный поднос с утренней снедью, прошептал Ласоньке на ухо:

— Я отлучусь ненадолго по службе, а ты отоспись, а потом приведи сюда менялу купецкого, у которого уборы женские да побрякушки всякие водятся.

Она радостно закивала; мол, будь спокоен, а я уж расстараюсь, поскольку чую — и мне перепадет… Перепало. Когда, вернувшись, он зашел в комнату, в глазах зарябило от блеска и пестроты украшений, разложенных прямо на заправленной постели. Харр выбрал для Махиды трехрядное ожерелье из лиловых озерных ракушек; нижний ряд был дополнен подвесками из некрупных рыбьих пузырей, крытых тоненьким слоем здешнего голубища — по нему, пока не просохло, насыпали рыбью чешую, которая влипла намертво и теперь переливалась звездным блеском; Мади он сразу присмотрел скромную ниточку неровных желтоватых жемчужинок, которые здесь никто за монетки не считал. А когда очередь дошла наконец до Ласухи, ожидавшей своего череда в углу, она сразу же наложила смуглые ладони на массивные наушные подвесы в виде огненно–алых колец, повитых золотой нитью; оглянулась на Харра — можно ли?

Харр кивнул: можно. Подвесы оказались что‑то непомерно дороги, но воин–слав торговаться не привык. Сделку обмыли за казенный счет, и меняла убрался довольный донельзя. Пребывание в Межозерье завершалось, и до Харра доносилось поцокиванье копыт последних горбаней, которых выводили из внутреннего дворика гостевой хоромины. Странствующий рыцарь, отоспавшийся и отъевшийся рыбой, которая на Тихри была так редка, что считалась исключительно княжеским лакомством, предвкушал роскошную ночь; собственно говоря, так и было — но до первых звезд. А потом все обрыдло. Он вспомнил узкую, как у кувшина, горловину залива, куда со свирепым напором старались пробиться серые озерные волны — проникнув туда, они сразу утишались и едва доплескивались до берегов, усмиренные, безопасные, огражденные поносной зеленоватой каемочкой спущенных в воду помоев.

Харр промаялся еще часа два, а потом плюнул, накинул на плечи верхнюю перину и выбрался на крышу, где, к своему удивлению, наткнулся на Дяхоиа.

— Ты чего это тут?

— Да у нас не продохнуть, на каженной койке по две девки сопят…

Харр засмеялся — он давно подозревал, что Дяхон прижимист, вот и вышло, что был прав: старина не позволил себе спустить ни единой зелененой монетки.

— Ступай в мою горницу, а я подышу ветерком озерным до рассвета. Только не вздумай девке платить — и так одарена!

Дяхон замялся, но потом решился, подобрал мешочек с наменяными здешними монетами и нырнул в лестничный проем. Харр хрустнул косточками, завернулся в невесомую перину и растянулся на плоской, ничем не огражденной крыше, глядя в звездное, совсем не джасперянское небо. Давненько не ночевал он вот так, как, бывало, в чистом поле, и не было слаще воздуха, чем тот, что не отделен от неба рукотворной крышей… Глаза его блаженно сомкнулись, и показалось даже, что над головой зашелестели вековые деревья. Как всегда между явью и сном, мысли мелькали неясные, разрозненные, то об одном, то о другом. Вот и тут подумалось: ежели б не звезды, над головой была бы непроглядная темень — то самое колдовское НИЧТО, перелетев через которое можно было бы вернуться на Тихри. И всего‑то пустяшное дело — звезды пригасить да в небо взлететь!

Хоть бы приснилось…

Первый луч солнца разбудил его, и он, еще не разомкнув глаз, снова услышал над собой нежный шелест. Вроде не было рядом никаких деревьев… Он потянулся и глянул в щелочку меж ресниц — мать моя страфиониха, да ведь смерч над головой! Испугаться, правда, по–настоящему не успел, понял: кружит над хороминой невообразимая туча озерных стрекоз, точно призрачный ветроворот.

— Меня, что ли, сторожите? — засмеялся он собственному страху. — Караул окончен, все свободны!

И тучи как не бывало.

Он поднялся и, кое‑как завернувшись в сбившуюся комом перину — негоже, чтоб начальника стражи кто‑нибудь да нагишом застукал! — отправился будить Дяхона. Переступил порог — и не удержался, чтобы не прыснуть в кулак:

— От–ставить! Задери тебя пирлюха…

Славный вояка блаженно посапывал, млея на брюхе, а Ласуха, мерно покачивая наушными кольцами, попыхивающими алыми сполохами, с бесконечным унынием чесала ему пятки.

Обратный путь оказался на удивление скор: в лабиринте подземных ходов проплутали чуть ли не вдвое меньше, да и далее по лесным тропкам проворнее шагалось без капризных горбаней, оставленных в Межозерье на мясо. Стража за малую плату разобрала купецкую поклажу — небольшие кожаные мешочки, туго набитые голубыми монетами; собственное наменяное и не пропитое добро хоронилось в кисетах на груди. На удивление Харра, купецкие менялы шагали упруго и размашисто, не отставая от тренированных воинов — видно, привыкли держать себя в форме, да и пожилых в караван не брали. Не то что на Тихри — там что старее, тем почету больше.

— Помстилось мне или мы всю подземку вдвое быстрее миновали? — мимоходом спросил он Дяхона.

— А то! Когда туда шли — нас четырежды четыре раза проверили, нет ли средь нас лазутчика вражьего. Потому и водили по тупикам да путям окольным.

— Как же — проверяли? Нечувствительно вроде, — засомневался Харр.

— А вот это нас не касаемо — как, — равнодушно отозвался Дяхон. — Это уж ваше, колдовское да чародейное дело.

— Да ты что, меня все еще за ведуна держишь? — удивился менестрель, считавший, что давно покончил с верой в свои магические способности.

— А то! Окромя тебя, кто б на дом аманта лесового навел Солнечного Стража?

— Не слыхал про то, — деланно зевнув, проговорил Харр, у которого еще слишком свежи были в памяти здешние традиции обращения с ворожеями. — И вообще в ту ночь я дрых без задних ног, мне ведь моя Махидушка по вечерам не пятки чешет…

— Как же, — степенно возразил Дяхон. — То‑то ты сразу сообразил, про которую ночь я сказываю. Твое чародейство, а всему становищу — радость. Ведь не тебя одного хряк лесовой в ухо приложил.

И про это, оказывается, все знают’ Во народ языкастый.

— А ежели я — колдун, то почему ты меня не боишься? Думаешь, своего не обижу?

— А то.

Цепочка караванников меж тем уже выходила на кромку Успенного леса. Внизу, выгибая золоченые дуги куполов, россыпью игрушечных теремков означилось Зелогривье. Вот он и дома.

А точно ли — дома? Он размашисто шагал по змеящейся вниз дороге, обгоняя весь караван и лихо перемахивая через змеиные ловушки по наскоро наведенным к их возвращению дощатым мосткам, и пытался разобраться в собственной поспешности. Что не Махидина многострадальная постель, крытая жаркими шкурами, влекла его, он признался себе сразу. И не амантовы хоромы с лакомым столом и завидными детишками. И не обещанный собственный дом.

Он сунул руку в карман и нащупал некрупные горошинки жемчужного ожерелья. Хорош чародей, от которого девка чуть ли не в слезах убежала! Он, конечно, знал, что попервости — это не каждой в радость, но чтоб вот так принимать его ласку, зажмурившись и сжавшись в комочек, словно это была мука смертная, — такое с ним было единственный раз в жизни. И, он надеялся, в последний. Позорище да и только, Харр по–Харрада, рыцарь ты хренов. Хорошо еще, дело это поправимое, надо будет только Мадиньку подстеречь где‑нибудь подалее от Махидиных ушей и предельно доступно объяснить, что того, чего она желала, с одного раза, как правило, не получается, так что пошли‑ка, милая, снова в рощу, да кувшинчик духмяной наливочки прихватим, чтоб не трястись снова от страха девичьего — тьфу, то есть уже не…

Он помотал головой, отгоняя от себя уже решенную проблему. Мадиньку вразумит насчет того, в чем главная сладость жизни, и тем свой долг паладина выполнит. Он оглянулся на шагавшего следом Дяхона и, причмокнув, сказал сам себе: “А то!”

— Ась?

— Это я так. Ты топай, топай. Аманту скажешь — я домой забежал, скоро буду.

Возвращение небольшого каравана никоим образом отмечено не было, ни звоном колокольным, ни огнями сигнальными; знать, не Тихри, где обмен товарами с двух разных дорог — редкость, доступная только княжеским купчинам. Так что нагрянул он к Махиде нежданно–негаданно — не грех было проверить, не завелся ли в обжитом стойле чужой жеребчик.

Махида, принаряженная и заплетенная в полусотню косичек, сидела на пороге — шила что‑то пестрое крупными небрежными стежками. Харр, подошедший к дому бесшумно, некоторое время подозрительно наблюдал с порога за нею, придирчиво оглядывал убранное цветами жилище — для кого старалась? Но по тому, как вскинулась она, уронив шитье, как бросилась навстречу, едва не своротив очаг, понял: ждали его. И окончательно похерил все свои подозрения, когда она, даже не примерив трехрядного ожерелья (в жисть бы не поверил, что она способна на такое!), мертвой хваткой вцепилась в его дырчатый кафтан и поволокла в койку.

Что‑то новенькое появилось в ней — собственническое, непререкаемое. Так только… хм… только под венец тянут.

Он, снисходительно ухмыльнувшись, позволил побаловать себя — так сказать, “со свиданьицем”, потом резко поднялся:

— На доклад пора, амант ждет.

Она было заверещала, но он даже не стал тратить слов, только гулко хлопнул себя по аспидно–черному колену, аж пирли под потолком зашебуршали, и поднялся.

— Да, чуть не забыл. — Он вытащил из кармана жемчужную нить и повесил на сучок, торчавший над койкой. — Это Мади, а то еще обидится.

— Да видно, уже обиделась — залетела на миг, нацарапала что‑то на кружалах своих и больше глаз не кажет.

— Ну, забежит снова — отдашь, — деланно–равнодушным тоном проговорил он и сам подивился тому усилию, с которым он подделывал это равнодушие.

А у аманта в доме его первым делом встретил смуглый носик Завулони, высунувшийся из зеленой бахромы:

— Ну что? Продали?

Он понял, что она имеет в виду себя.

— Никак нет, — шепнул он, легонечко прихватывая ее нос двумя пальцами. — Не быть тебе невестой. Брысь!

Она шутя цапнула его руку острыми зубками и, повизгивая от радости, легко умчалась куда‑то в глубину дома.

Амант выслушал его доклад как подобает — глядя поверх головы и не дрогнув ни одним мускулом на обросшем черным волосом лице. Неожиданно спросил:

— Внакладе‑то ты не остался?

Харр пожал плечами — со здешними ценами он еще не освоился и поэтому не знал, на сколько потянут те голубые наменяные монетки, которые уцелели после расчета с Ласонькой.

— Ладно. Запомню, — противу ожидания, амант с наградой решил, видно, повременить. — Когда вдругорядь соберешься?

Харр не ожидал такой прыти, но аманта, похоже, всерьез занимали перспективы сватовства.

— Только не начальником стражи, — сказал он неопределенно. — А то обрядили меня, точно обормота балаганного…

Амант весело заржал:

— Так это ж для того, чтобы за тобой легче присматривать было! И девку, чай, приставили к тебе ненасытную. Что, не так?

— Так‑то оно так, да я приладил ее к одному престарелому, пятки чесать.

Иддс изогнул брови с неподдельным уважением:

— Да ну? А вот я б не пренебрег.

— Долг сполнять было надо, про женихов выведывать! — слегка заврался Харр, но амант этого не прочувствовал.

— Сказал — запомню. Так когда?..

— Дай со своей‑то побаловаться… И про долг паладина не забыть.

Но Мадинька не пришла ни на другой день, ни на третий. Харр, наплевший стеновому про то, что надо‑де хорошенько проверить городскую стражу, принялся бродить по улочкам, стараясь по каким‑нибудь приметам отыскать дом рокотанщика. Наконец ему повезло — чуткое ухо менестреля уловило дребезжащий перебор ненастроенных струн.

Круглое строение с окнами в один уровень было, однако, слишком высоко, чтобы забраться на крышу; по всей вероятности, высоту эту увеличивало ограждение, превышающее человеческий рост, сложенное из зелененых кирпичиков с частыми просветами, в который, впрочем, едва ли могла протиснуться детская рука. Из этих дырок, щетинясь, лезла темная колючая зелень. Окна, перечеркнутые крест–накрест золочеными прутьями, тоже были недоступны, а дверей — Харр обошел странный дом дважды — и вообще не наблюдалось. Ощущение подозрительной настороженности усиливала торчащая из середины крыши башенка с совсем уже узенькими прорезями — в такие только одним глазом и глядеть возможно. Зато пи копье, ни стрела не достанет того, кто был внутри.

Не иначе как старый хрыч в глубоком детстве пережил нешуточную осаду, да так и остался на всю жизнь от страху пыльным мешком трахнутый.

Харр обошел негостеприимный дом еще раз, но глядя уже не на него, а на расположенные поблизости строения. Одно здание, с виду совсем нежилое, судя по полному отсутствию зелени в окнах, ему положительно приглянулось: это была замысловатая башня, верхушкой своей возвышавшаяся над всеми окрестными домами, не больно‑то широкая в своем основании. Вьющиеся спиралью оконца указывали на винтовую лестницу с некрутыми ступенями, а вот на верхушке, как нашлепка, на высунувшихся веером здоровенных балках располагалось жилое и довольно просторное помещение с пустыми прорехами окон. Дверь была притиснута здоровенными досками крест–накрест, в прилестничные оконца не протиснешься — а жаль, домик–башенка очень и очень подошел бы прямо сейчас. Но не ломиться же!

Пока он исследовал сей гипотетический наблюдательный пункт, мимо просеменили неуверенные шажки. Он косо глянул — и снова оборотился к облюбованной башне, потому как проходила всего лишь убогая старушенция, с ног до головы закутанная в бесформенную вылинявшую хламидку, но выдающая свою немощь шаркающими дрожливыми шажочками. Послышалось серебристое позвякивание — Харр глянул па прохожую еще раз и удивился: чем‑то поблескивающим она стучала по решетке одного из окоп рокотанова жилища. Последовал кракающий звук, и окно вместе с подоконными кирпичами резко поехало вниз, пока не сровнялось с землей. Из серого рубища выпросталась узкая ручка и каким‑то хитрым нажатием сдвинула вбок решетку.

— Эй, уважаемая!.. — окликнул ее Харр, и она медленно, словно через силу, обернулась.

За эти несколько дней она умудрилась так исхудать, что от смуглого прелестного личика, почитай, ничего и не осталось — блеклая серая тень, обрамленная серыми же крыльями ветхого покрывала. И только огромные золотые глаза лучились тревожным светом, перебегая с одного предмета на другой, точно пытаясь отыскать ответ на какой‑то неразрешимый вопрос.

— Махида тебя заждалась, — проговорил Харр, покашливая, лишь бы что‑нибудь сказать.

Глаза заметались еще беспокойнее.

— Да не бойся ты меня, не хочешь — не трону, — еще тише буркнул он.

Бесцветные губы неслышно шевельнулись.

— Не желаешь со мной говорить — Махиде поплачься, подружки как‑никак, — пробормотал он, от собственного бессвязного лепета уже заходясь бешенством. — Да уйду я с караваном через пару дней! Не будет меня!

— Не знаю… — различил он наконец едва уловимый шелест. — Я ничего не знаю… Я хочу узнать… Но ведь и ты не знаешь?..

Ничего не понимая, он невольно сделал шаг вперед, но она тут же отступила в глубь своей затейливой двери, и та сразу же поднялась, став прежним окном. Харр еще некоторое время стоял, тупо глядя, как затихает шевеление потревоженной зелени за скользнувшей на место решеткой, потом в сердцах плюнул и пошел прочь, поминая собственную родительницу вкупе со всеми строфионами, джаяхуудлами и смрадными секосоями родимой Тихри. И только отойдя шагов па сто, он переключился на непорочных дев со всем их чадолюбием и недотрожеством.

Иддс, к которому он ввалился еще весь встрепанный, даже не поинтересовался причиной такого поспешного изменения в его планах и тем более — необъяснимой сменой настроения, а только предупредил, что на сей раз путь будет неблизким — идти придется в Серогорскнй стан за железами, потому как в двух ночных схватках с подкоряжниками у некоторых стражей оружие совсем пришло в негодность.

“Да и было‑то оно хреновато”, — чуть не брякнул Харр, но сдержался.

Собрались на третий день, и путь в самом деле оказался непростым — сперва дошли до уже знакомого Межозерья, а там пришлось задержаться и изрядно потрясти мошной: во–первых, притомившихся горбаней сменить на свежих (своих же зелогривских, еще не съеденных, а томящихся в стойлах) — приплатили, правда, немного; больше ушло на ведуна, что ветер заговорил, да на кормщика, подогнавшего к становому причалу здоровый, ладно связанный плот. На мокрые бревна завели оскальзывающихся горбаней, нагруженных самым различным товаром (вестников из Серостанья не было, так что пришлось все брать наугад), и, отталкиваясь шестами, повели плот вдоль пологого берега и далее, к выходу из бухточки. Заговоренная вода была тиха и сонлива, и только пенный бурун взрезал зеленоватую гладь и, очертив плавную дугу, замер прямо перед плотом; Харр сразу углядел змеиную головку и загнутый, точно рог, хвостовой коготь уже знакомого ему плавунца.

Кормщик накинул на хвост что‑то вроде аркана из голубой неразрывной плетенки, гортанно вскрикнул, так что пришлось удерживать шарахнувшихся в испуге горбаней, и плот тихонечко тронулся вправо, оставляя за собой поросшие сизоватым кустарником скалы с прилепившимися на их краях хижинами озерного становища.

Путь по тихому, заговоренному озеру, занявший чуть не три полных дня, был последней удачей этого путешествия. В Серостанье прибыли к ночи, и Харр, передавший Дяхону свой богатый плащ, а сам переодевшийся в грубые сандалии и жесткую подкольчужную рубаху простого воина, угодил вместе с остальными обережниками в сырую казарму, куда только часа через два начали подавать объедки с купецких столов. Пришлось уснуть голодным, но тут сразу зашебуршал дождичек, и камышовая крыша нещадно потекла. Едва дождавшись рассвета, Харр отправился на поиски Дяхона по бесчисленным закоулкам гостевальной хоромины и нашел неожиданно скоро — в переходе на чистую половину для именитых гостей на полу сидела девка, зябко кутаясь в алую накидку. Чем‑то она напоминала Ласоньку — по сей немудреной примете Харр безошибочно определил искомую дверь.

Дяхон, как он и ожидал, после обильной трапезы дрых без задних ног, по–старчески покряхтывая во сие. Комната после вечернего пиршества уже была прибрана бесшумными вышколенными телесами, но Харр сообразил заглянуть под пышную (небось впервые в жизни вояке досталась!) постель и тут же обнаружил под нею четыре припрятанных блюда со всевозможными копченостями да печеностями; одна беда — вина было маловато, кувшин, видно, стоймя не поместился, так старина Дяхон налил два полных кубка и лепешками прикрыл. Лепешки провисли и намокли, от них несло чем‑то кислым и чуточку тревожным. Харр помял в пальцах клейкий комок, но в рот отправить побрезговал, выцедил только то, что на донышке осталось.

Вино тоже было с непривычным вкусом.

Привыкший доверять не подводившему его чутью, Харр, не оставляя без внимания роскошную козью ногу, запеченную в тесте, внимательно оглядел Дяхоновы покои — и в самом деле, с чего бы это телесам так старательно все прибирать посреди ночи? И тут его осенило: обыскивали. Вот и мешок “начальника караванной стражи”, где Харр спрятал до обратного пути свои белые нездешние сапоги и верхнюю одежу, никак не соответствующую принятой им на себя роли обыкновенного рядового стража, — этот мешок был аккуратно завязан кокетливым бантиком, на что старина Дяхон с его загрубелыми пальцами ну уж никак не был способен.

Харр покончил с поздним ужином — или, вернее, с ранним завтраком — и попытался Дяхона растолкать. Не тут‑то было: старый вояка только очумело тряс головой, валился на бок и продолжал храпеть, только теперь покряхтыванье сменилось постанываньем. Охваченный недобрым предчувствием, Харр вылетел в коридор и пнул девку:

— Воды принеси! И поболее!

— Кого–кого?..

Так. Дяхон, значит, прежде чем выгнать ее вон, угостил со своего стола — благо за казенный счет, чтоб больше ничего не клянчила. Но девка, видно, битая–ученая, сонь свою превозмогла и поднялась, почти не открывая глаз.

— Два кувшина холодной воды господину начальнику караванной стражи! На голову!

А сам помчался, чуя недоброе, во внутренний дворик, где на кучах свежей озерной травы должны были отдыхать разнузданные горбани и висеть на крюках мешки с поклажей. Походя пнул попавшихся по пути стоявших на дозоре — а точнее сказать, непробудно спавших — стражников, запоминая в лицо, чтобы потом расквитаться, и влетел во двор.

Все было на месте. Только горбани вскинулись пугливо, и свежие охапки водорослей у них перед мордами были почти не тронуты. Он с сомнением покрутил головой, на всякий случай проверил пару мешков — не камней ли подложили, товар забрав?

Нет, ничего не пропало. Но обыскали обстоятельно. Он медленно вернулся назад, старательно оглядывая все уголки сонной хоромины. Спали даже телесы, как видно, успевшие полакомиться опивками с ратного стола. Но прямой угрозой ниоткуда не тянуло, хотя в беззащитный дом мог бы зайти кто угодно. Дяхона он застал уже стоящим на ногах в чем мать родила — мокрое насквозь покрывало валялось на полу возле ног. Девка, точно выполнившая приказание, опять пристроилась в углу, примостив себе под голову Дяхонов мешок.

— Все опоены, — коротко поделился новостями Харр. — И обыскали все до последнего кисета, так что надо проверить, что пропало. А стражам накажи, чтоб нынче вечером вина — ни–ни!

Дяхон потряс сивыми кудельками, как пес, выбравшийся из воды.

— Чего проверять, — пробормотал он с досадой, — за покражу из гостевалыюй хоромины знаешь что полагается? А что обыскали, то это путем. Кто хозяин, тот и вправе. Серо–горским пальца в рот не клади…

Крайне озадаченный такой точкой зрения, Харр не нашелся даже что возразить. Значит, тут такое было в обычае, а чужих обычаев он не касался.

— В утрешнюю стражу меня поставь, — велел он только. — Чтобы я потом всю дорогу свободен был.

— Как прикажешь, господин.

— Тише ты! Девка услышит.

— Не. Напоена.

Стало быть, когда сам пил да девку поил — догадывался. Выходит, и Дяхону, хрычу старому, до конца доверять нельзя.

Он стал на стражу (по всей- видимости, совершенно бесполезную) возле входных воротец, отливавших, как и следовало по названию становища, жемчужно–серым покрытием. И сразу же пожалел о своем решении: двух глотков и ему хватило, чтобы в сон потянуло неудержимо. Только выучка бывалого странника, привыкшего не спать, ежели надобно, позволила ему остаться на ногах. Но намаялся он вдосталь, и челюсть онемела от постоянных зевков. Едва дождавшись обеденной смены, он забрался в покои Дяхона и, расстелив на полу плащ — чтобы не вызывать недоумения чересчур дотошных телесов, что развалился на господской постели, — тут же отключился.

Разбудила его первая подача вечерних яств — стянув потихоньку обжигающий руки пирог, чтобы снова два часа не дожидаться объедков, он побрел на простолюдную половину. Там уже пили, и по тому, как искоса глянули на него, он понял: Дяхон велел‑таки им воздерживаться. Сейчас они ждали: повторит ли бывший начальник свой приказ?

— Вы с пойлом‑то полегче, — неопределенно велел Харр, сообразив, что полный запрет па выпивку несомненно вызовет подозрение у неведомых ему соглядатаев.

Кругом него радостно закивали и прикладываться стали мелкими глоточками, что, впрочем, не уменьшило скорости поглощения вышеупомянутого пойла. Зашумела застольная беседа; все, оказывается, уже были в курсе, что торговля идет хуже некуда, в серокаменном становище лихолетье уже объявлено, но никакой угрозы пока не наметилось, потому товар продают только за живые деньги и кубышки зарывают поглубже на случай нежданной беды. Ну, и цены ломят просто невозможные. Менялы купецкие пока держатся, пугают тутошних, что товар заберут да подадутся обратно в Межозерье, но тутошние не лыком шиты, про нужду в железах сразу смекнули; да и межозерские не круглые дураки, как обратно серостаиский караван намылится, сразу поймут, что брать можно будет и подороже, чем в прошлый раз. А за зелененую монету тут менялы дают…

Были все эти разговоры ну столь тоскливы, что Харр не выдержал и, притулившись в углу, доспал свое, несмотря на шмелиный гул голосов.

Разбудило его щекотное прикосновение: его раздевали. Еще не открыв глаз, он почувствовал на лице жаркое пряное дыхание — обладательница блудливых пальчиков, похоже, жевала духмяные листья, возжигающие похоть. Он весьма некуртуазным движением смахнул с себя распутную даму и поднялся, потягиваясь.

Да так и остался с разведенными в стороны руками и плечами, застывшими на половине хруста. По мужским разговорам, что порой давали сто очков вперед бабским, он понаслышке знал, что такое свальный грех, но одно дело — поржать над чашей забористого хмеля, а другое — вот так продрать глаза и — с добрым утречком! — попять, что сам чуть было не вляпался. Он бесцеремонно переступил через какого‑то ретивого воина, в кафтане, но без порток, обихаживавшего одну девку и одновременно придерживавшего за косу вторую — про запас; обогнул сложносочлененную конструкцию из неравного числа женских и мужских тел и выбрался наконец в продуваемую ветром галерею, выходящую прямо на озеро рядом широких, ничем не забранных окон. На фоне начинающего светлеть неба можно было разглядеть, что на каждом притулился какой‑то несуразный кривобокий кустик. Чтобы выдохнуть из себя всю мерзость своего пробуждения, Харр сунулся в крайнее окошко — и взвыл от боли: длинные жгучие шипы, невидимые в полутьме, впились в его щеку. Шипя уже более от злости, он принялся вытаскивать колючки, время от времени стряхивая с ладони кровь. Хорошо было бы промыть зудящие царапины вином — с этой мыслью он двинулся в отведенные Дяхону покои (не к себе же!), но вовремя остановился, не найдя возле двери вчерашней девицы. Прислушался. Горестно вздохнул — из комнаты доносилось слюнявое старческое хихиканье. А то!

Он махнул рукой и спустился в скотный дворик, где можно было найти хотя бы водопойное корыто. Здесь было совсем темно, но по хлестким ударам и сдавленным стонам он сразу определил, что в дальнем углу кого‑то бьют, причем это не честная драка, а злобный мордобой, где жертва ко всему еще и зажимает себе рот, чтобы не закричать в голос.

— А ну, геть отсюда! — гаркнул он начальственным басом.

По характерному стуку каменных лапотков он определил, что порхнувшие во все стороны были простыми телесами. Добрался до угла на ощупь, тронул рукой — тело беззвучно сжалось, ожидая новой беды.

Девка.

— За что это тебя? — полюбопытствовал Харр.

Она все так же молча начала отползать в сторону.

— Помочь?

Она все уползала, уползала… исчезла.

— Тьфу, — сказал Харр, — ну и люд!

Он так же ощупью нашел корыто, умылся. Идти было некуда, разве на крышу, но теплый плащ он некстати отдал Дяхону, а на крутую Серую гору, на которой расположилось становище, от озера вползал слякотный пронизывающий туман.

Пришлось привалиться к теплому боку горбаня и остаток ночи прокемарить под его монотонное чавканье.

Когда рассвело, он явился к Дяхону уже в открытую, с докладом:

— Ночью в стойлах здешние телесы девку избили, могут нам припаять. Нехорошо, как бы аманты к тому не привязались.

Дяхон строго оборотился к блудной девке, заплетавшей косы в своем углу:

— Что скажешь?

Харр повел бровью — ишь, голос‑то как изменился у служивого за одну ночь!

— Не тревожься, господин милостивый, жалобы не будет. Ночи‑то всего три, а за первую паши телески ничего не заработали. Вот и вызвалась одна подмешать в вино зелье будоражное, да, видно, перестаралась. Вот телесы ее и попотчевали, потому как ежели что — с них спрос.

— Выходит, опять все путем? — не удержался Харр.

— А то!

Голодный рыцарь, незаметно для девки прихвативший из‑под кровати очередной пирог, уныло побрел вон из гостевальной хоромины. Когда он выбрался на улицу, утро было еще свежим, но Харру было впору окунуться в зеленую озерную воду, чтобы смыть со своего тела прямо‑таки осязаемый налет дешевых благовоний пополам с мужским потом. И с чего это он заделался таким брезгливым?..

Гостевальная хоромина стояла совсем близко от городской стены, выше по склонам крутого утеса были видны приземистые дома серогорской знати, сложенные из массивных камней. Ни позолоты, ни зеленища, а говорили, что стан богат. Значит, все внутри. Стена невысока — по плечо, но широка, и по верхнему срезу идет желоб — воду наливают, что ли? За стеной видны хижины окольных людишек, тоже все каменные, и меж хижин — клубящиеся черными дымами кузнецкие дворы. Уж в этом‑то Харр по своей детской да отроческой памяти ошибиться не мог. Все становище, расположенное на громадном, выдающемся в озеро утесе, было с одной стороны ограждено полукругом воды, а с другой — таким же правильным полуокружьем неглубокого рва. От городских стен к этому рву через равные промежутки спускались гладенькие желобки, поблескивающие серебристо–серым покрытием. Харр долго соображал, к чему бы это? Ничего другого не придумал, как разве что для воинов при нежданном нападении, чтоб, на задницу плюхнувшись, от самых стен к окружному рву ласточками слетали. Спуск крут, тут в них и из пращи не успеешь прицелиться. Выходит — дельно придумано.

Он перепрыгнул через неширокую, слегка вогнутую серую полосу, подавляя в себе детское желание прокатиться вниз на собственном заду, и от нечего делать побрел прямиком на самое большое скопище дымов, от которого все явственнее подымался звонкий дружный грохот — молоты били враз, словно управляемые единой волей. Миновав жилые хижины, по мере спуска становившиеся все чернее и чернее от копоти, густо покрывавшей самородный плитняк, он очутился наконец на полого наклоненной площади, обставленной громадными куличами плавильных печей, кожаными навесами, прикрывавшими от возможного дождя бесчисленные наковальни, серебристые столбы с крюками, на которых был аккуратно развешан нехитрый инструмент, квадратные чаны с водой, тоже посеребренные как снаружи, так и внутри, мерно раздувающие свои ненасытные бока глянцевитые мехи, — все это напоминало ему кузнечное городище возле Железных Гор, где он провел свои отроческие годы, мечтая о собственном мече, и в то же время отличалось какой‑то особой основательностью, вековым порядком и несомненным мастерством. То, к чему он привык, жило поспешностью — вспомнить неписаные заветы старых мастеров, нажечь угля да наладить плавку, едва лишь стают снега и мало–мальски просохнет все предгорье, — и потом еще сколько преджизней торопливо ошибаться, пытаясь отковать хоть мало–мальски пригодное оружие…

Здесь же ничего не зарывали и никуда не торопились.

И так же нетороплива была слитность сотен ударов в один, и к звону металла о металл примешивался и еще какой‑то посторонний, но удивительно созвучный общему звуку рокот, точно где‑то поблизости…

Он невольно сделал несколько шагов вперед, даже не подивившись собственной догадке. Ага, так и есть: середину площади венчала серебристая пирамида примерно в полтора человеческих роста, и на плоской ее верхушке был установлен громадный рокотан. Его струны неспешно перебирал сидящий на высоком треножнике человек, одетый в странные негнущиеся одежды мышиного цвета: просторный колокол с прорезями для головы и рук. Теперь можно было различить и голос рокотанщика — в мерные удары вплеталась суровая и прекрасная в своей простоте песня, слов которой не удавалась разобрать, Харр сделал еще шаг, и тут его наконец заметили.

Несколько молотобойцев ринулись ему наперерез, и он невольно отступил назад, обнажая свой меч. И тут вдруг разом смолк звон и грохот — человек на возвышении оборвал свою песню и воздел руки, одновременно прекращая работу и призывая всех ко вниманию.

Никто больше не шевельнулся, предпочел оставаться недвижимым и Харр. Человек в колоколообразном одеянии величаво спустился по ступеням свой пирамиды и двинулся навстречу чужаку. Харр не сразу догадался, что это был здешний амант, потому как не видел присущей всем амантам небритости, оставлявшей незаросшими только глаза и верхушки щек. Но по мере того как человек приближался, Харр все больше и больше дивился каменной недвижности его лица, пока не понял, что это — маска, не позволявшая сыпавшимся отовсюду искрам изуродовать высокородный лик.

Но глаза с опаленными кое–где ресницами были внимательны и доброжелательны. И глядели они не на Харра — на его меч.

Амант властным и спокойным движением протянул вперед обе руки, и Харр, даже не помыслив о сопротивлении, возложил па них меч, отражающий огонь недальних горнов. Глаза аманта, казалось, тоже засветились, столько было в них благоговейного восторга. Он тихо повернулся и, подойдя к своему возвышению, поднялся на две ступени. Очутившись снова в центре внимания, он, не говоря ни слова, поднял над головой джасперянский меч острием вверх.

Он ничего не велел, но его мастера, оставив работу и неловко обтирая руки о кожаные фартуки, потянулись к нему гуськом. Они подходили к возвышению, некоторое время благоговейно рассматривали дивное оружие и, неловко преклонив колено, отходили прочь, чтобы дать другим насмотреться на невиданное чудо. По всему было видно, что такой ритуал здесь был принят, но случался он весьма и весьма нечасто.

Когда последний подмастерье отошел в сторону, повелитель в маске знаком подозвал Харра и торжественным движением возвратил ему меч, как и принял, — на вытянутые руки. Некоторое время еще глядел на золотую змею, струящуюся чешуйчатым ручейком вдоль лезвия, потом кончиками пальцев коснулся собственных губ и с бесконечной нежностью перенес этот поцелуй на бесстрастный клинок.

И, видя лишь его глаза и руки, Харр наконец понял, почему здешних правителей называют амантами. Такой меч он клал бы с собой в постель.

Но другого меча у странствующего рыцаря не было (замотал‑таки джасперянский князь Юрг обещанное!), да и дареное не дарят. Посему счел он за лучшее тихонечко отступить и ретироваться с кузнечного двора, хоть поглядеть тут было на что. По тому, как почтительно уступали ему дорогу и загораживали от сыплющихся искр, он почувствовал, что опасается зря — теперь он находится как бы под необъявленным покровительством здешнего владыки.

Но вечером, третий день подряд пробавляясь озерной водой вместо тутошнего подозрительного вина, он все‑таки решил, что поступил неосторожно. Ничего не случилось, но спина, еще не познавшая губительного подкожного жирка, была чуткой и настороженной. И она‑таки дала знать: в нее постоянно упирался теперь чей‑то взгляд.

Но и ночь была тиха, и на следующий, последний день ничего не приключилось. Харр пошастал по городку, постоял на крутом спуске к зеленой воде, в которой резвились невиданные на Тихри звери с глянцевитой серебристой шкуркой и забавными лопаточками вместо лап; было их такое множество, что сразу стало ясно: этому стану нечего волноваться о своем пропитании. Да еще мех, да кожа, да жир… Безводному Зелогривыо оставалось только позавидовать, а купецких менял, коим приходилось рядиться со здешними богатеями, — только пожалеть. Но солнце еще не поднялось до полуденной высоты, и Харр от нечего делать побрел за стену, миновал рокочущий кузнечный двор и отыскал на самом краю околья маленькую кузню, где пожилой, но еще крепкий коваль с роговым козырьком над глазами частым постукиваньем правил какое‑то старье.

Харр постоял у него за спиной, невольно кивая в такт мелодичному звону. А может, положить на все амантовы посулы с ненасытной Махидушкой в придачу да и махнуть сюда под видом странника? Наняться в такую вот кузню, найти девку позастенчивей…

— Эй, отец, не примешь ли на полдня в подручные? Ничего с тебя не спрошу, мне б прежнее ремесло вспомнить!

Коваль плавно развернулся, одной рукой сдвигая козырек на макушку, а другой ухватывая железную полосу:

— А ну чеши отсюда подобру–поздорову, копоть стенная! — злобы, однако, в его голосе не было.

— Что ж ты лаешь меня, дядюшка, ни за что ни про что? Вчерась меня па большом дворе сам амаит ваш приветил!

— Это еще с какой радости? Может, за головешку принял?

Харр не был бы настоящим странствующим менестрелем, если бы не язвила его хвастливая колючка, точно репей у рогата под хвостом.

— А вот с такой, — проговорил он, ухмыляясь и обнажая свой меч.

Руки у старого мастера дрогнули и непроизвольно потерлись о штаны, совсем как у вчерашних. И точно так же не посмел он тронуть сверкающий клинок, а только глядел, глотая невольную слюну.

— В бою отбил? — спросил он наконец.

— Не. Дареный. А кто ковал — неведомо. Так дозволишь мне молотом побаловаться?

— Сделай милость!

Он повернулся и затрусил к своей хижине, из которой вернулся с двумя громадными глиняными кружками, из которых выплескивалась на землю золотистая пена. Харр шумно вздохнул: наконец‑то можно было пить без опаски. Утеревшись, выбрал из кучи хлама обломочек старого клинка, раскалил докрасна и, выбрав по руке небольшой молот, принялся старательно выковывать наконечник для стрелы.

— Гляди‑ка, получилось! — с некоторым изумлением проговорил наконец новоявленный коваль, приподнимая щипцами свое неказистое творение и запуская его в бочку с водой.

— И на хрена тебе такая фиговина? — полюбопытствовал старый мастер.

— А, игрушка, — отмахнулся Харр. — Сыну на детскую острожку, рыбу в ручье колоть. Пусть хоть такое оружие в ручонке подержит, а то за ним дочка приглядывает, а чему девка может мальца научить?

— Двое у тебя, стало быть?

— Двое, — с беспечной уверенностью продолжал врать по–Харрада. — Да вот дочка уже на выданье, а мой амаит, гляжу, на нее зыркает. В жены‑то ведь не возьмет, а она у меня красавица. Вот и думаю, не бросить ли службу и не махнуть ли сюда, да ведь и у вас, поди, аманты глазастые?

— Про белорудного не скажу, мужик степенный, и единая жена при нем, еще в соку. У ветрового тоже одна, но стервь подколодная — хуже петли окамененой его держит, где уж тут на сторону глянуть. А вот огневой — тот хват, для мальца своего сопливого уже чуть ли не десяток жен набрал, да только сам их и голубит. Такому девку не кажи.

Все, что хотел, Харр теперь знал ценой самого невинного вранья.

— Ну спасибо, отец, потешил ты меня, — проговорил он, подбрасывая в воздух свое творение и ловя его на лету. Крошечный треугольничек чиркнул по бледному диску солнца, словно намереваясь разрезать его на две половинки. Ладно, надо отойти подалее от кузни, а там можно будет и выбросить ненужную железяку. На Тихри ведь луки да стрелы считались оружием позорным, чуть ли не святотатственным, потому как солнцу Незакатному оно было не любо — слепило оно глаза, когда против пего целились. Признавали лук только на Дороге Свиньи, где никаких законов не чтили.

Он глянул еще раз ввысь — и вдруг замер, пораженный странной мыслью: а ведь тут солнышко блеклое глаз не кололо, следовательно, ничего против лука со стрелой иметь не могло.

— Слышь‑ка, отец, — обратился он к ковалю самым шутейным тоном, — а вот ежели бы я тебе такую фитюльку заказал — сколько б ты с меня запросил?

— Ну, тут уж я б тебя просто без порток оставил!

— А ежели серьезно?

— Да за мелкую денежку я тебе таких десяток склепаю.

— Вот и склепай. Только не десяток, а вдесятеро больше.

— Ну?

— Да не ну, а к вечеру. Держи задаток. И образец.

— Ежели не шутишь, то пополудничай и вертайся — все справлю.

И не обманул. Харр, конечно, в гостевальную хоромину возвращаться не стал, побродил по окрестностям, подивился мелкости окружного рва — и как такой оборонить способен? Вернулся к кузне, когда солнышко непутевое наполовину склонилось к озерной воде. Мастер ссыпал последние свои изделия в добротный кожаный мешочек.

— Можешь не считать, я тебе с походом наварганил.

Расстались довольные друг другом донельзя, и только на самом пороге своего временного жилища Харра вдруг осенило: ведь, говоря о плате, старик имел в виду свои серебряные монетки, а получил‑то зелеиеные, которые здесь, почитай, втрое или даже вчетверо дороже. От нахлынувшей злости Харр даже плюнул на серую, как тень, стену гостевалыюй хоромины — он не был жаден, но терпеть не мог позволять, чтобы его обмишурили, а тем паче по собственной глупости да поспешности попадать, как сейчас, впросак. И главное — зачем? Вся эта караванная мутотень надоела ему донельзя, путешествовать он привык в одиночку, да и засиживаться в Зелогривье ему не было никакого резону. Тогда на кой ляд он старается ублажить своего Стенового?

Что же это была за вожжа, которая так основательно застряла у него под хвостом?

Ах да, долг паладина. То‑то он об этом долге впервые за три дня вспомнил.

Он плюнул еще раз — уже в окошко, стараясь попасть в цветик — злыдень шипастый, но промахнулся и направился к Дяхону велеть ему, чтобы ни за какие коврижки не соглашался оставаться здесь еще на один день.

VIII. Не то лучник, не то ключник

Похоже, он малость запоздал со своим пожеланием: в глубине хоромины слышался частый цокот. Выводили горбаней, и, судя по звуку, уже груженных. Это что ж, решили отправляться на ночь глядючи? Он заторопился по вечернему сквознячку, но возле двери Дяхоновых покоев резко осадил, услышав гнусавый бабий голос:

— Да ежели был бы у нас с вами бог един, я бы его именем просил вас остаться…

— Много чести после всех охулок — рявкнул разгневанный бас, в котором Харр признал старшину купецких менял.

— Завтра столкуемся, цены, как погода, — дело переменчивое…

— Потолковали! Чать, не нищие, не за подаянием пожаловали, чтоб милости ожидать. В другом стане железами разживемся!

Хлопнув дверью, дородный старшина выкатился из покоев, на ходу сдирая с себя цветастое гостевалыюе одеяние. Видно, крепко зелогривские поцапались с серогорскими. Харр покрутил головой, но по своему обычаю вмешиваться не стал, просто подождал, пока не показался второй собеседник — высоченный, как шютовый шест, и совершенно лысый, что лягуха поганая. Волос на лице тоже не наблюдалось, а там, где им по амантовым обычаям надлежало произрастать, шелушилась охряная краска. Харр проводил его рассеянным взглядом — обрыдли ему все эти воеводы вместе взятые! — и заглянул к Дяхону.

— Где тебя носит, пирюха тебе в задницу? — гаркнул тот. — Отплываем!

— Виноват, воин–слав! Только не надсаживайся так, а то ужин в портках очутится. Что, в цене не сошлись?

— А то!

Отчалили в самый раз по первой звезде. Отдохнувший плавун сразу взял круто, но кормщик держал его вдоль самого берега: места были глубокие, мели бояться нечего, но ночью уходить в даль необозримого озера было как‑то неуютно. Завернули за очередной мыс, и на зеленом закатном небе пропали даже следы серогорских дымов. Разнузданные горбани принялись укладываться в самой середине плота, тоскливо обернув морды в сторону быстро проплывающих мимо них остролистных кустов. Стражи натягивали полотняный навес для менял (слуг в караван не брали); Харр, уже облачившийся в свое, полулежал, привалясь к теплому боку горбаня, и мелкими кусочками ломал каравай с запеченными ягодами, придававшими печеву терпкий вкус. Озеро словно застыло…

И тем резче прозвучал дружный удар весел о воду, и узкая, как журавлиный клюв, лодка выскочила из кустов и преградила путешественникам дорогу. Харр оглянулся — как он и ожидал, две лодки уже плавно пристраивались за плотом, а еще одна заходила так, чтобы прижать караванщиков к берегу, где уже наверняка поджидал десяток–другой головорезов.

Первым среагировал кормщик: он издал какой‑то птичий крик, и тотчас плавун ударил своими лопастями по воде и резко подался назад; хвост его, постоянно торчавший закорючкой, разогнулся и ушел под воду, так что цепь, соединяющая его с плотом, шлепнула по поверхности и ушла вниз, точно якорь. В одно мгновение кормщик перемахнул на спину плавуна, и тот мощными движениями плавников унес своего хозяина на добрый полет стрелы от плота. Нападающие этого словно и не заметили — как видно, плавун их вовсе не интересовал, а кормщик считался лицом нейтральным. Зато все взгляды были обращены на плот; Харр прямо‑таки потрохами почувствовал, как скрещиваются они именно на нем.

— Шесты! — крикнул он. — Не давайте загнать себя к берегу!

С лодок к плоту потянулись багры.

— Багры не рубить, а нападавших сбивать в воду, как я вас учил! Кто прорвется — пропускайте, это мой будет!

Такого разбойная свора никак не ожидала — выстроившись вдоль кольев плота, зелогривцы точными ударами тяжелых походных сапог сбрасывали каждого, кто пытался перепрыгнуть на дощатый настил, обратно в воду; вместо того чтобы сразу же ввязаться в драку, где еще неизвестно, кто кого; плотовики получили преимущество — шестами и мечами они забивали тех, кто барахтался в черной воде па расстоянии удара. Первым удалось‑таки проскочить на середину, но тут уж им пришлось иметь дело со славным рыцарем Харром по–Харрадой, который тоже рад был сорвать на них накопившуюся злость. Дяхон прикрывал, да два менялы помоложе достали припрятанные мечи, которыми рубили на удивление сноровисто. Скоро четыре тела в так и не выясненной степени живучести полетели в воду, и Харр приказал было рубить днища у осиротелых лодок, как из кустов тихо выползли еще три. Настораживало то, что в каждой было всего по два человека: один па веслах, другой, пригнувшись на носу, зажимал что‑то в руке.

На плоту раздался крик ужаса — Харр даже не разобрал, кричали не то “щучень”, не то “жгучень”; плотовики налегли на шесты с такой отчаянной силой, что послышался треск ломающегося дерева. Харр даже не успел предположить, чем вызван этот переполох, как носовой на передней лодке, держась, впрочем, на приличном расстоянии от плота, размахнулся и швырнул в зелогривцев какой‑то небольшой предмет вроде глиняной бутылочки. Стражи шарахнулись врассыпную, послышалось бултыхание наиболее проворных, предпочитавших очутиться в воде; но в этот миг, опережая расчетливый разум, у Харра сработал инстинкт: как учили его еще в отрочестве отбивать выпущенные из пращи колючие орехи, смоченные ядом хамей, он вскинул сверкнувший в звездном сиянии меч и плашмя отбил зловещий предмет, готовый уже коснуться палубы. Раздался кракающий звук, и бутылка, раскалываясь па лету, устремилась обратно. Лодка, управляемая всего одним гребцом, неловко дернулась, но увернуться не успела, и глиняные осколки обрушились на нее крупным градом. Едкое лиловое пламя занялось тут же узкими языками, одевая лодку растекающейся пеленой смрадного испарения. Шесты заработали с удвоенной силой, и плот принялся отходить обратно к Серостанью; щупальца ядовитого тумана тянулись за ним, но догнать не могли, таяли.

— Возвращаемся’? — почему‑то шепотом спросил Дяхона Харр.

— Нельзя, — так же тихо отвечал тот. — Это ж по амантову приказу, не иначе.

— А не лихолетцы да подкоряжники?

— Не, куда им! У них ножи да мечи, а тут — ог–жигун. Да только против них он обернулся, так что на лодках, почитай, и в живых уже никого ни осталось.

— Яд?

— А то! Да еще и с заклятием. Жиру с ластышей озерных натопят, отравы подмешают и заклянут. Так они и от неприятеля отбиваются — запечатывают ог–жигун в бочонки и спускают их по дорожкам серебряным прямо в ровчик, там жир растекается, а поелику заговорен он, то сразу вспыхивает; ядовитый туман тут всех, кто к становищу рвется, и потравит, так что скотину потом на эти земли выводить нельзя.

— А как же сам город?

— Так он же на горе!

Харр присел на корточки у края плота, ополаскивая меч, вспомнил лысого аманта, уговаривавшего их остаться до утра. Не этот ли лодочников подослал? Нет, пожалуй, не этот. Другой, про которого коваль говорил: хват. А этот, похоже, знал, да жалостливым оказался. Видно, задумано было захватить одного Харра, и охряной лысун решил избежать ненужных жертв.

Да, похоже, в эту сторону ему теперь путь заказан. Только с чего бы?

Между тем подплыл кормщик и принялся торговаться — просил вдвое, а то грозился один в Межозерье податься. Менялы купецкие справедливо рассудили, что с одними шестами они далеко не уйдут, наутро их на свежих лодках неминуемо догонят (были уверены, что это обычный грабеж); выходило, что двойная плата не так уж страшна. Харр было возмутился, по Дяхон популярно объяснил ему, что все путем, поскольку, когда кормщика нанимали, уговору о возможной драке не было.

Харр плюнул в воду и махнул рукой — не свои же деньги, в самом деле. Тем паче что в кармане после расчета с ковалем оставались всего две монетки.

Когда добрались наконец до Межозерья, Харр употребил их на то, что выторговал на них у телеса, кормившего всю стражу, тонкую, с узором синеную чашу с подчашником; телес, само собой, чашу эту украл, но Харр‑то купил ее честно, так что с совестью у него было все в порядке.

Махидушка, увидев чашу, от радости прямо зашлась — не в цене было дело, а в том, что мил–сердечный друг стал домашней утварью обзаводиться, а это несомненно было добрым предзнаменованием. Харр же, скользнув взглядом по стене, обнаружил жемчужную ниточку, все еще сиротливо висевшую на сучке. Ни о чем спрашивать не стал, и так видно, что не заходила.

К аманту на доклад отправился мрачнее тучи. Тот поначалу благодушествовал, похихикивал над менялами, но, когда дошло до нападения, взбеленился.

— Охамели, за своим рвом сидючи! Поговорить придется с менялами, чтоб разнесли это по окрестным становищам, — оставим серозадых без прибытка! А ты давай насчет женихов…

Он и это доложил — скороговоркой, потому как надо было вернуться к нападению.

— Сами виноваты, на звезды глядели, а вот горбани, те учуяли — глаз с кустов не спускали, в кучу жались.

— Они пирлей лучше нас углядывают, — согласился амант. — Одно слово — твари. И те, и эти.

— Ну а нам на то и ум дан, чтоб от них отличаться, — с несвойственной ему назидательностью изрек менестрель. — Ежели б мы изготовились, то половину лодочников можно было бы положить прежде, чем они к плоту подойдут.

— Нет, — мотнул головой амант, — негоже. Я пробовал всем по копью выдать, да мало проку: весь поход с собой таскай, а потом один раз кинь — да мимо. И задержка выйдет: то ли копье в руке держать, то ли меч. Несподручно.

— Так, да не так, — упрямо гнул свое Харр. — Что словеса в воздухе развешивать — я тебе эту новинку в деле покажу. Одна у меня только загвоздочка…

— Я все‑таки амант, ты забыл? Говори, все будет!

— Опять же словами не скоро объяснишь. Лучше дай мне какую‑нибудь грамотку, а то знак, чтобы мне ни в чем отказу не было, ежели я на оружие попрошу. Не боись, для себя не разживусь.

— Я и не боюсь. Приглядывал за тобой — не вороват.

— Ну и на том спасибо!

Амант высунул голову за дверную занавеску, что‑то вполголоса велел. Харр глазом не успел моргнуть — явился телес с резной коробочкой и глубокой чашей, из которой торчала тростинка. Амант кивнул на менестреля, телес подскочил, накрыл ему левое плечо полотенцем.

— Голову нагни! — велел амант, подходя.

Харр хмыкнул и пригнулся. Амант отделил с левой стороны тоненькую прядку белых волос, потом выбрал из коробочки два не то костяных, не то слюдяных кругляшка и протянул их телесу. Тот, боязливо оттопыривая мизинцы, достал из чаши тростинку — с нее сбежала вода, и на конце обозначилась жирная капля зеленища. Телес зазеленил с одной стороны кругляшки и ловко пришлепнул их на копчик седой прядки, так что она оказалась зажатой между ними.

— Посиди, пока застынет, — сказал Иддс, не снисходя до разъяснений. — А я тебе отрока моего пошлю, чтоб ты не соскучился.

Он вышел, даже не кивнув, — Харр счел это за добрый знак: с ним обращались уже как со своим, домашним. И тут же с двух сторон вылетели брат с сестренкой, не иначе как подслушивали, обезьяныши? У него даже чуточку потеплело на душе — ну хоть этим‑то двоим его путешествие было в чистую радость!

— Погодите малость, — шепнул он им, — я тут кое–какую заковыку придумал, ежели получится — никакой хряк нам не страшен! Так что завтра спозаранку будьте готовы; в рощу наведаемся, а посторонних брать не хочу.

Он пощелкал ногтем по костяному талисману — вроде подсох; сдернул с плеча полотенишко и, вздохнув, как перед прыжком в воду, направился к дому рокотанщика.

Окна, в которое стучала Мади, он не запомнил — все они были одинаковы, так что, зайдя с нужной стороны, он брякнул в первое попавшееся рукоятью меча — звоном отозвались все соседние решетки. Не успел он приложиться к золоченым прутьям еще раз, как через два окна послышался стук, и из распахнувшейся дверцы выкатился кругленький, точно перекати–поле, коротконогий юнец. Румяное лицо его, еще не оттененное усиками, было красиво какой‑то немужской, слащавой сусальностью, ну прямо не мужик, а пряник. Да, уж и окружил себя дедок–рокотанщик лепотой диковинной!

— По приказу аманта стенового, — небрежно кивнул по–Харрада, многозначительно скосив глаз на костяную фиговину, дрыгавшуюся у него между плечом и ухом. — Веди к госпоже дома твоего.

“Пряник” согнулся — и как только пузо позволило! — и засеменил бочком, правой пухлой ручкой указывая путь, а левой умудрившись поймать гостя за полу лилово–пепельного джасперянского камзола. Отдернул струящийся бисером полог, и Харру открылась обшитая душистыми досками горница, где между полом и потолком были протянуты какие‑то толстые нити. Возле одной из них сидела на низенькой скамеечке Мади и, по–детски приоткрыв рот, старательно обвивала толстую жилу чем‑то прозрачным. Увидев Харра, она очень спокойно поднялась и пошла ему навстречу — по горенке побежали золотые блики, то ли вощеные досочки отражали медовый струящийся свет от ее шафранового одеяния, то ли немыслимые ее золотые глаза заслонили Харру все сущее на этой земле.

Поклон ее был тих и гибок, и в то же время было в ее движениях какое‑то царственное бережение самой себя. Словно несла она в себе что‑то, чему цены не было, и боялась расплескать.

— Да благословен будет твой бог, приведший тебя сюда, воин–слав, — проговорила она радушно, и в ее голосе он уловил какие‑то незнакомые ему воркующие нотки.

— Господин мой амант… — начал он и поперхнулся — слишком резок был его деланно–чужой тон для этой горенки, напоминающей незамысловатую шкатулку. — Надобны жилы крученые, на размах твоих рук, госпожа моя, и крепости наибольшей. Амант из казны заплатит.

“Пряник”, вытянув шею, которой до сих пор у него не наблюдалось, так и подался вперед.

— Не сочти за обиду, воин–слав, — с нежной полуулыбкой проговорила “владычица дома”, словно наставляла в какой‑то детской игре, — но ладить струны на рокотан дозволено только моему мужу и господину.

— На все Многоступенье! — колокольчиковым девичьим голоском зазвенел прекраснолицый.

— Не на забаву мне, — сурово отрезал рыцарь, не находя средства, как бы прогнать из горницы этого вьюноша. — Оружие новое править буду. Потому никому из челяди — ни слова!

Мади спокойно поклонилась.

В воздухе повисла пауза — надо было откланиваться и ему.

— Для пробы три струны будут надобны. За три дня управишься?

— Управлюсь, воин–слав.

Он постоял еще немного, но тут “пряник” начал открывать свой рот — с ленцой, свойственной хозяйским любимчикам. Харр круто повернулся и, грохоча по дощатому теплому полу, двинулся к двери. Спохватился, обернулся с поклоном:

— Государь амант с благодарностью не помедлит!

Ушел.

До дома добирался нога за ногу, усталость сказалась, недоед–недохлеб. Один раз даже остановился почесать спину о какой‑то косяк. Золотые блики продолжали струиться у него под ногами — закат был ветреный, что ли?

Махида, увидев его, аж руками всплеснула:

— Да как же это тебя за службу твою так обидели?

Харр повалился на постель, буркнул:

— Меня обидишь! Сапоги лучше сними.

Она принялась стаскивать с него сапоги, заметила костяную бирку на левом плече:

— Оюшки! Так это ты от радости, выходит? Ну и заживем теперь! Ты ведь что угодно с этим знаком требовать можешь, разве амант ущучит, что для него, а какая доля малая — для тебя самого? Смекнешь!

Харр поморщился — никогда баб не бивал, да и сейчас лень одолела. А надо бы. По совокупности всех досад отметелил любушку так, что уползла, занеможенная, — почитай, впервые в многогрешной своей жизни. А он еще долго лежал, бессонно глядя в потолок, точно сквозь слипшуюся, непробиваемую ни дождем, ни градом листву можно было разглядеть желтоватую точечку угасающей звезды, под которой появился он на этой тоскливой земле.

Три дня с амантовыми детишками гулял по лесу, искал подходящее дерево, чтоб было и крепким, и гибким. Нашел‑таки. Иддсовы чада замотали его расспросами, но он отшучивался — мол, будет время, руками пощупаете, что зря языком болтать! Расспрашивали про Серостанье, про кузнечные дворы, про ог–жигун — их голоса почему‑то не утомляли, как бесконечная воркотня Махидушки, наоборот, душа с ними точно отмокала в теплой воде. Завка откровенно вешалась ему на шею, так что пришлось даже слегка отшлепать ее, а то со стороны могли и подумать что, аманту нашептать. Раньше ему было бы на все чихать — плюнул на всех становых воевод да подался в другое городище. Теперь что‑то переменилось. Под ребрами угнездился поганый звереныш, посасывающий да постанывающий: неоплаченный должок. Унести его с собой отсюда значило остаться с ним на всю жизнь. Не мог он так.

На третий день наконец встал, оделся медленно и тщательно. Почистил меч. Косички бровей переплел. Амантову бирочку на воротник камзола выложил, чтоб повиднее. Со вздохом двинулся, будто нехотя.

В теплой горенке, куда его привел круглощекий “пряник”, противу ожидания оказался сам Иофф. Здесь он показался Харру еще выше, чуть плешью потолок не скреб. Добрый пяток толстых крученых жил тянулись от пола к потолочным крючкам, он невольно задел одну пальцем — загудела.

— Выбирай любые, воин–слав, — с полупоклоном, но без заискивания предложил старец; голос у него был много тверже, чем можно было ожидать по его виду.

Харр задумчиво подергал струны — две из них гудели, остальные были позвонче. Он выбрал одну гудошную и две звончатые. По правде говоря, лук‑то он держал в руках всего один раз в жизни, да и то на пьяном пиру, когда кто‑то из застольных караванщиков рассказал, что напали на него лихоимцы с Дороги Свиньи, да он в ближнем бою отбился, потому как у тех были только луки, пригодные разве что для подлой засады. Выставили наспех скрученное из тряпок чучело, присадили к нему свиную голову, взятую с блюда, и принялись стрелять — чуть друг дружке глаза не покололи. Тогда и Харр почувствовал певучую упругость тетивы, подумал что‑то о том, как бы из боевого оружия песенный инструмент сладить, да наутро, протрезвев, уже не вспомнил.

Вспоминать приходилось теперь.

— На пробу беру, не сгодятся — не обессудь, зайду за другими. А кто скручивал?

Иофф вопросительно глянул на своего красавца, тот, почему‑то перепугавшись, затряс головой и пухлыми ладошками.

— Покличь! — непререкаемым тоном велел Харр.

Мади явилась с тихим поклоном, и хотя была она в сущей затрапезе мышиного цвета, по горнице, снова побежали золотые блики.

— Прости за хлопоты, хозяюшка, но только надобно мне знать, как жилы скрещены — посолонь или супротив? — проговорил он, шагнув ей навстречу и протягивая тусклые крученые жгуты.

Теперь, когда посреди горницы, точно кол трухлявый, торчал муж, а сбоку косил лукавым глазом соглядатай домашний, Харр уже чувствовал себя как рыба в воде. И не таких водил за нос. Он быстро наклонился, как бы разглядывая работу, и белоснежные пряди его волос свесились, загораживая лицо.

— Приходи сегодня к Махиде, — шепнул он и, взмахнув пушистыми, в два ряда, ресницами, глянул прямо в Мадинькино лицо.

Было оно по–прежнему спокойно до неправдоподобия — и непонятно, слышала ли она вообще его торопливые слова.

— Скручено, как всегда, воин–слав, с левой руки на правую. Как ты повелишь, так и будет.

Ага, значит, придет.

— Скрути еще две, только в другую сторону, у меня ведь левая рука — оружная. Но это не к спеху.

Он поклонился и протянул старцу крупную синеную монету, припасенную еще с прошлого похода в Межозерье. Старец величественно кивнул, а красавчик его поспешно цапнул деньгу и спрятал за пазухой — похоже, Харр заплатил слишком щедро.

— Это и за те две, что я нынче заказал, — бросил Харр через плечо, чтобы сладкомордый не очень‑то радовался.

Он вышел, старательно упрятывая крученые жилы за пазуху. Не привыкший терять своего, завернул к аманту:

— Я тут поиздержался, кое–какую справу оружейную заказывал, так это как?..

— Ты ж теперь у меня волыюрасчетный, покличь казначея–телеса, он тебе отпустит сколь надобно.

Иддс умел бывать каким‑то царственно–равнодушным — даже не поинтересовался, на что деньги его кровные употреблены. Ладно, то‑то удивится, когда воочию узрит!

Но домой пошел не удивление аманту править — Мадиньку дожидаться. Махиде ничего не сказал, молча кинул тетивы в ту же кучу, где дожидались своего часа обструганные ветки да мешочек с наконечниками, и завалился на постель, тупо глядя в зелень навеса.

Шаги он уловил издали — легкие, упругие. Сразу вспомнились точеные пяточки, оплетенные алыми ремешками, и всколыхнулась досада: привязала‑таки она его к Зелогривью ремешками этими сафьяновыми.

— Эй, Махида! — гаркнул он. — Вино кончилось, сбегай, пока не стемнело. Да худого не бери, поищи получше^1

— Да это я мигом!

Что‑то в последнее время очень она стала сговорчивой. И тотчас же донесся ее радостный вскрик — уже из проулочка:

— Ой, кого я ви–и-ижу! Оклемалася! Ты погодь, я минутку спустя буду.

— Я сказал — хорошего!!! — V, строфион тебя куда следует, раньше надо было ее послать…

Мадинька скользнула во дворик, сразу протянула травяную сеточку:

— Тут я снеди кое–какой…

Он рванул из ее рук поклажу, швырнул в угол. Притянул к себе, обхватив худые плечики, так что копчики его пальцев легли на остренькие по–птичьи лопатки. Знал, что жаром его дыхания так и обдало ее лицо, точно паром хмельным. Знал, как под коленочками детскими задрожали голубые жилки. Знал, как вот–вот сейчас станут по–вечернему смыкаться ресницы, и золотой дурман застелет глаза…

Да вот только хрен тебе строфионий. Ничего такого не было.

Он отступил на полшага, опуская руки, а она все так же спокойно глядела на него, не отводя ясных очей, и вовсе не у нее, а у него поплыл перед глазами желтый светлячковый туман, и шелестом мотыльковых крыльев донеслись из невозможного прошлого слова чужедальней принцессы: “Непреодолима для нас золотая преграда…”

— Мы с тобой прямо как чужие, — потерянно пробормотал он.

— Ты был нужен мне, господин мой, один ты, и никто, кроме тебя. Только разве я была тебе надобна?

Он криво усмехнулся:

— Нужен… Точно посошок на крутой тропинке. Прошла свою тропочку, теперь посошок можно и выбросить.

Вот теперь ее глаза слегка затуманились:

— Я обидела тебя, господин мой? Но что же делать, если я всегда говорю правду, а она вон как выговаривается…

— Ты дедку своему правду‑то не брякни! А что до тебя… Раз уж до правды дошло, что промеж таких, как мы с тобой, не часто бывает, то и я тебе честно скажу: был у меня баб не один десяток. И не два, и не три… Всех я сам выбирал, но таких, как ты, в моем выборе не было.

— Тем легче тебе позабыть меня, господин мой Гарпогар.

Он безнадежно махнул рукой, пошел к постели. Рухнул, потом перевернулся на спину и уставился в проклятый зеленый навес над головой.

— Забыть‑то я тебя, конечно, забуду, куда денусь, — пообещал он, — да вот только не просто это будет.

— Я помогу тебе, — проговорила она, и в ее голосе прозвучали какие‑то покровительственные, чуть ли не материнские нотки. — Постараюсь сделать так, чтобы больше не попадаться тебе на глаза.

— Нет, ничего ты не понимаешь! — он безнадежно махнул рукой. — Мне совесть не даст тебя позабыть, точно я обокрал тебя, понимаешь?

— Нет. Ты дал мне то, о чем я мечтать не смела до тебя… У меня ведь сын будет.

— Тоже мне гостинчик! — фыркнул он. — Другие бабы по дюжине рожают без всякой о том мечты. Не о том я…

— Так о чем же?

Он даже замычал от отчаяния. Чувство, томившее его все эти дни и недели, было четким, реальным… и неописуемым.

— Понимаешь… Я точно дал тебе грошик зелененый и тем грошиком заслонил от тебя сокровища несметные.

— Значит, не мои они, сокровища эти.

— Глупая ты, потому как не привеченная, не обласканная. Сокровища эти каждому человеку от рождения завещаны.

— Кем же?

— Кем, кем… Богом.

— Твоим?

— Да хоть и моим. Тем более что един бог, только вы до этого еще не дошли умишками вашими зеленеными. Только пока дойдете, для тебя‑то уже поздно будет! Сейчас ты не только от меня — от любого мужика на полет стрелы шарахаться будешь, хотя по секрету тебе скажу, что первую половину преджизни девка брюхатая — кусочек лакомый: добрая, нежная, и самой ей в самую радость… да не красней ты, дело я тебе говорю, коли больше сказать некому! А как родишь ты, так начнешь с дитем тешькаться; по твоему нраву на то годков десять и уйдет. Потом еще попривередничаешь, а время‑то — ау! Так и не узнаешь, что есть па свете слаще самой жизни.

— Зачем ты говоришь мне это, господин мой?

— А затем, что приходи завтра на то же место!

— Это ты из жалости?..

— Да хотя бы и так! Видишь — правду тебе режу, а другой бы наврал с три короба. Приходи, с утра росного буду ждать тебя, плащом заморским ножки укутаю, жемчуг озерный на паутинку лесную нанизаю…

Понесло менестреля.

— А не ты ли говорил, Гарпогар: не желай чужую жену?

Вот тебе и на. Да сполна. Недаром ведь Махидушка прямо‑таки зеленела, когда про кружала проклятые упоминали. Набрехал с три короба, а что — и сам не помнит, но в кружалах‑то намертво вписано, не отвертишься. Все беды на свете — от бабского ума! И более всех — самим им не в радость.

— Когда ж правда за тобой стояла, господин мой Гарпогар, — тогда или сегодня?

— Была мне забота врать тебе, — проговорил он устало, потому что понял: крепче золотого тумана заслонится она словами мудреными. — И тогда я был прав, и сейчас как па духу. Потому как есть закон, солнышку–живу любый: не убивай. Но если замахнется кто мечом на дитя беззащитное — пришибу голыми руками, и бог мой возрадуется. Поняла?

Она опустила голову и мяла в руках какую‑то тряпочку.

— Говорил я тебе: почитай родичей старших. Но ежели продал меня отец мужелюбам слюнявым, то плюну я на его могилу, и бог мой меня не охаит. Непонятно?

И снова она не ответила, видно, только Махиду ждала, чтобы кружала свои окаянные у нее попросить.

— И еще я тебе говорил: не поклоняйся идолу рукотворному. Но ежели, скажем, полюблю я тебя больше жизни своей — да не волнуйся, это я к примеру, потому как скорее земля под нами надвое треснет, чем такая бредуха со мной наяву приключится, — так вот, если я, окончательно сбрендив, на ровной беленой стене нарисую тебя такою, как во снах своих буду видеть, и на лик твой ежеденно молиться начну, точно красноризник князев на солнышко ясное, — думаю, бог мой на меня не осерчает.

Она перестала разглаживать на коленках свою золотистую тряпочку и глядела теперь ему прямо в рот, как зачарованная:

— А… разве бывает такое, господин мой?

— Было, — вздохнул он. — Рассказывают про одного князя на нашей земле… Только нет его более, и никто не знает, с какой такой печали.

— Значит, есть законы, которые нельзя преступать, — тихо проговорила она.

— Нет, — жестко оборвал Харр по–Харрада. — Нет правила, через которое нельзя было бы переступить, если надобно. Потому как над всеми законами есть закон законов, завет заветов: пет греха большего, чем поступать… несообразно.

Она даже слегка удивилась: и всего‑то? Как‑то очень легковесно прозвучал этот закон законов. Харр и сам понимал, что слово он выбрал не совсем подходящее, должно быть точнее, жестче, но откуда ему было знать, что это емкое верное слово еще не придумано ни на Тихри, ни на Джаспере и уж никак не на этой первобытной планете, названия которой он еще так и не узнал.

— Если нарушаешь закон, — повторил он, убеждая больше себя, чем ее, потому что поступал он так всегда, а высказывал вслух это правило впервые, — то делай это сообразно…

— Сообразно с чем?

Он безнадежно помотал головой, потому что лгать не хотел, а словами выразить то, что бессознательно жило в его душе, не умел.

— Ох, и тянешь ты из меня жилы, горе мое! Человек‑то напридумывать да наболтать с три короба может, вот как я тебе. И в словах его — правда–истина, как вот в моих… Но кроме слов людских еще есть и вечная правда, которая просто есть на свете, и весь сказ. И словами‑то ее не выразишь… Вот, к примеру, лучи солнечные: тянутся они во все времена от светила красного к земле зеленой, и всегда они прямы, и нет такого урагана, чтобы согнул их или скрутил. Но возьми калеку, который слеп от рождения: он знает, что есть они, лучи солнечные, он их всем существом своим чувствует — а описать не может. Вот и я сейчас перед тобой, как крот слепой: солнца не вижу, а нутром его чую.

— И чутье это тебе подсказывает, — подхватила она, — что ты можешь нарушить заветы, мудрые и справедливые, и к тому же тобою самим высказанные, ради какой‑то невидимой правды вечной?

— Чаще всего мне чутье мое говорит, что я — брехун, бабник и петух драчливый, но я все равно вру, увожу чужих девок и бью чьи‑то морды, просто потому, что я такой человек. И знаю, что нехорошо, но уж больно хочется. И все это вечной правды не касаемо. Она — как молния, что бьет в твою тропу возле самых ног. Не каждому это в жизни хоть раз выпадает. И не к счастью это. Но такая, видно, моя судьба: повстречал я тебя — и шарахнуло меня, как из тучи грозовой. Не любовь это, и не блуд шальной, и не жалость слюнявая. Просто должен я увидать, как глаза твои счастьем исполнятся.

— Посмотри па меня, Гарпогар: разве я сейчас не счастливая?

— Глупая ты, как утка нетоптаная, — сказал он в сердцах. — Вот ты какая. Да разве знаешь ты, какие лица у девок бывают, когда их в первый раз до восторга поднебесного доведешь? А ты без этого хочешь весь свой век прокуковать…

— Значит, бог твой единый мне такую долю отмерил.

— Тю, скаженные, а они опять о боге! — кожаная дверная занавеска липко шмякнула о приворотное деревце — кувшин у Махиды был полон до краев.

Пряный запах терпкого вина поплыл впереди ее шелестящей юбки.

— Махида… — тихо и просительно проговорила Мадинька.

— Что? Опять тебе кружала твои? Ох, не доведут они тебя до добра, помяни мое слово… — она поставила кувшин возле постели и полезла в потайной сундучок. — И каким местом думал тот, кто тебя обучать замыслил… На!

Она протянула подружке зелененые обручи, и тут ее взгляд скользнул по окаменелому лицу сердечного своего друга, который лежал, стиснув голову руками.

— Да что ты с ним сотворила, злая жисть? — крикнула она, с размаху швыряя кружала об пол; раздался хруст — это одно из колец попало точно по драгоценному камню, венчавшему эфес Харрова меча, и распалось надвое.

— Ладно, хватит с меня заветов, — печально проговорила Мадинька и, не прощаясь, выскользнула вон.

— Споила–одурманила она тебя словесами мудреными, — -запричитала хозяйка дома. — Ишь, глаза‑то побелели…

— Уйди, а? — просительно промычал он. — Оставь меня на одну ночь, пока я с ума тут не стронулся…

— Как же!

Она плюхнулась рядом с ним на постель, положила его голову себе на колени и принялась гладить по белым его кудрям, не забывая другой рукой наливать одну чашу за другою, и так до тех пор, пока не забылся он тяжело и бездумно.

Наутро, с трудом продрав глаза, первым делом увидел посапывающую рядом Махиду, понял: в ее доме ему хозяином не быть. Значит, надо зарабатывать свой.

С луками да стрелами провозился он много долее, чем ожидал, — руки у него были хоть и искусные, да не про деревянное дело. И на двор к аманту ходить перестал, пока не сварганил три лука: для себя — здоровенный, а для амантовой ребятни — словно как игрушечные. Несколько раз ходил в рощу подалее, пристреливался тупой лучиной. Наконец выбрал три наконечника поплоше и увел на целый день наследников, к делу приспосабливать.

А вот тут он и не ожидал, что они окажутся такими прыткими — может, помогло то, что на кряжистом столетием стволе нарисовал угольком тупое свинячье рыло, в которое целить было одно удовольствие. Дни летели быстро, как оперенные лебедиными перьями стрелы, и вот наконец Харр заявился к Иддсу с плоским коробом за плечами.

— Куда подаваться надумал? — равнодушно осведомился амант, словно виделись они не далее как вчера.

— Да на ужин к тебе, Стеновой! Позовешь ли?

— Считай, что напросился.

— А ежели я двоих своих сподручных прихвачу?

Иддс поднял бровь:

— Что‑то охамел ты, как бирку я на тебя навесил. Ну и кого?

— А наследников твоих.

Вот тут уже амант удивился по–настоящему:

— Вы там что, вместо науки ратной шутки шутили в роще‑то?

— Шутки кончились, воин–слав. Зови детишек.

Брат с сестрой вошли степенно, поклонились, точно званые на чужой пир. Сели. К блюдам почти не притрагивались, на Харра не косили — словом, вели себя так, что в который раз подумалось: от таких не ушел бы, ежели б свои такими удались. Наконец подали на блюде поросенка, зажаренного на вертеле; тут уж Завка не выдержала, стрельнула рысьим глазом на своего наставника. Тот нахмурился: а вот такого уговора не было. Отставить, значит. Завка, знавшая о предстоящем визите Харра и с вечера улещивавшая кухарей, чтоб побаловали свининкой, капризно надула было губки, но тут Харр поднялся, потянувшись за своим коробом:

— А что, воины мои малые, не потешить ли нам аманта–батюшку, так сказать, на сладкое?

Амант и тут бровью не повел — ждал сдержанно, несуетливо. Харр повел его на ратный двор, а стражей попросил на время убраться из дому. Иддс и тут промолчал. Завл нырнул куда‑то в угол, достал припасенное на этот случай чучело. Отставил к супротивной стене. Когда гость начал вытаскивать из короба невиданные на всем Многоступенье луки, амант не выдержал — вытянул шею и подлез Харру под локоть. Тот усмехнулся:

— Ну что, с тридцати шагов сможешь положить недруга?

— Копьем.

— Сам говорил: копье мимо просвищет — и нет его, безоружен ты.

Амант не дурак был, уже понял, что к чему. Сопел на весь двор.

— Ну, теперь гляди! — сказал Харр.

И было аманту на что поглядеть. Три стрелы вошли в травяной мешок, на котором была нарисована усатая рожа; три — где положено быть сердцу, желчи и вздоху. Отступил. На место его встал отрок, старательно прицелился, и из трех стрел две‑таки вмазал прямо под намалеванные усы. Уступил боевой рубеж сестренке. Она, правда, на пяток шагов подошла, по, почти не целясь, угодила в глаз — и в бою, и в поединке честном такая рапа вывела бы противника из строя, а ежели стрела заговореная или ядом опоеная, то и совсем из жизни. И это ручонкой дитячьей‑то!

Харр, усмехаясь, глянул в лицо аманту — слюнки‑то не потекли? Пока нет, но были готовы.

— Так, — сказал амант. — Оружье тут оставьте и подите пока прочь.

Наследники, поклонившись, вышли.

— Похвалил бы…

— Успею. Сколь многие знают про это?

Харр молча поднял руку, показав четыре пальца.

— А девка твоя?

— Виноват. Как ладил — видала, а вот для чего, вряд ли догадалась.

— Да коваль, что наконечники мастерил… Понятно теперь, почто они за тобой охотились. Поняли, что дело это оружное, новое. Все тонкости хотели из тебя вытянуть. Вместе с жилами, разумеется.

Рыцарь поежился, вспомнив несчастную мудродейку. От того, что в Серостанье тамошний зверь не синье производил, а серь–серебрень, ему было бы не легче…

Иддс принялся чесать грудь, на которой от носимой почти постоянно дырчатой кольчужки отпечаталась красная сетка.

— Выберешь десяток воинов, у кого рука потверже, а язык покороче, — заключил он. — Натаскивать будешь тут же, а за стенами моими — ни–ни. Мастерить будешь так, чтоб я видел, горницу тебе отведут.

— Кстати, о покоях, — обрадовался по–Харрада. — Не–сподручно мне будет за каждой шалостью из околья сюда бегать.

— Присмотри дом, что без хозяина, — по всему стану с десяток таких.

— А платить кому следует?

— Все хоромы, что промеж степ, — мой доход. Так что, считай, мы в расчете. Казначея только с собой прихвати.

Харр взялся за свой лук, намереваясь спрятать его в плоский короб, но Иддс и тут остановил его:

— Себе другой смастеришь.

Харр понял, что воин–слав при нем не хотел позориться, неумехой себя выставлять. Ну да дело его, воин он бывалый, быстро освоится. Харр поклонился и вышел, кликнув казначейного телеса. Хотя было ему чуточку обидно — ни тебе спасибо, ни какого другого слова приветного.

Но зато — дом.

И тогда он впервые за все эти дни позволил себе вспомнить о том, о чем запретил даже думать…

На самом верхнем уровне благоприобретенной башенной хоромины, в просторной и совершенно пустой светлице он шумно вздохнул, даже не веря, что все так просто обошлось, и ринулся к окну.

Зелогривье, если не считать амантовых домов, все лежало под ним, подставляя его жадному взгляду свои крыши, огражденные кадками с зеленью, уставленные лежанками да скамеечками, устланные коврами и полосатыми циновками, — все напоказ солнышку, равнодушному и не то чтоб слишком ясному. Диковинное Харрово жилище, нависающее над окрестными домами и улочками, точно шляпка исполинской поганки, могло бы служить отменным сторожевым постом, но в этой земле, как видно, за своими не следили — впрочем, за чужаками тоже, полагаясь на зоркость разноцветных пирлей. Так же мало волновала эта чужая, отворенная прямо в зеленоватое небо несуетливая жизнь и амантова лучника, для которого совсем нечувствительно и уж тем более против его воли весь белый свет сошелся клином на одном–единственном доме — вот этом, что ближе остальных, с круглой, не зелененой крышей, посредине которой высилась закрытая беседка. Крыша была пуста, и только ветер лениво шевелил какой‑то золотисто–желтый лоскут, упавший, как видно, из‑за узкой резной створки, заслоняющей окошечко беседки. Ох и горазд же был рокотанщик хорониться от чужого взгляда!

Харр презрительно хмыкнул и, отступив от окна, решил завтра же взять казначея за бока, чтобы дом по–людски всякой утварью снабдил–обрядил, тогда и заночевать можно будет.

Так что хоронись — не хоронись, а никуда ты от меня не денешься, скромница ты моя, капризница!

В отменном расположении он, насвистывая, спустился по крутой лесенке, вьющейся вдоль холодной каменной стены. Время от времени высвечивалось узкое окно, и тогда ступенька расширялась, превращаясь в небольшую площадочку — можно было даже поставить уютную лежанку для отдыха, ежели удастся сюда Мадиньку заманить. А что это получится, он и не сомневался. А в недобрый час здесь можно было и с луком приладиться, жаль только, улочки больно кривы, далеко не пристреляешься. Нет, со всех сторон дом был хорош, а в особенности тем, что дверь в пего была по другую сторону от рокотановой хоромины и напротив нее высилась глухая стена купецкого амбара. Так что входить и выходить он мог никем не замеченный.

А вот Махиде о приобретении своем он решил до поры до времени не рассказывать. Неизвестно, как еще судьба сложится. Хотя девка она пронырливая, рано или поздно все равно прознает…

Свою репутацию Махида подтвердила еще на пороге — она так и металась по дворику, всплескивая руками. Ну ни дать, ни взять — наседка, недосчитавшаяся цыпленка!

— Ой, что скажу, что скажу… — запричитала она. — Ты сядь, где стоишь, не то повалишься!

— Ну, говори, да не ври, а я уж как‑нибудь устою, — благодушно проворчал он.

— Вижу я, что смурной ты стал, вечерами молчишь все — приучила тебя Мадинька лясы‑то точить, вот и решила я перед нею повиниться, что кружала ее разбила, на вечерний уголек к нам зазвать. Подстерегла в проулочке. А она… Она говорит, берегусь теперь далеко ходить, в тягости я! Слыхал — это она‑то!

— А что она — не девка, что ли?

— Девка, да замужняя! За стар–старым! Да за таким старым, что ежели он на снег–леденец малую нужду справит, то и снег не потает! Так что Шелуда пестуна своего шибко уважил, даром что глазами своими масляными все Мадиньку оглаживал…

— Ты что, дура, мелешь?!

— А чего такого? Или, скажешь, дух ветряной с озера прилетел? Или птенчик ее пуховый не в то место клюнул? Или Солнечный Страж на нее меч свой нацелил?..

— Кончай языком трепать! Устал я от трескотни твоей бабьей, лучше уж у аманта в дому ночевать.

— Уи–и-и…

Сейчас прямо уйти, что ли? А хоть бы и так.

Сдернул плащ с сучка, выскочил вон. В наступившей уже темноте кого‑то сшиб с ног, и с истошным клекотом понеслась вдоль по проулочку ополоумевшая со страху и, несомненно, ворованная курица. В другое время Харр поржал бы над мазуриком незадачливым, а птичку догнал и, шею свернув, Махиде презентовал — не пропадать же добру. Но сейчас ему было не до смеху и тем более не до птички, на вертеле жаренной, хотя и допустил он оплошку — в сердцах покинул теплый дом, не повечеряв. Но уж очень круто его забрало; никогда такого сраму не бывало, чтоб девка малая его провела, а тут — здрасьте! Отцом объявила. А с какого такого перепугу при первой встрече шарахнулась, твердила все “не знаю, ничего не знаю…” И теперь к себе не подпускает, хотя и куре этой полоумной ясно: где уж раз, там и другой, и третий…

Миновал ворота, гаркнув па стражей, которые было его не признали, потопал по улочкам к дому своему башенному. Чуть было в темноте не заплутался, но объявилась голубенькая пирлюшка, полетела впереди, и он ей поверил. Не зря, естественно; мигом привела к незапертой двери (тоже непорядок, завтра наказать телесу, чтоб запоры снаружи и изнутри были самые крепчайшие) и даже внутрь влетела, уж чересчур по–хозяйски. Раскрыл рот, чтобы и ее облаять, но подумалось: вдвоем будет не так тоскливо. Забрался наверх, бросил плащ на пыльный пол и растянулся. Поди, не караванник трехстоялый, и не в таких условиях ночевать приходилось.

Но сон не шел на обиду неутоленную. Все путем, как говаривал Дяхон. Шелуда хоть и кругл, да мордой смазлив и всегда под рукой. А сам он? Говорил же Иддс по–дружески: урод ты.

Со всех сторон урод.

И что его на всех дорогах тихрианских бабы привечали?

Как в смурной тоске заснул, так и проснулся. Встряхнул плащ, потопал по негнущимся зелененым ступенькам вниз. Надо завернуть в амантов дом, распорядиться насчет рухлядишки… Сама собой рука стукнула в рокотанов ставень. Шелуда открыл степенно, неторопливо и, как показалось, нагло. Ни слова не сказав, повел в жилокрутную горницу, ступал как гусак, выворачивая ступни наружу. Харр едва сдерживался, чтобы не влепить ему белым нездешним сапогом в жирный зад, по сдержался — побрезговал.

Мади встретила его тихо и нетрепетно, точеную руку воздела, указывая на протянутые, точно струны рокотапа, двойной оплетки жилы, — мол, которые срезать велишь?

— Еще два десятка заказываю, но покрепче, — бросил он через плечо Шелуде. — Принеси сырье, выберу.

Шелуда, недовольно надувшись — хотя куда же круглее? — зашлепал прочь. Сейчас дедка кликнет. Харр даже не шагнул ближе, только криво усмехнулся (и сразу понял — ухмылочка‑то вышла прежалкая), коротко бросил, сберегая каждый миг, отведенный им на этот разговор, как он сам себе положил, последний.

— Что, Шелуду приветила? А лгала зачем?

Она и отвечать не стала — глядела спокойно, как облачко в озерную воду, и все.

— От кого?.. — прохрипел он и оборвал себя, потому как почудилось — хриплый его полушепот разносится по всему дому. — Скажи: Шелудин кутенок — повернусь и уйду, не увидишь и не услышишь…

— Уйди, господин мой, и позабудь меня. И я забуду. Одно только и буду помнить: сына мне бог твой послал.

И она поклонилась — гибко, все еще по–девичьи.

— Выкрутилась, — зло процедил по–Харрада. — Не обессудь, родишь — все‑таки приду поглядеть, в чью масть сыпок пойдет. Не укроешь.

— Золотым он будет, как солнышко земли твоей, о котором ты столько сказывал. Для того гляжу я на платок золотой с утра до вечера, и ночью со мной он, — она разжала кулачок, и с ладошки заструилась полупрозрачная янтарная ткань — ну чисто луч солнечный. — Золотым он будет, и имя ему золотое: Эзерис, что значит…

Шлеп–шлеп — вкатился Шелуда.

Харр потыкал во что‑то пальцем, назвал цену какую‑то совсем несуразную, круто развернулся на каблуке и вылетел вон.

Эзерис, значит.

А что значит?

К аманту пришел — все из рук валилось.

— Не выспался? — полюбопытствовал Иддс. — Я за тобой посылал — девка твоя открестилась: не ночевал, мол.

— А я ей не подотчетный, — буркнул Харр. — Девок мало, что ли…

— Верно, — хлопнул себя по колену амант. — Тем более что нам с тобой сейчас не до них будет.

Харр постараются изобразить на лице своем готовность к подвигам — как ратным, так и трудовым.

— Луков нагнуть — дело нехитрое, сучьев в лесу вдосталь, — продолжал амант. — А вот с наконечниками для стрел придется туго. Кузня у нас одна, да и та плохонькая, все больше бабью утварь ломаную правит. Для стражей железа покупаем, сам за тем ходил, знаешь. Чтоб новое ковать, надо откуда‑то караваи железные получить. В Серый стан больше нельзя, а кроме него, только в Огневой Пади железо из руды вытапливают.

— Опять с караваном пошлешь? — без малейшего энтузиазма предположил Харр.

— Не получится. Караванщики поиздержались, до конца лета отдыхать будут. Дорога в Огневище нелегкая. Да и снаряжать караван решают все три аманта, скопом. Что я Лесовому наплету? Он же знает, что железа у меня накуплены. Нет. Пойдешь ты один, вроде как странник или еще того похлеще — подкоряжник, решивший до стана теплого податься. Дом купецкого старейшины я тебе опишу, знак у тебя уже имеется. Поговоришь с ним тайно, подобьешь караван к нам снарядить — аманты ведь с купецкой подначки решение принимают. А в поклажу пусть хлебы железные возьмут, да никому иному, только мне, и без огласки. Понял?

— Что не понять! А чем дорога‑то опасна?

— До самых дымов ничего не бойся, а как дымы увидишь — ступай по самому ручью, неглубокий он в верховье‑то. Ноги замочишь, зато в ловушку не попадешь. Их вкруг стана нарыто видимо–невидимо, угодишь — сгниешь заживо.

— Ну, обрадовал.

— А ты думал! За дом отслужил, теперь обставу в нем зарабатывай.

IX. К истокам

Ручей не менялся. Харр шел вдоль него уже третий день, а он все так же ворчал, прижимаясь к серой трещиноватой стене, и кое–где принимал в себя едва уловимые глазом струйки, сочащиеся из‑под бархатистого, глубокой зелени мха. Иддс что‑то говорил о верховье, но пока на него было что‑то не похоже — вот так, то расширяясь на золотистых песчаных отмелях, то сужаясь на звончатых пестрокаменных перекатах, он струился с какой‑то бессмертной неизменностью, подобно тихрианской дороге, которая замыкалась сама на себя, так что встречались старцы крепконогие, на самом закате своей жизни вновь ступающие по тому отрезку пути, где впервые довелось им сделать свой первый шаг.

Шел он неторопливо. Амант его поспешать не просил, да ежели и наказал бы, Харр больше не расположен был действовать по чужой указке. Тем более — задаром. Дом его и так обставят к его возвращению, а больше ему ведь ничего не нужно.

Тем более, если он вообще вернется…

Шальная мысль двинуть из Огневой Пади не назад, а дальше, куда глаз глянет, все чаще приходила на ум. Стрелецкая служба у аманта, почитай, уже налажена; насчет караваев железных он купецкого старейшину улестит, тут уж сомневаться нечего. Вроде бы и все. И снова шагать по едва уловимым тропкам, стремительно прячущим чужие следы под тенетами мокреть–травы, снова ночевать у ручья и слышать его плеск, а не гнусавый храп караульных стражников, и жарить в углях взятого на острие меча головастого рыбьего князя или жирную сударушку–тетерку, потянувшуюся за рассыпанными ягодами — да прямо в силок… Шелковистая сетка всегда была при нем, он углядел в кустах хлопотливую фазанью курочку в скромном пестровато–сереньком оперенье; взмах руки — и сеть полетела на глупую птицу, которая даже не шарахнулась в сторону, а наоборот, ринулась навстречу летящей паутинной тени, раскидывая крылья. Харр схватил добычу, приятно ощутив ладонью тугое оперенье, по рука почему‑то помедлила с привычным движением, за которым головка жертвы бессильно свешивалась набок, — дернула нелегкая поглядеть на птичьи глаза, на которые со страдальческой покорностью медленно опускалась дымчатая пленка… И все. Не по воле, не по разуму накатило, жаром бешенства обдало: не должно было быть ТАК. И пока не исправит он по дури мужицкой содеянного, вставать будет из памяти помертвелое лицо, замершее в покорной готовности перенесть муку смертную…

Он осторожно распутал сеть и выпустил фазаночку. Она, припадая на будто бы раненое крыло, неловко заскакала в сторону, приманивая за собой страшного врага, но Харр, уже не обращая на нее внимания, развел ветви раскидистого куста. Так и есть. Гнездо лежало прямо на земле, окруженное еще влажными скорлупками, а страшненькие до тошнотворности птенцы, даже еще не в пуху, а в редкой щетинистой поросли, слипшейся на бесплотном тельце, уже разевали невероятно громадные клювы, исходясь жадным истошным писком. Он, поддернув штаны, присел на корточки и начал их разглядывать с брезгливым любопытством, как в глубоком детстве рассматривал впервые в жизни что‑нибудь срамное. В своих бесконечных странствиях гнезд с птенцами он не трогал никогда — другое дело яйцами полакомиться; к человеческим детенышам (а особенно — к своим собственным) с их слюнями, писком и розовыми попками он был снисходительно равнодушен, как и подобает настоящему мужчине, не сующемуся в бабьи дела. И вот теперь, с каким‑то недоуменным злорадством глядя в желтковые, прямо‑таки выворачивающиеся наизнанку клювы, он не мог поверить: и ради ВОТ ЭТОГО она отказывалась от присужденного ей юностью и красотой женского счастья? Ну, вот и получила. По горлышко. Чего хотелось, на то и налетелось. Рожай. Хоть двойню. Хоть тройню…

Он поднялся, испытывая почти непреодолимое желание поддать по гнезду сапогом. Но сдержался, конечно. Самому наглому желторотику, трясущему от натуги щуплой шейкой под тяжелым клювом, посоветовал:

— Не очень‑то выворачивайся — кишки через глотку полезут! — и, плюнув, двинулся прочь, шагая угрюмо и размашисто, совсем не глядя на уже четко обозначившуюся под ногами тропу. Так он и пер напролом, пыхтя, точно одичавший рогат, пока навстречу ему не выметнулась из‑под куста здоровенная пирлипель и не врезала ему с лету прямо в лоб.

Он остановился, недоуменно глядя на свалившуюся к его ногам летучую тварь. Не кусила? Да вроде бы нет. Пирль зашебуршала крылышками, встряхиваясь, и полетела над самой землей, очерчивая правильный круг. Харр почесал в затылке — неспроста! — и пригляделся повнимательнее.

А это, между прочим, была ловушка. Ишь, землей присыпано поверх травы, да и трава‑то вялая. Предупреждали ведь. Хотя — а где дымы?

Дымы были справа, едва видные меж древесных стволов, и поднимались точно из‑под земли. Харр вернулся па несколько шагов назад, выбрал дерево пораскидистее, влез и начал мастерить в самой гуще листвы хоронушку — с нездешними сапогами да мечом диковинным за бродягу–шатуна не очень‑то сойдешь. Приладив на развилке ветвей тугой сверток, выбрал кряжистый сук и уселся, свесив ноги. Надо было навести порядок в собственной душе, а то ведь так и беды не миновать. Ловушка была первой, но, если верить Иддсу, не последней. Удивительно было только то, что устроители западни позабыли о нравах тутошних мотылей, так и спешащих предостеречь невнимательного путника. Хорош капкан, о котором каждого встречного–поперечного загодя предупреждают!

А может — не каждого?

Он поболтал еще босыми ногами, потом достал из сумы припасенные сандалии, обулся и, раскачавшись на руках, спрыгнул на землю. Отяжелел, однако, — подумал он с медленно остывающей злостью. Памятуя амантов наказ, забрался в воду по колено и только тут остыл окончательно. Потому как понял: вся его лютая, неизвестно откуда нахлынувшая одурь от того, что никуда он из Огневой Пади не двинется.

Пойдет обратно.

Так, по каменистому дну ручья, и дошлепал он до первой поры.

Выбита она была прямо в каменной стене над ручьем, и пролезть в нее можно было разве что согнувшись. Дальше виднелись еще и еще чернеющие пятачки, уже повыше — похоже, ходы к ним были прорублены в самой толще камня; но пи одной живой души здесь пока не наблюдалось. Сами норы Харра не удивили, у Свиньи тоже жили где попало, кто в норах, кто в пещерах. А чаще просто под возами, ставленными в кружок.

Справа уже четко означился обрыв; из‑за его кромки и подымались столбчатые дымы, порой окрашенные в желтоватый или бурый цвет. Внезапно стена вместе с ручьем круто свернула влево, открыв перед Харром обширную полукруглую площадь, на которой и располагалась Огневая Падь. Даже по здешних меркам стан был прямо‑таки крошечным: всего с десяток домов, теснившихся у стены и огражденных невысоким валом с единственными воротами, у которых не наблюдалось даже стражника. Вал нестерпимо блестел на солнце, точно сласть–леденец алого цвета, и было ясно, что забраться по его отполированной поверхности не сможет даже ящерица. В пределах огороженного стана каменная стена, уходящая ввысь еще круче, чем над Зелогривьем, была тоже совершенно гладкой, но крыта рябенькой черно–малиновой глазурью примерно на два человеческих роста; справа и слева от ворот в стене виднелось множество нор, к самым нижним из которых через неширокий тут ручей были перекинуты деревянные мостки. Из нор то и дело выныривали людишки, кто с поклажей, кто без; все одинаково торопливо семенили к обрыву и исчезали по невидимым Харру лестницам. Он постоял еще немного, оглядываясь, вздохнул — нового, доселе небывалого здесь было на один погляд. Камень разве что, колера отнюдь не огненного, а скорее ягоды лесной, и прожилки в нем черно–пепельные — такого на Тихри не водилось. Дома в три–четыре уровня из квадратных кирпичей, тем же огневищем мазанных, и крыши остренькие четырехскатные — вот это понятно: сверху ведь и осыпь случиться может. А в остальном — теснотища, убожество; справа от обрыва гарь и вонь, не то что в кустах у ручья. А идти надобно.

Дальше все получилось просто и складно: и старейшину нашел, и комнатенку в доме его получил хоть и махонькую, но с собственным выходом, и еду ему носили постоянно, без приправ и пряностей, но сытную донельзя. С главным менялой договорился враз — мужик был цепкий, но неувертливый: допросил досконально, что аманту зелогривскому надобно, хлопнул ладонью по столешнице черно–малиновой и пошел по другим менялам купецким, подбирать требуемый товар. Было видно, что и за согласием тутошних амантов дело не станет. Можно было и возвращаться в тот же день. Но такая тоска навалилась…

Загулял, одним словом. Ох и загулял! Пока кругляшки зелененые не кончились, девок по полудюжине враз к себе зазывал, мог бы и больше — комнатенка не позволяла, и так сидели на полу, коленки к подбородку. Деньги кончились — нашел поплоше, что соглашались за сытный кусок. Старейшина принимал это как должное, временами забегал; глядя поверх голых един, кидал: “На четырех горбаней поклажи набрано”, “на шесть”… Среди голых спинок, на удивление Харра, встретились три совсем тощенькие, под стать ему самому. И не попадалось телесок ошейных, что было еще приятнее.

Кончилось все враз: старейшина вошел, девок шуганул и коротко, как подневольному телесу, бросил:

— Собирайся. Выходим.

Харр протер осовелые глазки, не осерчал — как‑никак, мужик дал ему отвести душу. Поднялся. Проговорил степенно, как равный равному:

— Вели мне в мешок доброй снеди покласть. Следом пойду. Тайно.

Сказано это было с такой многозначительностью, что старейшина никаких дополнительных вопросов не возымел — амаптову бирку он углядел еще с первого раза.

Проводив взглядом хозяина дома, Харр почесал в затылке: все ли сделано? Ан нет, не все. Он взялся за свой кафтан, Иддсом даренный, и принялся его исследовать. По давнему своему заведению он никогда особенно не следил за целостностью карманов, но зато пуще всего заботился о сохранении подкладки. Так и случилось: какой‑то кругляш завесился в дырку и теперь дожидался своей череды. Синенький, как выяснилось. Харр, несказанно обрадованный, кликнул телеса и велел привести купецкого менялу с уборами женскими.

Меняла оказался не чета старейшине — сквалыга, пройдошливый до свербения в носу. Менестрель со знанием дела пересмотрел не слишком изысканный товар, остановил взгляд на головном обруче нежного розоватого тона с редкими угольными узорами; повертев его в руках, вдруг понял, что никакой это не бабий убор, а самые настоящие кружала — и сердце екнуло, точно была у него в руках живая и желанная плоть, а не камень теплый.

— Сколь ценишь? — небрежно спросил он, чтобы не получить в ответ несуразно большую цифру.

Уловка не удалась: меняла заломил‑таки.

— Ты что, взбесился? Вот шваркну все об стенку за жадность твою, и пойдешь отсюда с таком!

— Нельзя дешевле, лихолетье грядет…

— Какое еще лихолетье? Не ври. Было, да все вышло. На нас наехали — полегли костьми; ледостав осадили — их пчелами бешеными потравили–покусали.

— Ой нет, невдомек тебе, воин–слав, что лихолетье только возгорается, не на земле поднебесной — в умах темных. Еще натерпимся…

— Ты до этого терпения еще трижды дубаря врежешь от своей жадности!

— Коли так, одну деньгу скину.

— Во! Видал? Держи и будь доволен.

Он последовательно предъявил меняле синеную монету, амантову бирку и угольно–черный увесистый кулак. Добавил:

— Да в тряпицу заверни!

Завершив сей торговый подвиг, в обратную дорогу пустился уже не с тем унынием, которое предощущал по пути сюда. Следов каравана, ушедшего ранее, он, однако, не приметил — видно, шли они по иному торговому пути, а ручейная тропка была тайной. Харр на сей раз валандаться не стал, шел споро и управился за два дня и две ночи. Явился прямо к Махиде. Та взревела от радости — было видно, что не чаяла больше увидеть.

— Не реви, дуреха, на то служба. Могу и подоле пропадать, — успокоил он ее не слишком‑то приветливо; но было приятно — ишь как ждала. — Только презентов на сей раз не образовалось, всего лишь кружала твоей подружке принес — не хочу, чтоб мы с тобой у нее в долгу оставались.

Махида взревела еще пуще.

— Да чего ты?

— Ты ж сказал: мы с тобой! А я уж думала, кинул ты меня, домом своим обзавелся в стане застенном…

Так. Наболтали.

— Дом не мой, — строго проговорил он. — Амантов. Дело я в нем вершу тайное, и этих моих слов ты даже не слыхала. Усекла? А болтать будешь — Иддс только мигнет, и замажут тебе рот зеленищем…

Это он оплошку допустил — рыдания переменили тональность и грозили затянуться на полночи.

— Уймись и на стол справь. Теперь уходить и приходить буду и вовсе нежданно, и чтоб от тебя ни единого глупого вопроса не следовало. Понятно? Жизнь‑то впереди еще длинная…

Она послушно закивала и захлопотала возле очага, размазывая слезы по малиновым щекам. Нечаянно прихватила сажи — по зареванному лику пошли пепельные разводы, как на огневищенской стене.

— Не забудь — Мади покличь, чтоб кружала отдать, — сразу выплыли в памяти жаркие на вид кольца. — И как это вы только подружились, такие несхожие…

— Да выходила меня она, как птенца малого, — с готовностью отозвалась Махида, уже не знавшая, о чем теперь ей дозволено будет с мил–другом говорить. — Мамка моя с лихолетцем сбежала, гулящая она была, я — то ей хуже обузы. Ну, как припасы кончились, я решила по–ейному приработать, да глупая была, неумеха. Тот страж, которого я зазвала, побил меня ногами, а потом заявил, будто он — мой отец родной и хижина, стало быть, тоже его. Выкинул меня. Тут я уже и совсем с голоду скукожилась, в стан поползла — побираться. Тогда‑то меня Мадинька и углядела. К себе, ясно дело, меня вести было невместно, но кое‑как сюда притащила да по дороге стражей кликнула — ее слушались: рокотанщикова молодая жена, как же! Моего нахальника выперли, а она каженный день еду мне носила, ну прямо как в клювике. Вот и суди, дружба ль это или другое что… А насчет нашей несхожести — так теперь мы, почитай, обе гулящие.

У него рука так и дернулась — приголубить за такие слова.

— Да ты что? — удивилась она. — Когда я в прошлый раз тебе про нее поведала, ты аж вскинулся. Что, поперек горла тебе не к случаю пригулянные, а?

Он засопел, сдерживаясь, — еще начнешь отвечать, брякнешь лишнее. А девка она догадливая. Мадиньке это будет ни к чему.

— А то у нас сказывают, — вкрадчиво продолжала она, — неспроста среди ночи явился Солнечный Страж. Будто понесет от. него одна из нашенских…

— Врут. Да и кто его видал, твоего стража‑то?

— Его самого не видали, а меч его в ночи непроглядной светом солнечным над всем Зелогривьем лучился.

— Правду говорят, что бабьи языки — что рогатовы хвосты на ветру. Даже если б страж твой невидимый и впрямь прилетал — что ему, другой заботы не было, как здешних девок брюхатить? Вот пустите такой слушок, и поедет он гулять по свету, небылицы на себя наматывая, как перекати–поле. Кому‑нибудь может и бедой обернуться.

— А, — беспечно отмахнулась Махида, — у нас уже сколько лет из уст в уста предвещание передают: родится, мол, новый бог. И принесет его неведомый, которого от других отличить легко, потому как будет он черным на белом и под белым. В Лилояне, где козлорогов разводят на шерсть да мясо, для того аманта держат, чтоб всех новорожденных козлят проверять. Ежели родится черный на белых ножках, его сразу в отдельный загон, за тремя загородками. Рожки прорежутся — снова проверка: у кого они белые, того еще пуще стерегут, чтобы, не ровен час, не принесли на спине или там меж рогов бога нового.

— Что, так и пропадает скотина зазря?

— Почему — зазря? Только их черепа и идут на рокотаны, лилоянским амантам большой прибыток.

Харр обсосал последнюю косточку наскоро обжаренного лесного голубя (а фазаночка была бы помясистее!), откинулся на постели. Что, не нагулялся в Огневой Пади? Судя по тому, как пола кафтана топорщится, то — нет.

— А что, Махидушка, — ухмыльнулся он — впрочем, без всякой задней мысли, — не сгожусь ли я тебе заместо Стража Солнечного? А там, глядишь, и за божком новорожденным дело не станет.

Но тут приключилось то, чего он меньше всего мог ожидать: Махида вся трепыхнулась, как утица, из воды выходящая, потом бросилась на колени подле постели и принялась жарко и липко целовать его руки:

— Как же ты догадался, желанный мой? Я все сказать тебе норовила, да подойду близенько — и испуг берет: ты ведь и за Мадиньку не порадовался…

— Ты что городишь? Орешков дурманных накушалась?

— Да каких орешков? В тягости я!

Оп! Не было ни гроша, да вдруг алтын. Сговорились они, что ли?

— И скоро порадуешь? — спросил он без малейшего энтузиазма.

— За Белопушьем, надо думать, так что нам еще миловаться — дней не считано!

Он критически оглядел ее — действительно, со стороны и не подумаешь — У таких, ширококостных, долго еще вся их девичья стать Р полной справе. На том и мужья, и родичи дотошливые запросто промахиваются.

— Ладно, коли так — давай сюда, — добродушно пробасил он. — Поздравлю.

А вот на Мадиньке–тонковеточке уже все было как пером написано. Явилась она на третий день, когда не ждали. Харр на собственное удивление засуетился, начал совать ей алые кружала в тряпице; она приняла, не ломаясь, но так, словно на плоту плыла, а все земное на берегу осталось. Золотые глаза ее сияли по–прежнему, но сейчас этот свет не разбегался солнечными бликами вокруг по хижине, а уходил куда‑то в глубь ее самой.

— Что, не по праву?.. — чуть ли не жалобно подал голос менестрель.

— Отчего же? — теплым, воркующим голосом отвечала она. — Только зря ты тратился, господин мой Гарпогар, ты ведь мне уже все заветы свои пересказал, и как нарушать их — научил.

— Выходит, нам и говорить не об чем?

— Если хочешь, я послушаю тебя, господин мой.

Нашлась слушательница! Он только махнул рукой безнадежно, вспомнив свои бессильные попытки сформулировать и обосновать то, что он в глубине души называл заветом заветов. Она подождала еще немного, закуталась в теплую шаль белоснежного пуха, вежливо попрощалась.

Он только пожал плечами и впервые почувствовал, что летняя теплынь кончилась, словно очутился он в самом конце тихрианской дороги, под закатным солнцем.

— Посылай куда хочешь, — угрюмо попросился он у Иддса. — Немало мне на одном месте.

— Что, новый дом не люб?

— Что ты! Обстава богатая, горница кругла, так что весь день солнышко в окна глядит. Лепота.

— Тогда не дергайся. Караваи железные мне доставили, теперь надо соображать, каким таким манером ковачу нашему заказ сделать, чтобы он до поры до времени не раскумекал, что к чему.

Харр почесал лоб под надбровной косицей:

— А подкоряжники не ожидаются?

— По правде говоря — навряд ли. В Медоставе Яром мудродейка отменная: наварила пчелиной сыти — приманка такая дурманная, смешала с кровью человеческой (нашелся телес неугодный), да этой заразой комья хлебные напитала. Едва рассвело, поставила на стену воинов, у которых руки поразмашистей, и этими комьями лагерь подкоряжников закидали. Тут как раз пчелы проснулись, их вокруг Медостава видимо–невидимо, приманку почуяли — и тучами на вонючек лесных! А жужжалки там, прямо сказать, что медвежата летучие, десяток насядет — и дух из человека вон. Так что не думаю, что те, кто в живых остался, успели залечиться…

Придумка была изрядной, и это Харра немного развлекло.

— Сделаем вот что, — проговорил он, чувствуя, что чужая затея заставила и его ум работать попроворнее. — Скажешь Лесовику, что надобно тебе отборное дерево на крепкие бороны, вот пусть он сам и укажет в роще, какие срубить. На бороны мы‑де насадим железные наконечники, и когда надвинется вдругорядь опасность ратная, этими боронами — колючками кверху — замостим берег ручейный, да и на дно ловушек покидаем. Под такую сказку сколь угодно наконечников наковать можно.

— А ты хитрован, — восхитился амант. — Только вот дочку за тебя я бы не отдал — ты своей жене всю дорогу мозги крутить будешь. Что, не так?

— Будто ты сам без греха… Ну, не надумал еще, куда меня с поручением послать? Побегаю, пока холостой.

Амант потер подбородок, насупился:

— Поручение‑то есть, да не про твою честь. Ты не вламывайся в амбицию‑то, на это дело нужен мастак, досконально все наши обычаи и нравы знающий. А ты ведь у нас в основном дока по чужим землям да придумкам хитроумным.

— А в чем дело, ежели не секрет?

Нельзя сказать, что ему было так уж интересно — просто не хотелось возвращаться домой, тоскливо глядеть в зеленый лиственный навес над головой… или в стрельчатое окошечко — на пустую крышу с башенкой посередине.

Амант, мужик прямой, кобениться не стал:

— Есть у нас закон неписаный: ежели два аманта третьим недовольны, могут они суд над ним учинить. Только не просто это: загодя следует гонцов в соседние станы направить, чтобы тамошние правители тайно выслали своих соглядатаев за подозреваемым следить. Вот ежели они вернутся и доложат, что действительно дело суда стоит, тогда из трех станов по три аманта съезжаются и учиняют Девятное Судбище. И его решение непреложно.

— И выше такого судбища ничего не стоит?

Иддс надул щеки, с шумом выдохнул:

— Куда уж выше… Пожалуй, выше‑то Тридевятое, только оно не собиралось ни в мой срок, ни в отцовский. Не людские судьбы оно вершит — всеземельные.

Дикая мысль ошеломила менестреля:

— Слушай, Иддс, а не думал ли ты, что и за тобой сейчас кто‑то приглядывает? И что это, скажем — я?

— Коли подумалось бы, так я тебя еще тогда, в сети, придушил бы, — ласково проговорил радушный хозяин дома. — Ну так посылать тебя в Медостав? Оттуда как раз и жалоба.

Харр почесал под бровью:

— Не сгожусь, потому как это мне не по нраву. Так что не взыщи, Стеновой, ежели в одно прекрасное утро я сам собой куда‑нибудь направлюсь. Душа просит.

— Погодишь, — просто отмахнулся Иддс — Похолодало, Белопушье скоро. Охота тебе мерзнуть?

— Охота пуще неволи. А через Медостав пройду, очень уж название притягательное. Какой амант там оскоромился?

— Копьевой, что частокольную оборону вкруг стана держать должен. Распустил он своих копьевщнков, половина из них к м’сэймам подалась. Подкоряжники через это чуть стан не захватили.

— М’сэйм… — задумчиво повторил Харр. — Никогда такого зверя не встречал.

— Иногда добредают и сюда, людишек сбивают с панталыку. Только всегда найдется кому донесть, а поймают — так и прорва ненасытная недалече.

— А ты говоришь — соглядатаем пойти! Еще примут за м’сэйма, опустят в эту самую…

— Тебя не примут — упитанный.

Иддс все‑таки запугал его холодами — как и все тихриане, Харр боялся пуще смерти как темноты, так и мороза. К ночам бессветным он сразу же привык, очутившись на Лютых Островах, и не по нраву ему были теперь только черные подземные переходы; настоящего же мороза он не встречал нигде, кроме Адовых Гор, куда пришлось слетать проводником на самой заре его знакомства с дружиной принцессы Сэниа. Вот и теперь он с опаской ждал цепенящей стужи, но Махида его успокоила: белый пух будет сыпаться лишь один день, даже листья не повянут. Свое время он коротал, двигаясь по привычному треугольнику: Махидина хижина — Идд–совы хоромы — его одинокий дом, солнечная, но безрадостная горница на высокой башенной опоре, про себя он так и кликал ее “поганкой”. Набаловавшись с амантовыми наследниками и погоняв стражников–лучников, он сытно обедал и направлялся в “поганку”. Несколько часов маялся у окон, щелкая орешки, по скорлупки собирая в кулак, чтобы не ровен час Мадинька не выглянула и не определила, откуда на ее теплую крышу устремлен тоскливый, ничего не ожидающий взгляд.

Не по нраву ему пришлось ее твердое решение с ним больше не разговаривать. Неинтересен, видите ли, он ей был. Это с его‑то сказками да песнями! Одно лишь хоть чуток, но согревало: воркующие, благодарственные нотки, которые бессознательно переливались у нее в горлышке, как у певчей птицы. Он поразмышлял над их причиной, понял: благодарна она ему за то, что не проболтался, тайну даже от подруженьки единственной уберег.

Он спохватился и, чтобы Махида и дальше ничего не заподозрила, принялся ее одаривать всякой утварью, доставленной в “поганку” по амантову указу. Махидушка руками всплескивала, в щеки да в плечи нацеловать не могла, вилась возле него как ластушка — под просторным пестрым нарядом и не скажешь, что брюхатая. Терпел.

И не вытерпел.

И вот теперь, спустившись вдоль ручейного водопада по двум замшелым уступам и звериной, едва различимой тропой миновав белоствольную чащобу, крытую поверху таким плотным лиственным покровом, что сквозь пего не пробивалось ни единого солнечного лучика; едва не угодив в стоячее болотце с синеватым дымком над блюдечком черной воды — хорошо, пирль из мха выпорхнула, упредила — и выбравшись наконец на теплый пригорок, поросший колючим можжевельником, он увидел перед собою на обширной поляне посреди расступившейся рощи маленький, окольцованный ровными стенами стан. Был он точно вылеплен из воска — ни одного острия, мягкие округлые крыши, овальная дыра воротец, в которые ему пришлось бы проходить согнувшись в три погибели. Нежный янтарный тон ничем не напоминал ярого сияния златоблестища и наводил на мысль о полной беззащитности этого поселения. Окольных домов здесь вообще не виднелось — или все жители умещались внутри стен, или ютились где‑то в окрестных рощах. На ночлег в простой хижине, стало быть, рассчитывать не приходилось, и теперь надо было выдрючиваться, выдавать себя за рыцаря, одиноко путешествующего.

Раньше за этим дело никогда не становилось, бирка на плечо, грудь колесом, меч драгоценный на виду… А вот теперь что‑то не хотелось ему ломать комедию. Наночевался он и в гостевых хороминах, и у менял купецких… Не за тем же он из Зелогривья сюда подался! В этом тепленьком, словно оглаженном солнечной десницей городке два аманта люто ненавидели третьего, донесли на него, бедолагу, и он об этом наверняка знает; па каждого чужака теперь из‑за ставен да дверных косяков будут зорко косить холуйские глазки: успеть бы своему хозяину донести, кто тут пожаловал. Накормить‑то накормят, по начнутся вопросики с подковырочкой…

Не его это дело — тутошнее копошение муравьиное.

Он круто взял влево, забрался опять в глубину рощи и, выбрав опытным глазом разлапистое дерево, полез наверх — устраиваться на ночлег, благо в любом путешествии у него всегда была при себе тонкая, но крепкая веревка, чтоб обвязать ствол, а потом и себя под мышками. Смеркалось быстро, и, когда он закончил ужин, стряхнув последние крошки, было уже совсем темно, только слабо мерцающие огоньки блуждали где‑то внизу, на уровне первых веток.

— Ну что, пирлюхи малые, светляки лесные, посторожите? — проговорил он с усмешкой.

А ведь поняли. Закрутились, выстраиваясь в одну нить, и пестрой светящейся змейкой устремились прямо к нему.

— Да куда ж вы скопом, бестолковые вы мои! По вашему хороводу меня первый же подкоряжник припозднившийся углядит. Парочки довольно.

Две почти бесцветные ночные летуньи порхнули к нему и устроились прямо над головой — не нагадили бы только часом; остальные рассеялись звездной россыпью, не удаляясь, впрочем, от его не вполне человеческого пристанища. Его нисколько не удивляло то, что они понимают его слова и беспрекословно ему повинуются — стало быть, таков обычай тутошних малых тварей. И не такого он навидался! Так что сейчас он мог бы приказать им сложиться в знак светящийся, цветок дивный, что ли… Отослал бы он этот знак прямо в Зелогривье, где невысокий дом и крыша с башенкой… Только не следует этого делать. Не по–мужски это — напрашиваться, когда ясно сказано: не об чем нам больше гуторить!

Так и полулежал он на развилке ветвей, покачивая белым сапогом, и обида — оборотная сторона простоты душевной — гнала прочь нездешние, тихрианские сны…

Утро бодрости не принесло: разъелся на амантовых харчах, потерял странническую сноровку. Косточки ломило. Ну да ничего, и десятка дней не минует — загонит он себя в норму. Только идти, не оглядываясь, чтобы поскорее очутиться подалее от этих мест, где один паршивый городишко отличается от другого всего лишь блевотиной ящеровой.

До сих пор он не мог найти причины, по которой этот мир был ему так нелюб. А сейчас нашел, и было‑то это всего одно слово: он был неинтересен.

Подсказала словцо Мадинька–разумница, удружила.

Вот он и шагал, спускаясь с одного уступа на другой, и ежели не находил дороги — кликал пирлипель, и уж какая‑нибудь из этих разноцветных стрекоз обязательно указывала ему или заросшую тропку, или удобный спуск, а то и просто ягодную россыпь; они небольно стреляли ему в лоб, точно кузнечики, в случае угрозы — чаще всего это были ползучие гады и слизни размеров невиданных; но и опасности тут были такие, что вызывали разве что мелкую досаду. Города он обходил стороной, примечая лишь диковинные сочетания красок на становых домах да изгородях: то это был исчерна–зеленый тон с редким кровавым крапом, то полосчатый лилово–алый, то нежно–сиреневый, на который поглядишь вдругорядь — а он уже изумрудным прикинулся; встретился и черненый, словно крытый сажей, неприветный стан, над которым кружили такие же черные летучие звери, издающие высокие лающие звуки, вместе с шумом крыльев сливающиеся в нестерпимый гам; был и непорочно–белый, что собственный сапог, и розовый с теплыми древесного цвета прожилками… Но Харр нутром чувствовал, что людишки‑то в этих стенах диковинных одинаково копошатся на том же месте, где впервые увидели свет, и никакой заботы не теплится в их куцых умишках, кроме как добыть себе кусок, чтоб голодным не заночевать.

Может, потому и не захотела больше с ним разговаривать Мадинька, что и ей это неинтересно?..

А уступы все следовали один за другим, и Харр не мог надивиться: сколько ж можно спускаться вниз? Наконец и удивление это притупилось. Счет дням он как‑то незаметно для себя потерял, да это было и не важно: все равно он не знал, когда наступит Белопушье. Иногда сеялся мелкий дождичек, но совсем теплый, от которого не намокала даже усыпанная крупными лесными иголками красноватая земля. Часто вставали радуги, веселенькие, не зимние; мало–помалу он па–чал подозревать, что уже находится в таких местах, где белых небесных хлопьев и вообще‑то не бывает. Слишком низко он спустился, если считать от Зелогривья. Лес опять поменялся на лиственный, потом на мелколистный кустарник, и наконец тропа вывела его к двум каменным столбам, которые, точно естественные ворота, открывали ему дорогу в бескрайнюю степь.

Он подошел к ним, оперся плечом и замер, вдыхая запахи незнакомых трав и пытаясь припомнить то пьянящее, восторженное ощущение возвращенного детства, которое нахлынуло па него, когда он па далекой родимой Тихри впервые увидел необозримые просторы земель Лилилиеро, Князя Нежных Небес.

Ничего похожего. Трава была суховатой и колкой, шелестела зло, точно предостерегая его от того, чтобы ступить на нее. Кое–где из этой травы выступали белые, точно высохшая кость, столпообразные камни, порой достигавшие изрядной высоты и тем наводившие на мысль о собственной рукотворности. Не были бы они такими здоровенными — казались бы просто указующими вешками. Но не великаны же их обтесали да торчмя поставили!

Как и всякая нелепость, это было тревожным знаком. Да еще отчетливый запах падали. Харр закрутил головой, пытаясь определить его источник, и вдруг прямо перед собой увидел бесшумно появившегося человечка, доходившего ему разве что до груди, щуплого, в одной грязной тряпице вокруг бедер.

— Что продаешь, прохожий–перехожий? — прощебетал он, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

Делал это он тоже как‑то по–птичьи, высоко подтягивая колено и скрючивая пальцы с выступающими косточками.

— А я что, похож на менялу купецкого? — изумился Харр.

— Все продают, когда в Предвестную Долину вступают.

— Что‑то не предвещает мне она, что я тебе свое добро отдавать должен, — покачал головой Харр.

— Ничего ты мне не должен, прохожий–перехожий, а не продашь — м’сэймы долинные и так отберут.

— Хм, — проговорил Харр с интонациями, не сулившими долинным м’сэймам ничего радужного.

— Вон меч у тебя не свой, не иначе как грабленый — у м’сэймов оружие‑то под запретом; сапоги обратно не свои, фартовые — у них‑то все попросту, в шлепалках да ряднишке. Плащ махорчатый… Отымут.

— Что‑то по тебе не видно, что и ты можешь это добро задорого купить, — усомнился Харр.

— Я бесценное дам, — с достоинством произнес карлик. — Гляди!

Харр вытянул шею, заглядывая за камень — не иначе как этот недомерок сейчас попытается всучить ему захудалый амулетишко; но за камнем притулилась земляная хижина, сложенная из кусков дерна, и такая же тщедушная бабка, скрючившись, выносила из нее длинную флягу, а если приглядеться повнимательнее, то просто шкуру крупной змеи, наполненную водой. С обоих концов этот кожаный чулок был завязан узлами, от одного к другому тянулась бечевка — сделано не без ума, запаса влаги дня на три хватит, а нести можно и за плечом.

— Сколько просишь? — деловито осведомился путешественник.

— А хотя бы твой меч!

— Ну, этого ты не дождешься. Зелененую монету дам.

— Без моего благословения ты долго не прошагаешь, в траве так и поляжешь, я тебя по запаху найду да и приберу твои кругляши.

— Что ж тогда меч просишь? Ты б и его прибрал.

— Тяжко тащить будет.

Харр развеселился. Это убогое существо — и джасперянский меч, сияющий самоцветами на рукояти!

— Ладно, хрен с тобой, дам я тебе три монетки на твою нищету, но только к воде благословение приложишь!

Бабка опустила тяжелую флягу на землю и тихонечко теребила своего напарника за ягодицу — уговаривала соглашаться.

Харр отсчитал три монеты, швырнул на землю. Карлик, не нагибаясь, перехватывал их пальцами почерневшей от грязи ноги, подкидывал и ловил ладонью, как мух. Здорово получалось, мог бы па пирах гостей веселить. Хотя — какие здесь пиры… Харр взял змеиную побулькивающую шкуру, потребовал:

— А благословение?

— Благословение мое будет такое: иди вперед и не оглядывайся!

— Ах ты, сморчок поганый! Другой на моем месте пришиб бы тебя, так что помни мою доброту…

Плюнул и зашагал вперед, не оглядываясь, как было сказано. Но не прошел и тридцати шагов, как услыхал за спиной звонкий девичий голос:

— Стой, но головой не крути!

Остановился.

— Руку вперед протяни… Два взгорочка видишь? За второй зайдешь, справа наискось белый столб приметишь. Заночуй под ним. Наутро, как солнце взойдет краешком, иди от столба на солнце. Роса на траве высохнет, тогда источник найдешь. А эту воду береги. Ступай.

Выходит, не обманул недомерок с благословением‑то!

— Ну коли так, благослови и тебя солнышко ясное! — крикнул Харр прямо в небо и зашагал, стараясь не повернуть головы. И все‑таки не утерпел, наклонился вроде сапог поправить и глянул назад из‑под локтя: карлика уже не было, а старуха, скорчившись, шарила руками в траве, искала что‑то. Он уже открыл было рот, чтобы отпустить ей комплимент насчет несоответствия юного голоса и обольстительной внешности, но тут из травы выскочила разъяренная пирль и весьма ощутимо щелкнула его по носу — мол, не подглядывай, не велено! “Ладно, ладно”, — проворчал он примирительно и двинулся в указанном направлении, благо солнышко уже перевалило за полдень, а вышеупомянутые взгорки виднелись на той самой черте, где желтовато–зеленая степь переливалась в голубовато–зеленое небо.

Когда он миновал второй “взгорок”, на деле оказавшийся крутым каменистым холмом, па небе проступили первые звезды. Чуть правее отчетливо виден был белый столбик грубо обтесанного камня, но Харр подумал–подумал и ночевать к нему не подался, а выбрал себе поближе к вершине холма уютную выбоинку, не поленился натаскать туда сухой травы и, завернувшись в плащ, устроился на ночь даже комфортабельнее, чем всегда. Вездесущие светляки пристроились на цепких колючках, торчащих из трещин, но менестрель, опытный путешественник, и без их непрошенного караула был спокоен: ни зверь, ни птица не могут подобраться абсолютно бесшумно. Даже он сам этого не смог бы.

Обнаженный меч под рукой — гарантия надежная.

— Разбудите до свету, — шепнул он светлякам, и они согласно замигали в знак понимания.

Но разбудили его не пирли — безошибочный нюх на опасность. Еще не открывая глаз, он сжал рукоять меча, потом медленно, словно опасаясь кого‑то спугнуть, приподнял веки.

Терпкая кисея предрассветного тумана, настоянного на дурманных ночных запахах, висела над степью, только кое–где открывая взгляду темные пятна намокшей травы. Легкий далекий топот он скорее ощутил, чем услыхал, — какие‑то некрупные твари, не выше ягнят, ополоумевшей от страха стайкой крутились в траве, а сверху над ними нависало совершенно непонятное нечто, вроде туманного облачка, которое то разрасталось, то снова сжималось в комок. Стайка канула в туман, потом снова порскнула из него, и сероватая нечисть над ними растянулась вширь не менее чем на два размаха рук, став прозрачной чуть ли не до невидимости; потом круто пала вниз — и все пропало. А может, это попросту пчелиный рой? Отчего б им не быть ночными, если они не цветочную сладость собирают, а теплую кровушку пьют? Логично. Еще не додумав эту мысль до конца, он уже нашарил под плащом траву, по счастью оставшуюся сухой, и принялся скручивать здоровый жгут. Против роя летучих кровопийц меч‑то бессилен…

Пирли прянули со своих колючек разом и засветились, тревожно жужжа. И сразу же возле стоячего камня, где ему велено было заночевать, трава шевельнулась, и оттуда вымахнул свечкой еще один пепельный ком, завис над камнем и начал медленно размываться, становясь все шире и прозрачнее, точно капля масла растекалась по луже. Тонкий сероватый блин повисел над белым торчком, слегка колеблясь, потом тронулся с места и принялся описывать круги, неуклонно приближаясь к холму, на склоне которого Харр вжимался в камень, всеми силами стараясь казаться незаметным. Но, видно, это ему не удалось: плоское облачко на миг замерло в неподвижности, словно пыталось разглядеть его получше, а затем двинулось к холму с целеустремленностью, не оставлявшей сомнений в его хищных намерениях. Харр выхватил огниво, поджег соломенный жгут, придерживая его пока под полой плаща; облако раздулось вширь, размылось — и Харр с безмерным изумлением понял, что это — живая сеть, растянувшаяся уже настолько, что смогла бы накрыть добрый пяток рогатов, с неровными пульсирующими ячеями, в каждую из которых свободно могла бы пройти его голова.

Она надвигалась неотвратимо, чуть колеблясь и уже загибая внутрь бахромчатые края, и было ясно, что один взмах меча — второго уже не получится — рассечет всего лишь несколько ячеек, а остальная сеть навалится и опутает до полной недвижности; что потом, лучше и не думать. Поэтому Харр замер, не шевелясь и мысленно осаживая себя: погодь… еще немножечко… еще…

Он вскочил и пламенем, взметнувшимся от резкого движения, стегнул нависшее над ним чудовище. Вонючая жижа, вскипая, закапала вниз, раздался пронзительный свист, закладывающий уши, и сеть, стремительно сжимаясь в корчах, покатилась по склону холма, оставляя липкий след, и достигла травы у подножия, уже окончательно съежившись до размеров некрупного ежа. Еще миг — и она исчезла в траве.

— Смотрите‑ка, отбились, — проговорил он, обращаясь к пирлям, облепившим его сапоги. — А на вас поглядишь, так вы и не сомневались?

Он скрутил еще два сухих жгута, положил рядышком и, достав собственную флягу с водой, принялся завтракать как ни в чем не бывало, поглядывая на горизонт, откуда вот–вот должно было появиться солнце. Тусклая зеленоватая горбушка показалась над быстро тающим туманом.

— Есть такое дело! — весело проговорил Харр, стряхивая крошки. — Пойдем‑ка по воду, а то я что‑то не слишком доверяю этой змеиной посудине!

Но кожаную флягу, карликово творение, он все‑таки за плечо закинул — не напиться, так умыться. Хотел было спускаться вниз, как вдали, в высокой траве, означились две человеческие фигуры.

Харр снова залег в своей ложбинке и приготовился к встрече.

Пока они подошли, он даже малость продрог — солнышко еще не грело, а лежать неподвижно во сие почему‑то теплее, чем наяву. Наконец он смог разглядеть их постные, точно пожизненно удрученные лики, посконные балахоны, перепоясанные травяными плетешками, отсутствие всякого оружия. Ну вот и встретились. М’сэймы. Наконец‑то стало интересно.

Он проворно отполз назад, так чтоб его не было видно, закатал в плащ свой меч, сапоги и суму с разноцветными денежками, нашарил глубокую трещину; затолкав все это поглубже, засыпал мелкими камешками. Кинжал оставил при себе — не поверят, что по чужим местам совсем безоружный шатался, начнут еще шарить… На прежнее лежбище заполз так же незаметно, притаился. Двое уже приблизились к белому камню, оглядывались недоуменно. Потом один из них засвистел — не так пронзительно, как птица–сеть, но уши все‑таки заложило. Харр нисколько не сомневался, что ищут его бренные останки.

Он выпрямился во весь рост, потягиваясь, точно только что проснулся.

— Эй, странники ночные, — крикнул он, — далече ль до ближнего стана? Померз я на камне‑то…

Они круто повернулись к нему, и он даже испугался: а ну как бросятся в бега, ищи потом ветра в поле! Но они быстро направились к нему, высокий — размашистым шагом, низенький — чуть поболее вчерашнего карлы — семенящим бегом с прискоками.

Подошли к подножию холма, остановились, подозрительно оглядывая мирно потягивающегося менестреля.

— Здесь нет станов, человече, — проговорил наконец высокий, и Харр разглядел у него на шее узкий несъемный ошейник. — Ты пришел не туда.

— А куда я пришел?

— К истоку веры.

X. Всем‑то неугодник

Харр присел на корточки, глядя широко раскрытыми невинными глазами прямо в лицо беглому телесу:

— А ты‑то почем знаешь, что я истинной веры не ищу?

М’сэймы растерянно переглянулись. Было очевидно, что посылали их вовсе не за тем, чтобы проводить диспуты.

— Смутен ты, — угрюмо проговорил бывший телес. — А кто смутен, тот и других смутит.

— А ты бы не мудрствовал, человече, — как можно мягче проговорил Харр. — Встретил — веди к своим.

“Свои” поджидали у следующего холма. Впрочем, нет, не ждали. На Харра воззрились с безмерным удивлением, даже работу побросали. Работа, между прочим, была диковатая — отощавшие, смуглые от загара молчаливые мужики голыми руками вскапывали землю вокруг отвесно вздымавшегося скалистого холма. Основание его было грубо обтесано примерно на высоту человеческого роста: ниже шла канава, в которой самые ретивые землекопы стояли уже по пояс. Одеты были небогато: кое‑кто в одинаковых бесцветных балахонах, остальные — в своем, но уж очень драном.

К Харру, шлепая сандалиями по собственным пяткам, подошел еще один с постным ликом и тремя причудливыми узлами па перепояске.

— Чтишь ли ты Единого Неявленного, человече?

Харр пожал плечами:

— Я ничего о нем не знаю, как же я могу его чтить?

— Ответил честно, — с легким удивлением констатировал постнолицый. — Но есть же у тебя собственный бог? Каков он?

— Да солнце ясное, кто ж выше его.

— Выше его — Неявленный, — законно отозвался вопрошавший и не удержался — почесал в затылке. — А как это ты выбрал бога, до которого и дотянуться‑то нельзя?

— Я не выбирал, солнцу красному весь мой парод кланяется.

Челюсть клацнула, отвисая.

— Одному?

— Одному, человече.

Озадаченный м’сэйм топтался на месте, явно не зная, как поступить с этим свалившимся ему на голову пришельцем.

— Ну и чего ты к нам подался? — спросил он с тихой ненавистью, как видно, уже предчувствуя, что теперь мороки не оберешься.

— Душа истины алчет! — торжественно возгласил Харр. — А вы что, разве не всех принимаете?

Это вернуло допросчика к его прямым обязанностям.

— Всех, всех. Железа на себе имеешь?

Харр с сожалением вытащил из‑за пояса кинжал.

— Брось!

Пришлось разжать руку. Добрый клинок, обиженно брякнув, зарылся в пыль. М’сэйм выпростал ногу из сандалии, нагреб еще немного землицы и затоптал кинжал, не прикасаясь к нему руками.

— Копай со всеми, — приказал он Харру. — А надумаешь вернуться, ступай спиной к солнцу. Мы никого не держим.

И пошел прочь. М–да, не больно много удалось узнать. Ну да там посмотрим, ведь сказали — не держат. А огниво‑то, слава Незакатному, отобрать не догадались.

Он без излишнего энтузиазма подошел к груде камней, образовавшейся после обтесывания скалы, выбрал острый и длинный осколок. Спрыгнул в канаву, огляделся. Ни одно из лиц симпатии не вызывало, но один ошейный телес с рубцом на подбородке — видно, тщился ошейник расколоть — показался ему хотя бы не таким грязным, как все.

— Я землю рыхлить буду, а ты выгребай, — сказал он телесу, пристраиваясь рядышком.

Телес испуганно шарахнулся.

— Это ж камень, богом сотворенный, — не железо поганое, — громко и назидательно изрек Харр.

Его спокойная уверенность подействовала — работа пошла на двоих, поначалу даже стало весело. Потом, естественно, прискучило: новизны впечатлений от землеройного труда хватило разве что на пару часов. Напарник работал старательно, но губы при этом сжимал до синевы; верно, болтать здесь считалось за грех. А этому было чего бояться — с его‑то ошейником если выгонят отсюда, то одна дорога: в лес, к подкоряжникам. Солнце уже клонилось к закату, и молчаливые труженики все чаще и чаще на него поглядывали. Харр тоже помалкивал, верный своему правилу ни о чем поначалу не спрашивать, а подмечать то, что само на глаза да на слух попадается.

Наконец солнце коснулось своим тусклым задиком края земли, тотчас раздался знакомый пронзительный свист. Все разом выпрямились, бросив работу, и двинулись вдоль основания холма, обтекая его кто слева, кто справа. Харр припрятал свою ладную мотыжку, чтобы назавтра никто ее не перехватил, и пошел следом за всеми.

С другой, солнечной стороны холма канава была вырыта в ширину человеческого роста, устлана сухой травой и прикрыта сверху наискось прислоненными к стенке стволиками молодых деревьев; ветви их на одном краю были уже часто переплетены толстыми травяными стеблями. Однако разглядывать это нехитрое жилище, в котором ему совершенно очевидно предстояло провести не одну ночь, было недосужно: все м’сэймы, числом около тридцати, столпились возле широкого чана с водой, торопливо смывая грязь с запыленных лиц и почерневших рук. Харр скривился, увидав бурую взбаламученную воду — опоздал, теперь в нее и палец‑то окунуть противно. Однако пришлось все‑таки сполоснуться, и, пока он обтирал руки о собственные штаны, на лице его отразилась такая брезгливость, что давешний напарник над ним сжалился:

— Не печалуйся, — губы едва шевелились, но шепот был отчетлив. — Завтра омываться поведут…

Как‑то сами собой все разделились на три кружка, опустившись прямо на утоптанную траву. Харр совсем заскучал — похоже, что кормили всухомятку. Но тут он ошибся: проворные вьюноши в чистеньких балахончиках поставили в каждый кружок по громадной мисе распаренных зерен, а на колени каждому едоку кинули по знакомому травяному листу с кусочком свежего сыра. По рукам пошел бурдючок с прохладной водой. Ели молча, и дружное чавканье напоминало кормежку свиней. Внезапно один из сотрапезников отложил свой лист с недоеденной кашей, поднялся и вышел на середину. Чавканье как по команде прекратилось — все продолжали жевать, но уже совершенно бесшумно. М’сэйм заговорил, и Харр тут же про себя отметил, что речь его так же неопрятна, как и его вид. Посапывая, причмокивая и повторяя одну и ту же фразу по три–четыре раза, он начал сетовать на то, что пища их — от земли, а не от бога, ибо земля уже существует, а бог единый еще не явился. Солнце наполовину скрылось за горизонтом, когда он перешел ко второй половине своего выступления: как уходит солнце, так уйдут и многие из сидящих здесь, не дождавшись прихода Неявленного. Но им воздастся за ожидание праведное, ибо благодать будет дарована им и после смерти.

Это обещание также многократно повторялось, пока последний солнечный луч не утоп в вечернем тумане. Тогда оратор вернулся на свое место, к недоеденной каше, а участники трапезы наконец‑то разом заговорили, точно с них сняли заклятие. Некоторые вставали, отряхиваясь, и отправлялись поодаль, где росла особенно высокая трава. Харра поразила какая‑то неестественная смесь свободы и подчиненности, царствовавшая в этом полумонашеском мирке: вот сейчас каждый волен делать что угодно, можно даже повернуться и двинуться восвояси; но назавтра всех снова погонят на каторжный труд от восхода до заката, и они будут работать, не проронив пи слова.

И все — за какую‑то обещанную благодать?

Он оглядел темные фигуры на фоне быстро тускнеющего неба — сейчас бы каждому из них но ядреной девке, и никакой божественной благодати не надо. И тем не менее приперлись они в эту степь, и жрут свою крупянку, и боятся заикнуться о чем‑то своем, и живут надеждой, выуженной из сказочки косноязычного болтуна, у которого пять узлов на кушаке и патлы аж до самого причинного места. И что самое смешное, с ними и он сам, странствующий рыцарь Харр по–Харрада, веселый менестрель, он же недоносок Поск, Поскребыш, которому больше не видать родимой Тихри, как своих ушей. А зачем? Да просто все остальное на этой паскудной земле ему уже обрыдло, а так наберется баек этих дурацких, будет потом что другим пересказывать…

— Не ври! — оборвал он себя. — Кому это — другим? Других ты видал в гробу, пополам распиленном. Все ради девки, что тебя выставила. Ей одной рассказать — авось про м’сэймов послушает, в диковинку ей это будет. К тому времени, когда он вернется, она уже и опростается, тут он ее и заговорит…

Он покружил еще немного вокруг холма, набрел на какие‑то аккуратные грядки, на которые несколько доброхотов таскали воду из умывального чана — сразу видно было, что делалось это без принуждения, в охотку. Понемногу все потянулись на покой; Харр намеренно замешкался, чтобы дать остальным улечься, — нужно было пристроиться с краю, чтобы не набраться от подкоряжников лесной живности. Напарник вроде бы ждал его — сидел на корточках, оберегая два крайних места. Харр благодарно похлопал его по плечу, улегся; подождал немного — не заговорит ли? Нет, молчал. Видно, и говорить‑то бедняге было не о чем. Харр глазом не успел моргнуть, как тот уже храпел.

— Э–э, — растолкал его странствующий рыцарь, в своих одиноких ночевках привыкший к благодатной ночной тишине. — Знаешь, какая разница между тобой и козлом?

— Ну?

— Козел, когда храпит, двумя бородами трясет, а ты — одной.

Напарник некоторое время молчал, недоуменно почесывая голый подбородок, потом наконец до него дошло, и он по–детски, радостно заржал — тоненько, точно жеребенок; хохотнули — сдержанно, в кулак, соседи; шепоток полетел все дальше и дальше, и где‑то не удержались — грянул громовой хохот, покатившийся обратно, к Харру; теперь гоготали все до единого, даже те, кто проснулся и не знал, отчего родилось веселье, — слишком туго натянулась струна, сдерживавшая этих натужно–молчаливых людей, и теперь она лопнула, и ее звон отдавался в повизгивании, до которого дошел кто‑то, уже пребывающий на грани истерики. Смеялись вдосталь, как пьют воду после дневного перехода через сухую пустошь. Понемногу стихло. Кое‑кто, переступая через лежащих, пробрался к выходу и сиганул в траву, сберегая единственные порты; Харр прикусил язык, твердо наказав себе больше в роли весельчака–рассказчика не выступать. Чай, не на пиру.

А ведь впервые на этой земле людей повеселил…

С этой мыслью, невольно ласкающей его самолюбие, он и отошел ко сиу, уже не понимая, грезится ему — или действительно как из‑под земли выросла там, за редкими стволиками, слабо озаренная фигура в венце из голубых пирлей; она остановилась напротив него и долго еще стояла, словно могла разглядеть его в полной темноте.

Наутро, за сытными бобами с бодрящей травкой, он ощутил на себе доброжелательные взгляды — так на пирах после удачной песни на него поглядывали с благодарностью и ожиданием — а ну‑ка еще… Харр понимал, сейчас — не время. Молчал, как все. Но подошел косноязычный с узелковой перепояской, ласково проговорил:

— Ты силен, человече; не возьмешься ли воды натаскать, чтобы слабых не утруждать?

— Отчего же пет, дело нехитрое, — так же благодушно отозвался Харр, про себя ухмыльнувшись: мягко стелешь ты, братец, а как сейчас остальных па рытье погонишь?

Но, к его удивлению, никто на работы никого не гнал и не принуждал. Все поднялись неспешно, но уже молчаливо, потягиваясь, напивались впрок студеной водой, сохранившей ночную свежесть; кое‑кто даже подался в травы — пощипать каких‑то красноватых листиков, показавшихся Харру чересчур сладкими. А кто‑то уже работал.

К Харру подошел сутулый подкоряжник — во всяком случае, Харр так решил, поглядев на его босые ноги, явно не знавшие обуви уже много лет.

— Пошли по воду, что ли?

Они подхватили коромысла с тонкими сетками, плетенными из какого‑то волоса, в которых помещались круглодонные бадейки, изнутри мазанные молочно–белым окаменьем. По тому, что трещины замазывались уже серым и голубым, Харр понял, что здесь своего собственного зверя–блёва не держали, а окаменьем разживались за счет того, что приносили беглые. Они двинулись по едва заметной тропе — сразу, видно, что осваивать этот холм начали совсем недавно. Трава становилась все выше и выше, пока не скрыла идущих с головой, несмотря на изрядный рост обоих. Харр заскучал — идти‑то оказалось далековато, а на обратном пути не отдохнешь: на круглое донышко бадейку не поставить. Он принялся считать шаги, несколько раз доходил до сотни, сбивался… Когда появилось желание начать ругаться вслух, впереди послышались голоса. Тропа стала шире, потом резко кончилась, и они вышли на обширную пустошь, посреди которой возвышалась небольшая грудка камней, из которых и бил источник.

Воду здесь берегли — зелененые желоба отводили ее в чаны, колоды и врытые в землю кувшины; внимательный молодой м’сэйм в одной набедренной повязке бродил, высоко задирая ноги и осторожно переступая через желоба, отворял и закрывал заслонки, пускающие воду то в одну, то в другую емкость. Слева — полукругом — располагались густо зеленеющие грядки, над которыми возились рослые мужики, не иначе как по отбору; справа две загородки образовывали проход, по которому подводили на водопой тех мелких безрогих скотинок, которых Харр приметил в степи еще вчера.

Харр со своим спутником присели па землю, отдыхая и поглядывая, когда же им укажут, откуда воду брать. Наконец указали, и опять же никто не подгонял, можно было бы просидеть и еще сколь угодно. Но подкоряжник направился в обратный путь, чуть покачивая полными бадейками, и Харр двинулся следом, успев прихватить по дороге две приглянувшиеся ему рогульки. Путь обратно, как он и ожидал, оказался не таким приятным, и Харр, пройдя примерно его половину, окликнул своего проводника:

— Эй, погоди‑ка малость! — Тот послушно остановился. — Подержи мое коромысло.

Он освободился от своей ноши, чуть отступя от тропы, глубоко вбил в землю прихваченные колья с разветвлениями на концах.

— Давай коромысла сюда, отдохнем.

Подкоряжник с удивлением воззрился на Харрову затею — видно было, что здесь никто не проявлял никакой выдумки, просто делали свою работу от зари до зари, и вся недолга.

— Однако ты взял, не спросясь, — укоризненно проговорил Харров сотоварищ по трудам праведным, — неладно это.

— Я ж голос подать не решился! — возразил Харр. — У вас тут все молча делается…

— Человецы молчат, потому как говорить не об чем, — отрезал подкоряжник. — О суетном за работой болтать грех, а о божественном только навершие ведают.

— Наверший — это который за вечерней трапезой блекотал?

— Ты в грех меня вводишь, — сурово констатировал подкоряжник. — По уставу нашему нельзя гневиться на ближнего.

— А смеяться над ближним можно?

— Тоже грех.

— Однако вчерась ты ржал, как жеребчик, да и другие запрету на себя не клали…

— Общий грех.

Не понравился Харру его тон — переборщил водонос со своей суровостью, от нее так и несло лицемерием.

— Слышь‑ка, босоногий человече, а ты сам часом в навершие не метишь?

— Наверший — это кто много лет в Предвестной Долине провел, по каждому году — узел на опояске. Однако засиделись мы. Нам еще одну ходку делать, с бурдюками для питья.

Он снял с рогулек свое коромысло и потопал по узкой тропе, гулко впечатывая шаг в плотную степную землю. Харр решил малость поотстать, чтобы перед глазами не мелькали его грязные пятки. А с бурдюками он постарается пойти первым.

Когда трава, понизившись, открыла им наполовину обустроенный под жилье каменистый холм, шагавший впереди водонос задержал шаг и как‑то неуверенно оглянулся на своего спутника:

— А скажи‑ка, человече, что это за зверь такой — жеребчик?

— Любопытство — тоже грех, — отрезал Харр, не желавший вдаваться в описание животного мира родимой Тихри.

Похоже, лошадей тут и вовсе не водилось, да и кому они были бы нужны на этих уступах — мясо жилистое, молоко поганое, а ходить в упряжи или под седлом, как послушные рогаты, их и вовсе не заставишь.

Вылив воду в чаи, оба забрались под навес и немного отдохнули — никто косо не глянул, и это Харру снова понравилось. Днем здесь, как он понял, не кормили — чать, не господские хоромы, — но он в своих странствиях привык насыщаться только дважды, на вечерней и на утренней зорях. Водонос поднялся первым, но Харр все‑таки подхватил бурдюки с коромыслом и сумел проскочить на тропу раньше напарника. Темп задал себе непомерно скорый, так что подкоряжник остался далеко за спиной. Его не окликнули — стало быть, ничего противоречащего уставу здешнему он себе не позволил. Он придержал шаг и прислушался к собственным мыслям.

А их, собственно говоря, и не было. Его охватило какое‑то благостное, умиротворенное спокойствие, какое только может преисполнить довольного жизнью человека, одиноко бредущего под чуть подернутым перистыми облаками нежарким небом. До источника он доберется с большим упреждением, отмоется в проточной воде, рубаху сполоснет… Что еще? Эта душевная тишь снизошла на него как‑то исподволь и совершенно нежданно, он наперед знал, что долго ей не продержаться, но пока был рад ей несказанно…

Продержалась она пять дней. На шестой нудный голос навершего вконец отравил ему вечернюю трапезу, и, когда владелец узелкового пояса опустился на свое место остывшую кашу доедать, Харр не выдержал:

— Позволь мне спросить тебя, человече: если Неявленный еще, так сказать, не явился, то откуда вам ведомо, что он должен прийти? Ведь только божественное слово непреложно, а слова человеческие могут быть и лживы.

Все замерли с полуоткрытыми ртами. Наверший побагровел, делая глотательные движения, словно не давая гневным словам сорваться с губ. Наконец его прорвало:

— Любопытство есть грех… потому как сомнение им рождаемо… потому и запретно сомнение, что приход Неявленного отдаляет… отдаляя, оставляет место неверию… где неверие, там сомнение… а кто сомневается, тот любопытствует, что греховно, ибо порождает сомнение…

Он замолк и тупо уставился в мису с остатками каши — было очевидно, что вечерние проповеди он повторял уже столько раз, что заучил их наизусть, не давая своим мозгам никаких поводов для шевеления. Харру стало жаль старика.

— Благодарю тебя, человече, — смиренно произнес он, — Я понял: любопытство влечет за собой сомнение, а сомнение, в свою очередь, порождает любопытство. Получается порочный круг, а кто в круг себя замкнул, тот этим кругом от бога отгородился. Верно?

Наверший закивал, но вид у него был прежалкий. Выходит, и поговорить‑то тут не с кем…

Но наутро и это решилось — владелец узелковой опояски задержал Харра, уже поднявшего было коромысло.

— Ночью озарение снизошло на меня: утрудил я тебя, человече. Не вертайся с бадьями, поживи при грядах, а то на водопое. Я веление сие уж и напарнику твоему наказал. Ступай.

Так, менестрель. С повышеньицем. У источника все вроде бы и почище, и лицами посветлее. Может, и найдется достойный собеседник. Прощаясь с водоносом, не сдержал радости, пошутил:

— Видишь, как я быстренько в гору пошел — уже и не при грязной земле, а при чистой воде. А вы еще талдычите: мол, любопытство — грех. Думаю, и Неявленный ваш не с равнодушием на нас взирает — любопытно ему, в какой мир прийти собрался…

Водонос даже сплюнул:

— Болтун ты пустословый! А что с одной работы на другую гонят, то не радуйся: верный знак, что быть тебе в неугодниках.

Повернулся и ушел, расплескивая воду.

А на работах он и вправду долго не засиживался: то грядки полол, то загородки плел, то кашу в земляных ямах томил, то по степи колоски–дички собирал, последнее понравилось ему более всего: прямо на земле то и дело попадались птичьи гнезда, и ему едва ли не каждый день удавалось полакомиться свежими яйцами. Его самого поражала умиротворенная бездумность, охватившая его, отрешенность от всего прошлого и беззаботное приятие любого будущего. Не раздражали даже вечерние проповеди здешнего навершего — был он, как видно, много умнее предыдущего и, начав свой речитатив, как положено, при первом же касании солнечного диска о степную кромку, делал основательный перерыв на ужин и снова возвращался к благочестивым назиданиям только тогда, когда угасал последний луч. Ночевали под открытым небом, подстелив под себя шкурки пушистых безрогих скотинок, неведомых на Тихри и именуемых здесь “агни”. По ночам поднимались из травы едва мерцающие пирли, спокойные, серебристо–голубые, точно вобравшие в себя звездный свет. Ни о каком Неявленном Харр не думал, но чувствовал, что его душу лелеет тот же мир и согласие с окружающей его степью, что и его однокорытников.

Оскоромился он по–глупому, в траве порскнула перепелка, и он как‑то машинально схватил подвернувшийся под ногу камень и точным броском подшиб добычу. Не пропадать же — ощипал, вырыл ямку, наломал толстых сухих стеблей. До источника было далече, соседний холм — здоровенный, с каким‑то торчком на вершине — едва виднелся вдали. Птичка запеклась на славу, и Харр, в состоянии тихого невинного блаженства обсосав косточки, старательно зарыл и следы пиршества, и золу от костерка. И немало изумился, когда наутро беззлобно покачивающий головой наверший отослал его к дальнему холму — отнести бадейки со скисшим агнячьим молоком, по всей видимости, на предмет изготовления сыра.

И Харр почувствовал, что с подзвездными ночлегами у степного родника покончено навсегда.

Он не ошибся. Но перемена места на сей раз, как он понял, была окончательной: громадный холм был центральным поселением м’сэймов, так сказать, их столицей. Обложенный спальным навесом только с одной стороны, с другой он был окружен многочисленными хозяйственными пристройками, сложенными из слоистого камня. В отличие от других холмов, он густо порос мелколиственным плотным кустарником, кое–где приоткрывающим следы старинной кладки. Судя по множеству пристроек, грубо обтесанные плиты которых явно были значительно старше их самих, древнее строение на холме когда‑то должно было выглядеть просто грандиозным. И похоже, разрушили его не м’сэймы — они лишь обжили дочиста разграбленные руины, уже не привлекавшие ни окрестных алчных амантов, ни вороватых подкоряжников.

Харра, ни о чем его не спрашивая, приставили к давильному жому, который два одинаково опрятных телеса очищали от вчерашнего жмыха. Третий уже мельчил этот жмых в громадной каменной ступе, подливая темный густой мед и подбрасывая какие‑то лиловые ягоды. Харру сунули в руки широкие плоские плетенки, гладко крытые окаменьем, и он принялся размазывать на них сладкую смесь и выставлять ее на солнце. От недальней поварни тоже тянуло чем‑то духовитым, и было тепло и радостно чувствовать себя членом этой огромной, дружелюбной и всегда сытой семьи…

Кто‑то тронул его за плечо — совсем молодой и безбородый, а на опояске уже три узла.

— С тобой хотят говорить, человече…

Харр облизал липкие пальцы и направился за провожатым, мельком заметив, что у всех на поясах узлы, кое у кого больше десятка. Может, для того и позвали, чтоб носом ткнуть: не по чину‑де влез…

Но нутром чувствовал: здесь такое не говорят. Провожатый довел его до зеленого склона, и тут Харр заметил несколько круглых пор, уходящих в глубину холма. Конвоир пропустил Харра мимо себя, проговорив в темноту:

— К Наивершему.

В глубине подземного хода сразу же затеплился огонек, бесшумно поплывший прочь. Харр понял, что его приглашают следовать за невидимым проводником, и бесстрашно ступил под каменный свод. Он ожидал ощутить неминуемый холодок подземелья, но едва уловимый ветерок был сухим и нисколько не освежающим. Глаза понемногу привыкли к полумраку, и он различил в бесшумно скользящей перед ним фигуре босоногого карлика, у которого на голове каким‑то чудом держался прозрачный рог с плавающим внутри фитильком. Подземный проход несколько раз менял направление, в стенах вроде бы угадывались плотно пригнанные двери; но ни одного встречного человека не попалось им на пути. Внезапно огонек исчез — проводник ступил в пишу, из которой крутая лесенка, ввинтившаяся в пол, увела их в глубину подземного лабиринта. Но чем дальше от входа они оказывались, тем сильнее росло удивление: впервые в жизни он не испытывал страха перед темнотой и низкими сводами, готовыми в любой миг похоронить его в этом теплом безмолвии.

Наконец ход расширился, превратившись в сводчатый покой, и малорослый проводник поднялся на цыпочки, поджигая фитиль в свисавшей с потолка лампе, причудливой и изукрашенной крошечными резными фигурками. Харр разглядел два кресла, стоящих у противоположных стен; никакой другой мебели не наблюдалось. И только тут он ощутил наконец влажный и затхлый воздух, присущий подземельям; примешивался и еще какой‑то неопределимый запах, тревожащий, нечистый. Проводника уже не было, зато послышались шаркающие шаги, и в помещении появился согбенный старец со связкой каких‑то трав. Угадав в нем ожидаемого Наивершего, Харр склонился в три погибели — по его представлениям, этот м’сэйм должен был по своему рангу быть чем‑то вроде князя. Но старец, не обращая внимания на подобострастную позу своего гостя, принялся обмахивать его своим веничком, точно стряхивая невидимую пыль. Завершив свои труды праведные, он повернулся и, шаркая уже так безнадежно, словно совершил последний в своей жизни непосильный подвиг, удалился к невидимой отсюда лесенке. Стукнула дверца, которой Харр на пути сюда и не приметил. На смену старческим послышались шаги легкие и упругие, так могла идти даже женщина, властная, уверенная в себе. Но нет — это оказался мужчина не старше самого Харра в развевающемся сером балахоне, правда, намного длиннее, чем у остальных. Он стремительно приблизился к гостю и так же неожиданно замер в двух шагах от него. Ага. Обережник. Сейчас будет обыскивать. Что‑то выдавало в нем недавнего — а может быть, и настоящего — воина, и Харр невольно наклонил голову, пытаясь сосчитать узлы на его опояске. Узлов не было, так как тонкий стан незнакомца охватывал широкий кожаный пояс, как определил Харр своим зорким глазом охотника, из шкурки черной змеи. Такими же были и легкие сапожки, заменявшие обязательные для всех сандалии. Пожалуй, этот малый мог быть не только воином, но и гонцом–скороходом. Послали его допросить новообращенного послушника и потом передать все Наивершему, который, возможно, обитает где‑то за тридевять земель. Харр, понадеявшийся на интересную наконец беседу, поскучнел и одновременно отметил, что нет уже прежнего безоблачного умиротворения, а вернулась прежняя чуткость вечного путешественника, порождающая смутную тревогу.

— В чем дело? — быстро спросил обережник, и, хотя он стоял спиной к свету, глаза его полыхнули темным блеском вороненого металла.

Харр пожал плечами. Всем нутром он чувствовал какое‑то громадное, звенящее напряжение, точно натянулась невидимая тетива, и малейшая ложь могла оказаться на этой тетиве смертоносной стрелой.

— Да наверху было как‑то покойнее… — с подкупающей искренностью признался Харр.

Глаза м’сэйма странно расширились и еще жестче блеснули металлическим отсветом, словно он в один миг вобрал в свою память стоящего перед ним человека со всеми его потрохами.

Харру не раз приводилось видеть в лесной чащобе свечение волчьих глаз, так вот те были как‑то живее… Хотя, как говаривал Дяхон (надо же, сразу и все воспоминания вернулись!), все путем: у верховного м’сэйма обережник должен быть хоть наполовину ведьмаком. Или сибиллой.

— Наверху ты был таким, как все, — четко проговорил обережник. — Здесь ты такой, какой ты есть сам по себе.

Он повернулся и неспешно пошел к стоящему у противоположной стены креслу, на ходу расстегивая и роняя на пол пояс, а за ним и балахон — все это осталось лежать под самой лампой. Оказался он в коротких темных штанах и просторном жилете, наброшенном на голое тело. Великолепно сложенное тело, между прочим. Зачем это? Чтобы Харр увидел, что на нем нет никакого оружия? И все‑таки он был по–здешнему легковесен, и даже вооруженного добрым ножом Харр одолел бы его голыми руками.

— Сядь, — коротко велел он, опускаясь в кресло как‑то боком.

Харр усмехнулся и сел в свое кресло, только на подлокотник.

В смуглом широкоскулом лице м’сэйма было что‑то непривычное — а, вот в чем дело: все пустынники, кроме молодых и посему безбородых, здорово пообрастали диким волосом. Этот же был гладко выбрит. Темные волосы его подхватывал какой‑то шишковатый обруч. И никаких рабских браслетов или ошейников.

— Мне сказали, что ты и твои соплеменники чтут единого бога, — не спрашивая, а утверждая, проговорил м’сэйм.

Вопроса не было, по Харр все‑таки кивнул:

— Да.

— И этот бог — солнце.

— Да.

— Где же лежит твоя земля?

Харр старательно сложил слова в предельно правдивый ответ:

— Я родился там, где солнце стояло прямо над головой. Вопрошавшего такой ответ удовлетворил.

— И долго ты шел сюда?

— Всю жизнь, — и это снова было правдой.

— Если у тебя уже есть свой бог, то зачем ты пришел к нам?

Харр постарался, чтобы его вздох был как можно незаметнее:

— Я ищу единого бога для другого человека.

— Для женщины?

— Мог бы сам догадаться. Она ведь не может сама прийти сюда.

— Это — твоя возлюбленная?

На сей раз пауза затянулась. После долгих дней какого‑то бездумного затмения памяти было легко заглянуть в собственную душу, и все‑таки ответ пришлось взвешивать и выверять. Наконец он разжал губы:

— Нет, — и опять‑таки это было правдой.

М’сэйм шевельнулся, словно хотел подняться и подойти к Харру поближе:

— Скажи, а почему она не приняла твоего бога?

Тут он почувствовал себя свободнее:

— Да хрен их разберет, этих баб^1 Им бы такого боженьку, чтобы облапить да почмокать. Навроде птенца лесного.

— Мужчины, как я наблюдал, придерживаются такого же мнения, — как бы про себя отметил обережник. — Скажи, а кроме нее встречал ли ты людей, которые верили бы в приход нового бога, единого и истинного?

— Насчет веры не знаю, а вот желание имеется — поговорить по душам, так у каждого второго. Ей–ей, не вру.

— Я вижу. И что, никогда не врешь?

— Да ты что, блаженненький? Как же без лжи жизнь прожить?

Тут на месте м’сэйма любой другой усмехнулся бы, но тот остался невозмутим. Деревянный он, что ли?

— Но вот что я тебе скажу, — доверительно продолжал Харр, — на самом‑то деле никому из них бог не нужен. А желателен: кому — верный кусок хлеба, кому — власть безраздельная, кому — дитятко малое. Дай каждому по мечтаниям его — и на фиг им твой Неявленный!

М’сэйм оперся локтями о колени, ладони сложил лодочкой. Проговорил медленно и глухо, словно читал собственные сокровенные мысли, которые ему самому только–только открылись:

— Бог приходит на землю грешную не тогда, когда он нужен людям. Он на краткий срок являет себя, чтобы бросить в мир семена мудрости, дабы сплотить и возвысить род людской перед лицом той смертной беды, которая обрушится на потомков их лишь через многие годы. И горе человекам, ежели не узнают они бога единого…

— Во–во, — подхватил Харр, — а ну как действительно не признают они твоего Неявленного, когда он Явленным станет?

— Его признаю Я!!!

Ух ты! Даже огонек в лампе затрепетал. Голос был жутким, каким‑то нечеловеческим, и в глубине души Харр уже понимал, что эту беседу пора бы кончить подобру–поздорову. Но уж очень было ему любопытно.

— Ясновидец ты, что ли? — не унимался он.

— Нет. К сожалению. Но я знаю пророчества, и по ним следует, что ждать уже остается немного.

— Ну да. Звезда злая, черный этот на белом и под белым… еще что?

— Разве ты не слыхал про кружала окаменные? — вопросом на вопрос отпарировал м’сэйм.

— Не…

— Темны же твои земли родимые… — (Харр хотел было возразить, что со светом‑то у него на родине все в порядке, но вовремя промолчал.) — Бог Неявленный уже один раз приходил на землю, но признали его всего несколько человек — то ли восемь, то ли девять. Собрал он их па берегу Бесконечного Озера, на горе отвесной, и дал им в руки по кружалу дивному с окаменьем незастывшим. И начал вещать мудрость свою неизбывную. И чертили они на кружалах своих знаки глубокие, и каждый знак сразу твердел, чтоб на веки вечные нетленным да неуязвимым стать. Три дня продолжалось их бдение под голос божественный, и когда исписали они кружала свои до самой середки, обращая их посолонь, удалился бог, чтоб снова стать Неявленным…

— И кружала те — у тебя? — Харр подался вперед, чуть с кресла не свалился.

— Боговы споспешники, погоревав о краткости явления дивного, — продолжал, точно не слыша вопроса, рассказчик, — решили сравнить написанное. Но, к их безмерному удивлению, оказалось, что все они писали, а значит, и слышали, совершенно разное! Один о сотворении мира, другой о заветах нерушимых, третий о следующем пришествии… И впали они в смуту: каждый утверждал, что только он один прав, только он слышал голос истинный, а другим было ниспослано искушение неправдой. Дошло у них и до побоища, и забили они половину из себя насмерть, поскольку один, Зверилой именуемый, был настоящим великаном и притом лютости неописуемой — он у других кружала отнимал и с горы в озеро скидывал. Тогда осерчали остальные и, соединив усилия, навалились на Зверилу и отобрали его кружало, отправив вслед за остальными. Бог, такое непотребство видя, разгневался и наслал на ту гору молнию, расколол вершину горы, нечестивых споспешников своих в воду опрокинул, кружала, что на дне лежали, осколками камня засыпал…

“Е–мое, — чуть опять не выразился вслух менестрель, — и у этого ума оказалось не больше!”

— Но Зверила, в воде очутившись, — продолжал свое повествование всезнающий обережник, — сразу опамятовался и, кто еще жив был, тех на берег вытащил. Повинились они перед Неявленным и решили записать, что в памяти удержалось. Писали уже на простых листах болотных, что упустили, что переврали — неведомо. Но Зверила за подвиг свой был святым объявлен, тем более что и скончался он мученически, подавившись блинами, потому как за рассказы его небывалые его в любом доме кормили как на убой. — (Харр сглотнул слюну, вспомнив про собственный постный рацион.) — А листы те сложили в одну книгу и нарекли Святыми Письменами или “Длением Дней”.

— И это “Дление Дней” у тебя имеется? — не успокаивался Харр.

— Народ мудрость утратил, грамотных нынче — раз, два и обчелся. А кто и знает искусство кружал, то все равно хоть что‑нибудь, да переврет… — М’сэйм снова ушел от прямого ответа.

— Ну и строфион с тобой: не хочешь — не говори, — рассердился Харр. — Про Зверилу ты меня байкой уже потешил, а заветы у меня и свои собственные имеются.

— Ложные, — отчеканил, как отрезал, м’сэйм.

— Это почему же? Вот вы даже скотину не убиваете; шкура нужна, так я видел — в загоне без воды–питья держите, пока сама не сдохнет. Так и у меня правило — не убивать. Без крайней надобности, естественно.

— Вот видишь! — назидательно изрек обережник. — Не отними у другого жизни ни–ког–да. Ни у какой твари. Мой завет полнее твоего.

— Ага, а ежели это зверь лютый, который дитя малое под себя подмял?

— Значит, на то воля Неявленного.

— А по мне, кто на то глядеть будет, сложа руки, сам хуже зверя. Ну да пес с ним, с младенчиком, — ежели ты не чадолюбив, то тебе действительно все равно. Одним больше, одним меньше… Но вот тебе другая задачка: ты, ты сам — ты один сможешь узнать своего Неявленного. А на тебя три злодея напали — должен я за тебя вступиться или погибай себе на здоровье? Но ведь тогда твой бог так неузнанным и останется, а затем беда падет на весь род людской. Кто в той напасти повинен будет? Ты? Я? Бог?

М’сэйм вроде должен был бы разозлиться, но его лицо опять осталось бесстрастным, он только вполголоса заметил:

— А я в тебе не ошибся…

— Кстати, — Харр уже не мог сдержать взятый разбег, — а что приключилось в прошлый раз, когда твой Неявленный так и убрался несолоно хлебавши?

И снова обережник не разгневался, а проговорил вполголоса:

— Ты вроде бы себя за знатного человека выдаешь… Рыцаря… Что‑то говор твой для именитого странника слишком прост.

— С кем поведешься! На дорогах‑то все больше быдло попадается. Так что там насчет мора и глада?

— Был и мор, был и глад. В одном стане богатом амантишка завелся чересчур шустрый — двух других придушил, единолично править стал. Своего стана показалось мало — подался к соседям; окольное быдло, как ты изволишь выражаться, рассудило, что если ими править будет амант, богатством славящийся, то и их стан так же богатеть будет. Улестили стражу, открыли ворота… Стал амант уже двум становищам голова. Не дурак был, смекнул, что в открытые ворота легче входить, чем запертые боем бить; объявил, что всем подным платить теперь вдвое меньше. Сам‑то не внакладе — вся подать ему одному. Тут уж все окрестные поселения как вскипели — своих бьют, чужого призывают. Он и двинулся. В дальних‑то станах успели спохватиться, страну всю в один заслон объединили, навстречу выставились… Неизвестно, кто бы кого, только на оставленные без воинов поселения сразу же лесовики–подкоряжники навалились, даже озерные с островов приплыли. И что тут началось… Не понять было, кто с кем воюет, все разграблялось, кто поболее урвал, с добычей обратно в лес подавался. Тут тебе и твой мор, и твой глад начался. Все богов своих позабыли, дела–ремесла побросали; детей рожать, и тех перестали. На этой вот горе храм стоял, сохранялся в нем полный список “Дления Дней”… Все погибло.

— Но не навечно же!

— Не то теперь. Народишко серый, старинный язык возвышенный и тот позабыл. Как жизнь налаживаться начала, все аманты окрестные собрались на Тридевятное Судбище и порешили: никогда более уставленного порядка не менять, двум амантам за третьим следить, каждому становому жителю и простолюду окольному своего бога иметь; кто без бога — не человек, а скотская сыть. Кто закон сей нарушит, Девятному Судбищу подлежит.

Харр невольно покачал головой — детишки, детишки, славные вы мои лучники, надо бы до вас добраться, пока вы беды не натворили… Ну да теперь ему у м’сэймов задерживаться незачем. Пока до Зелогривья добредет, уж и папашей, поди, станет. Дважды притом. Так что пора.

— Что‑то не так? — быстро спросил обережник, зорко следивший за каждым движением своего собеседника.

— Да вот мне подумалось, что по этому‑то закону аманты не слишком должны обрадоваться, ежели ваш Неявленный снова на землю ступит. Он ведь будет един для всех, а аманты, сам говоришь, пуще смерти теперь боятся единой власти.

— Людская власть — над телом, богова — над сердцем, — строго возразил м’сэйм. — Не путай. В “Длении Дней” сказано, что Неявленный почитает власть амантову непреложной и вечной, но сам он владычествует всем сущим.

— Не понял, — сказал Харр.

— Тупой ты, однако. Аманты всеми делами становыми распоряжаются; бог же единый требует, чтобы дела эти были праведны.

— А если — нет?

— Покарает.

— Выходит, он выше всех амантов, выше Тридевятого Судбища?

— Так было, так есть и так будет.

— Ну так хрен они это потерпят!

Обережник резко наклонился вперед, глаза его снова сверкнули металлическим оружейным отблеском:

— А ты знаешь, сколько тут у меня в Предвестной Долине собралось м’сэймов? И каждый день прибывают все новые и новые. Как только Неявленный…

— Вот именно: как только, — перебил его Харр. — А ты не боишься, что это самое “как только” наступит не завтра? И не через день? И не через год? А людишки все прибывают, их занять нужно, безделье — оно смутные мысли порождает…

— Чтоб жилье справить да прокорм достать, и все это голыми руками — нет, на безделье сетовать не придется.

— Ах, вот почему ты им железа в руки не даешь. Мудро. Да, тогда с руками бездельными мороки нет. Другая беда: помирать они начнут. И не просто так, а в надежде своей обманутой. Ждали–ждали, да так и не дождались. А взамен что? Тюря зерновая да бормотун косноязычный на закате. Смотри, побегут вспять, и это уже бесповоротно. Одно дело — не чтить Неявленного вовсе; совсем другое — сперва поверить, а потом веру эту утратить. Смекаешь? Вера — как костерок: подкармливать надо.

— Вот потому… — голос молодого м’сэйма зазвенел, сам он распрямился и подался вперед, точно хотел сорваться с места — но овладел собой, слова снова зазвучали сухо и бесстрастно, точно стук деревянных ложек. — Ты спрашивал меня о кружалах окаменных, о том, что уцелело из списков, сделанных много позднее с болотных листов Звериловой братии. Так вот: все, что сохранилось, — здесь, у меня. Насколько я понимаю, это — половина того, что со звуков гласа божественного было написано.

— А найти остатнее возможно?

— Нет. И времени — в обрез.

— И намеков никаких, что там сказывалось?

— Это известно. И не кому‑нибудь, а самому Звериле–Великосвятному божий глас поведал, какова награда праведникам после смерти. Попадут‑де они в застолье изобильное и бесконечное, будут слушать рокотаны сладкозвучные… И узрят они бога…

— В каком это образе, интересно?

— Сказал же я — нет про то записей, а пустым словам верить нельзя: все переврано. Кто про пир городит, кто про озера с островами плавучими, кто про сады висячие… И все врут нескладно, незавлекательно.

— А ты чего хочешь?

— Мне известно доподлинно — певец ты и придумщик, охмуряющий народ своими песнями да небывальщинами (и откуда это он узнал? Здесь, в Предвестной Долине, Харр об этом и словом не заикнулся!). Так вот: сложи мне песнь доселе неслыханную о блаженстве вечном, что ждет каждого праведника, верующего в приход Неявленного. О дарах несметных, ему уготованных; о дворцах окамененных, для них распахнутых, о воле безошейной, телесам дарованной, о девах подлогубых, неперепоясанных…

— Хм… — недоверчиво произнес Харр.

— И о девах тоже — там, за смертной чертой, все можно. Ты слушай меня! Сложишь песнь яркую, как семь радуг, друг на дружку наложенных, и такую призывную, чтобы каждый мой м’сэйм за блаженство это обещанное послесмертное добровольно бросался бы хоть на меч, хоть в костер. Я дам тебе рокотан чудозвучный, будешь петь ты на каждом холме; а когда ступит на землю Неявленный, мы предстанем пред ним — я первый, а ты — второй. Из толпы великой — второй! И еще я скажу тебе… — голос м’сэйма понизился до шепота, хотя кто мог услышать — любое слово так и оставалось погребенным в подземелье этом подгорном. — И еще на листах тех значится: недолги будут дни бога единого на земле нашей. Ты про это не пой, этого не надобно… Только после ухода его останутся боговы споспешники, слава о коих пребудет уже до скончания рода людского. И первым среди них буду я! Ты — вторым.

Ну вот теперь действительно было сказано все. И пора было смазывать пятки. А то ведь и вправду будут водить его, точно зверя ручного на цепочке, от холма к холму, а он ежевечерне будет врать им про долю лакомую, загробную.

А ведь на Тихри родимой каждый ребенок знает: после смерти ледяные просторы, где лишь темень и безмолвие… Он глубоко вдохнул нездоровый, промозглый воздух, прямо‑таки осязаемо ощутил едкое отвращение ко всякой лжи.

— Вот что я скажу тебе, ты, первый споспешник Неявленного, — проговорил менестрель снисходительно. — Может, и невдомек тебе, но песни ведь по заказу не пекут. Чать, не мясной пирог. Чтобы песнь сложить, надо знак получить нежданный: то ли закатный луч, то ли приветный взгляд… иной раз мужичонка проползет толстопузенький, в дымину полосатую пьяненький, — на него глядючи, припевка застольная сама с языка соскакивает. Так вот. Есть у меня на родной дороге пословица: сколько девка огурчиком ни балуется, а без мужика дите не родится. Понял?

По окаменелому лицу молодого м’сэйма Харр прочитал, что тот ничего не понял. Ну что с него возьмешь — тупой, видно, за всю свою жизнь двух строк складных да напевных не сложил, тем более что на этой убогой землишке и петь‑то одним амантам дозволено.

— Ты прости, я тебя обнадежить понапрасну не хотел. Вот ежели бы мне видение какое нежданно случилось, или знамение, или самого твоего Неявленного я повстречал — может, тогда… Между прочим, когда он явится, его Неявленным уже и называть‑то будет как‑то несоответственно. Об этом тоже в листах болотных и намека нет?

— Когда он придет, имя ему будет — Осиянный, — сухо и надменно проинформировал его м’сэйм. — Ежели переложить его со старинного языка на наш говор. Но ты наболтал слишком много лишнего, а прямого ответа не дал: согласен ты или нет?

Харр устремил на пего тоскливый взгляд:

— Нет, человече, нет. Я — птица лесная: в неволе не пою и не размножаюсь. Так и передай своему Наивершему, ежели ты не от себя говорил, а им послан был. И пойду я.

Впервые за всю беседу обережник дернул углом суховатого рта — видно, такая уж у него была улыбка.

— А ты все‑таки глупее, чем я полагал. Не понял, что я и есть Наиверший. Что ж, ступай.

Харр виновато развел руками — разочаровал, мол, так не обессудь. Насчет Наивершего он давно догадывался, но виду не подавал, чтобы не портить иллюзорного равенства в беседе. Поднялся.

— Только подай мне мой пояс, — как бы мимоходом бросил Наиверший.

Харр сделал несколько шагов вперед, наклонился, скрывая усмешку; ох, Наиверший, напрасно ты меня за полудурка держишь. Сидишь вроде бы спокойно, а ноги выдают: ишь как икры‑то напряглись. Не отпустишь ты меня подобру–поздорову, слишком много меж нами наговорено. А обрадовался‑то, обрадовался! На м’сэймах своих дрессированных силушку не покажешь, кулаками не помахаешь — нельзя, рожу постную надо блюсти; а со мной вот поиграться вздумал. Только не все ты про меня слыхал — видно, не знаешь, что такое строфионий удар…

Он распрямился, держа в руках шершавую змеиную кожу, и в тот же миг Наиверший сунул руку под кресло и вроде бы схватился за какую‑то палку — этого Харр уже разглядеть не успел, потому что пол под ним вдруг расступился, и последнее, что он заметил, был голубоватый мерцающий обруч, засиявший у м’сэйма над головой.

XI. Назад и выше

Харр прерывисто, всхрапывая, потянул в себя воздух — ну и вонища, вот откуда, значит, смердело. Потянулся к виску, где мозжила глухая боль, — шишки пока не было, значит, без памяти он пробыл совсем недолго. Тихонечко приподнял ресницы.

Белесая вогнутая стенка. Колодец, значит. Серое окаменье прорезано длинными трещинами, но и они замазаны гладко, хоть и разными цветами, — с одного взгляда ясно, что даже ногтям не за что уцепиться. Глубина…

Он слегка приподнял голову и увидел носки сапог, выступающие за срез колодца. И м’сэйма, в выжидательной позе замершего па самом краю. Если резко выпрямиться, подпрыгнуть… Все равно не достать. Пожалуй, на длину меча высоты не хватит. Что же еще? Думай, менестрель, думай… Убивать тут не в обычае, но почему бы им не пустить к нему змейку вороную — пусть, мол, гад подкормится. Вот и пояс чешуйчатый рядом валяется, на земле неокамененной. А странная землица‑то в буграх твердокаменных да трещинах узких. Нет, не о том надо думать, промелькнула же какая‑то шалая мысль, когда пояс змеиный увидел…

— Очухался, — донесся голос сверху.

Думай, менестрель, думай.

— Ты сам, я вижу, не больно‑то по–господски выражаешься, — негромко заметил Харр, чтобы протянуть время.

— Сам говорил — с кем поведешься… Ну как, решения не переменил?

— Думаю.

А что думать? Теперь, сложи он хоть дюжину песен, отсюда его живым не выпустят. Первому второй не нужен, второй слишком близко к его спине стоять будет.

Лампа, висящая точно над серединой колодца, освещала смуглое лицо верховного м’сэйма, и он щурился, отчего уголки его глаз, приподнятые над скулами, еще выше взлетали к вискам.

— Долго лапу‑то не соси, — посоветовал он чуть ли не дружески, — а то скоро первый весенний гром прогремит. Видал камень на вершине холма? А копье, из него торчащее, приметил?

Харр не отвечал — непонятно было, к чему все это Наиверший рассказывает, а ему надо было думать, не отвлекаясь.

— Нелюбо железо Неявленному, нелюбо. А чтобы м’сэймы мои убедились в этом воочию, повелел я всем на погляд эту железину водрузить. И — хочешь верь, хочешь не верь, — но все молнии, что Неявленный, на грехи человеческие гневаясь, из туч мечет, прямехонько в копье это железное въяриваются.

Ох и не хочет пошевеливаться головушка ушибленная! Ведь мелькнуло же что‑то при виде пояса змеиного… А тут еще м’сэйм мозги пудрит своими байками…

— Да ты меня слышишь? — обеспокоился вдруг Наиверший.

— Слышу, слышу. Валяй, трави дальше (мне думать надо, думать…). Только кинул бы сюда соломки, больно жестко тут.

— А это земля оплавленная, — как‑то радостно проинформировал его м’сэйм. — Не сказал я тебе, что лампа‑то висит на конце копья того. И прямехонько над тобою. Саму светильню я, конечно, сниму, память все‑таки о доме. Но как гроза подойдет — не взыщи: первая же молния по копью скользнет вниз и — в тебя. Мы никого не убиваем, рыцарь ты мой певчий, то гнев божественный.

Певчий рыцарь… И это ему, оказывается, ведомо. Все уступы слухачами своими наводнил, трепло гуково, паразит м’сэймов. И сейчас мысли путает, сосредоточиться не дает. И отпустить его нельзя: чует сердце, что сам же он и подсказку кинет, как из колодца этого выбраться…

— Ладно, — примирительно проговорил Наиверший. — Пока тучи еще не собрались, дозволю тебе посидеть со светильником. Может, так тебе легче будет песню складывать. А я покуда…

— Что, с холма поглядишь, не пожаловал ли твой Неявленный? Не дождешься! — сорвался, не выдержав, узник. — Вот тебе мое слово вещее: не видать тебе его, как собственной задницы! Не придет он! Не придет!!!

— Врешь! — загремел м’сэйм, оскаливаясь. — Человек без бога истинного прожить может, а весь род людской — нет! Потому и придет он неминуемо, узнанный или неведомый, в славе или в бесчестии, в богатстве или в скудости, гонимый или возвеличенный — он придет!

Видно, не свои слова выговаривал м’сэйм — только письмена мудрые, старинные могли звучать так пылко и возвышенно, что несчастный пленник не нашелся — да и не захотел на них возразить.

— И я выйду навстречу ему и стану пред ним…

Молния — не грозовая, смертоносная, а благодатная зарница ну просто смехотворной по своей простоте догадки сполоснула пожухлые было мозги Харра. Слава Незакатному!

— Складно чешешь, — примирительным топом проговорил он. — Только притомил ты меня. Голову я зашиб, а ты песен просишь… Отдохну я малость, с твоего разрешения.

И он принялся расстегивать свой кафтан. М’сэйм взирал на него без опаски — знал, что проворные ладошки его холуев ошлепали каждую пядь одежды чернокожего неофита и оружия под ней оказаться никак не может.

— Ты ступай пока, — угасающим голосом пробормотал Харр, развязывая пояс — Только скажи мне последнее: как вы называете свою землю — всю, от восхода до заката?

— Это‑то тебе зачем?

— Чтобы в песню вставить…

— Так и называем: Вся Земля. На старинном наречии — Ала–Рани, — кинул сверху м’сэйм, точно подачку.

Харр привалился спиной к осклизлой стенке, прикрыл глаза:

— Песни‑то порой во сне приходят…

Замер.

Наиверший постоял еще немного, потом удовлетворенно хмыкнул, и Харр услышал его удаляющиеся шаги. Раз, два, три, четыре…

Пальцы менестреля бесшумно делали свое дело.

Четыре, пять, шесть… Готово. Шесть, семь…

— Эй, твоя милость! — шаги замерли. — А если сейчас тебе первые строки пропою — ужин мне добрый обеспечишь?

Шаги повернули обратно — семь, шесть, пять…

— Наклонись только — осип я от сырости, голос сорву…

Широкоскулое, торжествующе ухмыляющееся мурло не успело заслонить собой лампу — по–змеиному свистнула веревочная петля, захлестывая шею, и со сдавленным храпом м’сэйм повалился в колодец.

— Со свиданьицем! — поздравил его по–Харрада, для верности врезая ему между глаз.

Пленник пленника обмяк и не брыкался.

Перво–наперво надо было снять с него и обмотать вокруг себя незаменимую свою тонкую веревку — вот ведь как, порой дороже меча оказывается! Заткнуть своим кушаком маленький узкогубый рот. Заломить назад руки и крепко связать их змеиным поясом (у, строфион тебя в зад, надо бы наоборот!). Стащить сапожки — нельзя путать ноги поверх сапог, так легче освободиться — и, оборвав собственные рукава, стянуть лодыжки, чтобы не пнул куда не следует. Все?

Нет, не все. Его самого тщательно обыскивали — значит, не грех сию процедуру на самом Наивершем проделать. Харр похлопал по черной безрукавке, сшитой из неведомой ему чересчур тонкой кожи, и сразу же обнаружил потайной карман, пришитый изнутри, и в нем плоский черненый перстень в виде трижды свившейся змейки; вместо камня была вделана крупная чешуйка, отливающая бронзой. На чешуйке еле заметно был выцарапан какой‑то знак. Пригодится. Похлопал еще — нашел ножичек, тонкий, как бабья спица, недлинный, но как раз пришедшийся бы скользнуть меж ребрами — до самого сердца. Аи да Наиверший, аи да праведник. Просыпаться тебе пора.

Он похлопал м’сэйма по щекам — не подействовало. Или умело притворялся. Очень жаль, время не ждет. Харр вполсилы, без размаха пнул его точнехонько по сосуду мужественности — м’сэйм изогнулся, точно скорпион, и широко распахнувшиеся его глаза сразу стали кругленькими.

— Извини, выбора не было, — объяснил Харр. — Подымайся и — носом к стенке.

Он вздернул пленника за связанные руки, и тот выпрямился во весь рост. И только тут менестрель разглядел, что за мерцающий нимб осеняет его голову: это была колючая ветка, свернутая венчиком, так что шипы ее торчали, точно зубцы на короне. И на каждый шип была наколота живая пирлипель.

— Сволочь… — процедил Харр, осторожно снимая венец и одну за другой освобождая уже потухающих мучениц — они поползли по полу, волоча чешуйчатые пестрые крылышки. — Стой прямо, не сгибаясь и не приседая; шелохнешься — так по яйцам звездану, что глазки на пол вывалятся!

М’сэйм, упершись лбом в стенку и выгнув назад плечи, замер. Да и выбора у него не было. Харр оперся ногой о его связанные руки — хорошо стоит, мерзавец, прямо как окамененный! — оттолкнулся от пола, перебрался на плечи. Неужто не достать будет до края?..

Достал.

Вцепился так, что кровь из‑под ногтей брызнула. Выдохнул воздух. Подтянулся, закрывая глаза от натуги… Получилось — лежал грудью на краю колодца.

— Ну, до первой весенней грозы! — крикнул он вниз и помчался к выходу.

Прикончить гада было бы, возможно, большим удовольствием, но нельзя было терять ни секунды. А обнаружат его живым или мертвым — все равно погони не миновать. Харр взлетел по винтовой лесенке, уперся с размаху в чей‑то живот. Вскинул руку с перстнем:

— Именем Неявленного и волей Наивершего!

Встречный — страж, по всей видимости — брякнулся на пол. Харр перепрыгнул через него и ринулся дальше. Пару раз упирался в тупики, но повезло — вылетел наконец па чистый воздух. Сразу понял, что пробыл под землей долгонько — уже завечерело, и усталые м’сэймы, как скотина на водопой, тянулись к чанам с разварным зерном. На взъерошенного Харра воззрились с удивлением, но он той же волею и вышеупомянутым именем проложил себе дорогу и, гулко впечатывая шаги в потемневшую тропу, широкими летучими прыжками понесся назад, по направлению к своему первому пристанищу. Его долговязая вечерняя тень летела справа, языком черного пламени полыхая по застывшей в недоумении траве, которая с каждым шагом становилась все выше и выше.

А вот она уже и во весь рост. Стоп.

Он резко притормозил и прислушался: пока погони не было, да и с чего? Вопрос был только в одном: пойдут справляться у Наивершего, что это гонец на ночь глядючи у всех на виду через всю долину почесал, или нет? Неизвестно. Значит, шансов — один на один. Да еще один, что случайно найдут. Да еще, что как‑нибудь выплюнет кляп и закричит… Нет, рисковать нельзя.

Харр осторожно, стараясь не сломать ни единого суховатого стебелька, раздвинул траву и шагнул как можно шире в глубину степных зарослей. Обернулся, стебли подправил. Круто двинул вправо, обходя холм по широкой дуге. Голову высунуть он боялся, да и трава была слишком высока, так что виднелся ему лишь каменный торчок на вершине, из которого, как змеиное жало, проглядывало острие железного копья. Отдельных голосов отсюда слышно не было, но их отдаленный гул сливался со звоном закатных цикад. Ему пришлось пересечь еще одну тропу, и едва он это сделал, как из‑под ног вылетела переливчатая желто–зеленая пирль и зависла точно у него перед носом. Тревога?

Похоже. Потому что гул людских голосов вдруг исчез. Он поспешил отдалиться сколь возможно от тропы, но прислушивался после каждого шага. И не напрасно: за спиной послышался стадный топот. Он прижался к земле и замер, понимая, что сейчас, когда солнце практически уже село, главное — не выдать себя невольным шевелением. Догонщики протрюхают еще не один полет стрелы, пока сообразят, что пора рассыпаться и шарить в траве. Но будет уже ночь. Он подождал, пока топот утихнет, двинулся дальше. Было совсем темно, когда он понял, что прошел полкруга и теперь находится точно на полдень от холма. Тогда решился и пополз к обиталищу м’сэймов.

Было совсем тихо. Насколько Харр помнил, с этой стороны спальных навесов не было, а располагались пристроечки вроде амбарных, кухонные ямы и очаги, поильные чаны. Харр накинул полу кафтана на свою белую голову и чуть ли не на четвереньках пересек открытое пространство — от травяных зарослей до замшелой стенки. Возле виска все время мельтешила сторожевая пирль, угадываемая по едва уловимому зуденью, но не светилась — значит, опасности не было. Внезапно от томильных ям с горшками послышалось рассерженное фырканье, торопливая возня; Харр припал к земле за водопойной колодой, недобрым словом помянул нерасторопную пирлюху, полагая, что это кто‑то, вернувшийся из неудачной погони, пытается восполнить несостоявшийся ужин. Но пирль беспокойства упорно не проявляла, и Харр вытянул шею. Никого не было. А фырканье приближалось, и довольно‑таки крупный шар, напоминающий травяной ком, покатился прямо на него, отчетливо видимый при ярком свете звезд. Уф, и как это он не догадался — ежи. Дорвались до даровой кормежки. Еще два пофыркивающих топтуна просеменили мимо, и Харр обернулся, чтобы проследить, куда они направляются.

А лезли они прямехонько на холм, сперва по осыпи, выливавшейся каменным ручейком из глубокой щели, а потом ныряли куда‑то в глубину, и снова шуршание слышалось уже только вверху. Харр чуть было не сунулся головой в щель, но сообразил — прополз к горшкам и чанам, собрал с десяток еще теплых лепешек, переложил их прелым зерном и сунул за пазуху; флягу у него, к счастью, не отобрали — па ней железных накладок не было; водой он тоже запасся. Теперь нужно было уносить ноги, пока кто‑нибудь, томимый голодом, не подался за ежовыми объедками. Он кое‑как протиснулся в щель, приподняв цепкие лапы выбивающегося из нее кустарника, полез выше. Если что и посыплется, ежики будут виноваты. К ним, похоже, привыкли. Земля жесткая, бестравная, но кусты, слава Незакатному, без крупных шипов.

Он довольно долго возился, выбирая себе ложбинку, устилая ее листьями и старательно переплетая над собою ветви, — из памяти не выходила чудовищная птица–сеть. Только перед самым рассветом позволил себе вытянуться и наконец приняться за еду.

На холме он провел два дня, от скуки поигрывая с пирлюшкой и подслушивая голоса, доносившиеся снизу. Иногда долетал разъяренный рык Наивершего, и это было особенно приятно. К ежедневным трудам от зари до зари у пего привычки не было, так что теперь он отдыхал всласть. Прежнее умиротворенное состояние вроде бы вернулось к нему, только это была уже не беспамятная тупость, а уверенное в себе спокойствие. Он знал, что выберется отсюда. На стороне м’сэймов было знание окрестностей и изрядная численность; его плюсом были навыки многолетних странствий и то, что он шел один.

Он спустился на третью ночь, отдохнувший, легкий, с пирлюшкой на левом плече. Двинулся в сторону рассвета, в обход пограничных холмов. С трудом, но успел до первых лучей — подъем на первый уступ был лесист, он забрался на приглянувшееся ему дерево и за день насчитал с полдюжины м’сэймов, возвращавшихся обратно в Предвестную Долину. С носом, естественно. Спешить ему было незачем, он дождался ночи и двинулся по степной кромке — надо было еще отыскать место, где он схоронил меч, сапоги и плащ — все свое достояние. О доме, поджидавшем его в Зелогривье, он почему‑то не думал как о своей собственности. Очередное пристанище, что‑то вроде поры для ночевок. Когда совсем надумается уходить — надо будет завещать его Махидушке. Жалко, девку ладную потерял, в писке постоянном не очень‑то заночуешь, не говоря уж о том, чтобы побаловаться. А ведь наверное — уже.

Но в этом он, дней не считавший, малость ошибся.

Махида дохаживала последние дни. Отяжелевшая и странно похорошевшая, она, как это бывает с немногими, не потеряла прежнего проворства и теперь постоянно сновала то в становище, поближе к амантовым хоромам, то обратно к своей хибаре. Утраченная легкость походки восполнялась порханием смуглых рук, оплетенных разноцветными цепочками; гордо вскинутая голова и небрежно–величавый тон дополняли образ зажиточной становницы, которая жизнью своей довольна–предовольна. Лакомую еду она покупала не то чтобы слишком часто, по несла ее в открытой корзине; платила нерачительно, не считая сдачи — ее не обманывали, знали: девка главного амантова стражника, женой не оглашенная, но прилиплая, видать, намертво. Иногда подносила к меняловым дворам хитро изукрашенную утварь, предлагала за полцены, кривила губы: “У меня таких пяток — очаг мне из них складывать, что ли?” У нее охотно брали. На вопросики люто завидовавших соседушек, скоро ль возвернется господин–хозяин, отбрехивалась беззаботно: мол, чем надолее пропадет, тем поболее принесет.

Да кабы все на самом деле было так?

По ночам зубами цапала угол подухи, кулаками била по стволам стенным, так что сверху пирли сонные сыпались, только что воем не выла — услышат, о тоске ее догадаются. А повыть‑то было об чем: только–только обнадежилась, долю впереди увидела сытую, сладкую, уваженную — и тю! Улетел. С подареньицем кинул, что теперь ей — и на кусок не заработать! Пока жила накопленным, кое–какую мелочишку продавала — а дальше как? С младенчиком‑то горластым не больно к себе кого зазовешь. Впервые она подумала о том, какой обузой была своей матери, тоже девке шалопутной и неудачливой. Но ту хоть мужик за собой утянул, а ее — бросил, натешившись. Говорил — вернусь, но она‑то знала цену обещаниям беглых хахалей. И как бы высоко ни был задран ее нос, душа позади нее самой на карачках ползла, следы слезами замывала. Потому как безошибочным женским чутьем ведала: не придет Гарпогар никогда. Никогда.

И еще жалела теперь, что соседушек завистливых пруд пруди, а подружек средь них — ни одной. Каждая глядела сторожко, за собственного мужика страшилась. А теперь и посоветоваться не с кем. Была Мадинька, да заперлась теперь накрепко — или ее заперли? Про нее Махида прознала, а вот о себе рассказать не успела. Мадинька в наивности своей ни о чем не догадывалась, была собой занята. И хоть дите тоже не с неба свалилось, а не от мужа нагуляно, похоже, что Иофф принял все как следует, жена есть, будет и наследничек. Дом — полная чаша, и двоих бы вырастили, не обеднели.

И двоих…

Эта мысль как родилась, так и засела в мозгу, вцепившись когтистыми паучьими лапками. Выходила же Мади ее саму, так бросит ли младенчика, ежели второй у нее появится?

Но до молодой рокотанщиковой жены было не добраться; постучишься — не впустят. По делам да за снедью теперь Шелуда бегал, похудевший и, как показалось Махиде, почему‑то радостный. Хотя у него‑то у первого морда должна быть виноватой.

Вот и бродила Махидушка, девка брошенная, широкими петлями по проходам и заулочкам, завернувшись в широкую накидку, не столько от холода, сколько от срама; становище было наводнено пришлыми, да не простыми — сперва челядь амантов серогорских, теперь вот огневищенские… Подкоряжники сновали нагло, но — со щитами, стало быть, уже нанятые, и считать их не за лесовиков, а за лихолетцев. Махида только постанывала — в другие времена озолотилась бы, а теперь и думать не приходится. Потому ее меньше всего и заботило, отчего это все аманты враз со своих насиженных мест снялись да идут обозами прямо в Жженовку Тугомошную. Расположен был этот стан под Зелогривьем, одним уступом ниже, но наведываться туда не любили, да и взять там было нечего — ни ягод, ни дичины. Дорога была длинная, петляющая меж пиков да провалов — такого гладкого обрыва, как под Успенным лесом, не случалось ни одного. Кто там бывал, рассказывали, что леса все окрест порублены, поля ярым колосом шумят, а меж них — делянки с цветом пышным. Днем — зелень пупырчатая, а как вечер, так распускаются цветы белопенные, махровые, каждый — с детскую головенку. Их собирают под песни аманта соответственного, которому и имя — Сумерешник, а потом вялят на громадных листах над кострищами, чтобы до цвета бурого обжечь. С чего это тамошний зверь–блёв такую моду взял — жжеными соцветьями кормиться, — никто не помнит: ящеры‑то эти многоногие куда как дольше человека живут.

Народ чуть не весь в стенах жил, высоченные они были, с доброе дерево. Не влезешь. В околье ютились лишь пастухи при загонах да хлевах скотских, и еще плавильщики — чуть пониже становища жила медная пролегала. Так что коротали свой век безбедно, караваны разве что за оловом снаряжали да за диковинами. Потому и звался стан: Жженовка–Тугая–Мошна.

А еще, сказывают, имелся там лужок, собою неприметный, только ступать на него одним амантам дозволялось. Вкруг него росли вековые деревья, числом ровно двадцать семь. Говорят, когда‑то вершил тут свои дела Тридевятый Суд, но опять же было это не на памяти тех, кто обитал сейчас на землях Многоступенья. Потому как решались на том Судбище такие вопросы, что касались всех окрестных становищ, а может быть — и всей Ала–Рани.

Но до всей Ала–Рани Махиде было, как до звезды заоблачной. Время неумолимо уходило, и каждый миг она с ужасом ожидала, что вот–вот навалится на нее неминучая боль, которой она не испытывала еще ни разу в жизни. С Мади надо было бы уговориться допреж того, а ее и голоса из‑за решетчатых окошечек было не слыхать. Иной раз у Махиды вскипала завистливая злость — отлеживается, поди, умница на перинах пуховых, ей и забот никаких — а ведь не она, так еще неизвестно, может, у господина доброго Гарпогара и не появилось бы лихой нужды из‑под крыши обжитой подаваться невесть куда, за семь лесов да за девять ручьев. Заморочила она ему голову речами заумными, тоску нагнала. Может, и к м’сэймам подался, успения при жизни себе просить. У Иоффа‑то дом тихий, в обувке ходят бесшумной, говорят лишь по надобности да шепотом — вот она с чужим мужиком и обрадовалась лясы точить!

Но как бы ни досадовала Махида на подруженьку, а больше ведь пожалобиться было некому, вот и толклась она возле рокотанщикова жилища. А у его дверей, между прочим, с утра кипела суета. Сам хозяин дома торчал на крыше, наклонившись над зеленеными перилами и покачивая полупрозрачной бороденкой. Внизу сновали лесовиковые телесы, больше все ошейные; распоряжался ими Шелуда, уже в дорожной одежде. Он то заскакивал в дом, то выбегал на улицу, пересчитывая тех, кто уже сидел на земле с притороченными на спине и на груди кожаными сумами, из которых торчали обернутые тряпицами рога. То, что грузили не на горбаней, говорило о том, что груз бесценен.

Махида, спрятавшаяся у супротивного дома за подперным столбом, с нетерпеливой радостью наблюдала за этими сборами. Обрывки уличных разговоров, на которые она почти не обращала внимания за собственными горестями, сейчас всплывали в памяти и складывались как нельзя более удачно. На амантовом сходбище, как бы велико оно ни было, прежде чем говорить, каждый должен по струнам своего рокотана ударить. Ежели рокотан неисправен, трещину дал или струны порваны — и тебе нет голосу. А после дальней дороги такое очень даже легко с любым может приключиться. Потому и приглашают рокотанщика, и деньги он может за свои труды запросить любые — заплатят. Шелуда в учениках уже давно, а у Иоффа руки уже не те, не по силам ему как следует струпу натянуть. А ежели надо, то и новую скрутить. Так что самый резон двинуться им вдвоем, вон и носилки крытые к дверям поднесли. Однако хитер Иофф, от самого порога цепу себе набивает — ноги‑то у пего хоть и сухие, да ходкие: и на Успенную Гору еще запросто подымается. А тут — носилки. В Жженовку‑то все вниз, да по гладкой дороге. Но не может старый хрыч без форсу…

Но тут Махида сглотнула и замерла: Шелуда вывел Мади, закутанную так, что только глаза виднелись; пихнул в носилки, покрывашку рогожную спустил. Задрал голову и, широко осклабясь, помахал Иоффу — все, мол, будет в порядке! И тот в ответ пополоскал в воздухе бороденкой — надеюсь, мол, надеюсь…

Телесы вскочили на ноги, караванная вереница двинулась к становым воротам. Махида, не помня себя от изумления и растерянности, перебегала от одного угла к другому, трясла головой; как же так, как же это?.. К воротам подошла еще кучка людей и с десяток горбаней, навьюченных скарбом Ручьевого. Понятно, в каждом стане гостевальная хоромина всего одна, а тут сколько прибудет! В чужих домах располагаться придется, а то и шатры ставить — значит, надо выслать вперед себя и кухонную утварь, и перинное барахлишко. За стеной, по направлению к низовой дороге, виднелся еще отряд — купецкие менялы, решившие не упустить случая. Это был нескончаемый поток, форменное переселение народа, прятаться в котором было просто не нужно, и Махида, даже не сознавая отчетливо, что и для чего она делает, зашлепала вместе с ручьевской челядью, не спуская, впрочем, глаз с мерно колыхавшихся впереди носилок.

Мади полулежала, вцепившись в плохо обструганные поручни. Рослые телесы несли ее играючи, но мерное покачивание носилок доводило ее до нестерпимой дурноты. Спину ломило еще с вечера, и она затаилась в своей комнатушке, где заранее были припасены и стопочка стираной мяконькой рванинки, и чан с водицей… Все было рассчитано и предусмотрено, кроме одного — вот этого приказа отправляться неведомо куда. Она и слыхом не слыхала о предстоящем Тридевятном Судбище и уж тем более о том, по какому поводу оно собирается. Ее втолкнули в неудобные носилки и оставили в духоте, полумраке и нарастающей жажде, единственное, что она успела, — это спрятать под подолом несколько тряпиц, но подумать о себе самой ей и в голову не пришло. И вот теперь носилки спускались куда‑то вниз по пологой дороге, рядом топотали телесы, негромко и неразличимо переговариваясь, и страшнее предстоящих мук была неизвестность.

Махиде повезло: ей удалось пристроиться к нешибко груженному горбаню и уцепиться за одну из сумок, которыми был обвешан его горб. Так идти было легче, и погонщики, знавшие стражеву девку в лицо, ее не гнали — жалко, что ли. За почти черными деревьями, которыми по здешнему обычаю была обсажена дорога, уже виднелись бурые, в молочных разводах, степы Жженовки. Приветливая горушка и мелкий, серебристо бормочущий ручеек навели на мысль о водопое; в становище ведь неизвестно где притулишься, а за воду еще и деньгу спросить могут, жженовцы — они таковские. Горбаней подвели к воде, а Махида, ища тенечка, обошла горушку и присела на лиловый пушистый мох. Жженовка была видна и отсюда, и даже можно было различить, кого сторожевые воины впустят в ворота, а кого завернут ночевать в скотское околье. Носилки с Мадинькой неуклонно двигались вниз по глинистой корке дороги, но Махида не боялась, что упустит их. Вот сейчас посидит еще минуточку с закрытыми глазами и подымется.

Но подняться не получилось. Боль хватанула, точно толстой плетью, поперек спины. И надо же — так немного осталось! Она повалилась навзничь, вжимаясь в землю, чтобы не увидали, но никому до нее не было дела, ее даже не окликнули — двинулись дальше, торопясь занять жилища получше; ей это было на руку, потому как не знала, удержит ли крик; но удержала, все пошло легко, недаром бают, что чем больше ходишь, тем легче опростаешься. Руки шарили по ворсистой моховине, пока не наткнулись на сухое корневище; уцепилась, поднатужилась — младенчик вылетел ластушкой, помогла могучая материнская натура. Да и отцовский нрав сразу выказался — заверещал переливчато, что птица лесная певчая. Она с трудом поднялась па локте, изогнулась, чтобы посмотреть на нежеланное свое дитятко. Хоть и ждала чего‑то подобного, а все же изумилась: на лиловом мху, суча ножонками, лежал ее первенец, черненький, как огарочек. Она собралась с силами, подползла к ручью и кое‑как обмыла его, вытерла мхом и завернула в половину своей накидки. И последнее, что она сделала перед тем, как уснуть самым сладким па свете сном, — она попыталась все‑таки углядеть носилки, которые должны были бы уже приближаться к становищу. Толпа по–прежнему стекала по глинистой дороге к воротам, чтобы там разделиться на два рукава: один проникал внутрь городских стен, другой рассеивался по околью. Но носилок уже видно не было. Она опоздала.

Впрочем, если бы она глянула чуть пораньше, она была бы удивлена сверх меры: носилки с юной рокотанщиковой женой не прошествовали в город, а свернули вправо, вдоль степы, где тянулись рядком скотские загоны. Мади за своей занавеской этого тоже не замечала, а и увидала бы, так ей уже было все без разницы. Дурнота серым комом давила на нее, боль от спины протягивалась уже по рукам и ногам, добираясь до кончиков пальцев; но хрупкое тело, обессиленное многодневной неподвижностью, па которую она сама себя обрекла по неведению, не спешило исполнить свое предназначение, и самое страшное было еще впереди.

Шелуда, семенивший рядом с носилками, отсчитывал загоны: один, два, три… это все открытые, с тягловыми самцами. Четвертым был небольшой крытый сарайчик, и Шелуда уверенно распахнул его дверь.

— Выходи, госпожа, — с нескрываемой издевкой произнес он, отбрасывая рогожную занавеску.

Мади не шелохнулась.

Он глянул на ее помертвелое личико, стиснутые серые кулачки, вздохнул и вытащил из носилок сведенное болью тело, точно куль с отрубями. Не так‑то уж было и тяжело. Внес в сарайчик, огляделся; положить было некуда, и он небрежно нагреб ногой в угол соломы и опустил на нее молодую женщину, не подстелив даже плаща. Еще раз оглядевшись, заметил какую‑то плошку — кликнул телеса, велел из скотской колоды принесть воды. Совершив сие благодеяние, он еще раз издевательски хмыкнул, вышел вон и заложил сарайчик крепкой жердиной. Цыкнул на телесов — мол, не видали ничего, а кто видал, тот ошейник заработал — и направился в становище, где ему был уже приготовлен ночлег в зажиточном купецком доме.

Ничего этого видеть Махида не могла, потому как спала, пригревшись на вечернем солнышке за своим пригорком, и не мог ее разбудить ни дорожный топот и бряканье стражева оружия, ни плеск ручейный, ни заливистое сопение младенца — носик‑то у него был папенькин, здоровый, с горбинкой. От сна ее вызволил безудержный чих — по лицу ползала пирль, щекотала нещадно и, похоже, намеренно. Махида глянула вниз и ужаснулась: солнце уже коснулось становой стены, и последний отряд давно миновал ручейный водопой. Нужно было поторапливаться; ежели подкоряжники на дорогу выползут, то им она, ясное дело, ни к чему, а вот зверю лесному новорожденный младенец — кусок лакомый. Она поднялась и, прижимая малыша к груди, чтобы не заверещал, не выдал, поковыляла кое‑как вниз по дороге — твердая ссохшаяся глина делала шаг легким, как до бремени. И надо же, к воротам успела до полной темноты. Проситься в стан не решилась — что там, на улице ночевать, что ли? Побрела вдоль открытых загонов. Сытые ухоженные горбани, на которых тут под колосья поля боронили, за последние дни застоялись — жителям не до полевых работ было, слишком много гостей ожидалось, а от каждого прибытку больше, чем от года работы. Махида знала, что скотина эта не злобная, но неуклюжая: младенчика ненароком и зашибить могут. Она прошла дальше — крытый сарай был задвинут жердиной, и она его миновала — мало ли какое добро внутри, еще на воровство посетуют. Но зато в следующем слышалось нежное помекиваиие малышни и чмоканье самочек, вылизывающих свое потомство. Махида, придерживая сына одной рукой, торопливо нарвала другой охапку свежей травы и скользнула внутрь.

Теплый вечерний свет проникал в узкие окошечки под самой крышей, и Махида сразу углядела свободное место у дальней стены, под яслями с сеном. Осторожно переступая через разлегшихся горбанюшек, она пробралась туда, кинула свежую траву той, что была ближе всего от стены, — чтобы задобрить, а сама принялась вить из сена что‑то вроде гнезда. Уложила в него сына, прилегла и загородила его своим телом. Все было хорошо, только вот есть нестерпимо хотелось.

Горбанюшка, точно угадав ее мысли, откинула изящную головку на длинной шерстистой шее и потерлась о спину женщины. Махида обернулась к ней, погладила мягкие рожки, короткую гривку, легко и часто дышащий бочок. Ляжку почесала. Горбанюшка откинула ногу, открывая тугое вымечко. Э, была не была — Махида прильнула к призывно торчащему соску, едва не захлебнулась брызнувшим молоком: кому‑то и скотину подоить сегодня было недосуг. Не переставая почесывать и поглаживать свою кормилицу, она напилась до отвала, радуясь — ну, теперь и сынуля молоком не обижен будет. Только как бы рожки потом не выросли. Счастливо засмеялась, подгребла его поближе к себе и уснула.

Пробуждение было не таким счастливым: от чужой‑то скотинки молочком долго не проживешь. Накормив сына, осторожно высунула нос из сарая — неподалеку уже расположились стражи, не тутошние, а, судя по щитам, лилояновские. Натягивали шатер, на костре уже что‑то пекли. Она подошла с непривычной для нее робостью, попросила подать на сиротство. Ей равнодушно швырнули пару обжигающе горячих лепешек и связочку сладких луковок, сплетенных за хвостики. Она кокетливо поклонилась, ожидая традиционного приглашения тут же и расплатиться, — ответ, одновременно уклончивый и вызывающий, уже вертелся у нее на кончике языка. Но стражи глянули на нее чуть ли не с сочувствием и отпустили без единого слова.

Махида отступила, радуясь тому, что предутренняя темень не позволяет разглядеть густую краску стыда, залившую не только лицо, а руки и грудь, и до самого пупка, а может, и ниже. До чего же, значит, она была страшна и неухожена, ежели простые стражи на нее не польстились!

А все подареньице Гарпогарово…

И было ей неведомо, что в этот самый предрассветный час сам виновник ее беды легким шагом подходил к воротам богатейшего и славнейшего становища Жженовка–Тугая–Мошна.

XII. Осиянный

Отыскав свой меч и легко избегая всех усердных, но не поднаторелых в лесном следопытстве м’сэймов, посланных на его поимку, он решил очень‑то в Зелогривье не спешить, поскольку на подступах к обжитому дому и следовало ожидать самой основательной засады. Пакости можно было предположить с три короба: убивать вроде бы не позволялось (хотя озверевший Наиверший и на такое мог решиться, чтобы убрать гипотетического конкурента), да и волочить связанное тело аж до Предвестной Долины было бы под силу только целому отряду, что неминуемо вызвало бы, по крайней мере, любопытство здешних властителей. Зато оставалось отравление такое, чтобы потерял память; или вырезание языка; можно было бы его на голову поставить и хребет переломить — тогда он не смог бы шевельнуть ни рукой, пи ногой, ни губами. Но еще жил бы. Примерно до вечера.

Потому отклонился он от прямого пути домой в сторону восхода и решил посетить становище, потянувшее его к себе прозванием, от которого так и тянуло облизнуться: Кипень Сливошная. И как всегда бывает, когда летишь куда‑то с семи глав, распустив губы, его ждало разочарование: хоть и лез он по бездорожью на четыре уступа вверх, минуя возможные засады, а поселеньице‑то оказалось с гулькин нос, скатывающееся вниз по песчаному склону, поросшему даже внутри становых стен склизкими грибками–маслятами. Стены тоже были нищенские, не покрытые окаменьем, — вбитые в землю розовые сосновые стволы, да еще и разной высоты. Почесал в затылке: заходить ли в это убожище или нет; но потянуло медвяным духом — ну хоть на что‑то здешние, кипенские, были способны.

Пойло оказалось неожиданно крепким, хотя и недодержанным — можно себе представить, каково оно будет, когда войдет в полную силу! Варили его по всему околью из суховатых лиловых палочек, коими были покрыты лесистые склоны. Харр, кинув мелкую монетку, которой хозяин медоварного шалаша обрадовался точно кладу бесценному, потягивал густую, плохо отцеженную жижу и слушал вполуха словоохотливого виночерпия, который на радостях от нежданного барыша старался задержать гостя подолее в надежде получить еще. Выходило, что сегодня в путь отправляться незачем — и подкоряжники озоруют, и постники эти из долины шмыгают, как никогда. Не убьют, но обчистить могут. А вот завтра двинутся вверх, к Жженовке Тугомошной, все три аманта, караван получится добрый, с ним и идти будет веселее.

О Жженовке Харр тоже не слыхал, потому поинтересовался; хозяин с горькой обидой на жизнь поведал, что в стародавние времена жженовцы их обмишурили: себе яйцо зверя–блёва доставали и им еще одно втридорога продали. И наказали белым цветом–кипенем кормить. А ящер‑то оказался лядащий, все морду от корма воротил. Потом кипенские прознали, что своего блёва соседи кормят поджаренными лепестками, вот он и жрет в три глотки и окаменья с него — хоть залейся.

— Ну так и вы жарьте, — лениво посоветовал Харр.

— Никак не можно! В двух станах соседних одному колеру не бывать! — твердо, как молитву, отчеканил медовар.

Харр только головой покрутил: ох и закоснелые вы на унылой своей Ала–Рани…

— Тогда один выход: по морде его… Сапогом желательно, чтоб ногу не отъел.

— Никак нельзя — зверь он обидчивый, сдохнет еще. А где мы по сему времени новое яйцо достанем — Хлябь Беспредельная до сих пор ведь водой залита.

— Да, тоска с вами.

Хотя от рассказа обиженного судьбой медовара ему стало даже весело: каждую байку и диковину он нанизывал на тугую струну своей памяти, чтобы потом все это разметнуть самоцветной россыпью перед Мадинькой, умницей неприступной…

— А что это у вас все три аманта враз задницы свои подняли?

— Так Тридевятное Судбище, — шепотом, точно тайну заповедную, сообщил хозяин шалаша. — Сейчас в Жженовку страх сколько народу стекается, я думал — и ты туда ж.

У Харра на спине мгновенно проросла колючая шерстка жгучего интереса:

— А на кой такой ляд судилище? Кого винят?

— Беспонятный ты какой‑то, али пьян уже в синюшный дым. На Тридевятном‑то о законах вековечных кумекают, а не про то, что кто‑то стибрил али по морде хряснул… Поспал бы ты до утрева, а?

Харр порылся в памяти: вроде бы он слышал, что в последний раз подобный синклит собирался несколько поколений тому назад. Видно, сейчас назрел серьезный повод.

— Уж не м’сэймы ли поперек горла амантам стали? — предположил он, доцеживая последние капли и сплевывая на земляной пол поденную труху.

— Может, и они, а скорее ихний бог. Опасуются его господари паши, как бы себе убыток не вышел.

Любо–дорого с простым человеком поговорить за чашей хмельной — коротко и ясно всю суть обрисует. Не больно цветисто, зато точно.

— А ты бы нового бога принял?

Обросший спутанными космами аж до самого переносья, медовар, больше похожий на чудище лесное, чем на человека, кинул в рот сушеный грибок и задумчиво его пожевал.

— Отчего же нет, ежели бог будет добрым? От моего‑то проку, что от дрозда — молока… — Харр даже не стал спрашивать, каков сейчас у него персональный божок, — и так было очевидно. — Одно только мне не по праву: чует мое сердце, что между мной и богом новоявленным обязательно эти вот самые м’сэймы вопрутся. А на кой это мне…

Вопрос вместе с грибочком застрял у пего во рту, и он повалился навзничь. Заботливая пирлюшка слетела с Харрова плеча, где она безропотно дожидалась конца попойки, и поползла по сизому, точно спелая смоква, носу гостеприимного хозяина. Он и не поморщился.

— Ага, понял, — пробормотал Харр и, с трудом подобравшись к распростертому, словно выкорчеванный пень, телу, перевернул его мордой вниз, чтобы не подавился или в случае чего не захлебнулся. Потом на карачках добрался до выхода, высунул голову на свежий воздух да так и рухнул, блаженно улыбаясь.

Проснулся он оттого, что его подмял под себя медведь. Харр изогнулся, стряхивая с себя похрюкивающую тушу, и потянулся за мечом, с трудом раздирая пьяные свои зенки. Вовремя очухался: и не медведь это был, а хозяин дома, пытавшийся перебраться через него наружу, к белой прохладной бадейке, кем‑то заботливо оставленной супротив порога.

Харр притянул бадейку к себе, расплескивая легкую мутноватую влагу. Глотнул — это оказалась свежая сыворотка, мигом его отрезвившая и прогнавшая изо рта поганый вкус, медвяный и мерзкий одновременно. Отпив с треть, протянул посудину медовару — тот ее опорожнил, не отрываясь.

— Однако обоспались, — деловито заметил тот. — Пошли‑ка, а то караван без тебя отчалит.

И, поднявшись, зашагал по тропе, заменявшей здесь улицу, так твердо, словно и не валялся всю ночь, вдрабадан косой. Харр поспешал за ним, чувствуя, что пустой желудок прямо‑таки изнывает от голода. Тропа вывела на дорогу, вдоль которой сидели на корточках исхудалые телесы, кто с поклажей, кто при носилках. Стражи, видом ненамного сытее, топтались тут же, уныло разглядывая свои разбитые, все в узлах, ременные сандалии — выдержат ли ухабистый путь?

— Гость мой, — сурово проговорил медовар, подводя к ним Харра. — Засыльник купецкий с той стороны Долины. С вами пойдет. Накормите.

И, не попрощавшись, зашагал прочь, голодный не менее Харра.

— Эй? — окликнул его менестрель.

Медовар обернулся, и Харр бросил ему монету — самую крупную, какая еще оставалась в отощавшем его кошеле.

Поставщика сладкого зелья, видно, хорошо знали, и не с худшей стороны — Харру сразу сунули лепешку с творогом. И то хлеб. Тем временем показались аманты, волосом обросшие по общей моде, но одетые чуть ли не в ветошь. Зато со щитами сливочно–белыми. В носилки не забрались — то ли телесов своих тонконогих поберечь решили, то ли противно было маяться неминучей качкой. Зашагали вверх по дороге, обходя рытвины, тесной кучкой — нищета, видать, сближает, тут не до дрязгов. Тронулись и остальные. Харр, пусть не наевшийся досыта, но в изумительном расположении духа, тут же отдался счастливой своей привычке — делиться радужным настроением со всеми окружающими, а для того принялся травить рождавшуюся тут же байку, складывающуюся из осколочков всего виденного, услышанного и запавшего в память. Здешние сказки по убогости да скудоумию аларанского люда были сплошь на один лад: телес (на худой конец — простой странник) бился об заклад с амантом или богатым менялой; на кои ставилась свобода или богатство. Хитростью и обманом, порой не без примеси подлости, заклад выигрывался. Неизменно.

Следуя устоявшемуся канону, менестрель, придерживая шаг, чтобы попадать в ногу со спутниками, поведал о телесе, побившемся об заклад со своим хозяином, что достанет яйцо зверя болотного. Хозяин дал ему досок на плот, и телес пересек Среброструйное (экспромт!) озеро. Но вместо ящеров болотных увидал в воде девку красы неписаной и, естественно, на плот ее втащил. А у девки — рыбий хвост заместо ног! Что тут делать? Привез телес ее к своему становищу, прутьями обмотал, глиной обмазал — громадное яйцо получилось. Хозяина вызвал — прими заклад! Раскурочил тот глину, а оттуда вместо морды поганой сладкий лик улыбается. Ну, хозяин и нарек ее женой своей. Телесу на радостях волю дал. А из яйца супругу молодую вытащил — она его хвостом как шмякнет! Хозяин телеса на суд, обманул, мол. А телес от вины отрекается: ты, мол, яйцо взял? Взял. В нем зверя лютого болотного получил? Получил. Так какой с меня спрос?

— Не прав твой раб, — сурово заметил захудалый кипенский меняла, шагавший в общей толпе. — Обещал зверя, а добыл жену…

— Плохо ты слушал! У нее ж вместо двух ног один хвост. Как же ее муж пользовать будет? А жена неублаженная — это почище лютого зверя…

Харр уже знал, что здешним много не надо — хохотали так, что с дороги скатывались. Пара особо холуйствующих потрюхала вперед — пересказать господарям. И те искренне повеселились, не чинясь. Харр затравил новую байку, опасаясь только, чтобы общее веселье не утишило темп передвижения — в Жженовку ему хотелось прибыть до начала так притягивавшего его мероприятия. Но рассказчика успокоили: ежели не присаживаться, то там, мол, будем чуть за полночь. Аманты услыхали, идея пришлась по вкусу — отдали приказ присаживаться и вечерять. Им‑то спешить было ни к чему.

Нахлебником во второй раз оказываться не хотелось, и Харр, приблизив губы к левому плечу, тихонько шепнул своей голубенькой спутнице: “А ну‑ка, подними да погони на меня какого‑нибудь порося лесного!” И пошел по лесистому склону вроде как по нужде.

Пирлюха дело свое знала — и тетивы бы не натянуть, а на Харра уже мчался с истошным визгом годовалый, полосатый еще кабанчик. Визгун принят был на меч аккуратнейшим образом и спустя малое время скрепил своими подрумяненными на костре ребрышками окончательный, хотя и не писаный договор о дружбе и взаимопомощи. Над костром роилась беззвучная мошкара, в придорожном молодняке похрустывал сушняк под лапками любопытных круглоухих зверьков, чьи мордочки порой высовывались из‑под веток; аманты восседали на носилках, опущенных на землю, а прочие валялись прямо на сухом мху, развесив уши, прозрачные от грибного рациона. Жизнь была не просто хороша — она была прекрасна необратимо, потому что даже на этой убогой земле Ала–Рани, оказывается, можно было жить вольготно и весело, как па родимой Тихри. И так теперь будет всегда…

Вот только надо будет к Мадиньке–умиице завернуть, байками–россказнями о своем хождении потешить да насчет сладости жизни на путь правильный наставить — а там ищи ветра в поле! О Махидушке ему как‑то и не вспомнилось…

Между тем поднялись, аманты с факельниками вперед ушли, а Харр как бы невзначай бросил спутникам:

— Однако охрип я малость, вас забавляя. Может, теперь вы меня потешите? Я ж даже толком не знаю, куда вы на ночь глядючи поперлись и какая вам будет с того прибыль…

Тут ему все обстоятельно и поведали. Идут аманты на Судбище, а еще — на чужих харчах погостевать, на жженовских перинах понежиться. Само сборище не в стенах становых ожидается, а есть на то заповедный луг, много десятков лет оберегаемый. Токмо господарям по нему ходить дозволено, а чтоб чужак не проник, обсажен он вокруг красной стрекишницей смертожальной, кто ступит — помрет к вечеру. Ход на луг один, плитами окаменными вымощен, столбами подперными обставлен, сверху кровлей камышовой прикрыт. А по краю луга посажены деревья невиданные, потому как все деревья на Многоступенье вроде бесполые, а эти — бабы: грудастые да задастые (хм, надо будет обязательно взглянуть!). Судить–рядить, похоже, не один день будут, не легкое это дело — нового бога принимать. Простой люд (это уже шепотом) вроде бы и рад, да амантам боязно.

— А что, разве новый этот бог уже явил себя?

— Не, об том не слыхать.

Харру подумалось, что ежели что новенькое и объявится, то вот эти будут знать в первую очередь. Ишь как складно обо всем доложили, смешно даже — и что господари о советах своих тайны держат! Все равно слухами земля полнится.

— А… каков он будет? — впрочем, напрасно спросил: о том даже Наиверший догадаться не мог.

— Ну это ж понятно: птицей он предстанет невиданной, человеческим языком говорящей.

Харр даже опешил от такого решительного ответа.

— Почему же птицей, а не смерчем, не облаком, не рыбой и не в скотском обличье?

— А потому что принесет его черный козерг с белыми копытами и рогами. А кто на козероге удержится? Хребтина‑то острая, не сядешь. Токмо птице то доступно, и то ежели когтями вцепится. Или на голове, промеж рогов…

И тут Харра точно ледяной водой обдало: он вдруг ясно понял, о КАКОЙ птице говорил его спутник. Он слыхал о них на зеленом Джаспере — злобные могущественные крыланы, укрывающие голову своими перьями и через то внушающие человеку свою волю. Рука сама дернулась к эфесу меча.

— …а птицы говорящие встречаются, вон у аманта–Сумерешника кур длиннохвостый в клетке сидит, чуть что не по–евоному — орет дурным голосом: стр–р-ража! Стр–р-ража!..

— Распотешил ты меня, — оборвал его Харр. — Спасибо. Помолчи теперь.

Ему в голову не пришло задуматься, откуда на этой затерянной земельке может появиться настоящий крэг; не отдавал он себе отчета и в том, какая сила бросила его руку к мечу, хотя как будто и провались вся эта Ала–Рани к свиньям собачьим — будет ему ни жарко ни холодно; знал он только, что биться ему супротив этого бога не на жизнь, а на смерть, а потому лучше всего подстеречь тот миг, когда он, гад, вылупится.

И уж не из того ли яйца, что у Иддса припасено?..

Гадай не гадай, а теперь ему надлежало проникнуть на тайное Судбище, хоть кровь из носу.

Они подошли к воротам, когда край неба на востоке зазеленел — тоненько, аж кислинка во рту засвербела. Подбежали жженовские стражи, спросили, какую снедь–питье аманты определяют на луг нести. Отделили кувшины, мешки с чем‑то мягким.

— А ну‑ка, сослужу я вам последнюю службу, — безапелляционно заявил Харр, подхватывая самый тяжелый из кувшинов.

Ему, блюдя неписаный договор, не перечили. Он накинул край плаща на голову, чтобы не слишком бросаться в глаза своей явной нездешностыо, и, оставляя позади своих спутников, плавным ходом бегуна–скорохода помчался туда, где вдоль стены мельтешили всякие служилые люди с поднятыми над головой факелами. И не ошибся: тут и начинался знаменитый проход на судбищенский луг. На плитах, с двух сторон огражденных неуклюжими подпорными столбами, широченными внизу и стесанными к верхушке, и вовсе давились; каждый старался держаться поближе к середке, чтобы, не ровен час, не столкнули с плит на острозубчатую гибельную траву, кроваво щетинившуюся по обе стороны от крытого перехода. В самом конце его трясущиеся от страха телесы передавали стражникам свою ношу — блюда, подушки, бурдюки; те осторожненько, едва ли не на цыпочках выносили утварь и яства на луг, скудно освещенный всего парой факелов, и раскладывали под деревьями.

Все это он охватил одним мгновенным взглядом, исполненный той кипучей, удачливой злости, которая будоражит ум и рождает безошибочные решения. Он сейчас ненавидел этот убогий, брехливый и туповатый мирок за ту легкость, с которой он готов был принять нового самовластного идола, и в то же время наперед знал, что не даст этому свершиться.

Он добрался до самого конца прохода, спустил кувшин с плеча на плиту и гаркнул:

— Вино дивное, заговоренное на многолетие и в бою неуязвимость, дар от амантов курдыбурдыпупердейских!

Поклонился и, разворачиваясь, умело оттопыренными ножнами жахнул по кувшину. В общей толчее еще не разглядели, что случилось, но в ночное небо поплыл несказанный дух медвяного нектара.

— Разиня безрукий! — завопил Харр, пиная ближайшего (и ни в чем не повинного) телеса. — Воды! Замывайте плиты!

Какое там — воды! Телесы, как один, бросились наутек, а навстречу мчалась пронырливая стража, ясное дело, не смуту унимать, а подставить горсти под тягучую струйку, еще сочащуюся из кувшина. Двое, припав к земле, лакали по–собачьи из черной лужи, попыхивающей отсветами факелов.

Харр отступил на два шага, огляделся — спины. Прыгнул на алую погибельную траву, надеясь на спасительные свои сапоги, и спрятался за последний в ряду столб. На лугу не осталось даже факельщиков. Он перебежал к ближайшему дереву, потом ко второму, к третьему… Вот и дух можно перевести.

И только тут, подняв голову к рассветному небу, понял, что за чудовища окружают судбищенский луг. Честно говоря, такой несуразности он и в пьяном кошмаре вообразить не мог. Неохватные стволы, невообразимо корявые, казалось, были сложены из разновеликих бочек, поставленных друг на дружку не прямо, а как попало, так что из одной порой вырастали три, а какая‑то свешивалась, готовая чудовищной каплей шлепнуться на землю; иногда ствол точно обхватывало перетяжкой, и он истончался до размеров человечьего тулова, чтобы потом снова раскинуться дикими наростами и лишайными пузырями. Ветви, под стать стволам, узловатые и баснословно мощные, судя по раскидистости, тоже росли откуда попало и переплетались с соседними, так что казалось, будто великаны–нелюди окружили заповедный луг, положив могучие руки друг другу на плечи.

Харр присел на корень, привалившись спиной к стволу; ему было ясно, что вверх он заберется в одно мгновение, а сюда, где в каком‑то шаге от корней уже начиналась полоса багровых зарослей, не сунется никто. Как он и ожидал, суета мало–помалу утихала. Шаги па лугу шуршать перестали, видно, все ложа были расстелены, еда–питье изготовлены. Харр осторожно выглянул: так и есть. И проход весь пуст, только на дальнем конце сидят рядком стражи, сюда спиной, и не иначе как уминают то, что удалось под шумок с господских блюд стянуть. Рассветало уже в полную ярь, так что самое время было позаботиться и о себе.

Это было привычно: раздобыл кусок — и па дерево, ночевать. Сейчас дело оборачивалось не просто сытью — перед ним были лучшие яства и напитки всего Многоступенья. Бурдючок пришлось взять наугад, а вот в дорожную суму, видавшую порой только сухую лепешку да вынутое из гнезда яичко, пошло только самое лакомое. Впрочем, злость не прошла даже здесь: ишь гора какая наготовлена, а надолго ли запасешься?.. С той досадой и полез на дерево, самое высокое и раскоряжистое. Кора была вся в глубоких узких дуплах, точно дерево дышало этими дырами как ноздрями. Харр опасался одного: как бы не сунуть руку в гнездо диких пчел. Но ничего, обошлось. Он лез все выше и выше, выбирая развилку поудобнее и одновременно ощущая то мальчишеское самодостаточное наслаждение, которое возникает, когда ладно и споро забираешься на самое высокое в округе дерево. Наконец долез до верхушки, которая разваливалась на пять одинаково здоровенных ветвей, образуя в середке что‑то вроде гнезда. Да, вот и скорлупки старых яиц — здоровенная, видно, тут птичка когда‑то обитала. Харр выкинул всю труху, не на луг, естественно, на красную алчную стрекишу. Расстелил плащ. По рассказам всезнающих кипенских друзей, начаться Тридевятное Судбище должно было сегодня, в день, когда свет и тьма поделили сутки на равные доли, и точно в час, одинаково отстоящий от восхода и от заката. Стало быть, можно и подремать.

Он развязал бурдючок, и прежняя злость всколыхнулась при воспоминании о так бесславно окончившем свой хмельной век вересковом меде. Довольствуйся теперь всякой бурдой… Он отхлебнул из бурдючка — в голову ударил радужный ослепительный вихрь. Ух ты, мать твою строфионью… Но вместо восторга снова вскипела злость: уж ежели вы тут так навострились зелье божественное варить, то что же остальную‑то жизнь не обустроили?

Так, с неизбывной желчью в душе и перепелиным крылышком в зубах, и захрапел. Впрочем, на земле того слышно не было.

Махида проснулась, улыбаясь в полудреме и безотчетно радуясь легкости обновленного тела. Напилась, как ночью, молока с остатней лепешкой; положив младенца в уголку, слетала к водопойной бадье — умыться да пеленку застирать. Из накидки всего‑то две и вышло, беречь надо. Покормила неназванного еще сына, вздохнула: был бы Гарпогар мужем примерным, ни за что не рассталась бы… А так надо идти в город, Мадиньку разыскивать. В соседнем сарайчике тоже кто‑то дышал тяжко, порой даже мучительно постанывая — видно, какая‑то горбанюшка ноги сбила, теперь мается. Она завернула младенца в сухую половину накидки, мокрую приладила на поясе — на ходу высохнет. Выбралась наружу, заботливо притворив дверь, и пошла в стан вдоль солдатских шатров, выросших за ночь точно грибы, с непривычки пристраивая сына то в одну, то в другую руку.

Дом, где остановился рокотанщик, ей указали сразу. Но, поговорив с телесами, она пришла в недоумение: никакой женщины при молодом господине не видали. А уж тем более брюхатой. Сам же рокотанщик ушел с утра, не иначе как возле судбищенского луга караул песет с запасными струнами. Махида слетала туда — нету. Догадалась спросить, где тут повивальные бабки обретаются. Две их было на все становище, но пи к одной из них никаких носилок этой ночью не прибывало.

Оставалось надеяться только на случайную встречу с Шелудой — уж если он привез сюда Мадиньку, то должен же хоть раз навестить! Присела в ожидании напротив рокотанщикова пристанища, но подошли стражи, прогнали: в праздничном стане побирухе делать нечего. А тут еще пирлюха назойливая привязалась, кружит возле уха, досаду множит. А есть все больше и больше хочется, видно, здоровущий постреленок, много молока высосал — нутро замены просит. Тут, как на грех, пряничник попался с целым подносом выпечной мелочи на голове. Махида жадно шмыгнула носом, и пирлюшка, словно поняв ее завистливый взгляд, метнулась к выбеленному мукой толстяку и золотой искрой шибанула его прямо в глаз.

Тот взвыл, растянулся — румяные колобки запрыгали по дороге. Махида проворно уловила парочку и сунула под рубаху, усмехнулась своей кормилице — и где это только ты, заботливая, была раньше? Жизни бы мне горемычной с тобой не видать!

Однако дело уже клонилось к вечеру, народ здешний и пришлый толкался на улицах, передавая друг другу новости, коих знать никто и не мог — врали, естественно. Махида, сопровождаемая золотым мотыльком, устало бродила по Жженовке. Тревога за подругу росла с каждым часом, и ее уже не веселили проделки летучей своей опекунши. А та и к источнику чистому ее привела, и от стражей–злыдней, что за углом притаились, упредила, и каким‑то чудом накидала в подол со свесившихся из чужого сада ветвей дивных ягод… Разве что младенца не кормила.

— Ты б меня лучше к Мадиньке свела, — пожаловалась Махида, утирая со щек лиловый сок.

И пирлюшка вроде послушалась — полетела вперед, да вон из становища, и мимо загонов открытых…

Нет, непонятлива была золотая летунья. Ее просили к Мадиньке, а она вела прямехонько к обжитому Махидою сарайчику. Тут бы рукой махнуть да обратно повернуть, но…

От водопойной колоды, по–утиному переваливаясь, шел к сараям коротышка в белом, и в быстро наступающих сумерках Махиде померещился давешний хозяин рассыпанных колобков. Можно, конечно, было побежать и на его глазах юркнуть в свой сарайчик, но за всем происходящим наблюдал еще один человек — высокая женщина в чем‑то пестром, с перьями на голове. Кажется, они с пряничником о чем‑то договаривались, и теперь он торопливо зашлепал вперед, а она напряженно глядела ему в спину. При таком раскладе Махида предпочла нишу между открытым загоном и запертым сараем, благо там с крыши свешивался до земли, как занавеска, пышный вьюнок. Авось не заметят.

Но коротышка до нее не дошел — остановился в каких‑то трех шагах от нее и принялся сопеть, отодвигая жердину. Махида не удержалась, высунула нос — и едва не ахнула: это был Шелуда.

Он по–хозяйски ввалился в сарайчик, и было слышно, как он негромко окликнул кого‑то: “Эй! Эй, ты…” Ответа не было. Махида прижала ухо к тоненьким досочкам — Шелуда с чем‑то возился, и довольно долго. Женщина у водопоя терпеливо ждала. Наконец дверь скрипнула, и молодой рокотанщик вышел, держа в руке какой‑то сверток — гадливо, словно боялся запачкаться. Из свертка не доносилось ни звука, но Махида поняла: ребеночек. Только неужели — мертвенький?

Шелуда подошел к водопойной бадье, протянул сверток женщине. Та ловкими движениями размотала тряпку, и Махида вздохнула с облегчением: послышался жалобный писк. Женщина положила крошечное тельце на сгиб локтя и, наклонившись к воде, принялась сноровисто его обмывать. Но Махида радовалась бы значительно меньше, если бы знала, что баба в перьях — это проходимка Кикуйя, скупавшая младенцев, чтобы затем перепродать их — тайно, разумеется — на жертву или на какой колдовской обряд. Охотники всегда находились.

Но Махида, никогда не бывавшая в Жженовке Тугомошной, этого не знала, знать не могла и только глядела, как завороженная, на крошечное тельце цвета тусклой бронзы, из которой ковали мечи для жженовских стражей.

Из оцепенения ее вывела пирль — призывно зажужжала над ухом, ринулась вперед и влетела в оставленную приоткрытой дверь. Да, пора, пока эти двое у бадьи брязгаются, а то неизвестно, что будет потом… Махида вскочила, юркнула в сарайчик — здесь было уже темно, пахло сеном и кровью, и только несколько пирлей — зеленоватые, лютиковые, серебристо–незабудковые — плавно кружили под низким потолком, наводняя узкую клеть переплетающимися призрачными тенями. Она не сразу разглядела Мади, лежащую на соломе в углу. Та была в беспамятстве, но правая рука ее бессильно шарила по соломе, и Махида, сдернув с сына пеленку, чтобы не опознали его по пестрой ее накидке, положила теплое шелковистое тельце на эту руку. Мадинька, не открывая глаз, судорожно прижала младенца к себе, и он, требовательно вякнув, безошибочно присосался к ее груди.

Махида отступила; это оказалось так просто — подкинуть собственного детеныша, что она даже не успела его поцеловать. Выскочила наружу. Те, двое, еще судачили у водопоя. Она вдруг заволновалась: а вдруг Шелуда, застав подкидыша, попросту вышвырнет его вон? Ближе к водопою раскинулась купа каких‑то раскидистых кустов, и она, пользуясь быстро сгущавшейся темнотой, проворно, как блудливая кошка, кинулась к ним и затаилась, вслушиваясь. До нее донесся голос женщины, строгий и печальный: “Красы невиданной… жалко… слабенькая… не вытянет…” В ответ раздался точно змеиный шип. Но Кикуйя‑то хорошо расслышала злобное и отрывистое: “Закопаешь тогда поглубже, чтоб ни зверь, ни человек… Тебе довольно дадено. Что не так сделаешь — придушу струной!” Она поглядела в его влажные карие глаза, опушенные длинными загнутыми ресницами (совсем как у новорожденной горбанюшки!) и поняла: такой действительно придушит. Только не сам — наймет. “Не тревожься, господин мой щедрый, — прошептала она так же тихо. — Ты этой девочки никогда больше не увидишь. Ясновидица я, мое слово нерушимое…” И, старательно завернув младенца в теплую стеганочку, пошла прочь, дивясь непонятной нежности, затеплившейся в ее окостенелой лиходейской душе.

Махида, как ни вытягивала шею, ничего этого не могла разобрать, но, к непомерному своему изумлению, услышала совсем другие слова, прямо рядом с собой, в кустах — росли они на развалинах какой‑то хибары, в которой и затаился говоривший: “Ты, блёв, ежели что, блёв, пасть не разевай, я самолично, блёв, отбрехиваться буду…” В ответ зашептали сразу двое, слова неразборчиво переплетались. “Да не дрейфь ты, блёв, народу тута столько — кто заметит? Ты только, блёв, не ховайся, иди степенно, как я, блёв, вроде мы телесы пастушьи”, — наставлял сиплый, нагловатый басок. Ага, воргоги–подкоряжники, в стан наладились. Двое снова шелестели, дружно и трусовато. “На три части разрубим, блёв, в сумы покидаем — во сколько сыты будем!”

Махида только пожала плечами: подкоряжники навострились на теленка, а это дело ее не касалось. Из‑под веток, позолоченных последним солнечным лучом, глядела вслед неведомой ей женщине, как она полагала, повитухе. Убоялся, стало быть, Шелуда Мадинькиной немощи, отдал девочку на чужое кормление. И напрасно — она вон как младенчика‑то к груди притянула!

Засопела, утирая непрошенные слезы.

Между тем лесовики бесшумно выбрались из кустов, так ее и не заметив, и, цепко перебирая босыми ногами, направились прямо к сараям. Солнце блеснуло на лезвии громадного тесака в руках у самого сутулого из троих и погасло. И только тут до Махиды дошло, что нацеливаются‑то они прямехонько к тому хлеву, где была Мади, — заметалась, не зная, что делать: звать ли Шелуду — а проку ли с него, холуя откормленного? Она бросилась к стражниковым шатрам, заходясь истошным воплем:

— Ратуйте, люди добрые! Убивцы идут! Воры ночные!

На “убивцев” никто и усом не повел — их сюда нарядили своих амантов стеречь, а блюсти порядок в чужом стане не их печаль; что же касаемо “воров”, то отнять у вора краденое — дело разлюбезное, тут не менее десятка доблестных вояк сразу за мечи ухватились. Из сарайчика меж тем вылетела зеленая пирль и, сея изумрудные искры, со своей стороны бросилась наперерез подкоряжникам — но те и не почесались: не такое видали. Тот, что распоряжался, ухватил своих подельников за локти, чтобы бежать не вздумали (все равно догонят и уж наверняка забьют до смерти, а уж потом разбираться начнут); чуть ли не с достоинством развернулся, оборачиваясь к подбегающим рысью стражникам:

— Чем служить можем, воины славные?

— Сам‑то кому служишь, ворюга похитный?

— Зачем обижаешь, воин–слав? Пастуховы подручные мы, стало быть.

— А нож про что?

— Так мы горбаней того… блёв… холостим.

— Брешут! — не своим голосом взвыла Махида. — Сама слыхала!

— Чего ж вы на ночь‑то глядя причапали? Не видно ж ни зги в хлеву, заместо этого дела хвосты поотрубаете, — уже миролюбиво заметил допросчик, смекнувший, что поживой не пахнет.

— Не своей волей пришли — тварь эта летучая привела, — глазом не моргнув, продолжал отвираться смекалистый подкоряжник. — Ишь как светом‑то пыхает — вот и приманила нас за собой, блёв, и полетела, всю дорогу под ноги стелясь. Мы за нею шли, точно агни покорные. Разве грех?

— А вот это мы поглядим, куда это она вас поманила, — проговорил стражник, пинком распахивая двери сарая.

И обомлел: внутри, в темноте, сияло настоящее солнце.

Первыми пали на колени подкоряжники. Потом — стражи. Махида, бессмысленно тряся головой и руками, силилась что‑то объяснить, но ноги сами собой подвернулись — шлепнулась тоже в теплую дорожную пыль. Пока еще ни до кого не дошло, что светящийся шар, повисший в воздухе под самой крышей хлева, — это сбившиеся в плотное облачко сотни мерцающих пирлипелей; но вот глаза притерпелись к немеркнущему сиянию, и всем стал виден голенький малыш, чья глянцевитая нежная кожа отражала зеленовато–золотой свет, ничуть его самого не пугающий; и чуть поодаль — осунувшееся личико Мади, еще ничего не понимающей.

— Осиянный… — произнес кто‑то в коленопреклоненной толпе.

Слово было произнесено.

XIII. Так, да не так

Харр продрал глаза и увидел над собою ноги. Не человечьи, слава Незакатному, — птичьи. Но громадные. Кто‑то вроде синего журавля щелкал над ним длиннющим клювом, негодуя по поводу захвата чужого гнезда. Харр открыл было рот, чтобы шугануть птичку, но вовремя спохватился, вспомнив наконец, где он находится; мать моя строфиониха, да я ж половину Тридевятого Судбища проспал!

Журавль, оценив тщетность своих притязаний на облюбованный насест, перелетел на соседнее дерево и принялся вылавливать себе кого‑то на обед из густой перистой листвы. Мог бы крылья поберечь — по толстенным ветвям и человеку нетрудно было перейти от одного ствола до другого. Однако пора бы и вникнуть в суть происходящего.

Харр свесил голову и, отыскав удобный просвет в лиственной гуще, увидал следующее: рослый амант с горделивой осанкой, в коричневой хламиде, расшитой чем‑то поблескивающим, шел по кругу, наделяя возлежавших на подушках гостей какими‑то кольцами вроде браслетов. Но колец никто не надевал — клали перед собой, порой на блюда с угощением. Харр долго тер виски, вспоминая, как же зовут аманта, верховодившего в Жженовке. Гудящая с перепоя голова с трудом выдала прозвище: Сумерешник. По–видимому, это был он. Завершив обряд дарения, Сумерешник вышел на середину луга, где только сейчас Харр заметил два копья, воткнутых в землю; у одного древко было белым, у другого — темным, вероятно, покрытым здешним бурым окаменьем. Предводитель сборища воздел кверху руки и медленно обвел взором присутствующих, как бы вопрошая: кто еще?..

Раздался звучный удар по струнам хорошо настроенного рокотана. Сумерешник кивнул в сторону звука.

— У меня половина солдат поклоняются клинку, половина — оселку, — узнал Харр голос Иддса. — А ежели они все как один одному мечу или щиту молиться будут — какой же в том убыток?

Жалобно тенькнула струпа где‑то под самым Харром.

— Это ежели мечу! — задребезжал старческий тенорок. — А вдруг как велит им единый их бог от меча руки отринуть? Кто тебя от подкоряжников оборонит? Один биться будешь?

Глухо рыкнул басовый аккорд.

— Не бывать такому, чтобы все как един! — это подал голос кто‑то из огневищенских. — Одна в одну лишь трава растет.

— Держи карман! — проблеял кто‑то и вовсе трухлявый, если судить по голосу. — Вот все, к примеру, воруют…

Напевно и властно зазвучал огромный рокотан — это, конечно, жженовский, такого громадного ни на горбаня не навьючишь, ни в носилки не запихнешь. Тутошний.

— Не будем судить, каков будет неявленный покуда бог. Сие нам неизвестно. Вопрос в другом: упредить ли его, чтобы не было смуты, или ждать, чем он себя окажет? Но потом‑то ведь может быть поздно, государи мои. Решайте.

Этот говорил дело.

— Про м’сэймов не забудьте! — вставил кто‑то из межозерских. — Эта саранча хуже подкоряжных, все пожрет, а что не пожрет, то потравит!

— У тебя, что ль, потравили? И много?

Ну, начали собачиться. Это надолго. А солнышко уже давно за полдень перевалило. Закусить чем‑нибудь, пока от жары не попортилось, да на соседнее дерево прогуляться, малую нужду в какое‑нибудь дупло справить. А чудные все‑таки эти бабы–деревья: цветы и желтые, и красные, и лиловые, и махровые, и колокольчиком; листья тоже вразнобой — где перистые, где резные, а где точно нить паучья… А вот и ошибся! Это, оказывается, по дуплам да коряжинам вьюнки–паразиты угнездились, вот пестрота откуда. Тоже надо будет запомнить, Мадиньку дивить. А Судбище‑то хоть и раз в сто лет, а дело никудышное: друг дружку перекрикивают, уж и про рокотаны свои забыли…

Сумерешник снова поднял руки:

— Не угодно ли, государи гости мои, отдохнуть, ноги поразмять, головы водою ключевой охладить?

Общий звон рокотанов выразил единодушное согласие. Все поднялись, большая часть потянулась к тенистому крытому переходу. Вот только Харру пришлось остаться на месте, хотя длинная, чуть загибающаяся книзу ветвь уходила назад, к самому краю отравной алой травы, ограждающей судбищенский луг от присутствия любопытных ушей. Ежели пройти по этой ветви, потом немного проползти и спрыгнуть — как раз красную черту минуешь. Только вот обратно уже будет не вернуться. Да и опасно: солнышко еще высоко, хотя и подобралось к конькам сдвоенных остроконечных башенок, которыми Жженовка была украшена особенно обильно.

Харр перевернулся на спину и принялся от нечего делать гонять свою пирлюшку с пальца на палец. Злость па всю эту тягомотину была неизбывная, но уже поглуше, чем вчера. Это с яств жженовских. А делать ему, по–видимому, ничего и не придется: Сумерешник свою дугу гнет, это очевидно. Он их вздернет на дыбы супротив нового бога — не мытьем, так катаньем. Вон, сбегал куда‑то, возвращается довольный. Что‑то подстроил.

— Не угодно ли, государи, гости мои, судбище продолжить?

После внушительного удара по струнам поднялся тугой, как налившийся зрелостью стручок, лилояновец:

— Отцы дедов наших закон приняли. Нерушимый в веках. Ничего не менять. Веру сам себе выбирает каждый. Запретим бога — нарушим древний закон.

Сел.

— Ты сам сказал: древний закон. В стародавние времена ведь и м’сэймов не было, уважаемый! — это подал голос тоже жженовский, судя по коричневому плащу.

Сумеречник полуобернулся к проходу, поднял руку и огладил смоляные волосья на лице. Тотчас по окаменным плитам застучали жесткие подошвы: бежал стражник. Не ступая на траву, брякнулся оземь, протягивая вперед руку с маленькими кружалами. Сумеречник наклонился, принял донесение и легонько пнул гонца — ползи, мол, обратно. Подождал, пока тот удалится (умел же разыгрывать представление, скоморох аларанский, аж завидно!), потом обернулся к собранию и трагическим голосом возгласил:

— От лазутчика верного весть пришла… М’сэймы двинулись! Идут вверх по уступам.

Все повскакали с мест, в первую главу — кипенские: их‑то стаи ниже всех располагался. Харр прыснул в кулак: сказать бы им, с какой такой радости м’сэймы по окрестным склонам рыщут… Ну да ладно. Сумерешник это здорово придумал. А тот стоял, воздев руки, и терпеливо ждал, когда все взоры снова обратятся к нему — тем более что его дородная фигура загораживала проход. Наконец спокойствие восстановилось. Сумерешник вылез на середину:

— Перед лицом опасности великой, которая понуждает нас не медлить, должны мы принять закон нашего судбища. И поскольку просветленные умы ваши, государи, гости мои, были почти едины в мудром решении, я скажу за вас: да проклят будет неявленный бог единый, что грозит нам нарушением древних законов! Да будет он потравлен и изничтожен в зародыше своем нечестивом! А кто из амантов на сторону его переметнется — погибели обречен!!!

Рявкнули струны так, что зазвенели, обрываясь; вскочил Хряк:

— Обречен со всем семейством своим!

— С семейством так с семейством, — миролюбиво согласился Сумерешник. — А теперь, государи, гости мои, подтвердите решение сие возложением колец произволенных. Кто согласен со мной, пусть наденет кольцо на белое копье, ну а кто супротив — тот на жженое.

Голосом и небрежным движением руки он подчеркнул, что таковых, он надеется, не найдется.

Аманты потянулись на середину луга. Солнце скрылось за становой стеной, впору было факелы зажигать; но темный и светлый шесты были видны и в закатном полумраке. Можно и не дожидаться конца этого представления: и так все ясно. Хотя стоит глянуть из любопытства — а как Иддс‑то поступит? Вон он, прямо за Хряком ступает, подбородок вздернут, шагает как журавль. Терпи, Иддс, терпи. На темный?.. Нет. Опустил кольцо на белое древко. Хряк, отворачиваясь, плечом его зашиб, не без умысла, видать. Иддс пошатнулся, отступил. Умница. Терпи, так надо. Потом объясню.

— Сосчитаем кольца, государи, гости мои!

А что считать — на жженом два или три, остальные высоким столбиком — на белом.

— Сочтите, самые мудрые! Дорогу дайте старейшим, дорогу…

Решил до конца комедию ломать, лицедей жженовский! Да ведь и его понять можно: в другой раз на его жизни вряд ли так покрасоваться доведется. В нетерпеливой тишине щелкали кольца, доносилось бормотание: “Пятнадцать… нет, четырнадцать… сызнова придется…”

И тут в проходе послышался оружейный звон, вскрики, потом шлепки босых ног. В темноте уже и не видно — кто. Раздался раздраженный голос Сумерешника:

— Про м’сэймов нам ведомо. Удались, смерд!

И в ответ — жалкий, дрожащий голосок:

— Пришел он, пришел… Истинно говорю.

Харр понял первым, вскочил на ноги. Левая рука наполовину выдернула меч из ножей. Но понял и Сумерешник:

— Говори толком — где? В каком обличье?

— Здесь, здесь… Младенец, доселе невиданный: обликом вроде черный, а сутью своею сияющий, точно солнышко… Осиянный, стало быть.

— Лжу принес! — заревел Хряк и, выдернув из травы белое копье, пригвоздил незваного вестника к земле.

Рука медленно задвигала меч в ножны, а Харр все глотал воздух пересохшим ртом. Нет. Не лжа. Черный младенец… Но почему — здесь? Почему, почему. Сейчас не думать надо!

Он раскинул руки в стороны и пошел по толстой ветви. Веди, пирлюшка, свети под ноги, милая! Только бы не оступиться, не загреметь раньше времени вниз, в стрекишу погибельную! Но пофартило, добрался до конца. Спрыгнул, руками травы не коснувшись. Веди, крылатушка! Сзади галдели, разбираясь, что да куда, а он мчался за летучей своей звездой вдоль степ, сейчас совершенно черных, и мимо ворот, в которые вливалась нижняя дорога, и дальше, к странной толпе — дети малые там собрались, что ли? Но подбежал поближе, понял: стояли на коленях. Десятка два, а то и более. И глядели молча, как завороженные, в распахнутые двери сарайчика, из которых мирно лился невесть откуда взявшийся солнечный свет. Харр, пипками отшвыривая попадавшихся на пути коленопреклоненных и совсем не думая о том, кого же он найдет там, добрался наконец до светозарного пристанища и нырнул внутрь, и на миг ослеп: сейчас пирли покрывали уже весь потолок и даже спускались гирляндами, цепляясь друг за дружку — точно роса луговая на солнце играла. Всех цветов… нет. Красного не было. Ни единой багровой, или лиловой, или розовой… Да о чем это он?..

Протер глаза и увидел Мади. Ну конечно же, Мади, только она одна, разумница, и могла учинить такое.

— Да ты что это, дурища, удумала? — он ринулся к пей и обхватил ее вместе с младенцем, не золотым, как было ему обещано, а коричневым, точно здешние стены. — Сейчас же стража набежит, от вас двоих только мокрое место останется!

Но по ее запрокинувшемуся, затуманенному личику он вдруг понял, что она даже не осознает происходящего, да и его, пожалуй, как следует разглядеть не может. Не она всему виной. Пирлюхи проклятые, говорил же им — скопом не собирайтесь, пока не велено! Слетелись, вишь, на младенчика тихрианского поглазеть — эка невидаль! Да он здесь таких… Тьфу, опять не об том!

Он перекинул бессильное, совсем легонькое тело через левое плечо, осторожно отняв малыша и кутая его в собственный плащ; выскочил вон, оглянулся: “Да погасните па–конец, безмозглые!” Свет медленно померк.

Харр закрутил головой, соображая, по какой дороге двинуться — вниз или наверх? Липкие пальцы ухватили его за запястье. Мать честная, Шелуда!

— Деньги возьми, — зашептал рокотанщиков приживальщик, тыча ему в бок чем‑то побрякивающим. — Я стражей вниз направлю, а ты беги вдоль водопоя, там дорога наверх. До развилки доберешься, выбирай тропу, что вправо, — к Двоеручью придешь. Стан брошенный, все дома пусты. Укроешься.

Мади слабо шевельнулась, и они оба услышали ее отчетливый шепот:

— Не верь ему…

Шелуда криво усмехнулся:

— Ишь, какая ненавистная у меня владычица дома… Только ты обязательно убереги ее, воин–слав, мне за подмогу знаешь сколько Иофф отвалит? Тебе и не спилось… Дай‑ка баклажку, воды тебе наберу, мамки, когда кормят, пьют в три глотки…

Харр поежился, когда Шелуда коснулся его, отцепляя флягу от пояса — у самого‑то обе руки были заняты. Ежели б не денежный резон, и сам бы этому холую не поверил. Шелуда сбегал к бадье проворно, вернулся, шикая по дороге на собравшихся. Сунул флягу Харру за пазуху:

— Поспешай, воин–слав…

— Сам знаю. Ты только этих‑то разгони.

И пошел куда было указано, двумя руками держа мать и младенца, точно двух детей. Пока‑то легко. А потом? Голубая пирлюшка светила еле–еле, по дорогу казала послушно. Сараи и хибары лепились вдоль плавно закруглявшейся стены, и пока никакой дороги видно не было. Пирль вдруг трепыхнулась, словно что‑то почуяв, и нырнула под дверь незапертого хлева. Погоню надо переждать, что ли? Привычка доверять серебристой своей проводнице толкнула его следом. Заскочил в дверь, притворил ее поплотнее, прислушался. Нет, тихо. Погоня топотала бы — будь здоров! Кто за наградой, а кто и так, потешиться. Но сейчас слышалось только ровное и сильное дыхание с пофыркиванием. Светляк разгорелся ярче, и Харр наконец разглядел крупного горбаня, задумчиво косящего на него лиловым глазом. Острые горбики не позволяли сесть па такую скотинку верхом — па горб надевали плетеную корзинку, к которой привешивали со всех сторон дорожные короба, грузили немного: легконогая, но слабосильная скотинка не смогла бы снести даже одного человека.

Взрослого.

Но Мадинька была легкой, как дитя малое. Он похлопал послушное животное по шее, потом ниже… И себе не поверил: горбань‑то был без горба! Только маленький выступ на самом крестце. Он усадил Мади на плоскую спину, своим поясом привязал ее к мощной высокой шее — горбань только покивал. Харр почесал ему мягкие рожки, пошарил за пазухой — нашел лепешку. Отдал скотинке половину. Взнуздать было нечем, но Харр знал; даже дубиной горбаня не заставишь перейти на рысь. Так, придерживая его за шелковистую белесую гриву, и вывел его па дорогу. И только тут увидал, что она круто забирает вверх, оставляя позади неприступные стены Жженовки.

Шли чуть не всю ночь, забираясь все правее и выше, пирль светила и изредка уносилась в придорожные кусты, шугануть какую‑нибудь лесную зверюгу. Слава Незакатному, ни крупного хищника, ни подкоряжника не встретилось. К рассвету дошли до развилки — влево вилась торная дорога, вправо — едва уловимая тропка, все, что осталось от широкого торгового пути, ведущего когда‑то в богатое златоглавое Двоеручье. После разграбления становища здесь бывали одни лишь пастухи да подкоряжники.

Рассвет наградил их блистательной чистотой весеннего неба и легким треугольником золотых ворот, восстающих как бы из кущи деревьев. Харр стегнул горбаня хворостиной: надо было любой ценой добраться до становища. Четвероногий сподручник зашагал проворнее, точно почуяв стойло; видно, слабые руки Мадиньки, обнимавшие его шею, нисколько ему не мешали. Червонное золото приближающихся с каждым шагом ворот становилось все ярче, но теперь исчезла их кажущаяся легкость — огромные наклонные столбы поддерживали массивный шар, и сквозь молодую листву уже было видно, что к этим воротам ведут ступени золотой, но уже более тусклой лестницы. Справа и слева от ворот раскинули свои светозарные крылья такие ломкие на вид стены, что у любого должно было возникнуть желание отъять от них себе кусочек. Недаром подкоряжники когда‑то намылились именно сюда, хотя и в те времена Жженовка Тугомошная была и сокровищами, и припасами богаче этого крытого златоблестищем стана. Но и стены, и сами ворота, и ступени лестницы были неуязвимы для цепких лап лесного люда; разграблены были только дома, чьи зияющие пустыми окнами остовы уже виднелись в треугольном проеме. Впрочем, что говорить о подкоряжниках, озверевших от голода, — жители окрестных становищ мало–помалу довершили разор, растащив все, что можно было содрать, отколупать, сиять с крыш и куполов. Недаром Зелогривье то тут, то там сверкало златоблестищем; да и Межозерье было грешно.

Харр дошел до нижней ступени и, придержав горбаня, переложил младенца с одной руки на другую. Тот разом проснулся и заорал так, что многозвучное эхо, отразившись от сверкающих стен, огласило всю округу. Мади разом встрепенулась, потянулась к малышу, но не пускал пояс, которым она была привязана. Харр сунул ей крикуна:

— Уйми‑ка ты его, а то он раньше времени па наш след наведет!

Она приложила его к груди, нисколько не смущаясь, и теперь неотрывно глядела на его темно–ореховую головку, поросшую реденькими, по–настоящему черными завитушками. А говорила — золотой будет…

— Ты не очень‑то рассиживайся, — резче, чем следовало бы, проговорил Харр — на самом деле это он себе не позволял размякнуть. — Нам еще до убежища добираться — ого–го!

Она удивленно поглядела па него, потом перевела взгляд на сверкающие ступени, невольно скользя по ним вверх все еще затуманенным нежностью взором… И вдруг глаза ее испуганно дрогнули.

— Я не хочу туда! — зашептала она. — Не хочу, не хочу… За что?..

Он непроизвольно наклонился и глянул так же, как она, вверх, вдоль ступеней, ожидая усмотреть причину, по которой она пришла в такой ужас. Не увидел ровным счетом ничего. Вот только наклонные столбы с шаром на верхушке… И вовсе это не столбы были, а изваянные из одного громадного утеса руки, скорбно сложившиеся в жесте отчаяния и прощания.

А может, мольбы…

— Да мы туда и не пойдем, милая, — успокаивающим тоном проговорил он. — Уж если нас где и будут искать, то именно там. Все перевернут. Уйдет на то дня три, не менее. А мы тем временем еще далее на рассвет подадимся да вверх, так и до Огневой Пади быстренько доберемся. Там в скалах надручейных столько нор пустых — видимо–невидимо. Хрен нас разыщут! Она поглядела на пего недоверчиво и все еще — как на чужого. Не узнавала она его, что ли? Вот Шелуду, так признала по одному голосу. В удивлении его не было ни тени ревности, как и в обращении “милая” — никакой сердечности. Перед ним была совсем не та Мади, умница–недотрога, которой он нес целый ворох диковинных и завлекательных рассказов о дальних землях и становищах; и не та Мади–глупышка, которая так старательно и настойчиво совращала его, кобеля длинноногого… Сейчас это просто была Та–которую–он–должен–спасти. И только.

— Слышь‑ка, — взыграло в нем врожденное любопытство, — а что это вы с Шелудой не поделили?

Она снова изумленно расширила глаза — да уж, нашел время расспрашивать! Но покорно ответила:

— Господин мой Иофф, когда выученика подбирал, особо оговаривал, чтобы не токмо ликом был пригож, но и голосом неизбывно нежен и па сторону неглядущ. Ему такого и сделали.

Вот оно что! Сделали. Теперь понятно, отчего этот жирненький скопчик глядел на Мади–красавицу, точно змей подколодный.

— Ладно, — сказал он, снова беря горбаня за гривку. — Сейчас вдоль стены двинемся, в обход двоерученского холма. Ежели на пещерку неприметную набредем — отдохнем малость.

— Попить бы…

Он достал из‑за пазухи нагревшуюся от его тела флягу, подал ей. Она пила бережливо, точно отсчитывая глоточки. Протянула ему наполовину опорожненную посудину.

— Ведь и ты притомился, господин мой!

Ну наконец‑то! И его заметила.

— Двинулись! — проворчал он, направляясь в обход становища. Теперь если круто взять вверх, а горбань потянет, свеженький еще, — то совсем скоро и до ручья доберутся.

Он в один глоток осушил остатнее. После двухдневной попойки, когда, окромя хмельного, ничего в рот не брал (да кажется, было что‑то кисленькое на опохмелочку), чистая вода показалась слаще меда. А может, это в Жжеиовке источник такой несравненный?..

Зря он про пьянь свою вспоминал. Захмелел по памяти или с усталости — повело вбок. Да и Мадинька на шее горбанюшки лежала, заснула тотчас же, бедолага. Только руки и бодрствовали — крепенько сына держали. Он разжал их, взял мальчонку, который еще и брыкаться попытался, ножонкой отпихиваться. И как это Мади его выносить сумела, такого шустрого!

А вот ему самому пошустрее бы быть… Сверху, с двоеручинских руин, донесся размеренный звон — видно, не все колокола сумели спереть! Половина баклажки жажды не утолила — пить хотелось все сильнее и сильнее… А вот и пещерка, благодать‑то какая. Может, каплет там что‑нибудь, бывает… И скотинку попоить… Прохладно‑то как… Мы только на минуточку, милая, погоня‑то другим путем идет…

Но в пещерке подгорной было сухо и знойно, и на удивление многолюдно — все галдели, перекрикивая друг дружку, да ведь по–другому на пирах и не бывает; только какой же это пир — без вина? Одна жратва на столах, и вся горелая. Да и как же иначе, у Аннихитры‑то Полуглавого всегда все не как у людей. Эй, может, кто под столом прячет? “Я те спрячу! — рявкнул бесноватый князь, пятипудовый селезень с мордой Хряка. — Да девку не упустите!” Но откуда на пиру девка? На пирах одни пирли порхают…

Он приходил в себя бесконечно долго и как‑то по частям. Первой проснулась мысль. Он осознал, что кругом темно, беззвучно, и он не чует ни рук, ни ног. И еще одно безошибочно определило его сознание: не обошлось тут без травы–утишья. И не тихрианской, а во сто крат более действенной. Умудрился‑таки Шелуда колдовского зелья во флягу подсыпать, добро еще — не яду!

А затем забрезжил и свет, точно солнце всходило, но не медленно, а одним махом, точно лебедь над озерной водой. На зеленоватой ясени какого‑то блеклого, разжиженного неба проступили очертания скалистых утесов, расположившихся широким кругом. Пока еще глаза не ворочались, глядели только прямо, и Харр догадался, что перед ним луг, но не давешний, судбищенский, а какой‑то незнакомый, горный. С разнотравьем весенним, должно быть, только ему пока этой муравушки не углядеть. Знать, предстоит на этом лугу какое‑то игрище, раз и его привязали стоймя, чтобы он поглядел. Но ведь не один же он, кто‑то еще должен на потеху эту собраться. И еще одно вдруг понял менестрель: сам он здесь — не к добру.

А вот и слух прорезался. Голоса прилетают издаля и как‑то толчками, как всплескивает вода под веслом, не разобрать пока ни единого слова, все хвосты одни: “…ащенная… ульственный… лятию…” Голос Харру не понравился — он определенно не сулил ничего хорошего.

Он сделал над собой невероятное усилие, заставляя свои глаза скоситься влево, на голос. Резанула острая боль, точно под веки набралось песку, но ничего, получилось, и он с изумляющей его четкостью разглядел закругляющуюся невысокую стенку, сложенную из одинаковых, старательно обтесанных камней, и за этим ограждением — застывших в неподвижности людей. Он узнал их сразу: аманты, но не все, что были в Жженовке, — старцев среди этих безмолвных зрителей не наблюдалось. Впрочем, нет, был один, и не кто иной, как Иофф собственной персоной. Ах да, Зелогривье ведь совсем рядышком, вот и привезли старца поглядеть на игрище, а может, и на ристалище. Но воззрились все почему‑то не на бранный луг, а на Харра, точно он был тут не невольным свидетелем, а главным действующим лицом.

Он перевел взгляд дальше и увидел Шелуду. Тот ухмылялся злобно и нескрываемо. И за Шелудой — еще одна фигура, знакомая до боли: Иддс. Единственный, кто не глядел па пего, а замер, точно окамененный, вперив взгляд в безоблачное небо.

И за всеми этими гостями именитыми — стражи с луками, добрые Иддсовы вояки, которых он сам учил ратному делу. И выучил. И Дяхон тут? Тут, естественно. Да не прячь глаза, старина, все путем. Ты ж подневольный…

А голос между тем стал долетать ровно, складываясь в прихотливые узоры речи, звучащей как по писаному. Сумеречник.

— …надлежит двойную казнь принять, прежде смерти своей увидав погибель лихолетца нечестивого, вступившего с пей в сговор супротив мужа, с ней обрученного, и богов, станы паши оберегающих, и законов вечных, непреложных, отцами наших дедов утвержденных; а с ним да будет предан умертвию и плод союза их крамольного…

Если бы Харр смог, он потряс бы головой, вытряхивая из ушей всю эту брехню. Да какой сговор? Невтерпеж было девке неухоженной, так это не ваше собачье дело, между прочим. Облили помоями бабоньку за глаза…

Он перевел взгляд вправо и увидел странный, что‑то напоминающий ком тряпья, висящий рядышком. Вгляделся. Солнышко доброе, безгрешное, что с человеком сделали! Это была Мади с руками, заведенными назад и, видно, крепко связанными, потому что под мышки у нее были продеты две выступающие из‑за спины жердины, на них она и висела, не доставая маленькими, обутыми в алые сандалики ногами до каменной приступки. Голова бессильно лежала на левом плече, но глаза, распахнувшиеся в пол–лица, вперились в Харра с какой‑то безумной ненасытностью. Не в силах выдержать этого взгляда, он глянул дальше — там загородка кончалась и шли уже дикие камни, островерхие, зазубренные. И что‑то мелькнуло… Взъерошенный хохол. Никак Завл?

Нет, Завка. Она поняла, что он заметил ее, вздрогнула и, наклонив голову, утерла нос о плечико. А потом руки ее привычно напряглись, и Харр увидел стрелу, нацеленную ему точно в лоб.

Вот только тут он до конца поверил, что ожидает его нечто страшное, такое, что лучше уж легкую смерть принять. Моргни он, приспусти ресницы — и сорвется стрела с тетивы. Но он глядел неотрывно — догадайся, девочка, подумай, что было бы мне любо в смертный час, а уж погибель свою я как‑нибудь и сам найду… И стрела отворотилась, безошибочно целя куда надо, и непривычно для здешнего мира свистнула, и тотчас раздался тонкий бабий взвизг — Шелуда со стрелой в глазу валился навзничь, а Иофф, тихохонько подвывая, вздымал бестелесные длани, чтобы вцепиться в отчаянии в белоснежные свои кудельки.

Жену оговорили, а он по холую воет. Ну народ…

И только тут наконец стало возвращаться к Харру осознание собственного его тела. Сначала — шея. Щекотало что‑то, аж звон зудящий слышался. Затем — руки. Ломило нещадно, так круто были они заведены назад и стянуты; да вон и концы блестящих жердин, что держат его под мышками. Ноги точно ватные, пятки крепко стоят, а носки сапог точно в воздухе… Ой!

По низу живота, а потом и по ляжкам потекло что‑то теплое. Никак обмочился со страха? Быть не может!

Он с усилием опустил глаза вниз, к груди, и увидел курчавую головенку. Мальца прикрутили к нему, сволота алараиская! Теперь ясно, что за потеху они себе устроили — сами за стенкою твердокаменной, а на него сейчас выпустят зверя разъяренного, вроде рогата, вином накачанного, как бывало в черные дни при дворе Полуглавого. Он напрягся что было мочи, чтобы крикнуть: дите‑то не губите, в чем оно‑то виновно! Но из онемевшей глотки не вырвалось даже хрипа, и голова бессильно свесилась, и он начал шарить глазами понизу, чтобы встретить свою погибель хотя бы взглядом.

Но там он не увидал ничего. Даже травы. Только что‑то леденящее, невидимое, как дыхание, подымающееся из угаданной только сейчас глубины. И звенело, звенело над ухом, словно для того, чтобы заглушить страшное слово, восстающее из памяти.

Прорва.

И тут он почувствовал, как скользкие жердины начинают тихонечко крутиться, уползая назад и освобождая его немощное тело от поддержки. З–з-з… з–з-з… Да отвяжись ты, нашла время! З–з-з… Бирюз–з-зовый… Бирюз–з-зовый… Он попытался напрячь мускулы, чтобы прижать к себе и удержать ускользающую опору, — тщетно. Тело клонилось вперед, и он уже видел уходящий в необозримую глубину ствол исполинского колодца. Солнце облизывало его края, не решаясь заглянуть дальше, где в затуманенной бесконечности не было не то что дна — вообще ничего!

…З–з-з… Бирюз–з-зовый…

Жизнь ускользала вместе с неверными опорами, и ему припомнились чьи‑то слова о том, что в последние мгновения перед смертным взором проходит весь пройденный от рождения путь. Кабы так! Не привиделась ему родная Тихри, где все люди как люди — ходили себе по дорогам или на худой конец — вдоль них; а вот его носило почему‑то поперек. И не замельтешили путаные тропки Многоступенья, по которым он, словно повинуясь чьей‑то чужой воле, кружил и петлял, только вот непонятно — зачем; да и выполнил ли он это неведомое ему самому предназначение? Во всяком случае, награда была невелика — видение Бирюзового Дола, голубая колокольчиковая марь, посланная не иначе как для того, чтобы заслонить самое страшное на этой земле — прорву ненасытную.

А она уже тянула его в себя своим мутным жерлом (бирюз–з-зовый… бирюз–з-зовый — надрывалась пирлипель, забравшаяся уже прямо на ухо), и в последний свой миг он внезапно понял, что то самое загадочное НИЧТО, которое он тщетно пытался вообразить, прыгая перед хохочущими дружинниками на небесной мураве Бирюзового Дола, — это вовсе не та черная непроницаемая стена, которую он, тихрианин до мозга костей, приравнивал к смертному рубежу, ибо смерть — это и есть НИЧТО; по сейчас, уже не чувствуя под своими ногами последней опоры, он осознал, что эта внезапно отворившаяся под ним сгустившаяся пустота — это и есть колдовское, магическое НИЧТО, уже летящее ему навстречу смертным ужасом бездонной пропасти.

Бирюз–з-зовый Дол… — как ни в чем не бывало продолжала петь беззаботная пирлюшка, запутавшаяся в его седых волосах. Или это звенели небесные колокольчики ниспосланного ему видения?

Бирюзовый Дол…

И не стало на неприветной земле Ала–Рани веселого менестреля Харра по–Харрады, так и не успевшего пропеть ни единой песни.

Content

Ольга Ларионова
ЧАКРА КЕНТАВРА

ЧАКРА КЕНТАВРА (ЭСКИЗ КОМПОЗИЦИИ № 413)

ДОЧЬ ДЖАСПЕРА Часть первая

I. Третий в игре — рок

II. Не все, что светлое, — свет, не все, что темное, — тьма

III. Берегись, алхимик!

IV. Союз с завещанием

V. Пристань звездных разлук

VI. Серьга кентавра

VII. Фа ноэ?

VIII. Храм и пропасть

IX. Миры для крэгов

X. Звездочка–Бо–Лбу

СЫНОВЬЯ ЧАКРЫ Часть вторая, которая уже начинается, хотя первая часть еще не закончилась

I. Если посмотреть с другой стороны

II. Сэниа–Юрг

III. Замок и подземелье

IV. Дворец и подземелье

V. Пока под защитой

VI. Когда мосты сожжены

VII. Альтернатива

VIII. Башня смерти

IX. Тайна крэгов

ДЕЛЛА–УЭЛЛА (СТРАНСТВИЕ КОРОЛЕВЫ)

I. Очарование сбывшейся мечты

II. Белая тень пестрой тени

III. Ущелье медового тумана

IV. Синица в небе

V. Лукавый завет

VI. Головоногие

VII. Город грядущей зимы

VIII. Травяной госпитальер

IX. Анделисова пустынь

X. Разбойник с дороги Оцмара

XI. Молвь–Стрела

XII. Оцмар Повапленный

XIII. Пятилучье

XIV. Жертвоприношение

XV. Кто?

XVI. Неоплаканные звери

XVII. Это и есть ад

XVIII. Земля равнины паладинов

XIX. Звезда из голубого золота

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ КРЭГА (СИМФОНИЯ ПОХОРОН — I)

ЛЮТЫЕ ОСТРОВА Часть первая

I. Менестрель Аннихитры Полуглавого

II. Заклятые горы

III. Игуана, остров изгнания

IV. Слуга и повелитель

V. Мразь болотная

VI. Фирюза

VII. Гарем по–тихриански

VIII. А были легкими победы

IX. Единожды распятый

X. Королевские сады

XI. Обретенная мумия

XII. Сорочья свадьба

ЛИХИЕ ВРЕМЕНА Часть вторая

I. Лихолетец

II. Сам себе рыцарь

III. Судьба любой земли

IV. Охота пуще неволи

V. Поле вспахано

VI. Явление солнечного стража

VII. Долг паладина

VIII. Не то лучник, не то ключник

IX. К истокам

X. Всем‑то неугодник

XI. Назад и выше

XII. Осиянный

XIII. Так, да не так