Геннадий Прашкевич

Шпион в Юрском периоде

От составителей

Известный сибирский писатель, переводчик и поэт Геннадий Мартович Прашкевич родился 16 мая 1941 года в селе Пировское Енисейского района Красноярского края. Писать начал уже в раннем возрасте, тогда же увлекся геологией и палеонтологией, результатом чего стала обширная переписка сибирского школьника с Иваном Антоновичем Ефремовым. В шестнадцатилетнем возрасте напечатал свой первый НФ–рассказ “Остров туманов”. Потом был Томский университет, диплом геолога, экспедиции в составе геологических партий на Урал, в Якутию, на Камчатку, работа в лаборатории вулканологии Сахалинского комплексного НИИ и, наконец, первая книжка — сахалинское издание переводов стихов корейского поэта Ким Цын Сона. С 1959 года писатель живет и работает в Новосибирске.

Прашкевич — автор нескольких десятков книг, среди которых сборники собственных стихов, переводы, исторические романы, остросюжетные детективы и, конечно же, фантастика, составляющая большую часть творчества автора. Вот лишь неполный список книжных изданий: “Люди огненного кольца” (1977), “Разворованное чудо” (1978), “Трое из тайги” (1984), “Уроки географии” (1987), “Война за погоду” (1988), “Апрель жизни” (1989), “Пять костров ромбом” (1989), “Фальшивый подвиг” (1990), “Кот на дереве” (1991), “Посвящения” (книга стихов, 1992), “Шпион против алхимиков” (1994), “Шкатулка рыцаря” (1996), “Человек из крематория” (1996), “Рыцарская наколка” (1996), “Спор с Дьяволом” (книга стихов, 1996), “Человек из морга” (1997), “Пес Господень” (1998), “Скелет в шкафу” (1998), “Противогазы для Саддама” (в соавторстве с А. Богданом, 1998), “Дева–Обида” (книга стихов, 1998), “По кличке Бык” (1988), “Бык в западне” (1988), “Секретный дьяк” (2001), “Человек Чубайса” и “Пятый сон Веры Павловны” (оба романа в соавторстве с А. Богданом, 2001), “Самые знаменитые ученые России. От Ломоносова до Сахарова” (2000), “Самые знаменитые поэты России” (2001), “Разворованное чудо” (2002), “Великий Краббен” (2002) и др.

В настоящем сборнике впервые полностью представлен остросюжетный фантастический цикл о приключениях промышленного шпиона — последняя часть популярной эпопеи еще нигде не публиковалась. Также вошли повести “Шкатулка рыцаря” и “Агент Алехин”. Предваряет сборник статья знаменитого в мире фантастики редактора “Уральского следопыта” Виталия Ивановича Бугрова, написанная в 1994 году. К сожалению, статья осталась незаконченной — Виталий Иванович умер, работая над ней. В конце книги читатель может ознакомиться с предисловием к так и не вышедшей книги Геннадия Мартовича, где его творчество анализирует классик отечественной НФ Георгий Иосифович Гуревич. Предисловие написано в 1991 году.

Среди друзей Геннадий Мартович Прашкевич хорошо известен как блестящий рассказчик. Его устные воспоминания всегда полны искрометного юмора, ярких зачаровывающих подробностей. Откликнувшись на многочисленные просьбы поклонников его устных рассказов, в последнее время писатель стал все чаще обращаться к мемуарной прозе. В настоящий сборник вошла повесть “Адское пламя”, рассказывающая о попытках издания в СССР антологии отечественной фантастики. В настоящий момент Прашкевич работает над целой книгой воспоминаний под названием “Малый бедекер по НФ”.

Книги Прашкевича переведены на многие языки и издавались в США, Англии, Германии, Польше, Болгарии, Югославии, Румынии, Литве, Узбекистане, Казахстане, на Украине и в других странах. В 1994 году писатель стал лауреатом всероссийской литературной премии “Аэлита”, вручаемой за вклад в развитие отечественной фантастики. Кроме членства в российских писательских организациях, является также членом Нью–Йоркского клуба русских писателей и членом ПЕН–клуба.

Дмитрий Байкалов, Андрей Синицын

Предисловие

“Над самым горизонтом мерцал опрокинутый ковш Большой Медведицы, а напротив торчком стоял Южный Крест. “Недурная позиция, — подумал я. — Если залечь под Крестом”…”

Столь потрясающе утилитарно (но вместе с тем — до чего же логично для сложившейся ситуации!) рассуждает — при взгляде на ночное африканское небо — наемник–легионер, герой–рассказчик одной из повестей Геннадия Прашкевича: он и к созвездиям, вольно или невольно, присматривается с точки зрения удобства позиции. Эта абсолютная психологическая достоверность поведения в любом из положений, в коих оказываются герои, всегда поражала и подкупала меня в фантастике Прашкевича.

…Помню: поздним летом 1973 года в отделе прозы и поэзии “Уральского следопыта” (отдела фантастики тогда еще не было и в помине) появился автор.

Высоченный по тем временам (метр девяносто!), широкий в плечах, крепкий в рукопожатии. “В командировке, — представившись, пояснил он, опускаясь в предложенное ему кресло. — Из Запсибиздата, Новосибирск”.

Сев, он сразу стал мне намного приятнее — для меня, человека среднего роста; тем не менее за эти минуты я не без тревоги вспомнил: заочно‑то мы уже знакомы! Месяца 2–3 назад я “завернул” ему рукопись повести о геологах. Геологи для нас — журнала с ориентацией на юношество — еще остались классическими носителями и объектами приключений. Да и только ли Для нас? Мало кто помнит сегодня, а ведь еще и в начале 70–х любая книжка о геологах — этих, как Агасфер, вечных скитальцах — была приключенческой: где они, там непременно всевозможные ЧП! Горы, обвалы, весенние распутицы, сотни километров до ближайшего жилья, последняя плитка шоколада в разбухшем, тяжеленном от образцов рюкзаке…

А тут…

Действие повести развертывалось в сверхэкзотическом для “Уральского следопыта” краю — на Курилах. Обстоятельно были выписаны детали необычайной даже для нас — обитающих как‑никак уже за Каменным Поясом — природы. Но… речь‑то в повести шла о закомплексованности героя, ущербности его собственного бытия, о смысле жизни. Тут были лирические переживания героя, его, скажем так, размышления, те самые, что позднее обрели специальный термин: “домашние философы”.

При всем при том герой Прашкевича вовсе не сидел дома, он постоянно — и весьма активно! — передвигался в пространстве, но чтобы быть “домашним философом”, совершенно необязательно, как выяснилось, безвылазно торчать на обжитой кухне: “дом” здесь надо понимать скорее по аналогии к древнему изречению — “все мое ношу с собой”.

Словом, не ко двору оказалась для нас эта рукопись.

Тревога (как‑то воспринял автор сей отказ?) скоро улеглась, впрочем.

Во–первых, и я, придя в редакцию, очень скоро понял: для тех, кто шлет нам свои рукописи, главное — даже не публикация (много ли напечатаешь в столь тонком журнале?!), главное — чтобы их прочитали, а прочитав по–человечески — доброжелательно! — ответили. Вот эту доброжелательность при ответе всегда старался соблюдать сам, этого же требовал (не всегда, увы, получалось!) от рецензентов.

И второе. Передо мной сидел профессионал, который ведь тоже обязан был пройти эти же самые уроки. Он их, как выяснилось, вполне усвоил, и в нашей дальнейшей многолетней дружбе уже никогда не возникало каких‑либо претензий и даже недомолвок; самые щекотливые вопросы мы всегда решали тотчас же — без каких бы то ни было обиняков.

Основательно отвлекшись, вернусь к эпизоду.

Гость оставил рукопись новой своей повести.

Ее я за вечер и одолел (благо в ней и было‑то всего машинописных страниц 60–70), и на следующий день объявил: если получу “добро” от начальства — напечатаем!

И напечатали.

Уже во втором номере 1974 года повестью “Мир, в котором я дома” мы представили читательской аудитории нового автора.

Более того. Редчайший случай в практике “Уральского следопыта”: в том же 1974–м мы опубликовали (кажется, в сентябрьском номере) и второй опыт Прашкевича в фантастике — повесть “Шпион в юрском периоде”.

И затем…

А затем печатали его едва ли не по мере поступления!

Разумеется, преувеличиваю.

Уверен (и где‑то глубоко в душе радуюсь этому): именно мы помогли родиться — ну не совсем так, поскольку рождался‑то он сам по себе! — но, во всяком случае — утвердиться новорожденному фантасту.

Обретя уверенность в себе (а ведь ничто так не способствует этому как своевременная публикация!), Геннадий Мартович Прашкевич ощутил тылы за собою — и безоглядно ударился во все тяжкие! (Естественно: это моя, сугубо субъективная версия. Так ли оно на самом деле — кто знает?)

…Было: мы с ним бродили по Рижскому взморью.

Участники малеевского семинара молодых фантастов, который на несколько лет прописался в Дубултах и на котором мы с ним вели по секции, после традиционных утренних занятий — и мы с ним вдвоем (естественно, не по моей — домоседа — инициативе) — вышли после обеда погулять по знакомым пляжам Юрмалы.

Берег был пустынным: декабрь. Неделя–полторы до Нового года, все сезоны позади: уже и в этот — последний, как оказалось, раз Союз писателей выискивал возможность максимально удешевить дорогостоящий семинар.

Холодина, и чайки‑то, казалось мне, летают с какой‑то особой осторожностью, и — никого‑то, никого на пляже! Набегают волны, лижут подошвы наших ботинок, хрустит скорлупа ракушек в пляжном песке. И мы идем с ним, единственные в данности, и словно бы вечность захлопывает за нами пройденное, уничтожая — накатом волн — наши следы: а вот вам, нате‑ка, и не будет вам более ничего!..

Тогда — еще все‑таки было что‑то.

Добравшись в конце концов до многоэтажного писательского Дома творчества им. Я. Райниса, мы — исключительно для сугрева! — приняли этого “что‑то” и — и разошлись по номерам: читать рукописи намеченных к обсуждению авторов. Но прогулка эта надолго осела в моем сердце.

Но вернемся к реалиям.

“Шпион в юрском периоде” оказался первой ласточкой обширного цикла, в итоге заняв в нем предпоследнюю ступеньку. (Автор, впрочем, грозится продолжить этот цикл! Что ж, дай‑то Бог…) Именно этот цикл, впервые собранный воедино (плюс примыкающая к нему повесть “Школа гениев”), и составил предлагаемую вниманию читателей книгу.

Должен в обязательном порядке заметить: этот цикл отнюдь не исчерпывает фантастику Геннадия Прашкевича! Вообще в случае с Геннадием Прашкевичем мы имеем дело с литератором самого широкого профиля. Сам я, к примеру, в силу своих устремлений вижу в нем — в первую очередь — только и именно — фантаста. Но он шире этих рамок. Он пишет стихи — с год назад вышел у него наконец весьма солидный авторский сборник. (К слову сказать, как очень многие поэты, обожает читать вслух, на аудиторию, свои верлибры. И именно до этого все‑таки дошло — трудно, ох и трудно же унять этот, гм, фонтан: написано‑то так много…)

Как любой редактор, я, естественно, “вел” своих авторов. Опекал их, нет–нет да и названивал: что нового, над чем работаете? Неожиданный удар под “свое” дело (от коего никогда ничего не имел, кроме морального удовлетворения) получил я… — вот ведь уже два десятка лет прошло с тех тяжелых для меня времен!., когда однажды два зав. отделами журнала (автор же сих строк по–прежнему пребывал в довольно уязвимой ипостаси всего–навсего литсотрудника отдела прозы и поэзии!), неведомо отчего объединившись, вдруг объявили Прашкевича и Колупаева (вот и милейшему Виктору Дмитриевичу, о чем он скорее всего и посейчас не знает, — досталось!..) диверсантами № 1 и № 2 в журнале: мол, и темы не наши, и исполнение их — не наше.

По–видимому, для читателей “Уральского следопыта” эта внутриредакционная заминка прошла бесследно: автору этих строк удалось в конце концов доказать — у себя внутри редакции, что само вот это имя “Аэлита” — совсем не от элитарности.

Геннадий Мартович очень легко (чем‑то этим напоминая мне Б. Ляпунова и, особенно, Евг. Брандиса) пишет письма! Точнее, писал: действительность, от которой никуда не уйдешь, методично отучает нас от переписки, от телефонных разговоров… Но, во всяком случае, письма–записки Геннадия Мартовича всегда радовали и как‑то приободряли. Пусть и звучали в них — едва ли не постоянно — сетования на нездоровье, на застой в издательстве, на то, что вконец выдохся над очередной повестью. А в самые последние годы для очередного вздоха появились немыслимые прежде поводы: посадил на участке картошку, приехал собирать, а уже полполя выкопано…

Но вернемся к фантастике.

За свои полвека (Геннадий Прашкевич родился 16 мая 1941 г.) писатель и в этом виде литературы (не рискнул сказать: жанре, ибо фантастика много шире) создал произведения самого разного плана.

Помимо “шпионского” цикла, есть у него и детективного же характера космическая трилогия, есть повести (опять‑таки остросюжетные) о вмешательстве потомков в неприглядные наши сегодняшние дела и о нашем собственном противлении установившимся порядкам. Буквально только–только закончил писатель роман в редком ныне жанре утопии: о том, что, возможно, и сбудется…

В. И. Бугров

Февраль 1994

ЗАПИСКИ ПРОМЫШЛЕННОГО ШПИОНА

СПИСОК ЗАКОННЫХ (пункты с первого по восьмой) И НЕЗАКОННЫХ (пункты с девятого по двадцатый) СПОСОБОВ ПОЛУЧЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ О КОНКУРЕНТАХ:

1. Публикации конкурентов и отчеты о процессах, полученные обычными путями.

2. Сведения, данные публично бывшими служащими конкурента.

3. Обзоры рынков и доклады инженеров–консультантов.

4. Финансовые отчеты.

5. Устраиваемые конкурентами ярмарки и выставки и издаваемые ими брошюры.

6. Анализ изделий конкурентов.

7. Отчеты коммивояжеров и закупочных отделов.

8. Попытки пригласить на работу специалистов, работающих У конкурента, и заполненные ими с этой целью вопросники.

9. Вопросы, осторожно задаваемые специалистам конкурента на специальных конгрессах.

10. Непосредственное тайное наблюдение.

11. Притворное предложение работы служащим конкурента без намерения брать их на работу с целью выведать у них информацию.

12. Притворные переговоры с конкурентом якобы для приобретения лицензии на один из патентов.

13. Использование профессиональных шпионов для получения информации.

14. Сманивание с работы служащих конкурента для получения информации.

15. Посягательство на собственность конкурента.

16. Подкуп сотрудников закупочного отдела конкурента.

17. Засылка агентов к служащим или специалистам конкурента.

18. Подслушивание разговоров у конкурента.

19. Похищение документов, чертежей, технических образцов.

20. Шантаж, и различные способы давления.

“Кемикл инжиниринг”, 23 мая 1965 г.

ФАЛЬШИВЫЙ ПОДВИГ

1

Разумеется, я знал, что стены, потолки, подоконники квартиры — все нашпиговано скрытыми микрофонами. Шел ли я в ванную, ложился ли в постель, изрыгал ли, споткнувшись о край ковра, яростные проклятия, каждое мое слово становилось известно шефу. Понятно, такой контроль входит в условия договора (как необходимая мера безопасности), но перед каждым серьезным делом ощущение открытости раздражало. Хотя, признаюсь… поддерживало форму.

Закинув ноги на журнальный столик, я перелистывал рекламные проспекты, посвященные новым видам компьютеров. Собственно, в этом и следовало искать источник моего раздражения. Я, химик и промышленный шпион, “инженер”, занимающий третью по значимости графу в ведомости Консультации, человек, столь эффектно потопивший год назад одну из самых преуспевающих фармацевтических фирм страны, должен был рыться в бумагах!

Еще больше раздражало то, что бумаги подкинул Лендел — наш недавний сотрудник, бывший программист фирмы “Счет”. В свое время он понравился шефу и, как следствие, поменял хозяев. Принцип шефа: “Отбросов нет, есть кадры”. Но работать с кадрами приходится нам, “инженерам”, тогда и видишь, что кадров нет, есть отбросы. Для внедрения Лендел не годился (вздорный характер, неустойчивая нервная система, некоторая известность в научных кругах), но в роли чтеца, признаю, приносил пользу. И достаточно ощутимую. Это Прометею пришлось воровать огонь, поскольку древние боги не вели документацию. То же и с доисторическими племенами. Способ раскалывания одним ударом кремневой пластины на четыре куска, годных для наконечников копий, интересовал многих, но документация, как я уже говорил, не велась, приходилось воровать или готовые копья, или… самого мастера. Мы же благодаря таким специалистам, как Лендел, восемьдесят пять процентов информации получаем из открытых научных журналов, трудов, инструкций, патентов, рекламных проспектов. Правда, всегда остаются десять процентов, до которых добраться трудно или невозможно. Но мы и до них добираемся. Пять процентов — ладно, это промысел Бога, их не возьмешь, но десять процентов…

Ничто не может нас остановить.

Нас не интересуют моральные устои Вселенной.

Куда пропал знаменитый Дизель? Вы слышали? Он слишком щедро продавал лицензии, не обращая внимания на просьбы конкурентов. И был настолько наивен, что отправился на переговоры в Англию, прихватив портфель, набитый секретными документами. После роскошного ужина, данного в его честь, Дизель вышел на палубу лайнера…

Больше его никто не видел.

Никаких бумаг, только устные отчеты — этому учил нас шеф.

Бросив бумаги, я подошел к окну. Улица действует на меня гипнотически. Толпы, толпы, толпы… Странно сознавать, что наша работа, незаметная и скрытная, имеет прямое отношение к любому человеку из толпы, чем бы он ни занимался. “Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными” — так написано на портале главного здания ЦРУ. И это так. Одних мы обогащаем, освобождая от мыслей о бренности, других низвергаем в пучину бедности. И то и другое — свобода. Надо только понять это. Незаметные, оставаясь в тени, мы лишь скептически улыбаемся по поводу таких общераспространенных мифов, как безопасность телефонов–автоматов, бронированных сейфов или сверхнадежной сигнализации.

Я тоже был человеком из толпы. Когда‑то.

Было время, я ходил по улицам, не подозревая, что являюсь объектом слежки. Я считал себя свободным гражданином свободной страны. Но кто‑то думал иначе. “Вы познаете истину…”

Ладно, решил я.

Можно сделать перерыв, сварить кофе.

И услышал звонок.

2

Звонила женщина.

В глазок, врезанный в дверь так, что снаружи заметить его было невозможно, я увидел ее всю целиком.

Ожидая ответа на звонок, она переступила с ноги на ногу, и это тоже было красиво. Правда, в серых глазах таилась напряженность. Такие люди, автоматически отметил я, редко смеются громко, как правило, они умеют противиться рефлекторному толчку. Тем не менее незнакомка нервничала. Элегантный брючный костюм, короткие сапоги, тонкая куртка на пуговицах — она явно придавала значение внешнему виду. Но руки держала в карманах.

Убедившись, что она одна, я открыл дверь.

— Я Джой, — сказала она с южным акцентом. — Сестра Джека Берримена.

Лучшей рекомендации быть не могло. Именно Джек Берримен научил меня стрелять в темноте, на голос, с руки, по–македонски, работать с современной аппаратурой. Впервые я увидел Джека однажды на экране телевизора. Сидя спиной к камере, он говорил что‑то успокоительное о случайном отравлении Потомака промышленными отходами. Я так и не увидел его лица, но голос запомнил, и когда Джек позже появился в Консультации, я его узнал.

Не без удивления.

Ведь до появления в Консультации Джек имел диплом промышленного контрразведчика, полученный в “Калифорниа Стейт колледж”, и представлял “Норман Джэспен ассошиэйтед” — организацию промышленной контрразведки. В удостоверении Джека было сказано: “Владелец этого документа наделен полномочиями по расследованию нарушений законов США, сбору сведений по делам, в которых США заинтересованы или могут быть заинтересованы, а также по выполнению других поручений”.

Других поручений…

Удобная формулировка…

Шефу стоило немалых денег уговорить Джека перейти в нашу скромную Консультацию, но выбор оказался удачным. Именно Джек в самое короткое время принес нашим заказчикам (а значит, нам) колоссальные прибыли.

О сестре Берримена я тоже слышал. Одно время она подвизалась в Консультации в роли агента–цифровика, но я никогда ее не встречал. И никогда ею не интересовался. Мир для нас и без того был слишком прозрачным. Столь внезапное появление Джой не вязалось с правилами игры.

— Входите.

— Нет, — нервно оглянулась она. — Я не хочу входить. Если вы не против, поговорим в машине.

На ее месте я поступил бы так же. Но чего она хотела? Кто сообщил ей адрес?

— Спускайтесь вниз. Я переоденусь.

— Жду…

Не закончив фразу, она, не оборачиваясь, сбежала по лестнице.

Проводив ее взглядом, я закрыл дверь. По инструкции я должен был предупредить шефа об отлучке. Но разве зря ремонтники несколько суток возились в моей квартире? — шеф должен был все знать.

И я не стал звонить.

3

Джой мне понравилась.

Подходя к машине, я замедлил шаги.

Лицо Джой было выразительным. Взгляд располагал. С такими глазами ничего не стоит убедить малознакомого лавочника дать тебе в кредит любые товары. Впрочем, как только ее руки легли на руль, она преобразилась. За рулем теперь сидел классный, все замечающий, все фиксирующий водитель.

Я ждал.

— В кармане, — коротко произнесла Джой, не снимая рук с руля.

Я сунул пальцы в карман ее куртки и извлек небольшой обрывок бумаги.

“Мы нашли тебя. Внимательно гляди в лицо каждому прохожему. Внимательно следи за каждой машиной. Когда ты нас узнаешь, мы хотим увидеть твое лицо. Мы хотим увидеть, как твои глаза расширятся от ужаса”.

Написано было от руки, крупно и разборчиво.

— Вы получили это по почте?

— Нашла в кармане, выйдя из магазина Матье.

— Угроза направлена против вас?

Она перехватила мой взгляд в зеркале:

— Сперва я сама сомневалась.

— Что произошло потом?

— Взгляните на правое крыло.

Опустив стекло, я выглянул из машины. Правое крыло было помято.

— Как это произошло?

— Перед мостом. Внезапно на меня навалился грузовик. Все произошло так быстро, что я не запомнила водителя.

— Жаль, — помолчав, сказал я. — Но я в такие дела не впутываюсь. Вы позвонили в полицию?

— Я позвонила брату.

— Это он вывел вас на меня?

— Да, Эл. Могу я вас так называть?

— Пожалуйста. По какому номеру вы звонили Джеку?

Скосив глаза, я внимательно следил за лицом Джой, но на нем не дрогнул ни один мускул. Она, конечно, могла знать о тайных квартирах Джека. В конце концов, она могла быть даже связной между ним и Консультацией. Но появление Джой нравилось мне все меньше. Не будь она сестрой Джека…

Будто почувствовав мои колебания, Джой умоляюще подняла глаза. Ресницы ее дрогнули. У нее это здорово получалось. Я видел ее такой, какой она хотела казаться. И от того, что она выглядела беспомощной, мне стало не по себе.

— Со мной хотят свести счеты… — почти с испугом сказала она. — Счеты, Эл…

Когда банальную фразу так акцентируют… Чего Джой боялась?.. Так неуверенно можно вести себя в коробке, набитой аппаратурой, но разве она не проверяет свою машину?..

Раскурив сигарету, я поднял голову, собираясь успокоить ее принятыми в таких случаях словами, но нужда в них отпала. За пару секунд, ушедших у меня на раскуривание, Джой успела расстегнуть куртку, и с локтя ее правой руки, все так же лежащей на руле, на меня смотрел никелированный ствол револьвера. У него был невероятно вызывающий, даже игрушечный вид, но я сразу понял — оружие настоящее. Я отчетливо видел отверстия по обе стороны барабана, и каждое из них было начинено пулями, способными проделать во мне весьма убедительные дыры.

— Ладно, хватит, — резко сказала Джой. — У ваших ног лежит коробка со скотчем. Обмотайте себе глаза. — Чуть сбавив скорость, она добавила: — Мне будет жаль вас убить, Эл, но если понадобится, я это сделаю.

Я уступил.

Не Джой, а ее вызывающему револьверу.

И безропотно позволил (она остановила машину на каком‑то пустынном участке) связать себе руки прочным нейлоновым шнуром. Хватка у нее была крепкая, я это почувствовал.

— Теперь в багажник, Эл.

— А если я крикну?

— Ерунда, — сказала она. — Мы в достаточно безлюдном месте.

— Послушайте, — спросил я, с трудом втискиваясь в багажник. — Вы действительно сестра Берримена?

Она фыркнула:

— Вы этого не почувствовали?

И с такой силой хлопнула крышкой багажника, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

4

Примерно через час машина свернула на подъездную дорогу и въехала в крытый гараж. Я понял это по облаку газов, заполнивших багажник. Сильные руки извлекли меня на свет божий и поставили на ноги:

— Осторожнее. Здесь ступени.

— Может, снимете с глаз ленту?

— Он это заслужил, девочка? — услышал я хриплый насмешливый голос.

— Пожалуй.

— Тогда иди.

Когда шаги Джой стихли, опекун сорвал с моих глаз ленту и отступил на шаг.

Он мог этого не делать. Я был связан, а он превосходил меня в весе, к тому же был вооружен, я видел, как оттопыривались накладные карманы его спортивного песочного пиджака. Здоровенный спортивный тип с не очень умным плоским лицом и внимательными, узко поставленными голубыми глазами.

— Будешь дергаться — пожалеешь.

Он толкнул меня в кресло, а сам, несколько настороженно, опустился в другое, уставившись на экран работающего телевизора. Рост цен… Ливийская проблема… Ограбление ювелирного магазина на Манхэттене… Он ничего не пропускал, а когда новости перешли в рекламу, хрустнул суставами рук и удовлетворенно прохрипел: “О нашем деле ни слова”.

— Может, не успели? — усмехнулся я.

— Заткнись!

Ладно.

Я не собирался с ним спорить.

Да и он не был настроен воинственно, прикрикивал больше для формы, даже сунул мне в губы сигарету:

— Я — Рэд. Для тебя я теперь — старина Рэд.

И прикрикнул:

— Вставай!

Пояснив:

— Маленькая загородная поездка.

5

Маленькой я бы ее не назвал.

Я почти задохнулся, когда старина Рэд извлек меня из багажника.

Трещала голова, болели суставы.

— Жив? — прохрипел он. — Большая любезность с твоей стороны, парень.

Под ногами шуршала галька, потом песок.

Меня вели по тропинке, я ощущал прохладу. Значит, мы находились где‑то в пригороде. Где, я не знал. Зато сразу узнал человека, которому меня представили. Джон Лесли — так его звали. И я бы предпочел не встречаться с ним. Год назад судьба свела нас в деле фармацевтов Бэрдокка. Правда, я представлял Консультацию, а он — Ассоциацию бывших агентов ФБР (Нью–Йорк, Мэдисон–авеню, 274). Я похищал секреты, Лесли пытался не допустить этого. Я искал людей, готовых оказать мне услуги, Лесли всячески этому препятствовал. Но Бэрдоккское дело выиграл я, государство часто проигрывает. Сейчас, не поднимаясь из‑за стола (он стеснялся своего небольшого роста, маленькое плечистое чудовище в твидовом костюме), Лесли усмехнулся:

— Садись, садись, Миллер. Считай, я на тебя не сержусь. — Наверное, он тоже вспомнил про фармацевтов. — Честно говоря, я предпочел бы видеть перед собой твоего шефа, но его не засунешь в багажник. Слишком толст. Пришлось ограничиться правой рукой. Ты ведь его правая рука, да?

Я усмехнулся.

— Ладно. — Лесли сбавил тон до будничного. — Я боялся, что девочка обознается, но она сработала хорошо. Ты ей поверил?

Он крикнул:

— Кофе!

Суетливая бесцветная женщина с дрожащими от напряжения губами принесла поднос с чашками.

— Не могу развязать тебе руки. — Лесли ухмыльнулся, он был сама любезность. — Ты драчлив. Я знаю. Если хочешь поддержать силы, открой пасть, я за тобой поухаживаю. Не в моих интересах изматывать тебя. Нам предстоят долгие разговоры. Серьезные разговоры, — подчеркнул он.

Я не противился.

Лесли не Рэд, он — профессионал, а я ведь и от Рэда принимал услуги.

— Ты, наверное, пытаешься понять случившееся? — спросил Лесли. — Я тебе помогу. Задам три вопроса. От ответов зависит многое.

— Я слушаю.

— Первый вопрос: каким образом Консультация захватила главного эксперта фирмы “Счет”? Второй: где вы сейчас держите эксперта? Третий: что вы собираетесь с ним делать? Обдумай, [киллер. Я играю в открытую. Я даже дам тебе немного времени. Немного, но дам.

Я промолчал.

Но когда старина Рэд, стушевавшийся в присутствии Лесли, снова завязал мне глаза, я провел ответный ход. Я рассчитывал на напряженную женщину, подававшую кофе. Если она была лицом случайным (ее испуг косвенно подтверждал это), то могла, сама того не понимая, подыграть мне.

— Лесли, — спросил я громко. — Вы дадите мне плащ или снова сунете под шерстяное одеяло?

Вопрос дурацкий. Такие крепко западают в память самых недалеких людей.

Но Лесли все понял:

— Сейчас не зима. Обойдешься глотком кофе.

6

Я полулежал на заднем сиденье.

Как ни странно, на меня действительно накинули одеяло.

Оно было шерстяное и резко пахло потом. Пальцами связанных рук я сумел все же вытянуть пару нитей и засунуть за пояс брюк, единственное место, до которого мог дотянуться. Одеяло меня раздражало, но рядом сопел Рэд, а впереди, иногда оборачиваясь ко мне, помалкивал Лесли.

Воюющие стороны — я нисколько не преувеличивал.

Консультация (шеф, Джек Берримен, доктор Хэссоп, я, Кронер–младший) вела самую настоящую, пусть и не объявленную тайную войну против фирм, конкурирующих с нашими друзьями. Нас интересовали легкие аккумуляторы для электромобилей, литиевые батареи, специальные моторы для гоночных машин, радиолокационные тормоза, новые виды лекарственных препаратов, поршневые двигатели, транзисторы из пластических материалов, гнущееся стекло, настоящее нержавеющее железо, новейшие красители. Вся добытая информация сосредоточивалась в руках шефа. У него был нюх на то, что сегодня необходимо рынку. А мы получали свои проценты. Обратиться к нам могла любая фирма, любая корпорация. “Там‑то ведутся такие‑то работы. Нас они интересуют. Мы могли бы использовать их более эффективно, это принесет пользу стране. Времени у нас нет, а вот деньги…” Шеф просчитывал операцию и заключал договор.

Полулежа на заднем сиденье автомобиля, прислушиваясь к сопению Рэда, я пытался вспомнить все, что знал об эксперте, которым не без оснований гордилась фирма “Счет”.

7

…В тот день шеф вызвал меня в разборный кабинет.

Я не оговорился, кабинет шефа действительно был разборным.

Стены, пол, потолок — все в нем было собрано из множества отдельных плотно пригнанных друг к другу деталей. Как и мебель. За считанные минуты можно было разобрать любой угол, любую стену, любой участок пола или потолка, проверяя, не поставлена ли чужая аппаратура. Ламп в кабинете не было, ведь именно электрическая сеть питает подслушивающую аппаратуру. Освещался кабинет керосинкой, гордостью шефа, купленной им на аукционе. Посетители шефа не только сами заполняли листки пропусков, но и сами их отрывали — на специальной бумаге оставались отпечатки пальцев. Ни один документ не выбрасывался, все бумаги поступали в электрокамин, а пепел развеивался специальными вентиляторами. Такая тщательность себя оправдывала — утечки информации у нас не случалось.

Из кабинета мы прошли в демонстрационный зал.

На широком экране я увидел очень самоуверенного человека с высоким лбом, темными, не очень густыми, но аккуратно зачесанными на левую сторону волосами. Губы двигались, но голоса я не слышал.

— А звук?

— Обойдемся, — ухмыльнулся шеф. — С меня достаточно. — В голосе его мелькнуло неподдельное изумление. — Я годами, Эл, тренировал способность выслушивать разглагольствования всяких кретинов и болтунов, но это феноменальный случай, этот человек заткнет за пояс кого угодно! Одно меня утешает: он гений.

— Как это понять?

— Он — главный эксперт фирмы “Счет”. Крупнейший специалист по компьютерам. Человек, способный решать задачи, не зная метода их решения, ставить вовсе не очевидные проблемы и давать заключения, опуская второстепенные детали. Он — человек, способный предсказывать будущие состояния исследуемого объекта. Наконец, он из тех, кто умеет противостоять массовым предубеждениям.

Жирное, тяжелое, подчеркнутое тремя подбородками, лицо шефа расцвело. Он уважал сильных противников. “Голова эксперта, Эл, оценена в несколько миллионов. Уверен, она будет принадлежать нам”.

Даже прожженные циники восхищались шефом.

Имя шефа никогда не упоминалось в отчетах (у нас их, правда, фактически не было), сам он не провел ни одной акции, не похитил никакого, даже самого мелкого чертежа. Но разве мысль, что по заказу можно похитить все (а именно этим мы и занимались), не важнее самого хищения? Древняя пословица гласит: поймавший рыбу сыт весь день, научившийся ловить рыбу сыт всегда. Так вот, шеф умел ловить рыбу.

— Эл, я знаю немного, поэтому слушай меня внимательно. Несколько лет назад фирма “Счет” переманила из Европы эксперта. Обычная перекачка мозгов, но эксперт уже тогда котировался как крупная величина. Как сокрушитель основ, как крупный изобретатель. Другими словами, как бич бизнеса. Сам знаешь, что появление нового вещества или нового технологического процесса всегда ведет к неприятным последствиям для уже налаженного производства. Не каждый промышленник готов рискнуть. А фирма “Счет” рискнула. С появлением эксперта, пойдя на крупные, я бы уточнил, и рискованные потери, фирма “Счет” резко перестроила производство. Зато уже через год она пожинала богатые плоды. Конкуренты только диву даются, следя за тем, как фирма “Счет” обрабатывает чужие, казалось бы, надежно упрятанные в бронированных сейфах секреты. Это поразительно. Им достаточно намека на что‑то принципиально новое. Для них не существует секретов. Они грабят всех, кого захотят. При этом фирма “Счет” не имеет надежной промышленной агентуры и не замечена в силовых акциях. Но любая Идея, спрятанная как угодно надежно, становится при желании Их идеей. Я немало поломал голову, пытаясь понять: в чем тут дело? И, кажется, понял… — Шеф сделал эффектную паузу. — Дело в новейшем компьютере, построенном для фирмы “Счет” нашим дорогим гостем — экспертом. Случайная оговорка, неловкая фраза в проспекте, достаточно откровенный рисунок — эксперт с помощью своей сверхумной машины не только объясняет исследуемый объект, но и дает его технологическое описание. Это ли не переворот в промышленности?

— Такое возможно?

— Спроси об этом наших друзей. — Шеф несколько лицемерно вздохнул. — Фирма “Счет” бесчестно их обирает, а значит, обирает и нас, Эл. Если дело пойдет так и дальше, мы прогорим.

— Но ведь эксперт, если я правильно вас понял, находится в наших руках?

— Эксперт — да. Он в наших руках, мы его надежно укрыли. Но его машина работает. Очень дорогая, очень сложная машина. Уверен, Эл, ее трудно, а может, и невозможно восстановить.

— Она сломалась?

— Отнюдь!

— Ее сломает Джек? — догадался я.

— Он занят.

— Тогда Лендел? Кажется, он работал в этой области?

— Лендел не способен на акции, он чтец. Не ломай голову, Эл. Это сделаешь ты.

— А что будет с экспертом?

— Это зависит от того, чью сторону он примет.

8

Путешествие закончилось.

С меня наконец сорвали повязку и втолкнули в лифт.

Яркий свет в пустом длинном коридоре меня ослепил. Рэд поддержал меня. “Держись, парень, — сказал он без всякого выражения. — Пройдешь обработку, выспишься”. Видимо, мое будущее не внушало ему опасений, иначе он не развязал бы мне руки. А он развязал, и даже растер их, и все по тому же омерзительно пустому и ярко освещенному коридору провел меня в помещение бассейна.

Голубой купол, украшенный световым фонарем, поднимался высоко вверх, он явно должен был эффектно смотреться снаружи над зданием, но ничего подобного в знакомых мне кварталах я припомнить не мог.

Рэд заставил меня раздеться.

Белье (вместе с драгоценными нитями, с таким трудом добытыми из вонючего одеяла) уплыло по транспортеру. Струи воды мощно хлестали со всех сторон, обдирая меня, как наждак. Пальцы Рэда прощупали каждый дюйм моей кожи, ища вшитую аппаратуру. Волосы, кстати, не самое худшее место для миниатюрной кинокамеры — Рэд постриг меня. Под ногтями тоже многое можно спрятать — здоровяк Рэд ничего не пропустил. Он исследовал меня вдумчиво и внимательно. И лишь облачив в заранее приготовленные мятые джинсы и короткую джинсовую куртку, облегченно вздохнул:

— Кури.

И выдал пачку сигарет.

В коридоре было все так же светло и омерзительно пусто.

Правда, теперь я был внимательнее и рассмотрел на одной из бетонных плит пола фирменный знак строительной компании. Впрочем, что это могло дать? В общем, не больше, чем смятая обертка с шоколадки фирмы “Херши”, валявшаяся на полу. Отпечаток красивых губ шоколадного цвета.

Ну да, усмехнулся я, “Крафт” — это сыр, а “Либби” — томатный суп, а “Херши” — шоколад.

“Херши Чоколат Корпорейшн”.

Привет фирме!

— Ну, Миллер, — удовлетворенно кивнул Лесли, когда Рэд удалился из кабинета. — Я обещал тебе отдых, ты его получишь. Только сперва взгляни на экран. Надеюсь, это позволит тебе здраво оценить ситуацию.

Я обернулся к экрану встроенного в стену телевизора и увидел бассейн, в котором только что побывал. Но сейчас на сбегающих к воде ступенях, зажатый двумя здоровяками, похожими на Рэда, стоял… чтец Лендел! Он был облачен в ярко–зеленый кричащий костюм (Ленделу всегда не хватало вкуса) и затравленно озирался. Похоже, ему не нравились хмурые опекуны.

А мне не понравились глаза Лендела.

Чтец боялся.

Он безумно боялся.

Он еще пытался прятать, маскировать страх, еще стыдился его, но система контроля отказала, полетела к черту. Пара ударов, и из чтеца можно будет выжать все что угодно! “Крепко же они взялись за Консультацию, — невольно подумал я. — За какие‑то сутки взяли меня и Лендела и, похоже, перекупили сестру Берримена”.

Лесли внимательно следил за мной.

— Все ясно?

Я кивнул.

— Хочешь жить вместе с Ленделом?

— Нет! — быстро ответил я.

— Почему?

Я не ответил.

Впрочем, Лесли не надо было этого объяснять. Он знал: между мною и Ленделом есть разница, и весьма существенная. Лендел — чтец, он случайное звено в промышленном шпионаже, а я — профессионал.

9

Комната, в которую меня “вселили”, ничем не отличалась от номеров второсортного отеля, даже телефон стоял на столе. Конечно, я тут же набрал первый пришедший в голову номер и, как и думал, услышал голос Рэда. Какой бы номер ты ни набирал, отвечал Рэд. Секретов в этом не было, я сказал. “Хочу жрать”.

— Тебе полезнее выспаться.

Пришлось лечь.

Не я диктовал условия. К тому же багажник машины нельзя назвать уютным местечком. Я устал. Я лег на кровать, голова у меня кружилась. Зато когда проснулся, в двух шагах от меня в стандартном невысоком кресле сидел Лендел — несчастный, униженный чтец Консультации. Стриженая голова с оттопыренными ушами нелепо торчала из высокого воротника какой‑то очень уж казенной серой куртки, на которую заменили его кричащий костюм. В таком безобразном одеянии он чувствовал себя вдвойне несчастным.

— Нам не выбраться, Эл, — безнадежно сказал он, увидев, что я открыл глаза. — Они схватили меня прямо на улице. — Лендел, кажется, был по–настоящему потрясен. — Нам не уйти отсюда. Здесь только две комнатки — твоя и моя напротив. И это девятый этаж и никаких пожарных лестниц! — Хотел бы я увидеть чтеца Лендела на пожарной лестнице! Он бы ее обгадил сверху донизу, все девять этажей. А лицо его было поцарапано, левый глаз заплыл.

— Тебя били?

Он с ужасом кивнул.

— Что с нами будет? — Я еле его расслышал.

— Наверное, ничего хорошего.

— Но я не участвовал ни в каких акциях Консультации!

— Зато ты отнимал деньги у конкурентов. И обманул фирму “Счет”. Не удивлюсь, если нами занимаются именно они. Согласись, у них есть право на тебя обижаться.

— Но я только чтец! Неужели они убьют меня?

— Не хочу тебя разочаровывать.

— Но я чист, чист! — зачастил он. Его трясло. — Я не хочу умирать. Подтверди, что я чист, они мне помогут. А если я выйду отсюда, я помогу тебе!

— Подай сигареты.

— Но я чист!

— Тогда чего ты боишься?

— Они мне не верят!

Я рассмеялся. Они ему не верят!

А я верю шефу или Берримену? Я откровенен с ними ровно на столько, сколько требует общее дело. Но никогда — больше. Мы связаны не доверием, даже не откровенностью, а всего лишь чувством опасности. Мы не можем верить друг другу. Верить кому‑то — это как посадить себя на поводок. Я вот поверил Джой, она выглядела такой беспомощной, и результат налицо. “Лендел — дурак, — сказал я себе. — Опасный дурак. От таких следует держаться подальше. Он не понимает, что все только начинается. Его смерть никому не нужна, это было бы слишком просто. Он еще не понимает: агенту Лесли нужны не наши жизни. Он обозлен. Ему нужно что‑то более важное”.

10

Конечно, Лендел был жалок, но я не собирался сбрасывать его со счетов.

В какой‑то момент Ленделом можно пожертвовать, как пожертвовала мною сестра Берримена. Убедившись, что охраны у дверей нет (длинный коридор с двух сторон перекрыт закрытыми лифтами, уйти было некуда), я начал прокручивать в голове варианты возможной игры, но зацепок не было. К тому же Лен–дел мне мешал. Он не хотел уходить в свою комнату (единственная дверь напротив). “Тебя не бьют? — спросил он быстро. — Почему?” И побледнел от волнения. Он никак не мог понять, что главная вина его заключалась в том, что он просто без разрешения поменял хозяина. Но такое не прощается. Он с полным основанием мог беспокоиться за свою судьбу. Эксперт, похищенный Консультацией, — вот где, наверное, следовало искать корень наших бед. Остальное — дело второе. Кто‑то жертвовал Ленделом, кто‑то мною. Кто‑то подставил под удар эксперта, кто‑то меня.

— Эта фирма, я имею в виду “Счет”. Что ты о ней знаешь?

Лендел испуганно уставился на меня.

— Да успокойся. Я не о твоем прошлом. Я не могу пока помочь тебе, но топить тоже не собираюсь. Расскажи мне о том, что ты принес шефу.

Может, он и рассказал бы, но дверь распахнулась.

— Ты правильно мыслишь, Миллер. Мы тоже начинаем с откровенных рассказов. — Лесли насмешливо прислонился к косяку. — Но со мной беседовать интереснее. Как ты считаешь?

Я кивнул.

— Тогда иди за мной.

В крошечном кабинете (этажом выше) Лесли даже в росте прибавил.

— Не будем терять времени, правда? Начнем прямо с твоей работы, Миллер. Она устраивает тебя?

Я пожал плечами:

— Она меня кормит.

— Ну да. Что тебе еще ответить? А то, что твоя работа противозаконна? И не дает удовлетворения? И держит тебя в вечном страхе? И, наконец, не окупается? Преступление ведь никогда не окупается, Миллер.

— Промышленный шпионаж — это часть большого бизнеса, и я его делаю лучше других. Если смотреть на наш труд здраво, мы приносим пользу обществу, — улыбнулся я. — Мы перераспределяем информацию. Отнимаем ее у кучки глупых, тормозящих общее дело предпринимателей и делаем достоянием многих.

— Приятная мысль, — холодно заметил Лесли, — но в корне неверная. Ты заметил, что я, например, не спрашиваю, часто ли ты пускаешь в ход оружие? Я сейчас о другом. Мне просто жаль твою голову. Я с удовольствием бы закрыл глаза на твое прошлое, согласись ты со мной. — Он испытующе поглядел на меня. — Есть масса более достойных занятий. Достойных твоего ума, Миллер. Твоя деятельность могла бы стать строго законной, а? Тебе не пришлось бы укрываться под чужими фамилиями и постоянно думать о надежном укрытии.

Помолчав, он подвел итог:

— В другом случае — исчезновение. Полное и бесследное.

— А как же с законностью?

— Не тороплю тебя с ответом, Миллер. — Мои насмешки его нисколько не задевали. И правильно, он ведь выигрывал. — Даю тебе несколько дней. Пока мы будем вести переговоры с твоим шефом, можешь думать. Королевский срок, правда? — Он явно о чем‑то хотел спросить. — Отсыпайся, у нас ты в полной безопасности. — И наконец спросил: — С каких это пор ты переквалифицировался в цифровика?

“Они были в моей квартире, — понял я. — Видели бумаги и книги, связанные с компьютерами”. Теперь я не сомневался: Лесли работал на фирму “Счет”. Кому, как не ей, бояться цифровиков, этой элиты промышленного шпионажа? Я, например, восхищался проделками нашего цифровика Кронера–младшего. Однажды он раскрыл секретный зуммерный код “Пасифик телефон энд телеграф компани”. Пользуясь печатающей приставкой к своему телефону, он произвел крупный заказ на поставку телефонных и телетайпных аппаратов и выгодно сбыл их, оставшись вне досягаемости как закона, так и собственной службы безопасности компании “Пасифик”. Но, конечно, настоящие Цифровики гоняются вовсе не за прибылью, хотя в конечном счете добиваются огромных прибылей. Настоящих цифровиков интересует информация, причем та, которая хранится не в механических сейфах, а в запоминающих устройствах компьютеров. Но я не цифровик. Я химик. Так я и сказал Лесли.

Он улыбнулся и выставил на стол крошечный магнитофон.

“…А фирма “Счет” рискнула. С появлением эксперта, пойдя на крупные, я бы уточнил, и рискованные потери, фирма “Счет” резко перестроила производство. Зато уже через год она пожинала богатые плоды. Конкуренты только диву даются, следя за тем, как фирма “Счет” обрабатывает чужие, казалось бы, надежно упрятанные в бронированных сейфах секреты. Это поразительно. Им достаточно намека на что‑то принципиально новое. Для них не существует секретов. Они грабят всех, кого захотят. При этом фирма “Счет” не имеет надежной промышленной агентуры и не замечена в силовых акциях. Но любая идея, спрятанная как угодно надежно, становится при желании их идеей. Я немало поломал голову, пытаясь понять: в чем тут дело? И, кажется, понял… — Шеф сделал эффектную паузу. — Дело в новейшем компьютере, построенном для фирмы “Счет” нашим дорогим гостем — экспертом. Случайная оговорка, неловкая фраза в проспекте, достаточно откровенный рисунок — эксперт с помощью своей сверхумной машины не только объясняет исследуемый объект, но и дает его технологическое описание. Это ли не переворот в промышленности?”

Как они подслушали нас? Поистине мы живем в голом мире!

Лесли выключил магнитофон и не без торжества уставился на меня:

— Ты представить не можешь, Миллер, каких трудов нам стоило создать инструмент для эксперта. Я имею в виду его компьютер. И как трудно нам его защищать. Но мы его защитили. Мы выстояли даже против вас. Вот почему готов тебе повторить: ты талантливый парень, но против нас не тянешь. Поэтому тебе лучше быть с нами. Думал об этом?

Я молчал.

Пусть выговорится.

— Догадываешься, зачем тебя сунули в багажник?

Я, кажется, догадывался. Если эксперт находится в руках шефа, почему не выменять его на сотрудников Консультации?

11

Итак, Лесли сказал слово и упало оно на благодатную почву.

Нельзя не задумываться над своим будущим. Вытребовав у старины Рэда очередную чашку кофе, я продумывал варианты. Их, конечно, было немного, но они были. Скажем, я мог принять предложение Лесли… Впрочем, вряд ли они поверили бы мне до конца… Я мог помочь им окончательно уничтожить Консультацию… Но предателей никто не терпит, они считали бы меня ненадежным звеном… Наконец, я мог сыграть с Лесли в одну игру…

Нет, для последнего варианта мне катастрофически не хватало информации…

А еще — Лендел. Он действительно занимался чтением открытых публикаций. В некотором смысле он действительно чист. Просто прежние хозяева не желали о нем забывать. Кому, как не им, знать, что тот, кто продает секрет, зарабатывая на этом деньги, всегда может совершить и более гнусное преступление — создать на основе украденного собственное производство.

Кто предупредил Лесли о нашей игре?

Как вошла в игру сестру Джека Берримена?

Я курил бесконечные сигареты (кстати, дерьмовые), пытаясь как можно точнее восстановить в памяти одну из бесед с Ленделом, состоявшуюся после встречи с шефом в демонстрационном зале.

“…Компьютер эксперта? — сказал тогда Лендел. — Мои предположения могут показаться несостоятельными, однако в любой информации содержится лишь часть истины. — Лендел любил говорить красиво. — Только человек, Эл, может успешно решать самые разные задачи по классификации и распознаванию объектов, явлений и ситуаций. Это главная причина того, почему серьезные промышленные фирмы так старательно ищут все более и более эффективные способы использования именно человека в качестве элементов сложных автоматических систем. Заменить человека специальным распознающим аппаратом пока никто не смог. — Лендел как бы снисходил ко мне. — Только человек обладает центральной нервной системой, умеющей осуществлять интуитивный отбор и переработку информации. Он умеет предвидеть, предугадать, то есть чисто интуитивно найти правильный путь к решению внезапно возникающих проблем. У машин, Эл, даже у самых умных, таких способностей нет. Пока… Скажем так… Кроме того, число принимаемых человеком решений всегда конечно, как бы ни были бесконечны состояния внешних сред. Скажем, машинистка. Какие бы варианты одного и того же звука ей ни предлагали, она всегда будет ударять пальцем по строго определенной клавише. А вот машина единственно верную клавишу выбрать сразу, интуитивно, не может. Точнее, не могла, Эл, потому что с появлением компьютера, созданного экспертом, положение изменилось. Машина эксперта способна находить ограниченное, максимально приближенное к правильному число решений при любом множестве изменений характеристик внешних сред. — Эту фразу Лен–дела я запомнил буквально. — То есть мы получили наконец истинную систему человек–машина. Единую, цельную, в которой значение имеют оба элемента”.

Было над чем подумать.

12

Когда утром я толкнулся в комнату Лендела, его не оказалось на месте.

Я подозревал, что нас должны куда‑то выводить, по крайней мере на допросы, но почему‑то казалось, что работать они должны со мной. “Где Лендел?” — позвонил я Рэду. Он засмеялся: “Наверное, ты хочешь кофе?”

Я повесил трубку.

Так прошли три дня.

Это были долгие дни. Полные ожидания и неопределенности. Иногда я спрашивал Рэда: “Где Лендел?” Рэд охотно подхватывал игру: “Наверное, ты хочешь кофе?” Я не мог составить никакого плана действий, потому что мне не хватало информации. Я знал: меня не тронут, пока я нужен Лесли, а он тянул и не появлялся, и это мучило меня больше всего.

А появился он внезапно.

Держался прямо, но в серых глубоких глазах угадывалась растерянность. Я сразу понял — что‑то произошло. Что‑то такое, что сбивало его с толку, хотя настроен он был решительно.

— Ну?

Я отрицательно покачал головой.

— Тебе не хватило времени?

Я опять отрицательно покачал головой.

— Боишься шефа?

— Знаю, так верней.

— Забудь о шефе! Мы наконец прикрываем ваше заведение. Оно намозолило нам глаза. Консультация! — фыркнул Лесли злобно. — На этот раз твой шеф перебрал, ему не следовало ввязываться в историю с экспертом. Ну, Миллер! — подбодрил он меня. — Мы всегда найдем для тебя дело. — Он прищурился. — Собственно говоря, ты можешь заняться делом прямо сейчас.

— Где Лендел?

— О нем я и говорю, — изумленно кивнул Лесли. Кажется, он не верил собственным словам. — Мы с ним работали, но он ненормальный. Он не похож на человека, склонного к крайностям, но несколько часов назад он убил своего опекуна. Больше того, он захватил оружие, имевшееся в техническом отделе, и взял заложников. Угрожает убить их, если мы не предоставим ему возможность уйти.

— Он вспомнил обо мне? — ухмыльнулся я.

— Огорчу тебя, Миллер. О тебе он не вспомнил.

— Все равно он умудрился взять заложников!

— Не стоит преувеличивать, Миллер, — мрачно усмехнулся Лесли. — Ни заложники, ни сам Лендел не имеют для нас цены. Как ты понимаешь, наверное, сколько бы ни оказалось трупов, все они теперь будут списаны на Лендела. Но сам он мне нужен живым. Понимаешь, живым! Не надолго, но живым, потому что ты и он — это и есть цена эксперта. Видишь, я с тобой откровенен.

— Вы что‑то уже предпринимали?

Он мрачно уставился на меня:

— Собирались пустить усыпляющий газ, но Лендел связал руки заложникам и расставил вдоль стены, накинув на каждого петлю. Если мы пустим газ, они погибнут и тогда нам будет труднее объяснять происшедшее, скажем так, общественности…

Он пристально посмотрел мне в глаза:

— Понимаешь, что тебе предстоит?

Я понимал.

13

Коридор по–прежнему был пуст и ярко освещен.

Вполне возможно, что мы действительно находились в одном из отделений фирмы “Счет”.

Метрах в пяти от технического отдела (там заперся Лендел) мы остановились. Несколько молодых людей (фирма “Счет” не желала иметь дело с полицией) в аккуратных кевларовых костюмах молча наблюдали за нами. Лесли кивнул мне:

— Действуй!

— Лендел, — крикнул я, — не стреляй! Это я — Миллер!

Похоже, Лендел здорово сдал. Я сразу почувствовал его неуверенность. Услышав мой голос, он нервно и суетливо завопил:

— Входи! Но один!

— Я иду, Лендел!

Молодые люди в кевларовых костюмах переглянулись, но Лесли жестом успокоил их.

— Не стреляй! — снова крикнул я.

И осторожно втиснулся в дверь, приоткрыв ее левой рукой.

Комната оказалась почти пустой. Многочисленные столы и кресла, в том числе разбитая аппаратура, все это было оттащено в дальний конец, превращено в баррикаду высотой в человеческий рост. Только голова Лендела торчала над баррикадой, и высовывался ствол армейского автомата. Заложники — трое — стояли вдоль стены. Их запястья стягивал нейлоновый шнур. Такие же шнуры обвивали шею каждого и тянулись к вентиляционным трубам. Если бы не страх, заполнявший комнату…

Странный путь привел меня сюда.

Не знаю почему, но я именно так подумал — странный путь.

На этом пути были заметные вехи. Например, так называемая “домашняя пекарня” — девятиэтажная башня штаб–квартиры Агентства национальной безопасности (АНБ), официально известная под названием форт Джордж–Мид, — нашпигованная компьютерами, украшенная дисковыми антеннами. Именно АНБ поставляет стране около восьмидесяти процентов всей собираемой различными разведслужбами информации. Когда быстродействующие компьютеры наталкиваются на заранее определенные ключевые слова, на такие, скажем, как ракета, ядерный потенциал, субмарина, торий, мгновенно выдается письменная копия перехваченного сообщения. Антенны АНБ настроены на подслушивание любых междугородных и международных разговоров, независимо от того, телекс это, телеграф или телефон. АНБ настолько засекречено и чувствительно к любым попыткам проникнуть в его недра, что очень немногие специалисты могут гордиться тем, что имели к нему отношение.

Я — имел.

Я прошел через кабинеты АН Б, поскольку в колледже поверил в то, что вступить в армию — значит посмотреть мир. Как раз в полку ВВС меня заметили сотрудники Агентства. После серии сложных тестов и собеседований (в том числе с доктором Хэссопом, тогда еще не думавшим о Консультации) я был признан перспективным и в специальной школе в совершенстве изучил методы анализа, терминологию и методику разведывательной службы, ее структуру, наконец, основные приемы дешифровки кодов любого типа, а также перехвата радиосообщений.

Школу я окончил первым учеником, что давало определенные преимущества.

Например, я сам выбрал место службы — Стамбул. Он казался мне сказочно далеким и загадочным, и в какой‑то мере мои ожидания оправдались. В Стамбуле я контролировал более двадцати радистов. Они вылавливали в эфире интересующую нас информацию, особенно идущую с Востока, а я анализировал ее и сопоставлял с данными других служб перехвата. Материалы, с которыми я работал, относились к разряду очень серьезных, но, черт побери, мне приходилось видеть даже сводки погоды, на которых стоял гриф “конфиденциально”!

Потом я контролировал “летающие платформы” во Вьетнаме.

“ЕС-47” до отказа были набиты электроникой. Это помогало делать открытия там, где другими методами никаких открытий нельзя было сделать. Кстати, именно с помощью “летающих платформ”, снабженных инфракрасными датчиками, нам удалось в свое время обнаружить в лесах Боливии команданте Не. Правда, я не знал, что уже в те годы доктор Хэссоп и мой будущий шеф внимательно следили за моим служебным ростом.

14

Меня могли прихлопнуть в Стамбуле, в Бриндизи, во Вьетнаме, но так случилось, что, пройдя все это, я стоял теперь перед стволом армейского автомата, нервно прыгающего в руках растерянного и явно перевозбужденного чтеца нашей собственной Консультации.

— Ну что, Миллер? — торжествующе выкрикнул Лендел, увидев меня. Его прямо трясло от торжества, тонкие губы кривились. — Я говорил тебе, что выйду отсюда! И еще тебя выручу!

Я понимал его состояние.

— Скоро мы выйдем отсюда, Эл! Они не посмеют нас задержать! Видишь, кого я схватил? — Он безумно скосил глаза, указывая на застывших под вентиляционной трубой заложников.

— Думаешь, Лесли постесняется записать их на твой счет?

— Он не посмеет!

— Боюсь, ты ошибаешься, Лендел.

— Он не посмеет!

— Но почему?

— А разве ты не видишь? — странно хихикнул он. Кажется, ему правда было смешно. — Я захватил эксперта! — Он столь явно торжествовал, что я засомневался: да видел ли он когда‑нибудь этого мифического эксперта?

— Фирма “Счет” не захочет терять такого уникального специалиста, — возбужденно, обрывая слова, не договаривая их, зачастил Лендел. Его торжество выглядело смешным. — И знаешь почему?

— Почему? — спросил я терпеливо.

— Помнишь, я рассказывал тебе об эксперте?

— Ну да, — вспомнил я. — Конечно, помню. Система человек–машина. Ты об этом?

— Вот именно! — обрадовался Лендел. Если Диоген лез в бочку не из нищеты, а из тщеславия, то Лендел лез в бутылку вообще просто из‑за неверно воспринятой информации. При этом не в бутылку, а действительно в западню. — Я говорил тебе: в системе человек–машина одинаково важны как первый, так и второй элементы. — Лендел хищно пробежал взглядом по заложникам, и его длинный нос дрогнул. — Но любую систему ведет человек, Эл. — Лендел нервно хихикнул. — Мы это недооценивали. Представь редкостный, великолепный, божественный инструмент. Ну хотя бы скрипку, Эл. Любой дурак сможет извлечь из нее звуки, сотня или даже тысяча сыграет сносно: десяток — отменно, но только один–единственный сыграет божественно! Понимаешь? Я говорю об эксперте, о гении программных импровизаций, о человеке, который, как никто, владеет своим уникальным компьютером. Теперь до тебя дошло? — Лендел наслаждался эффектом, хотя не забывал следить за прикрытой дверью. — У меня хорошая голова, Эл. Вы все недооценили мою голову. Вы пошли на поводу у легенды, забыв об эксперте. Вы решили убить его машину, а убивать надо создателя. Так вернее. Дело не в машине, а в человеке.

Он оборвал свой горячечный монолог:

— Выясни, Эл, кто из них эксперт!

Значит, Лендел действительно никогда не видел эксперта. Я покачал головой, но подошел к заложникам. Все они были в обыкновенных комбинезонах, которые обычно носит технический персонал. У одного из нагрудного кармана торчала логарифмическая линейка. Он был веснушчат, маловыразителен, испуган, но не потерял соображения, потому что не спускал с меня глаз.

— Эл! — суетливо командовал Лендел из‑за баррикады. — Погляди на их ладони. Я знаю, что эксперт дважды обжигал правую руку кислотой, у него должен быть на ладони след.

— Руки! — приказал я.

Все трое молча, как манекены, вытянули перед собой связанные в запястьях руки. Вены вздулись, лица потемнели от напряжения. “Через час они начнут падать, — подумал я. — Они не дождутся спасения”. Значит, надо играть свою игру. Я повернулся, чтобы сообщить Ленделу, что эксперта среди заложников нет, но веснушчатый заложник опередил меня:

— Я — эксперт!

Его нелепое признание, несомненно, было продиктовано страхом, но Лендел по–детски обрадовался:

— Эл, ты слышишь? Тащи эксперта сюда. Будем выбираться отсюда вместе. А если умрем, он умрет с нами. Поддай ему, Эл!

Силу применять не пришлось.

Как только я скинул петлю с веснушчатого, он сам кинулся к баррикаде, с отчаянием повторяя: “Не стреляйте. Только не стреляйте! Я — эксперт”.

— А почему на тебе комбинезон техника?

— Я работал в лаборатории.

— Ты слышишь, Эл? — Лендел сиял. Он готов был довольствоваться любой информацией.

Но я с ним не согласился:

— Почему ты веришь этому человеку?

Реакция Лендела меня испугала.

— Ты эксперт? — заорал он.

Веснушчатый тоже впал в отчаяние:

— Да! Да! Да!

Они оба — сумасшедшие.

Будь у меня оружие, я не колебался бы.

— Руки! — заорал Лендел. — Покажи руки! Быстрее! Торопись! Видишь, Эл, у него на ладони след ожога!

Я промолчал. Никаких ожогов на ладонях техника не было. Лендел видел только то, что хотел видеть.

— В угол! Лечь на пол! — приказал Лендел заложнику и, когда тот уткнулся в пол, повернулся ко мне: — Эл, л могу тебе верить?

— Как себе.

Я был искренен.

— Тогда займи место в петле эксперта. — Ленделом давно уже двигало сумасшествие. В любую секунду его палец мог нажать на спусковой крючок.

— Хорошо, — сказал я, боясь испугать его. — Хорошо, Лендел, я займу место этого техника. Но дай мне слово, что ты не начнешь стрелять, пока у нас есть шансы договориться с теми, кто стоит за дверью.

Он удивился, но, подумав, не без торжественности объявил:

— Обещаю, Эл. Мы выкарабкаемся.

Поворачиваясь, я споткнулся об опрокинутый стул.

Это случилось так неожиданно, что Лендел вздрогнул и непроизвольно нажал на спуск. Автоматная очередь взрыла плитки паркета и я воспользовался секундным замешательством. Еще летела щепа, еще грохот автомата рвал тишину, а я вцепился в горячее ускользающее из‑под пальцев горло Лендела. Только борясь с ним, я понял, что он действительно не в себе. Только сумасшедшие обладают такой невероятной силой. Но я и сам был к тому моменту сумасшедшим. И к моему сумасшествию примешивалось неистовое нежелание потерять всё, до чего я получил шанс дотянуться. Несколько раз я бил Лендела ребром ладони по горлу, и каждый раз неудачно. Наконец удар получился. Лендел охнул и выпустил из рук автомат. Странно всхлипывая, он упал на колени и обеими руками схватился за горло. Его вырвало.

Тяжелая рука Лесли опустилась мне на плечо:

— Оставь, Миллер. Хватит.

Я выпрямился.

Поразительно, как много мы успели поломать мебели.

Я даже ухмыльнулся. Лесли напрасно радовался. Несомненно он считал, что выиграл у меня, но в Бэрдоккском деле его тоже обуревали сходные чувства. Именно сейчас я увидел путь, который уверенно вел к победе меня. А не ошибался ли Лендел, говоря о некоей равнозначности машины и человека? Мне вдруг пришло в голову, что выигрыш заключается в верном ответе на этот вопрос.

Чего хотел шеф? Уничтожить компьютер эксперта.

Чего хотел Лесли? Защитить компьютер и заполучить эксперта обратно.

Чего хотел бедняга Лендел? Держать эксперта при себе.

Значит, понял я, ключ к игре находился сейчас у шефа. Этим ключом, несомненно, являлся эксперт. Но я боялся, что шеф может не понимать этого. Я боялся, что он начнет торопиться. Все зависело теперь от того, сумею ли я помешать гениальному импровизатору вернуться к своему инструменту.

Я не забывал, что одним из объектов обмена должен быть я, но мой мозг сам собой рисовал мрачные картины такого удачного обмена. Я видел потрясающие картины вполне возможного будущего. С мрачной отчетливостью я видел, как год за годом совершенствуется машина эксперта. Одна за другой сходят со сцены промышленные фирмы страны, разоренные фирмой “Счет”, и как вся информация постепенно скапливается в запоминающих блоках машины эксперта. В итоге фирма “Счет” растет, как ледяной айсберг, подминая под себя все и вся… Одна–единственная фирма, решающая судьбы всех граждан огромной страны, огромного государства, в конце концов, мира… Почему нет?.. Разве не этим выражена гениальность эксперта?..

15

Не могу сказать, что провел ночь хорошо, но я провел ее с пользой.

По крайней мере утром появление Лесли меня не смутило. Я даже ухмыльнулся его грубоватым шуткам, хотя интересовало меня оружие. Я сразу отметил оттопыренный карман его куртки. Такая же игрушка пряталась у него под мышкой — под пиджаком, но больше всего меня интересовала игрушка в кармане Лишь бы он не переложил ее в другое место.

— Тебе не спалось, — ободрил меня Лесли. — Понимаю.

Он всячески подчеркивал свой успех, а также доверие, вроде как оказываемое им мне. Вопрос доверия вообще был его коньком. Его ничуть не смущала собственная субъективность. Впрочем, невольно подумал я, мы сами провоцируем подобное поведение. Разве не мы сами превратили доверие в чистую условность? Разве не мы сделали невозможным бескорыстное распространение технических новинок? Когда НАСА, эта могущественная организация, занимающаяся Космосом, объявила, что все побочно сделанные ее сотрудниками изобретения могут быть свободно приобретены любой фирмой, мало кто решился отправить в НАСА открытку за двадцать пять центов… Нелепо, но это так…

16

Мы выехали под вечер.

Мощный “лендровер” с ревом разрывал тяжелый вечерний воздух.

Погруженный в размышления, я не замечал улыбающегося Лесли, сопящего старину Рэда, бессмысленно уставившегося в ветровое стекло связанного Лендела. Он страдал, он выглядел подавленным. Все равно никто острее меня не ощущал нестабильность сегодняшней жизни и ужасную неопределенность завтрашней. Компьютер эксперта — торжество фирмы “Счет” — высился над моим сознанием как чудовищная гора, в бездонные пещеры памяти которой, как ручьи и реки, стекалась вся мировая информация. Пройдут годы, кстати, не столь уж долгие, и в голом, начиненном подслушивающей и подсматривающей аппаратурой мире людям останется право лишь на такие тривиальные истины, как, скажем, ночь пришла или — солнце встало Ничего больше. И мы, жалкие, задыхающиеся в океане банальностей, как вспышку молнии, как неожиданную новость, как свежий хлеб будем вымаливать у фирмы “Счет” хоть какую‑то информацию…

Свернув за Степ–ривер, крошечной заброшенной фермой, Лесли остановил машину. Выбравшись из кабины, поманил меня за собой.

— Минут через десять появится твой шеф. Надеюсь, ты понимаешь?

Я понимал.

— Как ты думаешь, Лендел действительно слетел с катушек?

— Не надо было его пугать.

— Но эту шумиху устроил он.

— Все равно развяжите его. Похоже, вы надолго отбили у него желание жить активно.

— Ты парень что надо. — Лесли вовсе не льстил мне. — Но теперь мы раздавили вашу лавочку. Считай, я полностью расплатился с тобой за бэрдоккских фармацевтов.

Я кивнул.

Я не был в этом уверен.

Лирика меня не интересовала. Меня интересовал оттопыренный карман куртки. Стрелять придется прямо из кармана, решил я. Все будут решать секунды. Боясь вызвать подозрения, я вытащил сигарету.

— У тебя теперь один путь — к нам. — Лесли усмехнулся.

Ну да… Организация бывших агентов ФБР… Я покачал головой. Что мне делать среди бывших агентов? Я ни на секунду не отвлекался от своей цели. Лесли рано торжествовал победу. Он не понимал, он не догадывался, что дело эксперта решит не сам эксперт, будь он хоть трижды гениален. Дело эксперта решат те несколько секунд, что будут (или не будут) отпущены мне судьбой. Эта секунда еще не наступила, но она приближалась. Она приближалась вместе с далеким подвыванием мощного автомобильного мотора.

17

Земля отсырела, с листьев капало. Недавно прошел дождь.

Услышав подвывание мотора, Лесли оторвался от дерева и встал слева, чуть впереди меня. Старина Рэд и Лендел оставались в машине.

Минута…

Еще минута…

Мотор смолк…

Потом из‑за деревьев показались два человека.

Первым шел шеф, непомерно толстый, громоздкий — в серой шляпе, в тяжелом кевларовом плаще. За шефом, отставая на шаг, следовал эксперт. Я сразу узнал его по подпрыгивающей походке Кстати, на экране телевизора он показался мне выше Возможно, его подавляла тяжелая фигура шефа, но самоуверенности эксперт не потерял. Он что‑то насвистывал. А увидев нас, приветственно поднял руку.

Лесли выпрямился, отвечая на приветствие, и мне хватило секунды, чтобы сунуть руку в оттопыренный карман его куртки и, не выхватывая пистолета, несколько раз нажать на спуск Прежде чем Лесли, рванувшись, сбил меня с ног, я увидел падающего на землю эксперта. Мне показалось, что падал он очень медленно. А рука Лесли запуталась в тлеющем кармане и только это меня спасло. Джек Берримен, Кронер–младший и шеф мгновенно разоружили Рэда и Лесли. Все это происходило в полной тишине, только Лендел болезненно и нервно хихикал. Возможно, он хотел засмеяться, но у него это никак не получалось.

— Уведите Лендела, — приказал шеф и повернулся к взбешенному Лесли. — Искренне сожалею. Кажется, произошло недоразумение. Гибель эксперта не входила в наши планы. Хочу думать, что этот выстрел…

— …великолепен! — восхищенно воскликнул Джек. — После Миллера никакой правки не нужно.

— Осмотрите эксперта.

Привалившись к дереву, я смотрел, как Джек Берримен поискал пульс на шее эксперта и удовлетворенно выпрямился. Он был прав: после моих выстрелов никакой правки не нужно.

Шеф поднял на меня глаза.

Он был разочарован моими действиями. Рухнул план, тщательно им разработанный. Я даже пожалел, что не мог нацепить на его костюм какую‑нибудь миниатюрную игрушку, чтобы потом на досуге, порывшись в конфиденциальных беседах шефа с Джеком и Кронером–младшим, разобраться, что он вкладывал в эту акцию. Каковы были его истинные намерения? Чего он хотел? Чья ставка, моя или Лесли, казалась ему более высокой?

— Джек, — попросил я, — зажги сигарету.

Берримен щелкнул зажигалкой. В его глазах светилось восхищение человека, умеющего и любящего нажимать на спуск.

— Ты уверен, что поступил правильно?

Я кивнул.

Да, я поступил правильно.

Мне не хотелось ничего объяснять, да и не здесь это следует делать.

Странные чувства боролись во мне. Одинаково странные, как по отношению к шефу, так и по отношению к Лесли. Правда, утешало: я переиграл всех. Я действительно был уверен в своей правоте. Что с того, что компьютер эксперта продолжает работать, все более массированно обворовывая дружественные нам фирмы, — без эксперта, без мощного мозгового аппарата, разрушенного тремя выстрелами почти в упор, компьютер в самое ближайшее время был обречен на посредственность.

До появления нового гения.

Я не знал, в чем заключается истинная неповторимость эксперта, да, собственно говоря, и не стремился это знать. Мой выстрел принес победу, разве этого не достаточно? Консультация обрадует заказчиков — ни эксперт, ни фирма “Счет” больше не полезут в их карманы. Ну, может, еще месяц, ну, два, ну, полгода, а там активность фирмы “Счет” резко пойдет на убыль.

Я улыбнулся Лесли.

— Не распускай хвост, — злобно процедил он.

— Не будем терять времени, — покачал головой шеф. — У нас есть о чем поговорить, правда, Лесли? Самоубийство такого большого человека, — он кивнул в сторону лежащего на земле эксперта, — всегда вызывает сожаление. Я настаиваю, именно самоубийство, ничем другим такого не объяснишь. Вы ведь со мной согласны?

Лесли хмуро кивнул.

18

— Иди, Эл. За кустами стоит наша машина.

Бесшумно ступая по сырой земле, прислушиваясь к шелесту листьев, я двинулся в указанную сторону.

Меня догнал Джек Берримен. Он был восхищен:

— Ты молодец, Эл! Признаюсь, в этом деле меня с самого начала смущало, что нам не в кого было стрелять. Не в компьютер же, правда? А ты нашел цель!

— Джек, а твоя сестра?..

Джек хитро и весело подмигнул:

— Ты ей понравился. Она сыграла отменно.

19

За рулем джипа сидела Джой.

Я не мог подавить раздражения:

— Пусти меня за руль.

Она улыбнулась и послушно перебралась на соседнее сиденье. Она казалась очень послушной. Думаю, свои красивые обнаженные колени она демонстрировала намеренно. Я передразнил ее:

— “Счеты!.. Со мной хотят свести счеты, Эл!..”

— Если бы ты знал, — рассмеялась она, — как долго я искала нужную фразу. Я ведь не могла раскрыться, ты бы мне не поверил. А счеты — это ключ. Согласись, я поступила правильно?

— А других вариантов не было? Обязательно было загонять меня в багажник?

— О каких вариантах ты говоришь? — недоверчиво протянула Джой.

Действительно… Предположим, я позвонил бы шефу… Но шеф сам разрабатывал эту акцию, значит, мне все равно предстояло попасть в багажник… Или, предположим, Джой пошла на сотрудничество с Лесли… Тогда багажник я никак не мог обойти… Черт побери… Я раздраженно покачал головой… Действительно, не все ли равно, какой вариант выбирать… Главное, мы выиграли. Вообще лучше не думать об этом.

Выводя джип на шоссе, я перехватил в зеркале красивую улыбку Джой.

Что она мне напомнила?

Я вспоминал. Я мучительно вспоминал.

И вспомнил.

В освещенном и пустом коридоре моей странной тюрьмы я видел обертку, сорванную с шоколадки. Нуда, “Херши”… Отпечаток красивых губ шоколадного цвета…

У Джой были такие.

1974

ИТАКА — ЗАКРЫТЫЙ ГОРОД

Часть первая

ВОСЕМЬ ПРОЦЕНТОВ

1

— У тебя, парень, такая морда, что можно подумать, что ты отсиживался не в тюрьме, а в роскошном пансионате, — сказал секретарь бюро по найму рабочей силы, небрежно просмотрев мои документы. — К нам всякие приходят, только мы не всяких берем. До решетки где работал?

— Там написано.

— Мало ли что написано. Я встречал людей, у которых бумаги были чище, чем у президента. Кроме того, у нас принято отвечать на вопросы.

— Водил тяжелые грузовики.

— Неприятности заработал на шоссе?

— Нет. В баре.

— Это меняет дело. Наша фирма, — он кивнул в сторону крупно прорисованных на стене букв “СГ”, — не любит непрофессионалов. Ты ведь не станешь утверждать, что это неправильно? Сядь вон туда. Тебя вызовут.

Я послушно отошел от стойки.

Брошенные на ленту рабочего транспортера мои бумаги уплыли в узкую щель в стене, занавешенную для порядка чем‑то вроде фольги. Нельзя сказать, чтобы приемная ломилась от желающих отправиться на заработки в Итаку. Кроме меня, к стойке подошел еще один человек — невысокий, плотный, с туго выпирающим из‑под ремня животом. Все в нем было добродушно–насмешливым, все в меру, даже живот, и все же что‑то мешало воспринимать его цельным сразу…

Лысина!

Этот человек был абсолютно лыс, будто таким и родился. Щеточка рыжих прокуренных усов только подчеркивала безбрежность простирающейся по его голове пустыни. Негромко, но уверенно он пробасил:

— Я в третий раз.

— А рекомендации?

— Их вполне заменят мои работы. Там приложен список.

— Простите, не обратил внимания.

— Непрофессионально, — подмигнув мне, мягко укорил лысый.

— Это легко поправить, — выкрутился секретарь. — Пройдите в ту дверь. Вас встретит санитарный инспектор Сейдж.

— Джейк? Старина Джейк? — удивился обладатель списка неизвестных мне работ и ткнул пальцем куда‑то в свои бумаги: — Видите это название? “Спектры сырцов”? Да, да, именно это. Д. С.П. Сейдж — мой соавтор.

— Пройдите в ту дверь, — отчаялся секретарь и сердито глянул на меня, невольного свидетеля их разговора.

Лысый толстяк загадочно подмигнул мне и, поправив обеими руками галстук, исчез за дверью.

— Не каждому даются такие разговоры. Я бы, например, так не смог, — решил я подольститься к секретарю, но он не ответил, уткнувшись в бумаги.

Не в мои.

Мои лежали по ту сторону стены, может, как раз перед пресловутым санитарным инспектором Д. С. П. Сейджем. Бумаги неудачливого человека, только что покинувшего тюрьму.

Я навалился грудью на стойку:

— Мне долго ждать?.

— Ты торопишься? — нехорошо удивился секретарь. — У тебя болен друг? Ждет семья?

— Никого у меня нет. Но “СГ” не единственная фирма в стране, а я неплохой водитель.

— Чего же ты? — отрезал секретарь. — Обратись в бюро Прайда. Или к Дайверам. Или просто на биржу труда. Подходит?

— Ладно, я подожду, — смирился я. — Похоже, это моя судьба — из тюрьмы в Итаку.

— Бывал там?

— В больших городах уютнее.

— Легче затеряться?

— И это верно, — ухмыльнулся я.

— Не чувствую уважения и доверия… — начал было секретарь, но я его оборвал:

— Доверять можно только себе.

— А ты прав, — неожиданно согласился секретарь и, привстав, сдвинул в сторону затрепетавшую фольгу: — Джейк!

В темной щели показались большие бесцветные глаза и не без любопытства уставились на меня. Потом тяжелые веки дрогнули, опустились, и их обладатель хрипло выдавил:

— Зайди.

С молчаливого согласия секретаря я обогнул стойку и прошел в приоткрывшуюся дверь. В достаточно просторном кабинете всего было по два: два стола, два кресла, два демонстрационных щита, два сейфа, но человек был один. Того, лысого с усами, не было. Ушел. А тощий длинный мужчина, неестественно прямо возвышающийся над столом, и был, наверное, Д. С.П. Сейдж — санитарный инспектор. С неподдельным интересом он спросил:

— Как тебе удалось побить сразу трех полицейских?

— Случайно, шеф, — ответил я виновато.

— Верю. Любишь поработать кулаками?

— Да как сказать… В пределах нормы…

— Верю. И каковы они у тебя, эти пределы?

Я пожал плечами.

— Я к тому веду, — подмигнул Сейдж, — что мне нужен крепкий и уверенный парень. Чтобы умел следить за механикой, всегда был на месте, умел постоять за хозяина и, само собой, не совал нос куда не положено.

— Но ведь за особую доплату?

— Это само собой, — без тени усмешки ответил Сейдж. — Но вычеты у нас тоже строгие. Любой каприз влетает в копейку.

И потребовал:

— Покажи руки!

Я показал.

Сейдж хмыкнул и как ни в чем не бывало закурил.

Но я его понял. На его месте я тоже не преминул бы взглянуть на руки человека, выдающего себя за профессионального водителя. Одного Сейдж не мог знать: в Консультации сидят не дураки. Доктор Хэссоп всего за неделю так обработал мои ладони, что я мог не бояться осмотров. Тугая, грубая кожа, хоть на барабан пускай, и мозоли самые настоящие. Соответственно и ногти, хотя в меру — ведь по документам я почти год не садился за руль автомашины.

Быстрым движением Сейдж протянул рукой шнур портьеры, и она отъехала в сторону, приоткрыв стену, отделяющую нас от приемной. Стена оказалась прозрачной. Сквозь дымчатое стекло я увидел секретаря и нескольких парней, ломающих перед ним шляпы.

— Знаешь кого‑нибудь?

Я покачал головой.

— Тебя смущает стекло? — догадался Сейдж. — Не волнуйся, они нас не видят. У этого стекла такое свойство, оно прозрачно лишь в одну сторону.

— Разве такое бывает?

— А ты из приемной видел меня или эту портьеру?

— Не видел, — согласился я. — Но я не знаю этих людей.

— Верю. В медицине что‑нибудь смыслишь?

— Могу перевязать рану.

— Рану? — прицепился он, чрезвычайно оживившись. — Ты служил в армии? Почему это не отмечено в твоих бумагах?

— Я не служил в армии. Для меня любой порез — рана.

— А если перелом? Внутренний перелом, скажем.

— Парни на моих глазах ломали руки и ноги, но я к этому никаким боком.

— Верю, — кивнул Сейдж. — И забираю твои бумаги. Завтра утром явишься в аэропорт, пройдешь в нижний бар в северном секторе, там будешь ждать. Через транслятор объявят имена тех, что летят в Итаку. Если твое имя не назовут, вернешься сюда за бумагами. И помни! — неожиданно резко закончил он. — Из Итаки ты уедешь только через тринадцать месяцев. Только через тринадцать! Это обязательное условие. Ни о каких других сроках речи и быть не может. А вот продлить контракт… Если ты нас устроишь, продлить контракт можно.

2

Какое‑то время я убил на покупку мелочей — зубные щетки, белье, зубочистки. Я не хотел рисковать, мало ли что захочет подсунуть мне тот же санитарный инспектор Сейдж в тюбике зубной пасты! К тому же я знал, что за мной будут следить, ведь я летел в Итаку, в закрытый город, и знал, что это не пустой звук.

— Герб, — сказал я себе, выруливая на стоянку отеля “Даннинг”, — работа началась, будь внимателен.

Не торопясь, вошел в холл, обменялся с портье двумя–тремя репликами (где интереснее, в верхнем или в нижнем ресторане?), набрал несуществующий телефонный номер (“Привет, крошка, я уезжаю, не поминай лихом, вернусь, встретимся’”), выкурил сигарету, не спуская подчеркнуто жадного взгляда с долговязой девицы, делавшей вид, что она увлечена каким‑то рекламным проспектом, потом поднялся на второй этаж.

Коридор пуст, мягкий ковер заглушает шаги.

Буквально за два шага до снятого мною номера я скользнул на лестницу черного хода.

Машина стояла на месте.

Джек Берримен, не глянув на меня, дал газ, и мы вылетели на ярко освещенную улицу. Шторки на стеклах Джек опустил, ему явно нравилась таинственность происходящего Но хохотнул он только на хайвэе, ведущем в Нью–Арк.

— Ты опоздал на две минуты.

— Фиксировал присутствие.

— Передержка, Эл. Ты мог встретить двойника. Впрочем, все обошлось. Сейчас ты, то есть твой двойник, бросил покупки на стол, вышел из отеля, сел в потрепанную “дакоту” и отправился в ближайший бар — он дешевле. Там ты будешь пить часов до двенадцати, потом снимешь девку и поволочешь в свои номер. Как? — Он ткнул меня локтем в бок — Считай, ты получишь удовольствие. Ну а к утру несколько помятый, но в настроении, ты отправишься в аэропорт. Ясно^9

Я кивнул.

— Этот ты, таскающийся со шлюхами по барам, — наш агент Шмидт. Немножко грима, а вообще он похож на тебя, как родной брат. У него даже голос похож на твой. Если бы ты увидел его в ресторане, ты задумался бы… — Джек довольно хохотнул. — Что касается документов, Эл, за них можешь быть спокоен. Они настоящие, мы купили их у одного парня, решившего срочно улететь на Аляску под другим именем. Надеюсь, ему повезет. И тебе тоже.

— А если он опомнится и попробует разыскать тебя или шефа?

— Это исключено. Теперь ты можешь хвастаться в любом баре: “Я — Гаррис! Я Герб Гаррис! Я личный водитель санитарного инспектора Сейджа!”

— Ну–ну, — хмыкнул я.

3

Шеф ждал нас в разборном кабинете, предназначенном для самых важных бесед.

Выложив шефу историю с наймом, я получил тонкую папку. Под коричневой обложкой были собраны служебные записки, посвященные деловой карьере санитарного инспектора Д. С. П. Сейджа, и его фотографии разных лет. Ни одной женщины! Вот это да! Это меня поразило. Если верить запискам, неутомимый Д. С. П. Сейдж все свое время отдавал комбинату “СГ”. Семьи нет, приятельниц не имеет, друзья отсутствуют.

— Не густо.

Шеф усмехнулся:

— Это ничего, что нет друзей. Ищи врагов. В отличие от друзей враги есть у каждого человека. Разыщи их, они расскажут больше. Мы не перегружаем тебя аппаратурой. Камеры вшиты в одежду, их мощности хватает для ночных съемок. Снимай в Итаке все — драки, демонстрации, грязь, аварии, частные кварталы, рабочие цехи, сцены в столовых. Мы пока не знаем, что нам пригодится. Снимай курьеров, боссов, полицейских, стариков, алкоголиков. Любая информация будет нам интересна. Особенно вызывающая активные протесты общественности. Правда, Джек?

Берримен коротко хохотнул, это у него здорово получалось.

Впрочем, я предпочел бы услышать его сестру, на что, разумеется, не надеялся. Не мог даже позвонить ей — я в командировке, исчез. Это раздражало. Я уже знал, что Джой не из тех, кто может ждать…

— Ты хорошо помнишь Итаку? — спросил шеф.

— Мне было десять лет, когда отец перебрался в Атланту. Но я помню город. И помню берег…

— И рыбу, наверное? Вы ведь на ней росли?

— Это точно. Рыбный ужин я повторю непременно!

— Не советую. Счастливое детство кончилось, Эл. Крабы, устрицы, рыба — забудь об этом на все время пребывания в Итаке. Снимай океан, снимай берега, рощи, рыбаков, если они там еще сохранились. Но к рыбе не притрагивайся.

Он не стал объяснять почему, но я ему верил. К тому же Джек кивком подтвердил слова.

— Прослушай пару записей, Эл. Не важно, где и кем они сделаны, об этом можешь не спрашивать, но в содержание вдумайся.

“…Говорите все, Сейдж. — Неизвестный голос звучал ровно, уверенно. — Говорите все, что вас беспокоит. Нашу беседу подслушать невозможно”.

“Я знаю. Но обрадовать вас не могу. Мы теряем рабочих”.

“А новый набор?”

“Я вынужден ограничивать новые наборы. Мы берем только одиноких людей, но информация все равно утекает. Каждый новый человек — несомненная потенциальная опасность”.

“А что говорит доктор Фул?”

“Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты. Похоже, круг замыкается, и я еще не решил, где его рвать”.

“Вы сказали рвать, Сейдж?”

“Вот именно. Как только слухи о моргачах перестанут быть просто слухами, разразится грандиозный скандал. Кто, как не я, санитарный инспектор Сейдж, первым предстанет перед судом? Кто, как не я, будет отвечать за случившееся в Итаке?”

“Ну, Сейдж, не надо отчаиваться. Все в руце Божьей. Вы же знаете: новый заказ даст нам такие проценты, что мы сможем заткнуть глотку даже самим моргачам. Продолжайте следить за происходящим, пугайте тех, кто этого заслуживает, подкармливайте тех, кто может быть вам полезен, и все образуется”.

“Если бы… Мне приходится следить буквально за каждым… по думает мой секретарь? Куда таскается мой водитель? Зачем понадобился новый магнитофон любовнице главного химика? Отчего служащие мехмастерских стали много пить? И почему они пьют всегда только в баре “Креветка”?.. У меня столько ушей и глаз, что я начинаю испытывать апатию. Я не справляюсь с потоком информации. Похоже, одной моей головы уже мало…”

“Мы ценим вашу голову, Сейдж. И подтверждаем чрезвычайные полномочия”.

“Ну да, это позволит вам крепче держать меня за глотку”.

“А как вы хотели, Сейдж?”

Шеф выключил магнитофон.

— Это люди из Итаки, Эл. Они встревожены. Но настроены решительно. А вот сейчас ты услышишь наших друзей.

“…Теперь, когда военный заказ передан комбинату “СГ”, мы остались на мели. Это опасно”.

“Разве заказ уже подтвержден?”

“Пока нет, но контрольный срок истекает через семнадцать суток. Консультация — наш последний шанс”.

“Диверсия?”

“Ни в коем случае! Этим мы, конечно, помешаем “СГ”, но ненадолго. К тому же любая агрессивная акция сразу обращает на себя внимание промышленной контрразведки”.

“Что же делать?”

“Вы сами упомянули о Консультации”.

“Я бы уточнил… Это была наша общая мысль…”

“Так попробуем развить ее”.

“Дискредитация “СГ”?..”

“Конечно… И начать можно с этих слухов… Ну, эти моргачи… За ними стоит что‑то реальное?..”

“Конечно. Но выйти напрямую… Итака — закрытый город…”

“Неужели и в Консультации думают так же?”

“К счастью, нет. Но они хотят восемь процентов от будущих прибылей”.

“Восемь процентов? Колоссальная сумма!.. Но мы пойдем навстречу, если они вырвут заказ из рук “СГ”…”

Шеф щелкнул выключателем и поднял на меня выцветшие глаза.

— Моргачи? — спросил я. — О чем, собственно, речь? Администрация “СГ” боится скандала?

— В самую точку, Эл, — удовлетворенно заметил шеф. — Ты умеешь ставить вопросы. В запасе у нас шестнадцать дней, а у тебя, Эл, только десять. На одиннадцатый ты должен сидеть в этом же кресле и отвечать на вопросы, поставленные нами сейчас. Тебе необходимо попасть в Итаку и снять на пленку все, что ты сможешь снять. Хотелось бы увидеть и то, что снять невозможно. Неприглядные истории, искалеченные люди, сомнительные действия, несчастные случаи. Чем страшнее и трагичнее будет выглядеть Итака, тем лучше. Я хочу, чтобы ты обнаружил в Итаке ад. Нам необходима такая информация, от которой бы “СГ” вывернуло наизнанку. И помни, помни, помни, Эл, у тебя всего десять дней. И ты не имеешь права заболеть, или попасть под пулю, или вернуться без нужных материалов. Восемь процентов! Разве такое не вдохновляет?

— Чем занимается санитарная инспекция?

— Итака — закрытый город. Целиком, со всеми потрохами, Итака принадлежит комбинату “СГ”. Там нет полиции, но есть санитарная инспекция. И они умеют стрелять, идти по следу, вести энергичный допрос. Шарффернемунг.

Я кивнул.

Я любовался шефом.

Чисто выбритые щеки круглились, их покрывал нежный румянец, мутноватые глаза помаргивали за стеклами очков — шеф был уверен в достаточности предоставленной мне информации. И он знал, что десяти дней мне хватит.

4

В аэропорт я прибыл на полчаса раньше.

Уверенно прошел в свой сектор, разыскал бар и немедленно — в нем устроился.

Пока бармен готовил коктейль, дивясь указанным мною ингредиентам, я лениво листал брошюру, рекламирующую стиральный порошок “Ата”.

— Ну да. Дают порошку французское название и рекламируют с помощью таких же француженок, как мы с вами, — прогудел за плечом басовитый и благодушный голос. — И все только для того, чтобы покупатель почувствовал себя человеком, имеющим свободу выбора! Вы не против моего соседства?

— Ничуть, — хмыкнул я, узнавая лысого химика, соавтором которого в свое время был сам Д. С. П. Сейдж.

— Зови меня Брэд, — заявил он. — Я Брэд Ф. К. Хоукс. Так я подписываю свои работы. Но ты зови меня просто Брэд. Ведь мы летим в распроклятое место…

— Эл, — подсказал я.

— Мы с тобой летим в самое распроклятое место. — Похоже, Брэд Хоукс не терпел никакой официальности. — Ему радуешься, только покидая его.

— Еще не поздно отказаться, — заметил я, разглядывая помятую физиономию Брэда Ф. К. Хоукса. Видимо, он гулял всю ночь, лицо отекло, лысина побагровела, левая щека казалась странно синеватой. Возможно, его били, но утверждать этого я не мог.

— Я видел тебя ночью. — Брэд Хоукс раскатисто расхохотался. — В ресторане Пайгроуза. Ты был обвешан шлюхами и так пьян, что не узнал меня. Куда ты дел рыжую красавицу, которая пыталась валить тебя прямо на столик?

— Черт их всех знает, — пробормотал я.

— И это верно! — Брэд Хоукс одобрительно засмеялся. — Чем быстрее шлюх забываешь, тем лучше. От них никакой пользы. Они как пейзаж за окном поезда. — Он осторожно провел ладонью по синюшной щеке. — Что тебя‑то гонит в эту чертову дыру? Я имею в виду Итаку.

Его вполне могли подсадить, но на подсадного он походил меньше всего. Багровая перекошенная физиономия… Скорее вечный пьяница… Я в его глазах, наверное, выглядел так же… Он ведь видел меня ночью в ресторане Пайгроуза…

Меня…

Я усмехнулся.

Конечно, он видел не меня, а нашего агента Шмидта. Человек, документами которого я пользовался, должен был уже находиться на Аляске. А я отсыпался ночью и хлебнул только под утро. Но Хоукс мне в общем нравился. Что‑то в нем беспрестанно волновалось, постоянно находилось в движении. Почти одновременно он вспоминал, хвастался, удивлялся и предупреждал. И больше, чем чему‑то другому, дивился моему желанию лететь в Итаку.

— Деньги, — пояснил я коротко. — Вернее, их отсутствие.

— Ну да, — хохотнул он. — Конечно, деньги. Глядя на тебя, не скажешь, что тебе сильно хочется влиться в производственную семью. Слышал такое? Все мы — члены одной производственной семьи, ну а это самое производство, естественно, наш дом! — Он благодушно, но не без издевательской нотки хохотнул. — Наш дом! В Итаке тоже так говорят. Там всякое говорят. Можно услышать и такое: мы — братья! А? Как тебе? Мы — братья! Ты еще сам это услышишь, готов держать пари. Только не забывай, что братья есть старшие и есть младшие. Даже там, где я работал, а это, Эл, было не худшим и вовсе не антидемократическим предприятием, на стене столовой красовался щит: “Здесь отпускают обеды только инженерам и химикам!”

— С точки зрения инженера и химика не так уж и плохо.

Хоукс изумленно воззрился на меня:

— А как же коллективизм, парень?

— Не знаю, — ответил я.

— Чем займешься в Итаке?

— Это мне подскажет санитарный инспектор Сейдж.

— А, Джейк! Конечно. Он распорядится. У него есть очень веселые места. Например, цехи, в которых ладони через час белеют от кислот, а легкие меняют цвет, как лакмусовая бумажка. Постарайся не попасть в такой цех.

Я не успел ответить. К столику подошел бармен.

— Простите, вы Брэд Хоукс и Герб Гаррис, следующие в Итаку? Вас просят на посадку. Вест гейт 16.

— Видишь, как к нам внимательны, — хохотнул Брэд. — Теперь ты постоянно будешь чувствовать такое внимание. В любом случае, Эл, дай мне знать, если Сейдж решит заткнуть тебя в химический цех. Уж я — то знаю, в каком из них штаны развалятся прямо на тебе, а в каком можешь экономить на цирюльнике…

5

Если Хоукс и шпионил за мной, я его не опасался. Он слишком много говорил. Он не давал мне рта раскрыть — так подсадные не поступают. Только в самолете впал во внезапное забытье. Но тут же очнулся:

— Еще не океан?

— Облака. Ничего не видно.

— Все, кто летит в Итаку, первым делом восхищаются океаном. Слушай, Эл, неужели это правда, что вид такой гигантской лужи улучшает пищеварение?

— А почему нет?

Он пожал плечами и снова впал в полузабытье.

Смутные воспоминания всплывали в моей памяти.

Они наплывали друг на друга, смазывались, но тут же возникали вновь.

Я видел светлый и плоский, будто выровненный мастерком океан, видел набегающий на пески накат, тенистые рощи, в которых прятались белые коттеджи, “Марию” — шхуну старого Флая, видел старую площадь, над которой вонзался в облачное небо железный крест костела. Зеленой, теплой, туманной и солнечной помнилась мне Итака. Связь со страной она поддерживала единственной железнодорожной веткой. Но теперь в городке был свой аэропорт, и на летном поле, пустынном и голом, нас встретил санитарный инспектор Д. С. П. Сейдж. По одному ему понятным соображениям он сразу разделил прибывших на несколько небольших групп. Меня он оставил при себе, а Хоукс отправился в первый же автобус, бросив на прощание:

— Найдешь меня в “Креветке”, Герб.

— Подружились? — вкрадчиво спросил Сейдж, проводив взглядом бывшего соавтора. — Это правильно. Коммуникабельность — не худшая черта.

— Мне тоже в автобус?

— Нет, мой мальчик. Теперь ты работаешь на санитарную инспекцию. Видишь на краю поля машину с двумя антеннами? Иди к ней. За рулем сидит человек вот с такими волосами. — Он провел рукой по затылку. — Скажи ему, что ты послан на замену. Хочу сразу увидеть, на что ты способен.

Человек за рулем действительно оказался длинноволосым. Крупные локоны обрамляли худое лицо и падали на плечи, широкие и сильные. Но глаза мне не понравились — выпуклые, злые.

— Сейдж послал?

— Да.

— Давно водишь машину?

— С детства.

— Не хами, — предупредил он. — В твоем детстве не было таких машин.

— Это точно. Тогда не было столько приборов, но я справлюсь. Зачем тут столько всего понатыкано? — удивился я.

— Тебе скажут, — сухо заметил длинноволосый. — Зови меня — Габер.

— Мы не будем ждать инспектора?

— Обойдется без нас. Я выжал сцепление.

— Дуй прямо по шоссе. Не позволяй, чтобы тебя обгоняли.

Я кивнул.

Машина оказалась легкой на ходу. Такую нелегко обогнать, да и обгонять нас было некому. Туман бледными струйками несло через пустую дорогу, пролегавшую по таким же пустым, страшно изрытым оврагами полям.

— Здесь везде так?

— Не узнаешь? — настороженно спросил Габер и тряхнул локонами. — Давно не был в Итаке?

— Я тут вообще не был.

Но я действительно не узнавал город.

Двухэтажные коттеджи кое–где сохранились, но давно потеряли благородный белый цвет, выглядел” посеревшими, униженными, а главное — исчезли деревья. Пейзаж определялся теперь не рощами, а серыми бесконечными пирамидами заводских цехов, тянущихся на протяжении всех пятнадцати миль, что отделяли центр Итаки от аэропорта. Правда, на въезде сохранилась арка, построенная из китовых ребер. Над нею светилась хитроумно сплетенная из неоновых трубок надпись: “Ты вернулся в Итаку!” Шлагбаум перед аркой был опущен. Дежурный в желтой униформе с эмблемой “СГ” на рукаве и с пистолетом на поясе кивнул Габеру:

— Кто с вами?

— Новый водитель Сейджа. Герб Гаррис. За нами идут автобусы, будьте внимательны.

В городе я сбавил скорость.

Деловой квартал мне всегда не нравился. Узкая улочка, зажатая каменными многоэтажками. Раньше здесь было просторнее, но мне и раньше не нравилось это место.

— Проглядывает здесь солнце?

Габер усмехнулся:

— Ты приехал не на курорт. Тормозни!

Его тяжелая рука опустилась мне на плечо, но я успел.

Нелепо пританцовывая, странно тряся маленькой седой головой, часто и недоуменно моргая выкаченными, как у глубоководной рыбы, глазами, прямо перед машиной вдруг вынырнула оборванная старуха. Впрочем, старуха ли?.. Как определить возраст?.. Тем более что за горбатой ее спиной, в грязном мешке с вырезанными в нем отверстиями для рук и ног, находился уродливый большеголовый младенец. Он был отвратителен. Он поражал воображение. Не может быть у младенца такой большой некрасивой головы, таких странных, низко расположенных ушей, крошечных, утонувших в темных подпухших глазницах, бессмысленных и пустых глаз…

Я еще не успел раскрыть рта, а Габер уже орал в трубку радиотелефона.

Почти сразу из‑за поворота с воем вылетел желтый, крытый брезентом, грузовик. Два здоровенных санитара в желтой униформе “СГ” подхватили старуху и бесцеремонно забросили в крытый брезентом кузов.

— Что это за чучело? — оторопев, спросил я.

— Моргачка, — с чувством сплюнул Габер.

— Моргачка? Что это значит?

— А ты не знаешь? — с отвращением спросил он. — Просто моргачка. Мой тебе совет, не болтай нигде о том, что видел. В Итаке этого не любят. Моргачи — разносчики заразы, заруби это на своем носу, парень. Прямой долг любого служащего “СГ” — следить за этими уродами. Им предоставлен не худший кусок Итаки, так что незачем бродить по городу.

Он вытащил пачку сигарет и жадно закурил.

— Пойдешь в отель. Вон то здание. “Морское казино”, так его назвали. На тебя там снят номер. К восьми часам утра явишься в офис, это сразу за “Кареттой”, тебе подскажут. Получишь машину и инструкции. Все. Выкатывайся!

Я с удовольствием выкатился.

Габер исчез, оставив запах выхлопа, а я остался на невеселой пустынной улице. Раньше таких улиц в Итаке не было. И я мог поклясться на Библии, что никогда тут не знали такого слова — моргач.

6

Машина, которую я получил утром, поразила меня.

Мощный джип на новенькой резине, напичканный электроникой. Была там масса разных приборов, я узнал, например, барометр. Видимо, санитарная инспекция “СГ” имела какое‑то отношение и к погоде. Здесь же, под рукой, располагались трубки двух радиотелефонов.

— Ты входишь в систему санитарных патрулей, — объяснил мне довольно угрюмый тип — старший механик. — Отзываться будешь на “тройку”. Это твой номер.

Весь день под руководством того же механика я изучал машину. Я думал, мы продолжим это и вечером, но в шесть часов он прогнал меня:

— Твое время кончилось.

— А могу я воспользоваться машиной?

— А парковать за чей счет?

— Разумеется, за мой.

Он удивленно поднял глаза:

— Ты откуда такой?

Я назвал южный городок, фигурировавший в моих документах.

— Там все такие?

Но взять машину механик мне разрешил.

Вернувшись в отель, я умылся и заказал обед. Его доставили быстро. Тележку толкал хмурый парнишка с узкими, косящими в разные стороны глазами. Он был невероятно серьезен, даже уныл. Я спросил:

— Ты умеешь смеяться?

Он ответил:

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Ну хотя бы из приличия. Улыбку‑то ты можешь изобразить?

Он тупо ответил:

— Зачем?

Я опять пожал плечами:

— Вижу, ты серьезный парень. Ладно, не хочешь, можешь не улыбаться. Только скажи, как тут у вас с белыми передничками… Ну, ты понимаешь… — Я задумчиво покрутил пальцами.

— Долго вам придется искать.

— Вы что, утопили всех девочек в океане?

— Кто мог, тот сам утопился. Или смылся подальше отсюда, ^ глядя мимо меня, загадочно ответил парнишка.

— А ты почему не смылся?

— Я не боюсь пьяной рыбы.

— А что это такое?

Парнишка спохватился. На бледные щеки вдруг лег налет нездорового румянца, глаза совсем разъехались:

— Сами узнаете.

— Ну ладно. Свободен. Бар “Креветка”, это далеко от отеля?

— Совсем нет.

— Надеюсь, веселенькое местечко?

— Кому как. — Мальчишка оказался неисправимым.

Когда‑то бар “Креветка” принадлежал старому Флаю. Сюда приходили выпить, пошуметь, попробовать морскую рыбу, от души поесть устриц, погонять бильярдные шары. Мальчишкой мне не раз случалось заглядывать в “Креветку”, хотя старый Флай мальчишек недолюбливал. Но меня посылал отец, я не мог отказаться от похода в опасный бар, и это всегда было как самое настоящее, сулившее неизвестно что приключение. Ведь, отпуская устриц, старый Флай мог крепко держать тебя за ухо.

Жив ли старик?

Я не боялся, что он меня опознает (слишком много с тех пор прошло лет), но могли сохраниться гонявшие по пляжу ровесники…

7

Бар я разыскал сразу, хотя все старые постройки здесь давно снесли.

Свободных мест в заведении оказалось больше, чем того требовала хорошая репутация, но я этому не удивился. А вот ребята, обслуживающие бар, меня удивили — все были мрачными как смерть, и, кажется, под градусом.

Веселенькое местечко, подумал я, усаживаясь за стойкой. Человек пять–шесть еще сидели за столиками, двое расположились рядом. Длинный тощий старик, даже на вид какой‑то запущенный, даже загаженный, сидел за стойкой на бочке. Время времени он надсадно откашливался. Что‑то знакомое послышалось мне в кашле. Я наклонился к застывшему над только что опорожненным стаканом соседу:

— Кто это?

Парень безо всякого интереса ответил:

— Старый Флай. Хозяин заведения.

Но я уже узнал Флая.

Время здорово обработало его — голая голова, обесцвеченная борода, погасшие глаза. Время простегало морщинами щеки, лоб, шею.

— У него еще мозги не в порядке, — добавил сосед.

— Что так?

— Все, кто мог, побросали свои заведения и смылись куда подальше. А старик держится за “Креветку”. Его уже раза три поджигали, он нанял охрану и тратит на свое заведение больше, чем с него имеет.

Старый Флай, откашлявшись, повернул голову.

Вряд ли он нас слышал, но ощущать взгляд его бесцветных бессмысленных глаз было неприятно.

— Он уже давно никому не верит, — неодобрительно хмыкнул мой сосед. Видно было, что над Флаем здесь привыкли посмеиваться. — Старик, поговори с нами.

Флай медленно покачал головой. В его пустых глазах зажглись огоньки какого‑то понимания.

— Неужели что‑нибудь вспомнил? — удивился мой сосед.

Старый Флай шевельнул губами.

Я больше угадал, чем услышал:

— Океан…

Ничего к этому не добавив, он зашелся в новом приступе кашля.

— Послушайте, — сказал я Флаю. — Жрать хочется. Что можно заказать?

— Придурки, — заявил он неожиданно громко. — Если вы приперлись пожрать, то это не ко мне, а к Коннеру. Ко мне приходят закусывать.

Старый сукин сын! — восхитился я. Меня он, конечно, узнать не может, но энергию растерял не всю.

— А вон доктор Фул, — толкнул меня локтем сосед. — Знаешь его? Он каждый день здесь накачивается.

Я оглянулся.

Невысокий человек в легком сером костюме поднялся из‑за столика и, покачнувшись, двинулся к двери. Когда он поднял голову, я успел увидеть огромные, пронзительные, как у святого, глаза. Это меня рассмешило: святой в Итаке!.. Но глаза у него были пронзительные…

Доктор Фул.

Я сразу вспомнил прокрученную шефом запись.

“…Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты”.

Все анализы — эти еловая запомнил…

Дверь бара с грохотом распахнулась.

Брэд Хоукс отмечал прибытие в Итаку.

Не знаю, где он собрал такую странную компанию: люди примерно его возраста, в приличных на вид костюмах, встрепанные, с болтающимися галстуками, с багровыми лицами; их голоса до потолка заполнили бар.

Я не хотел веселиться с Хоуксом.

Пользуясь тем, что он сразу шумно повалился на стул, требуя бармена, я отступил за стойку, к узким дверям, которые когда‑то служили черным ходом в бильярдную. И не ошибся: там и стояли столы под зеленым пыльным сукном, валялись раскрошенные мелки.

И услышал:

— Дай ему еще раз!

Человек, которого били, не отличался крепким сложением, сознание по крайней мере он уже потерял. Один из экзекуторов держал его за руки, заломленные за спину, а другой, небольшого роста, узкий в бедрах, но широкоплечий, спортивный, не торопясь, с чувством бил жертву в живот тупым носком тяжелого кожаного ботинка. Они занимались этим столь сосредоточенно, что не заметили меня. Но третий сразу меня увидел — Габер. И тряхнув крупными локонами, сказал:

— Прекрати, Дон. У нас гости.

— Гости?.. Один гость… — уточнил низкорослый, поворачиваясь ко мне. И ухмыльнулся: — Сам выйдешь или помочь?

— Сам выйду, — ответил я миролюбиво. — Ваш приятель свое получил, могу добросить до дому.

Ни в какой другой ситуации я не полез бы в чужую ссору, но люди Габера калечили доктора Фула. “Через его руки проходят анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты…” Ради доктора Фула стоило рискнуть.

Низкорослый спортивный экзекутор думал, впрочем, иначе.

Он не торопясь подошел ко мне и сгреб за рубашку. Наверное, он был упрямым, я знаю такие ухмылки, поэтому, не желая испытывать судьбу, сразу рубанул его ребром ладони по горлу. Он, хрипя, упал на пол.

— Ваш приятель свое получил. Почему бы не оставить его в покое?

Прозвучало двусмысленно, поскольку могло относиться и к низкорослому, и к доктору Фулу.

Это развеселило Габера.

— Ты прав, он свое получил. Забирай и катись из “Креветки”.

Прислонясь к стене, он с удовольствием наблюдал, как я волоку избитого доктора к выходу. В машине доктор Фул очнулся.

— Где вы живете? — спросил я.

— Святая площадь… — с трудом выдавил он. — Клиника…

— Гаррис, — окликнул меня с порога Габер. — Когда это чучело придет в себя, — понятно, он имел в виду доктора Фула, — напомните ему, что он сам полез в драку. С ним такое бывает.

Глаза Габера смеялись. Я кивнул.

— Все слышали? — спросил я доктора Фула, когда мы отъехали по меньшей мере на квартал. — Вы, оказывается, неспокойный человек.

Он застонал.

8

Утром в местной газете (ее подсовывали мне под дверь, видимо, ее доставка входила в оплату номера) я прочел о драке, случившейся вчера вечером в бильярдной бара “Креветка”. Автор заметки негодовал: такое происходит не в первый раз, бар старого Флая — бесчестное место. Это не я придумал, так было сказано — бесчестное место. Автор заметки настаивал: Итака — не из тех городов, где можно мириться с подобными очагами насилия, давно пора заняться указанным заведением Флая. Сегодня там избили уважаемого доктора Фула, а завтра изобьют главного санитарного инспектора! Колонисты — известно! Они способны и не на такое!

Насчет колонистов я ничего не понял, но это меня насторожило.

История могла обойтись мне дорого, ведь доктора Фула били люди Габера, то есть те же самые сотрудники санитарной инспекции. Вот почему утром я постарался улыбнуться и широко, и виновато. К счастью, Габер понял меня.

— Забудь, — тряхнул он длинными локонами. — Ты вел себя по–мужски.

— Нет, я вел себя неправильно, — настаивал я. — Я ведь не знаю еще местных правил.

— Да ладно, — ухмыльнулся Габер. — Драку ведь начал доктор. Ты сам это видел.

— Нет, не видел, — замотал я головой. Я вовсе не стремился во всем поддакивать Габеру. И выступать свидетелем с его стороны мне не улыбалось.

В тот же день меня вызвали к санитарному инспектору Сейджу.

— Герб, — строго заметил он. — Твоя машина всегда должна быть на ходу.

Он произнес это тоном, не оставлявшим сомнений: он все знает о моем вчерашнем приключении.

— Ты всегда должен быть в форме, Герб. Наши поездки, как правило, будут связаны с санитарным контролем города. Чтобы ты не задавал лишних вопросов, объясню кратко и ясно: мы отслеживаем все передвижения и действия моргачей. Запомни: моргач — это жаргонное словечко, в обществе пользоваться им не рекомендуется. В Итаке не любят напоминаний о несчастье, постигшем город. Есть другой, более удобный термин: колонисты. Это те, кто в свое время не уберегся от болезни Фула. Да, да, от болезни Фула! Она названа так в честь нашего доктора, первым выделившего ее возбудителей. Санитарная инспекция выделила колонистам особый район, но ты же понимаешь, больные люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Бывает, что они бегут с выделенной им территории. Наше дело — водворять их на место, чтобы не повторилась трагедия прошлых лет, когда Итака потеряла чуть не треть горожан. Комбинат “СГ” вкладывает колоссальные средства в борьбу с болезнью Фула. Следить за передвижениями колонистов — совсем не последнее дело. Болезнь Фула разносят именно они.

Я кивнул.

— Тебе все понятно?

Я кивнул.

— Район, выделенный для колонистов, это Старые дачи. Весь этот квартал охраняется. Имей это в виду, чтобы не нарваться на пулю.

Я кивнул.

Старые дачи.

Я прекрасно помнил этот район.

Песчаный берег, за ним мелкая бухта. В тихой рощице стоял бревенчатый дом старого Флая. Много позже на отмель, запирающую бухту, выбросило ночным штормом шхуну “Мария”. В отлив по известным нам, мальчишкам, бродам мы пересекали почти всю бухту из конца в конец. Туристы диву давались, видя торжественно шествующих через бухту мальчишек…

— Получается, что я не просто водитель?

Санитарный инспектор удивленно вскинул брови. Кажется, его забавляла моя тупость. Он начинал доверять мне.

— Если дела пойдут на лад, получишь желтую форму.

Я с трудом удержался от улыбки. Больше того, я сумел проявить искреннюю признательность. Желтую форму!.. Черт побери!.. Санитарный инспектор остался доволен моим восторгом, а я, обрадованный перспективой, тормознул перед костелом на Святой площади.

Отсюда, с холма, была видна почти вся Итака.

Низкая, каменная, на удивление серая, она уныло расползлась по плоскому песчаному берегу. Цветные дымы лениво стояли над многими трубами, отчетливо несло химией. Даже океан, плоский, усмиренный, запертый в мелкой бухте кривыми Узкими косами, казался здесь химически обесцвеченным.

Я снял унылую панораму вшитой в отворот рубашки камерой. Этого никто не мог увидеть, мне просто надо было поворачиваться куда надо. Таким образом в мой обзор попала массивная глыба розоватого гранита.

Памятник?

Ничего такого тут раньше не было.

Я притормозил. По граниту было выбито:

НАШЕМУ БЭДУ

9

За два дня в санитарную инспекцию поступило двенадцать вызовов.

Семь из них оказались ложными, и забавно, что почти все они пришлись на мое дежурство, будто кто‑то проверял мою реакцию. А вот Габеру и Фрайдхальману, здоровенному шведу, не интересующемуся ничем, кроме пива и гоночных машин, пришлось поработать. Покуривая в гараже, я, кстати, раскрутил историю “нашего Бэда”, в чем мне немало помог хмурый старший механик.

В любое время дня и ночи полицейского Бэда Стоуна могли оторвать от обеда и поднять с постели, если у кого‑то возникало подозрение, что в полученном им пакете заключена пластиковая бомба, а автомобиль, оставленный на улице, начинен взрывчаткой. Рискуя жизнью, Бэд Стоун проверял содержимое подозрительных пакетов и разбирался, чем начинены подозрительные машины.

Рано или поздно Бэд Стоун должен был попасть в госпиталь.

Он туда и попал. Правда, причиной оказалась не пластиковая бомба.

Бэд Стоун был гурманом и все свободное время проводил в “Креветке”. Он обожал морскую кухню. В процессе очередной трапезы он почувствовал себя плохо. Прибывший врач определил все признаки активно развивающейся болезни Фула. Естественно, Бэда отправили в изолированный бокс. Два дня мужественный полицейский обдумывал случившееся, а на третий, видимо, осознав, какую грозную опасность он представляет для города (и не желая, видимо, превращаться в моргача), умудрился открыть окно и выбросился с седьмого этажа.

“Нашему Бэду” — начертали на гранитной глыбе патриоты Итаки.

На фотографиях (старший механик показал мне старую газету) Бэд Стоун выглядел как профессиональный боксер — простоватое лицо, рослый, крепкий, прекрасно сложенный. Не знаю почему, но Бэд заинтересовал меня. Что‑то стояло за его историей.

Улучив момент, я попросил санитарного инспектора Сейджа оставить за мной машину на воскресный день.

— Чем думаешь заняться?

— Рыбалкой.

— Вот как?

— Люблю подкормиться рыбкой. А океан под боком.

Он внимательно взглянул на меня:

— Собираешься рыбачить один?

— Да нет. Разыщу химика Хоукса. Знаете его? Такой шумный толстяк из последнего набора.

— Еще бы не знать, он здесь не в первый раз, — хмыкнул Сейдж. — Но как‑то я не замечал у него интереса к рыбалке.

— Попробую его увлечь.

— Действительно, почему не попробовать? — загадочно согласился Сейдж. — Правда, Хоукс — большой болтун. Забавно, — покосился он на меня, — о чем болтают такие люди, как Хоукс? Знать его знаю, но понять могу не всегда.

Я поддержал игру:

— Послушать не сложно.

— Ну что ж, — похоже, я впрямь нравился Сейджу, — ты, кажется, тянешь на прибавку, Герб.

— Спасибо.

— Получи пропуск у Габера. Пропуск на побережье, просто так туда не проедешь. А на самом побережье не отключай радиотелефон. Мало ли, когда ты мне понадобишься.

Я понятливо кивнул.

И подумал, что ему плевать на то, понадоблюсь я ему или нет.

Просто ему хотелось знать, о чем болтают на досуге его бывший соавтор и нынешний личный водитель. С помощью портье я узнал телефон Хоукса.

— Герб! — ликующе прохрипел он в трубку. — Я прекрасно устроился!

— Я тоже не жалуюсь.

— В каком баре?

— Я предпочитаю уединение, Брэд. Волны, живая рыбка… И чтобы никто не дышал в затылок… Говорят, Итака славится рыбой.

— Возможно, так было когда‑то, — насмешливо фыркнул Хоукс. — Но вот пикничок на песке — идея! — Он вдруг загорелся: — Нужна какая‑то снасть!

— Старик Флай сохранил, наверное, не только воспоминания.

— Вот что, Герб, — прохрипел Брэд Хоукс. — Дуй в “Креветку”. Там и договоримся. А еще… — Он довольно хохотнул. — У меня есть для тебя сюрприз.

— Сколько стоит твой сюрприз?

— Не разоришься. Но деньги понадобятся.

— Девочки?

Он довольно захрипел.

Когда я появился в “Креветке”, Брэд Хоукс действительно обнимал сразу двух девиц, и они этому ничуть не противились. Одну, рослую, своевольную, он, увидев меня, демонстративно посадил на колени, давая знать, кто тут кому принадлежит.

— Италия! Слышал такое? Так зовут мою девочку! — Брэд был в восторге. — Ну, где ты слышал такое? У ее родителей хватило мозгов назвать девчонку Италией! Наверное, всю жизнь тосковали по родине.

Италия обиженно поджала губы.

— А это Нойс, Герб.

Я улыбнулся.

Нойс было под тридцать. Не знаю, почему я так решил, выглядела она прекрасно. Круглое лицо, длинные волосы, тонкая, застегнутая чуть ли не до подбородка, блузка, оранжевые шорты. В лучшем случае она доставала мне до плеча, но ноги у нее были длинные. И она не пользовалась никакой химией. У нее все было от природы — и губы, и груди. Ну, все, что надо. Настоящее ископаемое по нашим временам.

Я засмеялся:

— Знакомство закрепим на берегу.

Брэд под столом пнул меня, но я его не понял:

— Поваляемся на песочке… Поджарим рыбку на шампуре…

Италия с испугом оглянулась на Нойс:

— Мы не любим рыбу.

— И черт с ней! — весело хохотнул Брэд. — Зато на берегу можно раздеться.

10

Я снимал Итаку.

Никто этого не знал, но я снимал ее постоянно.

Здесь давно исчезли сады, вымерли сосны. Камень и бетон затопили землю. Запах химии подчеркивал унылый пейзаж. Проезжая мимо клиники, я решительно притормозил. Привратник поднял голову, но эмблема “СГ” на капоте машины его успокоила.

— Как здоровье патрона? — осведомился я.

— Доктора Фула? — не понял он.

— Разумеется.

— Доктор Фул в форме.

— Сколько лет вашему патрону?

— Зачем вам это?

— Мне думается, что в его возрасте побои переносят уже не так легко…

— Чего вы хотите?

Привратник потянулся рукой к звонку, но я нажал на педаль газа и клиника осталась позади. Я знал, что привратник передаст нашу беседу доктору Фулу. Меня это устраивало.

11

Едой и напитками мы запаслись у старого Флая.

Этим занималась Нойс. Мы не ошиблись, поручив дело именно ей. Похоже, старик питал к Нойс слабость. Он даже не торговался с нею. Мы получили все, что хотели, старик даже присовокупил кое‑что от себя. У него же мы взяли кое–какую снасть.

Туман рассеялся, легкий ветерок с океана гнал по шоссе обрывки газет.

— Неужели тут не осталось ни одной рощицы?

Ответила Нойс. Голос у нее был ровный и мягкий:

— Последнюю вырубили лет пять назад. Это у Старых дач. Теперь там нет ничего. Только рыбьи скелеты.

— Лесу трудно устоять перед песками, — кивнул я в сторону грязных дюн.

— Пески тут ни при чем. Рощи вырубили.

— Вырубили? Зачем? — наивно удивился я.

— А зачем бьют стекла в заброшенных домах?

Я хмыкнул, и в этот момент за поворотом открылся океан. Низкие, зеленые от протухших водорослей косы делали его необыкновенно плоским. Но свою гигантскую ширь он сохранил.

Я мучительно соображал, чего же тут не хватает?

Ну да! Чайки! Я не видел ни одной чайки!

Много лет назад я жил в этом городе. Он был невелик, его окружали зеленые рощи, с океана надвигались на берег стеклянные, отсвечивающие зеленью валы. Прыгая с лодки в воду, ты сразу попадал в призрачный таинственный мир. Теплая вода туго давила на уши, выталкивая вверх — к солнцу, к визгливым чайкам, к свежему ветру. А сейчас… Даже песок погиб, превратившись в бесцветную грязноватую пыль, перемешанную с серой неопределенной дрянью.

Плевать, сказал я себе.

Конечно, там в детстве было солнечно, но там я всегда хотел жрать, там я все время искал, чем мне набить желудок. Сейчас вода прокисла и воздух провонял химией, зато я твердо стою на ногах. С мертвым океаном пусть разбираются те, кто идет за нами. Никто не приходит на готовенькое, пусть потрудятся и они.

Через бревна, брошенные поперек достаточно глубокого рва, я вывел машину на широкий пляж. Почти сразу мы увидели ржавый бетонный желоб, по которому медленно струился жирный мертвый ручеек.

Нойс не выдержала:

— Герб, почему мы не поехали в южный сектор?

— Думаешь, там лучше?

Она беспомощно пожала плечами.

— Плюнь! — Неунывающий Брэд Хоукс обнял Нойс за плечи. — Не все ли равно, где веселить сердце?

Бивак мы разбили под серой песчаной дюной, укрывшей нас от противного ветерка. На песок бросили чистый тент. Италия сразу повеселела, но ее подруга молча сидела на самом краешке.

— Ну? — спросил я Нойс.

— Здесь недавно проезжала машина…

— Ну и что?

— Они собирали пьяную рыбу…

— О чем ты?

Она непонимающе подняла на меня глаза.

— Когда ты была здесь в последний раз?

— Лет семь назад… Видишь, вон там, прямо в океан, спускаются трубы… А на них торчат эти домики–скворешни… Там дежурят сотрудники санитарной инспекции… Говорят, химики “СГ” в чем‑то просчитались, и океан умер…

— Ну, убить океан не так‑то просто.

Будто подтверждая мою правоту, глянцевито блеснув, в воздух взметнулась и шумно обрушилась обратно в воду, подняв столб брызг, крупная рыбина. Италия и Брэд засмеялись. Они уже успели обняться.

Нойс удивленно взглянула на меня:

— Ты правда собираешься ловить рыбу?

— Зачем же я брал снасть?

— Оставь это.

— Почему?

— А ты войди в воду…

Глаза Нойс выражали столь явную неприязнь, что я, не оглядываясь, по колени вошел в воду. Ноги сдавило маслянистым неприятным теплом, кусочки битума и нефтяные пятна слабо вращались в поднятых мной водоворотах. А у самого дна, в мутной колеблющейся жути, проявилось нечто длинное, неопределенное, движущееся… Только усилием воли я заставил себя стоять на месте не двигаясь… А длинная тень, странно подергиваясь, подходила все ближе и наконец холодно ткнулась мне в ногу.

Я похолодел. Это была рыба.

Она была большая. Она неуверенно двигала плавниками, неестественно горбила спину, невидяще поводила телескопическими глазами и не обратила никакого внимания на то, что я осторожно провел по ее горбатой спине ладонью. Пожалуй, тут и впрямь не порыбачишь, прикинул я. Какой смысл охотиться за тем, что само идет в руки?

Издали донесся смех Брэда. Еще одна рыба медленно ткнулась в мою ногу. Не выдержав, я побрел на берег.

— Ты знала об этом? — спросил я Нойс.

— Конечно. Как все.

— И не предупредила?

— Ты же из санитарной инспекции. Ты должен знать, что в Итаке не едят рыбу.

— Что ж, — сказал я. — Придется пить.

И притянул Нойс к себе.

12

Когда мы возвращались, дымка над городом сгустилась, едко бил в ноздри запах все той же химии. Дым из труб уже не поднимался вверх, он, как подушкой, плотно придавил Итаку. Веселенькая прогулка, думал я, незаметно снимая окрестности. Потом мы отправили женщин переодеваться и ввалились в “Креветку”.

— Глотка пересохла, — пожаловался Хоукс.

Старый Флай сердито засмеялся. Его смех походил на лай. Продолжая лаять, он ткнул пальцем в висящий за стойкой плакат: “Не бросайте окурки в унитаз! Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов чистой воды!”

— От пяти до восьми, точно, я сам подсчитал! — Старый Флай трясущимися руками набил трубку. — Прикройте дверь, тянет химией. — И, добавляя содовую в виски, сварливо пожаловался: — Проклятая погода. Раньше у нас лили дожди, а теперь этот кисель… Плохие, плохие времена…

13

К появлению Нойс и Италии ужин, заказанный старому Флаю, был готов. Кальмары, устрицы, дарджентский краб. Хозяин заведения презрительно хмыкнул: это все можно есть, это из банок.

Брэд прохрипел:

— Не хочу из банок. Хочу в постель.

Италия хотела того же. И они исчезли.

Унылый мальчишка в грязной форменной курточке поменял пепельницу и, встав у стойки, от нечего делать глазел на нас. Как правило, нечто вроде согласия между мужчиной и женщиной возникает сразу. Или не возникает. Нойс сбивала меня с толку. Я все еще не понимал, чего она хочет и почему дуется. Не то чтобы она возбуждала меня, мне нужно было прикрытие. Поэтому я и спросил:

— Пойдешь со мной?

Она беспомощно улыбнулась.

14

Я вел машину сквозь сплошную стену дождя. Нет, не сквозь стену. Старый Флай был прав. Скорее сквозь кислый кисель. В такую погоду за руль садятся лишь идиоты.

— Поднимись в сорок третий номер.

Припарковав машину, я поднялся к себе. Нойс сидела в кресле и внимательно разглядывала комнату. “Они здесь все запуганные”, — с неудовольствием отметил я. И посоветовал:

— Прими душ.

Она неуверенно кивнула.

Я дождался, когда из ванной послышался шум воды, заказал кофе и выключил свет. Открыть окно оказалось делом секунды. Я выставил наружу загодя приготовленную пробирку. Если бы кто‑то и увидел меня с улицы, мало ли чудаков в такой дождь могут открыть окно? Капли шумно разбивались о подоконник, противно сползали по голой руке. Я попробовал на язык — сильно кислило. Когда пробирка наполнилась, я плотно заклеил ее специальным пластырем и сунул в карман куртки. Таким же образом я поступил со второй. Потом набрал Целый стакан дождевой воды, включил свет и удивился — дождевая вода отливала мутью.

Скрип двери заставил меня обернуться.

На пороге ванной, придерживая рукой полы халата, стояла Нойс.

— Что ты делаешь? — Она явно была испугана.

— А ты? — рассердился я.

— Зачем тебе дождевая вода?

Я демонстративно выплеснул воду.

— Чего ты боишься, Нойс?

— Бэд Стоун тоже возился с дождевой водой… И с водопроводной… Это стоило ему жизни…

— Ты знала “нашего Бэда”?

— Он был моим мужем.

— Прости…

Сообщение Нойс застало меня врасплох. Почему‑то мне в голову не приходило, что в Итаке до сих пор живут люди, близко знавшие Бэда. Но зачем нужна была эта вода полицейскому?

— Существует специальное распоряжение санитарной инспекции, Герб… Вода, почва, воздух Итаки не могут быть объектом частных исследований…

— Я не исследователь.

— Бэд говорил так же…

Я злился. Нас могли слушать. Скорее всего нас слушали. Я схватил Нойс за руку:

— Сбрось к черту этот халат! Мы пришли сюда не болтать, правда?

Одновременно я прижал к губам палец. Я уже понял, что не надо было тащить Нойс в номер. Но кто мог знать, что она бывшая жена “нашего Бэда”? Все еще прижимая палец к губам, я толкнул Нойс в постель.

И услышал стук в дверь.

15

Нойс вздрогнула.

Я втолкнул ее в ванную:

— Сиди здесь, пока не позову.

И подошел к двери:

— Кто там?

— Откройте, Гаррис. Санитарная инспекция.

— Какого черта вам нужно?

— Откройте, — повторил Габер.

Я открыл. Первым вошел он, за ним еще два крепких парня в униформе “СГ”.

— Нашим приказам следует подчиняться сразу, — хмуро заявил Габер. Его длинные локоны были мокрыми. — Ты ездил к океану, говорят, входил в воду. К сожалению, с двух часов дня, уже после твоего отъезда, эта зона перешла в разряд опасных — там недалеко в воде обнаружили труп моргача. Тебе не обязательно знать подробности, но меры следует принять. — Он вынул из кармана плоский флакон. — Десять капель на ночь, Герб. Утром повторишь.

Затрещал телефон.

Я вопросительно глянул на Габера.

— Возьми, возьми, — усмехнулся он.

— Герб! — Хриплый голос Хоукса был слышен за десять шагов. — Эти подонки из твоей санитарной инспекции притащили мне флакон дряни. Наверное, они притащат ее и тебе. Не вздумай глотать ее. Будущие твои женщины не обрадуются этому. И Нойс тебя не поймет.

— И что ты со всем этим сделал? — покосился я на Габера.

— Слил в раковину! Уж я — то знаю, чего стоит эта водичка! Не мы им нужны, Герб, они охотятся за нашими девчонками. — Он явно был разъярен. — Эти подонки уже увели Италию.

— Ладно, Брэд.

Я повесил трубку и замер.

На пороге ванной стояла Нойс.

Она успела одеться. На ней снова была длинная юбка и тонкий пуловер.

— Разве я звал тебя?

— Я должна уйти.

— Она права, — мрачно подтвердил Габер. — Она должна уйти. — Похоже, слова Брэда Хоукса окончательно испортили ему настроение. — Ты еще не знаешь, Герб, это наша вина, мы не успели тебя предупредить: многие местные жители состоят на специальном учете. Сами они, конечно, помалкивают об этом. — Он мрачно уставился на Нойс. — Это понятно. Зачем им рекламировать пониженную сопротивляемость болезни Фула.

Пониженную сопротивляемость болезни Фула… Габер так сказал, и я сразу вспомнил мерзкую старуху с уродливым младенцем в мешке на въезде в город… Нойс — потенциальная моргачка?.. Нойс — потенциальная колонистка?.. И она молчала?.. Чем теперь мне грозят ее поцелуи? Я был взбешен.

Габер пенял меня:

— Десять капель на ночь, Герб. И повтори утром. И не слушай никаких болтунов. Со всеми вопросами обращайся к нам. Болезнь Фула не лечится, но иногда ее можно предупредить.

Я поднял глаза на Нойс.

Она улыбнулась.

— Идем, — кивнул Габер, и Нойс послушно пошла впереди него.

Хлопнула дверь. Я облегченно вздохнул. “Они, несомненно, что‑то подозревают… Удалось ли мне обмануть Габера? Поверил ли он в мой испуг? Если и поверил, — прикинул я, — в моем распоряжении только эта ночь… Ночь, которую, по мнению Габера, я проведу без сна…”

Я с отвращением бросил принесенный Габером флакон на пол.

“Всего лишь ночь… Я сделал глупость, притащив сюда Нойс… Если я не уйду, это будет еще одна глупость…”

Не выключая свет (он будет гореть всю ночь), я закурил и подошел к окну.

Дождь почти прекратился, но редкие капли иногда шлепались о подоконник, звуки эти неприятно били по нервам. Я должен успеть… Я бросил сигарету и рассовал по карманам самое необходимое — фонарь… зажигалка… резиновые перчатки… Где‑то за окном надсадно взвыла сирена… Над невидимым зданием сквозь сырой ночной воздух прорезались неоновые буквы —

ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ…

Часть вторая

СЧАСТЛИВЧИКИ ИЗ ИТАКИ

1

Портье в холле спал.

Бесшумно скользнув за дверь, я вывел машину за ограждение.

Бензобак был почти пуст, но я и не собирался покидать Итаку на машине. Старые дачи — вот мой путь! Я наметил его чуть ли не в первый день, и теперь пора пришла. Пересекая Святую площадь, я притормозил возле клиники. Привратник посветил фонарем на мое удостоверение;

— Вы не внесены в список лиц, имеющих допуск в клинику.

— А разрешение Габера вас устроит?

— Габера? Ну конечно.

Я включил радиотелефон. Габер откликнулся сразу:

— Что там у тебя, Герб?

— Я хочу увидеть доктора Фула, — ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше испуга и растерянности.

— Зачем? Я же оставил лекарство.

— Я буду спокойнее, если сам поговорю с ним.

— Тебя так разобрало? — со вполне понятным удовлетворением усмехнулся Габер. И разрешил: — Ладно. Только в следующий раз не умничай. И помни, что утром тебе на дежурство.

2

Фонари освещали песчаную дорожку, но холл не был освещен.

Привратник успел предупредить службы: меня встретила высокая тощая сестра в белом халате. Я не нашел сочувствия 6 ее укрывшихся за очками глазах, но задерживать она меня не стала, сразу провела в кабинет. Типичная лекарская дыра — стеллажи, загруженные книгами, справочники, химическая посуда. На стене висело несколько увеличенных фотографий. Я удивился, среди них висела фотография “нашего Бэда”.

— Подождите здесь. — Сестра сурово глянула на меня. — Я еще не знаю, примет ли вас доктор Фул.

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Стеллажи… Рабочий стол… Два кресла… В углу сейф с цифровым замком. Вскрыть такой — плевое дело, но я не торопился. Перевернул страницу раскрытой книги и увидел карандашные отметки на полях. “…Людям давно пора научиться беречь то, что не идет прямо на производство свиных кож или, скажем, швейных машин. Необходимо оставить на земле хоть какой‑то уголок, где люди находили бы покой от забот и волнений. Только тогда можно будет говорить о цивилизации”.

Я взглянул на переплет.

Роже Гароди. “Корни неба”.

— Собачья чушь, — сказал я вслух.

— Вы находите?

Я вздрогнул и обернулся.

Доктор Фул был откровенно пьян, синяки его тоже не украшали.

— Чушь? — повторил он нетвердо. — А то, что мы в массовом порядке травим рыбу и птиц, сводим леса, тоже чушь?

— Я видел Потомак и Огайо, — возразил я. — Эти реки считались мертвыми, но мы взялись за них, и они поголубели.

— Вам налить? — Доктор Фул уже держал в руке бутылку и два стакана. — Я где‑то видел ваше лицо…

— Я вытащил вас из “Креветки”. Помните?

— О да. Зачем вы это сделали? — равнодушно спросил он.

— Ну, не знаю… Взаимовыручка… Лучше ответьте на мой вопрос.

— Вы о поголубевших Потомаке и Огайо? — Доктор Фул в упор взглянул на меня. Его глаза, обведенные синими кругами, были огромными и пронзительными, как у спрута. В какой‑то момент он перестал казаться пьяным. — Вам приходилось бывать в Аламосе?

— Нет.

— Сточные воды там сбрасывают прямо в океан, на волю течений. Удобно, конечно, но течения там замкнутые, все дерьмо выносит на берег. Жители Аламоса первыми узнали, что такое красный прилив. Это когда вода мертва, а устрицы пахнут бензопиреном.

— Разве устрицы какого‑то Аламоса важнее благосостояния всей страны?

— А, вы о пользе… — протянул доктор Фул. — А Парфенон приносит пользу? — вдруг быстро спросил он, и его глаза агрессивно сверкнули. — Если Парфенон срыть, освободится место для огромной автостоянки. А собор Парижской богоматери? Снесите его башни, какой простор откроется для автомобилистов и пешеходов! А преториумы римских форумов? А Версаль? А Тадж–Махал? А Красный форт? Чего мы трясемся над ними, какая от них польза? Какие‑то зачумленные гробницы, правда?

Все же он был пьян.

Я намеренно громко подчеркнул:

— Ну, нам‑то с вами ничего не грозит. Итаку охраняет санитарная инспекция.

Он нехорошо рассмеялся:

— Санитарная инспекция!.. Ну да… Но после смерти Бэда Стоуна какой толк говорить о ней?

— Да, конечно, — наигранно вздохнул я. — Болезнь Фула… Она же не лечится… Вам не удалось спасти нашего Бэда…

— Спасти?

— Ну да.

— Вы видели человека, которого спасли после того, как выбросили с седьмого этажа?

— Выбросили?

— А с чего бы он сам полез в окно?

— Ну как? Говорят, отчаяние. Он заразился.

— Не городите вздор! Болезнь Фула не заразна.

— То есть как? — изобразил я смятение. — Я как раз приехал к вам посоветоваться… — Я знал, что нас слушают. — Я был у океана и касался пьяной рыбы… Значит, я не заразился?

Доктор Фул плеснул в стакан из бутылки.

— Когда появились первые больные, я тоже ничего не понимал. Я искал возбудителя эпидемии и не находил его. Это Бэд подсказал мне, что искать нужно снаружи. Такая у него была манера высказываться. Тогда я взялся за воду Итаки и провел серию опытов на собаках и мышах. Я поил их дождевой водой, артезианской и опресненной из океана. Результаты оказались поразительными. Через неделю погибла первая собака, потом мыши. Все животные перед смертью были дико возбуждены, они лаяли и пищали, не могли усидеть на месте. Я исследовал их мозг. Полная атрофия.

— Нуда… Пьяная рыба… — вспомнил я. — Это как‑то связано с тем, о чем вы рассказываете?..

— В Итаке всегда любили рыбу, — усмехнулся он. — Вы, наверное, тоже из любителей. Нас долгое время кормил океан. Кто мог подумать, что скоро мы начнем его бояться? В тканях рыбы и устриц я обнаружил массу ртутных агентов. Понимаете? Там оказался вообще колоссальный набор. Некоторые ингредиенты даже не поддавались идентификации. Все, что можно о них сказать, так это только то, что они существуют и что они крайне вредны. А ведь той же дрянью сейчас насыщены земля и воздух Итаки. Когда сами по себе, без всяких видимых причин, начали погибать деревья, поступил приказ — вырубить все рощи. Зачем тревожить людей, правда?

Доктор Фул не видел меня. Ему хотелось выговориться.

Но смелости ему было не занимать. Пошатнувшись, он дотянулся до висевшего на стене белого больничного халата:

— Накиньте это на себя.

3

Палата, в которую мы вошли, была освещена тусклым ночником.

Головы лежащих на койках людей казались очень большими. Ни один из них не шевельнулся, не проявил к нам интереса. Но они не спали. Я убедился в этом, наклонившись над ближайшей койкой. Больной почувствовал, что свет ослаб (его лицо накрыло тенью), и неестественно часто заморгал. В уголках глаз скапливались мутные слезы, полосуя отчетливыми следами бледную отечность щек.

— Этот человек с детства был глухонемым, — почти трезвым голосом заметил доктор Фул. — Болезнь Фула сделала его еще неподвижным. То же случилось с его женой и ребенком — они всегда кормились рыбой с рынка. Теперь они трупы. — Он сжал кулаки. — Они хуже, чем трупы, потому что могут функционировать в таком виде годами.

— Не пугайтесь, — предупредил он меня на пороге следующей палаты.

Единственный ее обитатель сидел на тяжелой, привинченной к полу металлической койке. В каком‑то неясном угнетающем ритме он безостановочно бил перед собой огромным опухшим кулаком. Скошенные выцветшие глаза непрерывно и судорожно моргали.

— И так уже три года. Типичный моргач, по классификации санитарного инспектора Сейджа. Кто поедет в город, забитый такими уродами? Потому болезнь Фула и объявили заразной. Это как бы дает право администрации “СГ” изолировать моргачей в особой зоне.

В следующей палате в металлическом кресле, пристегнутая к нему ремнями, сидела женщина лет тридцати. Возможно, она была когда‑то красивой, но морщины и язвы, избороздившие ее лицо, не оставили от красоты никаких воспоминаний. Скорее она вызывала отвращение.

Фул нежно погладил женщину по сухим ломающимся волосам.

Дергаясь, часто моргая, хватая ртом воздух, женщина силилась что‑то сказать, но у нее ничего не получалось.

— Когда ей исполнилось двадцать лет, — злобно глянул на меня доктор Фул, — у нее заболели ноги. Боль в суставах была такой сильной, что она потеряла возможность передвигаться. Потом она стала слепнуть — самый первый и верный признак болезни Фула. Нарушения речи, язвы. Болезнь сказалась на интеллекте, она разучилась читать. Вся ее семья питалась рыбой, вылавливаемой в нашей бухте.

— В нашей бухте?

— Ну да.

— Но рыба из бухты может уходить в другие места!

— Она и уходит. Все разговоры о строительстве специальной Дамбы остаются только разговорами.

— Но…

— Оставьте! — отмахнулся доктор и открыл дверь очередной палаты.

Ее обитатель, мальчик лет пятнадцати, был неимоверно толст. Весом, наверное, он превосходил Хоукса. Он увидел нас, и кровь прилила к его быстро и неприятно моргающим глазам. Яростно зарычав, он сжался, как для прыжка, но не смог даже оторваться от кресла.

— Я долго надеялся, что он хотя бы научится писать, — невесело признался доктор Фул. — Пиши, Томми!

Мальчик тяжело засопел, но кровь отхлынула от лица.

Часто моргая, толстыми, как сосиски, пальцами он ухватил сломанный карандаш и, дергаясь, постанывая, вывел на мятом листке бумаги: …tummi …flibrg.

— Его так зовут… Томми Флаберг… — пояснил доктор. — Скажем так, год назад он выглядел крепче.

И все это время, переходя из палаты в палату, я вел съемку.

Я снимал лица и истерику моргачей, снимал доктора Фула. Никто не мог видеть работу скрытых камер, но когда доктор Фул вдруг выдохнул: “Хватит!” — я невольно замер.

Но он имел в виду другое.

— Почему вы не спрашиваете, почему я не кричу о происходящем на всю страну?

— Мне не надо этого объяснять. Я видел, что они делали с вами в “Креветке”.

— Вы бы видели, что они сделали с Бэдом…

Мы вышли в коридор. Доктор Фул вдруг заторопился, наверное, ему хотелось быстрее вернуться к бутылке. В кабинете он сразу налил почти полный стакан. Я снял и это. Сам по себе доктор Фул не внушал мне симпатии. “Если его придется ударить, — подумал я, — то лучше ногой”.

Но потом я передумал.

Я ударил его ребром ладони чуть ниже желтого оттопыренного уха.

Странно ахнув, доктор упал грудью на стол. В карманах не оказалось никаких ключей, но спецкурс по открыванию сейфов в АНБ читали виднейшие специалисты. Кое‑кто из преподавателей в свое время имел дело с самим Батистом Траваем, который был больше известен под кличкой Король алиби. Видимо, это он вскрыл в 1911 году сейф швейцарской компании “Мессажери маритм”, но никто этого так и не доказал. За пять минут я вскрыл сейф и выгреб из него медицинские карты, пачку крупных купюр, сводку химанализов, а также пистолет с двумя запасными обоймами.

Пистолет я сунул за пояс, потом перетащил доктора на диван. За этим занятием меня застигла сухопарая сестра.

— Что с доктором Фулом? — подозрительно спросила она.

— Алкогольное отравление. — Я подошел к дверям и запер их на торчавший из скважины ключ. — Кто сегодня дежурит в клинике?

— Апсайд и Герта. Вызвать их?

— Да нет. Пусть дежурят.

— Что вы собираетесь делать?

— Всего лишь привязать вас к креслу. И заткнуть вам рот. Вы мне мешаете.

Страх сестры вызвал у меня отвращение. К счастью, у нее хватило благоразумия не сопротивляться.

4

Снимая документы, я не забыл о ней.

Сестра дрожала от страха и все же косилась на диван — как там доктор Фул? Кажется, она жалела этого спившегося человечка. Я усмехнулся. Если меня бросят на такой диван… Найдется человек, который посмотрит на меня с жалостью?.. Может, Джек Берримен?.. Не думаю… Он не простил бы мне поражения… Джой?.. С чего бы это?.. Шеф?.. Уж он постарался бы, чтобы я не встал с дивана… И был бы прав… Доктор Хэссоп?

Я покачал головой.

На секунду всплыла в памяти Нойс, но я только усмехнулся такому нелепому видению.

И вдруг вспомнил — Лесли!

Ну конечно, Лесли! Человек, против воли которого я разорил фармацевтов Бэрдокка и застрелил эксперта. Он может меня пожалеть, если говорил правду. Это ведь он однажды сказал: “Твои подвиги фальшивые. Преступления никогда не окупаются, Миллер”.

Ладно.

Не будем об этом.

Я не собирался делать Лесли символом добродетели.

Закончив съемку нужных мне документов, я взглянул на сестру. Не знаю, что она там прочла в моих глазах, но она ощерилась. Она совсем, оказывается, не боялась меня, ее беспокоил вид валяющегося на диване доктора. Она хотела ему помочь. Ничего, решил я, подождет час–другой… Мне этого хватит… Закрыв кабинет на ключ, я бесшумно спустился в холл. Мне хотелось поскорее покинуть проклятое место. Привратнику я сказал:

— Если меня спросят, я в “Креветке”. После таких переживаний имеет смысл как следует нагрузиться.

Он ничего не знал о моих переживаниях, но кивнул:

— Вас будут спрашивать? Кто?

— Скорее всего Габер. Но может, и сам Сейдж. Но это все равно. Вы ведь знаете: я в “Креветке”.

5

На полпути к Старым дачам радиотелефон включился.

“Джип Гарриса брошен возле клиники Фула…”

“Доктор Фул не берет трубку…”

“В клинике Гарриса нет… Он напал на старшую медсестру…”

“Изнасилование?.. — Санитарный инспектор Сейдж шутил. — Перекройте все выходы из города…”

Я усмехнулся и взглянул на часы.

Скоро начнет светать. Мое время истекало.

6

Машину я бросил под глухой стеной, отгораживающей Старые дачи от внешнего мира. Смолк мотор, навалилась гнетущая тишина. Под ногами слабо светились гнилушки, невидимо хлюпал слабый накат. Только чуть правее во тьме вспыхивали над водой звездочки сигарет — покуривала выдвинутая в бухту охрана.

Затянув пояс надежной, как спасательный круг, непромокаемой легкой куртки, я медленно вошел в маслянистую тяжелую воду. Погрузился по пояс, по плечи, потом оттолкнулся ногой от скользкого дна и поплыл, с трудом преодолевая бьющий в нос гнусный запах. Пару раз я отдыхал под осклизлыми каменными быками, на которых лежали выдвинутые в бухту сливные трубы. Теперь сигареты вспыхивали уже прямо надо мной, метрах в трех, не больше. Но я двигался совершенно бесшумно, радуясь тому, что мертвая вода не светится. Я заплыл уже далеко, в зону медленных мертвых водоворотов, над которыми стояли смутные шапки нерастворяющейся пены. Заполнив водой несколько пробирок, я надежно спрятал их в специальном кармане.

Если бы куртка не вздулась одним большим пузырем, я пошел бы ко дну. Но куртка держала меня надежно. Все равно я выбился из сил, пока выполз наконец на отмель, простирающуюся все под той же глухой бетонной стеной, отделяющей Старые дачи от внешнего мира. Слепящий луч прожектора пробежал по берегу и, чуть не задев меня, ушел вправо. Нащупав какой‑то вход, я оказался в вонючем переулке (а может, это от меня так несло) — в темной резервации моргачей, такой безмолвной, что казалось, тут нет ни души.

И вдруг я увидел тень.

В тусклом свете слабого фонаря прямо передо мной сидел на песке сгорбленный лысый старик. С каким‑то невероятным, поистине идиотическим упорством он пересчитывал пальцы левой руки.

— Это три… — шептал он, отгибая палец. — Наверняка три… Я же помню…

— Эй! — негромко окликнул я старика. — Где начинается брод на ту сторону? Тут должен быть брод, я знаю. Покажи — где. Я заплач.

Оставив пальцы, старик бессмысленно заморгал:

— Ты заплачшь?

— Да нет, — сказал я нетерпеливо. — Я заплач. Понимаешь? Дам денег.

— Ты не будешь плакать… — Это успокоило старика. Он опять растопырил пальцы левой руки: — Наверное, четыре… Так Должно быть…

Я встряхнул его:

— Старик, тут должен быть брод! Как мне перейти на ту сторону бухты?

Кажется, он что‑то понял. По крайней мере поманил меня за собой. Но дом, в который мы попали, больше походил на сарай. Похоже, он служил и людям, и голубям. Птицы сидели на шесте и на балке, стайками возились на загаженном полу, и тут же, на брезенте, заляпанном всякой дрянью, под окном, забранным металлической решеткой, лежал на животе толстый полуголый дебил, держа за ногу рвущегося в беспамятстве голубя. Оскаленные желтые зубы, пена на губах, вытаращенные моргающие глаза. Нельзя было понять: смеется моргач или собирается убить птицу?

Старик ласково погладил дебила по плечу.

— Где брод? — напомнил я.

Опять калитки, грязные переходы, вонь…

Мне казалось, мы идем наугад. Где‑то далеко за нашими спинами грохнул выстрел. Потом второй. Наверное, люди Габера обнаружили брошенную машину. Сейчас они блокируют резервацию, подумал я. И как раз очередной переулочек уперся в грязную воду. Тут даже стены не было. Грязный вонючий переулочек уперся в бухту. Слабый накат шевелил грязную пену прямо под ногами. А прожектора шарили теперь уже по всему берегу.

Я ткнул моргача пистолетом:

— Где брод?

Старик трясущейся рукой указал на воду.

— Хочешь меня утопить?

Старик не ответил.

И я тоже умолк, потому что в смутном отсвете фонаря увидел деревянный домишко, каких в Итаке когда‑то было много. Домишко покосился, каменный фундамент оброс липкой зеленью, а невдалеке торчали из песка черные, как уголь, останки разбитой шхуны.

Это, несомненно, была “Мария” старого Флая.

Но уже выли сирены санитарных машин. Некогда было взирать на обломки далекого прошлого. Оттолкнув старика, я ступил в маслянистую грязную воду. Только бы не угодить в илистую яму! Я брел во тьме, иногда по шею в вонючей воде. Я хрипел, но не останавливался. Я пытался не дышать, а потом всем ртом хватал мерзкий прокисший воздух. Я не хотел попасть в руки Габера или старшего санитарного инспектора, и это здорово меня поддерживало.

Когда измученный, выдохшийся я выполз наконец на песок на другой стороне бухты, в колонии моргачей вовсю мелькали многочисленные огни. А выше, гораздо выше, скорее всего над Святой площадью, проступали сквозь влажный воздух знакомые очертания неоновых букв —

ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ…

Я представил себе растерянную физиономию Габера, его промокшие от пота локоны, и блаженно растянулся на теплом песке. Дождь, вдруг пролившийся с темного невидимого неба, оказался кислым, противным на вкус, но он не мог испортить мне настроение. Я знал, что вертолет Консультации кружится где‑то вблизи, в невидимом, сожженном кислотами небе. И Джек Берримен не может не заметить меня. Ведь он ищет не просто Эла Миллера. Он ищет и свою удачу, потому что знает, что за всем этим стоит.

Восемь процентов.

Р.S.

Шеф, доктор Хэссоп, Джек Берримен, Кронер–младший и я расположились в демонстрационном зале.

— Эл, — попросил шеф. — Внимательно посмотри фильм. Собственно, это еще не фильм, это только нуждающиеся в монтаже эпизоды. Но уверен, ты что‑нибудь нам подскажешь.

Он подал знак, и свет погас.

Сноп лучей выбросился на экран, и прямо на нас глянуло жуткое, с выпученными глазами, лицо моргача, ухватившегося за ноги рвущегося голубя.

Мертвые дюны, ядовитая слизь, сочащаяся по бетонным желобам, ржавые трубы на каменных быках, низвергающие в бухту мертвую блевотину комбината “СГ”…

— Неплохо бы напомнить океанскую голубизну, — подсказал я. — Белоснежные паруса шхуны “Мария”.

Шеф согласно кивнул.

Плоский берег…

Горбатая тень пьяной рыбы…

Тусклые лица завсегдатаев бара “Креветка”, разбитое лицо Доктора Фула, таблицы химических анализов, мерзкие домишки Резервации моргачей, цветные дымы над трубами. А потом на фоне этих мертвых пейзажей, на фоне серых песчаных кос, забросанных омерзительной зеленой слизью, возникло энергичное живое лицо еще не старого, уверенного в себе человека. Улыбаясь, он бросал в озеро крошки раздавленной в ладони галеты.

— Президент “СГ”, — пояснил Джек Берримен.

По уверенному лицу президента пополз черный титр:

Гомо фабер…

Он обрывался многоточием.

…против Гомо сапиенс!

И мы увидели… Нойс.

Она стояла над пузырящейся кромкой ленивого гнилого наката. На ней был красный купальник, ослепительный даже на ее загорелом теле. Океан был мертв. Он пузырился, он цвел, он выдыхал гнилостные миазмы. Казалось, Нойс тонет в этих тяжелых испарениях. Ей нечего было противопоставить смерти.

— Кто эта красавица?

— Моргачка, — ответил я коротко.

Повинуясь замыслу шефа (он хотел найти в Итаке ад), энергичное лицо президента “СГ”, нежное лицо Нойс и мерзкая маска рыдающего моргача начали медленно совмещаться, образуя какое‑то новое уродливое, отталкивающее лицо, крест–накрест перечеркнутое титром:

БЛАГОДАРИТЕ “СГ”!

ЧЕЛОВЕК БУДУЩЕГО!

“И не бросайте окурки в унитаз, — вспомнил я. — Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов чистой, всем необходимой воды”.

Вспыхнул свет.

— Эл. — Шеф доверительно улыбался. — Специально для комбината “СГ” и специально для военного министерства мы смонтируем ленты по–разному. Ты добыл значительный материал. Уверен, что заказ попадет в руки наших друзей. Ты здорово поработал. Восемь процентов наши.

1975

ЛОВЛЯ ВЕТРА

Молчание, Эл, молчание.

Нарушай молчание, ты подвергаешь опасности не просто самого себя, ты подвергаешь большой опасности наше общее дело.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Чем дальше на запад, тем гласные мягче и продолжительнее.

Пе–е-ендлтон… Ло–о-онгвью… Бо–о-отхул… Тяни от всей души, никто не посмотрит на тебя, как на идиота, потому что бобровый штат всегда осенен мягким величием Каскадных гор.

Но железнодорожная станция Спрингз-6 пришлась мне не по душе.

Полупустой вокзальчик, поезда, стремительно пролетающие мимо, старомодный салун…

Разумеется, я не ждал толчеи, царящей на перронах Пенсильвания–стейшн или на бурной линии Бруклин — Манхэттен, все же Спрингз-6 могла бы выглядеть живее. Я выспался в крошечном пансионате (конечно, на Бикон–стрит, по–другому аборигены назвать главную улицу не могли), прошелся по лавкам и магазинам (по всем параметрам они уступают филиалам “Мейси”, “Стерн” или “Гимбелс”, но попробуйте сказать это биверам — бобрам, как называют жителей штата. Я даже посетил единственный музей городка, посвященный огнестрельному оружию. Там были неплохие экземпляры кольтов и винчестеров, но все в безнадежном состоянии — зрелище тоскливое, невыносимое.

Короче, скучища.

И главное, никто ко мне не подошел.

Ни на узкой улочке перед музеем, ни перед витриной “Стерна”, ни в пансионате. А если я вдруг ловил на себе чей‑то взгляд, это оказывался ленивый зевака.

Вечером я отправился на вокзал.

На этом, собственно, моя работа кончалась. Войду в вагон, проследую три перегона и выйду на Спрингз‑5, где на стоянке автовокзала найду машину, оставленную Джеком Беррименом Вот и все, потому что человек, который должен был подойти ко мне в городке Спрингз-6, так и не подошел.

Несколько фермеров (из тех, что тянут гласные особенно долго) с плетеными корзинами да компания малайцев (так я почему‑то решил) — вот все пассажиры. Малайцы были смуглые, с плоскими лицами оливкового оттенка, с очень темными, поблескивающими, как бы влажными, глазами, с выпяченными толстыми губами — кем им еще быть, как не малайцами? И волосы — прямые, чуть не до плеч. Они быстро, по–птичьи, болтали, я разобрал несколько слов — кабут или кабус, а еще — урат; голоса звучали низко, чуть в нос, но по–птичьи высоко взлетали. Китайцев и японцев я бы сразу узнал, это, наверное, были малайцы. Что их занесло на бедную станцию? Туристы? Но гида с ними не было… Студенты? Что им тут делать?..

Впрочем, мне было все равно, как они сюда попали. Малайзия далеко. Острова, вулканы, фикусы… Какое мне до них дело?

Со стороны гор потянуло пронизывающим ветерком.

Я подошел к кассе и постучал по толстому стеклу. Кассир, не старый, но уже прилично изжеванный жизнью (явно из неудачников), опустил на нос очки и вопросительно улыбнулся. До меня никак не могло дойти, почему он сидит в этой дыре, почему не покинет застекленную конуру? Взял бы пару “кольтов” в музее огнестрельного оружия и устроил приличную бойню на фоне подожженной бензоколонки. Наверное, решил я, он из коренных биверов. И лицо бобровое, в усиках. Уверен, что будь у него хвост, он тоже оказался бы плоский.

— Откуда тут коричневые братцы? — спросил я у кассира, заказав билет. — Все одинаковые, как бобы, не отличишь одного от другого. Тут же не Малайский архипелаг.

— А они что, живут на островах?

— А где им еще жить? — пожал я плечами. — Дома у них тесно, вот и болтаются.

Теперь кассир пожал плечами:

— Зато посмотрят мир.

— У вас всегда так пусто?

— Иногда бывает, — протянул кассир (он был настоящий бивер). — Но на самом деле Спрингз-6 не такое уж глухое место.

— Все равно наплыв пассажиров вам не грозит.

— Для нас лишний десяток — уже наплыв.

Я молча сунул в окошечко десятидолларовую банкноту. Кассир принял ее как бы нехотя, но посмотрел на меня внимательно.

— Если кого‑то ждете… Прогуливался тут один… Я все замечаю… — Правда, зрение сдает, совсем ни к черту… Никаких подробностей… Ну, ходит и ходит человек…

— Зрение надо беречь, — понимающе заметил я и сунул в окошечко еще одну банкноту.

— Если вы про внешнее, то кое‑что я все‑таки рассмотрел. — Кассир с уважением кивнул мне. Тертый бобер, хотя и неудачливый… — Ну, шляпа… Довольно потрепанная… Длиннополое пальто… Оно показалось старомодным… Последний раз я видел такое пальто лет десять назад на Сильвере Пакете. Он не был моим приятелем, — почему‑то объяснил кассир, — но иногда мы встречались. У него была слабость к старым вещам. А может, экономил. А этот человек еще и сутулился… Я даже подумал, что это святой отец, снявший сутану, но он закурил… Не знаю, может, святые отцы нынче курят, но для меня — это перебор.

— На какой поезд он взял билет?

— У меня он билет не брал.

— Он местный?

— Не думаю.

— Куда же он делся?

— Наверное, взял билет в кассовом автомате. — Бивер откровенно дивился моему невежеству. — Если так, то найдете его в поезде. Других поездов до утра не будет.

Я кивнул.

В стороне от кассы я вытащил сигарету и щелкнул зажигалкой.

Это все доктор Хэссоп. На пустой станции я торчал из‑за него. Шеф, отправляя меня в дорогу, заметил: “Считай, Эл, это задание — прогулка. На западе тепло. Более легких заданий не бывает. Погуляешь по романтичному городку, потом к тебе подойдут. Вот и все. Никаких хлопот”.

Это точно.

Хлопот не было никаких.

Человек, который должен был ко мне подойти, возможно, заболел, попал под машину, неожиданно запил или просто не захотел тратить время на ненужную встречу. В конце концов, он мог незаметно наблюдать за мной, и я ему не понравился. Это доктору Хэссопу повезло: в Атланте прямо на улице к нему подошел человек — тощий, испитой, в глубоко натянутом на лоб берете. Он точно не благоденствовал, но и нищим его нельзя было назвать. Глянув по сторонам, он шепнул: “Хотите купить чудо?” Доктор Хэссоп всю жизнь гонялся за чудесами. Он неторопливо вынул из кармашка сигару, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки и с достоинством заметил: “Если чудо настоящее”. На что незнакомец, опять глянув по сторонам (явно чего‑то опасался), ответил: “Чудо не может быть ненастоящим”, — и поддернул длинный рукав потрепанного сырого плаща. Пальцы у него оказались длинными, нервными, а безымянный украшен перстнем, по виду медным (не из платины же). В гнезде для камня (сам камень отсутствовал) светилась яркая крохотная точка. Доктор Хэссоп утверждал: чрезвычайно яркая. “Прикуривайте”. Доктор Хэссоп неторопливо прижал кончик сигары к перстню, раскурил сигару и с удовольствием выдохнул дым. После этого он спросил, сколько может стоить столь необычная зажигалка? Оглянувшись, незнакомец шепнул цену, которая в тот момент показалась доктору несколько завышенной. “Надо бы сбавить”, — хладнокровно заметил он, и услышал в ответ: “Милорд, я никогда не торгуюсь”. Незнакомец нервничал — в нескольких шагах от них прогуливался полицейский. Вероятно, присутствие копа и спугнуло торговца чудом. Он нырнул в толпу, и доктор Хэссоп потерял его из виду.

“Но сигару я раскурил! Это невероятно, но сигару я раскурил!”

Мы сидели в разборном кабинете шефа, и доктор Хэссоп смотрел на меня и шефа с большим удовлетворением.

Ну, раскурил. Почему нет? Меня всегда удивляла энергия, с какой шеф и доктор Хэссоп гонялись за неведомыми изобретениями и искали встреч с людьми, занимающимися делами, казавшимися мне бредовыми. Впрочем, в данном случае имелось в виду нечто конкретное — странная зажигалка, упрятанная в гнезде медного (не платинового же) перстня. Не бог весть что, но заманчиво.

Я не знал, связана ли моя поездка в Спрингз-6 с человеком, предлагавшим доктору Хэссопу купить “чудо”, но именно здесь, в штате красных лесов, в краю шалфея и солнечного заката, в краю истинных биверов, ко мне должен был кто‑то подойти. Ни шеф, ни доктор Хэссоп не знали, кто это будет. “Ты просто должен быть терпеливым, Эл. Мы добивались этой встречи почти восемь лет”. Вот и все детали. Подразумевалось, что я не буду ни о чем спрашивать.

Я взглянул на часы.

Минут через десять прибудет поезд.

Из широко растворившихся дверей вокзала вывалила на холодный перрон вся компания малайцев. Их оказалось больше, чем я думал, — десять, а может, двенадцать человек. Они были похожи, как родные братья, и тащили какие‑то тяжелые саквояжи. Они прямо сгибались под этими саквояжами. Что в них? Может, сырые шкуры бобров? — ухмыльнулся я. Что им не сиделось в Диксоне или в Малакке? Они обтекали меня с двух сторон — низкорослые, крепкие, живые, смуглые, говорливые. Я отступил, чтобы не мешать им, и тяжелый саквояж с силой ударил меня по колену.

— Полегче, братец!

Судя по звуку, в саквояже находилось железо.

Хозяин тяжелого саквояжа — ростом мне по плечо — что‑то быстро произнес. Голос его прозвучал сердито, чуть ли не угрожающе. Но больше всего мне не понравились его глаза — глубокие, черные, яростно посверкивающие. Правда, его тут же окликнули: “Пауль!”, — и он двинулся дальше.

Издали, из‑за деревьев, уже прорывался, отсвечивая на рельсах, луч прожектора.

Черт побери, ко мне никто не подошел. Это раздражало меня больше, чем какой‑то недоносок–малаец. Я помог подняться в вагон фермеру с огромной плетеной корзиной и какому‑то старику. Перрон моментально опустел. С подножки я видел, как медленно уплывает перронный фонарь.

Да, в Спрингз-6 ничего не случилось.

И место работы, Эл.

Выбирай место работы тщательно. Выбирай его так, чтобы оно никому не бросалось в глаза и было бы для тебя удобным.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

***

Я вошел в третий от головы поезда вагон.

Всего их, кажется, было семь. Я еще удивился: для кого, собственно, пускают ночью семь вагонов? Малайцы вряд ли пользуются этой линией часто, а фермеры с корзинами могли бы ехать и утром. Впрочем, ночные поезда дешевле. А скорость и громыхание колес на стыках скрашивают одиночество?

Удивил меня подвыпивший франт в распахнутом плаще, из‑под которого проглядывал темный костюм прекрасной тонкой шерсти. В руках у него была зажата тяжелая трость. Франт сложил на ней руки и высокомерно, даже презрительно поглядывал на бобров с корзинами, потом голова его опустилась, он подался к стене и уснул.

Я вышел в тамбур.

Сигарета гасла. Я злился.

Мне не повезло, дело не выгорело. Послать в Спрингз-6 могли и Шмидта. Он человек терпеливый и получил бы удовольствие от прогулки по городку. Я испытывал раздражение даже от вида красноватых деревьев, вдруг вырываемых из тьмы лучом прожектора. Наверное, под ними растет шалфей. Но никто не подошел ко мне в Спрингз-6, а шефа не соблазнишь пустыми прожектами. Если он отнесся к истории с “чудом” серьезно, значит, за ней стояло что‑то серьезное. Это ж какую температуру нужно развить в гнезде перстня, чтобы разжечь сигару? И какое странное по нашим временам обращение — милорд. Оно звучало бы иронически, не будь обращено к доктору Хэссопу. Может, впрямь на него вышли алхимики.

“Тебе открою тайну, но от прочих я утаю ее, ибо наше благородное искусство может стать источником и предметом зависти. Глупцы глядят заискивающе, вместе с тем надменно на Великое деяние, потому что оно недоступно им. Поэтому Великое деяние они полагают отвратительным, не верят, что оно возможно. Никому не открывай секретов нашей работы. Остерегайся посторонних. Трижды, и еще трижды советую тебе: будь осмотрительным!”

Алхимики?

В наше время?

Ни один коллега доктора Хэссопа не взялся бы рассуждать на эту тему, да, собственно, и сам доктор Хэссоп, говоря об алхимии, имел в виду не всю ту чрезвычайно широкую область, включающую в себя религию, философию, магию, науку и искусство, а неких тайных мастеров, до сих пор объединенных в великий союз, одну скрытую от чужих глаз великую мастерскую. В конце концов, алхимия была дана людям для того, чтобы вернуть утерянное состояние. Ангел у ворот Эдема посвятил Адама в мистерии Каббалы и алхимии, пообещав, что, когда человечество овладеет тайной мудростью, проклятие запретного плода будет снято и перед людьми снова откроется Сад Господень. Что такое жизнь? Что такое разум? Что такое сила? Это главные вопросы алхимии, которая является столь же наукой, как и искусством. Изощренным, тонким искусством. Одной и той же кистью можно создать и примитивный рисунок, и Джоконду, но разница между ними улавливается.

Алхимик — это художник.

Он изготовляет единичную, уникальную вещь.

Глупо утверждать, говорил доктор Хэссоп, что алхимики вымерли, как динозавры или кондотьеры. Искусство бессмертно. Тайные мастера хранят тайную технологию и владеют магией слов. Бессмысленные для непосвященных, эти слова открывают мастеру вход туда, куда никогда не попадет случайный человек. Глупцы, домогавшиеся великих тайн алхимии, уходили ни с чем, ибо не понимали, что магия слов — искусство. При этом они не просто уходили ни с чем, а еще теряли то, что имели. Глупец становился истинным безумцем, богач — бедняком, философ — пустым болтуном, приличный человек терял всякое приличие.

Тайна…

Великое деяние…

Философский камень…

Я листал досье, которое доктор Хэссоп вел чуть ли не с начала тридцатых годов.

Кое о чем я, конечно, знал раньше. “Жизнь коротка, а искусство темно, и вы можете не достигнуть желанной цели”. Раймонд Луллий, алхимик, заточенный королем в лондонскую башню, откупался от истязателей монетами, отчеканенными из золота самых высших проб. Арнольд из Виллановы получал еще более чистое золото. Фламель пользовался искусственным серебром. Джордж Рипли снабжал рыцарей ордена Иоаннитов, расположившихся на острове Родос, не менее загадочным металлом, а знаменитый Ван Гельмонт на глазах потрясенных свидетелей получал чистейшее золото прямо из ртути.

“Ничто не получается из ничего”.

В том же досье хранились документы, связанные с алхимическим золотом, всплывающим на современных рынках, и с судьбой неких изобретений, могущих изменить человеческую историю, и с судьбой известных исследователей, погибших при каких‑то необъяснимых взрывах. Есть что‑то влекущее в желании вступить в состязание с природой, творить наравне с нею.

Уроборос…

Великий магистерий… Философский камень…

Две змеи, красная и зеленая, пожирающие друг друга. Вещество, способное плавить стекло, укрупнять жемчуг, ртуть превращать в золото, исправлять испорченные кислые вина, разглаживать морщины, обесцвечивать веснушки. Только последнее могло бы дать Консультации миллионы. Вещество, снимающее опьянение, возвращающее или отнимающее память, охраняющее от огорчений и тоски, способное возвращать к жизни умирающих. “Если бы только умирающий мог взглянуть на камень, то, ослепленный красотой его и потрясенный его достоинствами, он воспрял бы, отринув увечья, в полном здравии”.

И только ли это?

“У того, кто употребляет философский камень, в один прекрасный день может открыться внутреннее зрение, снимающее покровы с божественных тайн и открывающее новое — высокое и небесное — боговдохновенное знание. Камень так очищает и иллюминирует тело и душу, что тот, кто обладает камнем, видит, как в зеркале, движение светил. Для этого ему не надобно глядеть на небо — окна комнаты могут быть закрыты”.

Доктор Хэссоп обожал архаичную терминологию, но я относился к ней проще. Почему философский камень? Почему не катализатор? Универсальный, способный трансмутировать ртуть в золото? Раймонд Луллий считал это вполне возможным делом. “Чтобы приготовить эликсир мудрецов, или философский камень, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в красного льва. Нагревай этого красного льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть превратится в камедеобразное вещество, которое можно резать ножом. Положи его в обмазанную глиной реторту и не спеша дистиллируй. Собери отдельно жидкости различной природы, которые появятся при этом. Ты получишь безвкусную флегму, спирт и красные капли. Киммерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, и ты найдешь внутри нее истинного дракона, потому что он пожирает свой хвост”.

И так далее.

Я усмехнулся.

Ну ладно, золото.

Ну даже более чистое, чем природное.

Ну даже философский камень, великий магистерий. Ну платиновый перстень, в гнезде которого пылает адский огонь. Но где человек, который не подошел ко мне на улицах бобрового городка? Какая тайна стоит за ним? Может, он правда умеет создавать порошки для получения наследства, те тончайшие яды, следы которых в организме человека не может обнаружить самый дотошный анализ? Или секрет герметической закупорки, которым владели древние алхимики? В их сосуды при нагревании не могла проникнуть даже окись углерода, а она ведь проникает даже сквозь керамику. Или греческий огонь? Ни один даже самый либеральный режим, не говоря о режимах жестких, не отказался бы от вещества, действие которого во много раз превосходит действие напалма.

Ладно, сплюнул я, выбрасывая сигарету.

Шеф прав. И доктор Хэссоп прав. Гоночные моторы, электроника, радарные тормоза, парфюмерия — все это вещи ясные и конкретные, никто не спорит, но зачем отказываться от порошков Нострадамуса, от “напитка забвения”, от секретов таинственного холодного свечения? Известно, что обыкновенный светлячок светится благодаря органическому катализатору — люциферазе, известен даже его состав, но кто может воспроизвести названное явление в промышленных масштабах? А ведь судя по сведениям, почерпнутым из старых рукописей, алхимики работали при самодельных лампах холодного свечения, которые, не нагреваясь, светили десятилетиями. Тьму грязных закоулков средневековых трущоб, подземелий готических замков, тайных лабораторий, укрывшихся от чужих глаз в трущобах Каира или старого Лондона, веками освещали такие лампы и вспарывали палевые отсветы раскаленных горнов. Свинцовая пыль, воспаленные глаза, ртутные пары. Возможно, алхимикам иногда везло: перед их изумленными взорами вдруг возникала щепоть таинственного светящегося вещества. Их отлучали от церкви, подвешивали за ребра на крюках, сжигали на городских площадях. Но, если верить доктору Хэссопу, они и сейчас ведут свои исследования. Значит, надо выйти на них. Если эксперимент описан, его можно повторить. Так говорил нам доктор Хэссоп, когда шеф, Берримен и я побывали в его кабинете. Доктор Хэссоп даже повел головой в сторону гравюры, висевшей на стене. Создание монаха–бенедиктинца Василия Валентина — одна из двенадцати гравюр–ключей, иллюстрировавших трактат, посвященный Великому деянию.

— Что ты видишь на гравюре, Эл?

Король в мантии и в шляпе, с жезлом в руке… Королева, любующаяся цветком… За спиной короля — каменный замок, роща неизвестных мне деревьев… В левом углу гравюры рыжая лиса прыгает через огонь, в правом старик занимается каким‑то непонятным делом…

— Написано натурально.

— Натурально! — Доктор Хэссоп укоризненно поморщился. Он уловил мою иронию, но не желал ее принимать. — Это ключи, Эл. Это главные ключи к тайне Великого деяния. Солнце — золото… Луна — серебро… Венера — медь…

Он мог и не объяснять этого, я был знаком с символикой старых гравюр. Я мог продолжить: волк с открытой пастью — сурьма, старик, он же Юпитер, — олово… Лиса ест петуха, огонь гонит лису… Разумеется, не каждый поймет, что речь идет о процессах растворения и кристаллизации, но я знал…

— Что толку в ключах, — хмыкнул я, — если утеряна сама тайна?

— Ее можно найти.

— Шептать магические слова? Перемешивать в тигле пепел сожженного еретика с золой, взятой с места сожжения?

— Эл, — покачал головой доктор Хэссоп. — Все вещи состоят из атомов, а каждый атом занимает определенное место. Поменяй атомы местами — изменится вся вещь. Разве не так? Не обязательно читать заклинания над тиглем. Мы должны поступить проще.

— Это как?

— Найти алхимиков.

— Но где?

— Я не знаю. Но мы должны искать.

Он повернул голову, и шеф, обрюзгший, усталый, утонувший в огромном глубоком кресле, утвердительно кивнул. Он поддерживал доктора Хэссопа.

Впрочем, и я отдавал должное доктору. Ртуть, влажная и холодная, находится во чреве земли. Она горячая и сухая, она — материя металлов. Природа ртути холодна и влажна. Все металлы сотворены из нее. Она смешивается с железом, и ни один металл не может быть озолочен без помощи ртути. Небольшая трансформация — и ртуть превращается в золото, более чистое, чем природное. Совсем небольшая трансформация, надо лишь выбить из ядра ртути один протон. Этого вполне достаточно, чтобы ртуть превратилась в золото, а частично — в платину, в таллий, в другие стабильные изотопы ртути.

— …осталось лишь доказать, что древним алхимикам была известна тайна ядерных реакций.

Доктора Хэссопа мои слова не смутили.

— Такую реакцию, Эл, легко можно осуществить, имея под рукой некое вещество, способное активно испускать антипротоны. Ты ведь не возьмешься утверждать, что философский камень, великий магистерий, не был таким веществом? Сам подумай, что бы произошло, опусти мы гран подобного вещества в лужу ртути? Антипротоны незамедлительно вошли бы в реакцию с протонами ядер ртути. Иными словами, прямо на наших глазах лужа превратилась бы в лепешку золота. Больше того, Эл, такое вещество довольно легко представить. Оно должно иметь кристаллическую структуру и не проводить электричества. Тогда его кристаллическая решетка будет усеяна некими “дырами” — своеобразными капканами для электронов. Попадая в подобную “дыру”, я, естественно, упрощаю картину, электрон задерживается в ней лишь на какое‑то время, а вот антипротон, Эл, останется там практически навсегда, пока по какой‑то причине не распадется сама кристаллическая решетка. В принципе, Эл, так и должен выглядеть философский камень! — Доктор Хэссоп откровенно торжествовал. — Земля велика, Эл. На ней еще много неузнанного, необъясненного. Скажем, загадочный камень Чинтамани, хранящийся в одном из монастырей Тибета. Когда крылатый конь Лунгта, способный пересекать Вселенную, принес из созвездия Орион шкатулку с четырьмя священными предметами, среди них был указанный камень. Его внутренний жар оказывает на человека сильнейшее психологическое воздействие. Так может, речь идет о радиации? Большая часть камня Чинтамани со дня появления на Земле хранится в башне Шамбалы, но отдельные кусочки его появляются время от времени в разных частях света. Не от такого ли кусочка, Эл, я разжег свою сигару? “…И те первые люди преуспевали в знании всего, что есть на свете. Когда они смотрели вокруг, сразу же видели и созерцали от верха до низа свод небес и внутренности земли. Они видели вещи, скрытые в глубокой темноте. Не делая попыток двигаться, они видели весь мир с того места, где находились”. Я цитирую древний текст “Пополь–Вух” — название этого свода тебе известно. Я убежден, что существуют скрытые знания, хранящиеся в руках немногих людей, по тем или иным причинам пекущихся о судьбе человечества. Алхимики… Величественный противник, не так ли? Разве ты не хотел бы схватиться с ними? В конце концов, таинственный камень Чинтамани, он же — философский камень, мог попасть на Землю и естественным путем — в виде метеорита. И если уж он где‑то хранится, то почему не у нас?

— Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными, — пробормотал я.

Доктор Хэссоп кивнул. Он был очень серьезен. Мы с шефом переглянулись.

— Золото, более чистое, чем природное, — перечислил доктор Хэссоп. — Антивещество, способное сохраняться в земных условиях. Порошки для получения наследства. Напиток забвения, греческий огонь, холодные лампы — все это еще не самое главное. Прежде всего нас должны интересовать люди, стоящие за этим.

Я понял доктора Хэссопа.

Действительно. Если существуют камень Чинтамани, если существуют вечные тайны, значит, должна существовать некая каста, несущая сквозь время столь важные знания. Возможно, эта каста считает, что все перечисленное и еще многое, что нам пока неизвестно, не должно попадать в руки обитателей Земли, как это случилось с ядерным оружием. Есть много вещей, весьма привлекательных для человечества, но одновременно опасных для него. Почему не взять на себя миссию хранителей, раз уж человечество так обожает играть в войны? К слову, великий Ньютон нисколько не сомневался в существовании скрытых от нас знаний и, естественно, неких тайных обществ, охраняющих эти знания.

— “Существуют и другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, эти тайны нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности…”

Доктор Хэссоп внимательно взглянул на меня.

— Нам известно множество древних рукописей, Эл. Многие алхимики спешили изложить на пергаменте, а затем на бумаге сведения, которые казались им чрезвычайно важными и которые не должны были исчезнуть вместе с ними. Было время, рукописи свободно ходили по свету. И вдруг начали исчезать, как будто попадали под какой‑то контроль. Чей? Мы не знаем. Хотя варианты есть. В третьем веке до нашей эры индийский император Ашока, потрясенный видом поля боя, усыпанного истерзанными окровавленными трупами, навсегда отказался от войн, от насилия и посвятил свою жизнь наукам, основав, возможно, одно из самых первых тайных обществ хранителей и сберегателей опасных знаний. Возможно, именно оно вошло в историю под названием Девяти Неизвестных.

— Думаете, такие общества могут существовать и сегодня?

— А почему нет?

— Вы думаете, они хранят от нас тайны неизвестного оружия?

— Почему же только оружия?

— Есть еще что‑то?

— Философский камень, — перечислил доктор Хэссоп. — Гомункулус, о котором известно столько восхитительных историй. Универсальный растворитель для любой субстанции. Восстановление растений из пепла, а значит, возможность воскрешения мертвых…

— Доказательства? Где доказательства?

Доктор Хэссоп неторопливо откинулся на спинку кресла:

— Ты же листал досье, Эл. И видел у меня статуэтку из нефрита. Ее берешь в руку и тебя пронизывает электрическим током. Уверен, эта игрушка из того же ряда, что и перстень с огнем. Конечно, мы рискуем, но чем?

— Кое‑кто рискует жизнью, — напомнил я.

— Риск — твоя работа.

— И вы знаете, где искать?

— Не могу утверждать точно, но ниточку мы нащупали. Очень, правда, тонкая. Но ты умеешь работать с такими. Отправишься на станцию Спрингз-6. Все, что от тебя понадобится, — терпение. Будешь гулять по улицам, заходить в аптеки, лавки, бродить по перрону, думать о вечности. Потом к тебе подойдет человек.

— Думать о вечности обязательно?

— Можешь думать о девках, Эл.

— А потом ко мне подойдет человек… Как я его узнаю?

— Он сам узнает тебя. Признаюсь, мне не нравится такой подход, но других условий у нас не приняли.

— И что мне он передаст? Золото, более чистое, чем природное? Порошки Нострадамуса? Философский камень?

— Всего лишь адрес, — улыбнулся доктор Хэссоп. — Может, это будет бедное предместье Каира или заброшенные катакомбы Александрии. А может, мадрасский храм или афинское подземелье. Не знаю.

— А если этот человек раздумает? Если он не захочет называть адрес?

— Поэтому мы и посылаем тебя, Эл. Чтобы он не передумал. ~ Шеф посмотрел на меня холодно, с полным пониманием ситуации. — Главное, чтобы этот человек подошел к тебе. Если он подойдет, ты сумеешь вырвать у него адрес. Правда? Как? — это твое дело. Мы примем любой вариант.

Доктор Хэссоп тоже кивнул.

Наверное, он не мало думал об этом. Сунув руку в карман, он извлек небольшую, но четкую фотографию:

— Помнишь этого человека, Эл?

Я засмеялся:

— Надеюсь, ко мне подойдет не он?

— Конечно, нет. Но он нас тоже интересует.

Бобровый штат не случайно называют штатом тертых людей. Они пришли сюда с востока и прочно осели в красных лесах. Скрипучие фургоны и длинноствольные ружья вселяли ужас в индейцев. Но человек с фотографии попал в бобровый штат не на фургоне. Он попал туда с воздуха, хотя стрелять…

Я услышал выстрел. Потом еще один.

Где‑то в голове поезда ударила автоматная очередь. Поезд дернулся и начал сбавлять ход. Хлопнула дверь тамбура. Предчувствия меня не обманули: это были малайцы. Их было двое, и один сразу ткнул меня в бок стволом автомата.

Не спеши, не надо спешить, Эл.

Но никогда и не медли. Медлят только проигрывающие Начни свое дело в срок и так же вовремя закончи.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Оказалось, малайцы знают не только свой носовой язык.

Обыскав меня, они вполне внятно объяснили, куда я должен пройти и где сесть.

Я не возражал. Малайцы теперь не казались шумливыми, как полчаса назад на перроне, правда, я никак не мог подсчитать — сколько их? Они входили, выходили, и все были похожи друг на друга. То я убеждал себя, что их не более девяти, то мне начинало казаться, что их не менее дюжины. Впрочем, благодаря натренированной памяти троих из них, и прежде всего Пауля, я выделил сразу. Пауль тоже не забыл о нашем столкновении, и остро, нехорошо косился в мою сторону. Второй, похожий на обезьяну, обряженную в спортивный костюм, в тонком берете, некто Йооп, так запомнилось мне его имя, сразу присел в углу вагона и, зажав автомат между ног, тихо сидел там. Третьего из тех, кого я выделил, звали Роджер. Похоже, малайцы его слушались. По крайней мере к нему они бежали со всеми вопросами. А запомнить его было легко — левую щеку пересекал короткий, грубо залеченный шрам. Как ни странно, Роджера это не портило. Он и со шрамом выглядел привлекательнее своих приятелей.

Пассажиров согнали в наш вагон со всего поезда, их оказалось меньше, чем я думал. Человек тридцать — тридцать пять, кресла не все были заняты. Франт в отличном темном костюме недовольно проснулся. Он все еще был пьян, так мне показалось. И, наверное, он был с юга, потому что магнолиями от него так и несло.

Зато рядом с ним примостился мамалыжник из Теннесси (так он сам представился). Он ехал в гости к сестре и экономил на ночном поезде. Он был напуган, но кивнули ему лишь фермеры, заткнувшие под сиденья свои плетеные корзины. Потомки мормонов и сами мормоны — они были плотными, белобрысыми, нравственными, трудолюбивыми. Не знаю, почему я так подумал, скорее всего по ассоциации с “Книгой Мормона”.

Остальные все были местные — пожилые смирные люди. Никто из них не перечил малайцам, да и коричневые братцы вели себя вежливо. Бросив на пол пару пластиковых мешков, они подняли на ноги только меня и пару мормонов:

— Заклеить окна!

В мешках оказались старые газеты и клейкая лента.

Поезд к этому времени остановился прямо посреди лесной поляны, но, может, я просто не видел в темноте деревьев. Малайцы сосредоточились у входов, среди них был Пауль. Я старался не оборачиваться в его сторону, и он на время забыл про меня, завороженный мормонами. Они действительно умели трудиться — аккуратно, легко. Они трудились, как пчелы.

Я воспользовался моментом.

— Там стреляли, — кивнул я в ту сторону, где должен был находиться локомотив. — Надеюсь, никто не пострадал?

— Машинист корчил из себя героя, — усмехнулся Роджер. — Он мертв. — И пояснил: — Нам нужны заложники, а не герои.

— Где мы остановились?

Роджер счел меня слишком назойливым:

— Сядь и заткнись.

Он был вдвое ниже меня, но оружие давало ему абсолютное преимущество.

Я пожал плечами:

— Может, машинисту нужна помощь?

— Помощь? — удивился Роджер. — Какую помощь можно оказать мертвецу?

Двери раздвинулись, вошли еще два малайца с автоматами. Они удовлетворенно оглядели заклеенные окна, а потом рассадили всех пассажиров парами, заодно связав створки раздвижной двери тяжелой железной цепью, извлеченной из саквояжа. На цепь, работая осторожно и вдумчиво, они подвесили на растяжках три рубчатых медных цилиндра, видимо, начиненных взрывчаткой. Я поежился — заряд был немалым. Подтверждая мои подозрения, Роджер беззлобно объяснил: если сунетесь к двери, если попытаетесь их открыть, весь вагон разнесет в щепы.

Сказанное не дошло только до усатого франта.

— Куда мы едем?

— Мы стоим, — ухмыльнулся Роджер.

— Это Спрингз-9?

— Нет, — смиренно ответил один из мормонов, поскольку Роджер отошел в сторону.

— Спрингз-8?

— Эй, ты! — не выдержал кто‑то из малайцев. — Заткнись!

— Но почему мы стоим? Где мы?

Один из мормонов смиренно пожал плечами, остальные промолчали.

— Мы стоим, я же вижу. — Франт здорово поддал накануне. Никого не слушая, он поднялся, опираясь на трость. — Я, пожалуй, прогуляюсь.

— Сядьте, — негромко подсказал я франту. — Вы ведете себя неправильно.

— Эй, ты! — Малайцы уже не шутили. — Сядь и заткнись! Вы — заложники. Если наши требования будут приняты, мы вас отпустим. Если этого не случится, всех расстреляем.

— Расстреляете?

— Не задумываясь, — твердо пообещал Роджер. Ни один мускул не дрогнул на его коричневом лице. — Мы просто вынуждены будем это сделать.

— Кто вы? — спросил я.

Роджер взглянул на меня без улыбки:

— Южные Молукки. Приходилось слышать?

Я наморщил лоб. Фикусы, мимозы, дурацкие древовидные папоротники. Кажется, обезьяны, похожие на собак, жемчуг и пряности. Ну, вулканы и землетрясения. Вслух я этого не сказал, но удивился:

— Южные Молукки? Но это же Индонезия!

— Вот именно — Индонезия, — с отвращением произнес Роджер. — А Южные Молукки должны быть Южными Молукками. Республика Южных Молукк — независимая и свободная, вот за что мы боремся. Мы требуем только своего, мы не покушаемся на чужое. Индонезия — это Индонезия, а Южные Молукки — это Южные Молукки!

— Но почему вы боретесь за свободу Южных Молукк так Далеко от архипелага?

— Мы ищем ее не только здесь. Мы ищем ее в Индонезии, в Голландии. В конце концов, — нехорошо усмехнулся Роджер, — все началось с Голландии. Пришла пора дать свободу Южным Молуккам. Сейчас, в это время, — он глянул на наручные часы, — наши люди в Амстердаме штурмуют представительство Индонезии. Мы хотим, чтобы весь мир узнал о наших проблемах.

— Поэтому вы застрелили машиниста? Он, наверное, никогда не слыхал о Молукках.

— Мы ни перед чем не остановимся.

— Я вижу.

— Заткнись!

Это крикнул Пауль.

Он смотрел на меня, его маленькие кривые зубы были крепко стиснуты. Я невольно вспомнил слова шефа: “Все, что от тебя потребуется, — это терпение”. И еще: “Ты будешь гулять по улицам, заходить в аптеки и лавки, бродить по перрону, думать о вечности”. Вот и пришла пора думать о вечности.

— Послушайте, — спросил я Роджера, — вы христианин?

— Да, — ответил он, — я католик.

Мормоны неодобрительно переглянулись.

— И аккуратно посещаете воскресные обедни?

— Конечно.

— И искренне верите в рай и ад?

Роджер выглядел озадаченным:

— Я верю всему, чему учит святая церковь.

— И любите ближних своих, как нам завещал Иисус? Вытянув шеи, пассажиры и малайцы внимательно прислушивались к нашей беседе.

— Ну да, — озадаченно подтвердил Роджер.

— Почему же вы преступаете все христианские заповеди?

— Нас вынудили, — возразил малаец. — Нашу страну угнетают.

— Разве это делаем мы?

Малаец промолчал.

Зато где‑то послышался рев автомобильного мотора, потом истошно взвыла сирена.

— Это солдаты, — сказал я. — Они окружают поезд.

Теперь все смотрели на малайцев. И надо отдать им должное, услышав про солдат, они сразу повеселели.

— Прекрасно, — сказал Роджер, и впервые неровный шрам на его щеке дрогнул. — Этого мы и хотели.

Он добавил еще какое‑то словцо, прозвучавшее как тодью, но я его не разобрал.

— Иди сюда. — Роджер поманил меня к двери.

Я приблизился.

Пауль незамедлительно привязал меня капроновым шнуром к цепи, на которой, как на растяжках, висели цилиндры со взрывчаткой. Попробуй я вскочить, от нас ничего бы не осталось. Хорошо еще, что я мог сидеть. Не самое лучшее быть привязанным к взрывному устройству, но я мог сидеть, это утешало.

— Ослабьте узлы, у меня затекут руки.

Пауль засмеялся, но Роджер кивнул, и узлы были ослаблены.

— Пауль! Йооп! — приказал Роджер. — Вы останетесь в вагоне. Если кто‑то захочет уйти или сорвать газету с окна, стреляйте без предупреждения.

И увел своих людей в тамбур.

Только сейчас я увидел еще одного человека.

Раньше его скрывала высокая спинка кресла. Но теперь он сидел напротив меня. Он был тощ и нескладен. Плащ, а скорее пальто, он, свернув, держал на коленях. Больше при нем ничего не было — ни сумки, ни чемодана. На бивера он не походил. Невыразительный, весь какой‑то серый, но не бивер, не бивер. И он ни на что не обращал внимания.

За окнами ударило несколько выстрелов. Стреляли поверх вагона, ни одна пуля не влетела в салон, но кто‑то из малайцев крикнул из тамбура:

— Приведите того, что с усиками!

Пауль сдернул с сиденья усатого франта.

Тот чуть не упал, но все же удержался на ногах. Вид у него был униженный и больной — наверное, он расплачивался за недавнее пьянство. Опасливо прислушиваясь к длинной пулеметной очереди, он прошел к выходу и исчез вместе с Паулем за сомкнувшимися дверями. Йооп из угла настороженно следил за пассажирами, но никто не шелохнулся. В соседнем вагоне резко Ударили три выстрела.

“Это первый…” — мрачно подумал я.

Кисти рук были связаны, но пальцами я шевелить мог.

Вот ими я и шевелил — чем еще заняться? На сиденье рядом со мной валялась дешевая авторучка — из тех, что заправляется баллончиками. Наверное, ее оставил кто‑то из малайцев. Я дотянулся до нее. Надо было чем‑то заняться. Жизнь вообще занятие не из самых приятных, а нам, судя по всему, предстояло долгое ожидание.

Я посмотрел на своего соседа — опора малая, ненадежная. Столь же ненадежными выглядели и остальные. Я машинально вертел в пальцах руках ручку. Все, что мог, — дотянуться ею до светлой кожи кресла. Нуда, оставлю имя… Джек Берримен поймет… “Прогулка!” — фыркнул я не без презрения, будто шеф был в чем‑то виноват. И машинально вывел на светлой коже правильный круг, снабдив его мелкими лучиками.

Солнце — золото.

Тело пурпурное, муж зрелый, свет горний.

В центре круга можно было поставить жирную точку, и я поставил ее.

Солнце… Золото… Утешил бы меня сейчас блеск алхимического золота, дотянись я до него?

Я усмехнулся.

Я не мог дотянуться до золота.

Возможно, запасы его велики у алхимиков, но у меня не было ничего, кроме авторучки. Я вдруг вспомнил: совсем недавно Консультация выгодно сбыла запас устаревшего оружия, совсем за малые деньги добытого шефом с одного из военных складов. Кому оно было продано? Не знаю, но не исключено, что патриотам Южных Молукк…

Ладно.

Я настраивался на долгое ожидание.

Светлая кожа кресла отвечала каждому движению.

Кольцо… Я прорисовал его отчетливо… И снабдил полумесяцем — рогами вверх… А снизу — прямой ручкой, отчего кольцо сразу стало похожим на ручное зеркальце… Впрочем, ручку я тут же превратил в крест, пририсовав короткую прямую перекладину… Алхимический символ ртути…

Я ухмыльнулся. Искать алхимиков, а попасть к малайцам!

“Прогулка!” Я с отвращением бросил авторучку. Она медленно покатилась в щель между спинкой и сиденьем кресла. Мормоны — флегматичные, внешне спокойные, но, конечно, трясущиеся за свои плетеные корзины… Мамалыжник из Теннесси… Недоношенный медлительный сукин кот напротив… Перепуганные биверы… Угораздило меня попасть в эту компанию! Все они боялись поднять глаза. Только сосед напротив мирно дремал. Казалось, его ничто не трогает. Голова откинута на спинку кресла, глаза закрыты. В этой позе, расслабленный, постаревший, он вдруг показался мне странно знакомым.

Шеббс!

Ну да, это о нем спросил доктор Хэссоп, показав фотографию: “Ты помнишь его?”

Конечно, я помнил.

С Джеком Беррименом когда‑то мы подробно изучили его биографию.

Чтобы окончательно убедиться, что это Шеббс, следовало бы взглянуть на его ноги. От ступней до коленей они должны выглядеть как измазанными фиолетовыми чернилами — от вздувшихся поврежденных кровеносных сосудов. Похоже, усмехнулся я про себя, не выйдя на алхимиков, никого не встретив в Спирнгз-6, но попав в руки малайцев, я по чистой случайности наткнулся на Шеббса.

Усердие, Эл, усердие!

Начинай с усердия, веди дело с усердием, не давай себе лениться. Желание отдохнуть — первый признак возможного поражения

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Герберт Шеббс.

Так звучало его настоящее имя, хотя псевдонимов у него было хоть отбавляй — Сэм Поффит, Олл Смит, Роджер Флаерти. Профессиональный взломщик и вор. Он прошел хорошую школу в различных исправительных заведениях и прежде всего в мрачных стенах Ливенуорта.

Привязанный к взрывному устройству, я старался занять себя, вспоминая все связанное с Шеббсом.

Вовсе не бессмысленное занятие, как можно подумать.

Любой всплывшей в мозгах информацией можно воспользоваться. Если вам привычно и буднично говорят “С добрым утром!” — и если вы умный человек, вы непременно используете Даже столь ничтожную информацию с пользой для себя. А если кто‑то намекнет на то, что знает участок дунайского дна, где захоронен Атилла, или догадывается о точном местоположении того участка бескрайней степи, где бесчисленная конница монголов затоптала могилу Чингисхана, тоже не отмахивайтесь — информация подозрительная, вряд ли верная, но все же есть шанс, пусть и ничтожный, что этот человек не врет.

Несколько лет назад, накануне Дня благодарения, Герберт Шеббс приобрел за наличные билет на самолет компании “Норт–уэст эрлайнз”.

Портленд–Сиэтл.

Обычный рейс из города роз и коричневых песчаников почти к границе с Канадой.

Шеббс поднялся в самолет последним и устроился в хвосте в пустом ряду под иллюминатором. На пустующее кресло рядом он положил довольно тяжелый кожаный чемоданчик. Разумеется, он успел пересчитать пассажиров — сорок три человека, и он знал, что экипаж “Боинга-727” состоит из шести человек.

Сразу после взлета Шеббс подозвал стюардессу.

Ее звали Флоранс — белокурая, длинноногая, память у нее оказалась отменная. Позже она подробно описала аккуратный костюм Шеббса, высокие шнурованные ботинки, какую‑то его незамысловатость. Она сперва так и подумала: недотепа и неудачник, но он уверенно поманил Флоранс к себе и, невыразительно улыбнувшись, сунул в руку тонкий конверт.

Флоранс улыбнулась. Она привыкла к поклонникам. Она знала, как много желающих пофлиртовать на большой высоте. Но Шеббс покачал головой. Он читал ее мысли. “Мисс, — сказал он негромко. — Прочтите мою записку и передайте ее пилотам”.

Флоранс раскрыла конверт.

“Уменя в чемоданчике бомба. Есть условия”.

“Вы шутите”, — улыбнулась Флоранс, но Шеббс приоткрыл кожаный чемоданчик, и стюардесса увидела сложное устройство из проводов, массивных цилиндров и батарей. Почти все было выполнено из пластмассы.

Флоранс медленно пошла по длинному проходу салона.

Она была так растеряна, что уронила конверт. Его подобрала вторая стюардесса — Тина. Именно она доставила записку Шеббса командиру экипажа капитану Скотту. Через Тину капитан Скотт выяснил, что Шеббс требует за жизнь пассажиров и за самолет выкуп в 200 000 долларов, а также четыре парашюта — два нагрудных и два заплечных. Доналд Найроп, президент “Нортуэст эр–лайнз”, с которым связался капитан Скотт, следуя рекомендациям мгновенно подключившихся к операции сотрудников ФБР, приказал выполнить условия, поставленные Шеббсом.

В Сиэтле на борт доставили деньги и парашюты.

Шеббс отпустил заложников и приказал пилотам лететь в Мексику.

Дотянуть до Мексики без дозаправки “Боинг-727”, конечно, не мог. Капитан Скотт на свой выбор предложил Шеббсу несколько пунктов. Из них террорист, поколебавшись, указал почему‑то на Рино. Тогда кое у кого это вызвало улыбку. Городок Рино известен тем, что там можно быстро и дешево оформить развод. Но Герберт Шеббс не собирался шутить. Его инструкции были очень точны: самолет должен следовать на высоте 10 000 футов с закрылками, опущенными на пятнадцать градусов, что, по его расчетам, должно было снизить полетную скорость до двухсот миль в час. При расследовании такая точность поставила сотрудников ФБР в тупик: где мог узнать подобное человек, никогда не имевший отношения к авиации?

Сразу после взлета в Сиэтле Шеббс открыл люк под фюзеляжем и выпустил кормовой трап. Ледяной воздух хлынул в салон. Шеббс разрешил стюардессам укрыться в кабине пилотов, поэтому никто не видел последующих его действий. Когда “Боинг-727” приземлился в Рино, Шеббса на борту не было. На полу пустого салона валялся один из заплечных парашютов и купол от нагрудного — стропы с него были срезаны.

Разбирая с Джеком Беррименом детали этого дела, мы отдали Шеббсу должное.

Он оказался человеком слова: отпустил пассажиров, не дал замерзнуть стюардессам, оставляя самолет, отключил часовой механизм бомбы. Конечно, он отнял у государства 200 000 долларов, точнее 199 960 (кассир, волнуясь, просчитался на сорок Долларов), но так получилось, что он ими все равно не воспользовался.

Двести солдат в течение месяца прочесывали вероятное место приземления Шеббса, но деньги и Шеббс бесследно пропали. Что же касается его знаний, мы с Беррименом наткнулись на важную деталь: отсиживая свое в Ливенуорте, Герберт Шеббс сдружился с бывшим пилотом, получившим двести тридцать лет за убийство с отягчающими обстоятельствами. Видимо, он и просветил Шеббса насчет скорости, закрылков и кормового трапа, который у “Боинга-727” можно выпустить в воздухе.

Это я и вспомнил, разглядывая человека, сидевшего напротив меня.

Следы, Эл.

Что бы ни происходило, не оставляй следов. Результаты приносят только чистые операции. Не ленись контролировать каждое движение, потому что поражение обессмысливает самую продуманную идею.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Наконец меня отвязали.

— Встань! — приказал Пауль мамалыжнику из Теннесси.

— Если вы хотите проделать со мной то же, что с ним, — криво ухмыльнулся мамалыжник, кивнув на меня, — это не пройдет.

— Вот как? — Пауль оторопел. — Йооп, этот тип отказывается идти.

— Ну так помоги ему!

Все трое находившихся в вагоне малайцев подошли поближе и с интересом уставились на взбунтовавшегося мамалыжника. Фермеры, сидевшие рядом с ним, не отодвинулись, вообще они смотрели на несчастного с сочувствием — мне это понравилось.

Пауль спросил:

— Почему ты отказываешься?

— Я эпилептик, — ответил мамалыжник. Левая бровь его быстро дергалась.

— Вот как? — Пауль был полон темных подозрений. — Тогда иди ты. — Он ткнул пальцем в одного из мормонов, и тот, побледнев, поднялся.

— Чего вы от нас хотите? — спросил я Йоопа.

Ответил опять Пауль:

— Читай газеты.

— Где я их возьму?

— Нам принесут все, что нам потребуется! — Он явно заводил себя.

— Пауль! — крикнул кто‑то из малайцев из тамбура. — Солдаты нам не верят. Роджер приказывает привести еще одного заложника.

— Кого? — Пауль откровенно уставился на меня, но Йооп холодно приказал:

— Эпилептика.

— Иди!

Мамалыжник заплакал.

И я сказал себе: “Вот второй”.

Человек, который называл себя мамалыжником, ничуть меня не трогал. У него, конечно, хорошая ферма, хорошие поля. Его земли всегда окупают затраченный на них труд. Даже на малайцев мамалыжник смотрел как на потенциальных потребителей его кукурузы.

— Триммер, — беспомощно попросил он, оглянувшись. — Помолитесь за меня.

Триммер — коротышка из местных, тощий, длиннолицый, но с мощно выдающейся вперед нижней острой челюстью, глянул на мамалыжника маленькими старческими глазками и кивнул. Он сидел за фермерами, но я хорошо его видел. И он снова кивнул, когда мамалыжник беспомощно произнес:

— Ну я пошел.

Все молчали.

— Если солдаты начнут стрельбу, — хмуро предупредил нас Йооп, не желая слушать наше молчание, — падайте на пол.

А Пауль, раскуривая сигарету, сплюнул:

— Не успеете упасть, ваши проблемы.

Вновь в вагоне воцарилась тишина, но вдруг приоткрыл глаза бесцветный сосед, которого я принимал за Шеббса.

— Отвернувшиеся от духа, — произнес он негромко, — должны испытать всяческие несчастья, иначе как же им вернуться?

— Вы знаете, где находятся эти Молукки? — спросил я.

— Конечно.

— Тогда расскажите нам.

Кое‑что я уже сам вспомнил. Но мне хотелось услышать его голос. Острова, разбросанные в океане между Калимантаном и Новой Гвинеей. Хальмахера, Моротай, Миссол. Когда‑то впечатанные в память, они забылись, но сейчас одно за другим всплывали из забвения.

— Зачем вам это? — медленно спросил сосед.

— Как зачем? — удивился я. — Чтобы знать, откуда явились коричневые братцы.

— Зачем вам делаться их соучастником?

— Разве знание делает соучастником?

— Почти всегда.

Я пожал плечами. Если это действительно был Шеббс, он изменился. Он стал философом. Нечастое перерождение, особенно для хронических постояльцев таких мест, как тюрьма Ливенуорт.

В свое время мы с Беррименом хорошо поработали с неким Джекки, приятелем Шеббса по Ливенуорту, давно завязавшим и осевшим подальше от старых друзей в Каскадных горах. Ну, озеро Мервин, вулкан Худ, река Колумбия, красные леса — не худшее место в мире.

Это к Джекки постучался однажды Шеббс.

Они сразу узнали друг друга, хотя встреча была в общем случайной.

Джекки еще в тюрьме подозревал Шеббса в частых преувеличениях, но в историю с угоном самолета поверил сразу. Тем более об этом тогда писали все газеты. А деньги? Где твои 200 000? — жадно заинтересовался Джекки. Ах, ты их обронил во время прыжка с парашютом, их вырвало воздушным потоком из твоих рук? Звучит убедительно. Тебе нужна помощь? Ты хочешь отыскать пластиковый мешок с деньгами? Конечно, он, Джекки, поможет. Он не настолько богат, чтобы отказаться от предлагаемой доли.

Джекки с большим пониманием отнесся к старому приятелю: как не растеряться на трапе на такой высоте? В лицо — ледяной ветер, под ногами далеко внизу, очень, очень далеко — земля. Он, Джекки, наверное, тоже бы машинально поднял руки к лицу. Неудивительно, что сумку сорвало с ременной петли. Мешок с деньгами, конечно, никуда не денется. Лежит себе в лесу, если, конечно, не влетел в печную трубу какого‑нибудь лесника.

Джекки с удовольствием примкнул к поискам.

Позднее он утверждал, что время от времени меланхоличного Шеббса охватывало чрезвычайное волнение. Что они будут делать с деньгами, когда найдут мешок? Шеббс начинал нервно подмигивать Джекки: мы ведь не братья Флойды, помнишь таких по Ливенуорту? — их посадили на электрический стул.

А временами Шеббса совсем заносило. Он будто забывал, что в Ливенуорте сидел не один. Вдруг становился невероятно серьезным, загадочно намекал: ему, Шеббсу, есть о чем рассказать.

“Помнишь, Джекки, залив Кочинос?”

Джекки помнил.

“Помнишь этот залив Свиней, самый свинский залив в мире?”

Это, конечно, далеко от тюрьмы Ливенуорт, аж на Кубе, но Джекки помнил.

Ну, шестьдесят первый, загадочно намекал Шеббс. Шестьдесят первый вонючий год. Он тогда здорово поработал, только не очень расскажешь об этом. Тогда он впервые прыгал с парашютом.

Явное вранье расстраивало Джекки. Оно бросало неверный свет на сами поиски денег. Как так? — беспокоясь напоминал он. В заливе Кочинос высадка шла с моря, а не с неба.

Попавшись, Шеббс не искал лазеек.

Он ухмылялся. Уж он‑то знает, что говорит.

Ну да, главная высадка шла с моря. Но кому‑то надо было прыгнуть, а потом докладывать по радио о складывающейся обстановке. Вот всегда так. О тех, кто работал, стараются не говорить. Но на высадке с неба Шеббс уже не настаивал.

А Мемфис? Помнишь ту историю в Мемфисе? — загадочно намекал он, когда они бродили по старым руслам и боялись поднимать головы, так ослепительно, так грозно сияла над ними грандиозная ледяная пирамида вулкана Худ. В Мемфисе тоже было не просто. Ты, Джекки, и подумать не можешь, но он‑то, Шеббс, знает, что говорит. В Мемфисе вместе с Джеймсом Эрлом Рэем действовал еще один стрелок. Рэй стрелял в доктора Кинга из ванной комнаты, снятой в третьеразрядном отеле, а его напарник, оставшийся неизвестным, находился в мотеле “Лоррейн”, в крыле, выходящем прямо на окна номера доктора Лютера Кинга. Шеббс прямо не утверждал, что вторым стрелком был именно он. Ну, скажем так, он координировал действия стрелков. О таких вещах тоже не говорят. А потом он гнал один из тех белых “кадиллаков”, которые сбивали со следа полицию.

Джекки посмеивался, но вранье Шеббса его огорчало.

Впрочем, в потерянные деньги он верил. И считал, что они должны принадлежать им.

Шеббс ли это?

Я внимательно присматривался к соседу.

В вагоне заметно похолодало. Кое‑кто уже натянул всю имеющуюся при себе одежду. Человек, похожий на Шеббса, опять решил подремать. Он подложил под голову темную шляпу. Она немедленно смялась, но это его не смутило. Вытянувшись на двух креслах (подлокотник между ними он опустил), он не пожалел и пальто, укрывшись им. “Прогуливался тут один, — вспомнил я слова кассира со станции Спрингз-6. — Ну, шляпа. Довольно потрепанная. Длиннополое пальто”. Оно даже тертому бобру из кассы показалось старомодным.

Я не спускал глаз с Шеббса.

— Как быть с едо–о-ой? — сильно растягивая гласные спросил один из пожилых биверов. — У меня ничего с собой нет. Я должен был успеть в ночной ресторан в Спрингз-9. Если я не буду нормально питаться, я испорчу желудок.

— Закажите обед в “Павильоне”, — откликнулся кто‑то недоброжелательно. — Или вам больше по душе итальянская кухня? Тогда звоните в “Мама Лесне”.

Кто‑то нервно рассмеялся, а у пожилого бивера дрогнули губы.

Но меня теперь занимал мой сосед.

Шеббс это? Или человек, который должен был подойти ко мне в Спрингз-6?

В течение дня он ведь мог незаметно следить за мной, я мог ему не понравиться, насторожить его, он отказался от встречи, но в поезд сел. Может, именно такие, как он, мешковатые, незаметные люди выполняют роль шестых или седьмых связистов у касты тайных жрецов, скрывающих от человечества опасные открытия^9

Но существуют ли хранители?

Это доктор Хэссоп отвечает на такие вопросы утвердительно.

Мир, например, давно обошла история племени догонов. Эти африканцы чуть не с тринадцатого века прячутся в труднодоступных районах пустынного горного плато Бандиагара, живут уединенно, не любят общаться с соседями и знакомы со странноватыми вещами. Например, они уверены, что жизнь их племени во многом зависит от состояния системы звезды Сириус Непонятно, где, когда, от кого и каким образом получили они столь точные (свидетельство астрономов) сведения об этой звезде. Может, впрямь общались с пришельцами?

Доктор Хэссоп не раз ссылался и на некоторые древние святилища Англии и Шотландии. Они построены из огромных камней, особым образом расставленных. О Стоунхендже я читал даже сам — это в Солсбери, юго–запад Британии. По словам доктора Хэссопа, стоунхенджские сооружения — доисторическая обсерватория, и люди, ставившие ее, хорошо знали, что только узкий пояс именно в этой местности годится по своим астрогеографическим параметрам для подобных сооружений, а любой самый ничтожный сдвиг по широте может дать значительные искажения при наблюдениях…

Доктор Хэссоп не раз напоминал: Пифагор (есть такие сведения) учился у друидов, а они были высшей кастой кельтских жрецов. Юлий Цезарь, завоевав Галлию, в отличие от Пифагора не испытывал никакого уважения к друидам — он сжег их огромную библиотеку и вырезал самих жрецов. Но всех ли? Откуда столько невозможных, столько удивительных открытий рассыпано по страницам неистового Джонатана Свифта?

А йоги?

Они пьют дымящуюся серную кислоту, ложатся на битое стекло, пропуская по себе тяжелый грузовой автомобиль, умеют останавливать собственное сердце. Они взглядом могут двигать предметы. Кинокамера подтверждает это, а ведь она не подвержена гипнозу. Я спорил с доктором Хэссопом: тайны йогов — особая статья. Что, кроме тайн собственного организма, они могут хранить и передавать? Доктор Хэссоп возражал: а почему деревни, рядом с которыми селится йог–отшельник, считают себя счастливыми? Какими знаниями обладает йог, если эти знания сразу оказывают некое положительное воздействие на целую округу? И вообще. Доктор Хэссоп задумчиво качал головой. В древней Индии, в Тибете, в Перу люди издавна имели ясное представление о множественности населенных миров, а в древнем Шумере знали, что звездный свод совершает свой полный оборот за 25 920 лет. Откуда, черт побери, такая точность? Кто это вычислял, какими способами? Почти двадцать шесть тысяч лет — это не тот период, который могут вычислить три–четыре поколения.

А в Читамбираме, городе танцующего Шивы, указывал доктор Хэссоп, до сих пор функционирует храм Неба. Он принадлежит общине, члены которой живут крайне замкнуто. Почему бы им не оказаться как раз отделением некоей тайной мировой касты, скрывающей от легкомысленного и агрессивного человечества такие игрушки, как греческий огонь, оружие Замамы или тайну ядерных трансмутаций?

Я смотрел на спящего человека, укрывшегося долгополым старомодным пальто. А если ко мне должен был подойти он? Я чувствовал себя ослом, поставленным между двумя охапками сена. Обе манили, я не знал, какую хватать. К тому же все это сейчас зависело не от меня, а от суетливых коричневых братцев.

Знай свое дело, Эл. Это твоя прямая обязанность.

Истинное дело требует совершенства, незнание, как правило, приманивает смерть. И тем сильнее, чем глубже незнание.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе докторе Хэссопа.

Ночь прошла как в дурмане.

Ранним утром раздраженный носовой голос вырвал меня из нервного сна.

Пауль выкрикнул нечто враждебное, но вполне понятное. Я хмыкнул: опять моя очередь? В душном вагоне светили лампы, видимо, работал генератор поезда. Я представил, сколько стволов и внимательных взглядов направлено сейчас на наш вагон из‑за деревьев, и невольно поежился. Мне не хотелось сидеть привязанным к взрывному устройству, но по–своему малайцы были правы: не следовало держать там кого‑то одного, человек мог заснуть, ему могло стать плохо…

Но почему опять я?

Йооп, не сильно усердствуя, привязал меня к цепи.

Я невольно усмехнулся, вспомнив вчерашние размышления.

Алхимики, философский камень, тайная каста… Все это сказки старого Хэссопа… Убедительные вечером, утром они теряют силу. К тому же я хорошо видел лицо спящего напротив соседа. Я больше не сомневался: это все‑таки был Шеббс. Наверное, ночью он сидел на цепи возле дверей и тоже смотрел на меня — спящего. Для него я был случайным попутчиком.

Я смотрел на спящего Шеббса с раздражением.

Дай Бог, если он не нашел свои деньги, а если нашел, то не растратил. Я хотел, чтобы он вернул деньги Консультации. Не государству, не компании “Нортуэст эрлайнз”, а Консультации. Не окажись мы среди коричневых братцев, я вывел бы Шеббса в тамбур и каблуком наступил на ногу. Прекрасный способ разговорить любого. Раздавил пальцы, и он твой! А если, рыча, бросится в драку, тогда ты просто собьешь его с ног и покажешь, кто истинный хозяин положения.

Но я ничего не мог.

Ожидание — вот все, что оставили коричневые братцы. Я был отрезан от Консультации, от Джека Берримена, у меня не было оружия, в любой момент меня могли пристрелить.

“Но я этого не допущу”, — хмуро подумал я.

Откинув голову, я долго смотрел на скучный потолок вагона. Или на кровлю? Я запутался, не знал, как сказать правильно. Впрочем, не все ли равно — кровля или потолок? Я увидел, что вагон совсем новый, его, может, впервые выпустили на линию. Он не был еще ни закопчен, ни запачкан. Все было чистенькое и блестело. Машинально я опустил взгляд и увидел светлую кожу сиденья.

Светлую, да… Но этот рисунок… Вчера я вел себя как дикарь…

Я почувствовал странный толчок в сердце и уставился на рисунок.

Ну да, алхимический символ ртути. Я сам нарисовал этот правильный круг с прямой ручкой–крестом, а сверху полумесяц — рогами вверх. И круг — аккуратный, украшенный лучиками и жирной точкой в центре тоже рисовал я. Золото… Тело пурпурное, муж зрелый, свет горний… Я даже вспомнил, как легко скользила авторучка по упругой коже, оставляя на ней отчетливый, ясно различимый след.

Но теперь все выглядело несколько иначе. Теперь, как бы продолжая предполагаемый ряд, завершая некую магическую формулу, между символами ртути и золота было аккуратно пририсовано нечто, что я сперва принял за еще один неряшливо начертанный круг.

Но на самом деле…

На самом деле это были две пожирающие друг друга змеи…

Если быть совсем точным, одна из них должна была оказаться красной, другая — зеленой, но рисовавший пользовался всего лишь одноцветной авторучкой, она и сейчас валялась в щели между сиденьем и спинкой кресла.

Уроборос…

Великий магистерий…

Философский камень…

Как ни странно, но именно этого знака не хватало в намеченной мною последовательности.

Но я же не рисовал ничего такого! Золото — да. Ртуть — да. Но не философский камень! Я не рисовал этого. Я был убежден, что не мог сделать этого, даже впав в забытье. Я умел себя контролировать. А если так…

Я осторожно поднял глаза и прошелся взглядом по безмолвным лицам заполняющих душный вагон пассажиров. Не похоже, чтобы трудолюбивые и нравственные фермеры–мормоны были причастны к столь небогоугодному делу. Не думаю, чтобы кто‑то из них мог увлечься алхимией. К тому же врожденная хозяйственность никогда не позволила бы им испортить новое кресло.

Может, тот пьяный франт, от которого несло магнолиями?

Нет, его давно увели. И мамалыжник из Теннесси тоже не успел посидеть на моем месте.

Тогда кто?

Уж конечно, не маленький Триммер, решил я, с его бульдожьей челюстью и выцветшими глазками. И не старики, понуро опустившие головы. Я весь был полон сомнений. Кто‑то из находившихся в вагоне, несомненно, разбирался в алхимических символах. Это мог оказаться учитель химии… Его могли заинтересовать начертанные мною знаки, и он продолжил ряд… Но почему в последовательности?..

Я не успел обдумать пришедшее в голову. Мрачный Пауль встал рядом:

— Что, пришло время помолиться?

Я вопросительно поднял брови, и Пауль выругался.

Он держался грубо, я видел, что он нервничает. Что‑то его мучило, он мне не нравился. Ко всему прочему, он, похоже, твердо решил спровадить меня на тот свет. Не скрою, меня это не устраивало. К счастью, раздвинулась дальняя дверь и в вагон вошли еще двое малайцев. Если они за мной, сразу подумал я, им придется вести меня по узкому проходу. Наверное, руки мне они развяжут. Первым надо ударить того, кто идет сзади, — локтем и забрать у него автомат. Стрельбы будет много, стрелять придется в упор, кто‑то из пассажиров непременно пострадает, но других вариантов нет. Я не собирался приносить себя на алтарь свободы Южных Молукк.

Малайцы остановились и поманили Пауля.

Краем глаза я отметил, что Шеббс проснулся. Правда, я уже не верил, что это был Шеббс. Слишком велика была вероятность, что символ философского камня нарисовал он. А детский приют и тюрьма не дают таких знаний.

— Кажется, я на очереди.

Шеббс медлительно, но так просто и определенно кивнул мне, что у меня сжалось сердце. Этот человек в старомодном долгополом пальто явно знал что‑то важное, что‑то недоступное для меня. И это позволяло ему не нервничать и не торопиться.

— Пауль! К Роджеру!

Я облегченно вздохнул.

Мне не нравился Пауль. Он мог застрелить меня прямо в вагоне. Но я хотел жить. И теперь я еще хотел вытащить отсюда человека в долгополом пальто, кем бы он ни оказался. А если получится иначе… Я искал ключ… Надо оставить какую‑то отметку для Берримена… Он поймет… Если, скажем, вот такой нелепый человек, как мой сосед, явится к Берримену, Джек догадается…

Я искал.

Алхимики, описывая Великое деяние, затемняли слова, этим самым густо наполняя их особым скрытым смыслом. Золото — король… Серебро — королева… Сурьма — волк… Зная об этом, иначе смотришь на картинки Василия Валентина. Петуха ест лисица, лисицу пожирает огонь…

Ключ!

Кажется, я нашел.

Выбора у меня все равно не было. Малайцы негромко переговаривались в нескольких шагах от меня. Я слышал: кагат, кабур… Я чувствовал, что времени у меня совсем мало. И хотел успеть.

— Грэсси–бэй… — шепнул я, наклонясь к соседу. — Знаете этот залив?.. Район не очень известный, но найти его нетрудно, даже в таком городе, как Нью–Йорк… Вилла “Туун”… Легко запомнить, правда?

Мой сосед флегматично кивнул.

— Если меня застрелят… — шепнул я, — разыщите на берегу Грэсси–бэй виллу “Туун”… Там будет некто Джек, он встретит вас как друга… Так и называйте его — Джек… Скажите, что видели меня в поезде… Передайте ему, что я нашел… Это очень важно…

— Нашли? — непонимающе повторил мой сосед. — Джек — это ваш брат?

Я кивнул. Никогда ложь не приносила мне такого удовлетворения.

— “Туун”… Вилла… Вас примут как своего…

— Вас пугает этот маленький малаец?

— Да, — опять кивнул я.

— Не думайте о нем. Он скоро умрет.

Я ошарашенно воззрился на Шеббса (если это был он).

И не успел ответить ему, потому что коричневые братцы ловко поставили меня на ноги. Мы шли по проходу мимо заложников, и я не имел возможности обернуться. Незаметно разминал руки, собирал силы. В конце концов, лучше умереть в драке, чем в томительном и бессмысленном ожидании.

Меня ввели в вагон, приспособленный под штаб.

Окна здесь тоже были заклеены газетами. Несколько малайцев, среди них Роджер, сидели на корточках вокруг поставленного на пол полевого телефона, наверное, переданного в поезд солдатами.

— Сейчас заложник подойдет к окну и сдернет газету, — сказал Роджер в телефонную трубку.

— Подойди к окну! — крикнул мне Пауль.

— Ну да, я подойду, а снайпер всадит в меня пулю.

— Они предупреждены и не будут стрелять, — нервно вмешался Роджер. — Только делай все не торопясь.

Не веря ни им, ни снайперам снаружи, я медленно подошел к окну и сорвал газетный лист. Утренний свет оказался неярким, я увидел красные осенние деревья и далекую линию гор — голубую, размытую влажной дымкой, и серые фигурки солдат, перебегающие за деревьями.

— Опусти стекло.

Я опустил. И раму не заело, не пришлось ее дергать.

Я знал, снаружи и изнутри вагона на меня направлено множество стволов. Я предпочел бы лежать сейчас в траве за самым толстым деревом.

— Крикни им, что мы настроены серьезно, — приказал Роджер. — И заложников у нас много. Если нам не предоставят то, что мы требуем, через каждый час мы будем расстреливать по заложнику.

Я крикнул.

Меня услышали.

Резкий мужской голос, усиленный мегафоном, подтвердил: меня слышат.

— Я — заложник, — крикнул я. — Нас больше тридцати. Нас начнут расстреливать, если вы не выполните требований. Троих малайцы уже расстреляли. Они угрожают расстреливать нас по одному каждый час.

— Да, да, — из‑за моей спины подтвердил Роджер.

— Они настроены очень серьезно, — крикнул я и обернулся к Роджеру: — Это бессмысленно. Если смерть трех человек не заставила власти пойти вам навстречу, почему им не пожертвовать остальными?

Малайцы быстро заговорили.

Я не понимал их птичьего языка.

Я стоял у открытого окна, вдыхал влажный утренний воздух и не без удовлетворения думал, что если меня все‑таки шлепнут, странный человек в долгополом пальто разыщет Джека Берримена. Почему‑то я был уверен в этом. Это такой тип людей, которые не терпят невыполненных обещаний. Виллу “Туун” мы держали как раз для таких экстренных случаев. Для приветов от мертвецов. Если Шеббс, или как там его, придет к Джеку и скажет, что он от меня, Джек выбьет из него все, что он знает.

— Убедите малайцев не торопиться, — снова услышал я голос, усиленный мегафоном. — Перевал завалило, его расчищают. Мы уверены, что автобус и все прочее окажутся здесь часа через три.

Я повторил услышанное малайцам.

Они недоверчиво покачали головами. А Роджер приказал:

— Крикни им, чтобы поторопились. Мы не хотим ждать. Нам плевать на перевал. Пусть пришлют вертолет. Крикни им, что через три часа мы расстреляем очередного заложника. Мы устроим тут такую бойню, что ваших солдат и через много лет будут презирать.

Он неудачно привстал, и пуля разнесла поручень над его головой.

— Автобус скоро придет, — сказал я Роджеру. — Все условия будут выполнены. Надо только подождать немного.

Будь внимателен к заказчикам, Эл.

Если заказчик не уверен в успехе, если он сомневается в успехе, он будет мешать тебе. Если, наоборот, он уверен в успехе и нисколько в нем не сомневается, это может размагнитить тебя “Когда, магистр, нас постигнет неудача?” Обдумай этот вопрос.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………. белые зубы, свежее дыхание — весьма уместная реклама для общества, четвертые сутки находящегося в запертом заминированном вагоне. Малаец Йооп, похожий на обезьяну в берете, сидел в углу и негромко молился. Щебетал негромко, никто ему не мешал. Зато Пауль нервно и злобно скалился, не вступая, впрочем, в пререкания, — люди были слишком измучены. Фермеры, вытащив из‑под сиденья плетеную корзину, экономно раздавали заложникам последние сохранившиеся у них яблоки.

Триммер, коротышка с бульдожьей челюстью, сжал виски ладонями.

— Что пользы человеку от всех трудов его?..

Мне послышалось?

— Всему свой час, и время всякому делу…

Нет, мне не послышалось.

— Время родиться и время умирать…

На какое‑то время я отключился, провалившись в тяжелый сон.

К сожалению, и во сне, объятый тревогой, я бродил по каким‑то полянам. Там был ручей, перегороженный плотиной, но в бревенчатых хатках, торчащих над водой, жили, кажется, не бобры, а коричневые братцы.

А разбудили меня выстрелы.

Мой медлительный сосед смиренно сидел под взрывным устройством, крепко к нему привязанный. Долгополым пальто он укрывал мерзнущие колени. Осмотревшись, я отметил отсутствие старика, пару часов назад развлекавшего заложников бесконечными рассказами о бобровом штате. Старик, радуясь, все твердил про какую‑то реку Брейн (не знаю, где такая течет), о бобровых плотинах. Растягивая гласные, он утверждал, что форель ловится там большая, и показывал при этом руками ее размер.

— Его увели?

— Да, — кивнул мой сосед. — Вы спали.

— Зачем они это делают?

— Вероятно, их требования не удовлетворяются.

Он мог мне не объяснять. Но он объяснил, и я счел это хорошим знаком. Он постоянно сбивал меня с толку. То он действительно был Шеббсом, фотографии которого я прекрасно помнил, то в нем что‑то менялось. И в том, и в другом случае мне казалось, что он видит меня насквозь. Я лгал ему, и он чувствовал, что я лгу. Он здорово походил на Шеббса, который приличную часть жизни провел в Ливенуорте, и в то же время он не был Шеббсом. Я спокойно мог залезть в его карманы, когда он спал, но что толку в еще одном липовом удостоверении личности? Я не понимал его.

— Что вы думаете обо всем этом?

— То же, что и вы.

— Вам жаль этих людей?

Шеббс медленно поднял на меня глаза и промолчал.

— Почему вы сказали, что Пауль скоро умрет?

Я не мог, я чувствовал — нельзя выводить его на разговор о пожирающих друг друга змеях — красной и зеленой. Они все еще красовались на светлой коже испорченного кресла. Я не мог даже спросить: вы ли это сделали? Интуитивно я чувствовал, что это опасно. И нисколько не удивился ответу:

— Потому что Пауль действительно скоро умрет.

— Вы ясновидец?

— Нисколько.

— Почему же вы так говорите?

— Разве это не общий удел?

— Мы умрем все?

Я затаил дыхание. “Прогулка…” — кажется, так сказал шеф.

— Нас убьют малайцы?

Шеббс надолго задумался.

Потом сказал:

— Малайцы ищут не там.

И замолчал.

А я снова подумал, что это не Шеббс.

Этот человек здорово сбивал меня с толку. Преступники не перерождаются, преступление, как правило, отупляет преступника.

— Вы вошли в поезд в Спрингз-6?

Он кивнул.

— Я не видел вас на перроне.

— А я видел вас… — Он сидел, опустив глаза, и не смотрел на меня, старательно отталкиваясь от моей лжи. — Было темно, но я вас видел… Вы стояли на перроне и курили, а потом разговаривали с кассиром… У меня сложилось впечатление, что вы кого‑то ждали…

Я чуть не ответил: вас!

— Почему у вас сложилось такое впечатление?

— У вас было такое лицо… — Он смотрел прямо на меня.

Я ждал, что он еще скажет. Я не видел дна в его глазах. Джекки, старый его приятель, хорошо обрисовал его. Когда вдвоем они бродили по осенним лесам бобрового штата, разыскивая потерянные деньги, Шеббс много чего болтал. А потом в Джоплине, где они снимали комнату, Джекки видел приятеля под душем. Ноги Шеббса оказались фиолетовыми до самых колен, каждая вена вздута — сплошное пурпурно–голубое месиво. Он спросил, что это у него. И Шеббс объяснил. Оказывается, когда он падал на землю, его ударило о сухое дерево, а потом долго тащило по скальному грунту, усеянному обломками камней. У него ботинки были полны крови. Джекки не знал, насколько можно верить Шеббсу, очень уж тот иногда завирался. Впрочем, за будущее Джекки был спокоен, свое он в любом случае должен был получить. Он не зря вытягивал из Шеббса всякие подробности. Если они найдут пластиковый мешок с деньгами — отлично, а если не найдут — тоже ничего страшного. Он напишет книгу о приключениях своего приятеля. Он твердо решил написать такую книгу. И самое забавное: он действительно потом написал такую книгу, но она оказалась никуда не годной. По рукописи мы с Беррименом и вышли на Джекки.

С Шеббсом не было скучно.

Повинуясь тайным течениям своего воображения, он вдруг начинал все отрицать.

Он и не прыгал с парашютом, он и не умеет этого, и он никогда не видел больших денег. Он, дескать, всего лишь один из сообщников, даже не самый главный, а самолет на самом деле угнал один из пилотов. Да и как он мог угнать самолет? Шеббс наивно разводил руками. Ну, угнать, может, и угнал бы, но откуда ему было знать, как выйти из “Боинга-727” прямо в воздухе? (Кстати, позже все машины этого типа были переоборудованы; на них поставили специальный блок, который сделал невозможным выпуск кормового трапа в полете).

В красных осенних лесах Шеббс выдал приятелю немало интригующих деталей.

Скажем, он признался, что никогда не был близок с женщинами, и Джекки это утверждение не оспаривал. Еще Шеббс признался, что скуп, что хочет найти потерянные деньги, что будет тратить деньги расчетливо. Но по сообщениям газет было известно, что Шеббс не показался стюардессам скупым. Той же Флоранс он оставил восемнадцать долларов тридцать центов — всю сдачу с двадцатидолларовой купюры. Флоранс приносила ему выпить. А однажды Шеббс пожаловался Джекки на свою катастрофическую неспособность чувствовать юмор, хотя все газеты облетел лаконичный ответ Шеббса на вопрос стюардессы: зачем вам альтиметр? Этот прибор был закреплен на руке Шеббса рядом с часами. Он ответил: “Каждый человек имеет право знать свою высоту”.

Судя по всему, Шеббс выбросился из “Боинга” не в районе озера Мервин, как о том сообщила пресса, а где‑то юго–восточнее, там, где холодно высится над красными лесами ледяной треугольник пирамиды давно погасшего вулкана Худ. Это в общем недалеко от Спрингз-6. Поезд, остановленный малайцами, находился сейчас совсем где‑то в районе предполагаемого места приземления. Это, несомненно, должно было волновать Шеббса, но ничего такого я не заметил.

В полете Шеббс ориентировался по навигационным маякам.

Главный из них располагается на вершине все того же вулкана Худ, а три второстепенных — в окрестностях. С помощью небольшого приемника Шеббс ловил также и прерывистые сигналы передатчика, установленного на спрятанном в лесу джипе. Машину он хорошо замаскировал: она стояла неподалеку от поляны, на которой Шеббс рассчитывал приземлиться. Как можно быстрее покинуть район приземления, как можно быстрее добраться до автострады! — только это могло привести к успеху. Джип, кстати, был заминирован. На нем стояло мощное взрывное устройство, снабженное дистанционным управлением. Покинув опасный район, Шеббс загнал джип в озеро и подорвал машину прежде, чем она затонула.

Второй передатчик хранился в чемоданчике с бомбой.

Перед тем как покинуть самолет, Шеббс переложил его в мешок с деньгами.

Сам пластиковый мешок он накрепко перевязал лямками, срезанными с запасного парашюта. Продев руку в специальную петлю, Шеббс пристроил его на груди и, собравшись с духом, ступил на выпущенный в полете кормовой трап. Сквозь ледяной ясный воздух, как сквозь голубоватую огромную линзу, он увидел далеко внизу яркие огни, обозначающие перекрывшую реку Колумбия плотину Боннвилл. Поручень трапа оказался широким, держаться за него было неудобно. Все же Шеббс спустился почти до последней ступеньки. Изо всех сил цепляясь за поручень, он всматривался в лежащую под ногами смутную морозную бездну и так же внимательно прислушивался к звучавшим в наушниках сигналам. Прыгать следовало в тот момент, когда сигналы начнут звучать пронзительно и в полную силу. Однако мощный поток воздуха сорвал Шеббса со ступенек трапа чуть раньше. А когда парашют раскрылся, толчок оказался настолько сильным, что пластиковый мешок с деньгами, к полному отчаянию Шеббса, сорвался с его груди.

Я раскручивал эту историю с Джеком Беррименом.

Немало нам помог Джекки, но пластиковый мешок с деньгами так и не был найден. Это и было причиной того, что шеф не убирал фотографию Шеббса из ящика письменного стола. В конце концов, двести тысяч долларов, даже с вычетом сорока (не тысяч, конечно), ничуть не помешали бы Консультации.

Шеббс ли это?

Мой сосед меня раздражал.

Можно было добраться до его документов — скажем, ночью, когда он спал, но мне не хотелось этого. Вряд ли водительское удостоверение выписано у него на имя Герберта Шеббса. Какой‑нибудь Янг, Мозес, Роджерс или Бернабо. Какая разница, под каким именем живет человек? У меня самого удостоверение было выписано на имя геодезиста Джи Джи Джеффриса. Главное — не потерять Шеббса.

Выстрелы вернули меня к действительности.

Солдаты получили приказ взять поезд штурмом?

Не похоже. Перестрелка длилась недолго. Заклеенные окна не давали возможности что‑либо увидеть. Одиночная пуля, пробив стену вагона, громко ударила в деревянную стойку над дверью. Йооп на корточках сидел прямо под стойкой, но уходить не стал. Тем более что перестрелка прекратилась так же неожиданно, как и началась.

— Триммер, — попросил кто‑то измученно. — Почитайте нам вслух. У вас хорошая память.

Я усмехнулся, но Триммер, коротышка с бульдожьей челюстью, отнесся к просьбе серьезно. Его голос дрожал, но постепенно он совладал с ним.

— Если наполняются тучи, то на землю дождь они проливают, и если упало дерево, на юг ли, на север, то дерево — там, куда оно упало… Следящий за ветром не будет сеять, и глядящий на тучи не будет жать…

Чистое безумие!

Заклеенные газетами окна, бледные, одутловатые, усталые, отчаявшиеся лица, пустые глаза, душная тишина и этот негромкий голос.

— И приблизятся годы, о которых ты скажешь: “Я их не хочу”…

Маленький Йооп, глубоко натянув на лоб берет, сидел на корточках в углу и напряженно прислушивался. Малаец тоже выглядел измотанным, но над его головой не торчали взлохмаченные седые волосы, и он не старался сказать своим голосом больше того, что мог сказать. Второй малаец сидел рядом с ним. Его имени я не знал. Он нервно ухмылялся, и его неровные мелкие зубы сильно выдавались вперед. Не слишком привлекательное зрелище, но в отличие от Пауля и того же Йоопа он иногда наделял нас скудной информацией. Это от него мы узнали, что поезд окружен пехотной армейской частью (там были и сотрудники секретных служб), а в Голландии события еще не закончились — приятели коричневых братцев крепко удерживали в руках захваченное ими представительство Индонезии.

— Малого холмика станешь бояться, и препоны будут на дороге, и цветы миндаля опадут, и наестся саранча…

И наестся саранча… Я покачал головой.

Несколько раз над поездом с ревом проносился армейский вертолет.

Если солдаты начнут прыгать на крыши вагонов, Йооп и его напарник все равно успеют нас перестрелять — еще до того, как кто‑то из солдат, не догадываясь ни о чем таком, рванет, разводя, ручки заминированной малайцами двери.

— Йооп, — позвал кто‑то из фермеров, — Йооп, принеси льда. Малайцы оторопели.

Но фермер, щеки которого давно потеряли всякий румянец, приподнявшись, повторил:

— Принеси мне льда, Йооп. У меня внутри горит.

— Хочешь, чтобы тебя сунули в холодильник? — Йооп рассердился.

Фермер–мормон затряс головой, его белесые брови задергались. Он сразу пришел в себя. Неимоверно растягивая гласные, он переспросил: ле–е-ед? Какой ле–е-ед? И потряс головой: он устал, он ничего не понимает, у него все болит. У меня ноги распухли, сказал он, вот, посмотрите. И действительно показал голые ноги. Не так уж и распухшие, но вид у них был не блестящий.

— Послушайте, — шепнул мне из‑за спины Шеббса похожий на богомола сухой нелепый старик. — Надо кончать все это.

Я удивленно воззрился на него:

— Как это?

— Когда меня привяжут к бомбе, — он кивнул в сторону медных цилиндров, — я крикну вам, чтобы вы ложились, а сам взорву снаряд. Вот будет суеты! — по–старчески довольно хихикнул он. — И вы все разбежитесь.

Я хмыкнул.

— Как вас зовут?

— Дэшил, — с удовольствием ответил старик. — Просто Дэшил. Запомните мое имя.

— Ничего я не стану запоминать, Дэшил, — строго сказал я. — А к бомбе вы не подойдете. Придумайте, что хотите, я вижу, вы человек с воображением, но к бомбе вы больше не должны подходить, это я вас предупреждаю. — Я намеренно понизил голос. — А если вы ничего не придумаете, Дэшил, и вас поведут к бомбе, я найду способ переломать вам все кости. В вашем возрасте они плохо срастаются. Нас не устраивает память о вас, Дэшил. Если вы спросите почему, я отвечу: мы должны заплатить за память о вас своими жизнями, а нас это не устраивает. Я переломаю вам все кости, Дэшил. Вы меня поняли?

— Да, — смертельно обиженный, испуганно пискнул он.

— Ложись!

Это крикнул Йооп.

На этот раз за стенами вагона стреляли по–настоящему.

Длинно стучал пулемет, пули разворачивали и рвали обшивку вагонов, рвали воздух автоматные очереди. Но никто в нашем вагоне не лег на пол, никто, кроме старого Дэшила. Было ясно, что солдаты не станут стрелять по заложникам.

— Нас пытаются освободить, — шепнул я Шеббсу.

— Нет, — медлительно возразил он, — это они застрелили Пауля.

— Солдаты? — не понял я.

— Малайцы.

— Йооп, — крикнул я, — что там произошло?

С первыми выстрелами маленький Йооп исчез в тамбуре, но вернулся. Наверное, он тоже стрелял по солдатам. Он мог не отвечать мне, но почему‑то ответил:

— Это Пауль. Он не выдержал напряжения.

— Сбежал?

Йооп внимательно посмотрел на меня. Его глаза были воспалены. Он не угрожал и не запугивал.

— Отступников мы убиваем.

— И вы убили его?

— Разумеется.

— А мы? Долго вы будете держать нас взаперти?

— Пока не получим гарантий.

Не начинай Великого деяния, не запасшись вовремя средствами и уверенностью. Без средств и уверенности ты только приблизишь неизбежную смерть. А это и есть главное поражение.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Я никак не мог выбросить из головы мысли о Шеббсе.

Я отчетливо представлял себе красный осенний лес и Шеббса в его вечном долгополом пальто; как он идет рядом с Джекки и старается поднять настроение приятеля. Они переходят вброд ручьи, поднимаются на холм Мариан–Пойнт, ведь Шеббс приземлился где‑то на его краю. Приземлившись, он почти пятнадцать часов разыскивал спрятанный в лесу джип. В высоких шнурованных ботинках хлюпала кровь, болели ноги, мерзко щемило сердце. Шеббс действовал как летчик, сбитый над вражеской территорией, он знал, что солдаты вот–вот блокируют район. Он торопился и старался не оставлять следов. Сжег парашюты, опрыскав их магниевым аэрозолем. Обгоревшие металлические пряжки закопал в землю. На крутой скале, надежно укрытой снизу деревьями, оставил несколько только ему понятных знаков, чтобы позже легче было вести поиски. Позывные джипа били по барабанным перепонкам, торопили, зато сигналы, исходящие от передатчика, спрятанного в мешке с деньгами, становились слабее.

Спустившись по склону пологого холма, Шеббс вошел в реку.

Ледяная вода усмирила боль в ногах и часа через три Шеббс вышел на развилку дорог, обозначенную на карте как Дэдмонз–Галч. Здесь сигналы радиостанции, оставленной в джипе, усилились. Думаю, нелегко было Шеббсу отказаться от немедленных поисков, но он проявил волю и здравый смысл. Оторвавшись от солдат и взорвав джип, он еще пару суток пробирался на Средний Запад, где наконец разыскал знакомого врача.

Только осенью Шеббс двинулся на поиски денег.

С ним был Джекки. Он видел, что Шеббс полон веры в успех, но, к сожалению, батареи передатчика, вложенного в пластиковый мешок с деньгами, давно сдохли. Впрочем, Джекки не чувствовал себя проигравшим, ведь он собирался окупить даже безрезультатные поиски доходами от будущей книги.

Шеббса это раздражало

Однажды, проснувшись, Джекки не нашел приятеля в палатке.

Не оказалось его и в лесу. Ушел он, обозлившись на приятеля, оставил поиски, разочаровавшись, или, напротив, решил продолжить их в одиночестве — этого Джекки никогда не узнал.

Но и Шеббсу не повезло.

Двадцатидолларовые купюры, номера которых, естественно, были переписаны банком, на рынке так и не всплыли. А где‑то через год, играя на берегу реки Колумбия, довольно далеко от того места, где предположительно выпрыгнул из самолета Шеббс, некий восьмилетний Брайан Ингрэм случайно наткнулся на пачку долларов. Уголки купюр были сглажены водой; недалеко, ниже по течению, были найдены еще две пачки таких же двадцатидолларовых купюр, перетянутых сопревшей резинкой. Однако (это установил Джек Берримен) найденные купюры не являлись частью тех, что были выданы Шеббсу…

— Видел я все дела, что делаются под солнцем, и вот — все это тщета и ловля ветра…

Ловля ветра.

Я перевел дыхание.

Пять суток, проведенные в душном вагоне, давали о себе знать.

Даже Йооп уже не улыбался, а два резвых пенсионера из Спрингз-6 давно забросили самодельные карты. Кто‑то садился под взрывное устройство, кто‑то дремал, кто‑то мрачно молчал, невидящими глазами уставившись в пространство. Одна только деталь действовала успокаивающе — от расстрелов малайцы отказались. Видимо, переговоры все‑таки продвигались. Однажды нам выдали хлеб и копченую колбасу, явно полученную из армейских запасов.

— Как в Амстердаме? — спросил я Йоопа.

Я спрашивал не столько ради самих новостей, сколько ради Шеббса, которого опять привязали к взрывному устройству. Я боялся нелепых случайностей. Мне не хотелось, чтобы случайности вмешивались в дело. Я усмехался, слушая Йоопа. О да, в Амстердаме хорошо. Патриоты Южных Молукк близки к успеху. Главное сделано — мир узнал наконец о молуккских патриотах и с волнением следит за их действиями. Близко- время, когда Южными Молукками будут управлять не чиновники, присланные из Индонезии, а сами молуккцы.

Свобода!

Я усмехнулся.

Во всей этой истории больше всего меня забавлял один достаточно неловкий, на мой взгляд, момент. Чтобы добиться своей свободы, коричневым братцам пришлось почему‑то расстреливать жителей далекого бобрового штата, никогда не интересовавшихся их островами. Ну да, думал я. Мыло для нечистой совести еще не изобретено. Не все ли равно, на чьей крови и костях строится свобода? Лишь бы она казалась крепкой. Разве, убивая Цезаря, Брут и Кассий не думали о свободе? А сам Юлий Цезарь, умертвив вождя готов Верцингетерикса, разве пекся о чем‑то другом?

— И вот — все это тщета и ловля ветра…

Я прислушался.

— Что было, то и будет, и что творилось, то творится, и нет ничего нового под солнцем…

Я смотрел на человека в долгополом пальто, привязанного к взрывному устройству.

Походил он на Шеббса? Несомненно. Был он Шеббсом? Не знаю. Вот уж поистине, “узнать одного в другом вовсе не значит сделать из двоих одного”. А человек в долгополом пальто, перехватив мой взгляд, медлительно улыбнулся.

— Учитесь терпеть, — сказал он негромко. — Нет на свете ничего такого, что бы со временем не заканчивалось.

Мог такое сказать Шеббс?

— Обратите внимание на малайцев, — все так же медленно продолжил сосед. — Кажется, там что‑то произошло.

— Вы понимаете их язык?

— Нет, но я чувствую.

Чувствую…

Он произнес это странно.

Ни улыбки, ни усмешки не отразилось на его длинном невыразительном лице.

И я с пронзительной ясностью представил его не в душном тесном вагоне, а под закопченными сводами тайной алхимической лаборатории. Дымящиеся колбы, клокочущие реторты, кубки, стеклянные сосуды, закопченный вытяжной шкаф, пугающий своим черным зевом. Вытянув длинные руки над колеблющимся огнем, мой сосед медленно бормотал слова магических заклинаний. “Глупец становится безумцем, богач — бедняком, философ — болтуном, приличный человек напрочь теряет всякое приличие”. Мой сосед великолепно вписался в тайную лабораторию. Я отчетливо видел в его вытянутых руках венец вещей, вырванный у небес.

Может, никогда в жизни я не находился так близко к великой тайне.

“В моем досье, — рассказал однажды доктор Хэссоп, — есть данные о странных взрывах, сносивших с лица земли целые кварталы. Вспышка света, и — все! Ни взрывной волны, ни грохота. И никаких пороховых погребов, никаких складов оружия. Ослепительная вспышка, и все! А еще я знал человека, которому посчастливилось держать в руках очень странное вещество. Оно походило на кусок прозрачного красноватого стекла, имело раковинистый излом и бледно светилось. Человек, владевший этим веществом, должен был прийти ко мне поздним вечером осенью пятьдесят седьмого года, но не пришел. Его труп нашли через несколько дней в местной реке. Я знал другого человека, который своими глазами видел “олово с зеленым свечением”. Может, это был таллий? Но таллий испускает зеленоватое свечение лишь будучи сильно нагретым, а тот человек держал свое таинственное “олово” голыми руками. Он тоже исчез. Не нашли даже трупа”.

Я задумчиво разглядывал своего медлительного соседа.

“Кто бы он ни был, — сказал я себе, — я вытащу его из этого вагона”.

— Будьте осторожны и внимательны, — негромко предупредил я. — Что бы ни задумали коричневые братцы, я постараюсь вам помочь. Если начнется свалка, держитесь рядом со мной.

Он как‑то странно взглянул на меня.

— “Туун”… Вы сказали “Туун”…

— Да, да.

— Нет, я не смогу побывать на этой вилле…

— Но почему?

Он медленно улыбнулся, и я понял, что спрашивать ничего не надо.

В вагон вновь вернулся Йооп. И он, и его незаметный напарник, не глядя на нас, молча разрядили автоматы. Патроны падали на пол и катились нам под ноги. Фермеры с надеждой повернули головы. Кто‑то приподнялся.

— Всем сидеть на местах, — крикнул Йооп. И объяснил, снизив тон: — Мы выйдем первыми.

— Йооп, — попросил я. — Снимите взрывное устройство.

Йооп быстро сказал что‑то напарнику, и они обидно расхохотались.

— Там нет взрывчатки, — объяснил Йооп. — Чистый камуфляж. Мы пошли на это, чтобы поддержать дисциплину.

— Всему свой час, и время всякому делу под небесами: время родиться и время умирать… Время убивать и время исцелять… Время разбрасывать камни и время складывать камни… И приблизятся годы, о которых ты скажешь: “Я их не хочу”…

Кем бы ни был мой медлительный сосед, для него эти годы, несомненно, приблизились. Он мог подойти ко мне в Спрингз-6, а мог и не подойти, теперь это не имело значения. Он мог быть Шеббсом, а мог не быть, это тоже не имело значения. Теперь он был мой. Я жаждал его разговорить. И каким‑то непонятным образом он, кажется, понял это, потому что сидел молча, нахохлившись, как птица.

Кто‑то сорвал газету с окна.

Мы увидели сырую поляну и солдат, выстроившихся перед вагонами.

Из‑за деревьев торчал орудийный ствол, тут же стояли автобусы. Малайцы — я узнал Йоопа, Роджера (все же их было только одиннадцать человек) — выходили из вагона один за другим, прикрывали глаза ладонью, будто их слепил дневной свет, и бросали автоматы под ноги. Малайцев обыскивали и вталкивали в автобус.

Потом пошли заложники.

Храбреца Дэшила вели под руки. Фермеры несли пустые корзины. По–моему, они прикидывали, кому следует подать счет за съеденные яблоки. В вагоне наконец остались только я, привязанный к взрывному устройству Шеббс и остановившийся в тамбуре коротышка Триммер.

— Я отвяжу вас.

— Я не тороплюсь. — Шеббс не потерял ни медлительности, ни достоинства. — Помогите спуститься Триммеру. Мы успеем поговорить.

Это прозвучало как обещание.

Я знал, Джек Берримен где‑то рядом. С первым сообщением о захвате поезда он должен был искать меня. Он должен был продумать все варианты. Даже такой, в каком я нахожусь в поезде вместе с человеком, который должен был подойти ко мне в Спрингз-6. Мне очень хотелось, чтобы он поскорее забрал меня и Шеббса из поезда. Поэтому я прошел через весь вагон, чувствуя на спине тяжелый, все понимающий взгляд Шеббса, и помог спуститься со ступенек Триммеру. Тот задохнулся, глотнув свежего воздуха, и что‑то шепнул.

— Ну, ну, — сказал я. — Вы хорошо держались, Триммер.

— Есть еще кто в вагоне? — настороженно спросил подтянутый армейский капитан. Он держался так, будто только что выиграл историческое сражение.

— Да, — сказал я, загораживая проход и мешая капитану подняться в тамбур. — Там находится мой друг. Он привязан к взрывному устройству. Здесь нужен специалист.

Я верил малайцам, там вряд ли находилась настоящая бомба, но я высматривал Джека Берримена и хотел, чтобы первым в вагон вошел он. И так это, наверное, и случилось бы, но меня вдруг бросило со ступенек. Ослепительная вспышка растопила, расплавила, растворила солнечный свет. При этом никакого звука я не услышал. Острым камнем мне рассекло бровь. Я ослеп от хлынувшей на глаза крови. Стоя на коленях на мягкой сырой земле, я пытался понять, что произошло. Я стирал кровь с глаз ладонью, она текла вновь. “Не может быть так много крови…”

Р.S.

— Мы поторопились.

Доктор Хэссоп был мрачен.

Я невольно притронулся к пластырю, налепленному на лоб, на рассеченную левую бровь. Мы поторопились? Как это?

— Эл не мог не торопиться. — Шеф тоже не понял доктора Хэссопа. — А Джек не мог замедлить события. Что, собственно, вы имеете в виду?

— Начинать надо было с человека с перстнем, — все так же мрачно пояснил доктор Хэссоп. — С того, который предлагал мне купить чудо. Следовало найти его.

— Но мы его нашли, — возразил шеф.

— Ну да, труп с отрубленными пальцами.

— Где его нашли? — быстро спросил я.

— В подземной Атланте. — Доктор Хэссоп хмуро пыхнул сигарой. — С ним здорово поработали.

Я покачал головой.

Подземная Атланта. Не лучшее место для одинокого человека, особенно ночью. Бесконечный лабиринт магазинов, клубов, ресторанов. Где, как не под землей, отнимать вечный огонь, спрятанный в гнезде таинственного перстня?

— Ладно, — кивнул Хэссоп, выпуская целое облако дыма. — Мы не знаем, как связаны человек, торговавший чудом, и человек, убитый в Атланте, и, наконец, тот, которого Эл пас в вагоне… Черт! Этот взрыв…

— Малайцы утверждают, что взрывное устройство было чистым блефом.

— Наверное, они правы. — Доктор Хэссоп выпустил еще один клуб дыма. — Больше того, именно в этом следует искать утешение.

— Что вы имеете в виду?

Доктор Хэссоп усмехнулся.

Он был раздражен, но он явно видел какую‑то зацепку.

— Боюсь, Эл, — он обращался ко мне, — мы еще не готовы к тому, чтобы выиграть у алхимиков. Малайцы не лгут. Их взрывное устройство не могло сработать. Хотя бы потому, что никакой взрывчатки в медных цилиндрах действительно не было. Но взрыв‑то был! Сперва эта вспышка — невероятная, затемняющая солнце. Потом полная тьма, на мгновение все ослепли. И все. Ни грохота, ни осколков. Ослепительный шар испарил почти весь вагон, но крайнее кресло уцелело, и уцелел забытый на нем шарф. Это же невероятно. Шарф даже не опалило. Черт возьми, Эл! Почему ты не вывел этого человека из вагона, почему не обшарил его карманы? Теперь я стопроцентно убежден, что при нем что‑то было.

— Ну да, — хмыкнул я. — Антивещество.

Доктор Хэссоп не ответил. Он был выше моих дерзостей. Он положил передо мной плоский диктофон.

— Вспомни все, — сказал он. — Каждую деталь. Мы не будем тебе мешать. Будь внимателен, вспомни все. Как выглядел этот человек, как смотрел, как смеялся, как отвечал на вопросы. Нам все пригодится, Эл.

— Может, мне сначала выспаться?

— Нет. — Доктор Хэссоп был непреклонен. — Ляжешь, когда закончишь. Некоторое время будешь жить здесь, в разборном кабинете. Джек останется при тебе. Не вздумай выходить даже в коридор. Ты теперь единственная ниточка, которая хоть как‑то связывает нас с алхимиками. Мы не хотим, чтобы с тобой что‑нибудь случилось. А выспавшись, напишешь отчет заново. Мы сверим твои записи с показаниями других свидетелей.

Он невидяще уставился на нас:

— Огненный бесшумный шар… Ослепительный огненный шар без дыма, без копоти… Ни звука, ни осколков… Даже если речь идет всего лишь о новом типе взрывчатки, она должна попасть в наши руки… Разве не так?

Шеф, Джек Берримен и я дружно кивнули.

1989

СЧАСТЬЕ ПО КОЛОНДУ

Еще Ньютон сформулировал систему математических уравнений, описывающих эволюцию механических систем во времени. В принципе, если иметь достаточную информацию о состоянии физической системы в некоторый данный момент времени, можно рассчитать всю ее прошлую и будущую историю со сколь угодно высокой точностью.

П. С. У. Дэвис. Системные лекции

1

“…Не хочу никаких исторических экскурсов. Не хочу напоминать о Больцмане, цитировать Клода Шеннона, говорить о Хартли и Силарде, взывать к духам Винера или Шредингера. Загляните, если хочется, в энциклопедию — там все есть. Я же предпочитаю чашку обандо. Очень неплохой напиток, это многие признают”.

— Джек, — я выключил магнитофон. — Это голос Кея Санчеса?

— Конечно.

— Он всегда такой зануда?

— Ну что ты, Эл, в жизни он гораздо занудливей. Я сходил с ума, так мне иногда хотелось его ударить.

— Ты не ударил?

Джек неопределенно пожал плечами:

— Зачем? Он достаточно разговорчив.

2

“…Альтамиру закрыли в первые часы военного переворота. Престарелый президент Бельцер бежал на единственном военном вертолете, его министры и семья были схвачены островной полицией и, естественно, оказались в тесных камерах башен Келлета. Закрыть Альтамиру, кстати, оказалось делом несложным: спортивный самолет, принадлежащий старшему инспектору альтамирской полиции (он пытался последовать за вертолетом Бельцера), врезался при взлете в лакированный пароконный экипаж, в котором некто гражданин Арройо Моралес (имя я хорошо запомнил) как раз в это время вывез на прогулку свою невесту. Следовали они прямо по взлетной полосе, и данное происшествие надолго вывело ее из строя”.

3

“…Это был третий военный переворот за год. Радиостанция, конечно, не работала. По традиции перед каждым новым переворотом патриоты взрывали центральный пульт, поэтому телецентр давал на экраны только картинку “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”, но выключать телевизор запрещалось, потому что время от времени неизвестные люди, чаще всего в военной форме, появлялись на экране, чтобы доброжелательно объяснить, что университет закрыт как источник нравственной заразы (я, кстати, потерял работу как злостный ее разносчик), а национальный напиток обандо упразднен, поскольку крайне вреден не только для самого пьющего, но и для его семьи, и для его окружающих, и, наконец, для самой страны.

О перевороте я узнал случайно.

Президент Бельцер, генерал Хосе Фоблес или снежный человек, привезенный с Гималаев, — мне было все равно, кто возглавляет правительство. Но тишина, вдруг охватившая Альтамиру, смутила меня. Как обычно, я сидел на берегу ручья, готовясь принять первую чашку обандо. И как обычно, заранее возмущался появлением над головой единственного нашего военного вертолета.

Но он не появился.

Со стороны города слышалась стрельба, потом и она стихла, До меня донеслись необыкновенный шорох, шелестение — летали стрекозы.

Впрочем, грохот выстрелов и мертвая тишина одинаково опасны. Святая Мария знает, прав ли я. Предыдущую ночь я провел у Маргет, а у моих ног стояла пузатая бутыль с прозрачным обандо. Президент Бельцер пытался уничтожить частные заводики по производству обандо, а генерал Ферш ввел за его выгонку смертную казнь. Я сам в свое время видел длинные списки повешенных — “за злоупотребление обандо”. По закону они должны были быть расстреляны, но с патронами в Альтамире всегда были проблемы. Повешение более экономично”.

— Народ всегда на чем‑нибудь экономит, — усмехнулся я.

— Чаще всего на веревке. Может, это и правильно.

4

“…В то утро, когда стихли выстрелы и раздалось шелестение стрекоз, я сидел на берегу холодного ручья в очень удобном укромном месте рядом со старой мельницей, принадлежавшей Фернандо Кассаде. Не торопясь, предчувствуя, предвкушая, даже смакуя близкое удовольствие, я сбросил сандалии. Так же неторопливо почти по колено опустил в холодную воду обнаженные ноги. Только после этого, все так же не торопясь, отлично понимая всю важность процедуры, я наполнил прозрачным обандо объемистую оловянную кружку, какую следует осушать сразу, залпом, одним махом, иначе велик риск схлопотать нечто вроде теплового удара — таково действие нашего национального напитка.

Впрочем, я все делал по инструкции.

Я не новичок в этом деле. Уже через пять минут мощное тепло текло по моим жилам, зажигало, наполняло жизнью. Я даже напел негромко древний гимн Альтамиры: “Восхищение! Восхищение! Альтамира — звезда планеты!..” Впрочем, пение не было самым сильным моим увлечением. Через несколько минут я просто лежал в траве и смотрел в облака.

Мне нравится обандо.

Говорю об этом с полной ответственностью.

Нравится его вкус, действие. Семь президентов, стремительно сменявших друг друга в течение трех последних лет, правда, не разделяли моего мнения. “Обандо — это яд, обандо — это вред, обандо — это путь к беспорядочным связям”. Не знаю, не знаю. Приведенное изречение выбито каким‑то тюремным мастером прямо на стене одной из башен Келлета, но меня это не убеждает. Кто осмелится строить политическую платформу на пропаганде обандо? Никто. А вот на отрицании обандо все президенты всегда получали женские голоса. А женщины — это абсолютное большинство населения Альтамиры. Замечу при этом, и тоже с полной ответственностью, что, несмотря на закрытие то того, то иного заводика, количество обандо в Альтамире никогда не уменьшалось. Были годы, когда оно, пожалуй, увеличивалось, но чтобы уменьшалось, такого я не помню.

Я лежал в нежной траве, смотрел в небо, видел причудливые нежные облака.

Я помнил, что когда‑то учился в Лондоне.

Тяжелый город, теперь он далеко.

Я встречался в Лондоне с интересными людьми, немало вечеров проводил со своим приятелем Кристофером Колондом, мои студенческие работы ценил сэр Чарльз Сноу, но все равно Лондон — город тяжелый. Дышится в нем трудно и напитки его не хороши. Они ничем не напоминают обандо. Часто они приводят к тому, что человек хватается за нож. А обандо примиряет”.

— Не слишком ли много он говорит об этом?

— О нет. Обандо — это перспективный напиток, Эл.

5

“…Было время, я преподавал в университете, в лицее, но университет был закрыт, а из лицея меня уволили. Преподаватель — это опасно. Всегда найдется человек, который самые наивные твои слова истолкует по–своему. Небольшие сбережения я давно перевел на имя Маргет, что же касается обандо, к которому я привык, за небольшие деньги я всегда получал свою порцию на старой мельнице Фернандо Кассаде, или в отделении скобяной лавки Уайта, или у старшей воспитательницы государственного детского пансионата Эльи Сасаро”.

— На что вам сдался этот придурок, Джек? — не выдержал я.

— Извини, Эл. Это приказ шефа. Он просил прокрутить для тебя эту пленку. Он хотел бы знать, доходит ли случившееся до случайного человека?

6

“…С некоторых пор я стал замечать за собой слежку.

Какой‑то тип в плоском беретике и в темных очках возникал ниоткуда и мог ходить за мною часами. Мне, в общем, было наплевать на это, он меня не раздражал, но все же весть о новом перевороте дошла до меня прежде всего через исчезновение этого незаметного чина. Вероятно, новый режим лишил его работы и уничтожил. Зато, возвращаясь вечером с мельницы старого Фернандо Кассаде, я попал в лапы военного патруля. Видимо, они вышли на улицу совсем недавно (их серые носки еще не запылились) и чувствовали себя хозяевами положения, ведь по ним никто не стрелял. Мордастые, в серых рубашках и шортах, с автоматами на груди, в сандалиях на тяжелой подошве, чуть ли не с подковами, в шлемах, низко надвинутых на столь же низкие лбы, они выглядели значительно. Чувствовалось, что им приятно ступать по пыльной мостовой, поводить сильными плечами, держать руки на оружии. Заметив меня, офицер, начальник патруля, очень посерьезнел.

— Ты кто? — спросил он.

Растерянный, я пожал плечами. Разумеется, это была ошибка. Меня мгновенно повалили на пыльную мостовую.

— Ты кто? — переспросил офицер.

Из‑за столиков открытого кафе на нас смотрели лояльные граждане Альтамиры.

Они улыбались, наверное, новая власть показалась им в этот момент твердой. Наверное, им понравились патрульные, так легко разделавшиеся с опустившимся интеллигентом. Они ждали продолжения.

— Кей Санчес, — наконец выдавил я. Пыль попала мне в глотку, в нос, я чихнул. Наверное, это было смешно, за столиками засмеялись. Многие находились под первым волшебным действием обандо, над террасой высветились первые звезды, воздух был чист и прозрачен, новый режим, несомненно, опирался на крепких парней — почему бы и не засмеяться? Улыбнулся даже офицер.

— Я знал одного Санчеса, — сказал он. — Он играл в футбол и играл плохо”.

7

“…Пыльный, помятый, я попал домой.

Патрульные отпустили меня, узнав, что я обитаю в квартале Уно.

Не такой богатый квартал, как, скажем, Икер, где всю жизнь прожил мой приятель Кристофер Колонд, но все же. Я толкнулся в дверь, открыла Маргет. Маленькая, темная, всегда загорелая, живая, с живыми блестящими глазами — она невероятно зажигала меня. Как утреннее солнце. Даже шепот ее действовал на меня, как чашка обандо.

— Где ты так извозился?

Я покачал головой. Мне не хотелось хаять патрульных. Они ведь не избили меня, а только выяснили мое имя. Им это полагалось по службе. В конце концов, я сам виноват. Незачем было тянуть время, раздумывать.

— Устал?

Маргет повернулась к зеркалу, проводя какую‑то абсолютно неясную для меня косметическую операцию.

— Странно, Кей, да? Ты ничего не делаешь, а устаешь. А новый президент никогда не устает. У него много помощников, но все главные дела он решает сам. Окно его кабинета светится даже ночами. Это проверено. Я даже сама ходила смотреть на его окна. — Полураздетая Маргет молитвенно сложила руки на красивой груди. Я бы предпочел, чтобы она их опустила. — Как думаешь, Кей, новый президент пользуется стимулирующими препаратами?

Я пожал плечами:

— Зачем?

— Ну как? — удивилась Маргет. — Чтобы снимать усталость.

— Чашка обандо. Этого достаточно.

— Ладно, — засмеялась Маргет. — Твоя вечерняя чашка на столе. Но жизнь, Кей, начинается новая. Совсем новая. Об этом все говорят. Новый президент обещает всем дать работу.

— Даже физикам? — усмехнулся я.

— Даже физикам.

— А предыдущий президент обещал покончить с обандо, — напомнил я. — Любопытно будет взглянуть на нового.

— Он обещал работу всем, Кей. Напрасно ты злишься.

Я кивнул.

Знаю, что не подарок.

Много лет назад в Лондоне я тоже не был подарком.

Но там жили только два альтамирца — я и Кристофер Колона. И мы легко находили общий язык, несмотря на то что Кристофер провел детство в самом богатом квартале Альтамиры. Собственно, весь квартал Икер, где жил Кристофер, принадлежал только одной семье — Фершей–Колондов. Эта семья дала Альтамире пять президентов, это, соответственно, позволяло Кристоферу не ломать голову над будущим, не помнить о финансовых сложностях, о которых никогда не мог забыть я. Он часто меня выручал, но по–своему. Мог, например, играя с тобой в карты, бросить их, когда ты был в выигрыше. А если я просто приходил занять денег, мог сказать: “У меня, Кей, сейчас ничего нет, но ты можешь пойти к Тгхаме”. Тгхама был негр, то ли из Камеруна, то ли из Чада, и чаще всего сам занимал деньги. “Вот увидишь, Тгхама тебя выручит”. Я шел к Тхгаме, и, как это ни странно, он выручал. Когда я приходил к нему, оказывалось, что он только что получил очередное наследство. В его стране все время убивали каких‑то принцев и принцесс, и все они были его родственниками.

Кристофер никак не объяснял свой тихий дар предвидения.

Да никто этим и не интересовался. Это ведь только самому Кристоферу его странный дар приносил неприятности. Еще в детстве. Вдруг приходила недолгая, но резкая головная боль, с головокружением, с тошнотой, затем все вроде бы входило в норму, но Кристофер начинал ясно видеть прошлую жизнь каждого попадающегося ему на глаза человека — что случилось и что он натворил. И столь же ясно перед ним открывалось будущее этих людей — что случится и что они еще натворят. “Ма, — говорил Кристофер за обедом. — Ты принесешь мне такое же маленькое миндальное пирожное?” — “Какое миндальное пирожное?” — бледнела госпожа Ферш–Колонд, а отец добродушно улыбался: “Кристофер, мы позвоним и нам доставят любые пирожные. Зачем утруждать маму?” — “Нет, — настаивал Кристофер, — я хочу такое же пирожное, какими господин Ахо Альпи угощает в спальне”. — “Что такое? В спальне? Какая спальня? — бледнел отец, и усы его вздергивались, как живые. — Ты был в спальне у господина Ахо Альпи?” — “Ну что ты, папа. Кто меня туда пустит? Но мама там собирается быть”.

Видимо, Кристофер не понимал тогда, что время делится на будущее и прошедшее. Одновременно он жил там и там и не совсем точно представлял время, в котором его мама пробовала сладкие пирожные в спальне господина Ахо Альпи, и то время, в котором она еще только обдумывала такую возможность. Вообще Кристофер тогда считал, что все люди чувствуют время точно так же, как он. Лишь к студенчеству, к дням нашего пребывания в Лондоне, он понял, к чему ведут подобные предвосхищения, и научился определять текущий момент. То есть научился жить в определенном моменте постоянно текущего времени, хотя и оставлял для себя небольшой зазор. Этот зазор давал ему возможность в любой компании чувствовать себя свободно. Впрочем, должен заметить, подобный эффект дает и чашка обандо. При этом можно было обойтись без головной боли и головокружения, при употреблении обандо это приходит позже. Думаю, что Кристоферу, как и мне (хотя и по разным причинам), будущее казалось столь же скучным, как прошедшее. Сегодня президент Ферш, завтра президент Фоблес, послезавтра Бельцер, но ведь там, впереди, если смотреть внимательно, опять Ферш, опять Фоблес, опять Бельцер.

И все похожи друг на друга.

Я помню, например, президента Къюби.

Он был отчаянно усат и предельно решителен. И был не худшим президентом, по крайней мере именно при нем Кристофер Колонд и я уехали учиться в Лондон, и нам оплатили дорогу и проживание. Потом Къюби расстреляли как предателя революции, а его место занял Сесарио Пинто. Он не имел никакого веса среди военных, поэтому быстро попал в башни Келлета. Потом был Ферш, за ним Ферш–старший, которого на параде застрелил племянник Къюби — Санчес Карреро. Но он тоже не долго управлял Альтами–рой. Новый президент, который произвел такое впечатление на Маргет, подумал я, тоже, наверное, какой‑нибудь Ферш. И, видимо, я сказал это вслух, потому что Маргет кивнула:

— Истинно так. А зовут президента Кристофер.

— А фамилия? У него есть фамилия?

— Почему ты так говоришь? — испугалась Маргет.

— Потому что за именем обычно следует фамилия, — улыбнулся я. — Всегда хочется, чтобы имя и фамилия стоили друг Друга. Ты говоришь — Кристофер. Но какой Кристофер? Если, например, из Фершей, то, видимо, Колонд.

— Ты знаешь, — разочарованно протянула Маргет.

Я пожал плечами. О том, что у нас новый президент, я, конечно, знал, но его имя меня нисколько не интересовало. И то, что новый президент оказался однофамильцем моего старого приятеля, тоже меня ничуть не взволновало. Уютно устроившись в кресле, я принял чашку обандо и похотливо косился на Маргет, заканчивающую вечерний туалет.

— Вчера я до полуночи простояла под окном президента, — радовалась Маргет. — Нас было много. Мы стояли, затаив дыхание. Было совсем темно, но свет в кабинете президента так и не погас.

— Наверное, президент придумывал занятия для патрулей, — усмехнулся я.

— Каких патрулей, Кей? О чем ты говоришь?

— Военных, Маргет.

— О чем ты? Я весь день провела в городе и не встретила ни одного патруля. Ни военного, ни гражданского.

— Выгляни в окно, — посоветовал я.

— Ну, выглянула.

— Что ты видишь?

— Улицу… Сад Кампеса…

— Зачем смотреть так далеко? Смотри под деревья.

— Ой! — испугалась Маргет. — Там офицер. И сидят солдаты. Зачем они там, Кей?

— Не знаю. Но, кажется, это мой офицер, Маргет, и мои солдаты. — Я произнес это с заслуженной гордостью. — Наверное, им приказано следить за мной. Раньше за мной следил какой‑то мелкий шпик, а теперь настоящий военный патруль. Значит, положение в стране стабилизируется”.

— Что вы там устроили в этой Альтамире, Джек?

— Слушай внимательнее. Было бы хорошо, если б ты ничего не понял.

8

“…Ночь тянулась долго.

Мешала яркая звезда в открытом окне.

Она колола глаза и только к утру исчезла.

Все равно я встал невыспавшимся. Почему‑то меня взволновало неожиданное совпадение имен нового президента Альтамиры и моего приятеля по Лондону. Нервничая, я решил наведаться к старой мельнице Фернандо Кассаде. Патруль, конечно, не спал, но я сумел выйти из дома незамеченным и так же незаметно часа через три вернулся. Этот маленький подвиг наполнил меня неожиданной уверенностью. Я не знал, зачем патруль приставлен ко мне, но понял, что любой патруль можно обвести вокруг пальца. Разумеется, эту уверенность мне внушили две или три чашки обандо. Но все равно это была уверенность.

Маргет, вернувшаяся с работы, оценила мое состояние:

— Хорошо, что ты дома. Тебе не надо ходить на мельницу. Мне не нравятся твои патрульные. Я специально пригляделась к ним, у них нехорошие лица, Кей. А ты скоро получишь работу.

Она загадочно улыбнулась:

— Угадай, что я принесла?

— Бутыль крепкого обандо, — предположил я. — Большую бутыль того крепкого обандо, который когда‑то производили на заводике Николае. Помнишь этого эмигранта?

— Обандо! — фыркнула Маргет, но сердиться не стала. — Я принесла тебе портрет нового президента.

— Ты его купила? — Я был изумлен.

— Ну что ты, Кей, — засмеялась Маргет. — В Альтамире снова выходит газета. Под старым названием — “Газетт”. Портрет нового президента занимает всю первую страницу. Хочешь посмотреть?

И похвасталась:

— Теперь мы каждый день и совершенно бесплатно будем получать “Газетт”. Это дар президента народу.

Такую новость следовало переварить. Газета — это не телевизор, постоянно показывающий одну картинку.

— А как же с патрулями, Маргет? Их много в городе?

— Кей, я говорю правду. Я не видела ни одного.

— Но мой патруль — вон он!

— Может, он охраняет тебя?

— От кого?

— Не знаю.

В этом ответе была вся Маргет.

Усмехнувшись, я развернул “Газетт”.

Она имела скромный подзаголовок — “Для вас” и печаталась на шестнадцати полосах в один цвет. Все выглядело аккуратно. Видимо, аккуратности придавалось какое‑то значение. А первую полосу действительно занимал портрет президента Кристофера Колонда. Несмотря на густые усы (раньше он их не носил), я сразу узнал своего приятеля по годам, проведенным в Лондоне. Внимательные черные глаза, всевидящие и сравнивающие. Губы — чуть узковатые, но сильные. Может, не слишком правильный нос, но президенту Альтамиры совсем не обязательно быть красавчиком.

Вторую полосу занимали сообщения о вчерашней погоде.

Они, несомненно, были точны, они, конечно, не вызывали сомнений, но все равно меня потянуло проверить каждую строку. Я невольно припомнил час за часом весь вчерашний день, проведенный мною дома и на мельнице Фернандо Кассаде. К своему изумлению, я не нашел никаких несоответствий между газетным текстом и тем, что было в действительности. Как бы подчеркивая неопровержимость изученной мною информации, тут же приводились точные цифры восхода и захода Солнца и Луны, а также данные, придраться к которым опять же мог только идиот. Например, я узнал, что 11 августа 1999 года в 11 часов 08 минут по Гринвичу в далекой от нас Западной Европе произойдет полное солнечное затмение, а 16 октября 2126 года ровно в 11 часов по Гринвичу такое же зрелище порадует азиатов. Нам, альтамирцам, “Газетт” ничего такого не обещала, но сам факт говорил о многом.

Третья полоса была набрана петитом, но читалась как приключенческий роман. Я не мог от нее оторваться. В долгих, совершенно одинаковых на первый взгляд колонках мелким, но четко различимым шрифтом дотошно расписывалось, кто и когда вышел в неурочное время на улицу, кто и когда вступил в конфликты с властями или прохожими, кто и когда распивал запрещенный напиток обандо, игнорируя указания, отпущенные Дворцом Правосудия, наконец, что случилось со многими из этих людей. Информация подавалась легко и так же легко усваивалась. Было видно, что газету делают серьезные люди.

Я взглянул на выходные данные.

Газету выпускал президент Кристофер Колонд.

“…издается еженедельно с постепенным переходом в ежедневную, первые семь номеров распространяются бесплатно, с восьмого номера подписка (для граждан Альтамиры) обязательна”.

Я поднял голову.

— Правда, интересно? Интересно?

Не знаю. Это было не то слово.

Я бы сказал — захватывающе! Я уже хотел увидеть завтрашнюю газету. Чего, скажем, стоило сообщение, касающееся некоего Эберта Хукера.

Я знал Эберта Хукера. А в “Газетт” было сказано, что в ближайшее время старый пропойца убьется до смерти на рифе Морж, ибо нарушит инструкцию по употреблению обандо.

Я невольно потер виски.

Может, несчастный Эберт уже разбился, просто сообщение сформулировано неверно? Эберт действительно любил посидеть на рифе с чашкой обандо. Он называл это рыбной ловлей. Но почему убьется? Почему завтра?

Я запутался.

Впрочем, остальные полосы “Газетт” оказались рабочими.

Там конкретно указывалось, кто и с какого дня прикреплен к таким‑то предприятиям, каков рабочий график, какими часами можно пользоваться для отдыха. Правда, я не обнаружил в списке себя, но имя Маргет нашел. И порадовался за нее. Маргет — животное общественное, ей трудно усидеть дома. Вот только приписка… “…в самое ближайшее время Маргет Санчес, торопясь по узкой тропе, ведущей к мельнице старого Фернандо Кассаде, вывихнет ногу”.

Я удивился: какого черта ее понесет к мельнице?

И вообще к чему все эти мелкие пророчества? Неужели Кристофера Колонда мучает его странный дар? Я уважал Кристофера именно за сдержанность — даже в Лондоне, где так легко удивлять людей, он не злоупотреблял своими способностями.

Я спросил, когда выйдет следующий номер, и Маргет радостно рассмеялась:

— Через несколько дней. В дни, когда выходит газета, Кей, рабочий день будет начинаться на три часа раньше, чтобы граждане Альтамиры успевали знакомиться с новостями. Правда, удобно?

— Наверное. Но мне не кажется, что газета понравится, скажем, Эберту Хукеру.

— Старый пропойца! — Маргет выругала Эберта Хукера с непонятным мне чувством. — Рано или поздно он все равно разобьется. Так почему не завтра? Что он совершил полезного? Чем он помог нам, самоорганизующимся системам?

— Как ты сказала?

— Самоорганизующимся системам, — с гордостью повторила Маргет.

— А ты знаешь, что это такое?

— Это ты. Это я. Это наши добрые соседи, наш президент. Даже Эберт Хукер, хотя он плохая самоорганизующаяся система. Он скорее саморазрушающаяся система. И чем раньше уйдут такие, как этот Хукер, тем проще будет построить будущее.

— Какое будущее? Для кого?

— Для нас, для самоорганизующихся систем.

— Маргет, где ты наслышалась такого вздора?

— Ты грубишь, Кей. Этого не надо. Я слышала все это на приеме.

— Ты была в президентском дворце?

— Да, Кей. Теперь нас по очереди приглашают прямо с работы. А принимает сам президент. Он мне понравился. Там в патио поставлены кресла, рядом бьют фонтаны, всегда прохладно. Когда президент говорит, чувствуешь себя свободным. Как будто он все про тебя знает и тебе ничего не надо скрывать.

— Он гипнотизер? — спросил я осторожно.

— Конечно, нет. Он просто понимает нас, Кей.

А я подумал: с Кристофером что‑то случилось.

Раньше он никогда не рвался к власти, хотя, конечно, как всякий Ферш–Колонд, не исключал такую возможность. И теперь такая возможность, видимо, представилась. И он ее использовал. Я вспомнил, как в Лондоне в свободные вечера мы обсуждали с ним возможность создания некоего особенного поведенческого общества. Споров было много, но мы сходились на том, что создать такое общество можно лишь в крошечной стране, хотя управлять такой страной смогут только гиганты. Нам даже казалось, что мы могли бы стать такими гигантами, но время решило иначе. По крайней мере я отбросил пустые мечтания”.

***

— Поведенческое общество? — Я нахмурился. — Джек, такое уже встречалось в истории и, кажется, оставило довольно‑таки непривлекательные следы.

— Ты слушай, Эл. Слушай.

9

“…Теперь я приветствовал Маргет так:

— Салют самоорганизующейся системе!

И предупреждал:

— Сегодня будь особенно осторожна. Я не хочу, чтобы “Газетт” оказалась права. Я не хочу, чтобы ты вывихнула свою красивую ногу.

Маргет понимала мое волнение по–своему:

— Не огорчайся, Кей. О тебе тоже напишут.

Я проводил ее на работу.

Из тайничка, не известного даже Маргет, извлек пузатую бутыль обандо. Принял первую чашку, потом вторую. Почувствовав, что готов, развернул свежую “Газетт”. Как я и думал, Эберт Хукер, находясь на рифе Морж, нарушил инструкцию по приему обандо и разбился, свалившись со скалы в прибойные завихрения.

Там же я нашел еще семь имен, судьба которых напоминала судьбу Эберта Хукера.

Особенно странной показалась мне возможная близкая гибель некоего Альписаро Посседы, о котором я раньше никогда не слышал. Судя по всему, он был весьма динамичной самоорганизующейся системой: в три часа дня в среду он должен был, отравившись обандо (“Обандо — это яд, обандо — это вред, обандо — это путь к беспорядочным связям”), нагишом выйти к башням Келлета и закричать, что ему не нравятся все эти древние исторические строения. Они, видите ли, напоминают ему Бастилию, а ее снесли с лица земли. Произнеся такую речь, Альписаро Посседа, разгневанный и обнаженный, побежит домой за мотыгой, чтобы снести с лица земли и башни Келлета. И падет в борьбе с вызванными полицейскими патрулями”.

10

“…Сообщение о близком и не очень приятном конце гражданина Альписаро Посседы по–настоящему поразило меня. Я решил навестить этого человека, хотя никогда прежде им не интересовался. В общем, я без труда разыскал небольшой каменный домик недалеко от башен Келлета. Это был удобный, хотя тесноватый домик. В обширном саду зеленели и цвели фруктовые деревья. Сам Альписаро Посседа, энергичный, веселый малый, полный здоровья и сил, то и дело взволнованно запускал пальцы в мощную рыжую бороду. Перед ним стояла бронзовая ступа с уже размельченным кофе.

— Эти лентяи притащились с вами?

Патруль (я о нем забыл) удобно расположился в десяти шагах от домика на округлых каменных валунах, загромождающих обочину площади. Солдаты лениво чистили оружие, офицер курил. Наверное, они не отказались бы от кофе, но мне они не нравились. Я так и сказал Альписаро Посседе: “Они мне не нравятся”. Он хмыкнул и заметил, что я ему тоже не нравлюсь. Но чашку кофе сварил. Здоровый, полноценный человек, мыслил он здраво и энергично. Я никак не мог поверить тому, что он способен выбежать на улицу нагишом.

— Я не спрашиваю, кто вы, — заметил Альписаро Посседа, разливая по чашкам ароматный кофе. — Я не хочу знать этого. — Он поднял на меня умные темные глаза. — Но что пишут в “Газетт” о вашей судьбе?

— Ничего, — ответил я правдиво.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Значит, такие люди еще есть?

— Что значит — такие? И что значит — еще?

Он пожал мощными плечами. Его темные глаза были очень выразительны.

— Вас, наверное, удивила “Газетт”. Вы пришли поглазеть на сумасшедшего, который скоро сам полезет под пули?

Я кивнул.

— Ну и как? Похож я на сумасшедшего?

— Не очень. Но иногда такое случается внезапно. Хотя мне кажется, что вы не поддадитесь искушению.

— Искушению? — Он задумался. — Пожалуй, это точное слово.

И взглянул на меня чуть ли не смущенно:

— Послушайте. Раз уж вы пришли. Я не все понял в этой заметке. Ну, башни Келлета, ну, мотыга, полицейские. Это ладно, это все понятно. Но что такое Бастилия?

— Это тюрьма, — объяснил я. — Очень знаменитая тюрьма. О ней упоминалось в школьных учебниках при Ферше–старшем, но потом это название вычеркнули из учебников. А тюрьму снесли сами французы во время своей самой знаменитой революции.

— Тюрьма… — разочарованно протянул Альписаро Посседа. — Всего‑то… Хватит с меня и башен Келлета…

Я кивнул.

Но визит меня не разочаровал.

Теперь я знал, что жители Альтамиры, к счастью, состоят не только из таких, как Маргет”.

11

“…Несколько дней я не видел “Газетт”, так как беспробудно сидел и лежал на старой мельнице Фернандо Кассаде. Маргет искала меня, но вечерами непременно ходила смотреть на не–гаснущее окно президентского кабинета. Там собирались восторженные толпы. Маргет радовалась вместе с ними, но, вернувшись домой, плакала, потому что не находила в списках “Газетт” моей фамилии. На пятый день, совсем расстроенная, Маргет решила пойти на мельницу, но на узкой тропе споткнулась и вывихнула ногу. Случайные прохожие привели ее домой.

Кое‑как успокоив Маргет, я взялся за “Газетт” и сразу обнаружил значительные изменения.

Сперва я даже подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и о необходимости собирать весьма объемную информацию в короткий срок. Впрочем, первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента и подробно рассказывающая о вчерашней погоде, о солнечных и лунных фазах, — изменилась лишь в частностях. Меньше всего это коснулось цифр. Им, в общем, и полагается быть цифрами, но слова, особенно те, которые читатель, как правило, отмечает автоматически, эти слова выглядели нелепо. Они, конечно, угадывались, но на себя нисколько не походили. Скажем, время восхода печаталось теперь как вьнрх спранди. А иногда какхрьдо шлавцами. А иногда даже как пъзър олдржшс.

— Хрьдо шлавцами… — задумчиво произнес я вслух.

— При чтении ты все равно пропускаешь эти слова, — объяснила Маргет. — Ну, я имею в виду время восхода. Ты не читаешь эти слова, ты смотришь на цифры. А цифры, они есть цифры. Их менять нельзя.

Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет.

Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, каким‑то мелким обидам, но никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю Альтамиры в стране воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему‑то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому‑то уготована судьба похуже…

Что ж, не злоупотребляй обандо. Разве нас не предупреждают?

Я сам слышал, как кто‑то на улице спросил:

— Хохд сшвыб?

И ему ответили:

— Пять семнадцать.

В общем, жизнь в Альтамире налаживалась.

Единственное, что меня напрягало: почему‑то в “Газетт”, помянувшей уже всех жителей Альтамиры, ни разу не появилось мое имя. Мне одному ничего не пророчили, ничего не обещали.

Правда, никто и не мешал мне жить так, как я привык.

Как бы забытый всеми, каждый день я уходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался прятаться от патруля, ведь солдаты и офицер никогда и ни в чем мне не препятствовали. Наверное, в их постоянном присутствии был какой‑то темный смысл, но (святая Мария!) я не мог его уловить. Однажды я даже сказал офицеру, устроившемуся выше меня по ручью в густой тени:

— Я прихожу сюда пить обандо.

— Нехорошее дело, — ответил тот убежденно.

— Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Когда‑нибудь пробовал?

— Конечно, — ответил офицер.

— А сейчас гнешь обандо?

— Нехорошее дело, — ответил он неуверенно.

— Наверное, тебя интересует спорт?

— Да. Это хорошее дело.

— Может быть. Но спорт возбуждает и лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.

— Вы, наверное, не видели сегодняшней “Газетт”? — с достоинством заметил офицер. — Сегодня первой придет Гроза. Она принадлежит Хесусу Эли.

— А какая лошадь придет второй?

Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша. Я расстроился:

— А как же с прелестью неожиданного?

— О чем это вы? Не понимаю.

— Вот и хорошо, — вовремя спохватился я. — Зачем вы ходите за мной? В “Газетт” об этом ничего не написано.

— Это временная мера, — поцокал языком офицер.

Временная или нет, но они ходили за мной всюду. Я привык к патрулю, как постепенно привык к хрьдо шлавцами, к вырхз спранди, к “Газетт”, к телевизору, на экране которого не было ничего, кроме картинки “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”. Я действительно научился соблюдать спокойствие и мог часами сидеть перед этой мелко подрагивающей картинкой. Я даже начал понимать, что свобода — это вовсе не выбор. Настоящая свобода — это когда у тебя нет выбора.

Ожидание, впрочем, оказалось долгим. Я, наверное, перегорел, потому что не почувствовал ничего необычного, когда однажды утром Маргет воскликнула:

— Кей, ты с нами!

Я взял “Газетт” из ее рук.

Бурхх молд…

Шромп фулхзы…

Шрохох жуулды…

Ну да, высота солнца… время восхода… сообщения синоптиков…

Мне уже ничего не надо было объяснять. Я понимал новую речь без каких‑либо комментариев. Это действительно был новый язык, но одновременно как бы уже вечный. Я ничуть не удивился, найдя короткое сообщение о гражданине Альписаро Посседе. В три часа дня, выпив плохого обандо и скинув с себя одежду, гражданин Альписаро Посседа появился перед башнями Келлета, громко крича, что ему не нравятся эти древние исторические строения. Он, видите ли, помнит, как французы сносили с лица земли такие же башни, только они их называли Бастилией. После этого Альписаро Посседа принес мотыгу и попытался разрушить башни Келлета. Это у него не получилось, и он пал в неравной борьбе с вызванными случайным прохожим полицейскими.

— Ты не там смотришь, — мягко объяснила Маргет. — Загляни в самый конец.

Я заглянул.

Но думал я об Альписаро Посседе.

Интересно, что бы он кричал, не расскажи я ему, что такое Бастилия?

— Ниже. Смотри ниже.

“Завтра, в три часа дня, — прочел я напечатанное мелким шрифтом сообщение, — гражданин Кей Санчес, физик без работы, встретится с президентом Альтамиры Кристофером Колондом”.

Тут же красовался небольшой, но четкий портрет президента.

— Почему он думает, что встреча состоится?

Маргет взглянула на меня с испугом:

— Кей!

— Это эмоциональное насилие… — пробормотал я нерешительно.

— Наоборот, ты — счастливчик! Тебе повезло! — возразила Маргет. — Ты увидишь президента Кристофера Колонда. Мы часами глядим на окно его кабинета, мы думаем о нем, но никогда не видели. А ты увидишь его вблизи!

— Ну уж нет! — Не знаю почему, но все это меня взъярило. — Завтрашний день я проведу на мельнице старого Фернандо Кассаде. И не вздумай туда прийти. На этот раз я сам вывихну тебе ногу.

Маргет заплакала.

Я не стал ее утешать.

Мне нравилась живая Маргет, а не эта самоорганизующаяся система. Как самоорганизующаяся система она не вызывала во мне никакого особенного отклика. Я вдруг понял, что все эти годы жил рядом с ней ожиданием какого‑то чуда. Ну, знаете… Нищий старик приходит на берег моря и находит горшок с золотом… А мне все время пытались подсунуть горшок с дерьмом… Я, конечно, человек мирный, но все во мне протестовало. Я не хотел сидеть на ипподроме, зная, что первой непременно придет Гроза. Наверное, Гроза — превосходная лошадь, но я не хотел на нее ставить. Мир не хочет меняться? Пожалуйста. Но при чем здесь я?

Короче, я не хотел встречаться с Колондом.

Прямо с утра я ушел на старую мельницу. Мне что‑то мешало. Я никак не мог сообразить — что, но потом до меня дошло: исчезли патрульные! Видимо, они были не нужны. Они испарились. Это меня обрадовало. Я решил весь день лежать в мягкой теплой траве и смотреть на плывущие облака, тем более что “Газетт” обещала превосходную погоду.

К старой мельнице я шел кружным путем, не хотел, чтобы меня перехватили где‑нибудь по дороге. Проходя мимо башен Келлета по улицам, знакомым с детства, я покачал головой. Не было автомобилей, по заросшим обочинам бродили черные козы. Они щипали листья с живых изгородей, и никто их не гнал. Кое–где на скамеечках покуривали мужчины. Их лица были спокойны. Это были лица людей, твердо уверенных в завтрашнем дне. Они покуривали, а воздух на улицах был чист. Они знали, что солнце утром взойдет в назначенное время, а очередной пропойца разобьется на рифе или упав в подвал, это уже не имело значения. Кто хотел, тот кивал мне, кто не хотел, этого не делал. Я мог подойти к любому и с любым заговорить. Скажем, о вчерашней погоде.

Я шел по городу и рассматривал витрины.

Президент Альтамиры ждет меня во дворце, но я не пойду к нему.

Поброжу по улицам, потом двинусь на мельницу. Сразу после трех, чтобы не попасть под влияние каких‑нибудь случайностей. Я шел, заглядывая во дворики темных брошенных домов — таких много на окраине Альтамиры. Иногда заглядывал в продуктовые и в товарные лавки.

— У вас есть обандо?

Мне вежливо отвечали:

— Нет.

Но тут же на прилавке появлялась чистая чашка.

— Можно купить обандо в соседней лавочке?

Мне вежливо отвечали:

— Нет.

Но тут же добавляли:

— Попробовать можно и у нас.

Короче, национального напитка в стране просто не существовало, но попробовать его можно было везде. Похоже, обандо — он что‑то вроде электрона, усмехнулся я про себя. Он как бы есть, но его как бы и нет. По уравнению Шредингера, электрон ведь как бы размазан, размыт по пространству. Нельзя сказать определенно, где он находится в данный момент и где окажется в следующий. Кристофер Колонд тоже учился физике. Он не мог не знать уравнений Шредингера. Меня подмывало позвонить по телефону и спросить: “Кристофер, что ты думаешь об отсутствии обандо в стране?”

Боясь, что Маргет все‑таки выдаст мое любимое местечко и меня разыщут, я забрел в какой‑то заброшенный дворик на старой восточной окраине Альтамиры. Здесь я и отлежусь до трех часов. Я усмехнулся: шхрзыл змум. И взглянул на часы. Без четверти три.

Я страшно радовался.

Я единственный в этой стране, кто не подпал под власть президента.

Разыскав калитку в глухой каменной стене, я потянул за медное позеленевшее кольцо.

Калитка открылась.

Я увидел полуразрушенный бассейн (в нем, впрочем, оставалась прозрачная, прекрасно отстоявшаяся вода), грустный невысокий навес и криво наклонившуюся к забору лохматую, как овца, пальму.

Под навесом, в тени, что‑то звякнуло.

Я сделал шаг и рассмеялся. Под навесом, удобно опустив босые ноги в зацветший тихий бассейн, сидел полуголый человек. Он был в тени, я плохо видел его лицо, но он, несомненно, принял уже чашку обандо. А увидев меня, засмеялся и налил вторую, и протянул мне.

Я взглянул на часы и тоже рассмеялся.

Хрдин зръх!

Три часа.

Президент вынужден отменить встречу.

Я так торжествовал, что, даже не скинув сандалии, сунул ноги в прозрачную воду. Укороченные преломлением, они еще и искривились. Я заглотил сразу все содержимое чашки и меня изнутри обжег жар. Блаженно улыбнувшись, я поднял глаза на приветливого незнакомца. И застыл, увидев знакомые насмешливые глаза.

Передо мной сидел президент Альтамиры”.

— Джек, — спросил я. — Чем вы их там так пугнули? Берримен приложил палец к губам:

— Дослушай до конца, Эл.

12

“…Я был страшно разочарован.

— Кристофер…

Он отобрал у меня чашку и издал странный смешок. Этот смешок показался мне омерзительным. Я опять взглянул на часы.

— Ты точен, Кей, очень точен. — Кристофер Колонд был доволен. — Наша встреча состоялась, и состоялась вовремя.

— Я готов разбить часы.

— Время этим не остановишь.

— Наверное.

Я был угнетен, но не собирался сдаваться.

— Как тебе удалось превратить в идиотов население целой страны?

— Не всех, — покачал он головой. — Еще не всех.

— Исключения не имеют значения, — покачал я головой. — Ну, один упал в колодец, другой разбился на рифе Морж, третьего убили под башнями Келлета. Кажется, ты все‑таки победил. Но как? Одна микроскопическая половая клетка содержит в себе такое количество наследственной информации, что его не вместить в сотню объемистых томов. А твои сограждане, Кристофер, они не просто половые клетки. У них есть даже начатки разума. Неужели им правда достаточно знания вчерашней погоды?

— Вполне, Кей. Человека ведь мучает не отсутствие информации, а неопределенность. Теперь мои сограждане вполне счастливы. Я первый человек, не обманувший их чаяний. В самом деле, — сказал он без всякой усмешки, — зачем дворнику знать, бессмертны ли бактерии?

— Слова…

— Возможно. Но моя система принесла людям уверенность. И ты тоже не строй иллюзий, Кей. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Конечно, навыки пчел, охраняющих и опекающих матку, теряют смысл, когда матка удалена из улья. Но разве пчелы из‑за этого перестают искать пищу и охранять улей?

— Человек не пчела, Кристофер. Ты отнял у людей выбор.

— Человек — та же пчела, Кей. Я подарил людям счастье.

Я мрачно покачал головой.

— Хорошо, Кей, подойдем к этому по–другому, — улыбнулся Колонд. — Ты только что пересек город. Ты видел хмурые лица, или драки, или очереди у магазинов, или смятение в глазах?

Я был вынужден признать, что не видел.

— Все, что случается в мире, Кей, все что в нем происходит — от взрыва сверхновых до случки крыс, все связано жесткой цепью достаточно определенных причин. Я поставил это на службу людям.

— Возможно, Кристофер. Но говорить об этом скучно.

— Скучно? — удивился он. — Да.

— Но почему?

— Я люблю смотреть на облака, Кристофер. К счастью, ты еще не научился управлять их бегом. И мне нравится жить в ожидании чуда, ты еще не отменил этого ожидания. И я никогда не убивал — ни по заказу, ни по желанию. А еще Маргет…

— Не убивал… Маргет… — Колонд презрительно усмехнулся. — Ты невнимательно просматривал последнюю “Газетт”, Кей.

— Что я там пропустил?

Он процитировал без усмешки:

— Это набрано петитом. Самым мелким, в самом конце. “В два часа десять минут, торопясь разыскать Кея Санчеса, с берегового обрыва сорвется Маргет Санчес…” Кто, по–твоему, убил Маргет?

Меня затопило ледяное равнодушие.

— Это ведь ты, Кей, рассказал Альписаро Посседе, что такое Бастилия, правда? Кто, по–твоему, убил его?

— Святая Мария!

— И разве список этим исчерпан, Кей? Например, в день переворота тебя активно искали. При этих поисках были арестованы два твоих приятеля по университету. Почему‑то они отказались сообщить о тебе нужную информацию и были повешены в башнях Келлета… Еще один человек, ты его не знаешь, случайно наткнулся на закопанную тобой на берегу бутыль обандо и был застрелен патрульным… Кто его убил, Кей?.. Еще некто Авила Салас, твой собутыльник, шел к тебе ночью — предупредить, чтобы ты ушел из города. Его застрелили на улице… Ну и так далее…

Я поднял глаза.

Кристофер Колонд улыбался.

Он смотрел на меня, как на свое собственное произведение. Он, кажется, гордился созданием своих рук и своего ума. У него были мокрые усы и внимательные глаза. Никто не назвал бы его красивым, но он привлекал внимание. Как кривое дерево на закате, когда на него смотрит не лесоруб, а художник”.

— Сумасшедшие, — сказал я.

— Гении, — выдохнул Берримен.

13

“…Я убил Кристофера Колонда пустой бутылью из‑под обандо в пустом заброшенном дворике на дальней окраине Альтамиры. Он был президентом всего тринадцать месяцев, но все это время Альтамира являла собой образец спокойствия.

Убив президента, я отправился прямо во дворец.

Начальник личной охраны президента старший лейтенант Эль Систо отдал мне честь. Я спросил старшего лейтенанта: нужен ли Альтамире порядок? Он ответил: “Да, господин президент!”

Я собрал служащих в приемной и спросил их: в чем больше всего нуждается народ Альтамиры? Мне ответили: “В стабильности, господин президент”.

Я спросил: верят ли они в меня? От имени всех ответил старший лейтенант Эль Систо: “Верим, господин президент”.

Всю ночь я просидел в кабинете Колонда.

Болела голова, меня тошнило, время перестало делиться на прошлое и будущее. Я вычленил из него тот момент, который можно принять за будущее, и увидел…”

— Что он увидел, Джек?

— Нет, нет. — сказал Берримен. — Это место мы обязаны пропустить. Тебе не следует видеть того, что увидел новый президент Альтамиры.

14

“…пить обандо, стареть среди близких, не обижать, не плакать, не воровать, знать, что солнце восходит именно в такое время, а ты поскользнешься на узкой тропинке тогда‑то. Если это и есть счастье по Колонду, как его опровергнуть?

Я рылся в библиотеке, исследовал документы. Там и здесь я натыкался на пометки, сделанные Кристофером. В книге Пьера Симона Лапласа “Опыт философии теории вероятностей” он, например, подчеркнул: “Ум, которому были бы известны для какого‑либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движениями легчайших атомов: то есть не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно; и будущее, так же как и прошедшее, целиком предстало бы перед его мысленным взором”.

Всего одна формула.

И — весь мир!..”

15

— Еще один переворот, Джек? — удивился я. — Кей Санчес стал президентом Альтамиры?

— Ну да, все именно так считают.

— Погоди, погоди… — Я заново пытался осознать услышанное. — Это предупреждение на экране. “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”. Эта бессмысленная, на первый взгляд, картинка, и бессмысленный язык “Газетт”… Как там сказал этот Санчес? Ну да, интуитивный язык, поведенческое общество… Хрзъб дваркзъм, да? Кто, как не Санчес, мог это продолжить? Черт побери, хотелось бы мне знать, что он там увидел в будущем? Что он там такое увидел, что старший лейтенант Эль Систо вытянулся перед ним и рявкнул в полную мощь: “Да, господин президент!”

— Было бы лучше, Эл, если бы ты этого не понял.

— Не повторяйся, Джек. Идеологическая модель, поведенческое общество. Это мы уже видели, и не только в Алътамире. Бессмысленная “Газетт”, одна и та же телевизионная картинка, восторженные толпы под негаснущим окном кабинета. Иобандо… Обандо — это яд, обандо — это вред, обандо — это путь к беспорядочным связям… Как ты там сказал? Не просто напиток, а перспективный напиток!.. Что вы там испытали такое в этой Алътамире, Джек? Что‑то психотропное?

Джек ухмыльнулся:

— Какая разница… Все хотят счастья…

И подмигнул мне:

— Это и оплачивалось неплохо.

1982

ЧЕЛОВЕК ИЗ МОРГА

Глава первая

1

Приемник я не выключал.

Мне много чего наговорили о побережье, почти все, конечно, оказалось враньем, но с музыкой веселее. Люди отсюда вроде бы ушли, ни птиц, ни зверья, далее цикад не слышно. Ну, не знаю, как там с цикадами, но я видел чаек над проливом, видел зеленую листву, а время от времени натыкался на полицейские кордоны. Вполне мордастые, в меру грубоватые парни. Обид на них у меня не было.

Оруэй…

Хартвуд…

Линдсли…

Крошечные прибрежные городки, когда‑то пышные и торжественные, как праздничный торт, сейчас тихие и пустые, заваленные опавшей листвой, но вовсе не мертвые, как о том болтали. Эпидемия сюда не дошла. “В Бастли? По делам?” — Полицейские настороженно улыбались. В жизни не видал таких озабоченных копов. Хорошие места, пальмы кругом, настороженно улыбающиеся полицейские, и вокруг пусто, а все равно через Бастли лучше следовать транзитом, карантин на острове Лэн пока не отменен. А остров Лэн — вот он. Переплюнуть можно через пролив.

— Спасибо, сержант.

Я слушал музыку, рассматривал пустынные пляжи, поднимал глаза к темному зною небес и дивился злым языкам.

Да, конечно, пляжи замусорены, их никто с того злополучного шторма не чистил, но они оставались пляжами. Скажем, с Итакой их никак не сравнить. Я хорошо помнил пляжи Итаки — желтую мертвую пену, накатывающуюся на берег, пьяную рыбу, перемешанный с грязью песок, тухлые водоросли, зеленую слизь на камнях. Впрочем, пляжи Итаки погибли от промышленных отходов комбината “СГ”, а остров Лэн наказала сама природа, выбросив на берег зловонный труп некоей доисторической твари, в существование которой никто не верил. Вот почему, куда ни глянь, белые пески были забросаны ломкими водорослями, выбеленным плавником, закатанными в обрывки сетей стеклянными поплавками.

Все равно, черт побери, это были живые пляжи.

Они не отсвечивали зеркалами сырой нефти, не пахли выгребной ямой, не отпугивали птиц или крыс. И если на все действительно воля Господня, дивился я, чем так прогневили небо жители острова Лэн?

Музыка.

Пустое шоссе.

Время от времени сквозь музыку пробивалось странное журчание — тревожное, тонкое, будто в эфире пролился электрический ручеек, будто стакан электронов пролили. Нелепая мысль. Но чем мысль нелепее, тем труднее от нее отделаться.

Полдень.

Сонные полуденные городки.

Злобный зной, хотя по всем календарям давно подступило время осенних шквалов.

Остров Лэн… Я прислушался к диктору, прервавшему музыкальную программу… Эпидемия на острове Лэн, кажется, пошла на убыль. За последние три дня адентит убил всего семь человек. Всего семь, неприятно удивился я. Это что, совсем немного?

Очередной кордон.

Очередные потные копы.

Очередной ряд привычных вопросов.

В Бастли? По делам? Откройте багажник, что в нем? Полицейские, конечно, знали ответы по радиосообщениям предыдущих кордонов, но в общем я их понимал. Пустое шоссе, зной. Но почему не перестраховаться? Представляю, как они цеплялись к тем, кто возвращался из Бастли.

Адентит.

Вполне невинное название.

Никогда не подумаешь, что болезнь с таким невинным названием может убить за два месяца почти девять тысяч человек.. Люди в общем‑то достаточно быстро привыкают к собственному паскудству. Даже гнилые пляжи, даже пузырящийся мертвый накат быстро становятся для них привычным зрелищем, но, черт побери, если в Итаке мы имели дело с промышленными отходами, то на острове Лэн все началось с дохлой твари, выброшенной на берег штормом.

Девять тысяч трупов.

Оказывается, пустое шоссе здорово действует на нервы.

Туристов, понятно, сюда не заманишь, но грузовое‑то движение не должно полностью прерываться. Или где‑то проложен объезд? Объясняя задание, шеф так и сказал: сегодня остров Лэн — опасное место. Там все будет против тебя, Эл, — власти, микробы, зной, дураки и, конечно, адентит. Правда, тебя там встретит Джек Берримен, но, сам понимаешь, в такой ситуации даже Джек не гарантия успеха. Кстати, ты будешь его называть Джеком. По легенде он — Джек Паннер, инженер. А твоя фамилия — Хуттон, хотя с именем тебе повезло. Напарника Берримена на острове зовут Эл. Ты его сменишь, значит, его имя достанется тебе. Внешне он на тебя похож, машину оставишь в Бастли. Бросишь ее под желтой стеной казармы, а сам выйдешь на берег и воспользуешься аквалангом Хуттона. Шеф ухмыльнулся. Похоже, ты первый человек, Эл, который хочет поскорее попасть на остров, а не бежит с него.

В общем‑то будничное задание. Если б не адентит.

Неизвестная прежде болезнь получила название по первому признаку — убивающему жару, вдруг охватывающему жертву. Ты не корчишься от боли, тебя не разъедают язвы и фурункулы, у тебя пока ничего не болит, но тебя бросает в жар, а пламя… Оно действует странно, оно влечет. Ты не хочешь его погасить. Ты пылаешь, как бензиновый факел, несешь счастливую чушь, а потом…

А потом тебя начинает клонить в сон…

Ты можешь уснуть в ледяной ванне, в теплом море, на сухом пляже, в баре за стойкой, в объятиях любовницы. Ты пылаешь, сон кажется единственным спасением от этого жара. Ты счастлив. Ты знаешь, что наконец‑то ты выспишься. Адентит — идеальное средство от бессонницы. Можно сказать и так.

Первыми забили тревогу сотрудники лаборатории Гарднера (отделение биостанции, финансируемой военно–морским флотом). В их руки попали останки какой‑то неведомой твари. И первыми жертвами адентита пали именно два научных сотрудника этой лаборатории. К счастью, остров полностью закрыли. Ни пляжей, ни купаний, ни теннисных кортов. В проливе курсировали вооруженные катера, продовольствие и медикаменты сбрасывались с вертолетов. Не знаю, почему шеф решил, что адентит может принести доходы Консультации, но Джек Берримен вытребовал меня. Я ехал в порт Бастли, чтобы сменить его напарника.

Зной…

Сизый подрагивающий воздух…

С вершины высокого мыса я увидел скучные от пыли домики Бастли. У пустого портового причала серебрился широкий конус поставленного на прикол парома. Нигде не видно яхт или лодок. Все, что может плавать, было отобрано у жителей побережья властями. И далеко белела искаженная знойным маревом тонкая полоска известняковых скал.

Остров Лэн.

2

Не знаю, чего я ждал.

Конечно, не хоров древнегреческой трагедии, но все же увиденное в Бастли меня разочаровало. Колючие пальмы, пустующие корпуса и ангары, пыльные пустые улицы. Правда, под желтой стеной временной казармы располагалась брошенная автостоянка.

Там я и оставил машину.

На переднем сиденье валялись документы для Хуттона.

Хуттон не был полноценным двойником, он, собственно говоря, не был даже полноценным сотрудником Консультации. За несколько дней до эпидемии, отрезавшей остров Лэн от остального мира, он схватил жестокую пневмонию. Соседи по пансионату умирали от адентита, а Хуттон хрипел, кашлял и задыхался от удушья, но пережил всех, даже молоденькую медсестру. Ему не привелось поработать в похоронных отрядах, все два месяца он отлежал в постели. И вот теперь, пусть тайно, Джек Берримен отправлял его на материк.

Мне это не нравилось.

Оставив машину, я неторопливо поднялся в кафе, сиротливо нависшее над маленькой площадью. Хмурый бородатый бармен в темных очках настороженно глянул на меня.

— Раньше этот городок выглядел веселее.

Бармен не принял моего тона.

— Тебя проверяли? — Наверное, он имел в виду полицейские кордоны.

Я хмыкнул:

— Раз пять.

Только после этого он позволил себе ответить, впрочем, все так же хмуро:

— Когда это раньше?

— Ну, вы понимаете, что я хотел сказать.

— Не понимаю. Да и не хочу понимать!

— Как хотите.

Я пожал плечами.

Чашка кофе, бисквит. Я не хотел набивать желудок перед погружением. Хмурый бармен действовал мне на нервы, я перебрался под пустой тент на террасе, прихватив со стойки листовку.

Индивидуальная гигиена… Влажная уборка помещений… Душ со специальными добавками… Никаких рукопожатий… Никаких тесных личных контактов, особенно половых… Да, хмыкнул я, на острове Лэн не разгуляешься.

В той же листовке (их разбрасывали по всему побережью) приводилось краткое описание твари, превратившей цветущий остров в пустыню. Зловонные бесформенные обрывки разлагающейся органики… Округлые отростки неправильной формы, может быть, щупальца… Выщелоченный волокнистый материал… Сказано было не очень внятно, но впечатляло. А художник, работавший над листовкой, явно жалел людей, обделенных воображением. Он лихо изобразил жирный черный шар, украшенный спиралевидными щупальцами. Из описания, приводимого в листовке, ничего такого не следовало, но художнику было виднее — консультировали его сотрудники лаборатории Гарднера.

Черное солнце с извивающимися протуберанцами.

Морскую тварь выкинуло на берег штормом. Зловонные останки глоубстера убили почти девять тысяч человек. Разлагающаяся тварь наполнила воздух миазмами, райский уголок превратила в тюрьму для смертников.

Я хорошо знал тропу, ведущую из пустынного порта под обрывистый, испещренный многочисленными известняковыми пещерами берег. В одной из пещер я найду акваланг, пластиковый мешок, тяжелый пояс с ножом. Я задыхался от зноя, но меня обдало ознобом. Напарник Джека вполне мог надышаться на острове всякой дряни, а мне держать во рту загубник…

Скучная площадь.

Желтая стена казармы.

В просвете между колючими пальмами — ртутная полоса пролива.

В отличие от немногих жителей побережья, в отличие от полицейских и хмурого бармена я чувствовал себя чуть ли не ясновидящим. Я отчетливо различал подводную мглу, тени, смутную фигуру аквалангиста… Скоро я повторю его путь, только в обратном направлении — к острову… Мир далеко не всегда таков, каким мы его представляем. И он полон неожиданностей… Кто‑то с восторгом вскрывает древнее захоронение и… впускает в мир “болезнь фараонов”. Кто‑то натыкается в джунглях на древний город и… привозит в привычный мир неизвестный науке возбудитель лихорадки. Кто‑то возвращается с болот Ликуала–Озэрби, торжествующе заявляя, что открыл новый вид амфибий, а оказывается, он открыл новую страшную бациллу, от которой в ближайшие месяцы гибнут все его друзья и родственники…

Глоубстер вполне мог продолжить указанный ряд.

Почти девять тысяч трупов…

Джек был скуп на сообщения, но я знал, что уже после месяца потерь на острове Лэн стали бросаться в глаза китайцы. Не потому, что они расплодились, нет, по какой‑то причине адентит действовал на них выборочно. Никто еще не объяснил почему, но такая устойчивость казалась Берримену важной.

А вот для местных жителей глоубстер не стал большой неожиданностью.

О странном морском звере знали давно. В общем‑то любой Уважающий себя островок рано или поздно обзаводится подобной легендой. Загадочная тварь достаточно часто появлялась перед рыбаками и потрясенными гостями острова. Эти появления, как водится, обрастали тысячами подробностей. Местный шериф, удрученный разгулом суеверий (он сам так выразился), обещал пристрелить при случае мрачную тварь, но случая не представлялось, да, боюсь, шериф лукавил. Лучшей рекламы, чем глоубстер, острову Лэн было не найти. Даже угроза шерифа ложилась в контекст мифа. Другое дело, что никто не догадывался, никому в голову не приходило, что миф может оказаться столь страшным. Ведь уже на второй день после шторма на острове погибли девять человек, а на седьмой день умершие насчитывались сотнями.

3

Не мое это дело судить о нравственности чужих поступков.

Если напарник Джека (и мой двойник) тайком пересек пролив, если он миновал все защитные и охранные службы, если он переодевался сейчас в тесной прибрежной пещере, значит, Джек (соответственно и шеф) счел это необходимым. А я тоже не фаталист. Если мне сообщат, что через месяц я попаду под колеса тяжелого грузовика, я не стану суетиться, не стану вообще избегать автомобилей. За месяц всякое может случиться. И все же… Этот Хуттон… Он не занесет болезнь на материк?

Скулы свело.

Я зевнул и выругался.

В последней своей стадии адентит клонит в волшебный сон, он обдает жаром и вгоняет в эйфорию. Глоубстер, даже дохлый, породил массу невероятных гипотез. Одни считали, что странная тварь занесена в наши широты долгоживущим арктическим айсбергом, другие утверждали, что глоубстер — вообще из доистории, что его корни теряются чуть ли не в меловом или даже юрском периоде; а третьи относили его к неизвестным науке глубоководным видам, культивирующим некие свирепые болезнетворные микробы.

Океан щедр на неожиданности.

Совсем недавно, с подачи канадской “Уикли уорлд ньюс”, газеты всего мира кричали об урне, найденной у берегов Багамских островов. Хрупкий папирус, извлеченный из древней урны, якобы был покрыт неизвестными письменами, но их удалось расшифровать. Неизвестный мудрец за тысячелетия до нашей истории знал, оказывается, многие тонкости. Он обошел самого Нострадамуса. За тысячи лет до того, как это произошло, он предвидел явление Христа, гений Леонардо, крестовые походы, взрыв вулкана Кракатау и лиссабонское землетрясение; с величайшей точностью указал дату открытия Америки и дату высадки первого человека на Луне; среди пока еще не случившихся событий многие обозреватели с тревогой отмечали указанную древним провидцем грядущую гибель некоей “смешанной” расы от болезни, выброшенной в мир из глубин океана…

Я поднял голову и замер.

Под желтой стеной казармы появился человек.

Я видел его несколько секунд. Самый обыкновенный человек в мятых шортах, в свободной рубашке. Чем‑то он, правда, напоминал меня. Он нырнул в машину и выжал сцепление. Он бежал от смерти. Он ни на час не хотел задерживаться в скучном и пыльном Бастли. Подальше от зачумленных берегов!

Это мне предстояло плыть к острову.

Глава вторая

1

Над проливом висела знойная дымка.

Она почти скрывала вечерние огни далекого острова.

Немногие, они печально просвечивали сквозь дымку. Хрустели под ногами панцири крабов, хрупкие, как яичная скорлупа. Прячась в тени обрыва, я разыскал полузатопленную пещерку. Затянул пояс с грузом. Проверил компас, фонарь, нож с пробковой рукоятью. Сунул в пластиковый мешок шорты и футболку, затянул на плечах ремни акваланга.

Вода мягко сомкнулась надо мной.

Обычно чайки мечутся из стороны в сторону, повторяя зигзаги волн, но здесь чайки летели прямо. Зачумленный остров их не пугал. А из‑за мыса, прикрывающего порт, выскочил остроносый сторожевой катер. Он походил на гончую, взявшую след. Не думаю, что там обратили внимание на всплеск, с которым я ушел в воду, просто патрульные катера бегали в проливе уже несколько месяцев. Тем не менее я нырнул.

Под водой царили сумерки.

Какая‑то тварь выглянула из донной расщелины — круглые глаза блеснули, как серебряные монеты. Глоубстер, нервно подумал я. В конце концов, странная тварь обитала где‑то в этих местах, у нее могли быть детеныши. Кто‑то же выгоняет время от времени косяки глупых рыб на фильтры насосных станций. А сотрудники лаборатории Гарднера не раз жаловались на плохую работу выставляемых ими на дне пролива приборов…

2

Дно исчезло, но вода оставалась прозрачной.

Вода тревожно мерцала, когда по ее поверхности пробегал луч прожектора. Теперь наверху этих прожекторов было так много, что я невольно вспомнил о тральщиках, совсем недавно работавших в северной части пролива. Не знаю, что они там искали, но у военных моряков всегда есть дело.

Взяв чуть восточнее, я пошел на погружение.

Бурые камни, морские звезды… Бурый ил, дымящийся при прикосновении…

Все на дне оказалось бурым, колеблющимся, неопределенным, только усыпавшие грунт водоросли отдавали чернью. По иным будто огонь прошел.

В темной расщелине под собой я вдруг увидел светлый пластиковый шар, качнувшийся от давления воды. Груз на тонком тросике уравновешивал силы отталкивания, но именно тросик застрял между камней, превратив неведомый мне прибор в пленника глубин. Возможно, прибор потеряла лаборатория Гарднера, меня он нисколько не заинтересовал. Взглянув на компас, я взял восточнее. Мне хотелось как можно точнее выйти к скалистому мысу, отделяющему лабораторию Гарднера от городка Лэн.

Заложило уши.

Метров двадцать, не меньше.

Но эта глубина не была предельной.

Я смутно различил гигантский каменный козырек, нависший над уже настоящей глубоководной бездной. Луч фонаря не встречал никаких препятствий, в нем играла медлительная светлая муть. Неэкономично работать на такой глубине, слишком быстро расходуется воздух. Я совсем было собрался всплыть, когда рядом обозначился серый наклонный силуэт. Металлическая, обросшая ракушками мачта, казалось, росла прямо из мглы, печальная — как все, что отнято морем у человека. Само судно, переломленное по центру, тяжело заполняло козырек — ржавая посудина, растасканная штормами и течениями. Еще один шторм, подумал я, и старое корыто рухнет в бездну, к ужасу донных обитателей. И туда же смоет черную лужу, подтопившую ржавые развалины.

Мазут? Не похоже.

Сырая нефть? Она бы всплыла.

На том же каменном козырьке, метрах в пятнадцати от ржавого остова, тяжело лежал, погрузившись в бурый ил, широкий бронетанкер, один из тех, что используются при специальных перевозках. Выглядел он как новенький — никаких пробоин, никаких вмятин, царапин, даже стекла высокой рубки уцелели. А на борту красовался номер — V-30. Ну да, серия “Волонтер”.

Толчок… Еще толчок… Я медленно приближался к острову…

3

С высокого мыса падал на воду луч прожектора, раскаленный добела, но пляж терялся в черной смуте. Спрятав акваланг в полузатопленной приливом пещере, я натянул сухие майку и шорты. Потом, держась в тени, выбрался на ночную набережную.

Сразу за ней начинался парк.

Нырнув в кусты, я бесшумно зарылся во влажную листву.

Орали сумасшедшие цикады. Майка мгновенно промокла от пота. Я знал, что пансионат “Дейнти” рядом, но ничего не видел — на острове экономили электроэнергию. Хороший, надежный пансионат — это я тоже знал; мне хотелось поскорее оказаться в его стенах. У мадам Дегри выжили только два гостя — Джек Паннер (Джек Берримен) и Эл Хуттон (я). Хуттон был болтлив, он со многими познакомился в городе — благодаря телефону. С некоторыми даже перешел на “ты”. Условности зыбки. Если жизнь поставлена с ног на голову, если ты заперт в крошечном городке, где любая встреча попросту опасна, условности быстро теряют силу. Встречаться страшно, но можно набрать любой номер, на тебя не обидятся, с тобою поговорят. Ведь ты не дышишь на собеседника, ты не притрагиваешься к нему. А встречался Хуттон только с Джеком и с его помощником — Кирком Отисом. Наверное, это было неинтересно. По отчетам Джека я знал, что Отис спивается.

Я лежал на теплой влажной листве, дивясь, как ее много, и внимательно прислушивался (поскольку ничего не видел) к темной узкой улочке, которую мне предстояло пересечь.

Цикады.

Душная мгла.

Когда‑то остров Лэн сиял морем рекламных огней, но сейчас тьму взрывали лишь береговые прожекторы. Мне предстояло всего лишь перебежать улицу, но я никак не мог на это решиться. Не мог, и все. Что‑то меня останавливало.

Влажная листва.

Откуда ее столько? Она лежала буквально пластами.

Ни шагов, ни дальнего голоса, ни проблеска света. Я смутно видел каменную стену, углом выходящую из‑за темных пальм. Каких‑то десять шагов, но я не решался их сделать.

Пора, сказал я себе. Но опять не встал.

Лежал, зарывшись в теплую сырую листву.

Хотелось курить. Хотелось есть. Хотелось принять душ. Берримен был совсем рядом. Он мог накормить и угостить сигаретой. Он мог вернуться на материк, а мог поджечь город. Но я не перебежал бы улицу даже по его приказу.

Интуиция меня не обманула.

Метрах в пятнадцати, под чугунной решеткой парка, щелкнула зажигалка. Потянуло сладковатым сигаретным дымком. Я услышал шепот: “Ну? Что дальше?” Шепот звучал хрипло, раздраженно: “С меня хватит. Мы уже неделю следим за этим пансионатом. Там остались только эти придурки”. — “А Отис?” — “Он алкаш. Его можно встретить где угодно”. — “Может, ты и прав. Хуттон только–только начал вставать с постели. Он распух, наверное, как животное. Два месяца отлежать в постели! Уверен, не пневмония у него, а разгулявшаяся трусость”.

Я замер.

Неизвестные, несомненно, говорили обо мне и о Джеке. А еще они помянули Отиса, который (я это знал) часто приходил к Джеку. “Все? — сказал хриплый. — Мы торчим здесь десятые сутки. Снимаемся. Лишних тут в принципе не может быть. Теперь мы это знаем точно”.

Я услышал осторожные шаги.

Два смутных силуэта пропали на невидимой набережной.

Калитка.

Я толкнул ее.

Глухо. Цикады. Тьма предрассветная.

Я разыскал черный ход. Как было обещано, дверь там была не заперта.

Осторожно, на ощупь, я начал подниматься по лестнице. Шестнадцать ступенек, это я хорошо помнил. Дальше длинный коридор и третья дверь направо — комната Джека. Следующая — моя. На седьмой ступеньке я наступил на что‑то мягкое, перегородившее мне дорогу.

Чтобы понять, что перед тобой труп, света не надо.

Наклонившись, я нащупал холодную руку, распущенные длинные волосы, сбившийся шелковый халат. Я ни на секунду не усомнился в том, что на лестнице лежит мадам Дегри, и меня обожгло мерзким холодком. Я коснулся ее руки, ее волос, ее халата! Я даже попятился, но пересилил себя. Переступил через труп, поднялся в коридор, нашел третью дверь и толкнул ее.

В комнате горел ночник.

Одну стену наполовину закрывал шкаф. Два высоких окна затянуты шторами, несмотря на духоту. Глубокие кресла, столик с неубранными бутылками. А в глубине комнаты что‑то вроде алькова.

— Джек.

Никто не откликнулся.

— Джек!

Молчание.

Я медленно подошел к алькову, намотал на кулак тонкую ткань и резко рванул вниз.

Джек Берримен лежал ничком. Рубашку он сумел снять, но на брюки сил не хватило. Было видно, что упал он внезапно, Рука подвернута под бок, мощные мышцы расслаблены. Я даже пульс не стал искать. Достаточно того, что я уже прикасался к старухе. Черт побери, не прошло и пяти минут, а я уже видел Двух человек, скошенных адентитом. Миссия на глазах теряла смысл. Я прибыл на остров помочь Джеку Берримену, а помогать было некому.

Минуты две я тупо смотрел на картину, которая украшала комнату Джека. Чудовищный смерч расшвырял по бушующему морю крошечные кораблики. Непонятно, куда они шли таким большим караваном? Перевозили золото инков? Не отрывая глаз от дурацкой картины, я хлебнул из ближайшей бутылки, потом плеснул виски в ладонь и растер лицо. Глупо так умирать. Я произнес вслух смиренно:

— Глупость, она тоже от Бога.

— Глупость — она от рождения, Эл. Бог не занимается такими мелочами.

Напугав меня, Джек Берримен зашевелился и сел, опустив на пол босые ноги. Он здорово похудел на острове, глаза лихорадочно блестели.

— Тут нелегко достать виски, Эл. Зачем ты умываешься моим виски?

До меня явственно докатилась тяжелая волна перегара.

Наклонив голову, я злобно уставился на Джека:

— Ты еще спрашиваешь?

Тогда он наконец ухмыльнулся:

— Я человек любопытный, Эл. Что там с погодой?

— Как в могиле, — выругался я. — Душно.

— Думаешь, в могиле душно?

Джек лениво встал. Было видно, что ему плохо.

— Ладно, не злись, Эл. И не делай вид, что не рад мне. И не суйся с рукопожатиями, на острове Лэн давно отказались от рукопожатий. И не смотри так…

Он все же насторожился:

— Что‑нибудь не так, Эл?

— Там на лестнице труп… Наверное, это мадам Дегри…

— Я всегда говорил ей, что она не выдержит этих добровольных дежурств в клинике.

Я с изумлением смотрел на него. Он рассмеялся:

— Ты счастливчик, Эл. Тебе везет. Мадам Дегри единственный человек, способный заподозрить, что ты это не ты. Видишь, как все устраивается.

— Ты не пойдешь посмотреть, что с нею?

— Наверное, инфаркт.

Он лениво потянулся:

— Я вызову врача и приму душ. А ты плесни себе в стакан. Не жалей. На самом деле виски нам хватит. И выдави лимон. Чего–чего, а лимонов у нас точно хватит. Кислота, Эл, это хорошо.

Глава третья

1

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………. зеленоватый оттенок воздуху придавали деревья, плотно закрывающие дом от улицы, и мерцающая между ветвей полоска пролива.

— Это лучшее, что ты нашел в шкафу? — Джек критически меня осмотрел. — Смени хотя бы рубашку. На острове Лэн давно не следят за модой, но Эл Хуттон всегда слыл аккуратистом.

— Мы что, в театр собираемся?

— Всего лишь в бар, Эл.

— Здесь с утра работают бары? — удивился я.

— Всего один. В основном — для китайцев, — объяснил Джек. — С некоторых пор власти смотрят на это сквозь пальцы. Люди совсем одичали, Эл. Человек — общественное животное, его нельзя держать взаперти. Говорят, есть еще один, но я в нем не бывал. Люди все равно боятся. Да и подают там в основном порто, отчаянное дерьмо, конечно, но мы с тобой отыщем что‑нибудь повкуснее.

Он рассеянно огляделся.

— Санитары приедут и заберут бедную мадам Дегри. И, конечно, загадят весь коридор. Они считают, что их химия может чему‑то помочь. Часов до пяти придется болтаться по городу. — Он хмыкнул. — Но в пять часов мы обязательно должны быть Дома. Я жду Отиса. Он должен принести любопытную бумажку. От нее, Эл, кое‑что зависит. Постарайся встретить Отиса соответственно, он не сильно‑то любит твою болтовню. Честно говоря, ты ему не нравишься.

— Он меня узнает?

— А ты веди себя нагло. Он всегда пьян. Главное, побольше болтай. Держись как настоящий Хуттон. Тут все — братья по беде, все связаны телефонными знакомствами, никто тебя толком не видел.

— Даже Отис?

— Он видел. Но всегда пьяный. Я следил за этим. И не вздумай кому‑нибудь протянуть руку. Здесь это почти непристойный жест.

— Послушай, Джек…

— Ну? — поторопил он меня.

— Тобой кто‑нибудь интересуется?

Он хмыкнул:

— Что ты имеешь в виду?

— Ночью под твоими окнами паслись два типа. Они шептались. О тебе. О твоих гостях, которых они никак не могут дождаться.

— Ну, вот видишь, — ухмыльнулся Джек. — Они убедились в том, что я чист.

— Кто эти ребята?

Джек пожал плечами:

— Наверное, мальчики Мелани? Больше некому.

Он чего‑то не договаривал.

— Мелани?

— Да, Мелани Кертрайт. На обложках научных монографий ее имя пишется как Мелани Ф. Кертрайт. Она биолог, ведет лабораторию Гарднера. Эпидемия сделала Мелани весьма известным человеком на острове, ведь это она сформировала санитарные службы и настояла на жестком карантине. Властям ничего не оставалось, как следовать ее указаниям. Наш общий приятель Кирк Отис будет поливать Мелани грязью, не верь ему. Мелани много сделала для острова, больше, чем кто‑либо другой. Правда, она не в меру любопытна. Ее идеал — знать все. Она хотела бы слышать все слова, произнесенные на кухнях этого города. Грандиозная мечта, но, как ты понимаешь, мало осуществимая. Представления не имею, с чего это вдруг я попал в сферу ее интересов. Может быть, Отис? Его болтовня? Ненадежный человек, но у меня не было выбора, Эл. Адентит убил всех моих помощников.

— Ты жил здесь и раньше?

— Я три года подряд снимал этот номер. Мадам Дегри считала меня своим постоянным гостем.

— Кстати о мадам, Джек… Там, на лестнице… Я прикасался к ней…

— Однако ты прыток, мадам давно не в том возрасте.

— Оставь. Ты знаешь, о чем я.

— О чем?

— Эта болезнь… Я мог ею заразиться?

— Вскрытие покажет.

— Мне не нравятся твои шутки, Джек.

— Привыкай. Здесь так шутят. И поставь кофейник на плитку. Я хочу кофе. Потом пойдем. Уже утро. Не ленись. Здесь все надо делать самому. Что значит, где вода? В кране.

— Она не опасна?

Джек подмигнул:

— Не более, чем мадам Дегри.

— Как это понимать?

— Как нечто ободряющее. Мадам Дегри умерла от сердечного приступа, адентит тут ни при чем. Слишком жаркое лето. И вообще, Эл, чем меньше ты будешь ломать голову над происходящим, тем лучше. Советую выбросить из головы мадам Дегри. Ее больше нет.

— А Отис? Если он ненадежен, зачем ты связался с ним?

— Он ненадежен, зато удобен. Ты потом поймешь почему. К тому же, он не дурак. Полистай “Зоологическое обозрение”.

— Почему “Зоологическое”?

— Чаще всего он публикуется в “Зоологическом обозрении”. Он криптозоолог.

— Что это такое?

— Он специалист по необычным видам. Животных, конечно. Но, может быть, и растений. Этого не знаю.

— Что значит — необычные виды?

— Снежный человек. Или Несси. Или доисторические чудовища в отдаленных болотах и озерах. Или тот же глоубстер. Вроде бы многие видели их следы, но никто не держал их в клетках.

— Разве глоубстер не стал реальностью?

— Лучше бы он оставался мифом! — выругался Джек. — Отису с ним сильно не повезло.

— Отису? Я считал, что тем, кто попал на кладбище?

— Те, кто попал на кладбище, в игре больше не участвуют. А Отис жив. Последние годы Мелани Кертрайт систематически издевалась над Отисом. Никто, кроме нашего криптозоолога, не верил в существование глоубстера, а попала эта тварь в руки Мелани. На месте Кирка ее возненавидел бы даже ты.

2

Пока Джек натягивал свежую рубашку, пока мы допивали кофе, я услышал много интересного об Отисе.

Стоило местному шерифу погрозить кулаком в сторону моря (он не любил непонятного), как Отис появлялся на телевизионном экране. Он обличал невежество. “Эта штука, сынок, — говорил он, передразнивая шерифа и имея в виду глоубстера, — эта штука, сынок, старше тебя на десятки миллионов лет. Не думаю, что такие цифры дойдут до тебя, сынок, но представь, что даже твои волосатые предки говорили о глоубстере с уважением”. Стоило Мелани Кертрайт или ее сотрудникам в очередной раз посмеяться над суевериями островитян, как Отис появлялся на телевизионном экране. “Военно–морской флот, — говорил он, обращаясь к жителям острова Лэн, — довольно не беден. Благодаря налогоплательщикам, конечно. И если Мелани Кертрайт и ее недоумки не верят фактам, значит, наш военно–морской флот вкладывает деньги налогоплательщиков не туда, куда следует. Зачем так щедро оплачивать глупость военных, пусть даже некоторые из них получили ученые степени”.

Телевидение любило Отиса.

Выступления Отиса всегда отдавали скандалом.

Он никогда не церемонился. И всегда прямо говорил то, что считал правдой. Это благодаря его стараниям глоубстер стал предметом гордости для островитян. Ведь у жителей других островов ничего такого не было.

Начинал Отис как зоолог. И начинал интересно.

Правда, возня с вонючими препаратами быстро ему наскучила. Он жаждал доблести и славы. Он увлекся аквильским чудовищем. Даже когда было доказано, что аквильское чудовище — блеф, он не потерял вкуса к тайнам. В течение трех лет издал три поразившие читателей книги. “Тайны больших глубин”, “Еще о тайнах больших глубин” и, наконец, томик, от корки до корки напичканный сложными формулами. Изучив данные святых книг, Отис доказал, что Иисус был распят не в какой‑то другой день, а именно двадцать второго марта. Он предложил помечать этот день в мировых календарях особыми цифрами. У одних оппонентов такое предложение вызвало гнев, у других чувство неловкости. Но Отис плевал и на тех, и на других. Он впрямую занялся тем, что называл научной журналистикой. Он много путешествовал. В Уганде на него напал живой птеродактиль. Так Отис утверждал, показывая искалеченные пальцы на левой руке, других доказательств у него не было. Академические круги перестали принимать слова Отиса на веру. Из журналистики он тоже ушел, закончив моргом — так называют в редакциях газетный архив. А последние семь лет безвыездно провел на острове Лэн. Кое‑кто считал, что это он и выдумал глоубстера. Но затем таинственная тварь попала в руки Мелани Кертрайт.

3

Мы шли по пустой улице, стараясь держаться в тени.

От каменных стен несло жаром, падали с ветвей скрюченные листья равеналий — дерева путешественников, и я опять поразился, как много листьев на земле. Они лежали слоями. Похоже, они не успевали сгнить, как падали новые, а службы уборки на острове, видимо, не работали. Встопорщенные пальмы, огромный эвкалипт, по колени погрузившийся в сброшенную с себя кору, ломкий персимон, пожелтевшая, не выкошенная трава, и везде — листья, листья, листья. Всех форм, всех расцветок. Колючие, угловатые, овальные, почти круглые, сердцевидные. Никто не следил за чистотой улиц, листья шуршали под ногами. Они лежали на крышах, на земле, на стенах. Они облепляли желтыми пятнами обрывки лиан, какие‑то висячие стебли, вайи папоротников. Природа, не контролируемая человеком, взбесилась. Правда, и люди от нее не отставали. Женская туфля прямо под ногами. Злобно поблескивающие под солнцем обрывки магнитофонной пленки. Обрывки газет, пластиковые лоскутья, тряпье.

— Тут что, мусор не вывозят?

— Мусор? — удивился Джек. — Бывали деньки, когда мы трупы не успевали вывозить.

— Что это? — остановился я перед рекламным щитом. Он потемнел от пыли, но кое–какие надписи проглядывали, а в правом нижнем углу щита явственно просматривалось крошечное черное солнце с лучами–протуберанцами.

— Глоубстер, — подтвердил Джек. — Пока острову не грозил адентит, символическое изображение этой твари красовалось на всех рекламных щитах. Его лепили на джинсы, на рубашки, он украшал фасады отелей, о нем распевали куплеты. Это сейчас он ничего, кроме страха, не вызывает.

— А что известно о самой болезни?

— Ничего определенного.

— Но на острове много специалистов. В той же лаборатории Гарднера. Что они говорят?

— “Сохраняйте спокойствие!” — вот что они говорят, — раздраженно отмахнулся Джек, увлекая меня к запущенному трехэтажному дому. — Они сами ничего не знают. Они пока даже возбудителя болезни не выявили.

4

В баре “Цо–Цо” работали кондиционеры..

Мы нырнули в полумрак, как в прохладное озеро.

Столик у входа занимала компания китайцев. Они дружно, с каким‑то даже неестественным усердием, закивали, будто узнав нас. Остальные столики пустовали, только в углу просматривал газету одинокий человек в голубой, расстегнутой до самого пояса рубашке.

Бармен долго искал что‑то под стойкой, потом выпрямился, и я увидел тучного, тяжелого человека. Рубашка на груди и на плечах промокла от пота. И он был совершенно лыс. Я впервые такое видел: кожа на его лысой голове была изрезана частыми складками, как морщинами.

— Привет, Нестор.

— Привет, Джек. Ты уже слышал?

— О чем?

— Ну, весь город гудит. Я об этих подонках.

— Кого ты называешь подонками?

— Осквернителей могил.

— Вот как? Опять?

— Второй случай за неделю. — Голос у Нестора звучал надорванно. — На этот раз пострадала могила Купера. Помнишь старого Купера? Он работал в банке. Такой ушастый. Вот и до него добрались. Прямо в могиле отхватили ухо.

— А там было что отхватывать? Он помер месяц назад.

— Вот–вот. — Бармен моргнул и пальцем поманил нас к себе. Мы перегнулись через стойку, чуть не стукнувшись головами. — Я говорил с шерифом, он врать не станет. Этот Купер, каким его положили, такой он и лежит. Понимаете? Ничего с ним не сделалось, будто он не умирал. В такую‑то жару, а? Ни печатки, ни кольца с него не сняли, просто отхватили ножом ухо. Это сумасшедший, Джек. Может, он хочет разнести заразу по городу? Или подбросить ухо врагу?

— Мало ли что болтают, Нестор.

— Я с шерифом говорил. Это не болтовня.

Китайцы с любопытством лопотали что‑то, посматривая на нас, только человечек в голубой рубашке ни на что не обращал внимания. Он сидел над газетой, как примерный гражданин, лицо его в полумраке казалось скорбным.

— Значит, ты Эл? — Бармен наконец обратил на меня внимание. — Джек давно обещал вытащить тебя на прогулку. Как ты? Уже встал с постели?

Я улыбнулся.

— А Кирк? Он придет?

Джек пожал плечами:

— Я не видел его два дня.

— Вчера он заходил ко мне, — сказал бармен. — Я выбросил его на улицу.

— Были проблемы?

— Разве это проблемы, — вздохнул бармен. — Налить порто?

— Пусть его китайцы пьют. Налей нам фирменного.

Нестор ухмыльнулся и полез под стойку. Потом выставил на Цинк пару стаканов, наполовину заполненных мутноватой жидкостью, и выжал в них лимон.

— Пару месяцев назад, Эл, — хрипло сказал он мне, — я угостил бы вас устрицами. Пару месяцев назад я поставил бы перед вами розеточки с икрой морского монаха. Немного водорослей, немного ракушек. Море бодрит. Но эта морская тварь все тут испакостила.

— Не навсегда, Нестор, — улыбнулся Джек. — Налей и себе.

Бармен кивнул и снова полез под стойку. А выпив, коротко ткнул рукой в сторону китайцев:

— Никогда не думал, что желтая опасность столь реальна, Джек. Китайцев даже адентит не берет. Как тебе? Боюсь, что скоро в нашей стране останутся одни китайцы.

— Не преувеличивай, — хмыкнул Джек, но шутка бармена ему не понравилась. Он повернулся к китайцам, и они, перехватив его взгляд, дружно закивали.

— Видишь, — сказал бармен.

— Денег у них мало. Хотят тебе понравиться.

— Как здоровье, Эл? — сразу потеплел бармен. — Тебе, можно сказать, повезло, так ведь?

— Нормально, Нестор. Раньше в груди хрипело, как в мехах, я отплевываться не успевал, а сейчас нормально. Конечно, я многого не увидел, лежать в постели не сладко. Я однажды в Чикаго жил. Там была такая дыра, что я уснуть не мог. Грузовики и прочая дрянь. Все тряслось, стены ходуном ходили, а уши я затыкал ватой. А тут из‑за тишины ночами не сплю, ковыряю в ушах, хочу вытащить из них вату. Глухо, как в отстойнике. Что ты обо всем этом думаешь, Нестор?

Бармен растерялся:

— Ты погоди, не торопись, Эл. Я слышал, что ты любишь поговорить. Но этак ты сразу все выложишь.

— Что мне, слов жалко?

Джек довольно хохотнул. По его виду я понял, что веду себя правильно. Но излишне рисковать он не хотел:

— Идем за столик, Эл. А ты, Нестор, смешай нам что‑нибудь. И подай жратвы. Мы еще ничего не ели.

За столиком я сделал первый глоток. Зелье Нестора отдавало жутью.

— Наверное, эта штука очищает получше клизмы, да, Джек?

— Это точно.

— А осквернители могил, о которых говорит Нестор, они что, впрямь сумасшедшие? Почему они не взяли золотую печатку, но отхватили ухо? Они совсем не боятся этой болезни?

Ответить Джек не успел.

Дверь широко распахнулась, и китайцы дружно закивали вошедшему.

— Эй, Джек! Я заглянул к тебе, а там санитары.

Джек ухмыльнулся, а одинокого человечка в голубой рубашке почему‑то передернуло.

— Я испугался, что ты умер. Не поверишь, Джек, я мать так не жалел, как тебя.

Надув щеки, Кирк Отис, криптозоолог, тяжело опустился на стул рядом с Джеком.

Никем другим этот человек не мог быть. Только человеком из морга. Рыхлый, тяжелый. Круглая, коротко постриженная голова. Ростом он уступал даже китайцам, но наглости и самоуверенности в нем было побольше, чем у всех нас, включая Нестора. Плохо выбритые щеки, мутные глаза. Эти вот мутные наглые глаза мне не понравились больше всего. Похоже, он никого тут и в грош не ставил.

— Слышал прогноз, Джек?

Джек кивнул и сделал знак Нестору. Тот мигом, хотя и без всякой охоты, полез под стойку — наполнить стакан для Отиса. А Отис выпятил фиолетовые губы и с подозрением уставился на меня:

— Вечно с тобой, Эл, что‑то неладно. То нос вытянется, то глаза ввалятся.

— Пить надо меньше, — строго заметил Джек.

— Точно, — подтвердил я. — Ты скоро сам себя перестанешь узнавать. На тебя, Кирк, правда нападал птеродактиль?

Кажется, я попал в точку. Даже Нестор ухмыльнулся, а человечек в голубой рубашке оторвался от газеты.

— Ты чего, Эл? У тебя дерьмовое настроение? — Первый же глоток опьянил Отиса, он, наверное, был пропитан спиртом. Тем не менее сунул мне под нос кривые искалеченные пальцы. — Вот. Я же показывал тебе руку.

— Подумаешь…

Зелье Нестора и на меня подействовало.

Мне самому стало интересно, что я еще выкину, руководствуясь проснувшейся интуицией.

— Факты важны, Кирк. Поверю чему угодно, если это будет подтверждено фактами. Понимаешь? Я знал женщину, Кирк, родившую за два года троих детей, одного за другим. Этому трудно поверить, но я видел ее, и детей, и акушеров. Это был факт, Кирк! Понимаешь?

Отис оторопело уставился на меня:

— А где они все сейчас?

Я моргнул умиротворенно:

— Какая разница? У меня был приятель, он всегда ходил с палкой. Он хромал на левую ногу, а на правой у него не было полступни. Но он никогда, Кирк, не утверждал, что ее отъел птеродактиль.

Отис побагровел.

— Что у тебя с голосом?

— А что у меня с голосом? — удивился я.

— У тебя голос сильно изменился, Эл.

— Пьете много, — зло вмешался Джек.

Духота…

Осквернители могил…

Бармен с голой головой, похожей на гигантский грецкий орех…

Нелепый человечек в расстегнутой голубой рубашке… Лопочущие китайцы… Отис, подтверждающий полную чепуху искалеченными пальцами… Черт побери! Черное зловещее жирное солнце глоубстера слишком широко распростерло над островом извилистые тонкие щупальца…..

— Вот что, Кирк, — пьяно сказал я. — Факты это факты. Со мной не спорь. — Я запутался в несложной фразе, но даже китайцы и человечек в голубой рубашке смотрели издали на меня, и я выпутался: — Могу дать совет. По–моему, Кирк, ты нуждаешься в добром совете.

Меня понесло.

Фирменный напиток Нестора и наглые мутные глаза криптозоолога вдохновили меня. Заниматься тварями, которых нельзя посадить в клетку, это все равно что поденке изучать вечность, заявил я побагровевшему Отису. Не трогай вечности, Кирк, заявил я. Особенно в пьяном виде. Мы все поденки. А твой глоубстер — дерьмо. Просто большая куча дерьма, ничего больше. И вообще, Кирк, несерьезное это занятие — совать пальцы в пасть птеродактилю. Совсем плохое занятие. И этот остров — куча дерьма. А вот моя пневмония, скажем, она от Бога. Я ее схлопотал, чтобы не болтаться среди дураков. Понял? И вообще, пьяно прищурился я, завтра нос у меня будет совсем другой. И волосы начнут виться. Видишь, Кирк, у меня прямые волосы, а завтра они начнут виться. И это будет настоящий факт, Кирк, не то что падаль, выброшенная океаном. Дохлая медуза, видал я таких. Если медуза тянет сразу на пару тонн, все равно она — медуза. Ни костей у нее, ничего другого. Зачем заразе кости? Бывают волосатые медузы, Кирк?

— Только в бреду, — огрызнулся Отис.

— Человечек в голубой рубашке внимательно прислушивался к нам. Прислушивались к нам и китайцы, и Нестор. Я чувствовал себя, как в аквариуме. Они все смотрели на нас сквозь сумеречный прохладный воздух, как сквозь толстое стекло.

— Что бы ты там ни сочинял в своих “Памятках”, Кирк, даже волосатая медуза все равно — медуза. — Я взглянул прямо в выпученные от бешенства глаза Отиса. — Может, это даже не медуза, а скажем… Ну да… Может, это гигантская амеба?

— У тебя воображение, как у амебы, — взорвался наконец Отис. Кажется, он начал узнавать меня. — Джек, зачем ты его притащил? Пусть бы лежал в постели. За два месяца он отлежал остатки ума. Внешне он выглядит умнее Нестора, а несет полную чепуху. Амеба… — повторил он с отвращением. Нелепость моего предположения была для него столь явной, что он даже успокоился малость. — О глоубстере, Эл, я знаю больше, чем кто бы то…

— Это ты так думаешь!

Но Отис перебил меня. Он теперь обращался к Джеку:

— До Сократа, Джек, люди были чем‑то вроде полукозлов, но Сократ их раскрепостил, они стали полными козлами. Но ты взгляни на этого парня. Кто там говорил, что процесс эволюции прогрессивен?

Редкостное развлечение. Все ждали, что я отвечу.

Я вытянул из кармана помятую бумажку, прихваченную в Бастли.

— “Памятка”, — пробормотал я вполголоса, но так, чтобы меня слышали даже китайцы. — Ты только послушай, Джек. У меня было время подумать над текстом. “Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела…” Какого именно тела? Почему не тела амебы, Кирк? — Я боялся, что он ударит меня бутылкой. — “Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела имела в длину более трех метров и два в ширину, а над песком возвышалась на тридцать пять сантиметров…” Какой стиль, Кирк! Прост, как дерьмо! “Возвышалась на тридцать пять сантиметров…” Я могу нагрести кучу побольше! “По периметру, на расстоянии семи сантиметров от выброшенного штормом тела, в песке были проделаны тестовые отверстия. Твердых органических частиц в песке не было обнаружено. Под само тело сделан был подкоп, снизу пропущены веревки, таким образом его извлекли из песка…”

— Умные ребята! — нагло одобрил я. — “Извлеченное из песка тело подверглось тщательному осмотру…” — Я гнусно хохотнул. — Ты бывал в борделях, Кирк? — Сам не знаю, зачем я спросил об этом. — “Ткани оказались однородными, упругими, волокнистыми, густо покрытыми жировой или масляной субстанцией. Она издавала резкий прогорклый запах, напоминающий запах жирных кислот…” — Последнее почему‑то меня возмутило. — Я могу нагрести такую кучу субстанции, запах которой даже тебя отпугнет, Кирк!

Человечек в голубой рубашке восторженно пискнул.

Нестор тоже одобрительно кивнул. Похоже, Отиса тут недолюбливали.

Сам не знаю, что на меня нашло. Ну да, они нуждаются в поддержке, пьяно подумал я. А разве мне не нужна поддержка? Я ведь ночью коснулся тела мадам Дегри. Неизвестно, от чего она умерла. Джек может утверждать что угодно, но прикосновение к мадам Дегри до сих пор жгло мне руку.

— “Костных и хрящевых образований не обнаружено. Волокнистое вещество на наружных покровах оказалось не шерстью, как поначалу предположил доктор Острич. Скорее всего мнимая “шерстистость” явилась результатом разложения и выщелачивания волокнистого материала. После взятия всех необходимых проб тело, выброшенное штормом, было сожжено…” Вот так? — заявил я вне всякой логики. — Не просто амеба, а волосатая! А насчет величины… Ты, наверное, знаешь, Кирк, — показал я свои знания, — существовал когда‑то в древности такой аммонит — пахидискус. Если развернуть его раковину, можно влезть, как по лестнице, на четвертый этаж…

— Заткнись! — прохрипел Отис. — “Памятку” составляли Острич и Хара. Можешь навестить их на кладбище.

Он зря это сказал.

Одинокий человечек в голубой рубашке поднялся и важно приблизился к нашему столику. Он был полон важности, она сквозила в каждом его жесте, его распирало от важности. А в маленькой изящной руке он держал туго свернутую газету.

— Джек, — спросил он важно, — я могу доверять твоему приятелю?

— Какому именно? — обеспокоенно спросил Джек.

— Вот этому. — Человечек важно кивнул в мою сторону.

— Как себе.

— Вот и отлично.

Человечек важно перевел взгляд на задыхающегося от гнева Отиса:

— В каком году, по гороскопу, вы появились на свет, господин Кирк?

— В год Крысы, — затравленно прохрипел Отис.

— Оно и видно! — важно хохотнул человечек в голубой, расстегнутой до пояса рубашке и со страшной силой опустил туго свернутую газету на голову криптозоолога. Отис попытался вскочить, но тяжелые руки подоспевшего Нестора опустились на его плечи.

— Ты всем надоел, — хрипло объявил Нестор. — Я тебя предупреждал. Сейчас я тебя выброшу.

Он перевел взгляд на Джека, потом на человечка в голубой рубашке, потом на меня и на кивающих издали китайцев. В глазах бармена сквозила грусть. Может, по икре морского монаха или по морской прохладе, а может, по красивой, куда‑то канувшей жизни, которой уже никогда не будет.

— Я буду прав, ребята?

Я кивнул:

— Прав!

Глава четвертая

1

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………. отставив чашку, Джек подошел к распахнутому окну и включил приемник, поставленный на подоконник.

— Кирк не должен был приходить в “Цо–Цо”, — сказал он озабоченно. — У него мозги плавятся от жары. И сегодня… Я ждал его к пяти, но уже семь. Он все путает, черт его побери.

— Ты мог переиграть встречу, увидев его в “Цо–Цо”.

— Не мог. Нужные мне бумажки он получит только сегодня.

Он прислушался.

Диктор давал сводку погоды.

Ничего нового. Струилось в душном воздухе эфирное электричество. Я его уже слышал по дороге в Бастли. Еще подумал: стакан электронов пролили.

— Почему человек в голубой рубашке напал на Кирка? — спросил я, глотая таблетку пурина. Лучшее очищающее для мозгов. После зелья, которым нас угощал Нестор, я в нем просто нуждался.

— А почему на Кирка напал ты?

— Он мне не понравился.

— Вот и ответ. — Джек отключил приемник. — Иногда Отис делает обзоры для местной газеты. Его стиль раздражает.

— А раньше я нападал на Отиса?

— Постоянно. — Джек рассмеялся, его озабоченность на мгновение растаяла. — Ты верно вошел в роль. Я сам готов поверить, что ты Хуттон.

Он поднял трубку телефона:

— Да, Грэм, я… Конечно, слышал… Не думаю, что маньяк… В любом случае пусть этим занимается шериф.

— Город кипит, — объяснил он, повесив трубку. — Осквернители могил. Это, знаешь, никогда не приветствовалось.

Что‑то в его голосе меня насторожило.

— Это как‑то связано с нашим делом?

Он усмехнулся:

— Ты любопытен, как Мелани.

И сухо посмотрел на меня:

— Разве тебе не интересно, что происходит с органикой, убитой аденитом? А какое время возбудитель остается активным в неблагоприятных для него условиях? А почему, черт побери, трупы людей, погибших от аденита, так долго не разлагаются? Десятки вопросов, на которые пока нет ответа. И Кирк ненадежен… Совсем ненадежен… — Берримен закурил. — И отказаться от его услуг не могу. К Кирку в городе привыкли. Его не любят, но он примелькался. Он может совершать глупости, какие другому человеку не простят. И может получать информацию там, где даже мы ее не получим.

— Надеюсь, он не принесет сюда уши старого Купера?

Джек рассмеялся, но достаточно озабоченно:

— Он должен принести бумажку с данными химических анализов.

— Именно сюда?

— А куда же еще?

— Но мы выбросили его из бара. Почему он придет к нам? Со стороны это должно выглядеть странно.

— Ему некуда больше идти, это все знают. А случившееся в баре нам только на руку. Мелани лишний раз убедится, что с Кирком нас связывает только выпивка.

— А если Отис принесет упомянутые бумажки не тебе, а этой Мелани?

— Она ему оставшиеся пальцы искалечит.

— Отис как‑то связывает с тобой планы на будущее?

Джек неопределенно пожал плечами.

— Рано или поздно, Джек, любая игра кончается. — Я не сводил с него глаз. — А Кирк неудобный человек.

— Всему свое время, — все так же неопределенно ответил Джек.

И снова потянулся к телефонной трубке.

На этот раз его связали, видимо, со службой долговременных прогнозов. Я слышал — температура, давление, влажность. Оказывается, его интересовало все — ветер, сила ветра, направление, высота прилива, высота волны, текущая динамика температур воды и воздуха. А сообщение о зарождающемся над океаном циклоне здорово его обеспокоило. Он даже оглянулся на меня. Он дважды повторил название, присвоенное синоптиками циклону, — Мелани. Случайность, конечно, но лучшего имени не найти. Я понимал Джека. “Циклон зацепит остров? Когда это случится?” Спрашивая, Джек смотрел на картину, висевшую на стене. Бездарная работа. Суетливые кораблики удирали во все стороны, но было видно — смерч не отпустит их, засосет, как в трубу пылесоса.

— Нас тоже может засосать, — ответил на незаданный вопрос Джек. — Через сутки циклон подойдет к острову.

Я потянулся к бутылке, но Джек остановил меня:

— Хватит.

Я кивнул.

Но меня многое интересовало.

— Джек, — спросил я, — почему ты выбрал Отиса? Разве не проще было завязать контакты с сотрудниками лаборатории Гарднера? Их, конечно, не пошлешь разрывать в ночи могилу, зато в лаборатории хранятся пробы, взятые в тот день, когда на берег выбросило труп глоубстера. Разве не проще было купить готовые химанализы? Или выкрасть?

— Может быть, и проще, Эл, но я никому не верю. Сотрудники лаборатории Гарднера привыкли к умолчаниям, они слишком долгое время работали в секретном режиме, секретность в их крови. В силу многих обстоятельств я не могу им верить, эта лаборатория работает на военный флот. Там тройная степень секретности. Мне пришлось бы перепроверять каждый анализ и иметь дело не только с ребятами Мелани, а с профессионалами из морской контрразведки.

Он поднялся:

— Пока нет Кирка, покажу тебе смотровую площадку. Идем. Это была моя идея. Я высказал ее мадам Дегри пару лет назад. Несмотря на возраст, мадам прекрасно понимала силу рекламы. Во всех проспектах “Дейнти” упоминается эта роскошная смотровая площадка.

Из коридора дохнуло резким и острым — сгущенный вариант ацетона и нашатырного спирта. “Санитары наследили, — хмыкнул Джек. — Толкни ту дверь, за ней винтовая лестница”. Казалось бы, всего‑то подзорная труба, но туристы любят такие вещи. За небольшую плату можно следить за ночным проливом. Говорят, некоторым везло, они видели распластанные на воде щупальца глоубстера.

Со слов Джека я уже знал, что Мелани Кертрайт отличалась волевым характером. Зловещие останки глоубстера, выброшенные штормом на берег, сразу насторожили ее. Она не верила в живого глоубстера, но дохлый, он заставил ее действовать. И следует отдать должное, Мелани не допустила ошибок — по ее настоянию остров Лэн был закрыт. Конечно, количество жертв все равно оказалось огромным — почти девять тысяч, зато эпидемия не перекинулась на материк. Девять трупов в конце первого дня и восемь десятков в конце недели. Такая динамика кого хочешь напугает.

Первыми возле останков глоубстера, узнал я, оказались сотрудники Мелани — доктор Острич и доктор Хара. С ними был доктор Онер. Они прогуливались по берегу, обезображенному штормом. Шла невысокая волна, берег забросало водорослями и пеной. Под набережной, замыкающей с севера центральный пляж, сотрудники Мелани увидели зевак. Они стояли вокруг бурой желеобразной, но вовсе не водянистой массы. Невыносимое зловоние никого не отпугнуло. Длинный парень подобрал палку и тыкал ею в странные останки — не медуза же в самом деле! Доктор Онер оказался умнее всех. Он убежал звонить в полицию, в санитарную инспекцию, а также Мелани. А вот Острич и Хара занялись находкой вплотную. Это стоило им жизни.

С площадки я увидел почти весь остров.

Южная оконечность была подернута дымкой. Высокие пальмы проглядывали сквозь нее, и совсем вдалеке угадывалась смутная громада горы. Ее подошву взрезала круглая бухта, отделенная от пляжей высоким скалистым мысом. Вода пролива выпирала меж берегов высоко, твердо; я увидел след катера, южнее тянулся еще один. Поведя мощной подзорной трубой, я зацепил и мыс, в одной из пещер которого лежал акваланг. Черные обрывы. И сразу под ними — белые одноэтажные коттеджи.

Это и была лаборатория Гарднера.

Я отчетливо рассмотрел пирс, переходные мостки, краны над контейнерными площадками.

— В коттеджах располагаются рабочие и жилые помещения, — объяснил Джек, — а большие постройки на сваях — склады. Один стоит чуть в стороне. Видишь, вон тот… Ближе к выходу из бухты?..

Я кивнул. Меня заинтересовала парочка на берегу.

— Они купаются?

— А почему нет?

Я с тоской и непониманием глянул на ртутное зеркало пролива.

Безумный мир! Одни умирают от адентита, бегут от него, запираются в квартирах, боятся даже выглядывать на улицу, а эти лезут в ту самую воду, откуда всего лишь два месяца назад было низвергнуто чудовище, убившее почти девять тысяч человек!

— Но никто не купается на городских пляжах…

— Это всего лишь страх, Эл. Массовое сознание. Лабораторию Гарднера эпидемия практически не затронула, они там спокойненько отсиделись, а в городе каждый кого‑нибудь потерял. В городе трупы валялись на солнцепеке. Такое не забудешь. Но в принципе купаться можно и на городских пляжах. Ты же сам проделал путь через залив, — усмехнулся Джек.

Лучше бы он не напоминал.

Пучины, низвергнувшие глоубстера… Акваланг, которым пользовался мой предшественник… Ночное прикосновение к трупу мадам Дегри…

— Не думай об этом, — посоветовал Джек. — Лучше внимательнее приглядись к расположению свайных складов. — Видишь, вход в бухту неширок, но там большие глубины, лишь ближе к берегу бухта мелеет. Все равно крупные катера подходят прямо к пирсу и к складам. Раньше там всегда болтались две–три посудины. Но сейчас пусто, пролив перекрыт. Тем не менее попасть в лабораторию можно только морем. С суши она окружена колючкой, густой сетью КП и самой настоящей контрольно–следовой полосой. Не забывай, лаборатория — собственность военно–морского флота. Не знаю, чем они там занимаются, лично меня интересует адентит. Я хочу заглянуть в один из складов… Вон в тот… — указал он. — Который у выхода из бухты… Собственно, это морозильник. Там хранятся препараты. В том числе пробы воды, воздуха и всего прочего за все последние месяцы. В том числе пробы тканей…

— Глоубстера?

— Да.

— Сколько таких проб было взято?

— Официально — семь.

— Что значит официально?

— Думаю, существует еще несколько. В виде кусков зараженной плоти глоубстера. Кто‑то занес неизвестную болезнь в город на обуви, потоптавшись часок на зараженном пляже, кто‑то бросил во дворе палку, которой тыкал в дохлую тварь… Но куски этой твари все равно упрятаны в морозильник лаборатории.

— А почему ты не веришь результатам, полученным в лаборатории Мелани?

— Потому что эти результаты выдаются специально для внешнего мира.

— Двойная бухгалтерия?

— Вот именно.

— Но кого они хотят обмануть?

Джек покачал головой:

— Хотел бы я знать это.

И прислушался:

— Кажется, Отис. Идем, посмотришь на него.

2

Отис не принимал таблеток пурина.

Он просто добавил к выпитому у Нестора еще чего‑то и выглядел, скажем так, устало. Впрочем, глаза не потеряли наглого блеска, только чаще жмурились и помаргивали, а на плохо выбритой щеке алела свежая ссадина. Оба рукава когда‑то белой рубашки были оторваны, что он и продемонстрировал, воздев над собой кривые голые руки:

— Взгляните, что они со мной сделали!

— Подумаешь, рукава, — затянул я привычную песню. — Я, Кирк, видел человека, сумевшего подняться из метро после получасовой подземной паники. Не помню, что на нем, собственно, оставалось, опознать это не смог бы и портной, специально такого наряда не придумаешь. Но ты, Кирк, прямо аккуратист!

— Джек, останови его!

— Эл прав, — прищурился Джек. — Выглядишь ты вполне благопристойно. Неужели это Нестор так постарался?

— При чем тут Нестор? — возмутился Отис. — Я шел к тебе. Я пальцем никого не трогаю, сам знаешь. Это шериф. У него с головой плохо. Он стал совсем припадочный, вроде тебя, Эл. Он будто с цепи сорвался. Грозился навсегда упечь меня в похоронный отряд. С него станется! — Коротко остриженная голова Отиса дернулась. — Джек, ты обещал вытащить меня из этой дыры. Я должен закончить книгу. Здесь я не могу работать, сам видишь.

— Ладно, Кирк. Где бумажка?

Отис судорожно схватился за грудь.

— Не суетись, Кирк, — ухмыльнулся я. — Я же говорю, ты прямо настоящий аккуратист. Тебе всего‑то и оторвали, что рукава да нагрудный кармашек.

— Но бумажка лежала как раз в кармашке. Это все шериф, Джек!

— Если твоя бумажка попадет к Мелани, — негромко произнес Джек, — я ничем не смогу тебе помочь, Кирк. Мелани тебе мозги выбьет.

— Она может! — Отис растерянно шарил рукой по груди. — Джек, ты обещал вытащить меня отсюда.

— В обмен на эти бумажки, — негромко ответил Джек. — А где они? — Он ткнул указательным пальцем в испуганно вздрогнувшего Отиса. — Я тебе много раз говорил, не называй шерифа сынком, он этого не любит.

— Ты обещал, Джек!

Берримен отвернулся.

Отис уставился на меня.

В его нагловатых глазах тлел испуг, настоящий испуг. Он хлебнул из стакана — испуг был настоящий, отчаянный. Нехороший. Он даже не пытался его скрыть. Зато Джек как бы успокоился:

— Сколько воздуха осталось в акваланге, Эл?

Отиса он демонстративно не замечал.

— Часа на четыре.

— Часа на четыре? Этого хватит, чтобы побывать в гостях у Мелани.

— Впервые слышу о женщине, в гости к которой нужно являться в акваланге.

— Я бы вообще предпочел появляться у нее в бронежилете, — ухмыльнулся Джек. — Ты запомнил склад, который находится у выхода из бухты?

— Конечно.

— В него можно подняться из воды. На мостках дежурит охрана, но если всплыть прямо под складом, никто тебя не заметит.

— А потом?

— Там есть металлическая лесенка, и есть люк для сбросов. Люк не запирается, им давно не пользовались. Через него ты войдешь в тамбур. Вот он заперт. Но на обычный замок. А что тебе обычный замок?

— А потом?

— А потом ты проникнешь в холодильную камеру. Меня интересует вторая камера по правую сторону коридора. На ее полу должны лежать куски смерзшейся бурой массы, наверное, покрытой инеем. Натянешь резиновые перчатки и ножом наколешь льдинок вместе с плотью глоубстера. Я дам тебе специальный термос. Перчатки и нож, закончив работу, оставишь на полке, увидишь ее справа, она на уровне твоего плеча. — Джек прекрасно знал детали. — Работа достаточно простая. Главное, не попасть на глаза охране. Это китайцы, Эл. Они не станут отрывать рукава у твоей рубашки. Они просто оторвут голову.

— А что это за смерзшаяся масса, Джек?

В душной комнате стало тихо. Она и до того не казалась шумной, несмотря на сопение Отиса, но сейчас в ней стало совсем тихо. Отис с подлым торжеством откинулся на спинку кресла, а Джек на секунду замялся. Но врать он не хотел:

— Я же сказал — останки глоубстера…

— Разве его не сожгли?

— Они испугались! — торжествующе захихикал Отис. — В крошечных мозгах Мелани — тьма египетская, но она труслива. Она поняла, что если бы сожгла моего глоубстера, ее бы четвертовали.

— Речь действительно идет об этой твари, Джек?

— Ну да. Что тут неясного?

— Но какого черта! Она же убила несколько тысяч человек!

— Тебя она не убьет, Эл.

— Я китаец, по–твоему?

— Джек, да он не доберется до склада, — мерзко хихикнул Отис. — Он же недавно переболел пневмонией. Его кашель задушит.

— Заткнись, Кирк, а то я отправлю туда тебя! Возбудитель адентита, Эл, погибает при низкой температуре. Если бы эту тварь выкинуло на берег ранней весной, никто бы и не узнал о странной болезни.

— Это, наверное, только предположения?

Джек не ответил.

Зато выложил на стол крупномасштабную карту пролива.

На ней было отмечено все — банки, глубины, отмели, направление течений, даже затонувшие суда.

— Ты обойдешь мыс под водой, Эл. Старайся не уходить в пролив, держись берега. — Палец Джека уткнулся в затонувшее судно. В отметку на карте. — На дне много чего валяется, но нас интересует склад.

— Там валяется даже больше, чем мы думаем, — пробормотал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я видел под водой развалюху, в которую ты упираешься пальцем. Последний шторм тоже кое‑что добавил. Рядом с этой развалюхой залегла совсем новенькая посудина. Бронекатер для спецперевозок. “Волонтер”. V-30.

— V-30? — Джек Берримен оторопел.

— Я сам видел номер.

— Какого черта, Кирк? Ты утверждал, что V-30 отстаивается на базе.

— Конечно, он там! — перепугался Отис. — Эл ошибается! Я сам видел рабочие журналы. V-30 еще до шторма ушел на север. Он не может лежать на дне.

— Но он лежит там, — хмуро повторил я.

— Ладно, Эл, — энергично кивнул Берримен. — Мы немного изменим маршрут. Я дам тебе хорошую камеру и ты снимешь катер. Со всеми подробностями. Так, чтобы и идиот был уверен, что это именно V-30.

— Джек… — Отис странно съежился. — А если циклон зацепит нас? Или… Эл не вернется?

Меня передернуло.

— Где ты нарвался на шерифа, Кирк?

— Возле аптеки Мерда, — неохотно ответил Отис.

— Выбери в шкафу рубашку. Там есть чистые.

— Зачем?

— Прогуляешься до аптеки Мерда.

— По такой жаре?

— Хочешь дождаться прохлады?

— Но, Джек…

— Разве не ты потерял бумажку? — Берримен ухмыльнулся. — Слышишь в коридоре шаги, Кирк? Тяжелые мужские шаги… Ты знаешь, кто так ходит? Ты догадываешься, за кем пришли?

— Не впускай его, Джек!

Но Берримен уже крикнул:

— Входите!

Глава пятая

1

Едва ли Джека обрадовало появление шерифа, но Отис здорово его разозлил.

А шериф, войдя, сразу ткнул в Отиса толстым пальцем:

— Ага, сынок. Я тебя предупреждал, но ты не внимал мне. Наш городок невелик, а теперь может стать еще меньше, сынок. Неужели тебе не хочется очиститься? Многие считают, что сейчас самое время.

Странно, когда крупный мужчина в форме, с лицом решительным, даже суровым, выражается столь манерно. Отис, не поворачиваясь, неохотно спросил:

— К чему вы все это?

Чувствовалось, что он с трудом удерживается от соблазна ответить шерифу тем же “сынком”.

— Твои рукава, сынок.

К нашему изумлению, шериф извлек из поясной сумки рукава от рубашки Отиса. Выглядели они жалко, сразу было видно, что добыты в бою, возможно, в неравном. Никто, впрочем, не улыбнулся.

— Нет, не мои.

Мы удивленно переглянулись.

— И все‑таки их оторвали от твоей рубашки, сынок.

— Из ваших рук я ничего принимать не буду, — огрызнулся Отис.

— Тебе ведь уже случалось работать в похоронных отрядах, сынок?

— Даже дважды, — злобно повел плечом Отис. — И оба раза по вашей милости.

— Можешь быть уверен, сынок, я проявлю милость и в третий раз. Спокойнее на душе, когда такие люди, как ты, приставлены к настоящему делу.

— У меня есть более важные, — нагло возразил Отис.

— То, которое я предлагаю, важнее.

— Почему, черт побери?

— Да потому, сынок, что ты не умеешь правильно распределять силы. Ты защищаешь божьи твари, это хорошо, но ты не любишь людей, это плохо. Человек — Божье создание, сынок, к тому же он наделен бессмертной душой.

— Бессмертной? — с сомнением буркнул Отис.

— Не нам об этом судить. — Шериф, бесспорно, родился философом.

— Ну да! — взъярился Отис. — Когда пьяные матросы устраивали драки на набережной, вы не торопились вмешиваться, а когда безобидная морская тварь напугала двух–трех идиотов, вы сразу взялись за крупнокалиберную винтовку. Где справедливость? Почему меня не допустили к останкам глоубстера?

— Они представляли большую опасность, тебе ли не знать этого, сынок?

— А Мелани? Для нее это не опасно? Разве не она первой начала хоронить своих идиотов?

— Мелани умеет правильно распределять силы, сынок. Но Отис не собирался сдаваться.

— На горе, шериф, над лабораторией, находятся заросли мэтонии, — заявил он. — Это самый нежный из всех известных нам видов папоротника. У него перышки, как у птички. Если завтра Мелани выкосит эту рощицу, это тоже будет означать правильное распределение сил, шериф?

— Она не сделает этого, сынок.

— Но что она сделала с глоубстером?

— Оставь, сынок, — смягчился шериф. — Я знаю, у тебя сердце не злое, но люди не любят, когда ты выступаешь в пользу бацилл.

— Каких бацилл? — опешил Отис. — Глоубстер не бацилла, шериф, учитесь смотреть на жизнь глубже. Глоубстер — реликтовая форма жизни, шериф. Подарок веков, прихотливая игра природы, эхо вечности, перед которым следует благоговеть. А что вы сделали с этим?

Отис хватил полстакана виски, его глаза сразу затуманились.

— Вы правы, шериф, — вступил в разговор Берримен. — Кирк не умеет правильно распределять силы. А сердце у него не злое, в этом вы тоже правы. Кирк приносит вам свои извинения, шериф.

Я с удивлением следил за происходящим.

Они явно произносили какие‑то внешние слова. Смысл, какой‑то истинный смысл сознательно выносился ими за скобки. Несомненно, они знали гораздо больше, чем я, и понимали друг друга. К тому же (я это понял), шериф заглянул к Джеку не ради рубашки Отиса. Он успел обшарить взглядом комнату. Он явно учел количество бутылок и состояние каждого из нас. Он сделал какие‑то свои выводы. И какие‑то свои выводы сделали Берримен и Отис. Потом шериф перевел взгляд на меня:

— Я вижу, болезнь сильно сказалась на тебе, сынок. Я видел тебя два месяца назад, ты кашлял, но выглядел крепче. Мадам Дегри беспокоилась за тебя. И голос у тебя сел, сынок.

— Ничего, — кивнул Джек. — Все идет, как надо. Эл уже выходил в город.

Предупреждая возможные вопросы, я сам спросил:

— Эпидемия ведь пошла на спад? Да, шериф?

— По крайней мере Мелани так считает.

2

— Зачем он приходил? — спросил я.

— Такой же чокнутый, как Кирк! — Берримен выразительно глянул на меня, он явно не хотел говорить при Отисе. — Тут многие чокнулись за два месяца, сам убедишься. А до тебя, Кирк, шериф точно доберется, — пригрозил Джек. — Я сразу понял, что стычку затеял ты. Странно, что тебе удалось сбежать от ребят шерифа.

— Он набрал полных придурков, — презрительно выдохнул Отис, поудобнее устраиваясь в кресле. Он опять протрезвел, как после таблетки пурина. — Никаких проблем. Я знаю, как надо обращаться с придурками.

Джек поднял телефонную трубку.

— Кирк, можно ли предсказать высоту штормовой волны?

Отис проскрипел высокомерно:

— Дай мне достаточную информацию о ветре, о длительности его действия, о его направлении, скорости и разгоне, и я тебе с большой точностью предскажу возможную высоту волн еще за сутки до шторма.

Он вдруг обернулся ко мне:

— Ты, Эл, конечно, далек от науки. Сужу по некоторым твоим замечаниям. Так вот, запомни. — Он, собственно, говорил это для Джека. — Волну создает ветер. Только ветер. Максимальная высота волны всегда зависит от скорости ветра, от длительности его воздействия и от разгона, то есть от расстояния, на котором ветер продолжает действовать на поднятую им волну. Ты понял? — подозрительно спросил он. — Чем больше разгон, тем выше волна. Это просто.

— Кирк, — Джек все еще держал трубку в руке, — до какой глубины может доходить волнение?

— А это еще проще, Джек. Глубина, до которой распространяется действие волн, определяется их длиной. На глубине, равной половине длины волны, волнение практически отсутствует. Что там с погодой?

— Все то же, — сухо ответил Джек, выслушав сводку по телефону. — Пока тихо, но циклон развивается. Какой‑то умник дал ему хорошее имя. Этот циклон может здорово встряхнуть нас. Его волчок уже раскрутился, Кирк. Так что поднимайся.

— Зачем?

— Ты забыл? Мы идем к аптеке Мерда.

— А ты ложись, — заявил он мне, не слушая причитаний Отиса. — Прими душ и ложись. Ночь предстоит нелегкая.

3

Совет был правильный.

Оставалось только уснуть, но как раз это не получалось.

Шторы я задернул, комнату заволокли зеленоватые сумерки, тускло отраженные в зеркале. В них глох звон цикад, доносившийся снаружи, в них глохли неясные шорохи, непонятно чем рожденные. Город — оглохший, немой, придавленный зноем, лежал за узкими окнами. Полный молчания, темных страхов, затаенных надежд, внимательно следящий за мрачными цифрами в ежедневной газете, печально провожающий взглядами из приотворенных окон угрюмые санитарные фуры; город, сохранивший на старых рекламных щитах черное солнце с тонкими лучами–протуберанцами.

Я невольно повел плечом.

Визгливые чайки над проливом, голые эвкалипты, листва, устлавшая улицы, крыши, набережные; обмороки в душных домах, осквернители могил, сыщики–дилетанты, научные сотрудники; тревога, шорохи, страх. Что я здесь делаю? Почему именно мне предстоит лезть в морозильник, в который упрятана замороженная смерть? Все проходит, конечно. Но это не утешение для тех, кто попал на кладбище. Можно рассматривать остров со специально оборудованной смотровой площадки, можно купаться в запрещенной зоне, можно не выходить из дому, можно валяться в канаве, делай что хочешь, пока румянец, выступивший на щеках, не обдал тебя жаром. Говорят, на короткое время несчастный, заболевший адентитом, впадает в эйфорию. Он счастлив. Он любит всех и вся. Но приходит сон…

Болезни, подобные адентиту, покачал я головой, приходят из ничего и так же уходят.

Солнечный мир, счастливые люди.

Океан накатывает долгие волны на берег.

Океан приносит прохладу и свежесть, он бездонен, как вечность, в его пучинах дрейфуют кашалоты и субмарины, он утешает, он дарит надежды, он поддерживает, но однажды из смутных темных глубин, окутанных дымкой доисторических тайн, всплывает черное солнце глоубстера…

Я никак не мог уснуть.

Видимо, человечество миновало свой золотой век. Миновало, как‑то не обратив на это внимания. Великие географические открытия, расширение границ… Тогда можно было, наверное, мечтать о том, что скоро хлеба будет больше, и земель будет больше, и энергии будет больше. Но, как всякая мечта, эта тоже разбилась о реальность. Такую, как, скажем, прирост населения… Все новые и новые, жадные, требующие еды рты. Нескончаемая драка за оставшееся…

Ладно, хватит об этом. Почему Джек считает, что замороженные останки глоубстера не опасны? И почему боится циклона, названного именем Мелани?

Коротко звякнул телефон.

Я схватил трубку чуть ли не с облегчением.

— Эл, это Билл, — забормотал низкий голос. — Это твой старина Билл.

— Привет, старина Билл, — ответил я как можно радушнее. — Ты в порядке?

Понятия не имел, кто такой этот Билл, но старина Билл мне, похоже, обрадовался.

— Я продумал нашу беседу. — Голос незримого собеседника был полон какого‑то отталкивающего смирения. — Я думаю, Эл, что наш остров уже не Лэн. Он должен носить другое имя. Гинн — так вернее. Правда? Гинн — это отражает самую суть проблемы. Не остров, а овраг смерти. Не Лэн, а Гинн. Да, да, Эл, тот самый овраг, который рассекает южную сторону Иерусалима. Мы с тобой не такие уж крепкие христиане, но все же христиане. Страшный овраг пугает нас. Ахаз, царь Иудейский, прокоптил наши души смрадом, искалечил воплями сжигаемых заживо детей. Ахаз знает толк в музыке. Она всегда звучит над Гинном, Эл, как она всегда звучит над нашим островом. Мы должны с тобой убить эту кощунственную музыку, выбросить ее навсегда из человеческой памяти. И я, кажется, понял, с чего следует начинать. С музыкантов! Я, как царь Иосия, выйду на улицу с оружием. Я буду сам истреблять музыкантов и их нечестивые инструменты. Это очень богоугодное дело. Или или Лама савахвани… — печально пробормотал на том конце провода смиренный старина Билл. — Музыка преступна сама по себе, Эл, в наших душах смрад Гинна. Эволюции не существует. Это вздорная выдумка, Эл. Есть лишь бесчисленные повторения. Нам предстоит умереть.

— Да, Билл, — оптимистично подтвердил я.

— Мы обязательно умрем, Эл.

— Несомненно, Билл, — ответил я, не испытывая к нему даже ненависти. — Не думаю, что найдутся исключения.

— Это меня зажигает, Эл. — Смирение в низком голосе моего собеседника перешло в негромкое торжество. — Мы выйдем на площади, мы заглянем в каждый подвал, мы искореним музыку как явление, мы проветрим души от скопившегося в них смрада. Мы правда превратим остров Лэн в геенну огненную.

— Правильно, Билл. — Я повесил трубку.

За окном палил зной. Тяжело обвисали изнуренные ветви. Прелыми толстыми слоями лежала на земле листва. От мысли, что в этой горячей земле месяцами лежат неразлагающиеся трупы, становилось не по себе.

Вновь зазвонил телефон.

Мягкий женский голос:

— Я не рано, Эл?

— Почему ты так спрашиваешь? — так же мягко спросил я.

— Ты сердишься, когда я звоню рано. — Голос был легкий, мягкий, но в нем слышалась явственная сумасшедшинка.

— Нет, я не сержусь. Зачем мне на тебя сердиться?

— Не знаю, Эл. Тебе нравится сердиться, когда я звоню. Ты и сейчас сердишься.

— С чего ты взяла?

— Но ты же ни разу не назвал меня по имени. Когда ты сердишься, ты не узнаешь меня, я знаю. А когда ты не сердишься, ты говоришь: здравствуй, Эбби.

— Здравствуй, Эбби.

Далекий голос окреп:

— Здравствуй, Эл. Я знаю, ты много страдал. Но теперь тебе будет легче. Смерть очищает, значит, надо возлюбить ее. Я много об этом думала. Знаешь, моя жизнь не всегда была безупречной, к тому же я скрытная женщина. Я совершала недостойные поступки. Это так. Но теперь я очищаюсь, Эл. Каждая смерть, о которой я слышу, приносит мне все большее успокоение. Глоубстер, Эл, — знамение для нас…

Я положил трубку на колени. Пусть Эбби выговорится, решил я. Если слова способствуют ее очищению, пусть выговорится. Не без тайного изумления я подумал; неизвестный мне напарник Джека был необычным парнем. По крайней мере он умел вести беседы, к нему тянулись умные люди… А Лэн, правда, как Гинн, как геенна огненная… Я бы не додумался… Если пройтись по острову Лэн с трещащими смоляными факелами, здесь найдется чему гореть. Здесь все хорошо просохло. Здесь все так споро займется, что пламя будет видно даже с материка. Хорошая идея, решил я. Надо будет поделиться ею со стариной Биллом.

В дверь постучали.

— Да, — буркнул я не без раздражения.

И, увидев Джека, спросил:

— Нашли бумажку?

Берримен кивнул.

— Тогда тем более, Джек, избавься от Кирка, — раздраженно посоветовал я. — Потом будет поздно. Он опасен, потому что глуп. Из ненависти к Мелани он кого угодно заложит. К тому же время от времени он не узнает меня. Ему только кажется, что он узнал, но в нем нет уверенности.

— Это не главное, — хмыкнул Джек. — Нам просто следует поторопиться.

— Еще бы! — откинулся я на влажную подушку. — Ночью под окнами покуривают наблюдатели, днем приходит шериф. Веселое местечко пансионат “Дейнти”.

— Нормальное, — отрезал Джек и протянул мне мятый листок. — Вот бумажка, ради которой мы прогулялись с Кирком к аптеке Мерда. Что видишь?

— Ничего не вижу, — недовольно, но честно признался я, переворачивая бумажку. — Ни слова, ни буквы. Ну, сырое пятно в углу. Подобрал с земли?

— Конечно.

— Зачем?

— Да затем, черт возьми, что это действительно та самая бумажка, которую должен был передать мне Отис. Химик, выполнявший анализы, расписал данные достаточно подробно, но своими собственными, специальными, исчезающими через пару часов чернилами. Если бы Отис явился вовремя, я успел бы скопировать текст, но Отис опоздал. Он ввязался в драку, упустил время, и все знаки исчезли.

Джек растерянно рассмеялся.

Опять зазвонил телефон.

— Эл. — Голос был летящий, мягкий, но ощущение сумасшедшинки только усилилось. — Ты думаешь, нам не надо встречаться? Ты думаешь, мы встретимся там?

Меня передернуло.

— Где он отключается?

Я бросил трубку и в бешенстве дернул шнур.

— На острове остались одни сумасшедшие. Джек, ты тоже сумасшедший, раз держишь при себе Отиса.

— А если бы это ты провел здесь два месяца?

— Ладно… Извини…

— У тебя есть идеи относительно Отиса?

Я промолчал. Идей у меня не было.

Глава шестая

1

Шел прилив.

Накатывало волну.

В узкую щель, раскалывающую скалистый мыс, волна била, как пневматический молот. Колеблющаяся водная пустыня озарялась скользящими лучами прожекторов, вода вспыхивала, я видел клочья пронзительно–белой пены, потом прожектор гас, и мир стремительно погружался в лунную душную тень, в ее гипнотическое серебрение.

Я зябко повел плечом.

Озноб — это не жар. И эйфории я не испытывал.

Тщательно проверив маску, свинцовый груз, нож, компас, часы, пластиковую сумку с перчатками и с герметически запирающимся плоским термосом, я ушел воду.

Спасительная глубина. Подводная сумеречность.

Успокаивающая, но держащая в напряжении. Тускло мерцающая, вспыхивающая мириадами хрустальных иголок. Вот только черные, будто обугленные, водоросли опять удивили меня. Их было много. Их было очень много. Их черные обрывки устилали дно, как листва — улицы города.

Нырнув, я подхватил черный стебель.

Он неожиданно легко сломался в руке, развалился на множество плоских пластинок. Я мог размять любой, самый крепкий на вид — никакого сопротивления. Несколько обрывков я сунул в пластиковый мешок. Пусть Берримен поломает голову. Или Кирк Отис.

Ориентировался я по компасу, но больше мне помогали прожектора. Иногда я шел в пучке света, как в подводном коридоре. Вода в проливе была прозрачной, но, когда гасли прожектора, лунный свет едва пронизывал плоские фосфоресцирующие слои. Пару раз я даже включал фонарь и все равно чуть не ударился о внезапно явившуюся из подводной сумеречности мачту. Пятно света от фонаря нервно пробежало по ржавому борту, покрытому мертвым кружевом водорослей. Печальные руины, подтопленные снизу чужой черной горючкой.

Потом под лучом света блеснул борт бронекатера.

Возможно, горючка, или что там это такое было, вылилась именно из его танков, хотя я не видел ни пробоин, ни трещин. Возможно, бронекатер получил повреждения при ударе днищем о донные камни. Жирная вязкая масса (теперь я видел, не горючка, конечно) заполнила все расселины. Найдись на углубленном каменном козырьке какая‑нибудь канавка, вся эта дрянь давно бы стекла вниз, в бездну.

Я нырнул.

Заложило уши.

Неэкономично работать на большой глубине, я торопился.

Общий вид… Борт бронекатера с номером… Мертвые водоросли, каменный козырек… Ржавые металлические руины… Жирная вязкая масса, подтопившая разваливающееся судно… По тому, как меня выталкивало наверх, я понял, что воздушные баллоны наполовину пусты…

Ладно. Мне не придется больше нырять.

А Джеку нет смысла посылать меня на верную смерть.

Джеку нужны пробы и пленка, ему нужен я — живой. Но раз он послал меня в этот холодильник, ухмыльнулся я, вернувшись, я непременно пожму ему руку. Пожму прежде, чем он погонит меня в душ, прежде, чем я смою с себя грязь и усталость.

И Отису пожму, подумал я злорадно. Я не верил помощнику Джека, он вызывал во мне инстинктивное недоверие. Хотя, конечно, люди, подобные Отису, более полезны, чем, скажем, Нестор или человек в голубой рубашке. Ненависть, в общем, такой же мощный двигатель, как другие чувства, но Отис не умеет себя контролировать. Он ненавидит Мелани за то, что глоубстер оказался в ее руках. Он ненавидит шерифа за то, что тот на телевизионном экране угрожал глоубстеру. Он ненавидит Джека за то, что тот не торопится отправить его на материк.

Слева проявились серые вертикальные тени.

Сваи, понял я. Осклизлые, уходящие вверх, обросшие ракушками.

Лунный свет смутно, но пронизывал воду. Он и мешал, и помогал. Так же мешали, но и помогали горевшие на переходных мостках фонари. Все же я быстро нашел нужный склад и нырнул под него, чуть не царапая животом дно, густо и страшно

усеянное битыми бутылками, обрывками тросов, рваным бурым железом.

Оказавшись под складом, я взглянул на часы.

Полночь.

2

Охрану лаборатории Гарднера несли китайцы.

Не думаю, что причиной служила более высокая сопротивляемость адентиту; скорее всего в принципах Мелани не последнюю роль играл этот — нанимать только надежных людей. Китайцы без размышлений пустили бы в ход оружие, появись я над водой хоть на мгновение.

Под складом я выплюнул загубник.

Несло гнилью и ржавчиной. Металлическая лесенка прогибалась под ногами, но легко выдержала мой вес. Я уперся плечом в люк, и он поддался. В тесном темном тамбуре я скинул акваланг и отстегнул груз, оставив на поясе нож и пластиковый мешок с термосом. Резиновые перчатки оказались тонкими, я боялся, что порву их, возясь с замком, но прочность перчаток превзошла мои ожидания. Толкнув дверь, наконец негромко скрипнувшую, я увидел длинный плохо освещенный коридор, заканчивающийся широкой дверью, несомненно, запертой снаружи. В коридоре было прохладно, по металлическим дверям стекали мутные капли конденсата. Нажав тяжелый рычаг, я открыл массивную дверь.

В камере сразу вспыхнул свет.

Иней на белых стенах, на боковых полках, на потолке.

Морозный воздух кольнул ноздри, термометр показывал минус четырнадцать.

В камеру свободно могли войти несколько человек, сюда быка можно было ввести. На металлическом заиндевелом полу, в плоском пластмассовом ящике, похожем на огромный поднос (два на два метра), возвышался бесформенный серый горб, густо покрытый поблескивающими кристалликами инея. Я медленно протянул к нему руку и тут же ее отдернул, потому что сверху метнулась тень.

Я выругался. Меня испугала тень собственной руки.

Отвернув голову в сторону, стараясь не дышать, уклоняясь от летящей из‑под ножа ледяной крошки, я несколько раз ударил по смерзшейся, как бетон, массе. Нож соскальзывал. Зато потянуло мерзким запахом, к счастью, укрощенным низкой температурой. Что‑то такое я уже испытывал… Нуда… В Бэрдокке, где мы охотились за секретами непокладистых фармацевтов…

Попробуем с краю.

Это была верная мысль.

Через несколько минут я до отказа набил термос зелеными и бурыми кристалликами льда и этой мерзко пахнущей дряни. Таким количеством инфицированного вещества, подумал я, можно убить крупный город. Зачем это Джеку? Зачем шефу? Продать, как всякий другой товар?

Помня наставления Джека, я оставил резиновые перчатки и нож на полке.

Закрывая камеру, усмехнулся. Представил лицо сотрудника лаборатории, вдруг наткнувшегося на чужие резиновые перчатки и нож. Впрочем, у меня тоже вытянулось лицо, когда я увидел на покрытой эмалью двери холодильника черное крохотное солнце. Как нехороший намек. Тонкие лучи извивались клубком могильных червей. В рисунке было что‑то непристойное. Казалось, человек, рисовавший глоубстера, беспрестанно оглядывался.

Я вернулся в тамбур, запер замок, натянул на плечи акваланг и осторожно скользнул в мутную воду.

3

Я плыл метрах в двух от поверхности, меня это устраивало.

Подводное безмолвие, печальные лунные отсветы. Я знал, что пролив должен быть наполнен жизнью, что рядом, внизу, и там, впереди, и там, за мной, — везде что‑то должно двигаться, мерцать, охотиться. Но ничего такого не видел. Я даже завис на мгновение над невидимым дном, медленно поводя руками, чтобы сохранять глубину. Странное мерцание, отмеченное в глубине, явно не было вызвано отсветом луны или игрой прожекторов. Призрачные световые кольца вспыхивали, росли, ширились, захватывали все вокруг, сливались в гигантское светящееся колесо, которое, раскручиваясь, уходило в безмерность, в зыбкую смуту вод. Я не думал, что на фоне этого свечения меня могли заметить с патрульного катера, но все же торопливо нырнул глубже, прямо в центр этого пульсирующего, раскручивающегося колеса.

Не знаю, что это было.

Я начал различать каждый камень, наносы ила, ракушки на приблизившемся дне. Этого не могло быть, я не знаю источников света, способных озарять такие глубины, тем не менее я отчетливо видел каждый заиленный камень, плоские ракушки, морскую звезду, обрывки черных, будто побывавших в огне, водорослей. Все это было так необычно, что я ничуть не удивился, увидев впереди… силуэт человека…

Нет, я облегченно вздохнул.

Осьминог.

Всего лишь осьминог.

Человек не может прогуливаться по дну пролива, а осьминог прогуливался. Он медлительно брел, опираясь на длинные боковые руки. Неуклюжее тело провисло между ними. Осьминог действительно напоминал плечистого человека. Уродливого, но все же человека. Правда, шел он странно. Его раскачивало, мотало из стороны в сторону. Я не чувствовал течения, течения здесь не было, но осьминога действительно мотало из стороны в сторону.

А потом он упал.

Зависнув над осьминогом, я включил фонарь.

Луч света прошелся по бурым заиленным камням и высветил белесоватое тело.

Он уснул?

Опустившись на самое дно, я дотронулся рукой до скользкого щупальца.

Осьминог — живучая тварь, его не просто убить, но этот явно сдох. Причем сдох сразу, внезапно. Не думаю, что от испуга, я не мог его испугать. Тем не менее он сдох. Он никак не реагировал на мои прикосновения.

Найдя плоский камень, я перерубил щупальце и сунул безжизненный обрубок в пластиковый мешок. Пусть Джек поломает голову и над этим. Я выложу перед ним свой улов, а потом, черт побери, торжественно пожму руку. Нечего ему заноситься. Мы делаем общее дело. Я не позволю Джеку уклониться от рукопожатия.

Я рванулся наверх.

Мне не хотелось больше оставаться в подводном мире, освещаемом лишь гигантским пульсирующим световым колесом.

Глава седьмая

1

Я проснулся за полдень.

Телефон был отключен. Наверное, это сделал Джек.

Зеркало на стене отразило осунувшееся темное лицо. Море отбирает массу энергии, Отис опять меня не узнает, подумал я. Зверски хотелось есть. Подойдя к окну, я увидел низкое, грозное, затемненное зноем небо. Но я был жив… Вялая листва покрывала крыши и землю. Но меня не бросало в жар… Зной источал бессмысленный, иссушающий жар. Но я не чувствую никакой эйфории… А ведь адентит развивается очень быстро. Возбудитель попадает на кожу и часа через три щеки начинают пылать. Ты много говоришь. Ты начинаешь нести восторженную чепуху. Ты всех любишь. Ты знаешь, что мир создан для любви и дружбы, мир вечен, а все другое не имеет значения. А потом ты быстро засыпаешь. За столиком ресторана, в ванне, в спальне, в кино, на улице. Не имеет значения — где. Выбор от тебя не зависит.

Я вернулся в пансионат в пятом часу утра, сейчас часы показывали четверть первого. Значит, я спал почти семь часов, но все еще не чувствовал в себе никаких изменений. Означает ли это, что я избег опасности заражения?

Тьма пролива.

Пульсирующие световые кольца.

Гигантское раскрученное колесо. Нелепо прогуливающийся осьминог. Водоросли, траченные подводным пожаром. Теперь я понимал Отиса. На его месте я тоже торопил бы Джека с отъездом. Остров Лэн доверху оброс дерьмом, даже дно пролива устлано дерьмом, и воздух над островом напитан дерьмом и страхом. Как тот мерзкий овраг при дворе царя Ахаза. Конечно, Отис рассуждает не совсем так, как я, все равно на его месте я бы рвался отсюда.

Без стука вошел Берримен.

— Ты встал?

— Ты так смотришь, будто я опять не похож на себя. Джек, прикрывая дверь, успокаивающе махнул рукой:

— Все нормально. Но подводные прогулки изматывают, по себе знаю. Хочешь, угадаю, о чем ты сейчас думал?

— Ну?

— Тебе хотелось убраться отсюда.

— На этом острове все, наверное, так думают.

— Это так, — кивнул Берримен. — Но это зависит не только от меня.

— От кого еще?

— В большой степени от обидчицы Отиса.

— От Мелани Кертрайт?

— Вот именно.

— Бедная Мелани. Ну, Кирк ее ненавидит, понятно. Она отняла у него эту мерзкую тварь. И жители острова, тоже понятно. Она отняла у них свободу. Но ты‑то?

— Не знаю. Но что‑то она отняла и у меня.

— Ладно. Оставим Мелани в покое. Есть умершие за ночь?

— Ни одного. — Джек задумчиво подошел к окну. — Впервые — ни одного! Заболевшие есть, но умерших нет. Представить не можешь, как отрадно это звучит.

— А кладбище? Его сегодня не оскверняли?

— Не было нужды, — ухмыльнулся Джек. — Все нужные мне анализы повторены. Ухо старого Купера принесло людям больше пользы, чем вся его жизнь.

— Людям? — переспросил я.

Джек насторожился:

— Ты в порядке, Эл?

— Знаешь, Джек, — я остановился перед ним, — я страшно не люблю, когда мне говорят о пользе людей. Это звучит как‑то слишком общо. Еще я страшно не люблю героев, Джек. Эта ваша Мелани Кертрайт, конечно, спасла многих, закрыв остров Лэн, но, черт побери, она могла прислушаться к Отису еще до того, как эту тварь выбросило на берег…

— Ладно, ладно, — поднял руку Джек. — Не горячись.

— Знаешь, о чем я думал всю обратную дорогу там, под водой?

— Догадываюсь…

— Нет, не догадываешься, — оборвал я Джека. — Я плыл и думал об одном. Как доберусь до пансионата, как ввалюсь в твою комнату и крепко обниму тебя.

— Обнимешь? Ты в порядке, Эл?

— Я в порядке. Я хотел войти и протянуть тебе руку. Я знаю, что на острове Лэн так не принято. Но энергичное рукопожатие, а потом обнять…

До него дошло.

— Мало ли о чем мы думаем в такие минуты, Эл. Я тоже бывал в подобных ситуациях. К тому же, — он засмеялся, — я бы, наверное, нашел удобный способ уклониться от рукопожатия.

— Знаю, — хмыкнул я. — Покорми меня.

Он повел меня в свою комнату, рассказывая о приближающемся циклоне.

— Никогда не видел, как циклон выглядит сверху, Эл? Я имею в виду спутниковые фотографии. Похоже на плоскую спираль, развернутую на добрый десяток километров. Когда он приблизится, я имею в виду циклон, давление резко упадет, ударит ветер, настоящий ураганный ветер. У нас тут все небо покроет взметенными в воздух листьями. А потом над островом Лэн снова сверкнет голубое небо. Правда, ненадолго. Совсем ненадолго. Может, ровно на столько, чтобы вспомнить про Бога.

Я выглянул в открытое окно.

В злобном небе, прокаленном, как латунный колпак, кое‑что все‑таки изменилось. Поразительно высоко плыли тонкие перистые облака. Ужасная пустота злобного прокаленного неба и в нем — тонкие перистые облака.

— Скоро их станет больше, Эл, — задумчиво кивнул Берримен. — Циклон приближается. А за ними двинутся кучевые. Они будут громоздиться. Они будут темнеть. А потом…

— Когда циклон доберется до острова?

— Через сутки как минимум. А может, раньше. Хорошо бы убраться с острова до циклона.

— Да, пересекать пролив в шторм опасно…

— Я не о шторме. Я о том, что отсюда надо убраться до шторма.

— Нам кто‑то может помочь?

— Конечно.

— Кто?

— Мелани Кертрайт.

— Опять Мелани? — удивился я. — Циклон или женщина?

— И то, и другое, Эл. В нашем случае это накрепко связано. И очень надеюсь, что сделанные тобой фотографии нам помогут.

— Бронекатер принадлежал лаборатории Гарднера?

— В самую точку.

— Тогда объясни мне…

— Лаборатория Гарднера — рассадник лжи, — усмехнулся Берримен. — По их документам бронетанкер V-30 отстаивается на базе. На самом деле он лежит на дне. Наверное, его накрыло внезапной волной, на фотографии не видно никаких повреждений. Но, может, они есть на днище. После шторма Мелани Кертрайт заявила, что V-30 ушел на базу и отстаивается там. Но вот странно, Эл, именно тогда в северное горло пролива вошли военные тральщики. Помнишь, ты видел на дне пролива зацепившийся за камни алый шар? Это так называемый поплавок Сваллоу. Его вес подбирают так, чтобы поплавок зависал на определенной, заранее заданной глубине. Ты встретил один из многих поплавков Сваллоу, опущенных с тех тральщиков. Все поплавки снабжены передатчиками. Такой, знаешь ли, электрический ручеек в эфире. С помощью поплавков Сваллоу обычно прослеживают подводные течения, но их можно использовать и в целях наблюдений… Даже поиска…

Вот и разгадка электрических ручейков, подумал я.

— Все же непонятно, почему затонул V-30, — пожал плечами Джек. — Он даже сигнала бедствия не подал.

Выставив на стол все, что нашлось в холодильнике (банка мясных консервов, лимоны, бисквиты, минеральная вода, несколько крупных груш), Берримен устало потер ладонью вспотевший лоб.

— Я изучил фотографии, Эл. Эта черная лужа под старой ржавой посудиной… Что это? Асфальт? Сырая нефть?

— Не знаю, — откровенно ответил я. — Но, похоже, все это вытекло из танков катера.

— Ты так думаешь? — быстро спросил Джек.

— Тут и думать нечего. Там наклон. У-30 лежит выше старой посудины. Если бы не каменный барьер, я ничего бы не увидел, все бы ушло в океан.

— Как близко ты подплывал к катеру?

— Метров пятнадцать, Джек. Мне интересно. Отправляя меня на склад, ты не стеснялся Отиса. Он в курсе наших дел?

— Далеко не всех. Но он о чем‑то догадывается. У него цепкий ум.

— Конечно, — скептически протянул я. — Он же аналитик. Он, наверное, точно знает, в какой день был создан Адам.

— Конечно, знает, — развеселился Берримен. — Это была пятница, Эл. Он сам мне говорил. Семнадцатое сентября. А год четыре тысячи четвертый. Разумеется, до Рождества Христова.

— Он чокнулся?

— Можно подумать, что у тебя есть более убедительные цифры.

— Нет, — признался я.

— Тогда не цепляйся к Кирку.

Пока мы переругивались, я съел все, что Джек выставил на стол.

Только тогда Джек разложил на столе еще не просохшие фотографии.

В свете фонаря борт бронетанкера глянцево отсвечивал. Ни одна ракушка, ни одна водоросль не пристали к нему. Странно это все же. Бронекатер лежал под водой два месяца, а выглядел так, будто только что сошел со стапелей. И мертвенно, странно, как‑то даже неестественно поблескивала черная вязкая масса, плотно заполнившая все неровности дна.

— Видишь, — провел я пальцем по фотографии. — Если бы не каменный барьер, все это стекло бы вниз, на большие глубины.

Джек кивнул.

— Я хотел спуститься ниже, но надо было экономить воздух. Да и не все ли равно, что там разлито? Может, смола какая. В рабочих журналах, наверное, указано, что именно перевозил V-30. Для этого даже не надо лезть под воду.

— Ладно, плюнь. Хочешь выпить?

— Плесни.

Джек подал холодный, сразу запотевший стакан и обмахнулся салфеткой.

— Перчатки и нож ты оставил в морозильнике?

— Конечно.

— На какой полке?

— Справа. На уровне плеча. Очень удобно. Но думаю, что все это уже заросло инеем. Чтобы увидеть нож и перчатки, следует обмахнуть полку щеткой.

— Тебя никто не заметил?

— Нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— А здесь? У пансионата?

— Я чуть не час валялся в листве. Никого тут не было.

— А свет в проливе… Это странное световое колесо, похожее на подводную карусель… Что это могло быть?

— Не знаю. Спроси у Отиса. О чем‑то таком я читал, но давно. И там речь шла об открытом море, а тут пролив. Нет, не знаю.

Джек вытянул руку и включил приемник.

Тонкий ручеек пролитого электричества. Уравновешенные поплавки Сваллоу продолжали дрейф в глубинах пролива.

— Почему ты заторопился, Джек? Боишься, что на остров выбросит еще какую‑нибудь тварь?

— А ты можешь дать гарантии, что такое исключено?

Я хмыкнул:

— Спроси Отиса.

— Напрасно иронизируешь. Именно Кирк помог мне выстроить общую картину. Он здорово нам помог. Ты даже представить себе не можешь, как здорово он нам помог.

— Что это за картина?

Не сговариваясь, мы повернули головы к стене.

Смерч продолжал всасывать в себя испуганные кораблики. Мы рассмеялись.

— Кирк не один год копался в газетных архивах, — отсмеявшись, объяснил Джек. — Он узнал, что такая же изнурительная долгая жара стояла в этих местах почти семьдесят лет назад. Забавная тварь этот глоубстер. Ведь уже тогда он мог считать воды пролива своими.

2

Ни дуновения.

В небе, одно за другим, как на проявляемой фотопластинке, проступали все новые и новые призраки тонких перистых облаков. Высота, на которой они плыли, была ужасной. Я это чувствовал.

— Плесни еще. — Я внимательно прислушивался к своим ощущениям. — Мне ведь не нырять сегодня под воду?

— Выпей, — разрешил Джек. — Но самую малость. Сегодня нам понадобятся трезвые головы.

— Для чего?

— Мне для беседы, тебе для наблюдений.

— Для наблюдений? За чем я должен наблюдать?

— За кем, — поправил меня Джек и взглянул на часы. — Сегодня мы с Отисом встречаемся с Мелани Кертрайт. Встреча произойдет в твоей комнате. Кажется, я зацепил Мелани, иначе она не откликнулась бы на предложение. Конечно, она появится с охраной, но оставит китайцев внизу. Не в ее правилах разговаривать на важные темы при свидетелях.

— А Отис?

— Кирк не свидетель. Он действующее лицо.

— А почему в моей комнате?

— Потому что мне нужно, чтобы ты видел и слышал все. Сейчас мы отодвинем шкаф. Видишь, здесь была когда‑то дверь, она соединяла наши комнаты. С твоей стороны поставлено зеркало. Видишь, у него замечательное свойство. С этой стороны это просто прозрачное стекло. Ты будешь видеть нас, а мы будем видеть только собственные отражения. Я хорошо платил мадам Дегри, она позволила мне переоборудовать эти двери. В твоей комнате я назначал деловые встречи. Хорошим местом был островок Лэн, — вздохнул он. — Само собой, Эл, вся беседа будет записываться на пленку. Записывающее устройство вмонтировано в ручку двери. Когда все закончится, ты заберешь пленку.

— Мне обязательно слушать вас?

— Обязательно, — кивнул Джек. — Люди разные, и реакции разные. Всякое может случиться. Твое дело спокойно наблюдать за всем, что происходит. Слушать и наблюдать. Всего лишь. Можешь варить кофе, курить. Но даже если в меня и в Кирка начнут палить сразу из пяти пистолетов, твое дело — только наблюдать. Что бы ни происходило, Эл, тебе категорически запрещено вмешиваться. Даже если нас на куски будут рвать. Зато потом ты заберешь пленку и доставишь ее шефу.

— Но баллоны акваланга почти пусты.

— Наша беседа может закончиться и иначе…

— А если нет? Если в вас действительно начнут стрелять?

— Тогда ты заберешь пленку и пересечешь пролив.

— Но, Джек. У меня тоже есть сомнения. Я рубил эту мерзлую тварь ножом, я дышал воздухом, в который висела ледяная пыль. Два месяца назад для того, чтобы отправить на тот свет девять тысяч человек, хватило палки, которой кто‑то ткнул в выброшенную на берег тварь. Почему ты думаешь, что сейчас со мной ничего не случится? Почему ты думаешь, что я не поражен адентитом?

— Да потому, что сижу с тобой за одним столом, — раздраженно отрезал Берримен. — Делай свое дело и не думай об этом. Незачем тебе думать об этом. Хватит тебе воздуха, чтобы пересечь пролив?

— Сомневаюсь.

— Опять сомневаешься?

— Аквалангом пользовался твой напарник, аквалангом пользовался я. В баллонах воздуху на час, ну, в лучшем случае на час с минутами.

— За это время можно добраться до середины’ пролива.

— А дальше? Всплыть и попроситься в патрульный катер?

— Нет, — сухо сказал Джек. — Утопить акваланг и добираться до берега вплавь.

— Риск слишком велик.

— Мы обсуждаем варианты, Эл. Некоторые, наверное, маловероятны. Но я хочу, чтобы ты был готов к ним. Я верю в здравомыслие Мелани.

— Хорошо, Джек. А как тебе такой вариант? С пленкой добираюсь до материка и падаю замертво. Прямо на берегу. Труп найдут и отправят в морг. Не боишься, что это приведет уже к сотням тысяч трупов?

— Не боюсь, — сухо ответил Джек. — Тот, кто наткнется на твое тело, сразу позвонит в санитарную инспекцию. К тебе никто не будет прикасаться. Тебя сожгут. Огнеметами. Там же, где найдут. Эл Хуттон превратится в горстку безобидного пепла.

— Как они догадаются?

— Это не составит труда. На тебе будет майка. “Внимание, опасность! Я сбежал с острова Лэн!”

— Этого достаточно?

— Да.

— Ты сейчас это придумал?

— Нет. Гораздо раньше.

— На твоем напарнике, пересекшем пролив, тоже была такая майка?

— Конечно. Я промолчал.

— Ну? — спросил Джек. — Есть вопросы?

Я опять промолчал. Был у меня еще один вопрос, но я не стал его задавать. Что мне Отис? Я и в своей судьбе не был уверен.

Глава восьмая

1

Я устроился удобно — в полутора метрах от зеркала, позволяющего видеть все, что делается в моей комнате. Входную дверь надежно запер, телефон отключил — ничто не могло отвлечь меня от наблюдений.

Отис много чего говорил о Мелани Кертрайт. Стерва и шлюха, готовая стащить с твоего стола последний кусок хлеба, только отвернись! — но в комнату вошла женщина, ничем не подтверждающая такую репутацию. Лет пятьдесят, но об этом как‑то забывалось. Длинноногая, тонкая, с замечательно загорелой кожей, позволяющей носить короткую юбку и открытую блузку, — наверное, так и должна была выглядеть спасительница острова Лэн. Высокий лоб — ученая дама. Узкие скулы, быстрый, внимательный взгляд. Кирка Отиса, устроившегося в кресле, в непосредственной близости к столику с напитками, Мелани Кертрайт демонстративно не заметила. Не знаю, кем она его считала. Может, просто посетителем бара “Цо–Цо”, хроническим потребителем плохого порто. Зато Джеку улыбнулась:

— Приятно обсудить серьезную проблему с привлекательным мужчиной.

Прозвучало очень по–женски, и Берримен улыбнулся:

— Уверен, вам будет интересно.

Мелани посмотрела на Джека с искренним интересом. Как, скажем, на мышь, случайно выбежавшую из‑под ног. В душе она явно наслаждалась ситуацией, ей, наверное, казалось, что она полностью ею владеет.

— Было время, вы не верили в существование глоубстера. — Джек тоже понял состояние Мелани. — С тех пор что‑то изменилось?

— Что вы имеете в виду?

— Скажем, людей, тайком прогуливающихся под моими окнами.

— Ах это, — протянула Мелани. — Это всего лишь необходимая мера предосторожности. Настроение горожан должно контролироваться.

— Таким способом?

— А чем он хуже других?

— Действительно.

Они явно понимали друг друга, но Отис чего‑то не понимал. Он злобно ощерился. Ему хотелось выпить, но он пока держался. Я хорошо видел все, что происходило в моей комнате. Беседа писалась на пленку, но я тоже старался не упустить ни одного жеста, ни одного слова.

Начал Джек.

Он напомнил о шторме двухмесячной давности. И о выброшенном на берег глоубстере — загадочной твари, оказавшейся роковой для многих тысяч ничего не ведавших о беде жителей и гостей острова Лэн. И о панике, овладевшей людьми, когда адентит начал свое угрюмое шествие.

— Не употребляйте неточных терминов, — улыбнулась Мелани.

— Что вы имеете в виду?

— А вот это ваше — адентит. Одним из признаков болезни действительно является жар, это в общем отражено в указанном словечке, но не это главный признак новой болезни. Человек пылает, человек впадает в болтливость и эйфорию, но это не главное. Главное — сон. Скорее уж сонная болезнь, чем пылкая. Название “адентит” не является официальным.

— Как и наша беседа, — напомнил Джек.

— Это верно. — Мелани улыбнулась.

И тогда в беседу вступил недовольный Отис. Он хотел знать подробности о находке. Он хотел знать все о глоубстере. Презрительно усмехнувшись, Мелани ответила. Но не криптозоологу, а Джеку. Первыми, ответила она, возле выброшенной на берег твари оказались два молодых бизнесмена, отдыхавших в отеле “Клариди”. Они гуляли по пляжу, загаженному штормом. Пролив бурлил, волны, шипя, катали по песку стеклянные поплавки, бутылки, мотки влажных водорослей. Зловоние от гло–убстера эти двое почуяли за полмили. Она, Мелани, не утверждает, что бизнесменов привлекло именно зловоние, но такой тип людей… В общем, им не пришло в голову, что некоторые подарки океана могут оказаться опасными. Ну конечно, многие читали и слышали о минах времен войны, все еще иногда выбрасываемых на берег. Мины, правда, не воняют. Глоубстер ничем не напоминал мину, но вонял и был опаснее. Гораздо опаснее, что, к сожалению, подтвердилось. Очень скоро подтвердилось.

Я видел сквозь зеркало бледное лицо Отиса. Он, несомненно, страдал.

Говоря о мине, мы недалеко уходим от истины, улыбнулась Мелани. На глоубстера можно смотреть как на естественную биологическую мину, выброшенную на берег самой природой. Это удача, что у зловонных останков вскоре появились ее сотрудники — доктор Онер, а с ним доктора Острич и Хара. Она, Мелани, с одинаковым уважением относится ко всем троим, но должна заметить, что доктор Онер повел себя наиболее профессионально — он сразу сообщил о находке в санитарную инспекцию и позвонил в лабораторию. Доктор Онер ни на секунду не задержался на пляже. И это он потребовал незамедлительного уничтожения останков глоубстера. Она поддержала это правильное (она и сейчас так считает) требование. Быстрые действия, кстати, спасли доктору Онеру жизнь. Острич и Хара, как известно, задержались на берегу и набросились на вонючую находку, как на именинный пирог. На следующий день оба погибли.

— Ваши сотрудники постоянно прогуливаются по пляжу?

— Речь идет о случайной находке, — уклончиво ответила Мелани.

— Но доктор Онер развил такую бурную деятельность, — улыбнулся Джек. — Он будто знал что‑то… Наверное, он догадывался о какой‑то опасности? Почему его насторожили останки глоубстера? Мало ли что выбрасывает океан на берег, совсем необязательно звонить в санитарную инспекцию и ставить в известность вас.

— Его насторожила сама находка.

— А Острич и Хара? Когда доктор Онер присоединился к ним, они пытались развернуть на песке останки глоубстера?

— К сожалению.

— Почему же доктор Онер не предупредил их об опасности? Почему он сразу бросился к телефону?

Мелани улыбнулась:

— Люди не похожи друг на друга. Доктор Онер подумал, что его коллеги просто посмеются над его осторожностью. Острич и Хара отличались обостренным скептицизмом. Не хочу никого упрекать, тем более что задним умом мы все крепки, но повторяю — доктор Онер поступил в высшей степени профессионально.

Это правда, подумал я. Увидев гниющие зловонные останки, следует как можно быстрее бежать от них, а не копаться в гнилье палкой. Такие твари, как глоубстер, привлекательны, как миф, но, как конкретный вид, отвращают. Правда, Кирк Отис думал иначе, а Джека Берримена интересовали тонкости, не совсем понятные мне. Скажем, китайцы. Точнее, выборочное действие болезни. Она что, опасна не для всех людей? Какая‑то расовая направленность?.. Ах, всего лишь игра статистики!.. Джек усмехнулся. Значит, перед адентитом, извините за непрофессиональное словечко, не устоят ни негр, ни китаец?..

Я снова насторожился.

Джек и Мелани явно понимали друг друга.

За произносимыми ими словами явно прятался какой‑то другой, неясный мне смысл. Они знали больше, чем я, они знали гораздо больше. Судя по злобной ухмылке, кое‑что понимал даже Отис.

— Я поддержала требование доктора Онера, потому что уже на следующий день были зафиксированы первые смерти. А мы тогда не знали способов борьбы с неизвестной болезнью. Собственно, и сейчас мы знаем немного. Правда, эпидемия резко пошла на спад, а источник заразы мы сразу уничтожили.

Отис с ненавистью глядел на Мелани. Она, не дрогнув, уничтожила тварь, за которой он охотился всю жизнь. К тому же, Мелани лгала. Она лгала откровенно и без стеснения. И Отис с Джеком знали это. Она не уничтожила глоубстера, он был свален в морозильник. Я сам долбил ножом его замороженные останки. Я никак не мог понять, зачем Мелани лжет.

— Итак, источников заразы больше не существует?

Мелани кивнула.

Она выглядела победительницей.

— Но восемь тысяч семьсот семьдесят два человека, — протянул Джек. — Многовато.

— Восемь тысяч семьсот семьдесят три, — поправила Мелани. — Эта цифра точнее. Можете мне верить.

— Я верю, — кивнул Джек. — Вы обязаны знать точные цифры. Ведь вам придется готовить официальный отчет. Я думаю, вы сорвете аплодисменты. Вас любят, вы много сделали для острова. Можно сказать, что вы много сделали для страны, ведь болезнь не вышла на материк. Правда, — улыбнулся он, — придется объяснять некоторые детали. Неужели вы действительно ни к чему не пришли? Я говорю о лечении неизвестной болезни… У вас классные специалисты… Где гарантия того, что эпидемия адентита не вспыхнет в каком‑то другом районе?

Мелани улыбнулась:

— Не думала, что мы заговорим на такие общие темы.

— На общие? — удивился Джек.

Мелани утвердительно кивнула. Она была очень хороша, и в ней чувствовалась сила.

— Хорошо, вернемся к вещам предельно конкретным, — согласился Джек. — Сколько человек работает в вашей лаборатории?

— Сто семьдесят.

— Сколько сотрудников погибло во время эпидемии?

— Всего трое.

— Всего трое! — восхитился Джек. — Вы нашли какое‑то противоядие?

— Нет, мы просто соблюдали осторожность. Дисциплину и осторожность. Мы утроили, удесятерили контроль.

— Дисциплина и осторожность. — Джек покачал головой.

— Я могу подтвердить сказанное, — охотно пообещала Мелани.

— Я верю. — Казалось, Берримен окончательно покорен. — Вы уничтожили останки глоубстера, устранили единственный источник заразы, но почему‑то в середине июля последовала новая вспышка болезни…

— Ну, кто‑то из ранее побывавших на пляже мог занести заразу в свой дом, скажем, на обуви… Объяснений может быть много… — Мелани все еще не выказывала беспокойства. — Некоторое время грязная обувь стояла в углу, потом ею все‑таки воспользовались… Убедительно?

Джек кивнул:

— У вас есть акт об уничтожении глоубстера?

— Разумеется. Это же официальный документ.

Отис застонал от ненависти, но Мелани даже не посмотрела на него.

— Почему вы сожгли останки глоубстера прямо на пляже?

— Было рискованно их перевозить.

— Вы здорово обидели тех, кто видел в глоубстере не только источник заразы, но и редкостную форму жизни.

Мелани вздохнула:

— Вы считаете, что я поступила неверно?

Берримен улыбнулся:

— У меня нет оснований думать о вас дурно. Вы поступили, как настоящий серьезный исследователь. Вашими действиями можно гордиться. Тем не менее… Сами знаете, есть люди, которым ваши действия не понравились.

— Так не бывает, чтобы все нравилось всем.

— Но вы предусмотрительнее, чем думают ваши научные противники…

— Это вы о чем? — насторожилась Мелани.

— Ну как… — Джек был сама любезность. — В лаборатории есть мощные морозильные камеры, правда? А теперь известно, что возбудитель известной болезни не переносит низких температур… Я ведь не ошибаюсь?.. Пройдет время, и люди забудут об этом ужасе… Вот тогда можно будет спокойно приступить к изучению самой той твари, что так напугала остров Лэн.

Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Мелани.

— Вы замечательно держитесь, — одобрительно улыбнулся Джек. — Я восхищен вами. Больше того, я хочу помочь вам.

— Помочь?

— Вот телефонный аппарат, — указал Джек. — Наберите номер своей лаборатории, вам лучше знать, каким именно номером воспользоваться. Пусть доктор Онер, как ваше доверенное лицо, как человек, которому вы безусловно доверяете, заглянет во вторую камеру морозильных блоков. Пусть он смахнет иней с полки, которая расположена на уровне плеча справа. Там лежит нож с пробковой рукоятью и резиновые перчатки. Если доктор Онер сможет убедительно объяснить вам, как туда попали эти предметы, я тут же принесу вам извинения за эту встречу, и мы сочтем инцидент исчерпанным.

Мелани Кертрайт молча кивнула.

Не знаю, какой номер она набрала, но ответили ей сразу.

Потом она долго ждала, не отнимая трубку от уха и не глядя на Берримена. Кажется, ответ помог ей найти какое‑то решение, по крайней мере она улыбнулась.

— Кажется, я недооценила вас, Джек, да? Я могу называть вас Джеком?

— Да, Мелани.

— Нам есть о чем поговорить.

— Да, нам есть о чем поговорить, — с видимым облегчением ответил Джек. — Эта тварь многим потрепала нервы. И не только нервы. Новое кладбище на острове здорово выросло. Если бы, скажем, Кирк Отис выступил сейчас по телевидению, а такая возможность у нас есть… Если бы Кирк Отис, как известный специалист, заявил на всю страну, что лаборатория Гарднера продолжает хранить останки глоубстера, при всем уважении наших граждан к науке и к вам лично, Мелани, такое сообщение вызвало бы шок. Правда?

Джек восхищался Мелани, а я восхищался Джеком.

Как ни крути, он действительно защищал сейчас не только интересы Консультации. Он защищал интересы лысого бармена Нестора и человека в голубой рубашке, он защищал интересы обиженного Кирка Отиса и старины Билла, готового пройтись с огнеметом или смоляными факелами по выжженному зноем острову Лэн. Он защищал интересы Эбби, надеющейся встретиться со мной там, и покойника Купера, потерявшего в могиле ухо, и мадам Дегри, при всех своих болезнях и немощности находившей время для долгих дежурств в клиниках, и всех других жителей острова, запуганных, раскиданных по опустевшим квартирам, лишенных нормальной жизни, нормального существования. Но, конечно, прежде всего Джек защищал интересы Консультации.

— Из морозильника, даже самого надежного, всегда может что‑то пропасть, — намекнул Джек. — Скажем, какая‑то часть глоубстера. Не так много, чтобы это представляло серьезную опасность, но и не так мало, чтобы махнуть на пропажу рукой. Возможно, возбудитель болезни действительно не выдерживает низких температур, скорее всего дело так и обстоит, но ведь сами ткани глоубстера можно подвергнуть тотальному химическому анализу. Разве не интересно узнать, что, собственно, погубило глоубстера, почему, много столетий обитая у этих берегов, он вдруг стал источником страшной заразы? Да полно! Он ли? Вы знаете, Мелани, что всегда найдутся люди, которые не испугаются разрыть могилу, вскрыть чужой сейф, добраться до закрытой морозильной камеры. Ваша “Памятка” составлялась совсем не для них. Ваша “Памятка” отпугивала обывателя. На профессионалов она не действует. Настоящие профессионалы, Мелани, понимают, что дело вовсе не в глоубстере. Скорее всего он такая же бедная жертва адентита, простите за неточный термин, как те обитатели острова Лэн, что сильно расширили за два месяца новое кладбище.

Мелани поднялась.

Вид у нее был отрешенный.

— Вы хотите уйти? — удивился Джек.

— У вас занудный стиль. Вы слишком многословны.

— Стиль для меня не главное. — Джек тоже встал. — Постараюсь объяснить проще.

Мелани холодно кивнула. Возможно, у нее еще были козыри, но Джек не позволил ей воспользоваться ими.

— Психология толпы — странная штука, — сказал он. — Если подпустить в газеты побольше всяких гнетущих слухов, напомнить о все еще растущем кладбище, а при этом сыграть на малой смертности среди сотрудников лаборатории Гарднера, и легонько, совсем легонько, Мелани, намекнуть на некие опыты с источником заразы, это вызовет большой шум. Вы знаете толпу, она почувствует себя обманутой.

Мелани сухо кивнула:

— Такой шум поднять не так уж просто.

— У меня есть друзья, — так же сухо ответил Джек. — Весьма влиятельные. К тому же, вспомните, Мелани… Девять тысяч трупов…

— Глоубстер не вызывает у людей симпатий.

— Это точно… — Джек развернул на столике карту пролива. — Смотрите… — Джек ткнул пальцем в цветные пятна глубин. — Эта тварь явилась отсюда. Здесь большие глубины. Здесь действительно могут водиться разные твари, почему бы нет, правда? Никто в это не верит, но ведь и в глоубстера никто не верил. Таких тварей наверняка мало, а океан велик. Он очень велик… Его много… Как листьев…

— Как листьев? — удивилась Мелани. — Почему листьев?

— А разве вы не заметили, как много листьев на улицах? Их скоро будет по колено. Они опадают, их никто не вывозит. И вот странно, они почему‑то не гниют. Как упали, так и лежат… Как трупы на новом кладбище, — жестко усмехнулся он. — А почему? Что происходит? Может, в трупах и в листьях много соединений алюминия? Сдвинут солевой баланс? Впитано что‑то такое, что не позволяет им нормально окисляться?.. — Он улыбнулся. — Примерно год назад, Мелани, в вашей лаборатории погиб сотрудник. Его смерть осталась незамеченной, как часто бывает в закрытых лабораториях. Благочестивым поведением этот сотрудник, насколько я знаю, не отличался, но вот чудо — его труп в могиле сохранил, ну, пусть не цветущий, не будем преувеличивать, но вполне достойный вид… Никаких признаков разложения… Это что же? Он будет выглядеть так до Судного дня?

Мелани усмехнулась. Правда, чуть торопливее, чем следовало.

— Никогда не думала, что мне будут читать популярную лекцию по экологии. Наверное, сейчас, Джек, вы заявите о зараженности вод и воздуха, да? Напомните о кислотных дождях, об озоновых дырах, да? Упрекнете, что мы там, в лаборатории Гарднера, черт знает чем занимаемся. Ну так вот, Джек, напомню вам об одной простой вещи, о которой вы, кажется, забыли. Болезнь, которая всех так пугает, этот ваш адентит, эта болезнь занесена на остров глоубстером! Это перевешивает все доводы.

Джек покачал головой:

— Вы, кажется, любите точность, Мелани. Давайте подойдем к проблеме с этой стороны. Попробуем продемонстрировать точность. К примеру, бронетанкер V-30, серия “Волонтер”. Где он сейчас отстаивается?

Удар был что надо. Я видел, как Мелани вздрогнула. Но ответила она более или менее спокойно:

— Скорее всего на базе.

— Мне нравится доверительность нашей беседы, — заметил Берримен, на этот раз без улыбки. — Но лучше не уходить от прямых ответов. Мы зашли слишком далеко, чтобы расстаться откровенными врагами, правда? Взгляните. — Он бросил на карту несколько фотографий. — Подделывать это нет смысла. Кому это нужно? Но бьет, бьет по нервам, да? Это V-30. Он лежит на дне пролива. Надежная на вид посудина, но ей не повезло. Вы активно искали V-30 в северном горле пролива, Мелани, пригнали туда несколько тральщиков, опускали в воду приборы, но бронекатер лежит в другом месте. Вокруг него, черт побери, все водоросли обуглились и в предсмертных снах бродят пьяные осьминоги. У нас много таких деталей… Набор, может быть, дурацкий, но убеждающий… Ухо мертвого Купера, обугленные водоросли со дна пролива, щупальце дохлого осьминога, не гниющие листья… Как вы, наверное, догадались, Мелани, мы подвергли тотальному химическому анализу все, что вызывало подозрения. В том числе и ткани самого глоубстера. И везде наткнулись на следы некоего искусственного соединения. Мы даже название ему дали. Но не буду произносить название, чтобы не резануть ваш тонкий профессиональный слух. Упомянутое соединение придает органике необыкновенную стойкость, убивая при этом все живое. Единственное утешение — человек умирает без мучений. Час–другой эйфории. Правда, потом все равно смерть. Мы уже знаем многие свойства упомянутого вещества, Мелани. И знаем, как оно выглядит. Видите на фотографии? Густая вязкая масса черного цвета. В соленой морской воде она может храниться долго. Но однажды шторм выбросит ее на берег, а одновременно установится знойная погода… Не стоит продолжать, правда? Особенно в материковом варианте… Крысы, птицы, любопытные… Даже доктор Онер, при его редчайшей сообразительности и быстрых ногах, вряд ли успеет куда‑то сбежать. Масштаб иной. Ведь речь идет не об останках невинного глоубстера, а об огромной зараженной береговой черте… Я бы не хотел, — сказал Джек намеренно громко, — оставаться на острове еще сутки…

Помолчав, Мелани кивнула.

— Простите, Джек, я посчитала вас просто приятелем Отиса. — Она действительно железно владела собой. — Я решила, что вы пошли на поводу его буйных фантазий. Но теперь вижу, что ошиблась. Вы действительно знаете место, где лежит V-30?

— Абсолютно точно, — кивнул Джек. — Вязкое вещество, подтопившее ржавую посудину, вылилось из его танков. У нас слишком мало времени. Вы ведь слышали о циклоне, названном вашим именем? Он приближается.

— На какой глубине лежит V-30?

— А вы сумеете за сутки собрать разлившееся по дну вещество?

— Суток на это мало.

— Вот видите.

— Но мы можем сделать проще, — улыбнулась Мелани. — Смотрите сюда. Мы подорвем каменный козырек и спустим всю эту дрянь вниз, на большую глубину. Мы утопим там пару буев, отпугивающих все живое, и таким образом выиграем время. Через год–другой мы сумеем нейтрализовать соединение. Если не сделать того, что я говорю, Джек, побережье обречено. Мы действительно потеряем контроль над всей территорией, от нас ничего уже не будет зависеть.

— Вы готовы обсудить детали?

— Разумеется.

— Кирк, — приказал Джек. — Оставь нас наедине, пожалуйста.

2

Они остались одни.

Отис раздраженно протопал по коридору, направляясь на балкон.

— Вам известна формула соединения? — спросил Джек.

— Да, но она является собственностью военно–морского флота.

— Все на свете является чьей‑то собственностью, — философски заметил Джек. — Даже глоубстер. Сколько человек знает указанную формулу?

— Три человека.

— Всего три? Это хорошо. Я надеялся на это. Вот телефон. Я назову номер и вы его наберете. Как видите, номер не здешний, но там ждут вашего звонка. Вы скажете: я от Паннера. Вас поймут. Ваше дело быстро и точно договориться о передаче формулы. И о гарантиях, разумеется. Вы понимаете, о чем я?

Мелани кивнула.

Джек назвал номер. Один из резервных номеров шефа.

Я ухмыльнулся. С военно–морского флота много чего можно содрать. Даже авианосец. За такую находку, как катер V-30 с этой черной лужей на дне, они и авианосца не пожалеют. Одно дело, когда люди считают виновником гибели тысяч людей какую‑то нелепую доисторическую тварь, и другое дело, когда оказывается, что сама эта тварь, а с нею многие тысячи людей отравлены красивой длинноногой женщиной — волевой, сильной, привлекательной. Если о таком раструбить на весь свет, военные моряки не только авианосец отдадут.

Дался мне этот авианосец!

Мелани наконец повесила трубку:

— У вас деловые друзья, Джек.

Берримен усмехнулся:

— Надеюсь, у вас тоже.

— Мне нужны точные координаты. Через полчаса я вызову в пролив тральщики и аквалангистов.

— Сколько времени уйдет на всю операцию?

— Семь–девять часов. Надеюсь, этого хватит.

Мелани задумалась.

— Бедная тварь…

Джек озадаченно уставился на нее:

— Вы о глоубстере?

Мелани медленно покачала головой и ткнула пальцем в кресло, в котором совсем недавно сидел Отис.

— Вы, наверное, хотите убраться с острова?

— Конечно, — с некоторым недоумением ответил Джек. Мелани все‑таки поставила его в тупик. — Период штормов я хочу провести как можно дальше отсюда. Но не один, — спохватился он. — У меня есть друг. Я хочу, чтобы мой друг покинул остров вместе со мной.

— Вы имеете в виду Отиса?

— Нет, Мелани. Я говорю о Хуттоне.

— Тогда считайте этот вопрос решенным. Условие одно: вы не берете с собой ничего. Даже часов. Ваша одежда будет заменена, но мы и ее заберем, когда вы окажетесь на материке. А вы окажетесь там уже сегодня вечером.

Мелани холодно улыбнулась Джеку. У нее вновь был вид победительницы.

— А этот Отис, Джек… У него расстроенное здоровье, он нуждается в лечении. Талантливый, в сущности, человек, но разные пагубные пристрастия… Понимаете меня? Даете слово никогда о нем не вспоминать?

Джек кивнул.

Я тоже машинально кивнул.

В общем, я знал, что Джек справится с проблемой Отиса, правда, не думал, что он справится с нею столь изящно. Подумаешь, какой‑то там Отис. Алкаш, человек из морга. Иногда сами прозвища таких людей определяют их судьбу.

1979

СПОР С ДЬЯВОЛОМ

Был я все время, как птица одинокая на кровле.

Из Псалмов

Не дар и не мастерство, а край, местность. Не просто искусство, а неизбежность, то единственное, от чего не уйти.

Уильям Сароян

1

Надломленная, пожелтевшая ветка вяза, широко раскинувшего крону над скучной почти трехметровой бетонной стеной… Едва заметная царапина на стене…

Не слишком много, но для опытного глаза — достаточно.

Дня два–три назад неизвестный, торопясь, спрыгнул с вяза на гребень стены, украшенный битым стеклом. Сползая со стены, оставил на бетоне царапину (подковка на башмаке). Оказавшись на земле, среди розовых кустов, немного помедлил (отпечаток каблука), затем скользнул в поросшую травой канаву. Одно ответвление канавы уводило в дубовую рощицу, другое — к дому. Впрочем, открытую веранду, на которой любил отдыхать хозяин виллы, увидеть отсюда было невозможно — ее закрывали хозяйственные пристройки; зато со стены можно было любоваться всеми тремя окнами кабинета–библиотеки.

Под стеной валялась металлическая лесенка.

Именно здесь две недели назад нашли труп садовника Бауэра.

“Герб города Сол”. Название виллы меня раздражало — слишком претенциозно, к тому же я никогда не слышал о таком городе. Может, где‑нибудь в озаркском краю или на севере. Не знаю. Отгородившись бетонной стеной от мира, старик Беллингер последние десять лет ни разу не покидал территорию своей виллы, он не поддерживал никаких отношений даже с единственным своим соседом — художником Раннером. Впрочем, в отличие от старика художник Раннер на вилле не засиживался. Его садовник, некто Иктос, бывший грек, приятельствовал с покойным Бауэром, но это не означало того, что он мог бывать в “Гербе города Сол”.

Я продолжил обход стены. Меня не отпускала тревога.

Так выходило, что время от времени рядом со стариком Беллингером, которого я охраняю, появляются какие‑то люди. Пришаркивая, чуть волоча левую ногу, потягивая дерьмовую сигару, я неторопливо обходил вверенное мне хозяйство. Если за мной наблюдают, пусть видят — никакой опасности я не представляю. Обыкновенный наемный работник, умеющий разжечь огонь в камине, приготовить обед, присмотреть за домом и садом. Хромой, медлительный. В рекомендации, написанной доктором Хэссопом (когда‑то он знал Беллингера), особо подчеркивались мое трудолюбие, моя сдержанность, умение поддерживать непритязательный разговор. Впрочем, последнее не понравилось Беллингеру. “Ты знаешь, что такое электричество?” — недоброжелательно спросил он. — “Представления не имею, сэр”. Это его успокоило. “Я боялся, что ты знаешь, — сказал он. — Я встречал столько людей, утверждавших, что они все знают об электричестве, что не выдержал бы еще одного”.

Беллингер не походил на знаменитого писателя.

Короткие седые волосы, худые плечи, не слишком выразительный рост — в фигуре Беллингера угадывалось что‑то уклончивое. Он как бы хотел слиться с окружающим, стать такой же его незаметной частью, как низкое кресло, в котором он любил сидеть, как звон цикад в траве, как протоптанные в саду дорожки. И только глаза выдавали неистовое ожидание. Когда он впервые взглянул на меня, я даже испугался — не узнал ли он меня? Этого никак не могло быть, мы с ним никогда и нигде не пересекались, но неистовое ожидание в его глазах пугало. “Айрон Пайпс?” Я кивнул, неловко переступив с ноги на ногу. “Приехал на своей машине?” — “К сожалению, нет. Я добирался на поезде, потом пешком”. — “Это хорошо. Я бы не позволил тебе держать машину. Ты вообще не должен держать ничего лишнего. Я не люблю чужих вещей”.

Я кивнул.

Я хотел, чтобы Беллингер уверовал в мое умение “поддерживать непритязательную беседу”.

— Твое дело — следить за порядком в саду и в доме, — объяснил он. — Ты никого не должен пускать на территорию виллы. Это частная территория. И сам не должен болтаться у меня под ногами. Терпеть не могу людей, нарушающих гармонию.

Не знаю, что он называл гармонией. Может, заросший запущенный сад. Или дубовую рощицу. Или мрачную бетонную стену. Или глухие металлические ворота и требующие ремонта хозяйственные пристройки. Бывший (теперь покойный) садовник Беллингера, похоже, слишком буквально воспринимал слова о гармонии — узкие аллеи занесло жухлой листвой, стволы дубов тронуло пятнами лишайников, канавы заросли зеленой дрянью, а что касается роз, то они не просто одичали, они впали в полную дикость, оплетая все вокруг колючими ветками.

И в центре этого одичавшего мира, как паук в паутине, сидел Беллингер.

Нет, не паук.

Скорее как одуванчик.

Обдутый всеми ветрами времени, но все еще крепкий.

“Генерал” и “Поздний выбор” — эти его романы претендовали в свое время на Нобелевскую премию. Но старик премию не получил. Журналисты и критики, как когда‑то Герберта Уэллса, упрекали Беллингера в “социальном легкомыслии”, намекали на некие пятна в его биографии, как‑то связанные с годами войны, проведенными писателем в Европе. В результате Беллингер разразился серией статей — крайне оскорбительных для читателей, для журналистов, для Нобелевского комитета.

Зато от него наконец отстали.

А потом он исчез.

Разумеется, он не был первым человеком, выбравшим тишину и уединение, зато он оставался очень известным человеком и время от времени журналисты пытались добраться до виллы “Герб города Сол”.

Мне не понравилось отношение Беллингера к оружию.

Иногда, сказал он, объясняя основные правила своего существования, хитрюги–журналисты пытаются вести съемку с вертолетов. Так вот, у него в кладовых стоят охотничьи ружья, среди них есть очень приличный калибр. “Не стесняйся, Айрон Пайпс, — сказал Беллингер, — твое прямое дело отгонять от виллы все живое — от ворон до вертолетов”. Ответственность он берет на себя.

Я молча кивнул.

— Я вижу, ты не болтун, Айрон Пайпс, — заметил Беллингер хмуро. — Шрам на щеке, это откуда? — Он так и впился в меня выцветшими белесыми глазками. — Любишь подраться?

Я туповато спросил:

— Зачем?

— Ну как! — Беллингер неожиданно рассердился. — Иногда приятно помахать кулаками. А уж начал махать, останавливаться нет смысла. Вот, скажем, навалилась на тебя толпа, что ты будешь делать?

— Объявлю сбор пожертвований, — туповато ответил я. — На благотворительные цели.

— Вот как? — Я сильно разочаровал Беллингера. — Чем реже ты будешь попадаться мне на глаза, — сказал он, — тем лучше.

2

“Герб города Сол”.

Название виллы ассоциировалось с утопиями.

Маленькая уединенная утопия Беллингера… Что‑то из Платона или Кампанеллы… Но больше из Платона… Кто пустил утку о его высокой гуманности? Ну да, государство будущего, глубокая философия, торжество свободных умов… Но искусство регламентировано жесточайшей цензурой. Но музыка ограничена струнными инструментами. Но армия слепа и беспощадна. Но женщины — конечно, предмет распределения. Вот и все счастливое будущее.

Ладно.

Меня интересовал не Платон.

Две недели назад садовник Беллингера, мой предшественник, некто Бауэр, был найден в канаве мертвым. Первым его увидел Беллингер, но это его не обеспокоило. Почему бы садовнику не полежать в густой траве? Он даже окликать его не стал, тем более что Бауэр от рождения был глухонемым. Только муравьи, деловито разгуливающие по раскинутым голым рукам садовника, заставили все‑таки старика заинтересоваться садовником. Правда, в полицию он не позвонил, а связался с доктором Хэссопом, и это, считаю, было верным решением.

Сердечный приступ?

В разборном кабинете шефа, где можно было не бояться чужих ушей, доктор Хэссоп высказался более определенно. На лице Бауэра обнаружены микроскопические царапины, возможно, оставлены тряпкой или мягкой рукавицей. Известно, существуют яды, которые выветриваются из организма за полчаса. Ну и так далее. Джек Берримен и я, мы невольно переглянулись. Если шеф принимает нас в своем кабинете, значит, операция разработана. Вот почему я с разочарованием услышал о цели акции — охрана какого‑то там несостоявшегося нобелевского лауреата.

— Это даст нам деньги? — удивился я.

Доктор Хэссоп успокаивающе кивнул.

Заработать можно и на таком простом происшествии, как смерть садовника, сказал он. Мы не можем доказать в суде, что садовник Бауэр умер не от сердечного приступа, но нам этого и не надо. Он уверен, что старику Беллингеру грозит серьезная опасность. Уверен в этом и сам Беллингер. Поэтому рядом со стариком должен находиться надежный человек. Правда, у старика вздорный характер. Но, Эл, ты ведь поладишь с ним.

Я насторожился.

Покачивая узкой головой (он напоминал старого грифа), доктор Хэссоп продолжил:

— Досконально изучи территорию виллы. Каждую тропинку, каждую канавку. У Беллингера бывает изредка его литературный агент, некто мистер Ламби, проверь его. Говорят, за десять лет добровольного уединения Беллингер не принимал на вилле никого, кроме указанного мистера Ламби, проверь это. Не думаю, Эл, что тебе будет скучно. Фиксируй мельчайшие изменения в окружающем, чего бы они ни касались. Мы начинили датчиками стену, окружающую виллу. Стресс–анализаторы подключены к каждому телефону. Микрофон вшит в мочку твоего уха, ты всегда услышишь зверя или человека, пытающегося проникнуть на территорию виллы. Скрытые посты, поставленные нами в отдалении, в лесу, будут вести постоянное наблюдение. Если на вилле произойдет нечто непредвиденное, люди Джека незамедлительно придут на помощь.

Помолчав, доктор Хэссоп добавил:

— Обрати внимание на некоего Иктоса. Он садовник соседней виллы и, кажется, приятельствовал с Бауэром. По крайней мере они частенько болтали.

— Болтали? Но ведь Бауэр — глухонемой!

— Разве это помеха? — Доктор Хэссоп вытянул длинную шею, изрезанную морщинами, как годовыми кольцами. — Иктос садился на обочине, дорога проходит чуть ли не под стеной виллы “Герб города Сол”, и открывал бутылку. Бауэр сидел на стене, поднявшись на нее из сада по лесенке. Иногда и он пропускал стаканчик. Что касается болтовни, то говорил, естественно, Иктос. Не думаю, что опасность, грозящая Беллингеру, как‑то связана с бывшим греком, но проверь все.

Он опять сделал паузу.

— Десять лет полного уединения. А ведь Беллингер любил пожить, он большой грешник. И литература была для него всегда чем‑то более значительным, более важным, чем ремесло. Я никогда не понимал причин его отшельничества. Не понимаю и сейчас. — Доктор Хэссоп раздраженно моргнул. — Не мог же старик целых десять лет любоваться розами! Проверь его сейф, Эл. Письма, документы… Может быть, рукопись… Не знаю… Что‑то беспокоит неизвестных нам оппонентов Беллингера! Я думаю, Эл, — доктор Хэссоп поднял на меня блеклые старческие глаза, — я так думаю, Эл, что в течение ближайшей недели, ну двух от силы, некий человек, а возможно, целая группа, попытается попасть в “Герб города Сол”. Я не знаю, чего они хотят, но чего бы они ни хотели, мы обязаны им помешать. При первом твоем сигнале люди Джека блокируют виллу. Тебе с Джеком надо помнить при этом, что человек, который захочет навестить виллу “Герб города Сол” без разрешения хозяина, нужен нам живым! Если нападет группа, выбор за вами, но одного человека вы при любых обстоятельствах обязаны доставить в Консультацию живым. Это приказ. И само собой, Эл, если ты обнаружишь в сейфе никому не известную рукопись, непременно пересними ее. Есть вопросы?

— У меня, собственно, не вопрос, — сказал я. — Скажем так, уточнение. Есть ли детали, могущие хоть как‑то прояснить предстоящую акцию?

— Вообще‑то, Эл, мы ценим тебя с Джеком как раз за то, что вы не задаете вопросов… Но если речь об уточнениях… Сейчас я назову несколько имен, достаточно известных имен. Попробуйте вспомнить, кто это такие и что их связывает. Хочу проверить, насколько внимательно вы следите за прессой.

Полузакрыв блеклые глаза, он медленно перечислил:

— Мат Курлен… Энрике Месснер… Сол Бертье… Памела фитц… Голо Хан… Скирли Дайсон… Сауд Сауд…

И открыл глаза, глянув на нас остро, резко. Первым откликнулся Берримен:

— Голо Хан — физик. Родился в Пакистане, работал в нашей стране. Весьма перспективный специалист, причастный к некоторым важным секретным разработкам. Его исчезновение вызвало шум. Представители спецслужб опасаются появления физика в тех странах, которые традиционно противопоставляют себя мировому сообществу. Памела Фитц — журналистка. Убита в отеле “Харе” два года тому назад. Именно она копала дело Голо Хана. Правда, кое‑кто склонен говорить о самоубийстве.

Доктор Хэссоп удовлетворенно кивнул.

— Мат Курлен. — Я вспомнил. — О нем много писали. Лингвист, занимался жаргонами. Какая‑то бредовая идея построения всемирного языка, понятного даже для идиотов. Если я не ошибаюсь, покончил с собой. А о Соле Бертье, — ухмыльнулся я, — слышал каждый. “Самый оригинальный и самый мрачный философ двадцатого века”, — процитировал я. — С его работами связана волна студенческих самоубийств, прокатившаяся по югу страны. Сол Бертье любил жестокие эксперименты. Он часто находился не в ладах с общепризнанной моралью. “Я работаю на многие весьма почтенные фирмы, — опять процитировал я. — Если их не смущает моральная сторона моей работы, то почему она должна смущать меня”. Погиб, упав за борт собственной яхты в море. Архив Сола Бертье опечатан.

— Сауд Сауд — социолог, внештатный сотрудник ООН, — вспомнил Джек Берримен. — Не думаю, что это его настоящее имя. Был замешан в крупном политическом скандале, разразившемся после провала некоей миротворческой акции в Африке. Исчез прямо из своего кабинета. С ним исчезли некоторые весьма щекотливые документы. Не удивлюсь, если он процветает где‑нибудь на Ближнем Востоке.

— Убит, — хмыкнул шеф. Похоже, ему надоел импровизированный экзамен. — Хватит с них, Хэссоп. Скирли Дайсона они все равно не знают.

— Тоже физик? — спросил я.

— Сапожник, — ухмыльнулся шеф. — В прошлом, конечно. В юности. А в зрелые годы — основатель религиозной секты, обосновавшейся в горном Перу. Обладал невероятным даром внушения. Не исключено, что в своих экспериментах опирался на философские работы Сола Бертье.

— Убит?

— Точно.

— А Месснер? Вы называли его имя. Кто это?

— Пока не важно. — Доктор Хэссоп недовольно воззрился на Джека. — Что, по–вашему, объединяет столь разных людей?

— Смерть, — быстро сказал я.

— В самую точку, Эл.

— И, наверное, судьба работ.

— Опять в самую точку, — удовлетворенно кивнул доктор Хэссоп. — Наброски будущих книг, специальные статьи, физические расчеты, дневники, письма, рукописи — чаще всего они пропадали вместе с авторами. Я тщательно проанализировал судьбу упомянутых людей. Некто или нечто, я не берусь пока это определять, в один прекрасный момент выходит на наших героев. Как правило, каждый из них способен своими работами оказать явственное влияние на формирование тех или иных вариантов будущего нашей цивилизации. Звучит слишком торжественно, но соответствует истине.

— Судьбы наших героев как‑то распределены во времени? Они не связаны, скажем, только с последними тремя годами?

— Нет, Эл. Цепочка растянута во времени и уходит в будущее.

— Вы хотите сказать, — быстро сказал я, — что цепочка жертв не обрывается на наших героях?

— Боюсь, ты прав, — удрученно заметил доктор Хэссоп. — Боюсь, старый Беллингер может продолжить цепочку. У меня есть серьезные основания так думать.

3

Беллингер ничем не походил на знаменитого человека.

Утонув в низком кресле, он часами смотрел на плывущие в небе облака, часами созерцал запущенный сад. Свисты, шорохи, звон цикад — он был тихим центром этого кипящего мира. За день он выпивал семь–восемь чашек кофе — колоссальное количество для его возраста. Я мог протирать пыль, греметь чашками — он не замечал меня. Но так же неожиданно он мог разразиться бурным монологом, ни к кому, собственно, не обращенным. Он мог вспомнить Джона Стейнбека и обругать его. За его слишком выраженные социалистические взгляды. Очень обидчиво вспоминал Говарда Фаста, зато любил Уильяма Сарояна и Клауса Манна. Никогда нельзя было угадать, о ком он заговорит, еще труднее было понять — зачем ему нужны эти монологи? Может, он проверял меня? Или ждал какого‑то отклика? Ни в кабинете, ни в спальнях, ни в гостиной виллы я не нашел телевизора или приемника. Мой личный транзистор Беллингер разбил в первый день. Айрон Пайпс, сказал он мне раздраженно, я не потерплю в доме ничего чужого. И добавил, впадая в первый по счету монолог: Уильям Сароян обожал радиоболтовню, только вряд ли это пошло ему на пользу…

Два просторных этажа — что он годами делал в большом запущенном доме?

Он ведь даже в сад не спускался, предпочитал кресло, поставленное на веранде.

Раз в неделю грузовичок фирмы “Мейси” останавливался за воротами. Я выгружал продукты, прежде этим занимался Бауэр, и самолично вносил их в кладовые. О крупнокалиберных ружьях Беллингер больше не вспоминал, но уверен, без колебаний пустил бы их в ход, посмей водитель въехать на территорию виллы. И еще я никогда не видел в руках Беллингера книг, хотя библиотека у него была немалая. Он предпочитал просто сидеть в кресле, обхватив руками острые колени и безмолвно вслушиваясь в происходящее.

Тень птицы.

Облачко в небе.

Воздух, настоянный на запахах одичавших роз, листьев, коры.

Японцы подобные состояния называют одним словом — сатори. Они считают, что только подобные состояния и способны вызывать озарения. Но испытывал ли нечто такое старик, замкнувшийся в странном мирке? Собственно, чего он ждал на этой своей веранде?

С трех сторон вилла “Герб города Сол” была окружена лесом, только с юга под бетонной стеной проходила местная дорога — узкая, запущенная, как все в этом Богом забытом краю. Кроме грузовичка фирмы “Мейси”, тут, кажется, давно никто не проезжал. Людей Джека Берримена это устраивало. Укрывшись в лесу, они круглосуточно прослушивали окрестности. Благодаря скрытым микрофонам до них доносилось каждое слово, произнесенное стариком или мной, а я слышал все, что происходило по периметру бетонной стены.

Птицы.

Цикады.

Иногда мне казалось: мы погружены в глухой омут.

Бэрдоккское дело, моргачи из Итаки, энергичные ребята из фирмы “Счет”, коричневые братцы лесного штата, Лесли, пытающийся подставить мне ногу, — это все осталось где‑то далеко позади. Но я, конечно, хорошо знал, какие диковинные злаки могут произрастать в тишине. Мой опыт опирался не только на перечисленные дела, но и на службу в Стамбуле и в Бриндизи, и на “домашнюю пекарню”, в которой АНБ выпекает вовсе не булочки. Пришаркивая, легонько волоча ногу, дымя дешевой сигарой, я как заведенный часами бродил по саду — не столько утомительное, сколько раздражающее занятие.

Легкий зовущий свист заставил меня насторожиться.

Не отзываясь, я бесшумно приставил к стене валявшуюся в траве лесенку и поднялся над гребнем, украшенным битым стеклом.

На дороге стоял человек. Он приветливо ухмыльнулся.

Он красноречиво похлопал короткой толстой рукой по накладному карману куртки, из которого торчала плоская фляжка. Маленькие глазки, слишком близко поставленные к переносице, хитро помаргивали. Они уже с утра были затуманены алкоголем. Затасканные шорты, сандалии на босу ногу, желтая спортивная майка — тоже мне, бывший грек! Таких бывших греков сколько угодно в любом уголке Файв–Пойнтса или Хеллз–Китчена.

— Новый садовник мистера Беллингера? — Для верности он навел на меня толстый указательный палец. — У тебя, наверное, есть язык, или твой старик берет на службу только глухонемых? Спускайся на травку. — Он похлопал себя по оттопыренному карману. — Бедняга Бауэр. Мы любили с ним поболтать.

— С глухонемым‑то? — не поверил я.

— Ты бы посмотрел! — возмутился Иктос. — Он все понимал. Как на исповеди.

— Со мной такое не пройдет.

— Что не пройдет? — Иктос удивленно уставился на меня. Смотреть снизу не очень удобно, его толстая шея и рыхлое лицо побагровели. — Откуда ты такой?

— Не твое дело.

— Грубишь. Ты не похож на беднягу Бауэра.

— Это точно. Со мной не больно повеселишься.

— Давно таких не видал, — признался Иктос. — А по роже ты — человек.

— Здесь частное владение, — отрезал я. — Не следует тебе тут разгуливать.

— Частные владения — это там, за стеной, — ухмыльнулся Иктос. — Там, где ты находишься. А дорога принадлежит муниципалитету. Я аккуратно плачу налоги и знаю свои права. Спускайся. Глоток придется тебе в самый раз.

Но я не собирался поощрять бывшего грека:

— Это не пройдет. И плевать мне, кому принадлежит дорога. Будешь шуметь, пальну из ружья.

— Из ружья? — Иктос оторопел.

Я подтвердил сказанное кивком. Иктос совсем расстроился:

— Странный ты. Тут в округе ни души, ты тут со скуки сбесишься. — Он растерянно присел на обочину. — Не хочешь выпить со мной, так и скажи. А то сразу — из ружья! Видал я таких! У нас на железнодорожной станции есть бар. До нее тут ходу три мили, прогуляться — одно удовольствие. Мы по субботам там собираемся. Приходи. — Мое молчание сбивало его с толку: — Ты что, онемел? С Бауэром было веселее. Что случилось с беднягой?

— Болезнь, наверное.

Иктос принял мои слова за шутку:

— Это ты хорошо сказал. Нашего Дика как‑то саданули бутылкой. Вот болезнь, да? Раскроили весь череп.

Я кивнул и неторопливо сполз по лестнице в сад.

Я не собирался болтать с Иктосом, он мне не понравился. Сам по себе он не казался мне опасным, но вокруг таких типов всегда много непредсказуемого. На такие вещи у меня нюх. Пусть пьет один.

4

Иктос действительно приятельствовал с покойным Бауэром, но его появление меня все равно насторожило.

Бар по субботам.

Я хмыкнул.

Я не собирался оставлять старика Беллингера наедине с судьбой даже на минуту. Он вроде в моей компании как бы и не нуждался, но я не хотел его оставлять. Он постоянно смотрел в небо и что‑то обдумывал. Или дремал. Или варил кофе. И никогда не подходил к телефону. Тоже странно. Обычно трубку брал я. А кто это делал при глухонемом Бауэре? Ведь могут позвонить друзья, заметил я как‑то.

— Друзья? Что ты имеешь в виду?

— Ну как. У всех есть друзья. Или, скажем, по делу, — попытался я выкрутиться. — Три дня назад вам звонил журналист. Помните, из большой газеты. И обещал большие деньги за какой‑то десяток слов.

— Гони всех!

Беллингер с наслаждением вытянулся в кресле.

— Не надо так говорить.

— Заткнись. — Беллингер никогда не повышал голоса, но командовать умел.

Я кивнул.

Не мое это дело — спорить с тем, кого охраняешь.

Мое дело — слушать из виду стену и сад, следить за хозяйством и слушать монологи Беллингера. “Говард Фаст! — вдруг сердился он. — Эта его страсть к партиям и к индейцам! Говард думал, что можно войти в коммунистическую партию, а потом так же спокойно выйти!..” Старику в голову не приходило, что где‑то далеко от виллы “Герб города Сол” доктор Хэссоп анализирует каждое его слово.

5

— Это мистер Ламби, — сообщил я Беллингеру, сняв телефонную трубку. — Вы будете говорить с ним?

— В субботу, — ответил Беллингер.

— В субботу будете говорить? — не понял я.

— Вот именно. Он знает. Передайте ему — как обычно.

— Как обычно, — сказал я в трубку.

Мистер Ламби переспрашивать не стал.

Похоже, он хорошо изучил своего работодателя.

Занимаясь делами, я незаметно присматривался к Беллингеру.

Откинувшись на спинку кресла, обхватив колени тонкими веснушчатыми руками, он часами всматривался в резную листву дубов. Что он там видел? О чем думал? Чем он занимался десять лет, проведенных на вилле? Он, конечно, не один оставлял остальной мир. Скажем, Грета Гарбо провела в уединении чуть ли не треть века. “Хочу, чтобы меня оставили в покое”, — сказала она однажды и сделала все, чтобы получить столь желанный для нее покой. Журналисты месяцами ловили ее у дверей собственного дома, но она умела ускользать от них. Или Сэлинджер, укрывшийся в Вермонте под Виндзором. Чем он там занимается? Дзен–буддизмом? Поэзией? Человек ведь не может просто цвести, как дерево. Пусть неявно, пусть не отдавая в том отчета, он будет стараться изменить течение событий, как‑то разнообразить их. Платон справедливо заметил: человек любит не жизнь, человек любит хорошую жизнь. Невозможно десять лет подряд смотреть на облака, слушать цикад, любоваться розами. Что примиряет Беллингера с уходящей жизнью? Звон пчел? Небо, распахнутое над головой?

Не знаю.

Меня интересовал стальной сейф, установленный в кабинете.

Выглядел он неприступно, но я знал, что справлюсь с ним. В свое время мы с Джеком прошли хорошее обучение.

Старик ложился поздно, иногда в третьем часу. Он не всегда гасил свет, но это не означало, что он не спит. Просто он мог спать и при свете, привычка одиноких людей. Я убедился в этом, оставляя стул перед его дверью. Примитивная уловка, но я убедился — старик спит. И однажды момент показался мне подходящим.

Старик спал.

В саду царило безмолвие, нарушаемое лишь цикадами.

Обойдя сад, я неслышно поднялся в кабинет. Включать свет не стал — все три окна кабинета просматривались с южной стены. Я не думал, что за мной наблюдают, но рисковать не хотел. Микродатчики, разнесенные по стене, доносили до меня обычные неясные шорохи. Ничто не настораживало. Я справился с шифром сейфа за полчаса. Больше всего при этом я опасался звуковых ловушек, но, похоже, это не пришло Беллингеру в голову.

Включив потайной фонарь, я осмотрел обе полки сейфа.

На верхней лежали наличные, старые договора, документы, мало меня интересовавшие. Здесь же находился обшарпанный немецкий “вальтер”. Вид у пистолета был вызывающий, но на месте Беллингера я бы завел оружие более современное.

На нижней полке лежала одинокая картонная папка. Наверное, личные воспоминания, почему‑то подумал я. Запоздалые старческие упреки в адрес Говарда Фаста и Джона Стейнбека, похвалы Уилберу и Сарояну. С помощью фонаря я тщательно изучил положение папки. При первой же тревоге я должен был положить ее точно на то место, где она лежала. Это должно было занять считанные секунды. Ничто не должно было вызвать подозрений у старика.

Я осторожно положил папку на журнальный столик.

Микрокамера, вмонтированная в фальшивое обручальное кольцо, была готова к работе. Я не испытывал никакого волнения от мысли, что в принципе я, возможно, — первый читатель новой вещи весьма и весьма известного писателя. Я просто был удовлетворен тем, что моя догадка подтвердилась: десять уединенных лет старик вовсе не сидел без дела.

“Человек, который хотел украсть погоду”.

Недурное название.

Но раньше Беллингер предпочитал более краткие.

“Генерал”.

“Поздний выбор”.

Впрочем, я не относил себя к рьяным поклонникам Беллингера.

6

Работая с камерой, я успевал просматривать текст глазами.

Роман. Не воспоминания, как я думал. И роман, кажется, с авантюрной окраской.

Полярное белесое небо Гренландии, лай собачьей упряжки, морозный скрип снега. Два датчанина пересекали ледник.

Я усмехнулся.

В своих ежедневных монологах Беллингер уже упоминал Гренландию.

Не в буквальном смысле, скорее как символ. История, не раз говорил он, это не рассказ о событиях. История — это скорее описание человеческих поступков. Если ты родился в Гренландии, ты будешь писать только о ней. Ты можешь жить в Париже, в Чикаго или на Луне, но если ты родился в Гренландии, ты всегда будешь писать только о ней.

Введение Беллингера мне понравилось.

Тренированным глазом я схватывал страницу за страницей, пытаясь понять, в чем состоял замысел. В конце концов, может, из‑за этого романа старик обрек себя на столь долгое одиночество.

Промышленник Мат Шерфиг (промышленник в значении — охотник), понял я, спасал вывезенного из Дании знаменитого поэта Рика Финна.

Сорок второй год.

Война охватила всю Европу.

Собачьи упряжки споро неслись по снежному берегу замерзшего пролива, но Мат Шерфиг нервничал: известный поэт оказался человеком капризным, он никак не мог осознать, что Гренландия — это не Париж и даже не Копенганен. Датские рыбаки с риском для жизни вывезли с материка опального поэта, он был нужен страдающей родине. Теперь Мат Шерфиг вез поэта на край света — в поселок Ангмагсалик. На перевалочной базе, на полпути к поселку, в тесной снежной иглу Мата Шерфига и его капризного спутника ожидали эскимосы Авела и Этуктиш. Честно говоря, Шерфиг был рад, что не взял их в путешествие на побережье. Эскимосы не любят неба, выцветающего перед пургой. Они знают, что небо выцветает от ледяного дыхания Торнарсука — злобного духа, главного пакостника Гренландии. Беллингер, кстати, писал о Торнарсуке со знанием дела. Он уделил ему внимания не меньше, чем главным героям. Ледяной воздух, выдыхаемый злым духом Торнарсуком, это воздух страха и насилия. Даже капризный поэт Рик Финн почувствовал это.

Беллингер знал, что описывал.

Человек, никогда не носивший кулету, вряд ли сможет так точно описать шубу, не имеющую застежек. Попробуй справиться с застежками на пятидесятиградусном морозе! Но дело даже не в деталях. Дело в той атмосфере, от которой даже по моей спине вдруг пробежал холодок.

Представления не имею, что могло загнать в Гренландию Беллингера, но описываемых им датчан в Гренландию загнала война. Поэт Рик Финн этому не радовался. Он предпочел бы остаться в Копенгагене. Даже рискуя попасть под арест (а Риком Финном активно интересовалось гестапо), он предпочел бы оказаться не под полярным белесым небом, а в любимом Копенгагене. Очутись он там, он отправился бы в любимую кофейню — в ту, что расположена против городской ратуши, под башней, на которой раньше полоскался желтый флаг, так яростно и талантливо воспетый в его стихах. Он бы попросил чашку крепкого кофе и молча смотрел на башню. Там, наверху, из глубокой ниши выезжает на велосипеде бронзовая девушка, если с погодой все хорошо; а если погода портится — появляется дородная дама с зонтиком. Окажись Рик Финн в Копенгагене, он обошел бы все любимые с детства места: маленькие кафе на цветочном базаре, уютный ресторан “Оскар Давидсон”, расположенный на углу Аабульвара и Грифенфельдсгаде, наконец, посидел бы, покуривая, под бронзовой фигурой епископа Абсалона, застывшего, как все основатели больших городов, на вздыбленном навсегда коне.

А здесь?

Рик Финн с омерзением передергивал плечом.

Бесконечный лед, бесконечный снег. Лай усталых собак.

Беллингер не был романтиком. Уже в “Генерале” он называл вещи своими именами. А в “Человеке, который хотел украсть погоду” он нарисовал известного поэта капризным и растерявшимся. И мысли у поэта были соответствующие. Нацисты — дерьмо, правительство Стаунинга — дерьмо, потомки епископа Абсалона, отдавшие Данию немцам, — дерьмо, бывшие союзники — дерьмо, гений Гамсуна — дерьмо. Морозный воздух густел, снег злобно взвизгивал под полозьями нарт, собаки дико оглядывались. Это все тоже дерьмо, считал известный поэт. Иссеченные ветрами плоскости черных скал пугали его. Если Мат Шерфиг думал: “Вот место, куда не придут враги”, то Рик Финн думал: “Вот место, похожее на дерьмо. Оно напоминает ледяную могилу”. Рик Финн обладал интуицией.

7

На мой взгляд, роман Беллингера грешил некоторым многословием.

Там, где злобных духов можно было просто упомянуть, он пускался в долгие рассуждения. Позже доктор Хэссоп пытался вытянуть из меня то, что не попало на пленку, но я мало чем смог помочь ему. Попробуйте, прослушав лекцию по элементарной физике, растолковать хотя бы самому себе, какие силы удерживают электрон на орбите или что такое гравитационное поле. Для меня все эти злобные полярные духи вместе с Торнарсуком были на одно лицо. Если воспользоваться любимым определением Рика Финна — дерьмо.

Я так и не понял, кто является главным героем романа.

Ну да, человек, который хотел украсть погоду. Но кто именно? Поэт Рик Финн, растерявшаяся гордость Дании, убитый уже в первой части? Лейтенант Риттер, поставивший на острове Сабин тайную германскую метеорологическую станцию и обшаривавший с горными стрелками близлежащее побережье? Или промышленник Мат Шерфиг? Я не успел просмотреть роман до конца, а писатель Беллингер никогда не был сторонником ясных положений.

8

Смерть не бывает красивой.

Я знаю это. Я видел много смертей.

Беллингер описывал смерть без красивостей и преувеличений.

Датчане наткнулись на горных стрелков у своей перевалочной базы. Рик Финн был сразу убит, Мата Шерфига обезоружили. Он увидел трупы эскимосов Авелы и Этиктуша, валявшиеся рядом с иглу.

Лейтенант Риттер спросил: ваш род занятий?

По–датски он говорил слишком правильно, оттого и вопрос прозвучал излишне буквально.

— Мужской, — ответил промышленник. — Стреляю зверей.

Лейтенант Риттер улыбнулся. Высокие, до колен, сапоги, толстые штаны, толстый свитер (такие вяжут на Фарерах), анорак с капюшоном — одевала лейтенанта явно не организация по туризму. И вел он себя соответственно. Трупы приказал закопать в снег, снаряжение забрать, иглу разрушить. И внимательно прочесать местность. Если кто‑то встретится — убить. А этого человека я заберу с собой, указал лейтенант на Мата Шерфига. Мы отправимся с ним на остров Сабин.

9

Переснимая рукопись, я не забывал прислушиваться.

Впрочем, ничего подозрительного. Цикады, пронзительный писк летучих мышей, ночные шорохи. Лейтенанта Риттера и промышленника Мата Шерфига, пробирающихся к острову Сабин, окружал совсем другой мир. Там воздух был прокален морозом. В ледяном обжигающем дыхании трудно было почувствовать дыхание приближающейся весны. Пройдет немного времени, снег сядет, запищат крошечные кайры, вскрывшиеся воды пролива приобретут сине–стальной цвет и пронзительно отразят в себе низкое белесое гренландское небо, но пока все это никак не чувствовалось. Снег и льды — неподходящий материал для таких размышлений. Сидя на нарте, Мат Шерфиг ни разу не посмотрел на бегущего рядом немца. Он знал, что рано или поздно они сделают привал, ведь невозможно добраться до острова Сабин, не сделав ни одной передышки. Он надеялся, что сможет воспользоваться передышкой. Потому и копил силы.

Собаки дико оглядывались.

Невидимый ветер ворвался с моря в узкий пролив.

Взметнулась снежная пыль, густо осыпала черные скалы, собак, людей, и сразу все понеслось вверх — все выше, выше, выше. Стремительными реками, вьющимися, широкими, презрев все законы физики — снег несло все вверх и верх по отвесным скалам. И все вокруг приобрело бледно–серый линялый оттенок.

10

Лейтенанта Риттера погубила самоуверенность.

Его нисколько не трогала смерть эскимосов и Рика Финна. В конце концов, нервный датский поэт первым схватился за оружие, а лейтенант Риттер заботился о своих горных стрелках, он давал присягу Третьему рейху. Упусти он датчан или эскимосов, они могли добраться до Ангмагсалика и вызвать британскую авиацию. Лейтенант Риттер не мог этого позволить: германская армия, разбросанная по всему континенту, нуждалась в погоде, а погоду с севера давала метеостанция, поставленная на острове Сабин.

Мат Шерфиг тоже не вызывал у лейтенанта особого любопытства.

Ну да, вечерние допросы–беседы. Это, конечно, разнообразит жизнь, но датчанин оказался неразговорчивым. Лейтенант даже вражды к нему не испытывал. Как, собственно, и к Дании. Ясно и дураку: такая маленькая страна не может существовать самостоятельно. В истории ей просто везло. Не потерпи Карл XII сокрушительного поражения, Дания и сейчас оставалась бы провинцией Швеции. Не вмешайся в XIX веке в дело Россия, вся Ютландия оставалась бы под пруссаками. Лейтенант Риттер твердо знал: весь этот северный край должен принадлежать Германии.

Это было точное знание. Оно не требовало доказательств.

Упоенный легкой победой, лейтенант Риттер устроил привал.

Воспользовавшись удобным моментом, Мат Шерфиг отнял У него оружие.

Сперва он хотел расстрелять лейтенанта Риттера, чего тот, безусловно, заслуживал. Это развязало бы руки Шерфигу. И тайна германской метеостанции перестала бы быть тайной. Но датчанин вовремя перехватил взгляд лейтенанта — самоуверенный, Даже наглый, и этот взгляд его отрезвил. Он, Мат Шерфиг, не Уберег своих эскимосов, не уберег гордость Дании поэта Рика Финна, было бы непростительно отправить лейтенанта Риттера на тот свет просто так. Он решил доставить германского офицера в Ангмагсалик, там лейтенант, несомненно, потеряет чувство внутренней правоты.

11

Они пересекали круглое береговое озеро, промерзшее до самого дна.

На отшлифованный ветром лед, тусклый и гладкий, как на потертое зеркало, медленно падали вычурные крупные снежинки. Нежные кристаллические лучи сцеплялись, как шестеренки, лед на глазах покрывался хрупкими фантастическими фигурами, их сметал злобный ветер, прорывающийся с промерзлого плато. Далеко на западе равнодушно стыли мертвые ледяные склоны внутренней Гренландии — обитель мрачных духов, возглавляемых Торнарсуком. Туда стекаются души умерших людей. Там сейчас стенали души эскимосов и хмурилась душа знаменитого поэта. Ледяные склоны кое–где отливали голубизной утиного яйца. А над заснеженным проливом стояли высокие белые айсберги, терпеливо ожидая часа, когда вода откроется и они двинутся в привычный путь к мысу Фарвел.

Я не знал, видел ли старик заполярные пейзажи.

Я не знал, умел ли он обращаться с оружием. Конечно, в его сейфе лежал старый “вальтер”, но это ни о чем не говорило.

12

Страх.

Перелистывая страницы рукописи, я вслушивался в ночь.

Беллингер спал. Совсем недалеко от меня. В его спальне горел свет, но он спал. Ночь была тиха. Луну закрывали облачка. Роман Беллингера был густо пропитан страхом. Страх витал в белесом морозном воздухе. Страх свирепо дышал в затылок лейтенанту Риттеру. Тот же страх заставлял Мата Шерфига торопить усталых собак. Промышленник знал — приближается ночь, значит, страхи еще сгустятся. Он не мог делить спальный мешок с врагом. Гуманнее было пристрелить лейтенанта. И все же он решил доставить немца в Ангмагсалик.

Ветер, дувший с полюса, сделал свое дело: снег плотно сбило, все гребни срезало, неровности занесло. Усталые собаки дико оглядывались на людей. На фоне неожиданных бледно–розовых облаков вдруг возникла, высветилась золотистая вершина, оконтуренная невидимым солнцем. Снизу, на побережье, подошву горы обнимал белый туман, нанесенный с моря, — там чернели промоины. Совсем как возле Ангмагсалика, невольно отметил Шерфиг: туман, а сверху невидимое солнце. Сколько раз он, Мат Шерфиг, подъезжал к Ангмагсалику, столько раз там висел туман, сквозь который смутно проступали тени каменных построек. Иногда в тумане плакала и выла эскимоска. Может, у нее утонул на рыбалке муж и она боялась, что смертельную полынью скоро затянет льдом. Тогда душа утонувшего не сможет отправиться на запад. Своим горестным воем эскимоска отгоняла от полыньи злобного Торнарсука.

Страх.

13

Впоследствии доктор Хэссоп не раз возвращался к этим страницам.

Наверное, он считал, что где‑то здесь в душе промышленника Мата Шерфига начался перелом, заставивший его изменить планы.

Не знаю. Я не одобрял действия промышленника.

Проблему безопасности, правда, он решил изящно. Когда немец указал вдаль: “Нунаксоа! Медведь!” — он сразу понял, что медведь послан ему судьбой. Сбросив лейтенанта с нарт, он устремился в погоню. И я понял Шерфига, как, впрочем, ощутил и чувства лейтенанта Риттера. Он один на леднике. Упряжка удаляется. Что случилось? Он брошен? Датчанин бросил его замерзать? Лейтенант Риттер был свободен, но эта свобода не обрадовала его. Нет оружия, нет еды, нет собак. Он не может добраться ни до Ангмагсалика, ни до острова Сабин. А горные стрелки хватятся его не раньше чем через сутки.

Страх.

Беллингер не скупился на убеждающие детали.

Он и меня заставил задохнуться от отвращения. Ведь, вернувшись, датчанин почти насильно накормил лейтенанта горячей печенью убитого медведя. Кровь текла по небритому подбородку Риттера, но он глотал омерзительные куски. Он не хотел, чтобы пули собственного автомата расколотили его череп на части.

14

По дну затененной долины растекался белесоватый мороз. Тысячи иголочек, как шампанское, кололи ноздри.

“Я ничего не вижу”, — прохрипел лейтенант Риттер.

“А тебе и не надо ничего видеть, — прохрипел в ответ датчанин. — Я твой поводырь. Положись на меня. Скоро с твоих ладоней клочьями слезет кожа — наверное, знаешь, что печень белого медведя перенасыщена витаминами. Ты убил Рика Финна и убил моих эскимосов — это навсегда. А твоя слепота — лишь на время”.

Ледяные кристаллики медленно падали с низкого неба, скапливались на плечах, в каждом сгибе одежды. Призрачный стеклянный блеск утомлял глаза, воздух сиял, как радуга. Не меньше, чем этот блеск, Мата Шерфига мучила ненависть. Она усилилась, когда он прочел отобранное у Риттера письмо. Это было личное письмо. Лейтенант Риттер адресовал его жене в Берлин — в серый город, в котором Мат Шерфиг никогда не был, но в котором очень неплохие годы провел в свое время поэт Рик Финн.

“Герхильд, — писал Риттер жене. — Север мне по душе. Это мой край. А мои друзья — бывалые люди. Некоторые из них тренировались на скалах и льдах Шпицбергена еще до войны. Так что, когда ты получишь письмо, знай: я не один в этом суровом краю, меня окружают крепкие верные люди. Мы питаемся кашей и бобами, черным хлебом и пеммиканом — у нас достаточно сил. Ты знаешь, я всегда хотел быть сильным, прямым, и чтобы кулаки у меня были тяжелые, и чтобы я мог объясняться на двух–трех языках. Так вот, Герхильд, я теперь силен и прям, и кулаки у меня тяжелые, и я свободно изъясняюсь с любой миссис Хансен. Почему‑то в Дании, — писал лейтенант, — большинство миссис — Хансены. И все они любят свечи, здесь много

свечей. Есть круглые, есть витые, есть плоские, как блюдца, есть здоровенные, как поленья, — какие угодно, Герхильд! Как только закончится война…”

Лейтенант Риттер не знал, что для него война уже закончилась.

Этого, правда, не знал и Мат Шерфиг, прислушивающийся к немцу, который стонал от мучающего его жара. От него несло потом и слабостью. Надо было застрелить его, думал Мат Шерфиг. Яркая звезда — Тиги–су, Большой гвоздь, Полярная, пылала над ледником. Мат Шерфиг понимал условность сравнений, но звезда Тиги–су действительно, как гвоздь, намертво пришпилила к белому леднику и собак, и лейтенанта Риттера, и его самого.

15

Я насторожился.

Легкий шорох и скрип… Так скользит подошва по бетону…

Тяжелая папка аккуратно легла в сейф на положенное ей место, массивная дверца бесшумно захлопнулась. Выключив потайной фонарь, я осторожно глянул в окно.

Смутная тьма дубов…

И снова подозрительный шорох…

Скользнув в открытое окно, я мягко приземлился в цветочной клумбе и нырнул в тень дубов. “Магнум”, как всегда, находился под мышкой. Подозрительные шорохи то усиливались, то гасли. Удобная ночь для любой противозаконной акции.

Я усмехнулся: и для законной.

Час, может, полтора я исследовал сад.

Ни души. Металлическая лесенка Бауэра лежала там, где я оставил ее. Душно несло запахом роз. Как это ни странно, даже исследуя сад, я думал о рукописи. Перед тем как сунуть ее в сейф, я глянул на последние страницы. Несомненно, Беллингер был мастером сюжета. Лейтенант Риттер не отобрал автомат у Шерфига, но почему‑то они изменили курс и двигались теперь к острову Сабин. Неужели датчанин пошел с немцем добровольно? Что случилось на полдороге к Ангмагсалику? Ледяная тоска гренландских пространств покалывала мне нервы. Слишком большой заряд злобы и ненависти был впрессован в рукопись, чтобы сразу отойти от нее.

Снова шорох. Удаляющийся, невнятный.

Просидев в траве полчаса, я поднялся наверх. Следовало часок поспать, силы могли мне понадобиться. Следы, если они есть, я отыщу утром, а рукопись…

Ну, рукопись никуда не денется. В этом я был убежден.

16

Я проспал не более часа, но полностью восстановил силы.

Зато Беллингер и не думал подниматься. Так и не дождавшись его, я отправился в обход стены. Розовые утренние облака высокими башнями стояли в небе, тянул легкий ветерок — природа тонула в умиротворенности. Я внимательно присматривался к каждому кусту, исследовал все подозрительные участки, но никаких следов не нашел. Зато, обескураженный, услышал знакомый свист. Поднявшись по лесенке, я недовольно глянул на дорогу.

— Сколько бутылок побили, — укорил меня Иктос. Наверное, он имел в виду стеклянные осколки, вмороженные в бетон. Хитрые глаза его бегали. — Твой хозяин не дурак выпить, да?

— Он к выпивке не притрагивается.

— А откуда столько бутылок? — резонно возразил бывший грек. — Никогда не Встречал людей, не притрагивающихся к выпивке.

— Тебе не везло.

— Не злись. — Иктос похлопал по оттопыренному карману. — Спускайся на травку. — Он явно помнил мою угрозу. — Утро только–только началось, а ты злишься. Плохой у тебя характер.

Наверное, он мог говорить долго, но его прервали.

Из‑за поворота, мягко урча, выкатился открытый “форд”.

За рулем сидел удивительный человек: белый костюм, белые перчатки, белая шляпа, такое же белое, да нет, конечно, просто бледное лицо — это в самый‑то разгар лета! Зато узенькие его усики казались черными до неприличия.

— Кажется, я заблудился. — Человек в белом с любопытством взглянул на Иктоса, потом на меня. — Там дальше есть дорога?

— Только для вездехода.

У Иктоса от удивления отвалилась челюсть.

Этим он сразу снял мои сомнения. А человек в белом сунул руку в перчатке под приборный щиток и извлек на свет божий дорожную карту, отпечатанную на пластике.

— Вилла “Куб”. Вы знаете, где это?

Я недовольно кивнул в сторону пораженного Иктоса:

— Спросите у него.

Теперь я видел, что они точно не знают друг друга.

— Вилла “Куб”? — Бывший грек наконец совладал с собой. — Это рядом. Вы проскочили мимо.

— Похоже, места тут не густо заселены.

— Да уж…

— А дальше? Совсем, наверное, пустоши?

— Там лес. И болота. — Иктос теперь сгорал от любопытства. — Там дальше даже вездеход не везде пройдет.

Человек в белом ухмыльнулся:

— Хочешь заработать бумажку?

Он смотрел на меня, и я хмуро откликнулся:

— Смотря какую…

— Разумеется, не самую мелкую.

Иктос завистливо кашлянул, показывая, что он тоже не прочь заработать не самую мелкую бумажку, но человек в белом и бровью не повел:

— По запаху слышно, что у тебя неплохой цветник. Розы?

Он внимательно смотрел на меня. Он был такой чистенький, такой беленький, что лучше бы ему не закатывать глаза — вылитый покойник.

— Что есть, то есть, — проворчал я.

— Нарежешь бутонов? Хочу удивить Раннера.

— Разве он приехал? — спросил я.

— Разве он уезжал? — удивился человек в белом.

— Разве он собирался приехать? — подвел итог Иктос. Ему явно не хотелось, чтобы на неожиданном госте заработал только я. — Мистер Раннер всегда сообщает о приезде заранее. И о гостях. — Он подозрительно почесал голову. — О гостях я ничего не слышал.

— Ты с виллы “Куб”? — Человек в белом цепко осмотрел Иктоса. — Судьба справедлива.

— Почему это?

— Ты же говоришь, что хозяина нет. Значит, розы мне не нужны. Могу сэкономить на бумажке.

— А чего экономить? — возразил грек, победоносно поглядывая на меня. — Едем в “Куб”. Я нарежу бутонов за полцены. Вы же к мистеру Раннеру ехали.

— Тогда прыгай в машину, — приказал человек в белом. И добавил, подмигнув: — Сосед у тебя какой‑то необщительный.

Не знаю, что ответил Иктос. С веранды донесся голос Беллингера:

— Айрон!

— Иду, — откликнулся я.

Появление человека в белом мне не понравилось.

— Айрон!

Я уложил лесенку под стеной и, не торопясь, поднялся на веранду.

— Не больно ты тороплив. — Старик сердился. — И что это за имя такое — Айрон? Где такое нашли? — Он не удержался и процитировал: — “Зовите меня Израил”. Кто тебя окрестил Айроном?

— Родители.

Старик удрученно уставился в кофейную чашку.

Что он видел на ее дне, в мутных, расплывшихся разводах? Тень незнакомого мне человека? Или очертания неизвестных домов?

Не знаю.

Я не мог выбросить из головы рукопись.

Что заставило промышленника Мата Шерфига изменить путь? Ведь немец убил его эскимосов и гордость Дании поэта Рика Финна. Что ожидало промышленника на тайной метеостанции? Я даже покачал головой, и старик заметил это.

— Айрон, — сказал он. — Сегодня нам понадобится обед. Не надо никаких ухищрений. Что‑нибудь такое, ну, не совсем примитивное. Ты ведь справишься?

Я кивнул.

— Во сколько мы ждем мистера Ламби?

Беллингер насторожился:

— Зачем тебе это знать?

— Чтобы все приготовить вовремя.

— Займись обедом прямо сейчас, и ты успеешь.

— Но мистеру Ламби надо будет открыть ворота.

— Он просигналит, и ты услышишь. — Старик темнил, и я не мог понять — почему.

— Запомни, — заметил он не без торжественности, — я не люблю, когда нарушают гармонию.

Я кивнул.

Долгое одиночество не прошло для старика бесследно.

— Айрон Пайпс, — выпрямился он в кресле. — Когда‑то я писал книги. Тебе это, наверное, не совсем понятно, но написание книги — это всегда тайна. Не важно, чему посвящена книга, если она настоящая, она всегда связана с тайной. И еще с будущим. Если ты даже написал о короле Артуре, ты все равно коснулся будущего. Когда я начинал очередную книгу, Айрон, я думал о совершенно невозможных вещах. Иногда я хотел возродить прошлое, но всегда получалось так, что я пишу о будущем. Это мне и Сароян говорил. А ведь когда я писал свои книги, Айрон, я просто вспоминал о том, что уже произошло… Я же не мог знать про то, что случится в будущем… Когда‑нибудь… Например, сейчас…

— И про меня не могли знать?

Моя тупость его поразила:

— Ты считаешь себя некоторой величиной?

Я пожал плечами.

Он задумчиво оглядел меня.

— Когда я писал “Генерала”, Айрон, я ничего не знал о том, что произойдет в следующей главе. Мне кто‑то нашептывал слова, а я записывал. Я даже не сильно задумывался. Просто ставил перед собой пишущую машинку и отстукивал столько страниц в день, сколько мне было нашептано. Кем? Откуда я знаю? Нет, нет, не Сароян, — замахал он руками, ужасаясь моей нелепой догадке. — Молчи! Ты, наверное, знал каких‑то Сароянов, но мой был не из них. Просто я умел подслушивать вечность. Это не у всех получается.

Он закончил с тоской:

— Вот у тебя, Айрон, получается?

Я пожал плечами. Я никогда еще не видел его столь говорливым. Может, так на него действует ожидание встречи с мистером Ламби?

И вздрогнул.

За глухими воротами виллы “Герб города Сол” раздался чей‑то уверенный голос.

— Я не слышал машину, — сказал я, глядя на Беллингера. — Это мистер Ламби?

— Наверняка он. — Старик прищурился. — Он никогда не приезжает на машине. Он всегда поступает, как поступил ты. Приезжает поездом, а потом идет пешком. Приятно подышать чистым воздухом.

Литературный агент, разъезжающий на поездах, — это меня удивило.

А еще больше удивил сам агент. Он оказался относительно молодым человеком, но голову покрывала седая шевелюра. Не было при нем ни сумки, ни портфеля. Зеленоватые глаза, уверенная улыбка, плечи спортсмена. Такие люди внушают доверие, хотя я предпочел бы, чтобы литературный агент Беллингера приезжал на автомобиле, а не появлялся столь неожиданно.

— Спасибо, Айрон, — произнес он, когда я открыл ворота.

— Вы меня знаете?

— Плохим бы я был агентом, не знай таких пустяков.

Он доверительно улыбнулся:

— Знать все о жизни мистера Беллингера — моя работа. Я привык делать свою работу хорошо. Кроме того, старик заслуживает внимания, правда?

— Айрон, — сухо сказал Беллингер, когда мы поднялись на веранду. — Займись обедом.

Наверное, это означало: убирайся к чертям.

Я и убрался — на кухню.

Мне незачем было присутствовать при беседе, я и так слышал каждое слово. Об этом позаботились люди Берримена, нашпиговавшие датчиками всю виллу.

“Эта книга будет как взрыв. — Голос мистера Ламби был полон уверенности и довольства. — Ее ждали долго. Обстановка в мире изменилась коренным образом. Надеюсь, вы сами убедились, что уже пора?”

“А если еще подождать?”

“Чего?”

Они, несомненно, говорили о романе.

“Вы слишком строги к себе. Это строгость мастера, я понимаю, но время пришло. Надеюсь, комментарий тоже готов?”

Беллингер игнорировал вопрос. Он сам спросил:

“А переезд?”

“О, с этим все в порядке, — уверенно ответил агент. — Вам понравится местечко. Уютное, тихое. Вы о таком мечтали. Есть горы, есть озеро. И ни одного соседа на сотню миль вокруг. — Мистер Ламби понизил голос: — Кто этот человек?”

Он, несомненно, спрашивал обо мне, потому что Беллингер ответил:

“Садовник”.

“Кто его рекомендовал?”

“Доктор Хэссоп”.

“Надежная рекомендация, — подтвердил агент. — И все же садовника должен был нанять я”.

“Думаю, это уже не имеет значения”.

“Пожалуй, что так”, — согласился литературный агент.

Они замолчали. Потом Беллингер сказал:

“Ламби, поднимитесь наверх. Рукопись в сейфе. Шифр вы знаете. Но комментарий я предоставлю позже”.

Оказывается, существовал еще и комментарий к роману.

— Айрон!

Сполоснув руки, я вышел на веранду.

— Айрон, у нас есть лед?

Я кивнул.

— Наколи. И побольше. И принеси сюда.

Я отправился на кухню и открыл морозильник.

И в этот момент наверху в кабинете страшно ухнуло, дом задрожал.

На мгновение я забыл о том, что я придурковатый, не очень ловкий, сильно прихрамывающий садовник, и бросился вверх по лестнице. Расщепленная дверь валялась на голу, в кабинете сладко пахло взрывчаткой. Кисло несло дымом. Везде валялись книги и ворохи бумаг. Стальную дверцу сейфа отбросило под окно. Там же ничком лежал мистер Ламби. Не человек, а кровавое месиво.

Взрывчатку в сейф могли заложить только под утро, понял я. Только в те часы, когда я рыскал по саду. Меня провели. Я искал неизвестных в саду, а они находились в доме. Может, даже воспользовались распахнутым мною окном. Вошли, забрали рукопись и начинили сейф взрывчаткой.

Порывшись в бумагах, застилавших пол кабинета, я убедился, что страниц из знакомой рукописи тут не было. Я перерыл буквально все бумаги, разбросанные по кабинету, — к рукописи Беллингера они не имели никакого отношения. Были тут черновики к “Генералу”, документы, старые письма. Нашлись клочья опаленных купюр, но никаких следов толстой папки. Правда, нашелся “вальтер”. Убедившись, что он не поврежден, я сунул его в карман.

Это не было провалом, но меня провели. Ведь смерть мистера Ламби надо будет как‑то объяснить, покачал я головой. Значит, вокруг старика возникнет шумиха. “Джек, — произнес я совсем негромко (каждое мое слово фиксировалось лесными постами), — нужна помощь. Мистер Ламби убит, сейф взорван, рукопись пропала. Не стоит вовлекать в это дело полицию”.

Я знал, что минут через десять люди Берримена появятся в “Гербе города Сол”, и медленно, стараясь прихрамывать, спустился на веранду.

Невероятно, но старик даже не поднялся, он так и сидел, развалясь, в кресле. Казалось, прогремевший в его кабинете взрыв не имеет к нему никакого отношения. Все же он спросил:

— Что это было?

— Взрывчатка.

— А мистер Ламби?

— Боюсь, мистер Ламби мертв.

— Не надо бояться, все мы смертны. — Старик посмотрел на меня с любопытством. — Он действительно мертв?

— Мертвее не бывают, — подтвердил я. — Вы подниметесь в кабинет?

— Зачем?

— Ну, — неуверенно пожал я плечами, — может, там что‑нибудь пропало. — (Биллингер посмотрел на меня, как на дурака). — А полицию я уже вызвал.

— Полицию?

— Но мистер Ламби… — напомнил я.

— Ах да, мистер Ламби…

Беллингер устало откинулся в кресле, но я мог поклясться, что он не сильно расстроен.

17

Игру с “полицией” затягивать никто не хотел.

Труп мистера Ламби, упакованный в пластиковый мешок, перенесли в машину. Люди Берримена, переодетые в форму, обшарили кабинет, густо прошлись по саду. “Рукописи в сейфе не было, — шепнул Джек, когда мы спускались по лестнице. — Наверное, ее забрали до взрыва. Наверное, думали, что сейф откроет старик. Зачем им ты или мистер Ламби?”

— Мистер Беллингер, — сухо сказал он, когда мы оказались на веранде. — Я задам вам несколько вопросов.

— Задавайте. — Голос старика был полон враждебности. — Но я бы не хотел, чтобы вы тут задерживались.

— Что вы хранили в сейфе? Беллингер выпятил сухие губы:

— Кое–какие бумаги, наличность, договора. Все, что просто так не бросишь на стол.

— А взрывчатку?

— Я похож на сумасшедшего?

— Это не ответ.

— У меня не было взрывчатки. Она мне ни к чему. — Беллингер облизнул сухие губы. — Но в сейфе лежал пистолет. Немецкий “вальтер”. Могу показать разрешение. Если оно уцелело.

— Мы проверим. — Джек держался очень вежливо. — Это все?

— А что еще можно держать в сейфе?

— Это не ответ.

— Да. Это все.

Мы с Джеком незаметно переглянулись.

А рукопись?

Почему старик не вспомнил о рукописи? Почему смерть мистера Ламби, его литературного агента, человека, которому он, несомненно, доверял, так мало его тронула?

— В вашем кабинете прогремел взрыв, мистер Беллингер.

— Я слышал.

— Как вы это объясняете?

— Никак. А вы? — Он явно заинтересовался точкой зрения Берримена.

Джек хмыкнул:

— У вас есть враги? Я имею в виду серьезных врагов. Не выдуманных, а таких, что способны на крайности?

— Я прожил долгую жизнь…

Ответ прозвучал философски. Но нам с Джеком он не понравился.

— Большинство людей, мистер Беллингер, умудряются прожить жизнь без того, чтобы у них взрывались сейфы.

— У них, наверное, и сейфов‑то нет, а я отношусь к меньшинству, — ухмыльнулся старик. — И всегда относился к меньшинству. И здесь я для того, чтобы журналисты и полицейские не попадались мне на глаза. Терпеть не могу гостей.

— А мистер Ламби?

— Он не гость. Он на меня работает.

— Работал, — напомнил Джек.

— Значит, работал.

— Вы хорошо его знали, мистер Беллингер?

Беллингер задумался.

В его глазах явно промелькнула тень озабоченности, но вслух он сказал:

— Мистеру Ламби просто не повезло.

— Что вы имеете в виду?

Беллингер неопределенно пожал плечами. Он, наверное, пришел к какому‑то своему выводу, и этот вывод его успокоил. Ну да, у него украли рукопись, разрушили кабинет, убили литературного агента, а выглядел он успокоенным. Я взглянул на Джека и он понял меня:

— Оставить вам охрану, мистер Беллингер?

— Зачем? Чтобы неизвестные мне люди слонялись по саду и нарушали гармонию?

— Гармонию? — не понял Берримен. — Опасно оставаться одному в таком глухом местечке.

— У меня есть садовник. — Беллингер внимательно взглянул на меня. — Не в меру прыткий, но он мне нравится. Думаю, ничего особенного нам не грозит.

— Ничего особенного?

— Вот именно.

Прихрамывая, волоча левую ногу, я спустился с веранды и проводил “полицейских”.

У ворот, когда я возился с запорами, Берримен шепнул: “Будь настороже, Эл, они точно вернутся. Рукопись они получили, но им обязательно надо проверить, уничтожили они старика или нет. Они захотят убедиться, что Беллингер мертв. Скорее всего они нагрянут в самое ближайшее время. Если рукопись существует в одном экземпляре, им приятно будет убедиться, что старик исчез. Они ведь считали, что сейф будет открывать именно он. Возможно, они пропустили появление литературного агента. Если они увидят, что старик жив, тебе придется туго, Эл. Чтобы прийти на твой сигнал о помощи, нам понадобится примерно десять минут. Поэтому будь осторожен. Что бы ни происходило, ты обязан продержаться десять минут. Даже если против тебя бросят армейские вертолеты, ты обязан продержаться”.

Берримен ухмыльнулся. Его инструкции касались не только таких общих тем.

“Шеф просил напомнить, что ему нужен живой свидетель. Живой, понимаешь? Если даже на тебя бросят целый батальон алхимиков, или кто там у нас они? — одного ты обязан взять живым”.

18

— Вы умеете стрелять?

Старик неопределенно хмыкнул.

— Ваш “вальтер” уцелел. Я не отдал его полицейским. — Я выложил на стол обшарпанный пистолет. — Я нашел его на полу в кабинете. Не думаю, что вам придется стрелять, но лучше пусть он будет у вас под рукой. Завтра сюда понаедут следователи, но впереди ночь. Если придется стрелять, палите куда угодно, только не в меня.

— Ты, выходит, умеешь стрелять, Айрон?

— Я служил в армии.

Беллингер хмыкнул.

Поведение старика ставило меня в тупик.

Он не поднялся в изуродованный взрывом кабинет, не проводил к машине тело своего литературного агента, продолжал, как всегда, полулежать в низком кресле и рассеянно следить за порханием пестрых бабочек, откуда‑то вдруг налетевших в сад. Они летали везде, трепеща нежными крылышками, садились на белые цветы нежных лун, раскачивались на тонких веточках леди Эверли. Солнце лениво играло в колеблющейся листве, и на лице Беллингера то появлялась, то исчезала странная, как бы его самого удивляющая улыбка.

В воздухе, на мой взгляд, попахивало Гренландией, а старику было наплевать.

— Никак не думал, мистер Беллингер, что служба у вас окажется столь хлопотной.

— Для садовника ты выражаешься слишком красиво, Айрон.

Беллингер вдруг подмигнул мне.

Я не ошибся.

Он действительно подмигнул.

Так, как будто нас связывало что‑то, известное только нам двоим.

19

В тысячный раз обходя бетонную стену, я задумался: а как, собственно, попадают на виллу мои невидимые противники? Как перебираются через стену, оснащенную микродатчиками? У них есть подавляющая аппаратура? Они следят за моими передвижениями?

Я остановился. Кто‑то шел по центральной аллее.

Укрывшись за дубом, я изумленно сплюнул. По центральной аллее с важным, даже напыщенным видом шествовал Иктос. Правая рука бывшего грека покоилась в накладном кармане курточки. Может, он сменил фляжку на пистолет? Выждав несколько секунд и убедившись, что за бывшим греком никто не следует, я крикнул:

— Эй!

Он нисколько не испугался:

— У вас тут все в порядке?

Его наглость меня взорвала:

— Как ты сюда попал?

— Ну, ну, не кипятись, — сказал он, с любопытством осматриваясь. — Я видел машины. К вам приезжала полиция. Что‑нибудь случилось?

— Как ты сюда попал?

— Да ладно, не нервничай. — Он отхлебнул из фляжки. Все‑таки в его кармане оказалась фляжка. — Мы же соседи.

Я повторил вопрос, и он наконец понял, что я спрашиваю всерьез.

— Характер у тебя плохой, вот что тебе скажу. Вы там натыкали стекла на стене, я из‑за вас хороший мешок испортил. Хороший брезентовый мешок. Ты же сам оставил у стены лесенку.

— Я ее оставил с внутренней стороны, — возразил я. — Как ты взобрался на стену?

— Вот большое дело! — Иктос занервничал. — Да ухожу я, ухожу, сам видишь! Я хороший мешок испортил. Там битое стекло, просто так не переберешься. Ухожу, ухожу, чего ты разгорячился?

— Проваливай, — процедил я.

— Видишь, я уже ухожу. И кричать нечего.

Я вышел из‑за дуба и остановился на краю канавы.

Иктос действительно знал дорогу. Моя лесенка была прислонена к стене, а с другой стороны он, наверное, подставил свою. Я молча следил, как бывший грек, пыхтя, взбирается на стену. Наконец он сел там и свесил вниз ноги.

— Видишь, — сказал он чуть ли не с укором, — я к тебе по человечески, а ты кричишь.

— Еще раз повторишь этот фокус, пеняй на себя.

— Это и есть новый садовник мистера Беллингера?

Я не сделал ни одного движения.

Обычно в того, кто в подобной ситуации проявляет прыть, стреляют сразу.

Я не хотел, чтобы в меня стреляли. Я даже не шелохнулся, только скосил глаза в сторону говорящего. Тем более что он был не один. Крепкие спортивные ребята в коротких кожаных куртках с удобными накладными карманами. Случись неожиданное, стрелять можно, не вынимая оружия. Конечно, куртки будут испорчены, но это второе дело.

— Теперь‑то я могу хлебнуть? — смело спросил со стены Иктос.

Один из крепышей кивнул.

Иктос ухмыльнулся и сделал большой глоток.

— Зря ты все время грозишься, — укоризненно сказал он мне. — Я таких, как ты, знаю. Грозятся, грозятся, а дела не делают. А вот я, если что, — похвастался он, — бью сразу.

— Он тебе грозил? — удивился ближайший ко мне крепыш. — Почему?

— У него привычка такая, — ухмыльнулся Иктос. — Они тут с хозяином, как сычи. Сколько раз предлагал: хлебни из фляжки.

Так же осторожно я скосил глаза в другую сторону.

Человек, выступивший из‑за дуба, несомненно, был главным в явившейся на виллу троице. На нем была такая же, как на близнецах–крепышах, кожаная куртка, но рук в карманах он не держал. Значит, был уверен, что его подстрахуют.

— Ты действительно садовник?

— А ты кто? — тупо спросил я.

— Не груби, — предупредил он. — Я ведь обращаюсь к тебе вежливо. Вот скажи, например, — ткнул он пальцем в ближайший куст, — что это за розы?

— Галлики, — ответил я. — Диковатые, но все еще галлики.

— Верно. А те, белые?

— Луны.

— Опять верно. — Он с удовлетворением кивнул. — А те, что там у канавы?

— Чайные. Самые обыкновенные чайные. Почти шиповник.

— Почему ты так запустил сад?

— Просто не успел еще навести порядок.

— Ну–ну, — сказал он. — По–моему, ты тут больше гуляешь, чем трудишься. Ты знал глухонемого?

— Нет.

— Жаль. — Особой жалости в его голосе я не уловил, но он и не старался. — Неглупый был малый и умел помогать. Друзьям, самому себе, даже бывшему хозяину.

Бывшему… Значит, они считали старика мертвым…

Ну да, они видели машины. Они могли видеть и то, как в машину грузили труп. А вот появление мистера Ламби вполне могли пропустить. Он приехал на поезде и шел пешком через лес. Значит, они явились убедиться в том, что Беллингер мертв. Почему‑то для них это важно. В общем, я был готов действовать.

Иктоса я в расчет не брал. Он сидел на стене и болтал ногами. И близнецов–крепышей я не особенно опасался. Но вот человек в берете… Наверное, его‑то и надо брать живым, подумал я. И тут же понял, что этот вариант нереален. Человек в берете был опасен. Именно его следовало вывести из игры.

— Ты можешь проваливать, — заявил Иктосу человек в берете.

— А премия?

— Как договорились.

— Ладно. — Иктос неожиданно ловко скользнул за стену.

Я напряг мышцы. Я знал, что действовать мне придется одному и в полную силу. И знал, что еще рано подавать сигнал людям Берримена.

— Тебе повезло, — вполне доброжелательно произнес человек в берете. — Можешь лезть на стену за этим придурком и затаиться в лесу. От тебя нам ничего не надо. Часа через полтора можешь вернуться на виллу, тут уже никого не будет. Но часа через полтора, не раньше, — подчеркнул он. — А хочешь, уезжай совсем. Правда, что тебе делать в этих глухих местах?

— А вы?

Вопрос не понравился человеку в берете.

— Не бери на себя слишком много, — оглядел он меня.

Я кивнул, и неловко (пусть видят мою неловкость) полез по лесенке.

Ситуация была настолько ясной, что близнецы–крепыши расслабились; человек в берете тоже не проявлял настороженности. Звон шмелей, сонный стеклянный воздух, душные запахи — прекрасный летний вечер. “Тревога, — шепнул я. — Джек, тревога”. Никто не слышал моего шепота, кроме, надеюсь, Берримена. Уложится ли он в десять минут? Приподнявшись над стеной, на которой все еще валялся брезентовый мешок Иктоса, я увидел на дороге открытый армейский джип. Мордастый водитель равнодушно сидел за рулем, еще один крепыш, поразительно похожий на тех, что стояли на краю канавы, курил, навалясь на переднее крыло.

— Они пропустят меня? — трусливо спросил я человека в берете.

Он кивнул:

— Конечно.

Он стоял почти подо мной, это меня устраивало. Близнецы обязательно упустят несколько секунд, я это чувствовал. А уж я воспользуюсь этими секундами. Мне должно хватить их.

— Я что‑то должен сказать тем, на дороге?

— Будет лучше, если ты помолчишь, — усмехнулся один из крепышей–близнецов, но человек в берете отогнул лацкан курточки и что‑то негромко буркнул. Я оценил связь: куривший у джипа моментально выпрямился и без особой приветливости, но помахал мне рукой.

— Проваливай.

Я совсем было собрался перенести ногу через гребень стены, когда со стороны невидимой веранды (ее прикрывали хозяйственные пристройки) донесся звон бьющегося стекла. Что‑то там упало. Может, стакан.

— Там кто‑то есть?

Похоже, до этого момента они впрямь верили в то, что полиция увезла труп Беллингера.

— Где? — тупо переспросил я.

— Ладно, проваливай, — быстро сказал человек в берете и полез в карман.

Но я не позволил ему вытащить пистолет. Оттолкнувшись от лестницы, всем своим весом я обрушился на него. Я знал, в этой игре он больше не участвует. Ему не повезло. Он даже не охнул, только шея странно хрустнула. Сильным толчком меня отбросило в заросшую травой канаву. Краем глаза я успел увидеть, как полетели в воздух клочья кожи — близнецы открыли стрельбу, не вытаскивая оружия из карманов.

Но они опоздали.

Я уже достиг хозяйственных пристроек и нырнул за них.

Пуля с неприятным шлепком ударила в кирпичную стену над моей головой. Посыпалась оранжевая пыль, я крикнул:

— Мистер Беллингер, не стреляйте!

— Потрясен твоей прытью, Айрон Пайпс. Раньше ты вроде прихрамывал?

Я не ответил.

Нападающие вряд ли сунутся сюда, пока не поймут, сколько нас и чем мы вооружены. Но боюсь, речь шла о двух, ну, пусть о трех минутах. “Джек”, — шепнул я и не услышал знакомого отзыва. Машинально коснулся пальцами правого уха — его жгло. На пальцах осталась кровь. Пуля сорвала кожу с мочки, а вместе с нею вживленный датчик. Люди Джека теперь не слышали меня, не могли слышать. К счастью, сигнал тревоги я им уже послал.

— Когда в человека стреляют почти в упор, — сказал я Бел–лингеру, — его физические недостатки становятся как‑то менее заметными.

Старик усмехнулся:

— Там твои гости? Это они стреляют?

— Почему мои? — удивился я. — Уверен, что они пришли к вам. Мне они, кстати, предлагали уйти. Так и сказали, уходи, мол. Что тебе делать в таком глухом углу.

Теперь удивился он:

— Ты отказался?

С “вальтером” в сухой, украшенной старческими веснушками руке он выглядел еще более загадочно. В глазах мерцало старческое любопытство.

— Конечно, отказался.

— Но почему? — еще больше удивился он. — Чего хотят эти люди?

— Возможно, это ваши читатели, — ухмыльнулся я.

— Вот как ты заговорил, Айрон Пайпс. Стоит ли поднимать шум вокруг старика–писателя? — Он тоже ухмыльнулся. Что‑то там сошлось в его тайных размышлениях. Но что‑то и не сходилось. По крайней мере никаких резких решений он не принимал — седой крепкий одуванчик, еще не обдутый жестокими ветрами времени.

Решение принял я.

— Вставайте. Здесь оставаться нельзя.

Я ожидал споров, но старик не протестовал. Правда, он захотел, чтобы я потащил наверх и его любимое кресло, но я убедил его выразительным взглядом. Наверху, в кабинете, все еще попахивало взрывчаткой. Сдвинув два книжных шкафа, я закрыл проем вырванной взрывом двери. Часть книг упала на пол, но Беллингер не обратил на это внимания. Кабинет его ничем не удивил. Старик ни разу не согнулся, чтобы поднять какую‑нибудь бумажку.

Я указал ему в угол.

Туда же, перевернув письменный стол, я сдвинул кресла.

Отсюда через распахнутое окно мы могли видеть самую опасную часть сада.

— Я хочу кофе, — сварливо заметил Беллингер.

Я изумленно оглянулся:

— Кофе? Сейчас? Боюсь, вам придется ждать.

— Долго?

Я невольно рассмеялся:

— Говорят, у кошки девять жизней. Чтобы ее убить, надо применить все девять способов умерщвления. Но вы‑то куда торопитесь?

Беллингер нахмурился:

— Как долго все это протянется?

— Думаю, недолго.

— Это хорошо, — усмехнулся он. — Я не хочу долго ждать.

— Главное, не вставайте с кресла, — заметил я рассудительно. — Если один из ваших читателей устроится вон на том дубу, здесь не останется непростреливаемого пространства.

Кофе! Старик не уставал меня изумлять.

Иногда мне казалось, что я ему просто мешаю, что я вторгся в сценарий, в котором все давно расписано и в котором для меня нет роли, а иногда…

— Может, они ушли?

Я промолчал.

Отвечать не было смысла.

К тому же, в отличие от него я не хотел, чтобы нападавшие ушли.

Напротив, я ждал активных действий, потому что одного из нападавших нужно было взять живым.

20

Прошло семь минут.

Напряженная тишина установилась в саду, даже цикады смолкли. Возможно, их напугали выстрелы.

— Ну? — сердито спросил Беллингер. — Теперь они точно ушли. Почему бы нам не спуститься вниз?

— Не стоит торопиться.

— Здесь скверно пахнет. Это дым. Мне здесь не нравится. Я не хочу дышать таким воздухом.

— Уж лучше таким, чем вообще не дышать.

Кажется, до него что‑то дошло, но молчать он и не думал:

— Айрон Пайпс, почему у тебя такое дурацкое имя?

— Не знаю.

— Ты слишком прыток для человека, который носит такое имя. Ты непонятен мне. Я бы сказал, что ты темен, Айрон Пайпс.

— Не все ли равно, каков я?

Он помолчал. Потом спросил:

— Кто эти люди?

— Не знаю. Но доверять им нельзя. Иначе можно угодить в тот пресловутый ряд.

Я спохватился.

Я как бы спохватился, но старик проглотил наживку:

— Ряд? — Он, кажется, что‑то понял. — Какой ряд? О чем ты, Айрон Пайпс?

— Ну как. Вы ведь из знаменитостей. Говорят, вы входите в десятку самых знаменитых людей мира.

— Да ну! — саркастически хмыкнул Беллингер. — Ну и что?

— Я как‑то читал в газетах…

— Что ты там мямлишь? — нетерпеливо потребовал Беллингер.

— Ну, я как‑то читал в газетах про этих про всех… Ну, про знаменитых… Про какого‑то Хана, физик такой. И про Курлена. И про Сола Бертье. И еще там писали про журналистку, которую убили. Я еще удивился, что как знаменитость, так рядом обязательно стрельба. Вот и у вас такое.

— Где ты такое читал? В какой газете?

— Не помню.

— Действительно интересный ряд. — Беллингер смотрел на меня непонимающе. Но я его наконец заинтересовал. — Для простого садовника ты недурно начитан, Айрон Пайпс.

— Я не совсем обычный садовник.

— Теперь я это вижу.

Он помолчал. Потом заявил, впадая в привычные воспоминания:

— Сола Бертье я знал. Даже слишком хорошо. Некоторые пишут о нашей дружбе. Это преувеличение. Дружбы не было. Дружить с Солом мог только ядовитый паук. Зато Сол много пил. Настоящая скотина, говоря между нами. Его мировоззрение всегда было густо окроплено алкоголем. Не удивился бы, узнав, что с борта яхты его сбросил очередной сожитель.

— Сожитель?

— Можно найти и другие определения, — покосился на меня Беллингер. — У Сола Бертье было много слабостей.

— Для одного человека что‑то уж правда много.

— Но у него и талантов было не меньше. Но порядочная скотина! — Он будто мысленно сравнил с кем‑то этого Сола Бертье. — Правда, о Бертье пишут много неверного. Я‑то его хорошо знал. И Памелу я тоже хорошо знал. Зря она ввязалась во все это. Незачем было ввязываться. Там за милю пахло паленым.

— Вы из той же породы?

Старик усмехнулся и поднял на меня усталые глаза:

— Хочешь утвердить названный ряд?

Не отрываясь от окон, я кивнул:

— Надеюсь, мои слова вас не обидели?

— Нисколько, Айрон Пайпс. Как ни крути, люди, упомянутые тобой, если уж не достойные, то, во всяком случае, интересные.

— А знаете, как они кончили?

Он коротко ответил:

— Знаю.

— Тогда не вставайте с кресла.

Внимательно вглядываясь в темную листву дубов, окружающих дом, я спросил:

— Чем вы так насолили нашим гостям?

— Представления не имею. Я даже оглянулся.

Старик сидел в своей обычной позе: обхватив руками острое колено.

В его взгляде читались удовлетворение и самодовольство. Но спросить о чем‑либо я не успел: у ворот виллы ударила автоматная очередь.

21

— Точно у ворот… — сказал я, прислушавшись. — А вот это под южной стеной… А вот это они гранатой сорвали ворота… Вам здорово придется потратиться на ремонт…

И крикнул:

— Сидеть!

Винтовочная пуля раскрошила стену прямо над головой приподнявшегося Беллингера. Пыль светлым облачком, как размазанный нимб, повисла над седыми волосами. Я не потерял ни секунды. Это был мой первый выстрел. Я стрелял на звук, на неясное движение в листве, но мы сразу услышали вскрик, а затем треск и глухой удар упавшего на землю тела.

— Ублюдки, — проворчал Беллингер.

— Кого вы имеете в виду?

— Тебя тоже, Айрон Пайпс.

Снизу крикнули:

— Эл!

Я прислушался.

Беллингер мог быть доволен: он наконец узнал мое настоящее имя. Он прямо расцвел от этого. Он получил точное подтверждение того, что я в самом деле ублюдок. А снизу орал разъяренный Берримен:

— Эл, прекрати стрелять!

— Нам можно спуститься? — крикнул я.

— Спускайся! И отдай старика Лотимеру.

Беллингер со странной усмешкой взглянул на меня:

— Этот Лотимер, он тоже садовник?

— Нет, — буркнул я. — Это полицейские вернулись.

Беллингер молча выложил на стол “вальтер”, и мы сошли на веранду. Я прикрывал старика, положив руку на “магнум”, но нужды в том не было. Тощий Лотимер, привычно откозыряв (он пришел в Консультацию из армии), увел старика в машину.

— Поезжай! — крикнул ему Джек и раздраженно обернулся: — Эл, в саду одни трупы.

— Половина из них — твои, — хмыкнул я. — А под дубом?

— Там тоже труп.

Я усмехнулся. Стрелять на звук меня учил Джек. Все же мы подошли к убитому.

— Влей ему в пасть, Джек.

Берримен поболтал в руке фляжку и возмутился:

— Это же греческий коньяк, Эл! Он много стоит.

— Достало меня все греческое.

Джек выругался и стволом пистолета без церемоний разжал зубы сбитого с дуба крепыша. В карманы мы не стали заглядывать. Идя на задание, такие, как он, документов не берут.

— Он открыл глаза!

Мы наклонились над близнецом.

Он действительно приоткрыл глаза, но они были залиты смертной пеленой, смутным туманом, который уже ничем не разгонишь. Он что‑то попытался прошептать. Я приблизил облепленное пластырем ухо к его губам.

— Беллингер…

— Кто тебя послал? Имя?

— Беллингер… Я выругался.

— Да оставь ты его, Эл. Лучше сам глотни. Не представляю, что мы скажем шефу. Тут одни трупы.

И рассмеялся.

Я удивленно посмотрел на него.

— Шеф страшно злится на меня, — объяснил Берримен. — Неделю назад он спросил, почему я отнес на счет Консультации стоимость сексуального белья для певички из группы “Лайф”. И почему, спросил шеф, я оплатил ей поездку в Атлантик–Сити. Я сказал шефу правду. Потому что она очаровательна. А он разозлился.

Я тоже рассмеялся и подмигнул ему.

P. S.

Я был рад, не увидев шефа.

Доктор Хэссоп бывает холоден, как глыба льда, но контактов с тобой он никогда не теряет. Наверное, это потому, что он жаден до необычного. Есть такие игрушки: сверху тонкие перья или нежный мех, а возьмешь игрушку в руку — под ладонью холодная тяжелая глина. Обожженная, понятно. Не знаю, как к таким игрушкам относятся дети, но мне они не по душе. Наклонив голову, доктор Хэссоп без всякого удовольствия изучал нас с Джеком.

— А шеф? — спросил я.

— Он изучает ваши отчеты.

Годовые кольца морщин на худой шее доктора Хэссопа пришли в движение:

— У нас нет рукописи, Эл. У нас нет ни одного живого свидетеля. У нас нет ничего, что помогло бы правильно разобраться в событиях на вилле “Герб города Сол”.

— А Беллингер?

— Он знает только то, что знает. — Доктор Хэссоп раздосадованно моргнул. — И я не могу на него давить. Он даже содержание своего романа не помнит. По крайней мере так утверждает. Черт возьми, мы опять потеряли нить.

— Опять? — удивился Берримен. — Что значит опять? Мы уже сталкивались с чем‑то подобным?

— Конечно. Вспомните Герберта Шеббса. — Доктор Хэссоп досадливо покачал головой. — Вы ведь и Шеббсу позволили умереть.

— А–а-а… — протянул Джек. — Алхимики…

— Ты так произносишь, Джек, будто мы гоняемся за средневековыми сумасшедшими. Разве я не объяснял, что, в сущности, любой человек, активно ищущий смысла в своем существовании, может считать себя алхимиком?

Мы дружно кивнули, но Джек не удержался:

— Не слишком ли просто?

— Не серди меня, Джек. Я недоволен вами. Нам нужен был живой человек, которому можно задавать вопросы. Но такого человека нет. И рукописи нет. И Беллингер потерял память.

— Те, в кого мы стреляли, не походили на людей, охотно делящихся секретами.

Доктор Хэссоп сухо взглянул на меня:

— Ладно. Не будем об этом. Вернемся к тому, что можно обсуждать. Что интересовало нападающих? Как ты думаешь?

— Наверное, они хотели убедиться, что Беллингер мертв. Ведь рукопись они получили.

— Значит, ключ в рукописи?

— Наверное, — неохотно признал я. — Мне помешали переснять весь текст. Но я успел заглянуть в конец рукописи. Этот датский промышленник Мат Шерфиг сделал все, чтобы привести немца в Ангмагсалик и сдать в руки властей, и все же… На полпути он повернул… И не куда‑то, а на метеостанцию, поставленную лейтенантом Риттером на острове Сабин…

— Может, лейтенант обезоружил датчанина?

— Не уверен.

— А злые духи?

Я усмехнулся.

— Хорошо, — нахмурился доктор Хэссоп. — Беллингер как‑то отреагировал на нападение? Он ждал чего‑то такого?

Я пожал плечами:

— Не знаю, что и сказать. Иногда я почти уверен, что он ждал чего‑то такого, но потом начинаю сомневаться. Он ведь собирался отдать рукопись своему агенту. А мистер Ламби нашел ему подходящее место обитания — в горах, при озере. Думаю, ключ все‑таки в рукописи. Может, как раз в решении Мата Шерфига пойти с немцем… Видимо, существует еще какой‑то комментарий, так что вам все равно придется надавить на старика. — Я взглянул на доктора Хэссопа. — Не хочу усложнять, но Беллингер действительно укладывается в вычисленную вами цепочку. Сол Бертье, Памела Фитц, Голо Хан, Мат Курлен… Кто там еще?

— Беллингер жив, — возразил Берримен.

— Только благодаря нам… Но само это уединение… Он никого не принимал и никогда сам не подходил к телефону…

— Можешь не продолжать, Эл, — сухо прервал меня доктор Хэссоп. — Иногда до тебя что‑то доходит, но задним числом. Рядом с нами действительно живут люди, проявляющие повышенный интерес ко всему, что выходит за рамки, скажем так, сегодняшнего дня. Они много знают. Очень много! Похоже, они ведут сознательный отбор того, на что мы, в силу своей врожденной или благоприобретенной ограниченности, не обращаем внимания. Мы могли иметь рукопись Беллингера, но взялись за дело недостаточно ловко. Я не виню тебя, Эл, ты все делал правильно, но иногда следует прыгать выше головы. Там что‑то есть непонятное в этой рукописи! Это несомненно. Он ведь не из оптимистов, наш Беллингер. Не поленитесь, перелистайте на досуге “Поздний выбор”. Старик всегда сомневался, верной ли дорогой идет человечество, или, уточним, наша цивилизация. Может, в новом романе он нашел какой‑то особый ответ, какой‑то убеждающий, может, даже устрашающий ответ? В “Позднем выборе” он утверждал, что мы, сами того не понимая, спустили с тормозов ряд смертельных конфликтов. Он утверждает, что наша цивилизация обречена, что мы катастрофически теряем приспособляемость. Может, он сам захотел, чтобы его рукопись досталась тайному союзу, о существовании которого он догадывался. Кто поручится, что такого союза не существует? Кто поручится, что не существует тайного архива, в котором консервируются работы, признанные кем‑то, поднявшимся над нами, совершенно несвоевременными? Роман Беллингера тоже мог показаться кому‑то несвоевременным. Я действительно начинаю думать, что некий тайный союз играет в жизни нашей цивилизации гораздо большую роль, чем нам может казаться…

Доктор Хэссоп замолчал, и на меня явственно дохнуло холодком, пронизывающим до костей. Я будто увидел взметнувшуюся снежную пыль. Она скрыла очертания кабинета, гравюры на стенах, книжные шкафы, густо припорошила скалы, бегущих собак. Она текла и текла куда‑то вверх, в бесконечность — стремительными извилистыми реками, извивающимися ручьями, нежная смутная пелена, пропитанная ядом и проклятиями Торнарсука.

“И все вокруг сразу приобрело бледно–серый линялый оттенок…”

Кажется, так.

Я покачал головой.

Нет, доктор Хэссоп не безумец, он действительно нащупал какую‑то тропу. Он видит дальше, чем я или Джек.

— Думаю, ты прав, Эл. Старик ждал визита. Он ждал гостей, которые освободили бы его от собственных, видимо, не слишком веселых прозрений. Я сужу по отношению Беллингера к миру. Я более или менее наслышан об этом от самого старика. Мораль — изобретение чисто человеческое, она условна. Создавая машину, мы только думаем, что создаем машину. На самом деле мы выступаем против природы, создавшей нас. В конце концов, должна существовать некая идея, объясняющая все, правда? Может, кто‑то уже подходил к ней. Может, это грозило опасностью для человечества. Тогда исчезновение Курлена или Сауда Сауда, исчезновение Бертье или Беллингера — только на руку будущему. Но я хочу знать, кто входит в тайный союз! Что это за люди? А если не люди, то тем более!

Белая пелена снова скрыла от меня очертания кабинета.

Ледяной ветер, угрюмый снегопад, промерзшее до дна озеро.

Я хорошо помнил, что Беллингер прямо указывал — озеро промерзло до дна.

На отшлифованный ветром лед медлительно падали вычурные снежинки. Сцепляясь нежными кристаллическими лучиками, они образовывали странные фигуры — тайнопись злого духа Торнарсука. Мог ли прочесть эту тайнопись датчанин, только что накормивший ядовитой медвежьей печенью плененного немца? Мог ли прочесть такую тайнопись лейтенант Риттер, считавший, что в Дании все миссис — Хансены?

Я не знал, как увязать все это с идеей, объясняющей все.

— Вы становитесь слишком профессионалами, — раздраженно моргнул доктор Хэссоп. — Профессионализм тоже не безопасен, потому что он сужает кругозор. Нельзя ограничивать себя только поставленной задачей, в конце концов это приводит к провалу. Мне будет искренне жаль, если однажды вас пристрелят. Мы действительно столкнулись с чем‑то, превосходящим наши силы. Но если алхимики существуют, мы обязаны выйти на них. Если они знают что‑то такое, что нам неведомо, мы должны узнать это. В конце концов, вся наша жизнь это всего лишь спор с Дьяволом. Нам хочется спокойной беседы с Богом, но жизнь упирается в давний спор с Дьяволом. Я убежден: тайный союз существует.

— Но его цель? — спросил я.

— Она проста, Эл, — неожиданно улыбнулся доктор Хэссоп. — Охранять нас.

— От кого?

— Да от нас самих. От нашего вечного стремления следовать прежде всего дурным склонностям. Я не первый, кто задумывается об этом. Когда‑то я цитировал вам Ньютона. “Существуют другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают великие посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, их нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности”. Разве то, с чем мы постоянно сталкиваемся, не подтверждает тревоги Ньютона? Может, все тайники Вселенной открываются одним–единственным ключом, одной великой идеей? У меня предчувствие, — он перевел взгляд на Бер–римена, — у меня такое предчувствие, Джек, что в ближайшие годы мы непременно столкнемся с алхимиками. Держите это в своих мозгах. Я не знаю, как это случится и когда, но держите это в своих мозгах. И дай Бог, — он снова покачал головой, — чтобы те, за кем мы гоняемся, в самом деле оказались людьми.

— Но я не понимаю…

Я действительно не понимал.

— Если некий тайный союз оберегает нас от больших неприятностей, то какого черта мы становимся на его пути?

Доктор Хэссоп усмехнулся.

Не торопясь, он дотянулся до ящика с сигарами.

Медленно размял сигару, обрезал ее, раскурил. Его выцветшие глаза смеялись:

— А любопытство? А вечное любопытство, Эл?

Мы с Джеком переглянулись.

Мы не сговаривались, нам некогда было сговариваться. Просто мы подумали об одном и том же и, суеверно сплюнув через левое плечо, молча подмигнули друг другу.

1993

ШПИОН В ЮРСКОМ ПЕРИОДЕ

Часть первая

УГНАТЬ МАШИНУ ПАРКА

1

“Инженеру Д. К. Берримену предоставлен внеочередной отпуск…”

Преисполненный самых мрачных предчувствий, я прошел мимо окаменевшей от моего появления машинистки Джоан Стайлз (двадцать пять лет, стаж работы в Консультации — семь дней, нового места боится, вдова, отец ребенка Ричард Стайлз, автомеханик, погиб в автомобильной катастрофе, кажется, как‑то связанной с акцией, которую проводил агент Шмидт) и в дверях приемной столкнулся с секретаршей шефа Геленой Джукс (безупречная репутация, острый ум, умение ориентироваться в самой сложной ситуации; единственная слабость — театр, впрочем, простительная).

— Вас ждут.

Я кивнул Гелене, но прошел не в приемную, а в мастерскую рыжего радиста Штайберга. Трещала голова. Вчерашний перебор давал о себе знать, но как еще спасаться от скуки?

Штайберга не было.

На столе стояла бутылка минеральной воды, наполовину пустая.

Я опорожнил ее до дна. Видеть никого не хотелось. “Внеочередной отпуск…” Чертыхаясь, зажег сигарету. Джек Берримен такой же инженер, как я. Никто не станет писать в платежной ведомости: промышленный шпион. Предпочтительнее обычные термины.

Я зябко повел плечами. Неужели провал?

Последней в Консультации влипла в неприятную историю сестра Берримена — Джой, но ее удалось вытащить. Это так на нее подействовало, что, подписав все необходимые бумаги, она исчезла с наших горизонтов. Только я знал, в каком баре ее можно найти, хотя, похоже, мы уже теряли друг друга.

Джек Берримен…

И он, и я, мы подпадали с ним под статью тринадцатую списка средств добычи информации у конкурентов. Не буду скрывать, все остальные статьи тоже имели к нам прямое отношение, вот почему приказ о предоставлении инженеру Д. К. Берримену внеочередного отпуска так ударил меня по нервам. Фирма “Трэвел” (в последнее время именно под нее копал Джек) не относилась к числу спокойных. Если Берримен попался в руки охраны “Трэвел” в неположенном месте и в неположенное время, завидовать ему не стоило.

Дело фармацевтов, дело эксперта, алхимики, комбинат “СГ”, беженцы из Альтамиры…

Я устал.

Провал сразу двух агентов — сперва Джой (дело “Де Роя”, которое мы все‑таки довели до конца), а теперь Джека — не подействовал на меня успокаивающе. Меня томил постоянный страх. Страх лишнего слова, жеста, случайной встречи. Страх провала. В секретном сейфе (о нем не подозревал даже доктор Хэссоп) я хранил магнитные записи, которые могли сразу и навсегда уничтожить Консультацию, а шефа отправить на электрический стул.

Страх.

Низкий страх.

— Вас ждут, — приоткрыв дверь, напомнила Гелена.

Я мрачно кивнул.

— И не следует так много пить, — с профессиональной озабоченностью посоветовала она. — Пожалейте печень.

2

Из мастерской Штайберга я спустился в примерочную, так мы называли тренировочный зал. Отправив в путь бегущую мишень — ныряющего в стороны человечка, расстрелял две обоймы “магнума”. Я был мрачен, но все пули легли в цель. Даже Гелена, заглянув в примерочную, одобрила:

— Совсем неплохо для пьющего человека.

И настойчиво повторила:

— Вас ждут.

3

— Прости, Эл, — сказал шеф, вытирая руки бумажной салфеткой. — Я только что заправлял лампу.

Шеф постарел.

Кожа на лице обвисла, движения замедлились, но о конспирации он не забывал никогда.

— Новинка?

Я с трудом ухватил со столика крошечный, почти невидимый шарик.

— Чувствуешь? Он цепляется даже за пластик, — не без гордости пояснил шеф. — Подарок наших друзей. Можешь попробовать. Слышать эту малютку можно за милю. При этом через любой приемник, работающий в диапазоне от восьмидесяти до девяноста мегагерц!

Я разжег сигарету и подошел к окну.

Было рано, но в сизом ущелье улицы рычали, притираясь друг к другу, сотни автомобилей. Облака смога смазывали очертания, даже реклама казалась тусклой. И таким же тусклым показался мне голос шефа:

— Берримен не вернулся…

— Детали? — Я незаметно сжал кулак, включая вмонтированный в кольцо магнитофон.

— Фирма “Трэвел”…

— Крупный наземный комплекс, — кивнул я. — Не меньший — под землей. Кажется, Джек не хотел заниматься “Трэвел”.

— Я подписал приказ о внеочередном отпуске.

— Провал?

Шеф кивнул.

— Электронный пост… — вспоминал я вслух. — Четыре ключевых… Само собой, телеаппаратура… Какой пост не удалось пройти Джеку?

— Этого мы не знаем.

Разумеется, слово “печально” не отражало суть ситуации, но слово “отпуск”, черт побери, тоже не отличалось точностью.

— Еще детали?

— Кажется, Джек вышел на контакт. Допускаю, что он дошел до сейфа. Мы купили потерянную Джеком записную книжку. Может быть, специально потерянную… Бешеные деньги, но с этим пришлось смириться.

— Что в записной книжке?

— На первый взгляд — ничего. Тебе придется с ней повозиться.

— Вы настаиваете на акции?

— Категорически. Мы вышли на необычный объект. Мы полагаем (конечно, он имел в виду себя и доктора Хэссопа), что машина, над которой работают конструкторы фирмы “Трэвел”, разорит весь колесный транспорт. А ведь автомобильные и железнодорожные компании чаще других прибегают к нашим услугам.

— Зачем надо идти к сейфу? У фирмы “Трэвел” есть испытательный полигон.

— Полигон — блеф. Это выяснил Джек. Машины на полигоне для отвода глаз. Настоящая, действующая модель — в сейфе.

— Когда вы планируете начать акцию?

— Она уже началась. — Шеф усмехнулся. — Но если ты о прямых действиях, то это завтра. А пока изучи. — Шеф протянул мне крошечную записную книжку. — Просмотри каждую страницу, обработай каждый клочок, каждое слово. Изучи каждый знак, каждую помарку. Постарайся понять, с какой целью они допущены. Случайны они или за ними прячется смысл? Ты лучше всех знал… Знаешь… Берримена… Возможно, ты заметишь то, что ускользнуло от наших экспертов. Жду утром.

Я двинулся к выходу, и шеф усмехнулся:

— Сотри запись… Я знаю о твоем кольце… Сотри запись прямо сейчас…

4

За последние три года я не проиграл ни одного дела.

Не могу похвастать результатами дела алхимиков, но их я и не мог переиграть. Это признал даже доктор Хэссоп. Бывший агент ФБР Лесли, правда, несколько раз ставил меня в тупик, но я его неизменно обыгрывал. Я привык к везению, тем сильнее “отпуск” Джека оглушил меня. Нужно было обдумать этот звонок судьбы.

Я направился в бар “Комета”.

Нелепое название, но комета на рекламе действительно развевала зеленый неоновый хвост. Увидеть Джой — тоже утешение. Заняв столик у окна, я стал ждать. После того как в “Комету” зачастил инженер Нил Формен (сорок два года, разведен, двое детей в частном пансионате “Сеймур”, бывшая жена в Европе, автор нескольких монографий, высоко котирующихся в среде специалистов), Джой вполне недвусмысленно указывала на неуместность моих визитов, но я отшучивался. Джек помогал мне сохранять остойчивость, но сейчас он исчез, и я сразу почувствовал, как пустынен мир.

Вынув записную книжку, я внимательно просмотрел ее.

Вполне бессмысленное занятие. Мне ничего не могли дать записи домашних расходов (Джек отличался бережливостью), маршруты автобусов (неужели он пользовался общественным транспортом?), пометки на каждый день. Лишь одна запись бросилась мне в глаза. Нелепые, торопливо наползающие друг на друга буквы: “Элвремясейфе”.

Что это могло означать?

Имя — понятно. Время — тоже читается. И сейф — читается. Но все вместе — бессмысленно. Нельзя спрятать время в сейф. Тем не менее в какой‑то сложный момент (скорее всего за минуту до того, как он выбросил записную книжку) Джек думал обо мне.

“Элвремясейфе”.

Несомненно, он обращался ко мне.

Он торопился. Он надеялся, что я пойму. Вот только как можно время заключить в сейф?

Я усмехнулся.

Следовало подумать о ловушке.

Подделать почерк (тем более такой сбивчивый) не трудно. К тому же книжка побывала в чужих руках…

— Эл?

Джой подошла, и, глядя на нее, я наклонил голову.

Зеленые глаза, длинные платиновые волосы. Душный запах Духов. Я вспомнил о родинке на левой груди, но это было только мое воспоминание.

— Когда ты освободишься?

— Не стоит ждать, Эл.

Она ответила прямо, и я почувствовал кислый привкус металла — на нёбе, на языке. Мне легко было прицепить к ее белью какую‑нибудь из наших игрушек, но меня всегда останавливало нежелание потерять Джой.

— Где Джек, Эл?

Она спросила, и я вновь почувствовал на языке мерзкий привкус металла.

Наклонившись к Джой (она присела на стул) так близко, что мог шептать, я выдохнул:

— Ты не знаешь?

Она испуганно отпрянула:

— Ты похож на стареющего хищника. На грифа, Эл, с ободранной шеей. Видел таких в зоопарке? Ты псих.

Я выпрямился.

Теперь, когда крошечная новинка шефа прилипла к чулку Джой, меня охватило разочарование. Стареющий хищник? Гриф с ободранной шеей? Псих? Всего‑то? Похоже, она ничего не знала о Джеке. Странно, но это меня успокоило, будто чем меньше людей знало о провале Берримена, тем больше появлялось шансов на мой успех…

Покачивая бедрами, Джой независимо ушла к стойке.

Я не выдержал и включил вшитый в мочку уха микрофон.

Шеф был прав: новинка работала превосходно. Электронный “клоп”, вцепившийся в чулок, фиксировал все, что происходило вокруг Джой. Я слышал ритмичный звон протираемой посуды, голоса облепивших стойку мужчин, холодное звяканье миксера. “Уже сегодня, — подумал я с растерянностью и злорадством, — я узнаю, чем занимается вечерами моя бывшая подружка, кто делит с нею внешне такую одинокую жизнь. В этом и заключается наше главное преимущество перед миром — знать все, оставаясь незамеченными”.

Рядом с Джой появился Нил Формен.

Типичный интеллектуал, очкастый, рассеянный.

Не знаю, что Джой нашла в нем. Но говорить умеет, это точно. У Джой всегда была страсть к краснобаям.

“У меня?..”

“Нет, Нил. Не сегодня. Если я зайду, ты меня уже не отпустишь. А завтра мне надо выглядеть хорошо”.

“Мы сегодня не увидимся?..”

“Так сильно хочешь?..”

“Сильнее, чем ты думаешь…”

“Я разрешаю… Загляни ко мне… В десять…”

Издали я видел улыбку Джой. Нормальную улыбку вполне нормальной влюбленной женщины, управляющей своими чувствам. “Ненадолго… После одиннадцати…”

Я запил глотком виски металлический привкус во рту и вышел из бара.

5

Выпил я немного, поэтому сразу определил: в моей квартире побывали “гости”.

Например, я никогда не ставлю кресло перед окном, там высокий подоконник. А я люблю смотреть вниз, люблю видеть суету, вслушиваться в уличный шум. Это удобнее делать стоя. Во–вторых, потянув носом, я почувствовал чужой запах незнакомых сигарет. А в–третьих…

Я медленно прошелся по комнате.

Внимательно изучил книжную полку.

Заглянул под заднюю стенку телевизора.

Сдвинул цветные репродукции Виани, украшавшие стену.

Пусто. Никаких следов.

Обычная проверка со стороны Консультации?

Я покачал головой.

6

Не помню, что меня разбудило.

Что‑то темное клубилось в моих снах, подсознание бунтовало. Ну да, я расслышал слабый щелчок. Аппаратура, настроенная на одиннадцать, включилась? Набросив халат, я раскурил сигарету и упал в кресло, перед которым на полу стоял радиоприемник. Он был уже настроен на нужную мне волну.

“Ох, еще…”

Этот птичий язык, эта сладкая тарабарщина.

Звук поцелуя. Стон. “У тебя добрые руки… Еще…”

Мне не раз приходилось вторгаться в тайное тайных, но никогда я не испытывал такого бешенства. Джой не оставила мне надежд.

Потом они долго молчали.

Плеснув в стакан виски, я ждал.

Наконец Формен заговорил,

Я отчетливо слышал каждое слово.

Со смехом и с торжеством болвана инженер Нил Формен описывал пляску святого Витта, исполненную неким господином, пытавшимся попасть в один секретный цех. Видимо, Формен был связан с секретным производством. Я даже подумал, что Джой работает с ним, но эти слова. “У тебя добрые руки…” Черт возьми, вдруг пришло мне в голову, — он говорит о Джеке! Секретное производство, некий сейф… А Джой смеялась. Ей и в голову не приходило, кем был “некий господин”. “Где твои руки?.. Еще… Ох, ниже… Ты чувствуешь?..”

Звук поцелуя.

“Ты смеялась бы по–другому, — ухмыльнулся я, знай, — что пляску святого Витта, возможно, исполнял твой родной брат”. Видеть такие концерты, даже слышать их — не каждому по силам.

Я выключил приемник.

Меня ничто не связывало с этим миром.

Я проведу акцию, и она будет последней.

Почти с нежностью я вспомнил о магнитных записях, хорошо упрятанных в надежном месте. Вот гарантия того, что шеф не будет на меня сердиться. Кажется, я обеспечил себе тихое незаметное будущее. Теперь я хотел сделать его настоящим. С меня хватит.

7

Зная, как забиты по утрам центральные улицы, я выбирал маршрут, прослушивая сводку по радио. Но все равно попал в пробку. Под желтой кирпичной стеной, окружающей наземный комплекс фирмы “Трэвел”, на фоне сбившихся в стадо автомобилей полыхал гигантский костер — взорвался бензовоз, только что столкнувшийся с тяжелым грузовиком. Шумно суетились пожарники, лезли к огню зеваки. На их лицах читались восторг и плохо скрываемая тревога. Кто‑то в шоке прыгнул через обочину, полуголый, оборванный. Лицо покрыто копотью. Рванув на себя дверцу оставленного хозяином автомобиля, сразу дал газ. Наши взгляды на мгновение встретились, и страх, смешанный с изумлением, перекосил тяжелое небритое лицо незнакомца — несомненно, он узнал меня!

Кто‑то из тех, кем интересовался доктор Хэссоп? Или промышленная контрразведка? Всю дорогу я мучительно размышлял. Гелена, увидев меня, неодобрительно хмыкнула. И шеф покачал головой:

— Плохо спишь, Эл?

— Не имеет значения.

Он, кажется, колебался, но я уже пришел в себя.

— Просмотри письма и документы.

Я сел за стол.

“Симон Ла Пар, — гласило удостоверение личности. — Южно–Африканская Республика, газета “Стар”, собственный корреспондент”. Личное письмо, адресованное Симону Ла Пару. Адресат — жена, Элизабет Тарр, Кейптаун. Еще одно письмо, адресованное самому журналисту. Адресат — инженер Н. Формен. Действительно фирма “Трэвел”. Инженер Нил Формен приглашал южно–африканского журналиста посетить незаметную фирму “Трэвел”.

Я поднял голову.

— В восемь утра инженер Нил Формен уезжает в дочернее отделение фирмы “Трэвел” в Сиксби, — пояснил шеф. — В десять часов, пока настоящий Ла Пар будет еще отсыпаться, так с ним поработали ребята Шмидта (они выступали за конкретные связи с ЮАР), — одобрительно хмыкнул шеф, — ты, забрав документы Л а Пара, войдешь на территорию фирмы “Трэвел”. С этого момента начинается риск. Но в нашем деле он неизбежен. Он несколько уменьшится, если не делать явных ошибок. Неявных тоже, — впервые улыбнулся шеф. — Я убежден, ты справишься. И еще… Тебе разрешается применять оружие…

— Дублируя Джека, — продолжал он, помолчав, — ты изучил систему защиты фирмы “Трэвел”. Пост первый и второй — специализированная охрана. Собственно, это полиция фирмы. Там интересуются документами. Это не должно вызывать у тебя тревоги, все документы настоящие. Третий пост куплен. Сумасшедшие деньги, — поджал он губы, — но успех все окупит. Обращайся к человеку с прямым пробором. Он будет в клетчатом костюме, этакий франт, он будет знать о твоем появлении. Следующий пост — электронный. Под мышкой у тебя “магнум”, не жди, пока он попадет на экран. Только так можно попасть в кабинет инженера Нила Формена и к сейфу. В коридорах работают камеры, это еще больше ограничивает твое время. Спеши. Поднимай любой шум. Не дай остановить себя. Попав в сейф, катапультируйся. Машина так устроена, что тебе это удастся. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя.

— Инженер Нил Формен, — кивнул я. — Почему не начать с инженера?

— Потому что он всего лишь наладчик. О машине Парка, так ее называют, он знает немногим больше нашего.

— А что знаем мы?

— Почти ничего.

— Что входит в это “почти”?

— То, что машина Парка движется по вертикали.

— Не понимаю.

— Я тоже. Но даже такая информация обошлась нам в большие деньги.

— А информация с внешних рынков?

— В Японии и ЮАР отмечен повышенный интерес к деятельности фирмы “Трэвел”. Но попыток внедрения в фирму мы не знаем.

— Подкуп?

— Сотрудники фирмы, с которыми имел дело Кронер–млад–ший, сотрудничать с Консультацией отказались.

— Кто способен украсть яйцо, тот способен украсть и курицу. Так ведь? Неужели никто не хочет обокрасть хозяина?

— У фирмы “Трэвел” нет конкретного хозяина.

— Означает ли это, что она напрямую связана с государством?

— Да.

— Но тогда…

— Эл, я же говорю — это непростое дело. Им занимался Джек Берримен. А теперь занимаешься ты.

— Но ведь сказанное вами увеличивает число наших потенциальных противников. Начав акцию, я получу в противники не только личную полицию фирмы, но и парней из “Бранс” и “Уэкенхат”. Не слишком ли? Один Миллер против всей промышленной контрразведки страны! Почему вы думаете, что они не обратят внимания на появление какого‑то там Ла Пара?

— Как раз тут все в порядке, Эл. Ла Пар — лицо официальное. Он лично приглашен инженером Нилом Форменом. Фирма “Трэвел” ищет внешние рынки. Это только подтверждает важность акции. Мы стоим перед чем‑то необычным. А необычное не может не вызывать интереса. Что бы ни случилось, Эл, какое бы сопротивление ты ни встретил, двигайся только к сейфу. Других путей у тебя нет. Если ты повернешь, в тебя будут стрелять даже купленные нами люди. Понимаешь? Они не промахнутся.

— Мою квартиру тоже навещали наши люди?

— Тебя берегут, Эл, — уклонился шеф от прямого ответа.

— А Джой Берримен? Она работает на кого‑нибудь?

— Мы контролируем ее, Эл. Будь выше ее отношений с инженером Форменом.

Он хотел что‑то добавить, но не успел. В разборный кабинет (неслыханное нарушение всех правил!) без стука ворвалась Гелена. На длинном лице был написан такой откровенный ужас, что шеф, не ожидая объяснений, сам вырвал у нее телефонную трубку.

— Ты?! — изумился он.

Чтобы не мешать, я отвернулся. По фасаду серого небоскреба в ускоренном темпе бежали неоновые буквы:

Хари Мейл всегда утешала нас.

Хари Мейл требует утешения.

Я не знал, каких, собственно, утешений требует Хари Мейл, и не хотел знать. Мне было это неинтересно. Я смотрел, как шеф медленно, как святыню, как чашу Святого Грааля, возвращает телефонную трубку застывшей, как статуя, Гелене. Я давно не видал на тяжелом обрюзгшем лице шефа такой жадной, такой откровенной радости. “Идите, Гелена. В списке премий вы окажетесь не последней”. Гелена кивнула. Она походила на оглушенную рыбу.

— Эл, ты справишься! — Глаза шефа сияли. — Только помни, помни, помни. Что бы ни случилось, двигайся к сейфу.

8

Минут через десять, заметно повеселевший, шеф вез меня по окружной магистрали, растолковывая, где в случае необходимости я должен разыскивать сотрудников Консультации, если машина Парка катапультирует меня за пределы территории фирмы “Трэвел”.

— Здесь, — указывал шеф, — будут вестись санитарно–дорожные работы. Майор Даннинг. Ты его должен помнить. Там будет стоять будка. Газовый контроль. Кронер–младший. Южнее проходят учения вертолетчиков. Это Шмидт. Какие расходы, — покачал он головой, но тут же воспрянул: — Они окупятся! — и даже потрепал меня по плечу. — У тебя почти два свободных часа. Чем займешься?

— Высадите меня у “Кометы”.

— В это время Джой там не бывает. — Шеф отвел глаза в сторону.

— Не важно. Я суеверен.

9

В баре не было никого.

Посуду за стойкой перетирала незнакомая девица.

Когда она наклонялась, длинные волосы сползали на голое плечо. Я кивнул ей и заказал кофе. Под мышкой я чувствовал кобуру “магнума”. Какое странное ощущение. Мне вдруг показалось, что когда‑то, давным–давно, в какое‑то совсем другое время я уже переживал это.

Краем глаза я отметил: в бар вошли двое.

Один, длинный, вертлявый, сразу полез к девице за стойкой, и она, выпрямившись, заметила мой взгляд и издали улыбнулась. Длинный что‑то спросил, девица ответила. Второй (невысокий, румяный, в шляпе), ну прямо ковбой с рекламы, взял в левую руку стаканчик и, улыбаясь, двинулся прямо ко мне.

Я следил за ним, положив обе руки на стол.

Он подошел и, улыбаясь, не поставив стаканчик на стол (правая рука пряталась в кармане), негромко произнес:

— Парень, у тебя пистолет под мышкой, а у меня в кармане. Чувствуешь разницу? — Похоже, он не желал мне зла. — Встань и потихонечку, не смущая эту девку за стойкой, ступай вон в ту дверь. Видишь дверь в стене? Я не шучу. Бар временно закрыт, я позаботился об этом, а мой приятель стреляет отменно.

Он с удовольствием повторил:

— Отменно.

Я пожал плечами и повиновался.

Так мы с ним и спустились (я впереди, он сзади) в довольно просторную подвальную комнату, о существовании которой я никогда не подозревал. Здесь они забрали “магнум” и документы.

— Положи документы и оружие на стол!

Резкий металлический голос заставил меня обернуться.

Никого. Общались со мной, конечно, через транслятор. Человек, которого я интересовал, мог находиться вообще в другом квартале.

— Перечисли посты, которые ты должен пройти.

Вот это было серьезно.

Речь явно шла о фирме “Трэвел”, и я без возражений перечислил посты. Отбарабанил, как воскресный урок.

— Умеешь работать с сейфами?

— Не хуже Травая.

Разумеется, я преувеличивал.

Батист Травай, известный под кличкой Король алиби, дал бы мне сто очков вперед, но, скажем так, нас учили не худшие специалисты.

— Коридоры фирмы “Трэвел” оборудованы видеокамерами. На что надеешься?

— На реакцию.

Невидимка одобрительно фыркнул:

— Похоже, ты из тех, на кого можно ставить.

И спросил:

— Ты не удивлен, что на тропе встретились два охотника? Нас тоже интересует машина Парка.

— Но что это? — спросил я вполне искренне.

Невидимка ответил:

— Машина, способная предоставить человеку абсолютное алиби.

— Не понимаю. Как это?

— Тебе не надо этого понимать.

— Хотите помочь мне?

— Правильно мыслишь. Чертежи и бумаги пусть отходят Консультации, нам нужна сама машина.

Подумав, он непонятно пояснил:

— Мы — механики.

— А с кем вы разговариваете?

— Разумеется, не с Ла Паром, — фыркнул невидимка. — С ним бы мы не стали говорить. Ты — Миллер из Консультации. Этого достаточно?

— Вполне.

Фил Номмен — вот с кем я говорил.

Именно это имя носил невидимка с металлическим голосом. За его спиной стояли сложные гангстерские ответвления. Не империя, а целая система империй. Действительно, почему не усилить свою власть таким необыкновенным изобретением, как абсолютное алиби?

— Сейчас ты уйдешь, — повелительно сказал невидимка. — Тебе вернут “магнум” и документы. Запомни: тебя не будут просвечивать на электронном посту, значит, тебе не надо будет начинать драку на половине дороги. Прими этот как наш аванс. Все остальное позже.

— Что представляет собой машина Парка?

— Не знаю. Но человек, получивший ее, уже не зависит от окружающих.

— И от вас тоже?

— И от нас тоже, — ответил невидимка. — Однако не забывай: даже хищники тянутся к стаям. А человек — вполне общественное животное. Он боится настоящего одиночества. Ты ведь не согласишься закончить жизнь в полном одиночестве? Потому что если ты выйдешь на контакт хотя бы с одним человеком, мы тебя найдем.

— Я действительно могу полагаться на электронный пост?

— Полностью.

Я кивнул. Я не сомневался в заинтересованности Номмена. Он нисколько не лгал: машина Парка стоила большой игры.

Дохнув табаком (я сразу вспомнил “гостей”, посещавших мою квартиру), длинный (я старался запомнить его) протянул мне “магнум” и документы. “Им можно верить”, — окончательно решил я. Но когда шел к выходу, повелительный голос Номмена остановил меня:

— Миллер!

Я оглянулся.

— Захочется поиграть в игры более занятные, чем те, которые поручают тебе сейчас, дай мне знать.

Я кивнул:

— Подумаю.

10

В баре ничего не изменилось. Длинный и его напарник выскользнули за дверь. Я подумал: “Вонючки”. Что‑то изменилось во мне за эти минуты. Но два поста из шести… Это приближало к успеху… Я улыбнулся девушке за стойкой:

— Хочешь со мной встречаться?

Суеверное чувство останавливало: не спрашивай! Ее резкое “нет” будет плохой приметой. Но девушка улыбнулась:

— Только не сегодня.

— Сегодня вечер у меня тоже занят.

Не знаю, что отразилось на моем лице, но девушка вздрогнула. “Неужели я пугаю людей?” Но это было не так, потому что девушка улыбнулась:

— Возвращайся…

11

…Глухие металлические ворота фирмы “Трэвел” медленно растворились.

Теперь, ступив на чужую территорию, я должен был опасаться всего. Любой человек, будь то мойщик окон, санитар или просто водитель грузовика, мог работать на охрану фирмы. Не случайно “Трэвел” окружила себя стенами, пустырем, ушла под землю, закрыла окна непроницаемыми портьерами, срабатывающими при любом подозрительном шуме с воздуха.

— Документы!

Минут через пять меня впустили на контрольный пункт. Сунув мускулистые руки в карманы короткого спортивного пиджака, прислонившийся плечом к стене багроволицый приземистый человек внимательно, как телевизионная камера, уставился на меня. Другой, повеселее, забрал документы и проводил под зарешеченную арку второго поста.

Узкий каменный коридор без окон, без дверей.

Мне выдали на руки желтый жетон. Сделал это человек с прямым пробором. Клетчатый костюм на нем был, кстати, желтым.

— Симон Ла Пар?

Они все тут знали.

Сосредоточенно перелистав документы, человек в желтом клетчатом костюме перевел глаза на меня.

— Вас ждут.

Следующий пост был электронный.

Если бы Номмен не заинтересовался машиной Парка, я уже тут должен был пустить в ход свой “магнум”. Но я даже не потянулся к ремню. Я верил Номмену и знал, что скрытые камеры внимательно следят сейчас за мной. Человек в коричневой рубашке (рукава закатаны), загорелый, безбровый (его порядочно когда‑то опалило), неторопливо поднялся с высокого табурета:

— Симон Ла Пар?

Я кивнул.

— Зачем вам оружие? — Он указал на оттопырившийся нагрудный карман.

— Это не оружие. Это вечное перо.

— Выложите на стол все имеющиеся при вас предметы. Зажигалка…

Вечное перо…

Ключи от машины…

“Магнум” под мышкой жег кожу. Чем я мог вызвать подозрения?

Затрещал телефон. Не спуская с меня внимательных глаз, дежурный поднял трубку. Потом вскинул брови, подозрительно рассматривая меня:

— Почему вы без сопровождения?

— Я журналист. Привык обходиться без свиты. Меня курирует инженер Нил Формен.

— Личная инициатива, — выдохнул в трубку дежурный и, повесив трубку, улыбнулся: — Инженер Формен ждет вас.

Мне показалось, он подмигнул.

Но, конечно, только показалось. Ведь инженер Нил Формен не мог ждать меня. Инженер Нил Формен должен был находиться достаточно далеко от этого места. И дежурный не мог мне подмигнуть. Все же в проеме двойных дверей, ведущих в кабинет Нила Формена, я ослабил удерживающий кобуру ремень, затем толкнул дверь и представился:

— Симон Ла Пар…

Слова оказались лишними.

За столом, положив руку на автоматический пистолет {“У тебя добрые руки…”), презрительно щурился… инженер Нил формен! Я не ошибся. Это был он. За его спиной тяжелая, окованная медными пластинами дверь была чуть приоткрыта. Наверное, она вела в сейф. Или в ловушку.

— Ну? — грубо спросил инженер Формен.

Он дал мне пятнадцать секунд. Ровно столько потребовалось ему на то, чтобы задать вопрос и усмехнуться. Но мне хватило этих секунд. Выхватив “магнум”, я выстрелил в живые, еще недавно касавшиеся тела Джой, губы Нила Формена.

Мгновенно взвыла сирена. А автоматика, как всегда, опережала людей. Когда я прыгнул в проем сейфа, дежурный, стоявший в углу, только еще начал поворачиваться. Я уложил его одним выстрелом к захлопнул тяжелую дверь.

Стальная комната.

Стальные стены и потолок.

Отсюда не то что машину, отсюда мышь нельзя было увести. И сомневаюсь, могли ли вообще двигаться те конструкции, что возвышались посреди просторного сейфа, — две странные металлические капсулы, несколько выше человеческого роста, лишенные колес и крыльев.

— Бросьте оружие и откройте сейф!

Другой голос, явно обращенный к сотрудникам, торопливо произнес:

— Немедленно снимите электронный пост! Врача к инженеру Формену.

Я ухмыльнулся. Я не завидовал человеку на электронном посту. Фил Номмен, наверное, заплатил ему немало, но энергичный допрос — всегда не удовольствие.

Я шагнул к капсулам.

— Машины под напряжением, — услышал я тот же голос.

“Под напряжением”. Как будто у меня был выход. “Зеро” — рассмотрел я на ближайшей капсуле. Вторая была номерной, на ней красовалась жирная единица. Влезая в “зеро” (за стеной сейфа надсадно выли сирены), я ткнулся головой в тумблер. Вспыхнул свет. Никаких приборов. Только рукоять, чем‑то похожая на штурвал самолета.

Мне нечего было терять. Я медленно повел рукоять на себя.

Раздалось низкое гудение. Лампа над головой потускнела, потом гудение усилилось. За чудовищно толстым кварцевым стеклом что‑то мелькнуло. Потом заплясала перед глазами, отливая всеми цветами радуги, странная дымная полумгла. Потом под сердце ударила боль — короткая и жесткая. Я корчился от ужасной боли и все равно орал, торжествуя:

— Я сделал это!

Ведь даже Джек Берримен не верил в то, что машину Парка можно угнать.

А я сделал это!

Часть вторая

МОЕ САМОЕ КОРОТКОЕ ДЕЛО

1

Очнулся я с тем же ошеломительным чувством гордости.

Лампа еще светила. Я с трудом повернулся в тесной капсуле, почему‑то лежащей теперь на боку. Стеклянно сверкнуло кварцевое стекло иллюминатора. За его таинственной льдистой толщиной зеленели раздавленные тяжестью машины листья. А может, трава.

Где я?

Кто первый наткнется на меня?

Охрана фирмы “Трэвел”, долговязые ребята Фила Номмена или сотрудники Консультации?

Сунув “магнум” за пояс, я с трудом откинул тяжелую крышку люка.

Тяжелый влажный воздух дохнул в лицо. Он обжигал, как в бане. Из‑под ботинка с чавканьем выдавилась густая грязь, кинулась врозь стайка суетливых паукообразных насекомых. Гигантский ствол дерева, бугристый, в седом налете, плотно покрытый уродливыми наростами и колониями ядовито–зеленых грибов, нависал над машиной, закрывая видимость. Машина Парка лежала почти посредине большой удлиненной поляны, густо поросшей травой и тучными древовидными папоротниками. Поляна была взгорблена и перерыта, будто ее вспахали, а потом обсадили травой. Она полого спускалась к крутому оврагу.

Я с изумлением огляделся.

Откуда эта тропическая пышность?

Откуда огромные, встающие выше моей головы, папоротники?

Откуда странное, похожее на гигантскую, ощетинившуюся голубоватыми перьями репу, дерево? Я так и подумал — “перьями”, хотя между ними висели белые, прямо‑таки молочные цветы. А из‑за плотной стены зарослей, обступивших поляну, вырывались время от времени нежные белые облака, будто там работала невидимая паровая машина. Я сразу вспомнил предупреждение шефа: “Катапультируйся прямо из машины. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя”.

Впрочем, Фил Номмен обещал то же.

Уже не скрываясь (от кого?), я вернулся к машине.

Зеленоватая бородавчатая тварь — нечто вроде некрупной жабы — успела побывать внутри, размазав по сиденью клочья омерзительной студенистой слизи. Я не хотел, чтобы машину загадили. Выругавшись, закрыл люк и только теперь обратил внимание на яму, из‑за которой, собственно, попав на ее край, перевернулась капсула.

Яма выглядела свежей.

Она была как бы выдавлена во влажной почве и заполнена грунтовой водой.

Я вполне мог в ней выкупаться, так она была велика. И точно такие ямы — это меня и смутило — тянулись цепью в сторону туманной рощи, будто тут недавно окапывалось специальное воинское подразделение. Или прошел исполинский зверь. Я даже вздрогнул, расслышав вдали пронзительный вопль. Зверь кричал или человек? Я схватился за “магнум”.

Оглядываясь, прошелся по краю поляны.

Да, ямы походили на следы, а деревья, оплетенные сетью лиан или воздушных корней и густо присыпанные плотными, как пластик, листьями, были мне совершенно незнакомы. Правда, северная сторона рощи просвечивала насквозь. Я рискнул пробраться между редкими уродливыми деревьями и сразу увидел берег плоской туманной лагуны.

Только легкий накат тревожил белые, как соль, пески.

Сквозь нежный туман, как бы фосфоресцирующий под горячим, но почти невидимым солнцем, проглядывали далекие скалистые островки. Пляж был вытоптан так, будто тут недавно резвилось целое стадо не самых мелких слонов. Да нет, понял я. Какие, к черту, слоны? Следы сопровождались отчетливыми отпечатками громадных когтей, что‑то вроде невероятно увеличенной и принадлежащей, несомненно, хищнику ужасной птичьей лапы. И этот хищник, совсем недавно преследовавший тут стадо каких‑то крупных животных, был двуногим! А на одной из его ног не хватало когтистого пальца. Непонятно, кто мог так отделать столь невероятного зверя?

На плоский берег, скрывая скалистые острова, медленно наполз белесоватый, фосфорически поблескивающий туман. Из низких облаков пролился мгновенный тяжелый дождь, плоские пузыри зашипели на широких лужах. Не знаю почему, но мне вспомнилась подаренная Джой игрушка — зеленый доисторический ящер, двуногий, весь в пупырчатой колючей броне, клыкастый, пучеглазый. Я сильно надеялся, что не встречу ничего подобного, хотя хищник, след которого я изучал, опирался еще и на здоровенный хвост. Об этом свидетельствовала глубокая борозда в песке, будто тут протащили толстое бревно. Хорошо, что эта тварь куда‑то исчезла. У меня не было никакого желания увидеть ее воочию.

Теперь я не сомневался в ценности машины Парка. Она, похоже, в один момент покрывала невероятные пространства. Ведь, судя по всему, я находился где‑нибудь в болотах Флориды. А то, не дай Бог, в Амазонии. Непонятно. Как это случилось, но это было так.

И вдруг я вспомнил: “Элвремясейфе”.

Берримен писал прямо — время. Что, подумал я, если машина Парка преодолевает само время?

Это была достаточно дикая мысль и она меня отрезвила.

Вглядываясь в прелый переплет ветвей, в полоску ленивой воды, набегающей на плоский берег, я вспомнил все, что слышал о машине, которую угнал.

Машина Парка движется по вертикали…

Машина Парка ликвидирует весь колесный транспорт, и не только…

Машина Парка может давать абсолютное алиби…

Путешествие во времени? Почему нет?

В конце концов, все мы путешествуем из настоящего в будущее, каждый из нас бывал в достаточно отдаленном прошлом. Конечно, юнец 1975 года рождения никогда не попадет в Итаку времен Второй мировой войны, но я — то, например, бывал там! И я знал людей, которые проникали в прошлое гораздо глубже. Мой отец, например, или доктор Хэссоп — для них не историей была Первая мировая. Так что путешествия во времени — вещь гораздо более обычная, чем мы склонны об этом думать. Просто природа поставила некий ограничитель, и мы не можем попасть в прошлое, расположенное за днем нашего рождения. А вот машина Парка, возможно, каким‑то образом снимала этот ограничитель.

Я снова различил скалистые островки.

Черные уступы казались живыми от изобилия каких‑то копошащихся тварей.

Вдруг, срываясь со скал, эти твари с пронзительным писком начинали рвать крыльями воздух. Да крыльями ли? Скорее голые кожистые перепонки между длинными телами и коленчатыми, как бы вывихнутыми ручонками — уродливые подобия летучих мышей. А зубов у каждой было так много, и казались они такими частыми и мелкими, что создавалось впечатление, будто на каждой челюсти их во много раз больше, чем положено.

Я был рад, что островки отделены от берега широкой полосой лагуны. Крылатые твари так судорожно дергались в полете, так странно меняли курс, что я, наверное, никогда не смог бы привыкнуть к их присутствию.

Подобрав с песка красивую свернутую раковину, я машинально сунул ее в карман.

Огромный закругленный валун преградил мне путь. Я хотел обойти его и вдруг понял, что это тоже раковина.

Но какая!

Дюймов тридцать в диаметре, не меньше!

И она была так безобразно завита, будто над нею издевался сам Геркулес.

Не порождение природы, а выплеск фантазии какого‑нибудь беспредметника. Нечто подобное я встречал только на выставках современной скульптуры.

А это?..

Я изумился, обнаружив на сухом пне самых обыкновенных муравьев.

Таких можно увидеть где угодно. И я опять сразу засомневался — действительно ли я попал в прошлое? Конечно же, нет. Конечно. Просто разбушевалась неконтролируемая фантазия. Ну, Флорида… Ну, Уганда… Ну, Амазония, наконец… Уж не знаю, где я, но никак не в прошлом!

Подтверждая эту здравую мысль, на поляне, где я оставил машину Парка, раздался выстрел, затем еще два.

Стреляли из автомата.

Одиночными.

2

Люди!

Конечно, понял я, прошлое — это мои домыслы.

И услышал издалека:

— Ла Пар!

Это не могли быть друзья.

— Ла Пар!

— Не рви ты глотку, — расслышал я второй голос. — Этот сукин сын разделил судьбу Берримена.

Они говорили о Джеке!

Я замер.

Я не хотел упустить ни слова.

Я упал во влажную траву, перевернулся на спину и извлек из кармана крошечный микрофон. Отброшенный, он упал где‑то там рядом с капсулой. Вряд ли я потом сумею его отыскать, подумал я, но сейчас это было не важно.

И услышал:

“Ну да, Берримен. Мы бросили его где‑то здесь. Он был жив, но двигаться не мог. Хорошо его отделали”.

Второй рассмеялся:

“Голова кругом идет, как только подумаешь, куда мы попали! Юрский период, а? Ты подумай! Нам так и сказали — юрский период. Я правильно запомнил? Это сколько же миллионов лет еще до нашего появления?”

“Сотни полторы, не меньше, — хмыкнул второй. — Врагу такого не пожелаешь. Даже воздух тут тяжелый. Как в горячем Цеху”.

“Наплевать. Вот наша “зеро”. Этот подонок Ла Пар или как его там бросил машину с перепугу. Он, наверное, не допер, куда Умудрился въехать. Честно говоря, нам повезло, что он захватил именно “зеро”, а не “единицу”. Аккумуляторов “зеро” хватает лишь на пробег в одну сторону”.

Черт, оказывается, я захватил не ту машину.

“Тут хорошая охота, как ты думаешь? — Кто‑то из моих преследователей шумно возился в траве. — Беднягу Берримена не спросишь”.

“Это точно”.

Приподнявшись, я глянул в просвет ветвей и сразу узнал говорившего.

Джон Лесли! Судьба опять свела нас. Я переиграл его в Бэрдокке и переиграл в деле эксперта. Меня чуть не раздуло от идиотской профессиональной гордости: в деле, развернувшемся вокруг таинственной машины Парка, встретились настоящие асы! Что ж, решил я. Будет вам охота. Вы о такой и не мечтали. Я внимательно разглядывал Лесли и его напарника. Пятнистые комбинезоны, автоматы, несомненно, есть и ножи. Я устрою вам хорошую охоту.

И снова напряг слух.

“Этот подонок разрядил оба аккумулятора. Придется возвращаться за аккумуляторами”.

“Какая разница? — Лесли лениво сплюнул. — Надеюсь, в конторе уже разобрались, что это за Ла Пар. Да никакой это не Ла Пар! — выругался он. — Скорее Эл Миллер. Кто еще мог дублировать Берримена?”

Ты угадал, шепнул я себе.

— Смотри!

Я невольно втянул голову в плечи.

— Где?

Я медленно поднял голову и в просвете ветвей увидел Лесли.

Он шел прямо на меня, и я бесшумно извлек из кобуры “магнум”.

Но Лесли остановился. Он не видел меня, зато нашел куртку, брошенную возле капсулы.

— Надеюсь, Ла Пар разделся не сам.

Не знаю, что он имел в виду. Может, хищников.

Над поляной снова поплыл душный туман. Он нежно клубился, опутывал каждую ветку, ложился на траву, глушил звуки. А когда рассеялся, на поляне никого не оказалось. Ни Лесли, ни напарника, ни “единицы”. Только лежала на боку, нижним краем завалившись в яму, “зеро”, разучившаяся покорять время.

“Они вернулись. — Я сжал зубы и на мгновение ткнулся лицом во влажную горячую землю. — Они вернулись в свой мир, где не надо бояться каждого куста, каждой тени. Жизнь у них тоже не из спокойных, но они могут прожить ее среди себе подобных. Они могут покуривать у камина, могут затеять цикл сенсационных телевизионных передач”. Я живо представил, как два пожилых агента, сидя спинами к камере, рассказывают о том, как счастливо и просто они сплавили двух своих самых отчаянных конкурентов не куда‑нибудь там, а в чудовищно далекое прошлое, в не представимо далекое — за миллионы лет до возникновения человечества.

Я скрипнул зубами.

Мне не хотелось увидеть такую передачу.

Прихрамывая (кажется, я потянул связку), я поднялся и медленно двинулся к “зеро”. В тумане что‑то мелькнуло, какая‑то гигантская смутная тень. А из рощи долетел омерзительный вопль. “Если пресловутая мастерская по перечеканке живых существ находится именно здесь, — подумал я, — то она работает на полную мощность”. Мне не нравилось, что я попал в такую мастерскую.

3

Не успел я укрыться в машине, как из рощи выскочило вопящее существо.

Оно походило на кенгуру и передвигалось нелепыми прыжками, помогая себе хвостом, служившим чем‑то вроде балансира. В своем великом слепом ужасе это существо не видело перед собой ничего: с маху врезавшись в невысокое тыквоподобное растение, оно буквально разнесло его на куски. И сразу же, будто услышав звук удара, из тумана выступил мрачный гигант, тень которого я видел недавно. Высокомерно и тупо задирая в небо плоскую, украшенную кривым рогом морду, он шествовал через поляну с гордостью истинного хозяина этих мест.

Должен сказать, здешняя земля оказалась щедрой на сюрпризы.

В земных недрах, под травами и деревьями, тянущимися корнями в глубь земли, под базальтовой подстилкой материков прокатился, ширясь, низкий тревожный гул. Деревья содрогнулись. Прыгая по воде, зашуршали болотные пузыри. Из‑под сползшей в яму машины выплеснулась струя жидкой грязи.

Толчок.

Еще один.

Машину подбросило, и она покатилась вниз, к оврагу.

Вскрикнув, я бросился за нею. Я не мог ее потерять. Только она еще связывала меня с людьми. Догнав ее под каким‑то рухнувшим деревом, вне себя от безумия, растворенного во мне и в природе, я забрался внутрь и рванул на себя рукоять.

Никакого эффекта.

В бешенстве я ударил кулаком по иллюминатору.

Ну да, Лесли интересовался охотой. Его интересовало, хорошая ли тут охота. Я доставлю ему удовольствие, решил я. Только бы они вернулись! Из этих душных болот должен вырваться только один человек…

4

Солнце к моей поляне так и не пробилось.

Стена душных испарений размывала, размазывала очертания и без того нечетких и таинственных, как бы увеличенных призмой растений. Выбравшись наружу, прижавшись спиной к теплой броне “зеро”, я сидел, уставившись в низкую крону дерева гинкго, единственного, что я здесь узнал. Из похожих на сердечки листьев прямо на меня уставились огромные мерцающие глаза неизвестного животного. Оно было невелико, неторопливо, оно ничем не походило на гигантских обитателей этого мира и смотрело на меня с робостью, будто спрашивало: “Кто ты?”

Выхватив “магнум”, двумя разрывными пулями я разнес зверька на куски.

А потом сгустились сумерки и пришла гроза. Я просто не представлял, что могут существовать такие кривые, такие чудовищные молнии. С невероятным грохотом и ревом они падали с низкого неба, как крючья, впивались в землю, отчаянно трепетали сразу многими тысячами ответвлений, заставляли замирать весь мир. А потом горячую тропическую мглу разрывали еще более бешеные удары. Атмосферное электричество вздыбило волосы на моей голове. Каждым нервом я ждал дождя, который смирил бы наконец чудовищный разгул электричества.

И дождь пришел.

Даже не дождь. Ливень.

Он склонил огромные деревья к земле, превратил овраг в русло ревущего, как водопад, потока. Задыхаясь, насквозь мокрый, я укрылся в машине Парка, одинаково боясь и ливня, и возвращения Лесли. Я чувствовал, как “зеро” тащит вздувшейся водой. Только часа через два я смог выбраться из машины. Я стащил с себя изодранную рубашку (куртку забрал Лесли), умылся над ворчащим быстрым ручьем и проверил “магнум”. Хотелось есть, уши терзало непонятное поскрипывание. Я догадался. Брошенный на поляне микрофон еще работал.

5

Всю поляну забросало сорванными с деревьев листьями.

Преодолевая сердцебиение, задыхаясь в тягучих душных испарениях, я брел чуть не по колено в сыром месиве. Увяжись за мной хищник, я бы не смог ни убежать, ни отбиться. Но именно беспомощность сделала меня агрессивным. Я, не раздумывая, выстрелил в показавшийся мне подозрительным куст и едва не поплатился за это. Нечто вроде страуса — голое, лишенное оперения, чуть не снесло меня с ног. В передних конечностях, рахитичных по сравнению с нижними, это мерзкое существо сжимало то ли продолговатое серое яйцо, то ли крупную шишку. Клыков я не увидел, морда заканчивалась клювом, как у попугая, и выглядел уродец столь вызывающе, что я отступил.

Должен признать, этот мир был заселен густо.

Я то и дело наталкивался на ведущие в сторону лагуны следы.

Трудно было не оценить преимущество снабженных перепонками крепких птичьих лап, но не думаю, что следы эти были оставлены птицами. В просвете ветвей, вдали, под короткой пальмой, похожей на саговую, я увидел наконец обладателя этих страшных лап, как две капли воды похожего на подаренную мне Джой игрушку.

Игуанодонт.

Я вспомнил даже название.

Кто‑то из философов определил человека как двуногое существо, лишенное перьев.

Остроумная формулировка, но философ, несомненно, отказался бы от нее, явись перед ним игуанодонт. Голый, как черная рубчатая дыня, поставленная на треножник птичьих лап и крокодильего хвоста, игуанодонт медлительно и важно поедал листья саговника, пригибая ветки ко рту передними лапами. Почему‑то я вспомнил короля зубной пасты мистера Гэмбла. Он был тучен и любил развлекаться с постоянно меняющимися секретаршами. Однажды он обратился в Консультацию с жалобами на утечку конфиденциальной информации. А секретарши мистера Гэмбла жаловались, что в кабинете их работодателя “крокодил смотрит на них странно”. В великолепно выполненном чучеле, подаренном на юбилей мистера Гэмбла, Джек Берримен и обнаружил миниатюрные телекамеры.

…А вдали, в узком, вдающемся в лес заливчике, возилось в развалах сырого ила еще более причудливое, еще более крупное существо. Оно было поистине огромно, а шея так длинна, что, встав на задние лапы, запросто могло заглянуть в окно третьего этажа Консультации. Если бы такое случилось, подумал я, шеф сильно бы изумился. Обляпанный серым илом, зеленой слизью и водорослями, хозяин лагуны мрачно бултыхался на мелководье. Всем своим видом он утверждал: я огромен! Я огромен! Трогать меня нельзя!

Одно меня утешало: гиганты, угрожающие мне, вымрут задолго до моего рождения.

6

На Джека Берримена, точнее, на то, что от него осталось, я наткнулся случайно.

Полуобглоданный скелет уже пророс травой. Здесь же валялся заржавевший “магнум”. Толкнув носком ботинка рассыпавшуюся фалангу, я заметил, что в траве что‑то тускло сверкнуло.

Серебряное кольцо.

Сунув его в карман, я выпрямился.

Я хотел закопать останки в землю, но заработал микрофон, оставленный мною на поляне. “Это Миллер, — услышал я голос Лесли. — Настоящего Ла Пара напоили. Чем‑то не очень качественным. Он сам сообщил об этом в полицию. Миллер — настырный парень, я его знаю. Но на этот раз он влип. А жаль. Правда, жаль. Я предлагал ему бросить грязный бизнес”.

“Отказался?”

“У него уже тогда не было выбора”.

“Черт с ним, — заметил напарник Лесли. — Взгляни, как поработала гроза. “Зеро” снесло в овраг. Дай мне ключи. — Послышался грохот, царапанье по металлу. — Ну вот, все в порядке. Я поставил аккумуляторы. Теперь “зеро” можно гонять, как электропоезд. Сейф фирмы “Трэвел” — юрский период и обратно. Не потеряешься”.

Сейф — юрский период!

Значит, если я отобью машину, вернуться все равно можно будет только в сейф фирмы?

“Держу пари, что твой приятель уже загнулся. — Напарник Лесли подло хихикнул. — Он утонул в болоте. А может, попал под молнию или напоролся на какую‑нибудь ядовитую тварь. Смотри, какой паук затаился на этой ветке. У него глаза, как чашки. Дай мне автомат, я пройдусь по поляне”.

“Пошли вместе. Ведь этого мира не видел еще ни один человек”.

“Видели, — засмеялся напарник Лесли. — Двое”.

Они засмеялись.

Что ж, решил я. Охота началась.

Мерзкая тварь, похожая на голого страуса, вновь выглянула из‑за куста.

Она наблюдала за мной, бессмысленно тараща прикрытые мутными пленками глаза. Я не стал ссориться с тварью, просто обошел ее. На самой опушке я залег, потому что увидел номерную машину. “Зеро” все еще валялась в овраге. Если я ее угоню, решил я, не исключен вариант торговли с фирмой “Трэвел”.

Услышав выстрелы на берегу лагуны, я вновь, как вчера в баре, почувствовал на языке кислый привкус металла.

Выругавшись, набросился на большую машину.

Рвал провода. Рукоятью “магнума” дробил детали, крошил стекло.

Конструируйте! Изобретайте! Времени у вас теперь много — миллионы лет до появления человека. Жгите костры, выплавляйте медь, ставьте изоляцию из брони динозавров!

Только когда меня здорово долбануло током, я остановился.

Большая машина больше ни на что не годилась.

Убедившись в этом, я спустился к “зеро” и захлопнул за собой люк.

Рычаг легко пошел на меня.

И сразу пришла боль.

7

Реакция — вот что меня не раз выручало.

Когда машина Парка со страшным хлюпающим звуком вынырнула из времени, я выбросился наружу. К моему изумлению, это случилось вовсе не в сейфе, а почти посредине широкого, обходящего высокие кирпичные стены фирмы “Трэвел” шоссе. “Ну да, — мгновенно дошло до меня. — Это как раз то расстояние, на которое откатило машину ливнем”.

Из‑за поворота с ревом вылетел бензовоз.

Скорость он набрал порядочную, и поняв, что сейчас произойдет, я, не раздумывая, прыгнул через обочину. Взрывная волна, догнав, жестко толкнула меня в спину и опалила неимоверным жаром. За спиной, над шоссе, сразу встал черный, пронизанный белыми молниями столб. Резво захлопотало, треща, всепожирающее пламя, и в этот костер одна за другой влетели еще три грузовые машины.

Поднявшись с обочины, ободранный, закопченный, я, прихрамывая, побрел вдоль мгновенно возникшей пробки. Никто на меня не смотрел. Все смотрели на огонь — одни со страхом и тревогой, другие с жадным, болезненным любопытством. Проскользнув к оставленному водителем “кадиллаку”, я сел за руль и выжал акселератор. Кто‑то изумленно уставился на меня из‑за стекла соседней “дакоты”.

Я замер. Это был я!

Ну да, это так. Я вернулся из прошлого прямо в то утро, когда акция против фирмы “Трэвел” только замышлялась. Я отчетливо вспомнил пробку, забившую шоссе, дымящий, как вулкан, бензовоз. Я это уже видел! В ревущем огне погибла “зеро”, но мне повезло, я выскочил из машины. “Кретин! — хотел я крикнуть своему двойнику. — Зачем тебе связываться с фирмой “Трэвел”? Ничего, кроме трупов…”

Но я не крикнул.

Просто перестал спешить.

Если это впрямь то самое утро, значит, тот Миллер еще ничего не знает, и я ничем не могу ему помочь. Он заберет документы у шефа, он даст обещание людям Фила Номмена, попадет в кабинет инженера Формена, угонит машину Парка.

Нет, я не хотел вступать в контакт с самим собою — с тем, каким я был вчера утром. Но, остановившись у ближайшего автомата, позвонил.

— У Хэссопа.

Я произнес только два слова.

И опять до меня дошло: это тоже было.

Наверное, на этот звонок так странно отреагировала вчера Гелена. Наверное, вот этот самый звонок вдохновил шефа. Я жал на газ, встречные водители на мгновение цепенели. Их пугало мое лицо — исцарапанное, закопченное. Они пугались бы еще сильнее, знай, откуда я сумел убежать.

8

— Ах, Эл, грешен и я. Меня никогда не отпускало подспудное чувство, что наша профессия, как бы это сказать, не совсем настоящая. — Доктор Хэссоп, тощий, как мумия, помог мне содрать прилипшие к коже грязные лохмотья рубахи. — Хотя упорядочивать информацию все равно кому‑то нужно.

Он поднял глаза на украшающую кабинет гравюру.

Король в мантии, с жезлом в руке… Высокая королева с цветком… Рыжая лисица, прыгающая через огонь… Старик, раздувающий пламя… Вдали замок с каменными башнями…

Вздохнув, он включил приемник.

Хриплый бас Гарри Шледера ударил по ушам. Гарри Шледер выл, вопил, хрипел, вымаливал прощение. “Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо, — выл он. — Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу. Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О–о-о! — вопил Гарри Шледер. — Почему мое имя так смрадно? Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога? Я чист, чист, чист! — вопил Гарри Шледер. — Я чист чистотой феникса!”

— Тебе не мешает?

Я махнул рукой и побрел в ванную.

Доктор Хэссоп тоже притащился туда и пристроился на краю ванны.

— Эл, ты никогда не задумывался над тем, почему человек мыслящий так резко разделен на нашей планете на несколько весьма отличных друг от друга видов?

— С точки зрения кролика или тигра, — злобно возразил я, намыливаясь, — это, наверное, не совсем так.

Доктор Хэссоп фыркнул:

— Даже в этой ванной сейчас находится два разных вида людей. Я представляю более древний, почти вымерший, а ты — новый, который, подозреваю, скоро окончательно завоюет планету. Мы ведь действительно разные люди, Эл. Мы не можем не быть разными. Такие, как я, годами валялись в сырых окопах, жили нелепой надеждой возвращения в чистый мир. Это не могло не изменить нас. И изменения коснулись как раз того странного и загадочного, что передается от одного человека к другому вместе с его кровью и плотью, но никогда при этом не является ни тем, ни другим. Понимаешь? Как электричество. Все ведь знают, что оно зажигает лампу, вертит колеса поездов и турбины, но никто не может сказать, как оно выглядит. Разрушенные дома, Эл, можно восстановить, вместо потопленных кораблей построить новые, вот только человека нельзя ни вернуть, ни восстановить…

Доктор Хэссоп усмехнулся:

— Соорудить человека, в общем, проще простого, и уж, конечно, проще, чем, скажем, срубить дом или вырезать деревянную табакерку, но некоторые вещи, делающие человека человеком, никак соорудить нельзя. Те, кто, как я, пережил Первую мировую войну, эпидемию испанки, великий кризис и большой бум, кто, как я, видел результаты Второй мировой и остался все‑таки жив, все мы сейчас — ископаемые, нечто вроде шумерских городов или римского Колизея. Понимаешь? Я говорю это потому, что, гуляя по улицам, обращаю внимание не только на рекламу. Я обращаю внимание на людей. Вот мне и кажется, что они сейчас — другие.

— О чем это вы?

— Мой вид, — терпеливо пояснил доктор Хэссоп, — развивался более миллиона лет. Он питался личинками и жуками, зернами и кореньями, мясом и рыбой, он испытывал голод и жажду. Руки и мозг, способные изменять мир, сделали человека человеком, но те же руки и мозг отняли у нас природу. Наша жизнь нынче отдана на откуп машинам. А ведь люди моего вида, Эл, участвовали в создании так называемой культуры непосредственно. Каменотес, ремесленник, ученый. А вот ваш вид, Эл, утрачивает связь с вещами. Даже свою любимую машину вы замечаете лишь тогда, когда она останавливается. Цветение яблони и восход солнца над океаном оставляют вас равнодушными. Люди, подобные мне, знали истинный вкус хлеба и соли. Они умели любоваться цветком, восходом или прибоем. Они не знали точно, что именно связывает их с цветущим деревом, но они чувствовали, догадывались, что такая связь есть. А вы, Эл, едите химию, пьете химию, дышите химией. Ваши фрукты давно утратили естественный вкус, а ведь когда‑то они были такими же шедеврами природы, как мозг Шекспира и Леонардо. Понимаешь? Вы — другие. Не умея воссоздать даже самого крошечного и глупого моллюска, вы научились разрушать целые миры.

— У нас были достойные учителя, — хмыкнул я. — Вы что же, принимаете меня за идиота?

— Нет, Эл, ты не идиот. К твоему счастью, жизнь твоих родителей текла ровно, щитовидная железа у тебя в порядке, организм в меру напитан йодом, эндокринные железы функционируют нормально. Я военный врач, можешь мне. верить. Ты получил совершенный организм, я не первый год слежу за его работой. Твоя кожа не пигментирована до черноты, и адисонова болезнь тебя минула. Ты совершенно нормален, Эл, и все же нормален не в нашем смысле…

— Замолчите! — ударил я кулаком по воде.

— Ладно, — сказал он и медленно вышел из ванной.

9

Не в пример доктору Хэссопу, шеф заявил:

— Это было твое самое короткое дело, Эл! Поздравляю. Такого эффекта я даже не ожидал.

Я не знал, о каком эффекте он говорит. Может, о двух уничтоженных машинах Парка? Я просто потребовал усилитель. Они переглянулись. Но ведь я был победителем. Они, естественно, готовы были выполнить любое условие.

Ничего не объясняя, я подключил к усилителю записывающее устройство, вмонтированное в серебряное кольцо Джека Берримена.

Шорох, поскрипывание.

Может, Джек полз? Сдержанный стон.

Я снова чувствовал вкус металла во рту. Наверное, Джек был ранен. Мы услышали грохот выстрела. Судя по звуку, стрелял сам Джек. Он задыхался. Еще один выстрел, и кабинет шефа взорвал вопль отчаявшегося, вконец загнанного человека. Он был ужасен, в нем не осталось ничего человеческого. “Господи! Господи! Господи! Господи! — вопил Джек Берримен, лучший профессионал Консультации. — Господи! Господи! Господи! Господи! — Он вопил, как заведенный, одни и те же слова. — Господи! Господи! Господи! Господи!” И пока пленка не кончилась, мы слышали только этот постепенно стихающий, переходящий в стон вопль: “Господи! Господи! Господи! Господи!”

Доктор Хэссоп потрясенно уставился на меня.

Шеф покачал головой и протянул вечное перо и бумагу.

Я усмехнулся. Шеф ждал отчета. Он даже не спросил, что случилось с Джеком.

Но этой усмешкой я и ограничился. Удобнее сел за стол и положил перед собой лист бумаги. О чем, собственно, писать? О страхе? О газетах, которые то с удовольствием, то с тревогой, но всегда без иронии рассказывают подписчикам об устройствах, превращающих любую энергетическую цепь в источник информации? Эти же газеты с удовольствием описывают разнообразные орудия тайной войны. Черт побери! За мизерную сумму действительно можно купить миниатюрное записывающее устройство, которое тут же самоуничтожится, если вдруг не ты, а кто‑то чужой решит воспользоваться твоими записями.

Тайная, жестокая, нескончаемая война, объявленная самим себе.

Мы упорно движемся к обществу, полностью лишенному частной жизни.

Может, это и имел в виду доктор Хэссоп, говоря о разных видах людей? Ведь если люди перестают верить во всех и вся, разве это не конец?

— Я вступил в контакт с людьми Фила Номмена, — сообщил я шефу.

— Знаю, — кивнул он. — Я догадывался.

— Мне нельзя оставаться в городе.

— Тебе и не надо оставаться. Нужная документация уже у нас.

— Но я не добыл никакой документации.

— Этим занималась Джой. У каждого свое задание. Ты здорово прикрыл ее, Эл. Она будет рада это услышать.

Рада…

Я усмехнулся.

Первым пал Берримен.

Потом инженер Нил Формен, затем охранник, стоявший перед сейфом.

Еще двоих я оставил в юрских болотах. Сюда же следует приплюсовать дежурного с электронного поста фирмы “Трэвел” и погибших на шоссе водителей.

“У тебя добрые руки…”

Я коротко набросал на бумаге детали проведенной акции.

— Кто говорил с вами по телефону, когда я находился вчера в вашем разборном кабинете?

— Да ты же и говорил, Эл! — Шефа обуяла эйфория. — Ты замкнул петлю времени.

— Что вы собираетесь делать с добытой Джой документацией? Ее же нельзя кому‑то продать. Фирма “Трэвел” не потерпит этого.

— Поэтому мы и продадим документацию именно фирме “Трэвел”.

Он засмеялся и выложил передо мною паспорт, авиабилет и кучу кредитных карт.

— Ближайшим бортом, Эл, ты улетишь в Европу.

— Что мне там делать?

— Отдыхать!

Он произнес это как приказ.

— Всего только отдыхать, Эл! Лежать на песке, смотреть в небо. Нам всем есть что вспомнить, правда?

10

Пройдя паспортный контроль, я заглянул в бар.

Отыскивая в кармане кредитную карту, наткнулся на что‑то твердое.

Развернув мягкую папиросную бумагу, я с изумлением увидел на руке нежно–желтые листочки гинкго, похожие на крошечные сердечки, чуть–чуть тронутые увяданием, и розоватую, подобранную с песков юрского пляжа раковину. На бумажке доктор Хэссоп разборчиво написал: “Астарта субморфоза — пластинчатожаберное мелких юрских морей”.

Когда он успел это определить?

Я выругался и бросил раковину в урну.

Лист гинкго прилип к потной ладони. Я брезгливо сдул его, и, вращаясь, как крошечный бумеранг, он тоже полетел в урну. Это странно подействовало на меня, я бросился к выходу. Тоска, отчаяние и ненависть раздирали мне сердце. Я далеко не сразу заметил двух хмурых коренастых парней, медленно поднявшихся за мной на борт прогревающего турбины “Боинга”.

1974

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Зовите меня Израил.

Г. Мелвилл

Глава первая

1

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны. И он взывал ко мне, а не к Господу. Ведь это я, а не Господь дышал тяжелым влажным воздухом юрского периода, прятался под беннетитами и ловил в ладонь листочки гинкго, похожие на сердце. И это я всплыл, а не Джек Берримен. Он утонул в океане времен, как утонули в том же океане Лесли и его напарник.

Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.

Я мог лететь сейчас над океаном, но в последний момент сменил рейс.

Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в Калифорнии, жаркой, как печь. Мне все равно, отличаются кучевые облака Европы от кучевых облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов. И там, и там, тронутые грозовой чернью, они в любой момент могут пролиться дождем. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я все и всех ненавидел.

“Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными”.

Я не мог смириться с тем, что Джек не вернется.

В свое время на Джека было заведено не одно судебное дело, много раз в него стреляли, он попадал в тяжелые аварии; несколько весьма мощных компаний не без оснований подозревали, что Джек тайно побывал в святая святых их самых секретных отделов; в двадцати странах Джек получил патенты на изобретения в области химии и электроники, при этом мало кто знал, что элегантный инженер Д. К. Берримен умеет разбираться не только в сложнейших электронных схемах, но и в сложнейших тайнах человеческой психологии; он водил все виды транспорта и умел пользоваться любым оружием.

Умел…

Я сжимал зубы.

Белые кучевые облака медленно текли под крыльями самолета.

Когда за тобой следят, ты чувствуешь себя необычно. Ты еще не знаешь, в чем дело, но интуиция уже подсказывает — что‑то не так. Ты вдруг становишься не совсем таким, как обычно. Ни один человек в мире, за исключением доктора Хэссопа, не мог знать, где я сейчас нахожусь, а мой главный противник — Лесли, — тот вообще был отделен от меня десятками миллионов лет, но я чувствовал холодный неуют. “Господи! Господи! Господи! Господи!”

Кто‑то из пассажиров, проходя мимо, споткнулся, на мгновение коснувшись моего плеча.

— Простите.

Я поднял голову.

Темные очки, темный костюм, строгий галстук. Загорелое лицо, открытая улыбка. В общем, ничего особенного. Разве что глаза за темными очками. Цепкие, быстрые. Но когда я выставил большой палец, неизвестный расцвел.

Он страдал от своей неловкости.

Проводив его взглядом, я глянул на дорожку, уложенную между рядами кресел.

Идеальная работа — нигде ни морщинки. Дерьмо! Как можно споткнуться на столь ровном месте? Я был полон ненависти. Голос Джека Берримена, хриплый голос умирающего профессионала, рвал мне душу. Никакими силами я не мог выбросить его из памяти.

Я вновь увидел человека, насторожившего меня, — он возвращался из туалета.

На этот раз он прошел мимо, даже не повернув головы. Именно равнодушие наводило на мысль, что он помнил о только что случившемся, и для него скорее всего это не было случайностью. Трудно ли обронить на сидящего человека микроскопического электронного “клопа”? “Мозлер ресерч” и “Кэл корпорейшн” выпускают надежную технику. Незаметный “клоп” может держаться даже на зеркальной поверхности, а сигнал, испускаемый им, улавливается на расстоянии до сорока миль. Где я ни буду, люди, интересующиеся мною, всегда будут знать, где я.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Я не знал, на кого может работать человек со столь благожелательным голосом, но он не понравился мне. Так же, как его сосед — почему‑то не снявший плащ. Его квадратная физиономия будила во мне бешенство. Я не собирался терпеть опекунов, на кого бы они ни работали. Никто в мире не имел права знать — кто я и куда лечу. Никто, проходя мимо, не имел права меня касаться. Конечно, случившееся могло быть случайностью, но я никогда не верил случайностям.

Ладно, решил я, займусь опекунами в порту дозаправки.

У меня будет около сорока минут. Это немало.

2

Я правильно оценил поведение опекунов.

Нацепив “клопа”, они потеряли всякий интерес к моей персоне. Я их больше не интересовал. До этого я занимал все их мысли, теперь они позволили себе расслабиться и в порту дозаправки фундаментально утвердились в баре. Конечно, ошибка не исключалась, повторил я себе, но лучше перестраховаться. Я мог сменить одежду в любом из магазинчиков, заполнявших аэропорт, но это бросилось бы в глаза, а я не хотел раскрываться. Я злился, прохаживаясь перед витринами с жареным миндалем, апельсинами, тряпками и оптикой, злился, обходя парикмахерские и бары, — в шумной толпе не чувствуешь себя одиноким. Когда‑то Беллингер — писатель, которого я сам опекал, — спросил: ты считаешь себя некоей величиной? Официально я числился всего лишь его садовником. Но даже в шкуре садовника я чувствовал себя некоей величиной, я не мог позволить держать себя на привязи.

Еще раз заглянув в бар, я убедился, что мои опекуны никуда не торопятся.

По узкой лестнице я поднялся в служебный коридор аэропорта. Мне нечего было тут делать, но я чувствовал, что именно здесь можно решить некую проблему.

Лампы дневного света, плевательница в углу, двери без табличек.

Одна из дверей открылась. Темнокожий мужчина, флип, наверное, в джинсах, в рабочей куртке, приподнял очки и близоруко всмотрелся в меня:

— Кого‑то ищете?

— Дженкинса.

— А кто это?

Я пожал плечами. Меня интересовал не мифический Дженкинс, а одежда флипа. Кажется, она была примерно моего размера.

— Вы здесь один?

Он опустил очки на полагающееся им место и нахмурился:

— Вам не следует здесь оставаться.

— Конечно. Я знаю, — коротко ответил я и так же коротко ударил ладонью по его беззащитному горлу.

Минут пять, а то и больше этот человек проведет в забытьи.

А когда очнется, многое покажется ему удивительным. Его тряпки, например, совершенно не стоили моего нового твидового костюма, который я на него натянул, предварительно очистив карманы. А вот когда, привлеченные сигналами “клопа”, к нему явятся ребята из самолета, он еще раз здорово удивится.

3

Из первой телефонной будки я позвонил доктору Хэссопу.

— Меня ведут, — сказал я, не тратя времени на объяснения. — Я полностью меняю планы.

— Прямо сейчас?

Еще бы! Я знал, что его волнует. Меняя планы, я уходил из его поля зрения.

— К черту горы, — намекнул я. — Океан успокаивает не хуже.

Доктор Хэссоп все понял.

— Тебе будет полезен Пан.

Вот и все, что он сказал. Но я понял доктора Хэссопа.

Глава вторая

1

Пять дней я мотался по океанскому побережью, выясняя — не тянется ли за мной хвост. Автобусы, попутные грузовики, даже катер — машин в прокате я не брал и ночевал в полупустых кемпингах. Осень подмела плоские холодные пляжи. Сезон закончился. Наверное, я напоминал вялую и злую осеннюю муху, не знающую, куда себя деть.

Пасмурным днем я добрался до безымянного мыса, ошеломившего меня крутизной обрывов и абсолютной пустотой нескольких деревянных домиков, принадлежавших некоему Пану. Океан накатывал на скалы, вымывая хитрые гроты. Неумолчный грохот, писк чаек, шипение пены.

— Найдется местечко для одинокого человека? — спросил я, выкладывая на стойку удостоверение на имя Л. У. Смита, инспектора перевозок.

— Почему нет? — Пан ухмыльнулся.

Не думаю, что его предупреждали о моем появлении. Так не делается. Он не знал, не мог знать меня. Просто сезон закончен, он честно предупредил: много не накупаетесь, но на берегу можно посидеть, солнечные дни еще будут. К тому же сэкономите, объявил он, я не стану обдирать вас, как обыкновенного летнего туриста.

— Конечно. Я турист осенний.

— Улавливаете разницу, — одобрил Пан. — Но если втайне думаете о развлечениях, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати есть городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе по берегу разбили лагерь зеленые. Ну, эти ребята из “Гринпис”, не путать с ребятами другого цвета. С ними рюмочку не опрокинешь — собирают дохлую рыбу и митингуют. Предполагаю, какой‑то особый вид эксгибиционизма.

— Мне это все равно.

— Но деньги вперед.

Похоже, Пан не удивился моему выбору.

У него были колючие голубые глаза — как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться. Но мизантропом я не мог его назвать. Обсудив условия, он сам предложил мне пузатый стаканчик вполне приличного джина.

2

Несколько дней я отсыпался в домике над крутым обрывом.

Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь, и не сильно подберешься к домику, не нашумев. На узкий пляж вниз вела единственная узкая тропинка. Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда‑то, миллион лет назад, вот по таким тропинкам поднимались на сушу наши далекие предки. Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ. Но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что повлияло на доисторических рыб, в принципе они и сейчас могли наслаждаться тихими глубинами. Нет, зачем‑то полезли на сушу, подобрали палку и камень, поднялись на задние конечности, бросились завоевывать новый мир. А заняв сушу, с большим энтузиазмом начали строить вторую природу, вполне враждебную той, которую называют истинной. Не рев вулканов, а рев авиабомб, не потрясения животных свар, а смута бунтов и войн. Кажется, ничто уже не связывает нас с прошлым, но океан, неутомимо накатываясь на береговые утесы, будит в нас воспоминания и тоску.

Беллингер сказал однажды: я слушаю вечность — она не молчалива. Только сейчас его слова дошли до меня. В конце концов, я тоже слушаю вечность, хотя ее шепот не приносит мне утешения.

— Я из Трансильвании, — сказал как‑то Пан. — Это в Европе. Точнее, на ее задворках. Я даже не знаю, кто я по происхождению. Слыхали про смешение языков? Думается, это случилось там, где я родился. Но меня это мало интересует. А вас?

— Нисколько, — поддержал я его.

Моя профессия (профессия Л. У. Смита) Пана не интересовала.

Перевозки? Скучно. Перевозки — не путешествия. А он когда‑то много путешествовал. Хочешь увидеть мир — вступай в армию. Он и сейчас готов мотаться по свету, но денег нет и здоровья недостает. А когда‑то он с удовольствием прогуливался по Лексингтон–авеню и Берри–бульвару и не путал кабаков Эймори–стрит с кабаками Коул–факс–авеню.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Голос Джека звучал все глуше.

Потихоньку я загонял воспоминания в самый глухой угол сознания.

Мною никто не интересовался, Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам — кто полезет в такую глушь? Пляж, сидение на ветру на скалах. Вечером бдение в баре. Пан понимал это, хотя изредка вдруг бросал хозяйство на меня и отправлялся в тот самый пакостный городишко, который, по его словам, походил на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет.

— Видели наши дороги? — спрашивал он, наполняя стаканчики. — Справа скалы, слева обрыв. Когда я начал тут ездить, — сказал он хвастливо, — я даже подбадривать себя не успевал. Сам не знаю, чего пугался.

— А теперь?

Пан ухмыльнулся:

— Теперь я себя подбадриваю.

3

Белые облака.

Они громоздились на горизонте, их несло к побережью, они таяли и вновь возникали над вечно колеблемым океаном. Меня убаюкивала доисторическая белизна, ведь такими облака были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни; такими они проплывали над раскачивающимся “Мэйфлауэром”, над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Я, кажется, приходил в себя. По крайней мере начинал понимать жалобы Пана.

— Я из тех, кто никогда не будет богатым, — жаловался Пан. — Того, что у меня есть, едва ли хватит на старость.

— Но выглядите вы крепко. Я не утешал его.

Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо. Он скептически поджимал губы:

— Я, конечно, не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. А будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.

— Почему именно туда?

— Не в Антарктиду же. — Голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что нашел собеседника. — Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.

— Что‑то вроде кругосветного путешествия?

— Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я непременно пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.

Я кивал.

Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон — живой фон бессмысленной человеческой речи. Конечно, не так впечатляет, как океан, но все же…

— Почему в Индию?

Он хмурился:

— Страдание очищает. Еще лучше очищает вид чужих страданий. Я до сих пор радуюсь, что не родился индусом. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.

— И никаких других вариантов?

— Наверное, есть, но они исключение. — Он ухмыльнулся. — До сих пор рад, что я не индус. Ради такого ощущения стоило съездить в Индию, правда?

Я кивал.

— Страдание очищает. Человек, видевший Индию, мыслит уже не так, как человек, никогда не покидавший своего паршивого городишки.

— Наверное.

Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.

— Многие, правда, не бывали в Индии. Конечно, это не криминал, — покосился он на меня, — но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают, что с чем сравнивать, а потому не умеют ценить жизнь.

— Только поэтому?

Пан усмехнулся:

— Каждый день мы читаем о самоубийствах, да? А аварии на дорогах? Разве станет человек, видевший много страданий, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?

— Бывает такое?

— Еще бы! — Он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. — Только что писали об одном придурке. Собрал людей на пресс–конференцию и пустил себе пулю в лоб. — Пан колюче уставился на меня: — Почему он так сделал?

— Наверное, не бывал в Индии.

— Вот именно! — Пан обрадовался. — Вы умеете понять мысль. А смешнее всего то, что придурок, о котором я говорю, запросто мог смотаться в Индию, средств у него хватало.

— Боялся?

— Не знаю, — неодобрительно отозвался Пан. — Он давно числился в чокнутых. Десять лет просидел где‑то на задворках, а в банке у него росли проценты. Знаменитый человек, я заглядывал в его книги.

— Что значит десять лет на задворках?

— Ну, на задворках это и есть на задворках. Роскошная вилла в лесном краю. Никого к себе не пускал. Даже баб. Разве не придурок?

— О ком это вы?

— Слышали, был такой Барлингер?.. Нет, кажется, не так. — Он развернул одну из газет. — Да, точно, Беллингер… Здесь даже фотография есть.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Мерзкий холодок пробежал по плечам.

Я забыл, что все это еще близко. Я даже опустил глаза, чтобы Пан не увидел их выражения. Скептически обозрев фотографию, он вынес окончательный приговор:

— По глазам видно — придурок. Такие не ездят в Индию.

Зато он бывал в Гренландии, подумал я. И сказал вслух:

— Я слышал о Беллингере. Знаменитый писатель. Выдвигался на Нобелевскую премию. Там, в газете, никакой ошибки?

— О! — удовлетворенно подтвердил Пан. — Можете убедиться.

Я взял газету. Пан не ошибся: имя Беллингера попало на первую полосу.

Больше того, в газету попало еще одно знакомое мне имя: доктор Хэссоп. Он проходил и как свидетель, и как старый приятель писателя. Просмотрев текст, я узнал, что весь роковой для Беллингера день доктор Хэссоп провел в компании с писателем и его новым литературным агентом. Не знаю, собирался ли доктор Хэссоп принимать участие в объявленной Беллингером пресс–конференции, но он постоянно находился при старике. Может, он что‑то такое чувствовал? Или сумел вытянуть из него что‑то важное? Одиннадцать лет молчания, и вдруг — пресс–конференция! О чем собирался Беллингер поведать миру?

В стенах отеля “Уолдорф–Астория” Беллингер тоже ни на минуту не оставался один.

Пресс–конференцию назначили на вечер, но журналисты уже с обеда толкались в отеле. Великий отшельник собирался нарушить обет молчания, это разжигало страсти. Правда, доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера следили за тем, чтобы до пресс–конференции к старику никто не попал. “О чем Беллингер хочет сообщить прессе?” — “Узнаем вечером”. — “Как Беллингер чувствует себя?” — “Превосходно. Он даже позволил себе глоток виски”. — “Он пьет?” — “Беллингера можно отнести к умеренным трезвенникам”. — “А как с депрессией? Правда, что Беллингер страдает приступами депрессии?” — “Ноу коммент!” Доктор Хэссоп великолепно держался перед журналистами. И литературный агент поддерживал его. Вдвоем они отбили все предварительные атаки журналистов. Готовит ли Беллингер к изданию какие‑то новые вещи? Он что‑нибудь написал за годы затворничества? У него есть любовницы? Ну и так далее.

За пятнадцать минут до начала пресс–конференции в номере Беллингера раздался телефонный звонок. Старик сам снял трубку, но разговор не продлился долго. Если быть точным, разговора, в общем, и не было. Кто‑то произнес в трубку два или три слова. Беллингер даже не ответил. Он аккуратно опустил трубку на рычаг, подошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик и что‑то из него достал. Доктор Хэссоп и литературный агент стояли у окна, обсуждая какую‑то новость. Когда прогремел выстрел, им осталось лишь вызвать врача и полицию. Беллингер застрелился из старого немецкого “вальтера”.

Что это был за звонок?

Беллингер начал разговаривать по телефону?

На вилле “Герб города Сол” он не позволял себе этого.

4

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Я вытащил Джека Берримена с острова Лэн, а Джек вытащил меня из бэрдоккской истории. Мы много раз рисковали, но поддерживали друг друга. А вот старику Беллингеру, насколько я мог судить, не на кого было опереться. Вообще, что надо услышать по телефону, чтобы, повесив трубку, не раздумывая, пройти к столу, вытащить пистолет и пустить пулю в лоб, не обращая никакого внимания на людей, которые, может быть, могли помочь ему?

К черту! Я ничем не хотел забивать голову.

Я устал от вранья; я сам не раз прикладывал руку к вранью.

Я чувствовал, что вокруг Беллингера теперь забушует океан вранья. Я даже с Паном не встречался двое суток — валялся на пляже, благо, вновь появилось солнце. Но потом резко похолодало, и я появился у Пана.

— Вам надо купить плащ или пальто, — заметил он, критически оглядев мою куртку. — Что вы предпочитаете?

— Мне все равно.

Он подмигнул:

— Могу дать машину.

— Машину?

— Ну–ну, — поощрил меня Пан, потирая рукой длинный небритый подбородок. — Иногда полезно развлечься. Только я предупреждал, у нас дороги неважные. Может, составить компанию?

— Не стоит.

— Я вижу, вы не из трусливых.

Он растянул тонкие губы в глупой усмешке, и я вдруг увидел, что он не просто пьян, а по–настоящему пьян. Если он свалится с машиной с обрыва, здесь тоже не будет отбоя от полицейских и журналистов.

— Давайте ключи, — сказал я. — Поменяемся ролями. Я за припасами, вы на пляж.

— На пляж? — Эта мысль развеселила Пана. — Почему не поваляться на камешках, пока они не остыли, правда?

И пожаловался:

— Я даже пугаться стал с опозданием. С чего бы это? Поворот за спиной, а меня морозом прихватывает.

— Это джин, — сказал я. — Реакция на большие порции джина. Что вам привезти?

— Привезите свежие газеты. Что попадет под руку, то и берите. Ну и кое‑что от зеленщика. Он знает, что именно я всегда беру. Скажите ему, что вы от Пана, он сам соберет корзину.

Я кивнул. Я чувствовал: заляжет Пан не на теплых камешках, а в кресле у окна с бутылкой джина в руках. Дай Бог, если к моему возвращению в бутылке останется хотя бы капля.

Но насчет дороги Пан нисколько не преувеличивал.

Некоторые повороты оказались даже опаснее, чем я думал.

Тут мало кто ездил. Я едва успевал проскакивать над обрывами, подернутыми глубокой океанской дымкой, а пару раз легонько царапнул крылом о нависающие над дорогой скалы.

Глухо. Ничто не радовало взгляд.

И городок оказался под стать дороге — убогим и пыльным.

Аптеки и бары пусты, в магазинах ни души, даже зеленщика я разыскал с трудом. Тоска провинции запорошила глаза единственному встретившемуся мне полицейскому. Он кивнул мне как старому знакомому, но к машине не подошел.

У первой телефонной будки я остановил машину.

— Наконец‑то, — сказал доктор Хэссоп, удостоверившись, что голос в трубке принадлежит мне.

— Я не хотел звонить раньше.

— А почему звонишь сейчас?

— Я видел газеты.

Доктор Хэссоп сразу понял, что речь идет о Беллингере, но ничего не сказал.

— Это они? — спросил я. Мне не хотелось произносить вслух алхимики.

— Скорее всего.

— Планируете продолжение?

— Его не надо планировать. Оно неизбежно. Как ты?

— Теперь лучше.

— Перед отъездом ты выглядел неважно.

— Теперь лучше, — повторил я. — Я вам нужен?

— Наверное, скоро понадобишься.

— Как скоро?

— Ты поймешь сам.

— То есть вы дадите мне знать?

— Нет, ты поймешь сам, — упрямо повторил он. Видимо, техники Консультации, записывающие разговор, уже растолковали, из какого городка я звоню, потому что он ни разу не поинтересовался моим новым адресом. Зато спросил: — На какое имя тебе можно написать?

— Написать? — удивился я.

Кажется, за всю жизнь я ни с кем не состоял в переписке.

— Вот именно, — ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп. — Через пару дней загляни на почту.

— Л. У.Смит.

— Я так и знал, — ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп.

5

Через два дня я вновь побывал в городке.

Населения в нем не прибавилось. Он был полон скуки, даже тоски, подчеркиваемой резким ветром и писком чаек. Пустые магазины, полупустые бары; церковь тоже была пуста. Редкие автомобили на пыльных улицах казались купленными по дешевке и скопом; я, например, увидел “форд” тридцатых годов, нечто вроде самодвижущейся платформы. Впрочем, он действительно двигался.

— Одну минуту.

Девушка встала из‑за почтовой стойки и толкнула служебную дверь.

Почта до востребования лежала перед ней в специальной коробке, но девушка встала и прошла в служебную дверь. Мне это не понравилось. Грузный старик, молча заполнявший за столиком бланк телеграмм, поднял мутные глаза и уставился на меня. Мне это тоже не понравилось.

— Л. У.Смит?

— Он самый.

Девушка, так же, как и все вокруг, присыпанная пылью невидимой, но остро ощущаемой скуки, протянула конверт. На ощупь в нем ничего не было, и это мне тоже не понравилось.

Алхимики…

Проскакивая опасные повороты, я кое‑что вспомнил.

Алхимики были слабостью доктора Хэссопа. Он не раз пытался к ним подойти. Несколько раз ему это удавалось, но к результатам не привело. Задолго до истории с Беллингером (да и с Шеббсом) доктор Хэссоп развивал мысль о некоем тайном союзе, оберегающем нас от собственных глупостей.

Оберегающем?

А Сол Бертье? А Голо Хан?

А Месснер? А Скирли Дайсон? Наконец, Беллингер?

Я был полон сомнений. Что‑то мешало мне, что‑то подсказывало: мыс, где я укрываюсь, перестает быть надежным убежищем. Особенно после моего звонка доктору Хэссопу и этого конверта.

Пан тоже меня удивил.

Он встретил меня на пороге, очень навеселе.

Я так много для него сделал, объяснил Пан, что он решил выпить со мной (будто раньше ему это не удавалось). Уже вечер, значит, никто не поступится принципами. Правда? Он мог и сам съездить за припасами, но хотелось, чтобы я получил удовольствие (он подмигнул несколько фривольно). Ему больно смотреть на мое одиночество. Городишко у нас, конечно, занудный, заявил он, и женщины в нем занудные, но вдруг я люблю именно такой тип? Пан опять заговорщически подмигнул. Сам‑то я, фривольно подмигнул он, крепко держусь, но иногда даже на меня накатывает. Чем больше джина, тем хуже, признался он. А не пить нельзя по той же причине. Или наоборот. Пан запутался. Зато с утра пошла пруха. “Я только проводил тебя, как подкатили двое. На отличной машине. Очень разумные ребята”. Сами ни капли, а вот его, Пана, угостили от души.

Он никак не мог уняться:

— Видели когда‑нибудь мексиканских тараканов? Как хороший карандаш, да? А когда они смотрят на тебя, сразу чувствуешь — они смотрят именно на тебя. И вид у них такой, будто они имеют прямое отношение ко всей местной контрабанде. Будь они еще покрупней, они бы и дорогу переходили на зеленый свет. Вот вы, — укорил он меня, — любите посидеть у стойки, а мексиканские тараканы любят поглазеть на вас.

— Их, наверное, можно как‑то вытравить, — неодобрительно заметил я. — В чем тут проблема?

— Вытравить? — Колючие глаза Пана налились страхом. Он жутко переживал за придуманных им мексиканских тараканов. — Никогда больше так не говорите!

— О чем это вы? — спросил я грубовато.

Пан хихикнул, но получилось почему‑то невесело:

— Да все о них. О мексиканских тараканах. Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может.

— Преувеличиваете!

— Нисколько.

Он здорово без меня поддал.

Видно, те двое, что заезжали к нему, оказались щедрыми. “Сами ни капли…” Интересно бы взглянуть на таких скромных ребят.

— Я точно знаю, — горячился Пан. — Обыкновенный человек с мексиканскими тараканами рядом и трех суток не проживет. Я не говорю о вас или о себе, мы‑то с вами не из тех, кто шуршит книгами. Терпеть не могу, когда у человека глаза умные, а руки ничего не умеют делать. Для мексиканских тараканов, — вернулся он к любимой теме, — такое невыносимо. Они все чувствуют, как хорошие собаки. Они терпеть не могут книг. При них лучше очков не надевать и шуршать страницами.

— Вы мрачновато сегодня настроены.

— А края здесь разве веселые? — Он протрезвел, даже взгляд у него стал осмысленным. — Еще выпьете?

— Последнюю.

— А что касается мексиканских тараканов, — голубые глаза Пана вновь заволокло пьяным туманом, — в этом я прав. Лучше жить рядом с гризли, чем с ними.

— Как‑нибудь проверим, — хмыкнул я.

— Вы что, готовы отправиться в холодильник Сьюорда?

— Да нет. — Я поднялся. — На Аляску я не хочу, но проверить можно и другим способом.

6

Приняв душ, я выкурил сигарету.

В конверте, присланном доктором Хэссопом, оказалась всего только одна тонкая бумажка. Ксерокопия списка, выхваченного прямо из огня — края переснятой бумажки даже обуглились; я имею в виду не ксерокопию, а листок, с которого ее сняли. А список был напечатан столбиком:

Штайгер.

Левин.

Кергсгоф.

Лаути.

Беллингер.

Крейг.

Смит.

Фарли.

Фоули.

Ван Питт.

Миллер.

Я просмотрел список несколько раз.

Не буду утверждать, что фамилия Миллер относится к редким, но ее присутствие в одном списке с погибшим Беллингером мне откровенно не понравилось. Кто все эти люди? Почему они сведены в одном списке? Почему доктор Хэссоп нашел нужным ознакомить меня со списком?

Я прошелся по комнатке.

О чем болтал Пан? Какие тараканы? Почему мексиканские? “Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может”. С кем пил Пан? Почему конверт на имя Л. У. Смита хранился на почте не в общей коробке с корреспонденцией до востребования, а где‑то отдельно? В телефонной беседе доктор Хэссоп сказал, что я пойму, когда придет время вернуться…

Набросив на плечи куртку Л. У. Смита, я прошел мимо пустых домиков к бару — звонить можно только оттуда. Утром уеду, решил я. Даже если звонок засекут, это не будет иметь значения. Главное — не нарваться на пьяного Пана. Я надеялся, что он спит, и, к счастью, не ошибся.

Включив боковой свет, я положил руку на телефонную трубку и задумался.

Потом набрал номер.

Гудки… Долгие гудки…

Ничего нет тоскливее долгих гудков в ночи, даже если они доносятся из телефона.

Наконец доктор Хэссоп отозвался. Я сказал:

— Я изучил список.

— Он тебя удивил?

— Не знаю.

— Там есть знакомые имена…

— Это точно.

— Наводит на размышления?

— Где нашли бумажку?

— В сгоревшем джипе на Восточном мосту. Трупов нет, владельца машины не нашли. Листок, о котором ты говоришь, мы выкупили у копа. Следишь за прессой? Если нет, перелистай газеты за последние три месяца.

— Тоже встречу знакомые имена?

— Не менее пяти…

— Из одиннадцати?

— Вот именно.

Из короткого пояснения доктора Хэссопа следовало, что пять человек уже повторили судьбу Беллингера. Я получил по почте не просто список. Это был список самоубийц. Из одиннадцати человек пятеро уже распрощались с жизнью. “Штайгер из эмигрантов. Восточная Германия, психиатр, — объяснил доктор Хэссоп. — Левин — биолог. Закрытая бактериологическая лаборатория в Берри. Кергсгоф — военный инженер, немец. Как ты понимаешь, вовсе не по гражданству. А Лаути — физик. Да–да, физик, — почему‑то повторил он. — Ну а пятого ты хорошо знаешь”.

— Что приключилось с первыми четырьмя?

— То же, что с пятым.

— Причины?

— Неясны.

Я помедлил, но все же спросил:

— Они?

Доктор Хэссоп промолчал.

— А пятый номер? Вы успели с ним поговорить?

— Ничего, стоящего внимания. Но старик собирался выступить на пресс–конференции.

— Людей в списке что‑то связывает?

— Может быть, значимость работ, их результаты.

— Они залезли куда‑то не туда? Не там копнули?

— Не знаю, — повторил доктор Хэссоп.

— Хорошо. Перейдем к последнему номеру. — Я имел в виду имя Миллера. — Это однофамилец?

— Не думаю.

Я повесил трубку.

В баре стояла тишина.

Я слышал чайку, вопящую над заливом.

Что‑то в голосе Хэссопа мне не понравилось. Может, он был излишне сух.

— Положи руки на стойку!

Вот этот голос точно был сух. И он принадлежал не Пану. Чьи‑то ловкие руки быстро обшарили меня. “Правильно ведешь себя, Миллер. Видишь, какой калибр?” Я кивнул. Скосив глаза, я видел — калибр хороший. Еще я видел седую шевелюру, из‑под которой поблескивали холодные глаза. Ну да, знакомый тип: мало лба, много подбородка. Я всегда таких не любил.

— Запомни, Миллер. Мы не грабители, но и не пастыри. Спросят — отвечай, не спрашивают — молчи. А чтобы тебя не тянуло на глупости, обернись. Только неторопливо. Совсем неторопливо, Миллер.

Не снимая рук со стойки, я медленно обернулся.

У входа в бар, нацелив на меня пистолет, устроился верхом на стуле, судя по рябой морде, поджарый ирландец. Я всегда считал, что ирландцы рыжие, но этот был совсем пегий, не успел поседеть, как напарник. По злым голубым глазам было видно: спуск он нажмет при первом моем движении.

— Ты Миллер? — переспросил седой.

— Я — Л. У.Смит.

— Ну, это одно и то же. У меня тоже есть резервные имена. — Седой ухмыльнулся. И снова перешел на сухой тон: — Слушай внимательно, повторять ничего не буду. Нас попросили доставить тебя в одно местечко. Хорошее оно или плохое, я не знаю. Сам увидишь. Наше дело доставить тебя туда. Если придется застрелить тебя по дороге, за труп заплатят меньше. Но расходы нас не пугают. — Он перевел дух. — Сейчас ты встанешь и спокойно пройдешь в машину. Чемоданов у тебя нет. Оставь записку Пану и оплату за телефонные переговоры. Не надо, чтобы Пан начал ломать голову над твоим исчезновением.

— Это вы его напоили?

— А что такое? — насторожился седой.

— Он тут нес чепуху про мексиканских тараканов.

— Отоспится. Для него это не впервые.

— Что значит не впервые?

— Заткнись! — пресек мои расспросы седой.

И бросил на стойку блокнот и карандаш Пана:

— Займись делом. Нам некогда.

Глава третья

1

Меня тщательно обыскали.

Удостоверение на имя Л. У. Смита их рассмешило.

“Хорошая липа, Миллер!” Им в голову не пришло, что удостоверение настоящее. Несхожесть фотографий лишь подтверждала в их глазах незаконное происхождение документа. “Ты, наверное, забыл, когда в последний раз пользовался настоящими документами! Или у тебя их вообще нет?”

Из реплик, которыми они обменивались, нельзя было понять, кто они, на кого работают. Стальными наручниками они приковали меня к заднему сиденью открытого джипа. Выглядело это несколько театрально, но скоро запястье распухло, его начало жечь. И с Паном оставались неясности. Мог он навести на меня этих ребят? Поведение ирландцев как‑то не вязалось с представлением о невероятной мощи алхимиков. Конечно, это всего лишь наемники, но… Я никак не мог понять связь между списком самоубийц и моим похищением. Меня, конечно, можно загнать в тюрьму, застрелить на горной дороге, но как можно меня подтолкнуть к самоубийству? Беллингер слушал вечность и тосковал, он не любил, когда нарушали гармонию, а я к этим вещам всегда относился гораздо проще. Правда, доктор Хэссоп не раз утверждал, что алхимики манипулируют с материей и духом совсем иначе, чем физики, химики или психологи. Он утверждал, что сама артистичность алхимиков влияет на получаемые ими результаты. В принципе конечный продукт всегда зависит от твоего отношения к делу, но, черт побери, зачем я алхимикам? Я — Эл Миллер, промышленный шпион? Я понимаю — Беллингер, Голо Хан, Месснер, Левин, Лаути. За этими именами стояло нечто конкретное — они создавали, строили, открывали, писали книги и проповедовали, то есть, каждый по–своему, воздействовали на ход истории. А я?..

Расслабься.

Слишком мало информации для серьезных размышлений.

Ну, взяли тебя. Но, может, это ребята с комбината “СГ”? Или сердитые парни с острова Лэн? Или наследники бэрдоккских фармацевтов? Ну, жжет руку, все равно это лучше, чем валяться на берегу с простреленным черепом. Отнесись к происходящему, как к неизбежности. Солнце восходит и заходит, что с этим поделаешь? Надбавку за риск полагается отрабатывать. Утром выходишь из дому, садишься за руль, посылаешь поцелуй семье — мир крепок, устойчив. Ты рассчитываешь купить к обеду новый автомобиль, присмотреть кусок земли, заглянуть к любовнице, пропустить стаканчик в баре — прекрасный, устойчивый, на много лет вперед просчитанный мир; другое дело, что в трех милях от дома ты подрываешься на подброшенной мине, а если нет, то тебя убивают в случайной потасовке.

Ну и так далее.

А ирландцы не стеснялись.

Понятно, я только считал их ирландцами.

“Помнишь этого Коудли? — спросил седой. — Ну, рыжий, а кожа у него белая. Как писчая бумага. — Он поправил себя: — Как хорошая писчая мелованная бумага. Его потом пристрелили из охотничьего ружья”.

“Как так?” — удивился пегий.

“Ну, как. Приставили ствол к груди и выстрелили. Какие могут быть другие способы?”

“Это зависит от человека”.

“Может быть. Но простой способ это всегда лучший способ”. Выдав эту сентенцию, седой ухмыльнулся: “Зажги мне сигарету. И Миллеру тоже. Будешь курить, Миллер? — Он явно был доволен тем, как спокойно и ровно развиваются события. — Что притих? Дорога не нравится?”

“Ты смотри вперед”.

“Да я смотрю. — Повороты седого не пугали. — Если местечко, куда мы тебя доставим, покажется тебе гнусным, Миллер, не кори нас. Как ни гнусны местечки, в которые нас иногда загоняет судьба, — он будто подслушал мои мысли, — всегда можно отыскать местечко гнуснее”.

Я улыбнулся. Раз меня куда‑то везут, значит, я нужен им живым. Да и какой смысл расстреливать промышленного шпиона? Забавно было бы взглянуть на тех, кто решился бы расстрелять прекрасную принцессу, которая много лет назад вывезла из Китая в шикарной шляпке, украшенной живыми цветами, личинки тутового шелкопряда; или на тех, кто решился бы пристрелить французского иезуита, который выкрал из императорской мануфактуры каолин, позволивший раскрыть тайну китайского фарфора. А еще был такой поэт–менестрель, одновременно большой знаток литейного дела, некто Фоли — со скрипочкой в руках обошел всю Европу. Об истинной цели его бродяжничества не догадывался никто. Смешно было бы убивать его, хотя он раскопал секрет производства высококачественной стали. В конце концов, знаменитый Никола Тесла утверждал, что умеет разговаривать с голубями и получает вести от марсиан, но двигатель, работающий на переменном токе, построил Тесла. Вот люди, которые могли бы украсить список потенциальных самоубийц. Почему в список попал я? Ведь мне не приходится производить, изобретать, строить. Я не имею прямого отношения ни к науке, ни к искусству. Я всего лишь перераспределяю информацию.

“Вот дерьмо!” — выругался седой. Оказывается, ему посчастливилось побывать в южной Дакоте. Бюсты президентов, высеченные в скалах, его потрясли. Еще больше его потрясло неравенство — ведь не все президенты попали в эту гигантскую галерею. Он даже оглянулся на меня: “Ты бы не смог работать в тех скалах”.

— Почему?

— Пальчики у тебя тонкие.

— Следи за дорогой. Мои пальчики многого стоят.

Ирландцы хихикнули. Они знали: я прав. И еще знали: машина в любой момент может сорваться с обрыва, тогда плакала их премия.

А меня интересовала не болтовня ирландцев. Меня интересовал список доктора Хэссопа. Однажды, довольно давно, сразу после бэрдоккского дела, я неожиданно легко выкрал некие бумаги, позволявшие потрясти пару нефтяных компаний, не всегда ладивших с законом. Хорошо, я успел показать бумаги Берримену. Джек тогда сразу сказал: “Вытри ими задницу. Потому ты и раздобыл их так легко, что они ничего не стоят”. Я возмутился. Бумаги казались очень надежными. Опытный Джек объяснил: “Будешь последним дураком, если втравишь в это дело Консультацию. У меня нюх на фальшивки. Не обольщайся. Это фальшивка. Настоящие бумаги всегда достаются с кровью. Не верь легкому успеху. Большинство секретных бумаг вообще фальшивка”.

А если весь список доктора Хэссопа таков?

Пятеро из одиннадцати! — напомнил я себе.

Любой человек, ищущий смысл существования, в некотором смысле — алхимик. Но если ирландцы, похитившие меня, имеют какое‑то отношение к алхимикам, я этого пока не подметил.

2

Смутным утром с очередного поворота опасной, совсем уже запущенной дороги я увидел внизу круглую бухточку, охваченную кольцом черных отвесных скал, а с океана прикрытую туманной полоской рифов.

Тянуло сыростью.

Мигал одинокий фонарь.

Возможно, это и было то самое гнусное местечко, о котором толковали ирландцы, потому что, когда машина остановилась, фонарь внизу погас. С океана бухточку не засечешь, закрыта скалами и рифом, подумал я. И с суши туда попасть нелегко. Если бы не фонарь, я бы вообще не обратил на бухточку никакого внимания.

Ладно, решил я.

Будем считать, что я продлил отпуск.

У Пана тоже не было особых удобств. Главное, разобраться — зачем я здесь?

Глава четвертая

1

Глухо, как в Оркнейских холмах.

Потом из‑за камней послышались шаги.

Они приближались. Кто‑то поднимался по крутой тропинке, пыхтел, пару раз выругался. Ирландцы не проронили ни слова. Они знали, кто поднимется снизу, но я был поражен, потому что из‑за развала камней, из‑за острой скалы, нависающей над тропинкой, появился циклоп.

Это не прозвище. Просто я не нашел другого определения. “Я даже пугаться нынче стал с опозданием, — припомнились мне слова Пана. — Поворот уже за спиной, а меня вдруг как кипятком обжигает”. Меня тоже обожгло. И тоже с легким запозданием. В циклопе проступало что‑то бычье — в мощной поступи, в наклоне мощной, коротко стриженной головы, в развороте мощных тяжелых плеч, обтянутых клеенчатой курткой; зато глаз у него оказался один, циклопам больше и не положено. Руки и ноги ходили у него, как шатуны, — он невольно зачаровывал. Даже плоское лицо ничуть циклопа не портило, а единственный живой глаз (второй был закрыт парализованным веком) светился умом.

— Привет, Эл, — прогудел он ровно и мощно. И приказал: — Снимите с него наручники.

Обращение мне понравилось, но для проформы я возразил:

— Я Эл только для друзей.

— Мы подружимся, — заверил меня циклоп.

И повернулся к седому:

— Подождите меня десять минут. Если мой друг Эл не пойдет за мной и захочет сюда вернуться, пристрелите его, а труп сбросьте вниз.

— Да хоть сейчас, — кивнул седой.

— Сейчас не надо.

Наверное, циклоп посчитал свой инструктаж законченным, потому что одинокий живой глаз пронзительно уставился на меня:

— Я — Юлай.

— Это имя? — спросил я.

— Не дерзи, Эл. Сам понимаешь, имя.

— Я уже сказал, что Эл я только для приятелей.

— А я сказал, что мы подружимся. Кстати, кто они, твои приятели?

— Уж не эти ублюдки, — кивнул я в сторону ирландцев, и их лица потемнели.

— Не дразнись понапрасну, — укорил меня циклоп. — Сейчас мы спустимся вниз. Там есть лачуга. Не знаю, как тебя, а меня она устраивает. Не надейся, выхода из этой бухты нет — ни на сушу, ни на море. Точнее, есть, но я его наглухо запираю. Даже не пытайся искать дыру в сетке, Эл. Она из очень приличной стали, зубами ее не перекусишь, а подходящего инструмента нет. Такое уж подлое местечко, — как бы удивился он. — Кроме того, внизу нас будет трое. Ты, я и пес Ровер. Настоящий пират, не только по кличке.

Я кивнул.

Почему‑то я верил циклопу.

Было видно, что отсюда трудно бежать.

Правда, существуют и другие способы самоутверждения. К примеру, нет существ бессмертных. Таких, как циклоп Юлай, Господь создает надежно, но они тоже не бессмертны, по крайней мере мне всяких случалось выводить из игры.

Я двинулся за Юлаем.

Ирландцы с ненавистью глядели мне в спину.

Не ошибусь, если скажу, что они мечтали только об одном, чтобы я поскорее пристукнул Юлая и вернулся на дорогу.

2

Спуск занял семь минут.

Юлай остановился перед затянутым стальной сетью входом. Покосившись, отпер ключом гигантский замок, навешенный на металлическую сварную дверь.

— Проходи.

И похвастался:

— Настоящая высококачественная сталь. Коррозия такую не берет. И дурные руки не могут с ней справиться.

— Где ты хранишь ключи?

— Вешаю на щиток в бункере связи, — ухмыльнулся циклоп. — Но ты туда не войдешь. И этим путем, — указал он на крутую тропинку, — бежать тоже не советую. Она никуда не ведет.

— Но мы же по ней спустились.

— Но наверху пусто. По этой дороге никто не ездит, а пешком не уйти. Только голые камни и всякие опасности. Лучше жить со мной, я не надоедлив. А бежать… — Он почмокал толстыми губами. — Нет, бежать не советую. И Ровер не одобрит. Лучше поживи со мной, у меня тут недурное гнездышко. Захочешь выпить, скажи. Сам я не мастак по этой части, но гостя угощу. И еще учти, — вдруг сказал он, — я никогда не вру. Имя у меня странное, но я никогда не вру.

— Так многие говорят.

— Я Юлай. Я не многий.

Я не стал спорить.

— Выход из бухты тоже перекрыт стальной сеткой. По скалам не полезешь, слишком круто, под сетку не поднырнешь. И по сетке вверх не взберешься. Как ни крути, лучше не пытаться бежать. А вот купаться можешь в любое время, хоть ночью, мне все равно. Быстрее убедишься, как надежно утоплена стальная сетка в скальный грунт. Просто отличная работа! И еще, — добавил он, — в домике две комнаты. Большая — моя, это понятно. А тебе я отдаю маленькую, там стоит диван. Еще там много всякой аппаратуры, но лучше в тесноте, чем валяться рядом со мной в большой комнате и слушать мой храп. Что выбираешь?

— Комнатку.

— Правильно, — одобрил Юлай. — Я сам не терплю храпунов. Как ты насчет завтрака?

3

Кофе он сварил быстро и ловко.

Ну, бекон, яичница. Особой хитрости тут не требовалось.

— Нас тут только двое? — спросил я.

Он благодушно кивнул.

— Это плохо…

— Да ну, — возразил Юлай. — Это тебе только кажется Просто ты еще не привык к некоторым неудобствам. У меня много технических словарей, есть словари по радиоделу, можешь заняться.

Вдруг до него дошло.

— Ты что, опять о побеге? Брось. Если тебе и удастся повредить меня, — он так и сказал о себе, как о машине, повредить, — остается еще Ровер. А с ним совсем сложно. Со мной сложно, а с ним еще сложнее. Но если даже тебе повезет и ты повредишь Ровера, все равно отсюда не выбраться.

Он громко позвал:

— Ровер!

Я ничуть бы не удивился, окажись пес Юлая одноглазым, но природа не терпит искусственных вариантов.

— Вот он, мой пират, — ласково выговорил циклоп.

Я оторопел.

Гигантский пес, уродливая помесь бульдога и, возможно, овчарки, молча встал в открытых дверях. В отличие от хозяина в жестокой борьбе за существование он сохранил оба глаза, и оба они были налиты такой ледяной злобой, что я поежился. От ненависти они даже серебрились, отливали нехорошей чернью.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

— Скажи ему, пусть отвернется.

Юлай был доволен произведенным эффектом.

— Это Эл, — представил он меня псу. — Эл — спокойный парень, мы с ним подружимся. Но если в голове у него что‑нибудь повернется, спусти с него шкуру.

Челюсти Ровера нервно дрогнули.

— Но если Эл спокоен, если не пытается войти в бункер связи, — добродушно закончил циклоп, — трогать его не надо. Места тут всем хватит. Иди!

Пес не издал ни звука.

Он просто исчез.

— Неплохой парень, правда? Только стрелять не умеет, — похвастался Юлай. — Старайся не забывать о нем. С палкой или с камнем в руке шансов у тебя против Ровера нет.

— За каким чертом меня сюда притащили?

— Ты всегда такой торопливый?

— Всегда, — ответил я хмуро.

— Ох, не лучшее качество. — Юлай с любопытством обозрел меня своим смеющимся глазом. — Куда тебе торопиться? Ты же в отпуске. Не следовало тебе, Эл, путаться у нас под ногами. Это кое–кого рассердило.

— Кого, к примеру?

Юлай ухмыльнулся.

Его плоское лицо озарилось улыбкой.

Час ранний, злобный пес, бледные лица, за спиной — горная дорога, бессонная ночь, а поздний гость несет чепуху. Впрочем, смешно ему стало вовсе не из сочувствия. Он тут же посуровел:

— Я тебе вот что скажу, Эл. У меня всего один глаз, но это не значит, что я ничего не вижу. И я никогда не лгу. Мы, например, никого не убиваем. Если я говорю — никого, значит, так оно и есть. А если я говорю, что отсюда нельзя бежать, это тоже так.

— Но почему? — вырвалось у меня.

— Да потому что ты дерьмо, Эл. А у каждого дерьма свое место.

— Но почему я непременно дерьмо?

— По определению, Эл. Доказательств тут не требуется. Пари держу, что и недели не пройдет, как ты начнешь расставлять ловушки хорошим парням Роверу и Юлаю. Это же у тебя на лбу написано. У таких, как ты, сучья выучка, вы не можете не кусаться. Черт тебя знает, может, ты даже сумеешь меня пристукнуть, у тебя на это дело талант, но если такое и произойдет, тебе отсюда не выйти. Дело не в Ровере и не в замках. Так что заруби себе на носу, что лучше жить рядом с живым Юлаем, чем медленно помирать рядом с его трупом.

Он помолчал.

Потом неторопливо извлек из кармана отобранные у меня документы.

Толстым пальцем отодвинул в сторону список, полученный от доктора Хэссопа:

— Давно это у тебя?

— Со вчерашнего утра.

— Почтой получил?

— Почтой.

Юлай улыбнулся.

Слепой глаз и плоское лицо не портили его.

В нем чувствовалось столько энергии, что уродом он быть не мог. В конце концов, даже Гомер не считал циклопов уродами. Так, особая форма жизни.

— Надеюсь, список тебя развлек?

Я пожал плечами. Юлай сбивал меня с толку.

— Успел обдумать его?

— Не хватает информации.

— Да ну? — не поверил он и улыбнулся. — Это хорошо, что ты говоришь правду. Теперь для размышлений у тебя будет много времени.

И снова улыбнулся:

— Хочешь, сыграем в одну игру?

— Какую еще игру?

Мой взгляд его не смутил.

Он сунул волосатую, как у Ровера, лапу в карман и извлек оттуда еще одну бумажку, аккуратно сложенную вчетверо:

— Держи. Это я сам сочинил.

— Что это?

— А ты посмотри.

Единственный глаз циклопа так и сверкал:

— Ровер!

Повинуясь зову, пес бесшумно встал на пороге. Густая серая шерсть на загривке стояла дыбом.

— Сядь, Ровер, и проконтролируй ситуацию. Если наш друг Эл захочет что‑то сделать по–своему, задай ему соответствующую трепку. А ты, Эл, разверни листок и прочти вслух то, что на нем написано.

— А зачем нам пес?

— Он должен знать о тебе все, в том числе и голос. Он должен узнавать тебя и по голосу, и по походке, и по запаху.

Я взглянул на Юлая: не сумасшедший ли он?

— Читай!

Я взглянул на столбец имен.

Линди.

Хоуэр.

С. Хоуэр.

Хоуэр–Тарт.

Саути…

— Это что? Театральные псевдонимы?

— Не шути, Эл. Эти люди не имеют никакого отношения к театру. Их объединяет одно — все они умерли. Кто там еще в списке?

— Некая Лотти…

Что‑то сбивало меня с толку.

— У этой Лотти была фамилия?

— Наверняка, — совсем уже сухо объяснил Юлай. — Правда, я не смог ее выяснить, времени не хватило. Она была манекенщицей. Да что я рассказываю? Ты должен помнить ее.

“Я даже пугаться стал с опозданием. — Слова Пана преследовали меня. — Поворот за спиной, а меня как кипятком обжигает”. Я действительно вспомнил маленькую манекенщицу. Я знал ее по Бэрдокку. Правда, не слышал, чтобы она умерла… А Линди и Хоуэры… Я вспомнил их. Занятный народец, так и лезли под пули… В Бэрдокке тогда было погано. Совсем там было поганое местечко, правда, в дорогих ароматах. И там со мной был Джек Берримен.

— Занятно? — спросил Юлай. — Читай дальше.

Стенверт.

Белли.

Мейсон.

— Эти‑то кто такие?

— Не помнишь? Мейсона не помнишь?

— Не помню.

Юлай и Ровер, наклонив лобастые головы, с подозрением и с нехорошим интересом вглядывались в меня.

— Фирма “Счет”. Теперь вспомнил? Там были заложники.

— Их захватил не я. Их застрелил Лендел!

— Вольно тебе вешать трупы на этого безумца. Перестрелку спровоцировал ты.

— Я был вынужден это сделать.

— А так и бывает. А труп он и есть труп, — ухмыльнулся Юлай. — Я ведь тебя ни в чем не корю.

— Этак ты и Лендела на меня запишешь.

— А ты как думал? На тебя он и записан.

— Он тоже умер? — удивился я.

— Пока жив. Но лучше бы умер.

4

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

5

Керби.

Галлахер.

Моэт.

Ким Хон.

Сеттон.

Лайбрери.

Возможно, эти люди имели отношение к санитарной инспекции Итаки. Скорее всего так оно и было, потому что их имена стояли рядом с именем доктора Фула.

— Доктор умер?

Юлай кивнул.

Он смотрел на меня, как на бесхвостую ящерицу. С любопытством. Но и с большой гадливостью.

Тениджер.

Колвин.

Италия.

Нойс.

Я не выдержал:

— Это некорректно, Юлай. Ты берешь имена подряд, я многих просто не знаю, а потом говоришь — они умерли. Ну и что? Я сам могу составить такой список за пять минут. Насобирать кучу имен и скопом повесить на тебя.

— Видишь, ты говоришь о пяти минутах, — холодно заметил Юлай. — А у меня на этот список ушло почти пять лет.

— При чем здесь Нойс?

— Ты использовал ее в Итаке как прикрытие.

Это ее погубило. Он помедлил, потом презрительно выдавил:

— Ну давай, Эл, вычеркивай имена. Считаешь, что кто‑то не на твоей совести, смело вычеркивай. Почему нет? Мне будет интересно сравнить мои данные с твоими соображениями.

Формен.

Мейсс.

Нильсен.

Берримен.

— Берримен! — поразился я. — Как это Берримен? При чем тут, черт побери, инженер Берримен?

Юлай и Ровер в три глаза уставились на меня.

— Слышишь, Ровер? Наш друг Эл желает корректности. Он удивлен. — Циклоп вдруг заорал: — Я что, сам выдумал этот список? Разве не ты написал его своим “магнумом”? Это были живые люди, Эл! Даже инженер Берримен, как ты говоришь, какое‑то время был человеком. А ты всех убил. В том числе и его. Да, да, Эл, в том числе и его! Это мы не убиваем, запомни! В отличие от таких, как ты или инженер Берримен, мы действительно не убиваем. Мы лечим.

— Лечите? Как это понять?

— Расслабься, Эл. Ты знаешь.

Мы замолчали. Потом он задал вопрос, которого я боялся:

— Как ты думаешь, откуда у нас такие сведения?

— Пять лет, — покачал я головой. — Ты сам сказал, что на список у тебя ушло пять лет.

— Это верно. Но есть одна деталь. Уверен, что ты обратил на нее внимание. В списке есть имена, о которых знает только твой шеф.

— Хочешь сказать…

— Договаривай, договаривай, Эл! — Юлай издевался. — Нас тут трое, но Ровер от природы молчалив. Он никому не скажет, по какой причине я помянул шефа.

Глава пятая

1

Юлай оказался прав: бежать из его логова было невозможно.

Узкий выход из бухты ограждала стальная сетка; волна легко проходила сквозь нее, но человек не мог ни взобраться по ней, ни поднырнуть под нее. Черные скальные обрывы над домиком и бетонным бункером связи казались недоступны даже для опытного альпиниста; куда бы я ни пошел, везде мне чудилась тень Ровера. Кусок неба над головой, вот все, чем я располагал. Юлай посмеивался, оглядывая меня после прогулок. Он меня не боялся. Он мне не угрожал. Я ломал голову, почему он сказал, что они не убивают? А Мат Курлен, а Скирли Дайсон, а Сол Бертье, наконец, Беллингер? Раньше старик никогда не подходил к телефону, я это знал. Почему он поднял трубку в отеле “Уолдорф–Астория”?

Неужели меня действительно сдал шеф? И что он мог получить взамен? И обязательно ли на алхимиков работает Юлай? Почему не на Ассоциацию бывших агентов ФБР? Почему не на “Спайз инкорпорейтед”?

Правда, этот намек: мы лечим,

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

2

Комнатка оказалась совсем крошечной.

— У тебя тут лингафонные курсы? — удивился я, увидев металлические стеллажи, уставленные аппаратурой. Только одна стена с небольшим окном была свободна от стеллажей. Прямо под окном стоял низкий диван.

— А тебе не все равно? — Циклоп ухмыльнулся и честно предупредил: — Учти, я буду слушать тебя днем и ночью. Я здорово интересуюсь тобой, особенно тем, что ты можешь выболтать во сне.

Дверь в комнату Юлая не запиралась.

Он действительно не боялся меня. “А постельное белье найдешь в шкафу”. Я мог убить его во сне. Но зачем? Я помнил о Ровере, о стальной сетке, отрезавшей выход в океан, о рифах, перекрывших бухту. Кроме того, я чувствовал тайну. Настоящую серьезную тайну, густо пропитавшую логово Юлая.

Поэтому я спал.

Диван стонал подо мной.

Я проваливался в мерзкие сны, но действительность нравилась мне еще меньше. Я просыпался от собственного крика. Перемигивались во тьме разноцветные лампочки. Я действительно кричал? Или мне показалось? Неужели Юлай правда пишет весь этот бред? Какая‑то нечистая сонливость одолевала меня. А из открытого окна несло гнилью океана. Живой, огромной, величественной гнилью.

Сдав меня, шеф мог выйти на некие контакты с алхимиками.

“Было бы грехом открыть воинам тайну твоего искусства. Остерегайся всегда! Пусть даже муравей не проберется туда, где ты работаешь”.

Главные заповеди мы всегда вспоминаем с опозданием.

Я слышал храп Юлая, слышал шум океана. Мой промысел всегда был слишком жесток, думал я, чтобы теперь тешить себя иллюзиями. Нельзя восклицать в отчаянии: Господи, помоги! Предназначение Господа не в том, чтобы оказывать тебе помощь. Ты сам должен просчитывать свои шансы. Господь просто дает тебе (или отнимает) разум.

3

А если Юлай лжет?

В конце концов, общеизвестно, что все человеческие поступки густо замешены на лжи. Чистая правда подорвала бы саму идею Бога.

“Мы лечим”.

И два списка.

Кто сплел столь странную сеть?

Алхимиками занимался доктор Хэссоп, тогда почему Юлай ни разу не упомянул его имя? А список самоубийц? Почему в него включен я? Они (я так и подумал — они) готовят новую инсценировку? Им вполне удалась инсценировка с Беллингером и с его предшественниками, теперь они хотят повторить ее на мне? Но я не Голо Хан и не Беллингер. Да, я стрелял, я отнимал. Но и в меня стреляли, и у меня отнимали. Почему я? Никто ведь не требует слез раскаяния от рабовладельца или покаяния у солдат, спаливших цветущий город.

Доктор Хэссоп…

В очередной раз вынырнув из тяжелых снов, я присел на подоконник.

Светало.

В плоской бухте определилась темная, кипящая под сеткой вода.

Когда‑нибудь сетку все равно сорвет, подумал я. Полоски белого тумана красиво разлиновали сумрачную стену скал; угадывался в стороне черный бетонный горб — то, что Юлай называл бункером связи. Где‑то там молчаливо таился Ровер. Меня передернуло от мимолетного воспоминании о его желтых жутких клыках.

Уединенное, неприметное убежище.

Только ли убежище? Для кого оно создавалось? Кто до меня томился на этом каменистом берегу? Давно ли тут Юлай? Он, кстати, оказался легок на помине! Заглянув в комнатку, усмехнулся:

— Не спится?

Я молча кивнул.

— Главное, не заскучать, Эл.

Глава шестая

1

Слова Юлая меня рассмешили:

— Не заскучать? А чем, собственно, мы должны заниматься?

Циклоп расправил мощные плечи:

— Ждать, Эл.

— Чего?

— Там увидим.

Он выдыхал слова ровно и мощно.

— Гуляй по берегу, купайся, вода еще не совсем остыла. Лови крабов, разговаривай с Ровером. Только не приближайся к бункеру связи.

Я воспользовался настроением циклопа. Разливая кофе, спросил:

— Месяц назад в рейсовом самолете два придурка нацепили на меня электронного “клопа”. Ты как‑то связан с ними?

— Почему нет?

— А Пан? А подозрительный старик на почте? А мои телефонные звонки?

— Хочешь меня разговорить? — ухмыльнулся Юлай. — Правильно. За утренним кофе люди, как правило, разговорчивы. А я вообще большой говорун. Но очень узкий. Люблю поговорить о своем приятеле. О тебе, Эл. Я подробно изучил твою жизнь. “Домашняя пекарня”, ты ведь служил в АНБ? Стамбул, Бриндизи, Вьетнам. Консультация, пожалуй, самый интересный период жизни. Зато и самый грязный, — отрезвил он меня. — Бэрдокк, Итака, остров Лэн. Тебя не любят в очень разных краях. “Счет”, “Трэвел”. Послушай, — вдруг спросил он, — с чего ты взял, что такие изобретения, как машина Парка, могут служить негодяям?

— Не знаю, кого ты называешь негодяями, — сварливо ответил я, — но согласись, я свое дело сделал.

— Ну да, ты уничтожил машину Парка, — как эхо, откликнулся Юлай. — Она сгорела на обводном шоссе.

— А у нас осталась документация.

— Не строй иллюзий. У вас осталась фальшивая документация. Уж мы постарались, чтобы вам в руки попала липа. Если вы что‑то и построите на основе полученной документации, то улетите недалеко. — Плоское лицо циклопа порозовело. Мое бешенство, явно отразившееся в глазах, развлекло его. — Сам подумай. Зачем машина Парка какому‑то Номмену? Даже твоему шефу? Или его темным клиентам?

Он презрительно фыркнул:

— Ты ведь считаешь себя явлением, Эл? Так вот, огорчу тебя. Ты, конечно, явление, но вовсе не великое. Если уж быть совсем точным, ты всего лишь характерное явление. Не будь тебя, нашелся бы другой, ниша промышленного шпионажа никогда не остается незанятой. Иногда можно и не воровать. Иногда можно просто платить неплохие деньги специалисту, выпускающему, скажем, плохой нейлон. Потому что хороший нейлон не снашивается. И ваши клиенты от этого сердятся. Так что лучше платить ответственному человеку, чем предоставить человечеству отличный, неснашивающийся материал. Вообще можно много придумать всяких красивых вещей, чтобы оправдать свои действия, правда, Эл? Например, борьба с монополиями, перераспределение информации…

Я сумрачно кивнул.

— Думай ты глубже, Эл, ты докопался бы до той простой мысли, что историю делают не рабы. Войны и перевороты, как бы историки их ни толковали, ничего не меняют. Мир столько раз оказывался на краю пропасти, что давно пора понять — время войн закончилось, необходимо найти принципиально новый вариант развития. Древний охотник совершал революцию, изобретая дротик или стрелу, но рано или поздно убеждался — одной охотой не проживешь. Древний земледелец совершал очередную революцию, изобретая плуг, но и перед ним через какое‑то время вставал вопрос: что дальше? — Циклоп расслабился. Кажется, он впрямь любил говорить. — Мы строим атомные станции и летаем в космос. Но что дальше? Природное равновесие нарушено, ты видел это в Итаке, ресурсы почти исчерпаны — загляни в любой серьезный статистический отчет. Что дальше?

Он отставил пустую чашку и уставился на меня:

— Кое‑кто надеется на океан. Дескать, океан способен прокормить нас какое‑то время. Но мы гадим в него еще больше, чем на сушу, к тому же мы неутомимо плодимся, так что всегда остается этот вопрос: что дальше? Нельзя же все время воровать секреты друг у друга. В конце концов секреты кончатся. Популяция, Эл, достигнув критической массы, всегда начинает пожирать саму себя.

— Разве место над пропастью непривычно для нас? — спросил я. — Кому охота бегать в соседнее племя для того, чтобы поджарить быка? А огонь они не дают, они скрывают, как можно добыть огонь. Почему, собственно, не украсть способ добычи огня у этих жадюг и не поделиться со всеми?

— Опять украсть, — искренне огорчился циклоп. — Будущее на этом нельзя построить.

— Будущего не существует.

Наконец его зацепило.

— То есть как так?

— Будущее — наш вымысел, — засмеялся я. — Голая теория, иллюзия, взращенная нашим жалким воображением. Мы не живем и никогда не будем жить в будущем. Мы живем и всегда будем жить только в настоящем, и всегда нам придется решать сегодняшние проблемы. Украсть можно все, кроме будущего. Это подтверждает мою правоту.

— Разве, дожив до завтра, мы не оказываемся в будущем?

— Конечно, нет.

— А что же такое завтра? Где мы оказываемся, достигнув его?

— Как обычно, в дерьме. То есть в очередном сегодня.

— С тобой не скучно. — Юлай покачал головой. — Но это логика папуасов. У папуасов, Эл, нельзя просто так родить и назвать ребенка. Надо обязательно подкараулить соседа, выяснить его имя и убить, только после этого можно наречь указанным именем ребенка и впустить его в мир.

— Психи, — оценил я логику папуасов. — И ты тоже псих, Юлай.

— Возможно. Но я не люблю воров. — Он холодно обозрел меня. — Это из‑за таких, как ты, Эл, я вынужден изучать логику папуасов. Ты что‑то вроде вируса, Эл. Это только считается, что время лечит все болезни. На самом деле это не так. Шизофрению, например, время не лечит. А воры, они все — шизофреники, Эл.

— Слишком много слов, — пробормотал я.

— Ты можешь изложить короче?

— Конечно. Все просто, — пожал я плечами. — Зачем прятаться за красивыми словами, Юлай? Наверное, вы переиграли Консультацию. Наверное, так. Догадываюсь, что мы здорово рассердили вас. Но поскольку я все еще не убит, значит, вы собираетесь меня использовать. Может, обеспечите новым именем, даже внешностью. А что дальше? Заставите меня воровать? Иначе зачем вам я? А ведь это, Юлай, и означает — расписаться в своей беспомощности?

Юлай изумленно моргнул:

— Ты действительно так думаешь?

2

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

3

Я провозился с уборкой более трех часов.

Я не торопился, протер все углы комнатки.

Пыльная оказалась работенка, зато теперь я знал каждую вещь, прижившуюся в логове Юлая. Низкий диван (я на нем спал), деревянный стол, обшарпанное кресло, не раз менявшее обивку, шкаф с постельным бельем и верхней одеждой, наконец, нечто вроде пузатого старомодного комода с выдвижными ящиками, набитыми всяким радиомусором. Радиодетали валялись и на полу, на подоконниках. Я собрал их и побросал в ящики комода. “Представляю, что творится в бункере связи”, — хмыкнул я заявившемуся Юлаю. Циклоп хохотнул, как запаздывающий гром: “Это трудно представить”.

Но мебель была только внешним кругом. Гораздо больше меня интересовал круг внутренний. Я, например, тщательно изучил постельное белье и одежду — никаких меток; перерыл комод, пошарил под диваном и под столом; удивительное дело — Юлай не хранил в домике ничего лишнего.

Несколько технических словарей, старые тапочки.

Вряд ли тут бывали когда‑то гости, я не обнаружил никаких следов.

4

Но самым тяжелым оставались сны.

Я спал в душной крошечной комнатенке, похожей на кубрик.

Храп Юлая, доносившийся из соседней комнаты, мне не мешал, как не мешали перемигивающиеся цветные лампочки постоянно включенной аппаратуры. Плевать, чем занимается Юлай, что он записывает, — я хотел выспаться на всю дальнейшую жизнь.

Вот только сны… В долгих снах я видел мертвые берега Итаки… А может, пустые берега острова Лэн… Не знаю… Странная музыка… Я просыпался в слезах.

Но чаще всего я видел себя бегущим вверх по холму.

Задыхаясь, я бежал к вершине холма — коснуться рукой небесной синевы, нависавшей так низко. Она должна быть плотной, считал я, как облака, когда на них смотришь из самолета. Я ничего так не хотел, только взбежать на холм и коснуться рукой небесной синевы.

Кажется, Сизиф был хулиганом, из чистого хулиганства он скатывал тяжелые камни на единственную караванную тропу, по которой ходили торговцы. За это Сизифа покарали боги. “Господи! Господи! Господи! Господи!” Задыхаясь, шумно дыша, хватаясь руками за сухие кусты, я бежал вверх по холму к манящей, такой плотной и близкой синеве. Кажется, я что‑то выкрикивал на бегу, а может, мне вслед кричали; проснувшись, я не мог припомнить слов. Но я кричал (или мне кричали) что‑то важное, что‑то необыкновенно важное, что‑то такое, наверное, что могло изменить мою жизнь. Но я не мог вспомнить — что? Попытки вспомнить приносили мучительную головную боль. Я просыпался, и подушка была мокрой от слез. Что я кричал во сне? Почему меня это мучило?

Не знаю.

Проснувшись, я садился на подоконник.

Внизу шумел невидимый океан, в темном небе проплывал пульсирующий огонек — жизнь другого, не моего мира; помаргивали цветные лампочки аппаратуры, придавая грубым стеллажам праздничный вид. Все вокруг казалось основательным, прочным, созданным надолго, но — чужим.

Совершенно чужим.

5

На исходе второй недели я выяснил нечто важное: у циклопа бывают гости!

Проснувшись за полночь, я дотянулся до брошенного на стеллаж полотенца, потом привычно пересел на деревянный прохладный подоконник. Внизу, в ночном тумане, смутно блеснул огонек. Я машинально взглянул на часы. Что может делать Юлай на берегу за полночь? Потом, не теряя из виду мечущегося в тумане огонька, я оделся.

Огонек ни на секунду не оставался в покое, он двигался, описывал странные дуги; потом снизу отчетливо донесся негромкий рокот великолепно отлаженного лодочного мотора.

Комната циклопа, когда я в нее заглянул, показалась мне пустой, темной и незнакомой. “Юлай!” — позвал я, зная, что он не откликнется.

Он и не откликнулся.

Я взял фонарь, открыл наружную дверь и окликнул:

— Ровер!

Пес тоже не откликнулся.

Огонек то гас в тумане, то разделялся на два. На берегу явно что‑то происходило.

Единственным человеком, всерьез верящим в существование таинственных алхимиков, конечно, был доктор Хэссоп. Он давно перевалил черту семидесятилетия и большую часть прожитой жизни отдал попыткам выйти на прямую связь с непонятным мне тайным союзом. Однажды ему повезло: к нему подошел человек со странным перстнем на пальце. В гнезде перстня светилась чрезвычайно яркая точка. Казалось бы, ерунда, но от этой светящейся точки доктор Хэссоп раскурил сигару… Потом доктор Хэссоп вышел на некоего Шеббса… Позже на старика Беллингера… Все эти встречи закончились кровью. То есть ничем.

Ночь.

Огоньки в тумане.

Если впрямь существует некий тайный союз, оберегающий человечество от ими же придуманных страшных игрушек, у такого союза должен существовать огромный архив. Я не представлял, что может храниться в таком архиве. Таинственный перстень? Рукописи Бертье и Беллингера? Технические откровения физиков Голо Хана и Лаути? Жуткие журналистские изыскания Памелы Фитц? Образцы неснашивающихся тканей, урановых пилюль, превращающих воду в бензин, секреты гнущегося стекла, холодного света, греческого огня, герметической закупорки?

Возможно.

Логика здесь желательна, однако можно обойтись и без нее.

Доктор Хэссоп был бы счастлив заглянуть в такой архив хотя бы одним глазом; и я вдруг подумал, что это не шеф (адепт дисциплины), а именно доктор Хэссоп мог сдать меня… Ну, скажем, хотя бы за подтверждение того, что подобный тайный архив существует…

— Ровер!

Ни отклика, ни движения. Я вообще не слышал эту тварь.

Камни, тьма. И взвесил в руке фонарь. Он показался мне достаточно тяжелым.

С некоторым сомнением я ступил на тропинку, круто ведущую вниз, к бухте. Никто меня не остановил. Но огонек внизу вдруг погас, а шум лодочного мотора отдалился. Значит, из бухты все‑таки есть выход, отметил я про себя.

Я спускался, светя под ноги.

Никакой лодки я, конечно, не нашел, но влажный песок был примят сапогами, а под поблескивающей в свете фонаря стальной сеткой колыхалось на воде радужное пятно.

Странный шум послышался за спиной.

Спасло меня только то, что, обронив фонарь, я просто прыгнул в воду.

Обороняться против взбесившейся от ярости твари было невозможно. Я решил, что лучше утонуть, чем попасть под клыки Ровера.

Глава седьмая

1

— Я предупреждал: Ровер инициативен. Ты сутки мог купаться в холодной воде, если бы я не вернулся. Он ни за что не пустил бы тебя на берег.

Циклоп наклонил мощную голову, веко на невидящем глазе дернулось — он устал.

Я подумал: все же он не похож на обычного исполнителя. Охранять меня могли те же ирландцы — они нанимаются как раз для такой работы, а записывать мои ночные вскрики — с этим вообще справился бы и Пан. В Юлае, несомненно, чувствовалось нечто большее.

— Я плохо сплю, — пожаловался я.

— Зато становишься инициативен.

Мне не понравился тон Юлая.

— Ты говорил, что никогда не лжешь, — усмехнулся я. — Ты говорил, что выхода из бухты не существует. А как же моторная лодка? Я слышал гул двигателя, видел пятна от горючего.

— Я не лгу, — устало кивнул Юлай. — Я вернулся на лодке. Войти к нам можно только снаружи, отсюда мы не можем открыть вход. Примирись с этим.

— Почему‑то твоя правда выглядит слишком сложно.

— Это не имеет значения.

Он выложил на стол пачку газет.

— Я ложусь спать. Не болтайся по берегу, пусть Ровер придет в себя.

2

Газетчики все еще занимались Беллингером.

На поверхность всплыли странные подробности. Печатались отрывки из знаменитых романов “Генерал” и “Поздний выбор” с комментариями офицера АНБ, не пожелавшего назвать свое имя. Он утверждал, что некоторые тексты Беллингера являются шифрованными; правда, не предлагал ключ. Некто доктор Сайс, лингвист, опубликовал семь личных писем писателя, написанных в годы Второй мировой войны. В одном из них Беллингер сдержанно хвалил Данию, удивляясь тому, что “…все миссис в Дании — Хансены”. Доктор Сайс считал себя другом Беллингера. Он намекал, что у него есть и другие письма. Из них следует, что знаменитый писатель одно время был близок к крайне правым течениям. Однажды доктор Сайс якобы спросил: “Почему, черт побери, Бог так добр к тебе, а ко мне всегда скуп?” Он имел в виду постоянные успехи старика — земного, конечно, а не небесного. Беллингер коротко ответил: “Возможно, это ошибка. Но ошибки Бога не бывают случайными”.

Выступил в печати и доктор Хэссоп.

До войны он и Беллингер совершили путешествие по Европе. Маршрут не совсем обычный — древние монастыри. Беллингера интересовали условия добровольно выбранного одиночества. Складывалось впечатление, что уже тогда как бы готовился к десятилетнему уединению на вилле “Герб города Сол”.

Я еле дождался Юлая.

Он появился наконец выспавшийся.

Плоское лицо смеялось, единственный глаз посверкивал.

“Чего я жду? — никак не мог понять я. — Неужели потеря Джека действительно сломала меня?” “Господи! Господи! Господи! Господи!” Я мог говорить Юлаю все что угодно, но прав был он — будущее все равно наступает. Правда, мы не осознаем, что приближение будущего — это приближение смерти. Мы всегда умираем в будущем. Почему же мы так его ждем?

А что подталкивает людей к самоубийству? Желание обратить на себя внимание? Но разве Беллингер искал внимания? Может, усталость? Но Беллингер не походил на усталого человека. Конечно, иногда достаточно одного слова, одного жеста, чтобы вызвать в человеке смертельный разлад, но Беллингер, по–моему, не готовился к смерти. Скорее к будущему.

Черт побери, снова я касался парадокса.

— Мне надоело сидеть в этой дыре, Юлай. Сколько еще? Месяц? Год?

— Сколько понадобится, — отрезал Юлай. — Хоть сто лет. Правда, ты столько не выдержишь.

— А ты?

— Я тоже.

Он сказал это просто, без иронии.

— Этот список, который ты забрал у меня. Да, да, тот самый, в котором упоминаются Беллингер и я. Он как‑нибудь изменился?

— Пока нет.

— Пока?

— Как видишь, я с тобой откровенен.

— Но почему?

— Да потому, что ты выведен из игры.

— Ты так считаешь?

— А ты нет?

Он явно дразнил меня. Он явно знал что‑то такое, что позволяло ему не считаться со мной.

3

Несколько дней мы встречались только за столом, потому что Юлай почти не вылезал из бункера связи, охраняемого Ровером.

А меня мучили сны.

В этих ужасных снах я снова и снова бежал вверх по холму — к недостижимой, как я уже понял, синеве неба. А просыпаясь, в поту и в слезах, выглядывал в ночь, ожидая, пока утихнет бешено бьющееся сердце. Бесшумно появлялся Ровер, смотрел в мою сторону. Я не мог понять, откуда в нем столько ненависти. В ночи рокотал двигатель невидимой моторной лодки. Метался свет фонаря. Наверное, я был плотно связан со всеми этими таинственными ночными событиями, но как?

4

Прошло полтора месяца.

Мне перестал сниться холм.

Теперь я просто проваливался в небытие, мне ничего не снилось.

Может, я просто привык к обстановке, не знаю. Стоило коснуться подушки, как я засыпал. И вообще меня теперь трогали только самые простые вещи — дым костра, разложенного на берегу, неумолчный накат океана, звезды в ночи. Внешне все оставалось как будто прежним — и беседы за столом, и многочасовые бдения Юлая в бункере связи, и неистребимая ледяная ненависть Ровера, но в осеннем неподвижном воздухе, в холодном дыхании скал вызревало нечто новое — тревожное, будоражащее душу.

5

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

6

— Эл!

Я проснулся.

Юлай стоял на пороге.

Перемигивающиеся лампочки работающей аппаратуры бросали тусклый свет на его плоское лицо.

— Эл!

Я проснулся, но не откликнулся.

Циклоп по–бычьи напрягся, медленно наклонил мощную голову и прислушался. Видимо, он хотел убедиться, что я действительно сплю. Не включая свет, оделся. Негромко хлопнула дверь.

Со своего темного подоконника я сразу увидел внизу огни.

Тянуло отбивным ветром, по небу несло рваные тучи. Самое лучшее время для серьезных дел. В приглушенном рокоте лодочного мотора теплилась ласка. Я вдруг почувствовал — что‑то случится сегодня. Что‑то важное. Свистнул внизу Юлай и вместе с Ровером двинулся к бункеру связи.

Одевшись, я спустился на берег.

Ровер ушел с хозяином, я его не опасался.

Сам берег показался мне темным и пустым. Но на самом деле это оказалось не так. У самой воды, негромко выругавшись, показался незнакомый мне человек. Вздрогнув от неожиданности, я затаился за выступом скалы и пропустил, незнакомца так близко, что услышал затрудненное дыхание. Он был в клеенчатой зюйдвестке и явно знал, куда ведет каменистая тропа. Низкий капюшон закрывал лицо, но мне было плевать. Я лихорадочно высматривал: где лодка?

Потом я ее увидел.

Металлическая сеть влажно поблескивала в неясном лунном свете. Лодка стояла, приткнувшись к берегу. Я сразу увидел черный проем в сетке, будто его вырезали ножом. Если вывести лодку — ее мотор работал на холостом ходу, — погоня объявится не скоро. Ни Юлаю, ни неизвестному не на чем меня преследовать. Я по привычке прижал локоть к боку — “магнум” придал бы мне уверенности.

Минута? Полчаса? Есть у меня хоть какой‑то запас?

Я решился.

Я прыгнул в лодку.

Цепляясь пальцами за скользящую плотную сетку, вывел лодку в проем.

7

Мир был соткан из смутной игры теней.

Он был соткан из негромкого плеска, запаха водорослей и йода.

Мир раскачивался, показывая мне клыки подводных, вдруг обнажающихся камней. Лодку раскачивала волна, вдруг обдавала меня брызгами. Я насквозь промок, но не торопился включать мотор, хотя тучи теперь шли так плотно, что заметить меня с берега было невозможно. Очередной черный камень, до блеска отполированный водой, угрожающе поднялся за бортом. Я оттолкнулся от него веслом. Найду ли я проход в рифах? Во тьме, затопившей невидимые прибрежные скалы, не маячил ни один огонек. Я не слышал голосов, выстрелов. Скорее всего Юлай и его гость еще не обнаружили пропажу.

А может, и не надо ничего обнаруживать?

Может, они следили за мной, видели каждое мое движение?

Все произошло слишком просто. Слишком просто, черт побери, вдруг дошло до меня. Если они спровоцировали меня, сейчас появится вертолет. Меня поймают в луч прожектора и расстреляют прямо в океане.

Включив мотор, я сразу ощутил его ровную надежность.

Без всякой злобы я подумал: Юлай упустил меня.

И все же что‑то саднило.

“Мы лечим…”

Юлай знал о вошедшей в бухту лодке. Он окликнул меня в комнате и, наверное, заметил, что я не сплю. Тем не менее ушел в бункер связи и увел с собой пса. А гость, оставив лодку, поднялся наверх, не удосужившись перекрыть выход в океан. Не слишком ли много счастливых совпадений?

Опять потянуло ветром. В разрывах туч поблескивали тоскливые звезды, то появлялась, то исчезала луна — зеленая, ледяная. Я для этой луны ничего не значил, ей было абсолютно все равно, куда я плыву, однако своим неверным светом она спасала меня. Валы накатывались громоздкие, вялые. Поднимаясь, они таинственно и нежно вспыхивали, ветер сдирал с них пену, и я то взлетал в смуту лунного преломленного света, то проваливался на темное дно влажных колеблющихся провалов.

Часа через два слева по ходу вспыхнули многочисленные огни.

Городок? Наверное, тот, в который я наезжал на машине Пана? Скучный, как смерть, пыльный, как пустыня?

На кормовой банке я вдруг наткнулся на сверток.

Что‑то плоское в парусине. Если бы циклоп подстроил этот побег, вряд ли бы он стал что‑то оставлять в лодке.

Светало.

Сквозь легкие хлопья нежного тумана выступило суровое каменистое побережье.

Из воды торчали обломанные мачты, тяжело громоздились остовы полузатопленных судов. Что‑то вроде кладбища старых кораблей, морская свалка. Лучшего места не придумаешь. Я так обрадовался этой свалке, что забыл об осторожности. Лодку бросило бортом на ржавую дугу накренившегося танкера, выпотрошенного, судя по звуку, до самых трюмов. Я упал и разбил о шпангоут губы.

Ладно. Свобода всегда пахнет кровью.

Еще свобода пахла гнилью и водорослями, ржавчиной и мазутом.

А еще она всхлипывала, вздыхала, чавкала и стонала под ободранными бортами давно отживших свое кораблей.

Глава восьмая

1

Конечно, это был не тот скучный городишко.

А если вдруг тот, то его здорово почистили от пыли и скуки, а жителям поддали под зад. Они с утра бегали как заведенные.

Центральный парк, конечно, оказался Баттери–парком — ни больше ни меньше, хотя украшали его гипсовые скульптуры, сработанные далеко не Роденом. Вдыхая воздух свободы, я неторопливо прогулялся по Ярмарочному парку, где почему‑то не нашел ни одной торговой палатки. Зато увидел “Библиотеку и картинную галерею” — здание столь мощной постройки, что в нем спокойно можно было хранить весь национальный запас золота страны. А в конце прогулки набрел на “Музей нашей естественной истории”. Он был столь велик, что в нем можно было выставить скелет кашалота в натуральную величину.

Два отеля в центре городка оказались “Паркер–хаусом” и “Карильоном”.

В первом я выпил чашку кофе с фирменными круглыми булочками, а второй меня удивил малыми размерами. В отличие от настоящего “Карильона” в нем не заблудился бы и карлик.

Зато магазинчики меня устроили.

Разумно быть экономным…

Стерн доставит куда угодно…

Никто не продает дешевле Гимбелса…

Звучало несколько хвастливо, но отвечало истине.

Я нашел в магазинчиках все, что необходимо человеку в моем положении. Сменил брюки и башмаки, сменил рубашку. Правда, куртку Л. У. Смита не выбросил — привык к ней. Как ни странно, после стольких обысков и переодеваний я сохранил в кармане наличные деньги; на них не покусились даже ирландцы. Я не побывал лишь в отделениях “Тиффани” и “Корветт”, зато “Рекорд Хантер” сразу меня привлек — не новыми музыкальными альбомами и не выставкой музыкальных инструментов, а уютным кафе; я проголодался. Бифштекс с печеным картофелем, хлеб, сдобренный чесноком; я заказал стаканчик виски — хватит с меня вынужденных постов, тем более что добрая половина посетителей, невзирая на раннее время, была уже навеселе. В кармане у меня лежал плейер с наушниками и две кассеты. Я попросил что‑нибудь шумное. Продавщица в “Рекорд Хантер” улыбнулась мне понимающе.

— Ты один?

Я вздрогнул.

Женщине было под тридцать.

— Этажом выше живет моя злая жена, вредная служанка, собака и куча сопливых детей, я даже не знаю, сколько, — ухмыльнулся я. — Каждые два года жена приносит мне не меньше троих, такой у нее характер.

— Сколько же тебе лет? — удивилась женщина, растягивая в недоверчивой улыбке густо накрашенные губы.

— Много. Я вроде фараона, свалившегося с небес.

— Ты фараон? — еще больше удивилась она.

— В некотором смысле. Но не в том, который тебя тревожит.

Она ничего не поняла, но недовольно отошла к стойке. Рисковать она не хотела. Профессия научила ее относиться к фараонам настороженно. Но не успел я разрезать бифштекс, как кто‑то громко спросил:

— Знаешь, кто мы?

Я обернулся.

Ребята хорошо выпили.

— Что тут знать? — хмыкнул я. — Один лысый, другому жарко. Ну и денек! Тут все такие общительные?

Лысый обиделся:

— Ты, гляжу, не очень любезен.

— Зато не навязываюсь! — отрезал я. — Назови я тебя волосатым, ты бы больше обиделся. Правда? — И предупредил: — Я здорово устал. Давайте без этих штучек — сломанные стулья, разбитые бутылки. Правду вам говорю, мне не до драк.

У них хватило ума рассмеяться:

— Похоже, ты с запада? По выговору слышно.

Я кивнул.

— Мы присядем?

Я не хотел этого, но возражать не стал.

Они устроились за столиком и с большим интересом уставились на меня. Лысый улыбался на всю катушку, второй неутомимо менял платки — пот с него так и лил. Я дожевал бифштекс и насухо протер тарелку корочкой хлеба. Это почему‑то понравилось им.

— Знаешь, почему сегодня в нашем городе весело? — спросил лысый.

— Весело? — Я оглянулся.

— Ну да, ты с запада, ты не знаешь, — с некоторым превосходством кивнул лысый. — Все вы там, как эти… — Он поискал сравнения, но ничего весомого не нашел. Даже взглянул на своего потного приятеля, но и у того не нашлось подсказки. — Ну да ладно. У нас вроде как праздник. Сегодня вернулся Гинсли.

— Поздравляю. Кто это?

Они переглянулись:

— Тебе ничего не говорит это имя? — Они были поражены.

— Как двухлетнему ребенку вывеска Липписа.

Я помахал рукой бармену:

— Кофе! Двойной.

— Зря, — сказал лысый.

— Почему? Я всегда в это время пью кофе.

— Я о Гинсли, — пояснил он. — За здоровье Гинсли можно пропустить стаканчик бесплатно. Так сам Гинсли решил. Ему тут принадлежит полгорода, а вторая половина полностью зависит от него. И вот он вернулся.

Бармен принес кофе и действительно три стаканчика.

— Оплачено, — важно сказал он.

— Мистер Гинсли?

— Конечно.

— Он путешествовал? Далеко, наверное?

Они переглянулись и с еще большим любопытством уставились на меня:

— Ну да, это вроде так. Он большой путешественник, наш Гинсли. Хорошо, в этот раз он попал не в Синг–Синг, а в новую тюрьму Виберна. Не хотел платить залог. Но там вокруг химические заводы, долго не посидишь. Вот он плюнул на все, заплатил кому надо и вернулся.

— Ну, всякое бывает… — заметил я неопределенно. — Раз вы всем городом отмечаете возвращение Гинсли, значит, он этого заслужил.

И спросил бармена:

— Где у вас телефон?

— У входа.

Я оглянулся. У входа стояли пять столиков, и все были заняты.

— А если с удобством? Чтобы никому не мешать?

— Тогда пройдите в коридорчик, там будет дверь. Это мой кабинет, — сказал бармен важно (он владел этим баром). — Но за отдельную плату.

— Конечно.

Кабинет оказался крошечной комнаткой, без окон.

Я включил свет и поднял трубку. Почему, черт побери, Юлай действительно ни разу не назвал имени доктора Хэссопа?

Долгие гудки.

Я заново набрал номер и вновь услышал гудки.

Даже автоответчик не включился. Странно. Закурив, я вернулся за столик.

— Быстро ты, — сказал потный.

Я кивнул.

— Умеешь делать дела.

Я кивнул.

— Где ты остановился? — Они явно уже считали меня своим другом.

— Пока нигде, — пожал я плечами. — Может, посоветуете? Что‑нибудь такое, без роскоши, но с удобствами.

— “Паркер–хаус”! “Карильон”! — в один голос сказали лысый и потный.

Но бармен не согласился:

— Человеку вполне подойдет кемпинг. Их тут много, и все они полупустые. Летний сезон кончился.

— Кемпинги, небось, принадлежат Гинсли?

— А то!

— Тогда пропустим еще по стаканчику.

Я взглянул на бармена:

— И себе налейте. За мой счет.

2

На этот раз доктор Хэссоп ответил.

Он ничем не выразил своего удивления, но дал понять, что рад тому, что я всплыл. Он так и сказал — всплыл, как об утопленнике.

И замолчал.

Ждал, что я скажу.

— Этот список… — Я знал, что через пятьдесят секунд техники выдадут ему мои точные координаты. — Он изменился?

Доктор Хэссоп лаконично ответил:

— Крейг.

— Это попало в газеты?

— Да, но не на первые полосы.

— Неужели еще ни один кретин не связал все эти случаи воедино?

— Этому мешают.

— Кто?

Он не ответил.

Я спросил:

— А кто он, этот Крейг?

— Инженер–электронщик. Крупный специалист.

— Похоже на историю со стариком? — Я имел в виду Беллингера.

Он вздохнул:

— Когда тебя ждать?

— Не знаю.

3

Устроился я все же в кемпинге.

Он был разбит милях в трех от кладбища кораблей, но не это повлияло на мой выбор. Никаких дел с Юлаем я иметь не хотел, возвращаться к лодке не собирался, а кемпинг удачно вписывался в осенний, выбегающий на берег лес. Желтая листва, уютные, посыпанные песком дорожки. Да и домики оказались удобными; в каждом просторная комната, душ, коридорчик, даже крохотная кухонька. Разговаривал я с самим хозяином. Нервный, худой, он чрезвычайно обрадовался тому, что я выбрал именно его заведение. “Вам кто‑то рекомендовал этот кемпинг?” — “Друзья”. — “Сколько времени предполагаете пробыть? Примерно неделю? Разумно”. Он смешно шепелявил. “Разумно, очень разумно. Погода у нас меняется каждый день, все оттенки почувствуете”.

Я взял несколько банок пива, минеральную воду, пару кокосов и тяжелый нож.

— Умеете вскрывать кокосы? Будьте осторожнее, нож тяжелый и острый, легко пораниться.

Хозяину кемпинга в голову не приходило, что я беру нож не ради кокосов.

От себя он добавил зелени и кусок копченого лосося (за счет заведения). “Я и сам люблю коротать вечера в одиночестве”. А если понадобится, добавил он, в домике есть телефон.

4

Коридорчик оказался теснее, чем я думал, но это меня порадовало. Я не хотел, чтобы в нем толкались сразу пять человек. Окна закрывались плотными жалюзи — снаружи вряд ли разглядишь, что делается в комнатке. Дверь в кухню открывалась прямо из коридора — тоже удобно, если кто‑то попытается войти без приглашения. А если оставить на кухоньке свет, а самому лечь в неосвещенной комнате, позиция хоть куда, дает несомненные преимущества. Я был уверен, что если Юлай решил меня вернуть, его люди появятся уже сегодня.

“Мы лечим…”

Я бросился на диван, лицом к открытой двери.

День уходит. Приходит вечер. Скоро зазвучат охотничьи рога.

Первое дело — добыть оружие. Большие надежды я возлагал на тесноту коридорчика. С теми, кто окажется в коридорчике, я справлюсь и ножом. А после…

Я вздрогнул.

Телефон, стоявший на низком столике, действительно тренькнул.

Красивый печальный звук, обжегший меня смертельным холодком. “Это кто‑то ошибся номером, — сказал я себе. — Или звонит хозяин. И то и другое совершенно неинтересно. Не стоит поднимать трубку, Эл”.

Глава девятая

1

Но телефон не умолкал.

Хозяин обязан уважать покой своих гостей.

Скорее всего, решил я, кто‑то ошибся номером и не хочет отступать. Возвращение Гинсли сегодня многих настроило на боевой лад. Не снимая трубку, прижав ее рукой, я перевернул аппарат, отыскивая регулятор звука. Но искать было нечего — звук регулировался автоматически.

Я выкурил сигарету.

Я внимательно проверил окна и дверь, потом заглянул на освещенную кухоньку и бесшумно прошелся по комнате, а телефон не смолкал.

Тогда я поднял трубку.

— Эл, какого черта? — Я сразу узнал ровный голос циклопа. — Ты же у себя. Не могу я человека послать, ты его там по глупости изувечишь. Я тебя знаю. Надеюсь, ты не утопил лодку? У меня там сверток валялся.

Я промолчал.

Отпуск не получился.

Опекуны в самолете, Пан, ирландцы, теперь Юлай.

С Паном все ясно. И с опекунами, с ирландцами тоже. Но вот Юлай. Он все же не походил на человека, которого, по определению доктора Хэссопа, можно было назвать алхимиком, но он не походил и на тех людей, с которыми я постоянно имел дело. Он заявил, что с некоторых пор я путаюсь у них под ногами, но не сказал, у кого это у них. Я провел с Юлаем почти полтора месяца, а что толку? “Мы лечим…” Похоже, что моя долгая возня с алхимиками — сизифов труд; чем выше я поднимаю камень, тем с большей силой он падает к ногам.

— Надеюсь, ты не лазил в мой сверток?

— А ты поверишь? — наконец отозвался я.

— А почему нет? Мы ведь не в игрушки играем.

— Я не заглядывал в твой сверток.

— Спасибо, Эл.

Я слушал ровный голос циклопа и прикидывал — сколько я смогу продержаться в фанерном домике кемпинга и есть ли в этом смысл? С ножом ведь не пойдешь против автоматического оружия. И еще вопрос: войдут они в дом или попросту расстреляют меня сквозь эти фанерные стены?

— Хочешь, чтобы я вернулся, Юлай?

— Ты с ума сошел! Я и так еле от тебя избавился! — Он хохотнул там, как отдаленный гром. — Мне просто нужны лодка и сверток!

— И ты не будешь меня преследовать?

— Вот именно. Живи как хочешь. Только не впутывайся в пьяные драки.

— С кем? — быстро спросил я.

— Не знаю. Где моя лодка?

— Я припрятал ее надежно, Юлай. Если со мной что‑нибудь случится, ты не увидишь ни свертка, ни лодки.

— Ты что, правда не понял? — удивился Юлай, проявляя некоторые признаки нетерпения. — Ты что, правда думаешь, что ушел от меня сам? Я, конечно, опасался, как ты там пройдешь рифы, но, в сущности, ничего опасного, ты справился. Так что кончай болтовню. Я хочу получить лодку, твоя судьба меня не интересует.

— Ну хорошо. Предположим, побег организовал ты. Почему же ты не забрал сверток?

— Обыкновенная забывчивость. Разве с тобой такого никогда не случалось? Разве я не говорил тебе, что мы лечим, а не убиваем.

— А Беллингер?

— Ты можешь назвать имя убийцы?

— А Крейг? А Штайгер? А Левин? А Керксгоф? А Лаути?

— Все то же самое, Эл. Назови имя убийцы, и я приду к тебе с повинной. Их никто не убивал. Они сами сделали выбор. И думаю, правильный.

— А Сол Бертье? А Голо Хан? А Памела Фитц?

— Ты умеешь связывать факты, Эл, но эту задачку тебе не потянуть. Слишком мало информации. Не получится. Зачем забивать голову именами покойников? Твое дело — подыскать тихую работу. Или сесть за мемуары. “Записки промышленного шпиона”. Как тебе? Дарю название. Сбережения у тебя есть, перебьешься.

— Хочешь, чтобы я сменил работу?

— Конечно.

— А если я скажу — нет?

— Ты придурок, но ведь не такой.

— Где гарантия, что к утру меня не застрелят?

— Пошел ты! — рассердился циклоп. — Обойдешься без гарантий. Возьми в прокате машину и кати отсюда. Или улетай. Никто тобой больше не интересуется. От тебя одни неприятности. Поэтому исчезай, нечего тебе болтаться в наших маленьких городках. Чем быстрее ты исчезнешь, тем лучше.

— Для кого?

— Для тебя, конечно.

— Ладно, лодку я верну, — согласился я. — Но почему я должен менять работу?

— А смерть, Эл? — проникновенно спросил циклоп. — Почему ты не хочешь помнить о ней? Она всех уравнивает. И заказчиков, и клиентов.

— Вы же не убиваете, а лечите.

— Вот именно, — зарокотал он. — Мы не убиваем. Нам не нужно этого делать, ты все сделаешь сам. Ты забыл? Ты же внесен в список. Если ты снова начнешь искать некие странные связи между Паном и Л. У. Смитом, между президентом страны и бродягой, выигравшим часы в благотворительной лотерее, между физиком Ханом и каким‑то там неудавшимся нобелевским лауреатом, ты, конечно, получишь профессиональное удовлетворение, но… Это катастрофически приблизит твой конец… В чисто физическом смысле… И все, что надо, ты сделаешь сам… Сам! Понял? Нам не нравятся люди, сующие нос то в рукопись Беллингера, то в сейф фирмы “Трэвел”… Ты слишком близко подошел к тому, что тебе не по уму…

Я слушал Юлая, а сам ни на секунду не отводил глаз от освещенных дверей. Конечно, жалюзи так сразу не сорвешь, но дверь можно вышибить ударом ноги.

— Вы же не убиваете, — повторил я. — Чего мне бояться?

— Не чего, а кого, Эл.

— Кого же, Юлай?

— Себя.

— Что это значит?

— Это значит, Эл, что ты сильно ошибаешься, утверждая, будто будущего не существует. Оно существует, оно еще как существует, Эл! А корни его кроются глубоко в прошлом. Ты крупный хищник, Эл, мы слишком долго не обращали на тебя внимания. Ты не имеешь права входить в будущее, понимаешь? Твое время кончилось. И когда понадобится, ты уберешь себя сам. Если, конечно, не послушаешь доброго совета и не засядешь за мемуары. Я ведь не зря возился с тобой чуть не полтора месяца. Мы тебя зарядили. В твоем подсознании спрятана бомба, Эл, настоящая информационная бомба, и она может уничтожить тебя в любой момент. Вот почему ты должен молчать, спрятаться и забыть о своем поганом ремесле. Я вложил в твое подсознание слова–детонаторы, слова–ключи; они связаны с алхимиками и, конечно, с твоим ремеслом, Эл. Считай, ты приговорен.

2

Отвратительный холодок мурашками жег мне спину.

Приговорен? Информационная бомба? Слова–детонаторы?

Ну да… Беллингер девять лет провел в уединении, не подходил к телефону, не смотрел телевизора, не слушал радио, не принимал гостей, но однажды забылся и поднял телефонную трубку… Человек влюбляется, человек строит карьеру, он полон сил, он путешествует, его планы распространяются на ближайшие сорок лет, он неутомим, он готов перестроить мир, у него на все хватит сил, но однажды он поднимает телефонную трубку, слышит два–три слова и после этого молча сует в рот ствол пистолета, лезет в окно небоскреба, неловко прилаживает петлю…

Унизительное чувство беспомощности и беззащитности.

Какой жгучей, какой невыносимой должна быть мука, чтобы заставить крепкого, счастливого, уверенного в себе человека нажать спусковой крючок или сунуть голову в петлю; какой чудовищной должна быть мука, чтобы заставить крепкого, уверенного в себе человека в одно мгновение отказаться от всего, чем он жил, что его окружало, — от листвы за окном, от писка птиц, от детских голосов, женщин, знаний, поиска, путешествий; так не бывает, чтобы человек в одно мгновение отказывался от всего того, что строил целую жизнь. Но с Беллингером так случилось.

Значит, мой побег был предусмотрен.

Он входил в планы Юлая, как перед тем входило в планы мое похищение.

А теперь я ему не нужен. Он меня нейтрализовал. Он сделал все, что следовало сделать. Моя деятельность перестала укладываться в рамки, определенные неизвестными мне людьми. То, что я заглянул в роман Беллингера, их насторожило, то, что я угнал машину Парка, заставило действовать. Наверное, под этот пресс попал и доктор Хэссоп. А потом договорился и сдал меня, может, за обещание встречи с одним из посвященных. Ведь Юлай так и сказал: не ищи святых в своем семействе. Встреча с посвященными, наверное, не разочарует доктора Хэссопа, а вот я влип. Если бы, скажем, я заглянул в местечко, которое Юлай называл бункером связи, может, я бы понял, почему мне позволили жить в комнатенке с аппаратурой. Да именно потому и позволили, что комнатенка была набита нужной аппаратурой. Те лампочки, что так красиво подмигивали ночью на стеллажах, были лампочками контроля. И я не просто кричал в своих смутных снах, это Юлай насильно вколачивал в мое подсознание слова–ключи, слова–детонаторы. “Ты представить себе не можешь, какое это интересное место — бункер связи. — Я отчетливо представил ухмылку Юлая. — Оттуда я могу держать прямую связь с любой человеческой душой, если, конечно, — ухмыльнулся он, — она подключена к аппаратуре. То, что ты, Эл, выбрал комнату с аппаратурой, психологически легко объяснимо: человек в подобных условиях всегда выбирает уединение. А я тебе предложил отдельную комнату. С тобой было интересно. Это большое искусство — так подобрать слова–ключи, чтобы в нужный момент они сработали сразу, как настоящие детонаторы. Запомни, Эл, если ты впредь выйдешь за обозначенные тебе границы, я имею в виду возвращение к твоему поганому ремеслу, я позвоню… Понимаешь?..”

Я понимал.

Я уже слышал о таком.

Некая программа вводится в подсознание человека, и, будь ты хоть семи пядей во лбу, твоя жизнь с этой минуты зависит от вложенной в тебя программы. Слова–ключи можно услышать по телефону, их может произнести диктор с экрана, они могут случайно донестись до тебя в кафе или на автобусной остановке, ты можешь, наконец, увидеть их на обрывке газеты.

И если такое происходит, ты забываешь обо всем.

И если такое происходит, ты откладываешь недописанное письмо, прерываешь деловой разговор, отворачиваешься от плачущего ребенка и берешь в руку пистолет, а может, на полном ходу выводишь свой автомобиль на полосу встречного движения.

3

“Господи, Господи! Господи! Господи!”

4

— Ты ведь знаешь мой голос, Эл? Ты ведь всегда отличишь его от других голосов?

— Наверное.

— Ну так вот, Эл. Забудь о своем ремесле. А я обещаю, что забуду о тебе. — И хохотнул, как эхо грома. — Где лодка?

— На морской свалке. — Не было смысла скрывать это. — Метрах в трехстах к северу от берега. Легко найти, если знать. Там торчит ржавый танкер, его борт виден издалека. Лодка под ним.

— Сверток на месте?

— Разумеется.

Глава десятая

1

Нелегко думать о смерти, когда она загнана в тебя против воли.

В общем‑то смерть входит, поселяется в нас уже в минуты зачатия. Но это — от неба, от судьбы. Я не хотел, чтобы моя смерть, а соответственно, жизнь, зависела от какого‑то циклопа.

Ночь тянулась медленно.

Шум наката, доносившийся с океана, лишь подчеркивал ее странную неторопливость. “Все, чем занят сегодня мир, это — шизофрения, коллективная шизофрения”. Я не хуже Юлая знал: шизофрения, она из тех болезней, которые не лечатся временем. Смерть может ожидать тебя за углом. Но где бы она нас ни настигла, в этом всегда есть элемент некоей неопределенности. А где неопределенность, там и надежда. А моя смерть теперь определялась только Юлаем. Я проморгал главное. Те красивые цветные лампочки помаргивали не зря. Стоило мне уснуть, стоило смежить веки, успокоить дыхание, как автоматически включалась вся система внедрения — от бункера связи до моей комнатушки; сонный, я активно впитывал яд, сочиненный циклопом. Он сдирал с меня волевую защиту, проникал в самые дальние уголки подсознания.

Я вдруг вспомнил недочитанный роман Беллингера. Он, несомненно, коснулся чего‑то важного. Старик явно наткнулся на что‑то такое, что заставило героев резко пересмотреть свои взгляды. Он вычитал в белесом полярном небе что‑то такое, что повлияло на его собственную душу. Правда, мне не повезло, я не дочитал рукопись.

Не могу сказать, что ночь оказалась слишком уж мучительной.

Тем не менее утром я уже торчал за стойкой какого‑то весьма затрапезного бара. Дым клубами, в углу орал пьяный матрос, возомнивший себя морским чудищем, — никто ни на что не обращал внимания. В заношенной куртке Л. У. Смита я выглядел здесь своим. По крайней мере, заглянув мне в глаза, бармен хмыкнул и, не спрашивая, налил полстакана какой‑то гадости.

Я хлебнул, но самую малость.

Бармен недоброжелательно изучал меня.

Скользкий, быстрый, хорошо выбритый, он заходил то справа, то слева, и я не стал его мучить. “У тебя, наверное, есть всякие такие игрушки”, — наклонился я к нему. Пронзительные глазки бармена тревожно забегали. “Иногда, сам знаешь, заваляется такая игрушка — хранить опасно, а выбросить жалко. Так вот…” Я выгреб из кармана почти все наличные. “Все будет твоим, — сказал я. — Мне нужно что‑нибудь серьезное, но не громоздкое. Я знаю, в таких местах, как это, часто болтаются ничейные игрушки. За некоторыми и хвост тянется, но мне наплевать на это. А вот тебе лишние хлопоты не нужны”.

Я попал в точку.

Бармен быстро взглянул на меня:

— Не пойму, о чем это ты?

Его ухмылка мне не понравилась, но я видел: он все прекрасно понял. Теперь надо было, чтобы он еще поверил. “Ладно, — сказал я. — Тут ребята постоянно таскают друг друга за волосы. Понятно, копы забегают. А у тебя игрушка под прилавком. А за игрушкой хвост. — Я говорил наугад, но, видимо, попадал в точку. — Зачем тебе это?”

— Что‑то я тебя не припомню, — неохотно выдавил он.

— Вот и хорошо, — обрадовался я. — Не гонюсь за популярностью, я не кинозвезда. Если честно, вообще не люблю известности. По мне, чем быстрее мы забудем друг друга, тем лучше. Я заберу игрушку и исчезну, а у тебя останутся денежки. Кэш, — нагло ухмыльнулся я. — Сдачи не нужно. Я в некотором смысле человек идеальный. Увидели меня и забыли.

— Что‑то я тебя раньше не видел, — стоял на своем бармен.

Я глянул ему в глаза, и он осекся.

Не знаю, что там блеснуло в моих глазах, но он осекся.

И поверил. И сгреб со стойки купюры.

— Минут через сорок я буду проезжать мимо, — кивнул я, допив стаканчик. — Сунешь игрушку в салон, я приостановлюсь. И пусть обойма будет набита. Терпеть не могу, когда меня обманывают.

Бармен кивнул.

В его пронзительных плоских глазах читался испуг.

Взять машину в прокате не составило никаких проблем, а плейер с наушниками я еще вчера купил в “Рекорд Хантер”. Игрушку бармен незаметно сунул в салон машины — бельгийскую штучку, аккуратно перевязанную клетчатым морским платком. След за этой штучкой тянулся, наверное, очень грязный, иначе хозяин не отдал бы ее за откровенные пустяки.

2

Хочешь выиграть, не прыгай в болото сразу. Сам черт не знает, кого там можно разбудить.

Но выбора у меня не было.

Рано или поздно Юлай позвонит.

Ему все равно, вернусь я к своему ремеслу или нет.

Он не из тех, кто будет предупреждать. Не знаю, какие слова–детонаторы он загнал в мое подсознание, но то, что он знает их, это был факт. Он не станет стрелять в меня, не унизится до слежки, до наемных убийц, однажды он произнесет в телефонную трубку несколько слов. А все остальное я сделаю сам.

Сам.

Это меня и бесило.

Машину я оставил на съезде с шоссе, под деревьями. Даже дверцу не запер — не был уверен, что вернусь. Пистолет приятно холодил живот; надев наушники, я проверил плейер. “Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо… — вопил Гарри Шледер. — Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу… Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…”

Я сорвал наушники.

Сердце колотилось. Гарри Шледер умел оглушать.

Но, в конце концов, я сам просил выбрать для меня что‑нибудь погромче. Не каждый перекричит Гарри Шледера. Именно это меня устраивало. Мы шли с ним в паре, и я болел за его луженую глотку.

Берег выглядел пустым.

Я перелез через металлический забор и увидел ржавые остовы, обломанные мачты. Они торчали возле побережья, как память о каком‑то давнем морском сражении. За ними плоский океан просматривался до самого горизонта, и ничего на нем не было, кроме отдаленных облачков, сносимых ветром к востоку.

Я перебирался с одной руины на другую.

Где‑то перепрыгивал с борта на борт, где‑то брел вброд.

Жалобно вопили чайки. Стоны и скрип перебивали загадочные шорохи. Обломанные мачты, загаженные птицами надстройки, запах смерти и ржавчины, запах отверженности. Наконец, наклонясь к пустому иллюминатору танкера, я увидел под собой лодку. Что там в этом парусиновом пакете? — вспомнил я.

Но спускаться в лодку мне не хотелось.

Я тщательно проверил пистолет и плейер. Я не хотел, чтобы что‑то заклинило в деле. Слова, которые знал Юлай, ни в коем случае не должны были дойти до моих ушей. Что бы Юлай ни крикнул своим мощным голосом, я не должен был услышать слов. Это здорово, подумал я, что мне выдали запись Гарри Шледера. “Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?”

Когда все кончится, я уйду.

Когда все кончится, я навсегда покину эти края.

Найду домик у озера, как мечтал Беллингер. Откажусь от встреч с людьми. Конечно, если слова–ключи известны только Юлаю, я могу несколько ослабить режим. Ведь протянул старик Беллингер одиннадцать лет, пока о нем вспомнили.

Пискнула чайка.

Донесся издалека рокот мотора.

Удобно устроившись перед пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плейер на полную мощность. Никто меня услышать не мог, а я никого не хотел слышать. “Я чист, чист, чист! Я чист чистотой феникса!”

3

Я видел лодку, видел парусиновый сверток на крашеной банке, видел широкую спину циклопа, наклонившегося над мотором. Упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. “Я чист, чист, чист!” Я видел темное пятно на клеенчатой куртке, обрисовывающее очертания левой лопатки. Я решил стрелять именно в пятно. Юлай должен умереть сразу. Он должен упасть и умереть. Он владел тайной слов–ключей, слов–детонаторов, и я не хотел, чтобы он с кем‑то поделился этой своей тайной. Даже со мной, черт побери! Я не хотел видеть его лицо, не хотел видеть, как движутся губы.

“Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…”

Я чувствовал бешенство. Я не хотел зависеть от какого‑то там циклопа.

Юлай упал после первого выстрела.

Я решил, что мне повезло, но он начал приподниматься, он, наверное, застонал и все силился повернуть голову. “Я чист чистотой феникса!” Я вдруг понял, что испытывал Одиссей, привязанный веревками к мачте, Одиссей, слушавший пение сирен. Их песни были набиты словами–детонаторами. Но Одиссей был привязан. “Господи! Господи! Господи! Господи!” Я боялся, что заклинит плейер или откажет пистолет. И добил Юлая тремя выстрелами в голову.

Писк чаек.

Запах ржавчины, гнили, разложения. Шлепки и шипение волн.

Циклоп лежал на дне лодки. Таинственная комбинация слов умерла вместе с ним. Я не чувствовал больше ни тревоги, ни злобы, ни даже страха, только усталость. И уж нисколько я не жалел Юлая. Он делал свою работу. Все мы рано или поздно платим за риск.

Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Я не хотел знать, что в нем. Нелегко его будет отыскать на грязном дне. Туда же, в мутную воду, последовали пистолет с наушниками. Потом я сбросил с танкера обрывки проводов и пару тяжелых ржавых болванок. Привязывая болванки к телу циклопа, я старался не смотреть на его лицо.

Остались две лодки.

Я просто вывинтил кормовые пробки у каждой

Достаточно, если они затонут здесь. Никто их не найдет.

Закурив, я снова поднялся на борт танкера. Конечно, я убил Юлая Но я понимал, что приговор остается в силе. И я понимал, что теперь должен бояться всех — полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить свой словарный запас, не читать незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми.

Приговоренный, я курил и смотрел на колеблющуюся под бортом воду.

Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, только на востоке, под облаками, клубящимися над темным пространством, уже пылала узкая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу. “Господи! Господи Господи! Господи!” Чего я хочу на самом деле? Взбежать наконец по холму? Коснуться небесной синевы^9

К черту! — сказал я себе.

Время беседы с Богом еще не наступило, тянется спор с Дьяволом.

Я встал и сплюнул за борт. Хватит, Эл. Ты сошел с ума. Какие такие беседы с Богом? Глянув на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я медленно побрел по ржавой наклонной палубе танкера Мне предстоял долгий день за рулем машины. Я не знал, продлится ли еще мой отпуск или он уже кончился, но Юлай меня не убедил. Душа ныла, это так, но тело было готово к действиям.

1991

ШКАТУЛКА РЫЦАРЯ

Глава I. “НЕГР, РУМЯНЫЙ С МОРОЗА…”

Кипр. 15 июля 1085 года до н. э.

…Уну–Амон, торговец, отправленный Хирхором, верховным жрецом отца богов Амона, в Финикию закупать лес для закладки новой священной барки, с отвращением пил горькое кипрское пиво и время от времени молитвенно складывал руки на груди, при этом его круглая, коротко стриженная голова непроизвольно дергалась — следствие глубокой раны, полученной в стычке с разбойниками где‑то под Танисом. Сирийское море набегало на плоские песчаные берега, занимало все окна деревянного дворца и весь горизонт, нагоняло тоску своим смутным немолчным гулом.

Уну–Амон, торговец, доверенный человек Хирхора, был пьян.

“Я брожу по улицам, от меня несет пивом, — горько думал он. — Запах пива отдаляет от меня людей и отдает мою душу на погибель. Я подобен сломанному рулю, наосу без бога, дому без хлеба и с шатающейся стеной. Люди бегут от меня, мой вид наносит им раны. Удались от пива, несчастный Уну–Амон, забудь про горький напиток тилку!..”

Так он думал, пил пиво и клял судьбу.

“Я научился страдать, — клял он судьбу. — Я научился петь под флейту и под аккомпанемент гуслей. Я научился сидеть с девицами, умащенный, с гирляндой на шее. Я колочу себя по жирному животу, переваливаюсь, как гусь, а потом падаю в грязь…”

Уну–Амон страдал.

Снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами к Смендесу, захватившему власть над севером Египта и назвавшемуся гордо Несубанебдедом, Уну–Амон давно не имел ни указанных выше грамот, ни самого идола. А Египет, ввергнутый в смуту, пугал его. Разбойники на море и разбойники на суше пугали его. Пугали мор, болезни, пустыни, внезапные смерчи над тихими островами и водяные столбы, разрушающиеся над прибрежными скалами.

Поставив перед собой тяжелую шкатулку, отнятую у какого‑то филистимлянина из Дора вместе с мешком серебра, Уну–Амон громко заплакал. Буря прибила его корабль к Кипру. Уну–Амона хотели убить. Он с трудом нашел в свите царицы Хатибы старого человека, немного понимающего речь египтян. “Вот, царица, — сказал через этого человека Уну–Амон, — я слышал в Фивах, граде Амона, что все и всегда творят на свете неправду, только на Кипре — нет. Но теперь я вижу, что и на Кипре неправда тоже творится ежедневно, а может, и ежечасно…”

Удивленная царица Хатиба сказала: “Расскажи”.

Уну–Амон рассказал.

Хирхор, верховный жрец отца богов Амона, отправил его в Финикию. Он, Уну–Амон, снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами, был хорошо принят Смендесом, назвавшимся Несубанебдедом, и в Танисе сел на корабль, чтобы плыть в Дор, где осели филистимляне Джаккара. Здесь царь Бадиль совсем хорошо принял Уну–Амона, но несчастного египтянина обокрал собственный матрос — он унес деньги, предназначенные для путешествия, и унес деньги, доверенные Уну–Амону для передачи в Сирии. В отчаянии Уну–Амон пожаловался царю Бадилю, но не получил никакой помощи, ибо вором оказался его человек, а не туземец. Уну–Амон, плача, уехал в Тир, а затем в Библ. На свое счастье, он встретил в пути некоего филистимлянина из Дора и, восстанавливая справедливость, творя то, что подсказал ему сердечно наставляющий его великий Амон, отнял у филистимлянина мешок с тридцатью сиклями серебра, оправдывая себя тем, что у него в Доре украли столько же. Царь Библа Закарбаал, узнав о появлении египтянина, заставил Уну–Амона девятнадцать дней сидеть на корабле в гавани, не пускал его на берег и даже ежедневно посылал строгие приказания удалиться. Но на двадцатый день, когда Закарбаал приносил жертвы своим богам, одно справедливое божество схватило главного помощника царя и заставило его плясать, выкрикивая при этом: “Пусть приведут Уну–Амона! Пусть приведут египтяпина Уну–Амона! Пусть предстанет перед царем Библа печальный посланник отца богов бога Амона!”

Уну–Амона доставили к царю.

Царь Закарбаал сидел в верхней комнате деревянного дворца, спиной к окну, так что это за его спиной разбивались нескончаемые, как жизнь, волны Сирийского моря. “Я прибыл за лесом для закладки новой священной барки Амона–Ра, отца богов, — сказал ему Уну–Амон. — Твой отец давал фараонам лес, твой дед давал, и ты дашь”.

Царь Закарбаал усмехнулся.

Он сказал: “Это верно, мой отец давал фараонам лес, и мой дед давал. Но фараоны всегда платили за лес, так сказано в книгах. Писцы говорят, фараоны всегда платили за лес”.

Царь Закарбаал усмехнулся и добавил: “Если бы царь Египта был и моим царем, он бы не стал посылать серебро, не стал посылать золото, он бы просто сказал — выполняй повеления великого Амона! Я не слуга тебе, как не слуга тому, кто тебя послал. Стоит мне закричать к Ливану, и небо откроется и бревна будут лежать на берегу моря. Но писцы говорят: фараоны всегда платили за лес. Разве не так, жалкий червь?”

“Ты заставил девятнадцать дней ждать на рейде самого Амона–Ра, царя и отца богов, — смиренно, но твердо ответил Уну–Амон. — Я дам тебе серебро, я дам тебе ценности, которые придутся тебе по вкусу, но прикажи рубить лес”.

И добавил негромко: “Лев свое возьмет”.

Царь Закарбаал долго думал, потом кивнул.

Он взял египетское золото, взял серебро, взял запасы полотна и папируса и приказал грузить корабль египтянина лесом. Правда, на прощание он сказал: “Не испытывай, жалкий червь, ужасов моря. Если ты еще раз попадешь в Библ, я поступлю с тобой так, как поступил когда‑то с послами фараона Рамсеса, которые провели здесь семнадцать лет и умерли в одиночестве”.

И спросил: “Показать тебе их могилы?”

Уну–Амон отказался. Он сказал: “Лучше поставь памятную доску о своих заслугах перед отцом богов богом Амоном. Пусть последующие послы из Египта и других стран чтут твое имя, и пусть сам ты всегда можешь получить воду на Западе, подобно богам, находящимся там”.

Уну–Амон простился с Закарбаалом и собрался отчалить, но в этот момент в гавань вошли корабли джаккарцев, решивших задержать египтянина.

Уну–Амон стал плакать.

Увидев его слезы, секретарь царя Закарбаала спросил: “В чем твоя беда?” И Уну–Амон ответил: “Видишь птиц, которые дважды спускаются к Египту? Они всегда достигают цели, а я сколько времени должен сидеть в Библе покинутым? Эти люди на кораблях пришли обидеть меня”.

Утешая Уну–Амона, царь Библа послал ему два сосуда с вином, барана и египтянку Тентнут, которая пела у него при дворе. “Ешь, пей и не унывай”, — передал он Уну–Амону, и корабль египтянина наконец отчалил. Джаккарцы его не преследовали, зато буря пригнала корабль к Кипру.

Поставив перед собой шкатулку, найденную в мешке ограбленного им филистимлянина, Уну–Амон горестно и пьяно заплакал и медленно опустил палец на некий алый кружок, единственное украшение странной металлической шкатулки, не имеющей никаких внешних замков или запоров. Шкатулка поблескивала, как медная, но была тяжела. Не как медная и даже не как золотая, а еще тяжелее. Уну–Амон надеялся, что в шкатулке лежит большое богатство. “Если это так, — подумал он, — я выкуплю у царицы Хатибы корабль и доставлю верховному жрецу Хирхору лес для закладки священной барки”.

“Я смраден, я пьян, я нечист, — бормотал про себя Уну–Амон. — Пусть Амон–Ра, отец богов, пожалеет несчастного путешественника, пусть он вознаградит мое терпение большим богатством. Я был послан в Финикию, я сделал все, чтобы приобрести лес для закладки священной барки. Неужели великий Амон–Ра, отец богов, не подарит мне большое сокровище?”

Палец египтянина коснулся алого пятна, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь казалось, хотя Уну–Амон сразу почувствовал: вот что‑то произошло. Не могли птицы запеть — в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая струна, ничего такого в комнате не было. Но что‑то произошло, звук странный раздался. Он не заглушил морского прибоя, но раздался, раздался рядом, и Уну–Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!

Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если он не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка, темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, на глазах превращаясь в нечто стеклянистое, полупрозрачное, как тело морской твари медузы, не теряя, впрочем, при этом формы. Наверное, и содержимое шкатулки стало невидимым или хотя бы прозрачным, потому что изумленный Уну–Амон ничего больше не увидел, кроме очень смутного, совсем неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман исчез.

13 июля 1993 года

Из офиса “Тринити” выносили мебель.

Один из грузчиков показался Шурику знакомым.

Лица Шурик не разглядел, но эта характерная сутулость, потертый плащ, затасканная, потерявшая вид кепка… Ерунда, конечно, никогда раньше не видел он этого человека… Обычный бомж… Наняли на улице, вот таскает мебель, зарабатывает на бедную жизнь… Хотя похож, похож чем‑то на Данильцына — проходил однажды такой по краже мебели. Но было бы смешно, займись Данильцын, отсидев, тем же промыслом.

Закурив, Шурик прошел в подъезд.

Заберу у Роальда отпускные и уеду. Подальше от Города, от лже–Данильцына, от Роальда. И уж в любом случае от Лерки. “Тебя скоро убьют, — сказала жена Лерка, забирая свои вещи. — Сейчас каждое дерьмо таскает в карманах нож или пушку, а ты работаешь с дерьмом. На помойке работаешь, на грязной свалке, среди свиней. Не хочу быть вдовой человека, работавшего на помойке!”

И ушла.

“Правильно сделала, — оценил поступок Лерки Роальд, человек, которого даже привокзальные грузчики держали за грубого. — Работаешь в дерьме, на помойке, среди свиней, от оружия отказываешься. Все правда. Лерка права, однажды тебя убьют. Зачем ей быть вдовой дурака?”

И добавил, подумав:

“Привыкай к оружию. Хочешь быть профессионалом, привыкай”.

Шурик отмахнулся. ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на его имя, хранился у Роальда. Но отказывался от оружия Шурик не просто так. Он знал себя. Сострадание и ненависть — сильные штуки. Если не хватает сил на то и другое, надо сознательно выбирать одно. Шурик не доверял себе в ярости. Боялся. Предпочитал обходиться без оружия. Его даже не интересовало, где хранится ПМ — не в кубическом же стальном сейфе, утвердившемся в самом просторном углу частного сыскного бюро, основанного Роальдом?

А где правда хранит оружие Роальд?

Стоял в сыскном бюро стол, конечно, стулья.

Вызывающе торчала рогатая вешалка для верхней одежды, сейчас промокшие под утренним дождем плащ и шляпа Роальда болтались на ней, как повесившееся чучело. На широком подоконнике валялись свежие газеты. Когда Роальд находился в бюро, комната не казалась запущенной. Стулья, по дешевке купленные у разорившегося СП “Альт”, угрюмый кожаный диван времен хрущевской оттепели, длинные полки со справочниками — был во всем этом некоторый старомодный шарм, бюро походило на консульство или посольство пусть крошечного, но активного государства, воюющего со всеми окружающими его странами и народами.

Ну а сейф…

Нет, хранить оружие в таком сейфе смысла нет…

Честно говоря, Шурик не знал, где Роальд хранит и документацию. Дома у него, кажется, компьютер… “Меня шлепнут — Лерка вдовой останется, — сказал однажды Шурик Роальду, — а вот если шлепнут тебя — все бюро придется прикрыть. Как работать, если документация и оружие неизвестно где?”

“Злостный зирпич… Понадобится, найдете”.

Обычно немногословный, Роальд иногда разражался непонятными цитатами. Подслушивал он их у Врача. Некто Леня Врач, давний друг Роальда, время от времени наезжал в контору. Жил он в городке Т. и носил подчеркнуто демократичный костюм, часто вообще без галстука, и, по мнению Шурика, был чокнутым.

“Графиня хупаласъ в мирюзовой ванне, а злостный зирпич падал с карниза…”

Сперва Шурик думал, что таких выражений Роальд нахватался в пограничных библиотечках, когда служил на Курилах, чего только не найдешь в этих пограничных библиотечках! — но Роальд как‑то не укладывался в его представление о действительно читающем человеке. Нет, нет, Леня Врач, он, конечно. Только Леня Врач, войдя в контору, мог воздеть над головой длинные руки: “В горницу вошел негр, румяный с мороза!”

К черту!

Получу деньги и уеду!

Надоели сумасшедшие, дураки, ревнивцы, кем бы они на самом деле ни оказывались.

Он вошел в бюро, Роальд поднял голову:

— В горницу вошел негр, румяный с мороза…

Еще бы! Конечно, негр! Что еще мог сказать Роальд? Жаль, не с кем пари держать — Шурик запросто мог вычислить следующую цитату Роальда. Впрочем, черт с ним! Все равно через несколько часов он, Шурик, будет смотреть на мир из окна вагона и с удовольствием глотать баночное светлое пиво.

— Я в отпуске, — сразу предупредил он Роальда.

— Да ну? — удивился Роальд, впрочем, без особого интереса. — Уже в отпуске?

И спросил:

— С какого числа?

Серые, крупные, холодные навылет глаза Роальда вновь уперлись в лежащую перед ним топографическую карту.

— С тринадцатого, — ответил Шурик, опасаясь подвоха.

— Дерьмовое число, неудачное. — Роальд оторвался от карты, хмыкнул и неодобрительно покосился на Шурика. — Не надо дразнить судьбу. Уйдешь с шестнадцатого.

Ухмыльнувшись, добавил:

— С шестнадцатого хоть в Марий Эл.

— Это в Африке? — глупо спросил Шурик.

— В России. Географию родины следует знать. — Роальд никогда не стеснялся подчеркивать интеллектуальную несостоятельность собеседника.

— Да ну? — не поверил Шурик. — Район такой?

— Республика.

— Богатая?

— Скорее молодая.

— И что там у них есть?

— Все, что полагается молодой республике, — пожал плечами Роальд. — Флаг, герб, гимн.

— А леса?

— А лесов нет. Свели.

— А озера? Горы? Моря?

— Брось! Все свели. Ты многого хочешь. Гимн есть, флаги пошиты, герб имеется. Что еще надо?

— Не поеду. В Марий Эл не поеду. Даже с шестнадцатого не поеду. И не финти, Роальд, я в отпуске! С тринадцатого!

— Поздравляю, — рассеянно сказал Роальд. — Глянь сюда. — И поманил пальцем: — В городке Т. бывал?

Шурик настороженно усмехнулся.

Именно в городке Т. (там, кстати, жил Леня Врач) Шурик в свое время окончил среднюю школу (с определенными трудностями), работал в вагонном депо электросварщиком (много ума не надо), а позже поступил в железнодорожный техникум (помогла тетка, входившая в приемную комиссию). Ничего хорошего из учебы в техникуме не получилось — в таких тихих городках, как Т., молодые люди быстро набираются негативного опыта. Но Шурику повезло: со второго курса его забрали в армию. Сержант Инфантьев, внимательно изучив нагловато–доверчивую физиономию Шурика, сразу проникся к нему симпатией: чуть ли не на полковом знамени сержант громко и принародно поклялся сделать из Шурика человека.

И слово сдержал.

Работа в милиции.

Затем заочный юрфак.

Наконец, приглашение в частное сыскное бюро Роальда.

Толчок этому дал сержант Инфантьев, выбивший из Шурика дурь, ну а мозги у него, в общем, были. Наблюдательность Шурика Роальд ценил, правда, на силовые акции, как правило, отправлял Сашку Скокова или Сашку Вельша. Надо сказать, делал он правильно. Где Скоков работал до сыскного бюро, никто не знал, но все догадывались, а Сашка Велыл был здоровенный немец, не любопытный и умеющий держать язык за зубами. Иногда еще вместе с ними работал Коля Ежов, про которого в бюро не без гордости говорили — это не Абакумов! В местном райотделе милиции служил некий лейтенант Абакумов, его глупости были у всех на виду. Вот и говорили с гордостью: Ежов — это не Абакумов!

Понятно, исторический аспект тоже учитывался.

— Бывал в Т.?

Шурик обиделся:

— Я в Т. техникум мог окончить. Сейчас бы водил поезда, получал хорошие деньги и в отпуск бы ходил по графику.

Роальд хмыкнул:

— В этом Т. тебе по твоей глупости три статьи светили. По меньшей мере. Я глубоко не копал.

Шурик совсем обиделся:

— Роальд, я два года не отдыхал. У меня плечо выбито. От меня жена ушла. Разве я не пашу как вол?

— Пашешь, — равнодушно согласился Роальд. — Только почему у тебя голос злой? Ты это брось. Ты это не разводи. Прости всех, тебе сразу станет легче.

— Как это простить всех? — не понял Шурик.

— А так, — грубо хмыкнул Роальд. — Дали тебе по морде — прости, не копи злость, ни к чему это. По логике вещей все равно кому‑то должны были дать по морде. Почему не тебе? — Роальд, без сомнения, перелагал идеи Лени Врача. — Хулиганье всегда хулиганье. И мусор всегда мусор. Нет смысла злиться на них. У тебя рожа и без того перекошенная. Прости всех! Поймай очередного ублюдка, сдай его, куда нужно, и прости. Даже ублюдка прости! Вот увидишь, твоя жизнь сразу изменится.

Шурик оторопел:

— Всех простить? Это что же, и Соловья простить? Костю–Пузу?

— А ты поймай его сперва. — Роальд помрачнел.

— Как это — поймай? — До Шурика что‑то дошло. — Зачем его ловить? Разве Соловей не в зоне?

Банду Соловья (он же Соловей, он же Костя–Пуза) они сумели взять в прошлом году. В перестрелке (Соловей всегда пользовался оружием) ранили Сашку Скокова. Сам Соловей (особые приметы: на пальцах левой руки татуировка — Костя, на пальцах правой соответственно — Пуза; в зоне какой‑то грамотей колол) хорошо повалял в картофельной ботве Шурика. Не приди вовремя на помощь Роальд, может, и завалял бы.

— Разве Соловей не в зоне?

— Бежал, скотина, — выругался Роальд, и его холодные глаза омрачились. — Теперь всплыл в Т. с обрезом, и обрез этот Дважды выстрелил. Но ты не волнуйся, в Т. ты отправишься не за Костей–Пузой.

— Я в отпуске, — уже не столь уверенно повторил Шурик.

— С шестнадцатого, — согласился Роальд.

— Почему с шестнадцатого?

— Потому что работы в Т. как раз на три дня. Сегодня уедешь, шестнадцатого вернешься. И прямо хоть в Марий Эл.

Шурика передернуло:

— Три дня! Что это за работа — на три дня?

Роальд усмехнулся:

— Двойное убийство.

— Двойное убийство? — Шурик не всегда понимал юмор Роальда. — Раскрыть двойное убийство за три дня?!

Роальд оторвался от карты:

— Не раскрыть. Скорее не допустить третьего.

— Сильно, — присвистнул Шурик. — А трупы чьи?

Роальд ухмыльнулся:

— Не торопись. Нет трупов.

— То есть как?

Роальд объяснил.

В тихом, незаметном прежде железнодорожном городке Т., ныне с головой погрузившемся в диковатую рыночную экономику, жил некий незаметный бульдозерист Иван Лигуша. При этом Лигушей он был не по прозвищу, получил такую фамилию по наследству. Здоровый как бык, неприхотливый в быту, Лигуша во всем был безотказен — выкопать ров, засыпать канаву, снести старое здание, пробить грунтовую дорогу, просто помочь соседу. А жил Лигуша одиноко — в частном домике, не имел ни жены, ни детей, всех близких родственников выбило у него еще в войну, он не пил, не курил, не гулял, на работе рвением не отличался, правда, и от работы не бегал. Некоторое скудоумие делало его оптимистом.

Да и как иначе?

Потрясись всю жизнь в кабине бульдозера!

Но полгода назад с Иваном Лигушей начались странности.

Для начала Иван попал под машину. Не под “Запорожец”, не под “Москвич”, даже не под “Волгу”, а под тяжелогруженый “КамАЗ”. Крепыш от рождения, травмированный бульдозерист, как это ни странно, выжил, врачи перебрали его буквально по косточкам, только вот с памятью Лигуши получилась какая‑то чепуха: имя, домашний адрес, место работы, имена соседей помнит, а спроси его: “Иван! Ты в отпуске был? Ты картошку посадил? Что такое самолет, Иван?” — он отвечал какую‑то чепуху. Спросишь, ну как там нынче в Березовке (он ездил туда за мясом), он радуется: “Рона разлилась!” — “Река, что ли?” — “Ага”, — говорит. — “А мясо‑то привез? Почем там на Роне мясо?” — Лигуша посчитает в уме и выдаст: “Пять франков”, будто Березовка уже отделилась от России и вошла в состав Франции.

Короче, стал выдавать Лигуша непонятные речи. Пристрастился к кафе “Тайга” при одноименной гостинице. Раньше, до встречи с “КамАЗом”, совсем не пил, а сейчас и к выпивке пристрастился — большой вес мог взять за один вечер. Глаза блестящие, на первый взгляд тупые, и вроде не смотрит ни на кого, а вот всех–всех видит и понимает. Сидит, петрушит что‑то свое, а потом прогудит незнакомой, случайно оказавшейся возле его столика женщине: “Что? Была у Синцова? Зря, говорю тебе”. И соседка, блондинка или брюнетка, скромница или задира, вся в кудряшках или с затейливой прической на голове, только что совсем счастливая, культурная, умная на вид дама, вдруг, поперхнувшись, краснела. Вспыхивала, оставляла недопитый кофе и бежала от пытливого бульдозериста, ни с того ни с сего заглянувшего туда, куда никому заглядывать не разрешалось.

Лигуша действительно каким‑то образом чувствовал, чье мясо кошка съела.

Сидит, скажем, напротив Лигуши некий Ванька Матросов, кочегар. Винишко свое Матросов давно вылакал, в голове темно, душно. Давно Матросов никого не любит, скучает этим, и от скуки и нелюбви приходят ему в душную голову скучные и недалекие мысли. “Вот вмажу сейчас Лигуше!” А Лигуша как раз сидит напротив.

Ну, подумал и подумал, вслух кочегар ничего не говорит, а все равно — без всякой на то причины, будто кто шепнул на ухо, Лигуша вдруг поднимет голову и, как бы в ответ на паскудные мысли кочегара, предупредит негромко: ты, мол, пока беда не случилась, пока не заехали тебе бутылкой по черепу, пока не обмакнули дурной головой в сточную канаву, катись‑ка домой, причем катись не переулками, а Зеленой улицей, а то в переулках тебе и морду набьют, и карманы обчистят!

Ну и все такое прочее.

Не каждый такое терпел, но все знали — Ивану Лигуще, бывшему бульдозеристу, можно верить.

Странности Лигуши тоже помогали такому мнению.

Вот помнит человек то, чего никогда не видел. Зато не помнит того, что много лет видел перед собой. На первомайскую демонстрацию вышел почему‑то с портретом. Дарвина, содеянного объяснить не мог, зато запросто мог указать, где искать потерянный бумажник. И если уж Лигуша говорил — иди по Зеленой, а не переулками, то это точно. Кто шел переулками, тех и били, и обирали, и окунали головами в канаву, так что со временем к Лигуше прислушивались почти беспрекословно. И коли кто терял бумажник или документы, тот на милицию время не тратил, шел прямо к Лигуше — вот, дескать, жизнь как не удалась!

И Лигуша ничего.

Ухмылялся: нет, мол, проблем, все путем, ладно, поможем!

И указывал, где и у кого искать. Было такое время, когда мужики всерьез подозревали — может, Лигуша сам с какими хулиганами в сговоре? — но ничем такое не подтвердилось. В конце концов дошло до людей: дар у него такой. В газетах, опять же, писали в то время: одну доярку молнией трахнуло, так она сразу стала сквозь стены видеть, и все то, что люди съедали, видела прямо в желудках.

А тут тяжелогруженый “КамАЗ”!

Чем хуже молнии?

— Помнишь анекдот? — грубо спросил Роальд. — Мужика несли хоронить, да потеряли по дороге, грузовик его переехал. Водитель не знал, что перееханный был неживым, тайком сплавил труп в озеро, а там браконьеры взрывчаткой рыбу глушили, ну, труп всплыл. Испугались, дело происходило в пограничной зоне, бросили несчастного на контрольно–следовую полосу, но пограничники труп засекли, приняли за нарушителя и трижды в труп шваркнули из гранатомета. Хирург потом в операционной провел над ним пять часов. Вышел из операционной, стянул с рук перчатки, устало выдохнул: “Жить будет!” Считай, это о Лигуше. Одна Анечка Кошкина в этом городке, сотрудница местной библиотеки, привечает Лигушу, да и то скорее по инерции. Говорят, до “КамАЗа” дружила с этим Иваном.

— Ну и что?

— А ничего, достукался.

— Побили? — спросил Шурик.

— Убили, — грубо уточнил Роальд. — Дважды. И оба раза насмерть.

— Так не бывает, — хмуро возразил Шурик. — Нельзя отсидеть два пожизненных срока. И даже природа не может выдать сразу два трупа одного и того же Лигуши.

— А она их последовательно выдала.

— Это как? — не понял Шурик.

Роальд объяснил.

Анечка Кошкина дама тоже не из простых.

Маленькая, рыжая, голос большой проникающей в сердце силы, глаза зеленые, болотного цвета и вразлет. До того, как Лигуша побывал под “КамАЗом”, она активно пыталась сделать бульдозериста своим мужем. Дело почти удалось, но тут выкатился этот чертов “КамАЗ”. В общем, Анечку Иван узнал после лечения, но прежнего тесного общения не вспомнил. Например, начисто вылетело из его головы обещание жениться на Анечке. Понятно, саму Анечку это раздражало. Чем сильнее она пыталась ускорить естественные, на ее взгляд, решения, тем сильнее упирался Лигуша. Короче, где‑то в мае обиженная Анечка заявилась в кафе не одна, а с новым кавалером. Мордастый наглый придурок, на пальцах левой руки отчетливая наколка — Костя, а на пальцах правой — Пуза. Сечешь? Но разговор правильный, грамотный, это Соловей всегда умел. Он ведь даже из зоны сумел слинять грамотно, без особого шума. Числится в розыске, а найди его! Вот и явились, значит, Соловей и Анечка, и стал почему‑то Соловей обращать внимание на Ивана. Может, из ревности. Сидит рядом с Анечкой, что‑то ей говорит, а сам все целится на Лигушу, выговаривает каждое слово, чтобы дошло до его ушей. Свидетели подтверждают, что Соловей специально так себя вел. Может, знал что‑то о Лигуше. Т. — городок небольшой, но старинный. В нем особняков купеческих со стенами толщиною в метр осталось довольно. Когда такие дома ломают, золотишко находят в прогнивших кожаных кисетах, старинные документы. Однажды скелет нашли, видать, замуровали кого‑то. Так что Лигуша в бытность бульдозеристом мог найти что‑то такое, а Соловей прознал.

— От Анечки?

Роальд удовлетворенно кивнул.

Конечно, от Анечки. Кто еще с Лигушей дружил, кто ему яичницу стряпал, хотел самого Лигушу заполучить в мужья? Кто, наконец, приперся в кафе с лихим кавалером, который старался не Анечку занимать, а с бывшим бульдозеристом о чем‑то договориться?

Ну а финал…

Соловей поет, Соловей глазки строит, у Соловья счастливое будущее в глазах читается, а Лигуша — он и есть Лигуша. Он Иван, если коротко. Он обязательный вес взял и Соловья не слышит. Мало ли, что тот в его сторону морду вертит, внимания добивается. Лигуша, говорят, даже хихикнул. Сказал кому‑то громко, вон, дескать, сидит Пуза, Аньку завлекает, а все зря. Осталось ему завлекать ее — до июля. А вот в июле сядет этот Пуза. И не на год, и даже не на два, а надолго.

Ну, Соловей и сорвался.

Видать, сильно хотел чего‑то от Лигуши.

Выхватил из‑под плаща обрез и пальнул картечью — сразу из двух стволов. Это он профессионально делал. Когда за Лигушей приехали, пульс у него исчез, давление упало до нуля, зрачки на свет не реагировали. Свезли бывшего бульдозериста в морг. Но помер в ту ночь не Лигуша. Чуть не отдал Богу в ту ночь смотритель морга — на него вдруг со стонами выполз убитый бульдозерист. Вид встрепанный, весь в крови, но крепыш, мертвецом такого не назовешь. На Лигуше даже открытые раны затянулись. Медики уверяют — такого, мол, невозможно в принципе.

Короче, Лигуше повезло. Только память пострадала. А этот Пуза, похоже, лег где‑то в Т. на дно и лежит с обрезом в обнимку.

— Так что смотри, Шурик. Обрез этот опять может выстрелить.

— Как в чеховских пьесах, — грубо добавил Роальд.

— Ну а что с Анечкой?

А с Анечкой Кошкиной Соловей познакомился в библиотеке.

Долго выбирал что‑то, выбрал книжку русского писателя Тургенева, очень хвалил роман “Вешние воды”. Потом пообещал Соловей богатого спонсора. Вот, сказал, сделаем совсем хорошую библиотеку! Анечку Кошкину это не могло не восхитить, отсюда и внезапное презрение к придурочному Лигуше, обманувшему ее женские ожидания. Судя по всему, пояснил Роальд, какое‑то время Лигуша был Кошкиной неприятен.

Сам суди.

Майским нежным вечером, выйдя из магазина, Кошкина встретила на крыльце Лигушу. Несла Кошкина в руках большой хрустальный подарочный рог. Безумные деньги по нашим временам. А Лигуша, как и следовало ожидать, ухмыльнулся: вот, дескать, Анька, так на роду у тебя написано — рог хрустальный подарочный, даже по нынешним временам не дешевый, а ты его бездарно сломаешь! Теперь уже точно не восстановить, какими словами он выразил это мнение, но Кошкина утверждает, что приличных слов ни одного не было. Потому Анечка–безумица этим самым рогом и отделала Лигушу. Маленькая, рыжая, ей до головы Лигуши еще надо допрыгнуть, а вот допрыгнула. Так отделала рогом бывшего бульдозериста, что он замертво свалился в лужу, всегда летом гниющую у магазина. Когда приехала “скорая”, Лигуша уже захлебнулся, его даже в реанимацию не стали отправлять — сразу в морг. Ну а дальше все, как и полагается: ночью смотритель морга отправился в обход и опять чуть не схлопотал инфаркт.

— Что? Лигуша снова выполз из морга?

— А что ему делать? Не любят Лигушу в Т., — мрачно подвел итог Роальд. — С этим тоже следует разобраться.

— За три дня?

— Тебе помогут. Тебе Врач поможет.

— Какой еще врач? — не сразу понял Шурик.

— Лежу и греюсь близ свиньи… — загадочно произнес Роальд и объяснил: — Не врач, а Леня Врач. Это не профессия, а фамилия. Леня в Т. человек известный. К нему, как к Лигуше, всякий идет. Он сильными средствами лечит.

— От чего?

— А с чем придешь, от того и лечить будет.

— Он экстрасенс?

— Он психиатр.

— У него диплом? Лицензия?

— У него опыт и интуиция.

— Веселенькое дело, — пробормотал Шурик.

— Ты любишь такие дела, — грубо польстил Роальд.

— Знаешь, — без всякого энтузиазма сказал Шурик, — есть чудаки, которые утверждают, будто параллельные линии пересекаются в пространстве. Но это для извращенцев. Я в такое не верю. Какой хоть вид у этого Лигуши?

Роальд пожал плечами:

— Умственно отсталый, наверное.

— А на что живет? На какие средства?

— Ну, свой огород. Теперь пенсия по инвалидности. Опять же, возврат потерянных документов, вещей, денег.

— Каких документов, вещей, денег?

— Я же сказал. Потерянных. Видел в газетах объявления? Потерялся, мол, кобель, прикус неправильный. Вернуть за вознаграждение. А еще люди теряют вещи, а еще у них воруют кошельки. Я же объяснил тебе, в Т. так заведено: попал в беду — шагай к Лигуше. Он выручит.

— Ну раз выручит. Ну два, — заинтересовался Шурик. — А потом? Он же не провидец на самом деле.

— А это как сказать, — уклонился от прямого ответа Роальд. — Потеряй что‑нибудь и проверь.

— У него это после наезда на “КамАЗ”?

— Это “КамАЗ” на него наехал, Шурик.

— Вообще‑то так не бывает… — начал Шурик, но Роальд грубо кивнул:

— Да знаю. Только ты такие дела любишь.

— Но почему до шестнадцатого? — Шурик уже не знал, к чему придраться. — С чего ты взял, что все можно решить в три дня?

Роальд неторопливо полез в карман и извлек записку.

На листке, вырванном из школьной тетради, крупными корявыми буквами было выведено: “Пятнадцатого меня убьют. Лигуша”.

— Видишь? Шестнадцатого ты свободен.

— Да с чего он взял, что его убьют? И что мне делать в Т.?

Роальд задумчиво прошелся по комнате. Он был крепкий мужик. Волосы на висках поседели, кулак не казался крупным, но это ничего не значило. Шурик не хотел бы попасть под удары Роальда, что левой, что правой. Еще меньше Шурику хотелось бы попасть в сферу внимания Роальда, имея за душой какой‑нибудь грех.

Совсем недавно в этой комнате заламывала руки перед Роальдом холеная дама лет тридцати, ну, от силы тридцати трех. У меня муж подонок! — заламывала она руки. Приходит поздно, говорит о внеурочной работе, а несет от него коньяком и дорогими духами. Никогда раньше от внеурочных работ не несло коньяком и дорогими духами, а теперь несет. Она (дама) готова отдать все свои сбережения, лишь бы застукать этого подонка с поличным.

Тяжелая сцена. Роальд тогда так сказал:

“Мадам, вы умная и симпатичная женщина. Ваш возраст, бесспорно, оставляет вам перспективу. У вас, вы сами говорите, хорошая квартира, хорошая работа, у вас есть определенные накопления. Зачем вам этот говнюк?”

Дама оторопела: “Вы это о ком?”

“Ну, не о любовнике вашем, конечно, — проницательно заметил Роальд. — Это я о человеке, которого вы называете мужем–подонком. Почему просто не бросить его? Уверен, такой вариант наиболее экономичен”.

Дама оторопело молчала.

Широко раскрыв глаза, она глянула в зеркальце, извлеченное из изящной французской косметички, и привела себя в чувство. “Почему вы отказываетесь от такого хорошего гонорара? — спросила она почти спокойно. — Трудно, что ли, застукать с поличным этого, как вы правильно выразились, говнюка?”

“Нетрудно, — заметил Роальд. — Но я хочу сэкономить ваши сбережения и вернуть вам уверенность”.

Мы тут все, наверное, сумасшедшие, подумал Шурик.

Роальд — точно сумасшедший. И Врач — сумасшедший. Где возьмет деньги этот Лигуша? Чем он собирается оплачивать три дня работы частного детектива? Но вслух сказал:

— Ладно, поеду. Но с шестнадцатого я в отпуске.

— Злюстра зияет над графом заиндевелым, мороз его задымил, взнуздал… — уклончиво заметил Роальд.

— Нет, ты скажи прямо.

— Я и говорю. С шестнадцатого хоть в Марий Эл.

Роальд ухмыльнулся и выложил на стол пачку газетных вырезок.

— Это что? — удивился Шурик.

— Газета “Шанс”. Газета рекламы и объявлений. Свободный орган свободного волеизъявления.

— Зачем мне все это?

— Так я же еще не объяснил тебе задачу.

— А чего объяснять? — опять насторожился Шурик. — И так все понятно. Окружить гражданина Лигушу вниманием. Пресечь возможные попытки покушений. Прозондировать темные воды Т. — не бугрятся ли где поганые очертания Кости–Пузы. Шестнадцатого с утра выпить чашку кофе, слупить с убитого Лигуши гонорар и вернуться. Только, черт побери, Роальд, почему Лигушу не могут убить хотя бы на день раньше?

— Не знаю.

— Неубедительно говоришь.

— Ты лучше помни о том, что Соловей все еще в Т. И обрез лежит там. А еще Соловей хотел чего‑то от Лигуши, значит, просто так не отступится. Не имей бывший бульдозерист чего‑то необычного, Соловей бы к нему не полез. Есть что‑то такое. Или было.

— Почему было?

— Две недели назад Лигуша приезжал в Город. Он помнит, что с ним была ценная вещь. Он за нее боялся и поместил в надежное место. Правда, — Роальд недовольно поджал губы, — он помнит, что за вещь у него была и в какое надежное место он ее поместил. Говорит, что так боялся Соловья, что упрятал вещь очень надежно. А чтобы не забыть, куда именно упрятал, дал в газете “Шанс” бесплатное объявление… Есть там такой отдел для дураков и нищих… А в объявлении зашифровал местонахождение тайника. Так он сам думает.

— Думает или знает?

— Думает… Думает, что думает… То есть помнит сам факт: ездил в Город… Помнит, спрятал надежно вещь… И ничего больше… Я, понятно, навел справки в редакции, но бесплатные объявления у них никак не документируются. Для них это что‑то вроде благотворительности. Приходит человек, говорит: “Хочу напомнить любимой девушке о том, что я вернулся”. Или: “Сын у меня загулял. Третий месяц гуляет, хочу напомнить, вдруг по пьяни развернет газету?” И так далее. Редакция ничему такому не препятствует. Сдай текст и будь уверен — в газете он появится. Так что забирай вырезки. У меня два комплекта, будем вместе искать. В этой пачке все бесплатные объявления, напечатанные в газете “Шанс” за последние две недели. Время у тебя есть, дорога в Т. занимает несколько часов. Вчитайся, всмотрись, вдруг сработает интуиция. Не может быть, чтобы мы не поняли, какое именно сообщение принадлежит Лигуше.

— Но почему ты решил, что Лигуша дал именно бесплатное объявление?

— Да потому, что скуп Лигуша, — коротко объяснил Роальд. — В отдел платной рекламы он даже не заходил.

И хмыкнул:

— Что мог спрятать Лигуша?

— Старые тапочки, — сумрачно пробормотал Шурик. — Он же сумасшедший.

— Может, он и сумасшедший, — сухо сказал Роальд, — но в него стреляли, его пытались убить, за ним охотился небезызвестный тебе Костя–Пуза, и наше прямое дело помочь доверившемуся нам клиенту. А Пуза, между прочим, в бегах. Тебе этого недостаточно?

И хмыкнул: “В горницу вошел негр, румяный с мороза”.

Глава II. “ПЯТНАДЦАТОГО МЕНЯ УБЬЮТ…”

Константинополь. 14 апреля 1204 года

…Когда “Пилигрим”, неф епископа Суассонского, ударило бортом о каменную выпуклую стену башни, дико и странно подсвеченную отблесками пожара, некий венецианец, чистый душой, сумел спрыгнуть на башню. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не успел последовать за венецианцем, ибо волною неф от башни тут же отнесло, однако он видел, как взметнулись мечи наемных англов и данов, как взметнулись боевые топоры нечестивых ромеев, давно отколовшихся от святой Римской церкви. Чистый душой, полный веры венецианец пал, и это зрелище разъярило рыцаря. Когда “Пилигрим” вновь прижало к башне, рыцарь Андрэ де Дюрбуаз легко перепрыгнул с мостика на площадку и всей массой своего мощного тела обрушился на ничтожных ромеев.

Благодарением Господа кольчуга на рыцаре оказалась отменного качества, она выдержала обрушившиеся на рыцаря удары, рыцаря даже не ранили, ибо Господь в тот день не желал его смерти. Более того, Господь в тот день так желал, чтобы смиренные пилигримы покарали наконец нечестивцев, отпавших от истинной веры, и вошли бы в Константинополь. Господь в тот день так пожелал, чтобы лжеимператор ромеев некий Мурцуфл, вечно насупленный, как бы искалеченный собственной злобой, был жестоко отмщен за бесчестное убийство истинного императора — юного Алексея, а жители бесчестного города покорены и опозорены.

Богоугодные мысли рыцаря Андрэ де Дюрбуаза и его безмерная храбрость помогли ему. Он выдержал удары данов и англов, он решительно разметал трусливых ромеев. Подняв над головой окровавленный меч, он прорычал так, что его услышали даже на отдаленных судах, тянувшихся к Константинополю:

— Монжой!

И с отдаленных кораблей на его мощное рычание ответили:

— Монжуа!

Разъяренное и вдохновенное лицо рыцаря Андрэ де Дюрбуаза светилось такой неистовой праведностью и такой неистовой беспощадностью, что бесчестные ромеи и их наемники в ужасе и в крови скатились вниз по деревянным лестницам башни, и все, кто находился ниже их, присоединялись к ним и бежали — тоже в страхе и в ужасе. И получилось так, что рыцарь Андрэ де Дюрбуаз один, поддержанный лишь боевым кличем с кораблей, дал возможность праведным пилигримам сеньора Пьера де Брашеля окончательно захватить башню.

— Монжуа! — разнеслось над Золотым Рогом. — Монжой!

Ночь мести…

Вместе со святыми воинами мессира Пьера Амьенского доблестный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз ворвался в осажденный Константинополь.

С высоких каменных стен, надстроенных деревянными щитами, на штурмующих сыпались бревна, круглые валуны, горшки с кипящей смолой, шипя, выбрасывался из специальных сосудов греческий огонь, заполняя воздух мраком и копотью. В какой‑то момент отпор, оказываемый бесчестными ромеями, оказался таким ужасным, что даже сам лжеимператор Мурцуфл, вечно нахмуренный, ощутил некоторую надежду. Он, наверное, решил, что Господь остановил нападающих. Радуясь удаче, презренный лжеимператор направил своего коня навстречу кучке окровавленных, вырвавшихся из пламени пилигримов, но его порыв остался лишь порывом — в навалившемся вдруг на него ужасе лжеимператор повернул коня и погнал его вскачь прочь от собственных алых палаток, поставленных на холме так, чтобы явственно видеть флот французов и венецианцев, растянувшийся в заливе чуть не на целое лье.

Грешный город пал.

Огромный город, оставленный Господом, не устоял перед ничтожной по количеству, но крепкой в своей вере армией святых пилигримов; всю ночь на узких улочках звенели мечи, всю ночь святые воины добивали остатки императорской гвардии, хватали рабов и имущество, прибивали свои щиты к воротам захваченных вилл.

Рыцарю Андрэ де Дюрбуазу Господь и меч даровали каменный особняк, уютно затаившийся в тенистой роще.

Устало присев на открытой террасе, рыцарь внезапно услышал звон фонтана и тревожный шум листвы, раздуваемой порывами налетающего с залива ветра. Отсветы чудовищного пожара, охватившего всю портовую часть Константинополя от ворот святой Варвары до Влахернского дворца, красиво играли на груде оружия, серебряных светильников, золотых украшений, удивительных тканей и сосудов, кипарисовых ларцев, наполненных жемчугом и золотыми безантами, снесенной на террасу верными оруженосцами рыцаря, но благородный рыцарь смотрел на брошенные перед ним сокровища равнодушно: еще до штурма праведные пилигримы на святых мощах поклялись отдать все захваченное в общую казну для справедливого дележа.

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз не собирался нарушать клятву, однако его внимание привлекла некая шкатулка, не кипарисовая, не деревянная, не железная, а как бы из меди, по крайней мере поблескивающая как медная. При всем этом шкатулка была лишена каких‑либо видимых замков или запоров. Рыцарь дотянулся до странной шкатулки и удивился еще больше, шкатулка весила так, будто ее набили золотом или тем жидким металлом, который алхимики считают вообще отцом всех металлов; ни одна вещь не должна столько весить.

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз захотел увидеть содержимое шкатулки.

Никаких замков, никаких запоров он не нашел, однако на крышке, чуть выгнутой, тускло поблескивающей, алело некое пятно, к которому палец рыцаря прикоснулся как бы сам собою, как бы даже нехотя, даже устало. Сейчас он, честный рыцарь Андрэ де Дюрбуаз, заглянет в странную шкатулку и сразу бросит ее обратно в груду захваченной у ромеев добычи — ведь все эти вещи принадлежат святым паладинам.

— Храни меня Бог!

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз много слышал о мерзостях грешного города. Он слышал, например, что жители Константинополя развращены, что сам базилевс развращен, а священнослужители давно отпали от истинной веры. Они крестятся тремя пальцами, не верят в запас божьей благодати, создаваемой деяниями святых, они считают, что дух святой исходит только от Бога–отца, они унижают святую Римскую церковь, отзываясь о ней презрительно, а своего лжеимператора Мурцуфла равняют с самим Господом Богом, тогда как сей базилевс часто, забывая властительное спокойствие, отплясывает в безумии своем веселый кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями.

Грех! Смертный грех!

Город греха! Город вечной ужасной похоти!

Палец рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл. Вздрогнув, рыцарь оторопело уставился на шкатулку.

Дьявольские штучки!

Под пальцем рыцаря шкатулка странно вдруг изменилась. Долгий звук раздался, будто рядом вскрикнула райская птица, а может, дрогнула напряженная до предела струна, сама же шкатулка при этом начала стекленеть, мутиться, но и очищаться тут же, как воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она как бы бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в плоть морского животного медузы, только еще более прозрачную. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел игру теней, стеклянных вспышек, таинственных преломлений, отблесков, то кровавых от близкого чудовищного пожара, то почти невидимых, лишь угадываемых каким‑то боковым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.

А потом таинственная шкатулка исчезла.

— С нами Бог!

Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз торопливо осенил себя крестным знамением. Если бы не усталость, если бы не ноющие от боли мышцы, он покинул бы виллу, в которой так откровенно хранятся вещи явно не божественного происхождения, но храбрый рыцарь, первым ворвавшийся в осажденный Константинополь, устал, а город нечестивых ромеев горел, а все лучшие здания и виллы давно были захвачены другими святыми пилигримами. Поэтому рыцарь Андрэ де Дюрбуаз только прошептал молитву, отгоняя дьявольское наваждение, и громко крикнул оруженосцев, всегда готовых ему помочь.

13 июля 1993 года

Меняю левое крыло на правое.

Два ангела, искалечившись при грехопадении, обмениваются поврежденными крыльями.

Шурик хмыкнул.

Женщина, сидевшая между ним и окном автобуса, вздрогнула. Маленькая, рыжая, она нехорошо скосила на Шурика зеленые, болотного цвета глаза. Простенькое ситцевое платье, вполне уместное в такую жару, никаких украшений, разве что золотые сережки в ушах. Простенький голубой плащ и светлую, тоже простую сумку соседка Шурика держала на коленях.

— Извините.

— Да ладно, — протянула женщина неожиданно низко. И вновь ее зеленые глаза странно блеснули. Как огни над ночным болотом.

Двухкомнатную квартиру, комнаты смежные, первый этаж, без удобств, без горячей и холодной воды, село Большие Шары за Полярным кругом, меняю на благоустроенную в любом южном штате Америки. В Больших Шарах развита грибная промышленность (трудартель “Ленинец”) и воздух всегда чист и прозрачен.

Шурик хмыкнул.

Рыжая, не поворачиваясь, презрительно повела плечом. Ее неприязнь была чиста и прозрачна, но непонятна Шурику. Мотор автобуса взрыкивал на подъемах, вдруг набегала тень рощиц, снова открывались поля. Побулькивали баночным пивом уверенные челноки, ввозящие в городок Т. сенегальский кетчуп, японские презервативы и польскую колу. Помаргивали настороженно, с любой стороны ожидающие засад, беженцы–таджики, кутающиеся в пестрые, как листва осеннего леса, халаты. За спиной Шурика двое парней в одинаковых лжеадидасовских спортивных костюмах, сработанных, наверное, даже не в Польше и не в Китае, а где‑нибудь в Искитиме или в Болотной, приглушенными голосами обсуждали судьбу урода. Кажется, это был их близкий приятель, они любовно называли его уродом. Этот Урод, кажется, собирался жениться.

***

Пять лет назад, будучи военнослужащим, участвовал в ночном ограблении магазина Осознав вину, готов добровольно отдаться в руки правосудия Поскольку ограбленный магазин находился на территории бывшей ГДР, могу ли рассчитывать на отсидку в ИТЛ Германии?

Газета “Шанс” была насыщена увлекательной информацией.

Расковался народ, одобрительно подумал Шурик. При таких темпах легко сбить копыта.

Две особи противоположного пола, составляющие самую обыкновенную семью, готовы рассмотреть деловые предложения любого зоопарка мира представлять на их территории типичный вид Гомо советикус на условиях а) Обеспечение питанием по разряду высших млекопитающих; б) По истечении срока контракта выход на волю в том районе земного шара, который покажется нам наиболее предпочтительным

Может, это и есть зашифрованное указание бывшего бульдозериста? Две особи — двойка… Можно наскрести еще пару цифр… Нет, даже для кода автоматических камер хранения маловато. Просто отчаянный крик души. Крик души вполне конкретных представителей указанного в объявлении вида.

Шурик вздохнул. Я бы не пошел смотреть одичавшую пару вида Гомо советикус, в каком бы зоопарке мира их ни разместили. Будь я немцем или аргентинцем, будь я поляком или чилийцем, будь я хоть негром преклонных годов, бедуином, даже гусанос с Кубы, не пошел бы я смотреть на представителей вида Гомо советикус, пусть даже их впрямь кормят по разряду приматов. Шурик не смог бы внятно объяснить — почему? — но точно знал: не пошел бы.

Одинокая женщина с древнерусским характером, потомок известного рода пчеловодов, страстно мечтает о встрече с одиноким мужчиной, гордящимся теми же чертами характера и понимающим толк в пчеловодстве

Сильно сказано.

А вдруг пчеловод окажется не одиноким? А вдруг подкачает его род? Вдруг, хотя бы по пьянке, он начнет гордиться совсем другими чертами характера?

Не люблю я этого.

Иван!

Бог мой, как страстно могут взывать к любви одинокие жен–шины с древнерусским характером! Вот ведь не Фриц, не Герхард, не Соломон, не Лукас и не какой‑нибудь там их чертов Джон. А Иван!

Шурик покосился на рыжую соседку.

Характер, пожалуй, тоже из древних. Чувств не скрывает. И не принимает меня за пчеловода. Глаза, как болото, только комаров нет. Нервирую я ее. Парней, обсуждающих судьбу урода, она не слышит, а мое хмыканье…

Прошу отозваться всех, кто хотя бы раз в жизни сталкивался с аномальными явлениями

Какие аномальные явления имел в виду неведомый вопрошатель?

Шурик скептически выпятил губы. Однажды Сашка Скоков, о котором никто не знал (все только догадывались), где он раньше работал, рассказал аномальную историю. Его приятель, небогатый фермер, распахивал за Городом собственное свекловичное поле. Тракторишко рычит, душно, пыльные поля кругом, рядом скоростное шоссе, по которому бесконечным потоком несутся машины. Гнусная, ординарная человеческая суета.

Решив перекусить, фермер подъехал к обочине.

На глазах равнодушной ко всему шоферни фермер устроил на старом пне нехитрую закуску, выставил чекушечку водки. Сто граммов, не больше, но чекушечка должна стоять перед ним! У каждого свои устоявшиеся привычки. Вот свои сто граммов фермер и налил, отвел локоть в сторону, торжественно задирая голову, чтобы принять необходимый вес, и в этот момент кто‑то требовательно похлопал его по плечу.

— Иди ты! — сказал фермер, зная, что местные алкаши вполне способны учуять запах алкоголя даже за Городом.

И обернулся.

Прямо на него, опираясь на блестящие, как бы под собственным весом расползающиеся спиральные кольца, пристально, даже загадочно смотрел гигантский питон.

Фермер и раздумывать не стал, чего тут раздумывать?

Одним движением он расшиб чекушечку о пень, зажал в руке ужасное холодное оружие, густо попахивающее водкой, и бросился на вторгнувшегося на его территорию питона. Особой веры в успех фермер не испытывал, но надеялся на помощь земляков — машины по шоссе так и катили одна за другой. По словам Сашки Скокова, а Скокову можно верить, битва Геракла со Змеем длилась минут двадцать. Кровь била фонтанами. Иногда опутавший фермера питон отбрасывал хвост чуть не под колеса “КамАЗов” и “ЗИЛов”, но ни одному водителю и в голову не пришло остановиться, узнать, не причиняет ли гигантский питон неудобств человеку?

Вот аномальная это история или нет?

На реках вавилонских, там сидели мы и плакали… Откуда это? Где он вычитал такую тревожную фразу? Шурик так и не вспомнил этого.

Недавно узнал, что моего прадеда звали Фима. Имею ли я право незамедлительно свалить за бугор?

Шурик хмыкнул.

Автобус перебежал деревянный брусчатый мост, очень старый, судя по его простой, но сверхнадежной конструкции. Багровые листья осин на высоком берегу речушки трепетали, как флажки на праздничной демонстрации. Июльский, уставший от долгой жары лес походил на театральную декорацию, перенесенную кем‑то на пленэр, и в то же время остро чувствовалось, как живы деревья, как они напитаны соками земли, как все вокруг жадно дышит, растет, движется, меняясь ежесекундно, неумолимо.

“Пятнадцатого меня убьют”, — вспомнил Шурик.

Какая самоуверенность!

Впрочем, далеко не каждый может так смело заявить о своем последнем дне. Наверное, у Ивана Лигуши, наряду с недостатками, имеются и какие‑то достоинства. Не может живой человек состоять из одних недостатков.

Исключая Костю–Пузу.

Отдам бесплатно зуб мамонта.

Вот человек бескорыстный! — восхитился Шурик. Плевать ему на рыночную экономику, романтик, наверное. Целый зуб мамонта! Не молочный, небось. Безвозмездно и бескорыстно. Кому‑то, наверное, требуется зуб мамонта, и вот вам — берите! Человек не требует тепленького местечка в зоопарке, не унижается, ничего не просит. Хорошо, что у нас в стране сохранился такой человек.

Усталый мужчина шестидесяти с немногим лет, образование среднее, коммунист, ищет ту свою половину, которая все выдержит и выдюжит, не продаст и не предаст, а в роковой час печально закроет остекленевшие глаза милого друга, поцелует его в холодный желтый лоб и, рыдая, проводит туда, откуда не возвращаются даже коммунисты.

Шурик был потрясен накалом страстей.

Желтый холодный лоб… Рыдая и плача… Не продаст и не предаст…

Потрясенный Шурик исподтишка изучал пассажиров автобуса. Кто может сказать про себя такое? Кто поцелует в желтый холодный лоб? Уж точно не рыжая. У нее глаза злые. И не будут рыдать приятели в лжеадидасовских костюмах, пошитых, в Искитиме. И не потянутся онемевшими губами к желтому холодному лбу отходящего в лучший мир коммуниста уверенные местные челноки, забившие автобус товарами, приобретенными за бесценок где‑то на краю ойкумены. И не зарыдает над усталым мужчиной шестидесяти с небольшим лет хмурый хромой богодул, измученный хроническим похмельем. И не хлынут слезы из черных, как ночь, глаз таджиков, кутающихся в пестрые халаты…

Кстати, Шурик знал, что таджикских беженцев в Т. называют максимками, вкладывая в это понятие жалость и благодушие. В Т. такие максимки обосновали как бы горный кишлак прямо на руинах недостроенной гостиницы — весь из деревянных ящиков и картонок. Местные богодулы совершают в кишлак настоящие паломничества. Поход к кишлаку в Т. приравнивается к загранкомандировке. “Мы еще до Индии дойдем!” — хвастаются богодулы. Они всерьез уверены, что рано или поздно кто‑то из них омоет свои пыльные сапоги в теплых водах Индийского океана.

Шурик вздохнул.

Широк русский человек.

“Не выйди вовремя закон о частной и охранной деятельности, — подумал он, — тянул бы я сейчас армейскую лямку, поддавшись на уговоры сержанта Инфантьева. Или тянул бы лямку в милиции. Скушно, не хочется. Но Лерка бы не ушла…”

А закон вышел вовремя.

Роальд, суровый прагматик, создал одно из самых первых в стране частных сыскных бюро. Никогда Роальд не был романтиком, потому мечта и сбылась. За два года работы в его бюро Шурик насмотрелся всякого. Его уже не удивляли бурные слезы, он разучился верить слезам. Его не удивляли бурные мольбы, бурная ругань, явная ложь и скрытая ложь, его уже не трогало эффектное благородство, он уже не верил невинным голубым глазкам.

Коля Ежов (который не Абакумов) отследил однажды женщину, с завидным упорством преследовавшую свою соперницу. Бывшую при этом. Едва утром клиентка сыскного бюро С. выходила из дому, тут же появлялся синий “жигуленок” некоей М. Если С. вскакивала в трамвай или в автобус, М. это не смущало, она так и следовала за трамваем до самого места работы С.

Каждый день, каждое утро.

И все лишь потому, что год назад С. увела у М. мужа.

Коля Ежов хорошо поработал. С, по его сведениям, оказалась скромницей, грубого слова не произнесет, а М., наоборот, — типичная хамка. Богатая волевая хамка, умеющая себя держать. Зачем ей преследовать скромницу, пусть и уведшую у нее мужа? Все у М. было при себе — и пронзительно–голубые глаза, и светлые волосы, и холеные руки на руле. Ну, муж ушел к другой, так это сплошь и рядом бывает, никто за это не преследует соперниц день ото дня. И не похоже, чтобы М. жаба душила. Зависть то есть. Хамка — ну да, это есть, но зависть… Она с подружками встретится, разговор всегда прост: все мужики — пьянь, грызуны, бестолочь. Один приходит с цветами, другой с бабоукладчиком (так М. называла сладкие ликеры), а разницы никакой. Только наладишь мужика в постель, а он, грызун, глядь, ужалился… Понятно, такая грымза, пусть и привлекательная, особых симпатий не внушает, но Коля Ежов разобрался с М. справедливо. Оказалось, что никакого криминала нет. И преследований нет. Просто М. поменяла квартиру, место ее работы находилось рядом с местом работы бывшей соперницы.

Людям обычно только кажется, что их преследуют.

На самом деле даже действительные соперники преследуют не тебя, а свои цели.

Всем известно, что монополии — это плохо, любую продукцию должны производить несколько предприятий А предусматривают ли у нас те же антимонопольные меры наличие сразу нескольких президентов, чтобы из кучи дурацких указов каждый гражданин мог без труда выбрать для себя наименее дурацкий?

Шурик читал уже по инерции.

Только привычка работать тщательно не позволяла ему пропускать массу стандартных объявлений. “Продам дом с хозяйственными пристройками…”, “Именная бизнес–программа осуществит вашу мечту…”, “Немец тридцати шести лет примет подругу…”, “Продам щенков, куплю корову…”, “Опытный юрист поможет неопытной фирме…”

Шурик уже не верил, что из всей этой мешанины, называемой газетой “Шанс”, можно выловить информацию, относящуюся к бывшему бульдозеристу Ивану Лигуше, надежно упрятавшему в Городе что‑то такое, из‑за чего ровно пятнадцатого его могут убить.

Бред какой‑то.

Время от времени сквозь разметывающуюся рыжую гриву соседки Шурик всматривался в знакомые места. Село под холмом, речушка… Длинное село, дугой уходит за холм… Домики веселые…

“Пятнадцатого меня убьют…”

В свое время, из чистого любопытства, Шурик прошел краткий курс графологии. Понятно, поверхностный, но все же. Судя по завитушкам крупных букв, бывший бульдозерист не был лишен самоуверенности. Он, наверное, много чепухи несет, решил Шурик. Дырявая память, да еще самоуверенность. Но этот быстрый нажим в гласных… Этот легкий быстрый нажим… Лигуша как бы отгораживался от окружающего мира…

Объявляю о создании добровольного Союза слесарей Всем, кто вступит в Союз сразу и добровольно, полагаются льготы

А тем, кто вступит в Союз под давлением обстоятельств? Таким полагаются льготы? — невольно заинтересовался Шурик. Или они становятся как бы нижним спецконтингентом, чем‑то вроде серого резерва, принципиально лишенного льгот за одно то, что вступили в Союз не сразу и добровольно, а под давлением пусть объективных, но все же внешних, а значит, не самых главных обстоятельств?

Впервые! Только у нас! Дешевая распродажа! Египетские пирамиды, Эйфелева башня, Лувр, Вестминстер, московский Кремль, Суэцкий, Волго–Донской, Панамский и все марсианские каналы, плюс пять самых крупных солнечных пятен и ближние спутники Юпитера!

Неплохой масштаб.

Рыжая соседка, странно пригнувшись, вдруг снизу вверх быстро глянула на Шурика. Зеленые глаза блеснули. Голосом, низким и сильным, неприятным, как ее взгляд, она прошипела:

— Масоны.

Шурик не понял:

— Что?

— Масоны, — негромко, но злобно прошипела рыжая соседка. — Русский Кремль, и тот на продажу! — В зеленых, болотного цвета глазах угадывалось легкое безумие.

— Да кому такое продашь?

— Масонам, — злобно прошипела рыжая. — Полстраны продали, теперь Кремль продадут. — И ткнула тонким пальцем в строку. — Вы что, не видите?

Слышал от ясновидцев, что Великий Вождь умер насильственной смертью, то есть его энергетическая сила осталась там, где лежит тел. о Не думаете ли вы, что рано или поздно это поможет возникновению полтергейста, который наломает немало дров? Где можно узнать подробности?

— Вот именно! — Рыжая в упор уставилась на Шурика. — Где?

Рассматривая рубль нового выпуска, обратил внимание на то, что слово “один” написано как бы на деревянном торце, там даже годовые кольца просматриваются Означает ли это, что наш отечественный рубль наконец официально признан деревянным?

— Зачем вам это? — прошипела рыжая.

— Сокращаю дорогу.

— Жизнь вы сокращаете.

— Почему?

— Как это — почему? — прошипела рыжая, нетерпеливо, даже нервно ведя тонким пальцем по газетной строке. — “Симпатичная женщина не первой молодости увезет в США энергичного молодого мужчину”

— Ну и дай Бог.

— А если это ваш сын?!

— У меня нет сына — энергичного молодого мужчины, к тому же нуждающегося для переезда в США в помощи симпатичной женщины, пусть и не первой молодости.

— А это? — задохнулась от гнева рыжая. — “Женщина с опытом и в самом расцвете сил с удовольствием и эффектно поможет богатому пожилому мужчине растратить накопленные им капиталы”

— Да на здоровье, — благодушно кивнул Шурик. Он не одобрял поведения всех этих странных женщин, но злобное пристрастие соседки невольно заставляло его вступаться за них. — Пусть живут, как хотят.

— Ничего себе, “как хотят”! — блеснула глазами соседка. Буквально, как бутылочным стеклом. Слова прямо вскипали в ней. — Вы что, не видите, что вокруг творится^9 Вот, вот и вот! — Ее палец так и бегал по строчкам. — “Продам мужа за СКВ или отдам в аренду!” Это как понять? Или вот… “Ищу человека, способного выполнить любое задание” Это как? Объясните!

Шурик пожал плечами.

— Я видел здесь и здравые объявления.

— Здравые?! Где? Покажите!

— Да вот, например. — Шурик процитировал негромко, боясь, что его услышат челноки или парни, обсуждающие судьбу урода: — “Господа! Не “вольво” и не “мерседес”, не трактор и не комбайн, я прошу у вас просто лопату, обыкновенную железную лопату! Кто поможет несчастному огороднику?”

— Вы считаете это здравым?

— А почему нет?

— Это такие, как вы, всех довели до ручки!

— Что вы имеете в виду? — обиделся Шурик, убирая газетные вырезки в сумку.

— А то не понимаете?

— Да вот не понимаю!

— Да понимаете, понимаете! — Рыжая презрительно сощурилась, ее глаза хищно сверкнули. — У нас тоже один живет. Не пропустил ни одного профсоюзного собрания, картошку всю жизнь сажал да решал в “Огоньке” кроссворды, а теперь, как демократы к власти пришли, выяснилось, что он наследство в Парагвае получил, скот!

— Да почему скот? На здоровье!

— Так в Парагвае же! — Рыжая резко выпрямилась. — До вас не доходит? Не в соседнем селе, не в Москве, даже не в Болгарии, а в Па–ра–гва–е! В пристанище мафии и недобитых фашистов. Случись такое при советской власти, его, скота, далеко бы за Магадан отправили! Так ведь нет крепкой власти, — горестно вздохнула рыжая. — Этот скот совсем обнаглел, тайком скупает валюту! Всю жизнь оттрубил в локомотивном депо, а теперь в Парагвай рвется! До того дошел, что подал заявление о выходе из КПСС, а ведь в ней он и дня не состоял, скот!

Старая коза! Верни вилы, которые ты сперла у меня в прежней жизни!

Шурик покачал головой.

Напор рыжей соседки ему не нравился.

Парни в лжеадидасовских костюмах давно решили судьбу урода, а рыжая все еще кипела. Максимки, забывшиеся в смутных снах, плотно сжимали колени руками, будто обнимая любимое дерево, а рыжая все еще кипела.

— В Город ездили? — перевел Шурик разговор в более безопасное, на его взгляд, русло. — По делам?

Рыжая зашипела.

Шурик испугался. Что ее так жжет? Что ей до отъезжающих в Парагвай и до всех тех, которые беспощадно сдают мужей в аренду?

Рыжая объяснила.

Взяв себя в руки, стараясь не брызгать кипящей злобной слюной, она объяснила.

Гад один ее обидел. Не трогай ее этот гад, она бы ни в какой поганый Город не поехала. Но гад обидел, а речь идет о чести. Она хорошо знает, что такое честь. Она эту штуку берегла смолоду. “А вы не перепутали честь с девственностью?” — хотел спросить Шурик, но она так взглянула на него, что он заткнулся. Она ведь по характеру мягкий, даже беспомощный человек, но если речь о ее чести, она никакому гаду не спустит!

“Кошкина! — вдруг дошло до Шурика. — Судя по тому, что говорил Роальд, — Кошкина! Злая, рыжая, хрупкого сложения. Такая только и могла найти общий язык с Костей–Пузой”.

Взяв себя в руки, рыжая негромко шипела. Город поганый, шум и тоска, не будь нужды, никогда не поехала бы. Но ей драку приписывают. Невинной, мягкой, жопы бы им надрать! Власти как бы во всем этом разобрались, но на самом деле не до конца. Она сама во всем разберется.

“Кошкина!”

Законов нет, правды нет, чести нет, шипела рыжая. Она рог хрустальный подарочный, чудесный хрустальный рог расшибла о голову одного гада, а возместить стоимость расшибленного рога ей никто не хочет. Местная прокуратура подкуплена В милиции негодяи. Ее саму чуть не упекли в тюрьму, хорошо, этот гад не помер. Но, если честно, она бы предпочла тюрьму. Что бы ни делалось, торжествующе шипела рыжая, какие бы вихри ни вились над нами, я с этого гада слуплю полную стоимость рога! Раз уж выжил, слуплю! Пусть прокуратура подкуплена, пусть власть продалась мафии и масонам, я от своего не отступлюсь.

“Кошкина! — уверился Шурик. — Это она отделала рогом бывшего бульдозериста”.

Искоса, стараясь не выдать себя, он присмотрелся к Анечке. В общем внешне Кошкина его не разочаровала.

— Как там у вас в Т.? — спросил он. — Жить можно?

— Да как жить, если людей бьют!

— Где? — опешил Шурик.

— В милиции, в школах, в переулках, на рынке, в магазинах, в детских садах и в яслях, в погребах, на огородах, на автобусных остановках, на чердаках…

— Да что ж это такое? Давно?

— Как перестройку объявили, так началось.

— Из‑за денег, наверное?

— Какие деньги? Какие такие деньги?

— Тогда из‑за чего шум?

— Да из‑за нервов, — презрительно объяснила Кошкина. — Подваливает к тебе бандюга, давай, дескать, деньги, а денег у тебя — пустой карман, ты зарплату три месяца не получал. Кто такое выдержит?

— Не нравится мне это.

— Еще бы! — Кошкина высокомерно задрала плечо. — Один — бандит, другой в Парагвай собрался. Я его все равно убью!

— О ком это вы?

— Да так. Об одном гаде.

— Вы опасные вещи говорите.

— Знаю, что говорю! — отрезала Кошкина. — Возьму отгул и займусь гадом.

— Отгул?

— Ну, я же не на дереве живу, — покосилась Кошкина на спящих максимок, плотно закутавшихся в цветные халаты. — Пятнадцатого возьму отгул и убью гада!

— Почему пятнадцатого? — испугался Шурик.

— Я так хочу, — гордо фыркнула Кошкина.

Глава III. “ПОЛМОРДЫ! С МАХУ! ОДНИМ ВЫСТРЕЛОМ!..”

Ле Тур. 17 августа 1307 года

…Бернар Жюно, инквизитор, поджав узкие бесцветные губы, поднял глаза на еретика. Тот ответил улыбкой. По его глазам было видно, что он не чувствует за собой вины. Он даже осмелился нарушить молчание и задал вопрос, которым, собственно, грешат все: зачем его, человека верующего и уважающего все догматы святой Римской церкви, привели сюда, в этот не то свинарник, не то подвал? Разве нет в древнем Ле Туре мест, более достойных уважительной беседы о вечных ценностях? Он надеется, ему объяснят это.

“Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой Римской церкви”, — учтиво, но сухо ответил инквизитор. Он знал: очень скоро спесь с еретика слетит, как пыль, и в голосе его вместо уверенности зазвучит мольба.

“Но, сударь! — возмутился еретик. — Вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал никакой другой веры, кроме истинной христианской!”

“Вы называете вишу веру истинно христианской только потому, что считаете нашу ложной, — сухо возразил Бернар Жюно. — Я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда‑либо других верований, кроме тех, которые считает истинными святая Римская церковь?”

“Я верую во все то, во что верует святая Римская церковь и чему вы сами публично поучаете нас”. — Голос еретика прозвучал вызывающе.

“Быть может, в Риме действительно есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете святой Римской церковью, — сухо возразил инквизитор. — Когда я говорю, что у нас есть нечто общее с вами, например, что есть Бог, вы вполне можете оставаться еретиком, тайно отказываясь веровать в другие вещи, которым следует веровать”.

“Я верую во все то, во что должен верить истинный христианин”.

“Эти хитрости я знаю, — сухо возразил Бернар Жюно. — Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Разве не так? Отвечайте прямо: веруете ли вы в Бога–отца, в Бога–сына и в Бога–духа святого?”

“Верую”.

Впервые в голосе еретика мелькнула неясная тревога.

Бернар Жюно удовлетворенно улыбнулся. Только краешек улыбки, самый–самый краешек неясной тенью скользнул в уголках его тонких бескровных губ. Он хорошо знал: еретик скоро заговорит. А если он не захочет говорить, его к этому принудят. Бернар Жюно знал: как бы еретик ни выкручивался, как бы хитро он ни отказывался говорить правду, заговорить его все равно принудят, потому что сразу несколько свидетелей из Ле Тура видели, как из рук этого человека исчезла древняя шкатулка, выполненная, возможно, из золота и наполненная, возможно, большими сокровищами. Может, это были сокровища мавров, обнаруженные в старых развалинах, а может, в шкатулке находились драгоценные камни, вывезенные святыми пилигримами с Востока. Не важно! Шкатулка должна вернуться. Сразу несколько свидетелей с чувством вполне понятного страха видели, как таинственная шкатулка растаяла в воздухе только потому, что этот еретик и мысли не допускал о благородном пожертвовании найденных им сокровищ святой Римской церкови, для всех и для каждого благочестиво и терпеливо молящей блага у Господа.

“Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса? Веруете ли вы в то, что за обедней, свершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?”

“Да разве я не должен веровать в это?”

“Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать. Я спрашиваю, веруете ли вы?”

“Я верую во все, во что приказываете веровать вы и другие хорошие ученые люди”. — Голос еретика наконец дрогнул. Он еще боролся с гордыней, но уверенность его испарялась.

“Эти другие хорошие ученые люди, несомненно, принадлежат к вашей секте, — сухо сказал инквизитор. — Если я согласен с ними, вы, разумеется, верите мне, если же нет, то не верите”.

Сбитый с толку еретик изумленно обвел взглядом темный подвал, освещенный лишь несколькими свечами да огнем, разгорающимся в камине. Молчаливый писец, серый и незаметный, как мышь. Накаляемые в огне металлические клещи, дыба под потолком. Страшные шипы, бичи и веревки, развешанные по стенам. Мрачные низкие закопченные своды. Еретик явно напрасно назвал это место свинарником. Неосторожные, глупые, необдуманные слова! Несчастный еретик уже понимал, что инквизитор не отступится, что он будет его расспрашивать долго, хитро, впрямую и исподволь, то грубо и прямолинейно, то с чрезвычайной осторожностью подводя к тому, о чем сам еретик пока даже и не догадывался. Надо жить тихо и незаметно, подумал он с опозданием. Если ты купил крепкий каменный дом, построенный еще чуть ли не век назад, не стоит столь шумно, столь изумленно выбегать на широкий двор с криком, несомненно, беспокоящим и дивящим соседей: “Смотрите! Смотрите, что лежало в брошенном сундуке умершего старика Барбье!”

А потом она исчезла, эта дьявольская шкатулка!

Как? Как она исчезла, о Боже? Ведь он держал ее в руках, он сильно дивился ее необыкновенной тяжести. Конечно, ему хотелось узнать, что там внутри. Он ведь понимал, что даже золото не может весить так много. Он не нашел никаких запоров, никакого замка, только палец сам собою лег в какую‑то удобную выемку, будто для того и созданную. Эта выемка казалась подчеркнуто алой, она решительно бросалась в глаза, оставаясь на ощупь почти неощутимой.

Как исчезла дьявольская шкатулка?

“Вы считаете в святом учении хорошим для себя то, что в нем согласно с мнением ваших ученых, — сухо продолжил инквизитор. — А веруете ли вы в то, что на престоле в алтаре находится тело Господа нашего Иисуса Христа?”

“Верую”.

“Вы знаете, что там есть тело, и вы знаете, что все тела являются телом нашего Господа… — еще суше сказал инквизитор. — Я вас спрашиваю: находящееся на престоле в алтаре тело действительно ли есть истинное тело нашего Господа, родившегося от пресвятой девы Марии, распятого, воскресшего и восшедшего на небеса?”

С тяжелым подозрением, с тайной пугающей дрожью в голосе еретик затравленно спросил: “А сами вы веруете в это?”

Он мой! — восторжествовал инквизитор, и тень улыбки снова скользнула по уголкам его тонких губ. Сейчас я позову палача, решил он. Сейчас еретик скажет все. Сейчас он укажет местонахождение исчезнувшей шкатулки. Не может быть так, чтобы драгоценная вещь, по праву принадлежащая святой Римской церкви, оказалась бы в руках какого‑то жалкого мелкого грешника.

Подняв руку, инквизитор щелкнул пальцами.

Дверь открылась.

13 июля 1993 года

Телеграфистка, сорок пять, сто двенадцать, беспорядочная тяга к спиртному. Где ты, мой кукушонок?

***

— Ау! — позвал Шурик.

Кукушонок не откликнулся.

Пива, подумал Шурик. Много пива! Немедленно! А если пива нет, то горячий душ — смыть с себя пыль.

Ничего крепче пива Шурик позволить себе не мог.

Ныло выбитое на тренировке плечо. Экстрасенс Сережа, почти год уже работающий на контору Роальда, не успел довести лечение до конца, улетел в Москву — участвовал в глобальном эксперименте, затеянном академиком Казначеевым. “Ничего страшного, — объяснил, улетая, экстрасенс, — я взял твою фотографию. Буду работать с тобой на расстоянии, так даже удобнее. Единственная просьба — не пить. Вообще не пить, особенно крепкого. Когда объект лечения пьет, экстрасенсу трудно работать”.

Вода в душевой оказалась ледяной.

Приведя себя в относительный порядок, Шурик накинул рубашку, натянул брюки и вышел на широкий балкон. По деревянным перилам балкона густо расползлись карандашные надписи. Самая длинная привлекла внимание Шурика своей непритязательностью: “Вид из этого окошка удивит тебя немножко”. Наверное, автор надписи искренне желал добра всем будущим жильцам гостиницы и дружески предупреждал о неких неожиданностях, могущих поразить неопытного человека.

Вечерело.

Листва берез, вялая от жары, чуть подрагивала под мягкими порывами ветра.

Даже не ветра, а ветерка. И не ветерка даже, а так, неких перемещений хорошо прогретых воздушных масс. Глухая немощеная улочка, ответвляясь от главной, исчезала в плотном массиве берез и китайской сирени. Но это был не парк, потому что из‑за листвы, из‑за плотных зарослей, утомленных июльской долгой жарой, доносились вкусные волнующие запахи и оттуда же поднимался сладкий дымок сжигаемых в печке дров. А под балконом парусом надувалось бело–голубое полотнище, натянутое над столиками летнего кафе. Под полотнищем уверенно, как осы, гудели местные выпивохи.

Куплю все!

***

Что‑то насторожило Шурика.

За кустами китайской сирени, украшающими площадь и густо подходящими прямо к кафе, кто‑то стоял. Причем стоял затаившись. Похоже, он внимательно вглядывался в окна гостиницы, не забывая при этом про выпивох, гудящих в кафе. Он был напряжен, видимо, понимал, что совершает нечто непозволительное, но стоял, стоял, стоял, всматривался напряженно.

Женщина?

Непохоже. Слишком плоская.

Мужчина? Тогда почему так широки бедра? Ишь, застыл, будто каменный!

А каменный и есть! — дошло до Шурика. Это же не человек, а скульптура! Пракситель эпохи раннего сенокоса. Аполлон ужалившийся.

Пытаясь получше рассмотреть необычную скульптуру, Шурик перегнулся через перила.

На плечах Аполлона ужалившегося топорщилось нечто вроде каменной телогрейки, плотно обхватывающей немощную грудь, зато каменные штаны, на ногах лихо смятые в гармошечку, туго обтягивали круглые, как гитара, бедра. Точно, мужик, утвердился во мнении Шурик. Он даже рассмотрел серп в откинутой руке мужика. Так сказать, по грибы вышел, на жатву веселую.

Но если мужик, зачем ему такие лохматые космы?

А если женщина, то почему с такой прытью рвет от нее каменный пионер с разинутым ртом и пустым лукошком? За вторым серпом побежал?

Загадка.

Много загадок на свете.

Вот, например, сколько граммов кальция в сутки должен получать муж от жены, чтобы всего за одну неделю его рога вымахали на метр?

Затренькал телефон.

Конечно, Роальд. Он все рассчитал по минутам. Желания Шурика не были для него тайной. Жарко? — понимающе спросил он. Спустись вниз и выпей пива. Но на свои, на свои, я пьянству сотрудников не потатчик. А что душ холодный, так радуйся. Зимой в Т. не бывает холодной воды. И добавил: в номере не засиживайся. Вечерняя жизнь Т., по крайней мере та ее часть, которая тебя должна интересовать, проходит в шумных общественных местах, одно из них расположено под твоим балконом. Роальд хорошо знал гостиницу. Спустись в кафе, возьми пива, поболтай с посетителями, присмотрись что к чему, но, понятно, ни во что не вмешивайся.

— А если Лигушу начнут убивать? — хмыкнул Шурик.

— Лигушу убьют пятнадцатого, — уверенно ответил Роальд. — Если ты не дурак, запоминай мои слова. Сиди в кафе и наслаждайся жизнью. А если на Лигушу наедут, — все же добавил он, — смотри, чтобы ничего такого там не случилось.

— Трупа, что ли?

— Ага.

— Ясно, мой кукушонок!

Пыль еще не осела после очередного набега покупателей, а на нашем складе снова “Петров”, “Орлов”, “Горбачев”, “Асланов”, “Распутин” и все, что требуется для такой теплой компании!

Шурик спустился в кафе.

Несколько столиков, легкие ограждения, полосатый тент над головой.

За столиком, приткнувшимся к красной кирпичной стене гостиницы, скучали длинноволосые тинейджеры. Человек семь. Они так походили друг на друга, будто их сделали с помощью фоторобота. Побитые носы, синяки под глазами, патлы до плеч. Ладони тинейджеров сами собой, независимо от предполагаемого сознания, отбивали по столику сложный, постоянно меняющийся ритм. Ни жизнь, ни погода, ни выпивка, ни соседи по столикам тинейджеров не интересовали.

Вечеринка молчания. Вечеря равнодушных.

В глазах тинейджеров, дьявольски пустых, ничего Шурик не увидел, кроме извечного, как звезды: “Козел!”

Соседний столик тоже был занят.

Только тут сидели мужики в расцвете лет.

Младшему под сорок, старшему за пятьдесят. Золотой возраст, лучше просто не бывает. Любохари, любуйцы, сказал бы Роальд, обожающий цитировать глупости Лени Врача. Даже странно, подумал Шурик. Нет человека более самостоятельного, чем Роальд, а такая зависимость от дружка…

В половинчатых шляпах

совсем отемневшие Горгона с Гаргосом,

сму–у-утно вращая инфернальным умом

и волоча чугунное ядро, прикованное к ноге, идут на базар…

Подумать только, такое мог нести Роальд!

Цедил с торжеством:

В сапожках искристых ясавец Лель

губами нежными, как у Иосифа пухового перед зачатием Христа,

целует пурпур крыл еще замерзшего Эрота…

В первый раз Шурику послышалось — енота, но узнав, что речь идет о боге любви, он несколько успокоился. Хотя какой там бог любви! Обычное, в сущности, баловство. Колчан за спину, на глаза платок, и пошел садить стрелами по толпе.

Хорошая компания, оценил мужиков Шурик.

Не тинейджеры, бурную жизнь прошли, умеют веселиться.

Голубые брюки, пусть не новые, застиранные. Белые рубашки. В сапожках искристых ясавец Лель… И скользкий иезуй с ними, он же соленый зудав… И потрепанный жизнью сахранец, наслажденец сладкий, с усами, как у бывшего вице–президента.

— Весь класс по–чешски! — потрясал кулаками здоровенный Гаргос, смутно вращая инфернальным умом и обращаясь в основном к потрепанному жизнью сахранцу. — Это вам не пиво сосать! Год сорок второй, зима, воробьи от холода дохнут, а мы язык учим. Иностранный. В деревню немца пригнали. Он вовремя сдался в плен, его проверили, и прямо к нам. Днем, значит, коровники чистит, а вечером учит языку. Тихий фриц, жизнью и историей сломлен. — Здоровенный Гаргос умело выдержал паузу. — Кто мог знать, что вовсе не фриц он, а чех, и учит нас чешскому, а не немецкому? Деревня дружная, все учили. Кое‑кто до сих пор помнит, как будут духи по–чешски…

Издалека, из‑за берез и сирени, долетел, будто ветерок, печально пронесся над площадью рыдающий женский голос:

— Барон!.. Барон!..

Поскольку ни тинейджеры, ни компания, окружившая здоровенного Гаргоса, никак не отреагировали на далекие рыдания, Шурик решил, что поиск барона в Т. в общем дело налаженное, будничное. К делу этому тут привыкли, как, скажем, к приему бутылок. И, выбросив далекий призыв из головы, Шурик еще внимательнее присмотрелся к компании.

Двое сидели спинами к Шурику.

Судя по багровым, в складках, затылкам, по плечам, туго обтянутым рубашками, крепкие они были мужики. И смеялись крепко, с чувством, и стояли перед ними крепкие пивные кружки. Так же крепко смеялся над собственным рассказом здоровенный Гаргос, умудрившийся в детстве выучить вместо немецкого языка чешский. Этот усатый сахранец, иезуй, зудав соленый, щедро украшенный спелой пшеницей зрелых усов, поглядывал на приятелей несколько свысока, с превосходством, как типичный главгвоздь гостей, а ведь мужики действительно собрались крепкие, каждый себе на уме, каждый осушил уже по паре, а то и по второй пива. “Развеселись! — процитировал бы в этом случае Роальд. — Вот для тебя паром дышит жирный разомлюй!”

Роль разомлюя играл огромный рыхлый человек, сидевший в стороне за отдельным столиком, выставленным прямо на тротуар.

Если человеческое тело впрямь является храмом души, то этот храм был основательно запущен. Не очень глубокие, но уже отчетливые морщины бороздили широкое лицо Ивана Лигуши (Шурик сразу его узнал), сизые щеки в щетине, прическа бобриком невыгодно подчеркивала линию низкого лба. Даже сидя бывший бульдозерист возвышался над долговязыми тинейджерами и слушателями Гаргоса. Нелегко было Анечке допрыгнуть до лба Лигуши. В нем, правда, было что‑то раздражающее, колючее. Он будто понимал что‑то, недоступное для окружающих.

“Взять его за грудки…”

Взглянув на кулаки Лигуши, каждый с пивную кружку, Шурик все‑таки отказался от вольных мыслей.

— Да ладно, немецкий! Люди редкостные в нашем селе, Сашок!

Гаргос, невинная жертва коварного военнопленного чеха, убедительно закатывал глаза, доверительно щурился, пытаясь воздействовать на зудава хитрого, наслажденца в спелых усах.

— Редкостные у нас, прямо кристальные люди! Не индейцы какие, если уж брать по совести. Нагишом по пальмам не прыгают. Ты таких, Сашок, теперь не увидишь. Все просты, все ручной работы…

— …а если ходят странно, так это у них штаны такие.

Наверное, Иван Лигуша, бывший бульдозерист, не впервые вступал в общую беседу таким манером. Никто даже головы не повернул, только Гаргос, упоенно восхвалявший удивительное село и его удивительных жителей, не позволяющих себе прыгать по деревьям, дернулся, как ужаленный, и чуть–чуть побагровел.

— Редкостное село, замечательное! — ровно гудел он. — Всего одна улица, зато на все тридцать километров! За солью отправишься, считай, на два дня с ночевкой! Если один край горит, в другом спокойно работают…

— …а если морды сельчан постоянно в копоти, так это потому, что село свое они поджигают сами.

Подсказки Лигуши звучали сипло и вызывающе. Широкоплечий Гаргос было дернулся, но нашел силы не обернуться, продолжить рассказ:

— И река, Сашок, река! Плесы по девять верст, глубина до семи метров. Рыбу пугнешь, всплывает налим, таймень часто всплывает…

— …а если всплывет и парочка водолазов, так это потому, что рыбу там динамитом глушат.

— Да в рыбе ли дело? — Широкоплечий Гаргос густо побагровел, его улыбка закаменела, но все равно он смотрел только на иезуя, самодовольно поглаживающего густо колосящиеся усы. — В рыбе ли дело? Культура в селе, вот что радует. Клуб большой, библиотека. Цирк приезжал! Все, как полагается, все по высшему. Птицы, змеи, бегемот в клетке. Бегемот — прямо смех. Челюсть отклячил, пасть, как мешок. А народ‑то добрый, чего только не бросали в пасть. И яблоки, и огурцы, и помидоры, и свеклу…

— …а если еще и гранату бросили, — сипло прогудел Лигуша, — так это потому, что сами ее смастерили.

— Вот именно! — вскинулся Гаргос. — Слышь, Сашок? Умельцы хоть куда. Хочешь, мельницу поставят, хочешь, гранату соорудят! А та граната… Считай, веселье и шутка! У одних — фейерверк, у других — граната. Рванула так, что в твоем Парагвае все негры с деревьев попадали!

— Какие негры? — насторожился усатый Сашок. — Какие у нас в Парагвае негры?

— Ну, нацисты, — просипел Лигуша.

К Шурику неслышно приблизился официант.

— Что закажете?

— Рыбий корм, — машинально ответил Шурик, разглядывая веселую витрину крошечного магазинчика, уютно устроившегося на краю площади. Весь в стекле, похожий на аквариум, магазинчик был украшен крупной, бросающейся в глаза вывеской: РУССКАЯ РЫБА.

Официант снисходительно улыбнулся:

— Не держим.

— А русская рыба?

— Хек. Треска. Лещик.

— А пиво?

— Могу “жигулевское” предложить.

— Ну давайте. — Шурик опасливо понизил голос: — Кто это у вас там? Что он там делает?

Официант тоже опасливо оглянулся:

— Где?

— Да на полянке. За сиренью. Серп в руке держит.

— А–а-а, — понимающе расслабился официант. — Это художественная скульптура. Историческое изваяние на память для горожан. Константин Эдмундович, если не ошибаюсь.

— А по роду занятий?

— Первооткрыватель, наверное.

— Если первооткрыватель, почему от него пионер убегает?

— Тогда первопокоритель, — кивнул официант. — Тут у нас чего только не стояло. Только не надолго. Как день ВДВ, так пьяные десантники все сносят. А Константин Эдмундович пока стоит.

“Не люблю я этого”, — подумал Шурик, проводив глазами официанта, и извлек из кармана газетные вырезки.

Инвалид Великой Отечественной войны с правом на получение личного автомобиля ищет спонсора, готового оплатить неизбежную взятку

За соседним столиком снова загомонили.

— Вот тебе писали, что в Парагвае картошки нет. — Гаргос опять обращался к усатому, и до Шурика наконец дошло, что зудав соленый, сахранец и иезуй есть человек, получивший в Парагвае наследство. Это только Анечка Кошкина его скотом звала. — И картошки там нет, и индианки… Я сам читал… Ты на ней только пуговку расстегнул, а она уже вся голая… Таких голых, как в Парагвае, больше нигде нет. Ходят ни в чем. И тебя разденут.

Из‑за берез, из‑за кустов сирени опять томительно донеслось:

— Барон!

Уютное местечко, подумал Шурик.

Уважаемый господин президент! А не обменяться ли вам в целях полной безопасности всех народов кнопками запуска ядерных ракет со всеми президентами государств, владеющих ядерным оружием?

Здравая мысль.

Шурик хмыкнул.

А Иван Лигуша в этот момент недовольно повел огромным рыхлым плечом.

В словаре научных терминов сказано “Плюрализм — это разновидность эксгибиционизма в сочетании с вуайеризмом, то есть непременное участие в половой близости трех и более партнеров” Как же следует тогда понимать это выражение — плюрализм мнений?

Шурик хмыкнул.

— А еще гуси, — убеждал наслажденца, сахранца сладкого совершенно распоясавшийся от выпивки Гаргос. — У нас гусь как гусь, а у них гусанос. Хоть хворостиной его стегай, все он в Флориду рвется.

— Вот так? — От усиленного внимания к словам Гаргоса усатый вдруг заговорил с парагвайским акцентом: — Гус, ты сказал? Почему Флорида? Он во Флориде бывает не!

— Вот я и говорю.

Беляматокий

Редкостное слово, оценил Шурик.

Ни одна буква не повторяется. Жаль, неизвестно, что означает.

Впрочем, Лигуша на такое богатое слово не потянет. Это рвется кто‑то, зовет родную душу через всю страну — беляматокий!

Тоскливый зов.

И что‑то изменилось в кафе.

Только потом до Шурика дошло: в кафе все молчали.

Он оторвался от газеты “Шанс”. Приятели Гаргоса смотрели почему‑то на него. Даже те, что сидели к нему спиной. В затуманенных алкоголем глазах теплилось какое‑то гнусное ожидание.

— Чё, Иван? — волнуясь, спросил Гаргос. — Драка сегодня будет?

— А вы монетку бросьте, — не оборачиваясь, просипел бывший бульдозерист. — Решка — к драке. Орел — подраться сам Бог велел.

— А точнее? Он что, уйдет? Вот так встанет и уйдет, Иван?

Лигуша задумался.

Неслышно возник рядом официант, доверительно шепнул в ухо Шурику:

— Подойдите к администратору. Вас междугородняя. Или поднимитесь в свой номер, подключат.

Шурик кивнул.

Взгляды Гаргоса и его компании ему не понравились.

Он забрал у официанта поднос с салатом и с пивом (его собственный заказ) и встал. Всей спиною он чувствовал, что Лигуша что‑то такое угадал в нем. Ни разу вот не взглянул на Шурика, а угадал, угадал…

С подносом в руках, не оглядываясь, смиряя себя, Шурик поднимался по лестнице.

Он знал свою слабость. Больше всего ему хотелось вернуться в кафе, запустить подносом в приятелей парагвайца и выбить стул из‑под великана Лигуши. Но он знал, что ему нельзя возвращаться. “Ты работаешь”, — сказал он себе. Он боялся себя такого. Где‑то в апреле возле универмага “Россия” Шурик отбил у пьяных, озверевших от пьяной силы юнцов некую девку, вопившую, как милицейская сирена. Вырвавшись из потных и мерзких лап, девица дала деру, забыв позвонить в ближайшее отделение. Семь разочарованных морд, потные акселераты в джинсовом рванье, заглотившие каждый по паре бутылок портвейна, тяжело притопывая шнурованными кроссовками, пошли на Шурика. Он украл у них удовольствие. Из‑за него из их рук удрала девка. Живая, голосистая. На ходу вооружаясь кто палкой, кто ржавой железкой, акселераты шли на Шурика, круша по пути хрупкие стекла автомашин, приткнувшихся к коммерческим киоскам. Владельцы киосков, трусливо попрятавшись за металлическими ставнями, так же трусливо, но не без удовольствия следили, как мента в штатском, а может, сотрудника налоговой инспекции (за кого еще можно было принять Шурика?) загоняют в тупик под глухую кирпичную стену.

Единственное, чего боялся Шурик, — не сорваться, не искалечить юнцов.

Эти мысли, конечно, мешали. Из‑за них он действовал чуть замедленно. Не то чтобы пропускал удары, нет, просто в последний момент за остекленелыми взглядами, за кривыми нечеловеческими ухмылками, за воплями, хеканьем, мало напоминающими человеческие голоса, он вдруг, как звезду из тьмы колодца, прозревал в несчастных акселератах им самим непонятное отчаяние и оттого еще больше боялся — не сорваться бы, не дать воли опытным кулакам…

Где‑то в январе на заплеванном, гудящем, как рой, центральном рынке два смуглых не наших гуся в потертых кожаных куртках рассыпали по грязному снегу репчатый лук, принесенный какой‑то старушонкой на продажу. Старушонка, крест–накрест перевязанная платком, беспомощно смотрела, как смуглые гуси, гогоча, топтали сапогами ее бедный лук. Шагах в пяти стоял милиционер в форме. Он ничего не видел, потому что не хотел видеть.

Уложив зарвавшихся гусей на заплеванный снег рынка, Шурик показал милиционеру удостоверение. “Я их заберу”, — лениво кивнул милиционер, не глядя на гусей, втоптанных Шуриком в снег. “А через час они вернутся?” — “А тебе что? — усмехнулся милиционер. — Они свое получат”. И усмехнулся: “По закону”.

“Видишь, — сказал один из гусей, все еще лежа на грязном заплеванном снегу, но уже смелея. — По закону! Убери руки!”

Услышав про закон, старушонка заплакала.

Ледяной шип уколол Шурика. Больше всего ему хотелось спуститься в кафе. “Так не должно быть, — сказал он однажды Роальду. — Я по морде хочу вмазать гаду. Вот стоит он передо мной — мерзкий, наглый, а кулак все равно не поднимается. Почему? Может, я вконец отупел?” — “Да нет, — грубо ответил Роальд. — Просто ты уже не трава”.

В августе, год назад, Роальд, Сашка Скоков и Шурик участвовали в засаде, устроенной на банду Соловья — Кости–Пузы.

Два месяца Сашка Скоков выслеживал поганого Соловья, днюя и ночуя в картофельной ботве на огороде подозрительного старика Пыжова, лишь за приличную плату разрешившего поселиться в его домике тихому незаметному квартиранту. Частные деревянные домики с огородами, беспорядочно разбросанные по плоскому берегу полуумершей грязной реки, были, собственно, окраиной Города. Соловья это устраивало.

За Костей–Пузой тянулся длинный след.

Впервые Костя Соловьев попал в руки закона лет в пятнадцать.

Шел шестьдесят восьмой год. Из колонии Костя Соловьев вышел в семьдесят первом, уже Костей–Пузой. Кличка и имя были выколоты на пальцах, будто Соловей всем бросил вызов: вот он — я! А дуги, дескать, пусть медведь гнет. К сорока годам он изучил “Кресты”, Бутырку, Владимирскую пересыльную и массу других интересных мест. Убийство в Свердловске, разбой в казахских поселках, мокрые дела в Томске и в Городе…

В ночь засады в деревянном домишке, выходящем глухой стеной в огород старика Пыжова, пировали Костя–Пуза, его двоюродный брат и мрачноватый тип, известный уголовному миру не менее чем по семи кликухам. В эру свободы, объявленной в стране, Соловей и его подручные не теряли времени даром. Уж они‑то чувствовали себя свободными.

Засада не удалась.

Несмотря на пиршество, бандиты держались настороже.

На голос милицейского капитана, предложившего бандитам сдаться, Костя–Пуза ответил выстрелами из обреза. Его поддержал двоюродный брат, пустив в ход газовый пистолет. Пользуясь всем этим шумом, Костя–Пуза через угольный люк осторожно выскользнул в темный огород старика Пыжова и в темноте налетел прямо на Шурика. Был момент, когда Шурик понял — он не отобьется от Соловья. К счастью, подоспел Роальд. Обирая с одежды обрывки картофельной ботвы, Шурик присел на какой‑то ящик. Его трясло. Роальд хмуро сказал:

“Сашку ранили”.

“Где он?”

Роальд кивнул в сторону дома.

Сашка Скоков, правда, лежал на старом половике, брошенном под перила деревянного крылечка. Вышедшая луна ярко освещала запущенный двор и повязанных подельников Соловья. Рядом с ними стоял, нервно потирая длинные руки, хозяин дома — спившийся мужичонка в потасканной телогрейке Без перерыва, сам себя не слыша, он повторял одно и то же: “Чего ж это так, мужики?” Несло перегаром, кислятиной, влажной землей, кто‑то из милиционеров по рации вызывал “скорую”, у всех были злые лица.

“Ты как?”

Держась за плечо, Скоков беспомощно и удивленно хмыкнул.

“Да ладно. Ничего вроде”.

И добавил:

“Выживем”.

Вот это удивление и доконало Шурика.

Он даже курить не стал. Он даже слова не сказал. Просто вернулся в огород. Костя–Пуза, в наручниках, все еще лежал в картофельной ботве лицом вниз и злобно скрипел зубами. “Ты, мент! — шипел он в сторону Роальда. — Я тебя еще поимею!”

Роальд курил.

Он был спокоен, но появление Шурика его насторожило.

“Мотай отсюда, — сказал он грубо. — Скокову помоги или ребятам”.

“Да ладно, — благодушно кивнул милицейский капитан, очень довольный тем, что ранен не его человек. — Я его понимаю. — Похоже, он действительно понял Шурика. — Пусть набежит разок”.

Шурик с маху пнул Соловья в живот.

Крысы! Что позволяет крысам плодиться с такой неистовой, с такой невероятной силой? Он ничего не видел и ничего не чувствовал. Он бил ногами хрипящего, катающегося в картофельной ботве Костю–Пузу, а милицейский капитан благодушно придерживал за плечи хмурого Роальда и только повторял: “Да ладно. Пусть набежит разок”.

Крысы, подонки, плесень, сволота, паскуды!

Ладно. Хватит воспоминаний. Шурик водрузил поднос на тумбочку и с кружкой пива в руках вышел на балкон. Может, Роальд прав? Может, просто надо простить всех? И Пузу, и прочих?

Смеркалось.

Душно несло травой, вялыми листьями. За темными кустами китайской сирени Константин Эдмундович, первооткрыватель, а может, первопокоритель, упорно гнался за каменным пионером, держа в откинутой руке серп. А снизу, из кафе, доносилось:

— Пришел, значит, мужик в столовую…

— Да сгорит она, — сипло перебил рассказчика Лигуша. Кажется, он перебрался за столик Гаргоса и его приятелей. — Уже на той неделе сгорит!

— Да нам‑то что? Не мешай! — обозлился Гаргос. — Ты даже не спросил, о какой столовой я говорю.

— А чего спрашивать? Бывшая орсовская.

Мне двенадцать. Через шесть лет отдамся миллионеру. Телефон в редакции

Уходя от Шурика, Лерка сказала: ты работаешь на помойке, тебя убьют на помойке, тебя не могут не убить. Ты столько дерьма пересажал в тюрьмы, что тебя все равно убьют. Чем больше дерьма вы сажаете в тюрьмы, тем больше его вываливается обратно.

Наверное, Лерка права.

Затренькал телефон. Звонить мог только Роальд. Самое время обменяться впечатлениями о человеке, пятнадцатого которого убьют. Он вернулся в комнату и поднял трубку.

— Ты уже лег? Это я, твоя ласковая зверушка! Чувствуешь, какая я нежная и гибкая? Это потому, что в прежней жизни я была кошкой.

— Да ну? — удивился Шурик. — Ты это точно знаешь?

— Ну конечно, котик! — простонала невидимая собеседница, опаляя Шурика огнем неземной страсти, и задышала тяжело, неровно, многообещающе: — Ты у меня обалденный мужик! Я как тебя впервые увидела, так сразу решила: ему отдамся!

— А где ты меня впервые увидела?

— Я теперь куда ни гляну, везде ты! — задыхалась незнакомка. — Глаза закрою, ты стоишь предо мной…

“Барон! Барон!!” — донеслось с улицы.

“Наверное, я схожу с ума, — догадался Шурик. — Не надо было ехать в Т. Я тут когда‑то уже сходил с ума”. Он был уверен: звонила Кошкина. Правда, в автобусе ее голос звучал низко и злобно. А сейчас, когда она не громила масонов, голос звенел, как эолова арфа, как морской накат на таинственном берегу. Кошкина умоляла: не набрасывайся на меня сразу! Ну, подразни меня! В голосе Кошкиной волшебно дрожала туго натянутая струна. Она стонала: не торопись!

— А вы не ошиблись телефоном?

Голос Кошкиной изменился:

— Сорок семь тридцать три?

— Сорок семь тридцать два.

— Я в суд подам на телефонную станцию!

— Не стоит, — сказал Шурик. — Я все равно собирался вам позвонить.

— Ну да, “позвонить”! А предоплата? Я не шлюха, чтобы работать бесплатно. И не проститутка, чтобы бежать на первого поманившего самца. Я просто помогаю робким стеснительным мужчинам преодолеть застарелые комплексы. Мой телефон, он только для таких мужчин!

— А выбор?

— Какой выбор? — опешила Кошкина.

— Есть у вас разрешение на работу с тихими стеснительными мужчинами? Судя по вашему молчанию, нет. Я не ошибся? А вот у меня имеется разрешение на отлов всех, кто пытается таким образом работать с мужчинами.

— Вы это к чему?

Шурик усмехнулся:

— А к тому, что нет проблем навсегда прикрыть вашу лавочку. Особенно теперь. Доходит? Так что указываю на выбор. Либо я со скандалом прикрываю вашу лавочку, либо помогаю вернуть стоимость рога. Ну как?

Кошкина ошеломленно выдохнула:

— Ты от Кости?

— С этого и следовало начинать, — удовлетворенно заметил Шурик. То, что Кошкина назвала имя Соловья, его не удивило. — Завтра в два, — сказал он, опасаясь, что Кошкина раздумает. — Около “Русской рыбы”.

— Так она же не работает.

— А мы не за покупками идем.

***

Две неразлучные подруги желают создать семью нового типа ~~ две жены и один муж. Ищем счастливца.

Шурик допил пиво, закурил и снова выдвинулся на балкон,

Снизу тревожно доносилось пьяное сипение бывшего бульдозериста:

“Да ему полморды снесут! Замахивается, паскуда!” — Неясно, кого он имел в виду, но звучало тревожно.

“Много ты знаешь!” — грубо возразил Горгос.

“Точно, полморды! И одним выстрелом!”

“А мне наплевать! — без всякого акцента вмешался в спор парагваец. — Мне вообще наплевать, я в Асунсьон еду!”

“Ну вот, а ему полморды снесут!”

Вдруг налетел ветерок, негромко зашуршала листва, а потом, сверкнув сквозь тьму, грохнул внизу выстрел. “Соловей, черт возьми!” — дошло до Шурика. Не задумываясь, он махнул с балкона в высокую клумбу, заученно перевернулся через плечо и вскочил на ноги. Прямо перед ним возник человек с обрезом. Победно вскинув над собой руки, он вопил:

— Полморды!

Коротким ударом Шурик уложил убийцу на землю. “Не помог я Лигуше! — клял он себя. — Оставил дурака без защиты!” Обрез полетел в кусты и с тем же грохотом самопроизвольно пальнул и; второго ствола. Было слышно, как в кафе бьется посуда, шумно падают на пол люди. Прямо как в Парагвае, хмуро вспомнил Шурик. Впрочем, нет, там нефы с деревьев падают.

— За что ты его? — Шурик заломил руку убийцы. Он был уверен: Лигуше не повезло — бывший бульдозерист не дожил до пятнадцатого.

— За дело! — Нападавший был в эйфории. От него густо несло спиртным. Не пытаясь вырваться, он торжествующе вопил в лицо Шурику: — С маху! Полморды! Одним выстрелом!

— За что ты его?

— А тебе за что нужно?

— Мне? — изумился Шурик.

— Не мне же. За себя я все сделал. Я тебя спрашиваю.

— Не дергайся! — приказал Шурик. — Ты арестован. — И полез в карман за удостоверением.

— А вот тебе хрен! — страшно обрадовался убийца. — Это не я, это ты мои бумажки будешь читать, козел! Я у нас в дурдоме тихий!

Поддав придурку ногой, Шурик выпрямился. Тощий официант деловито собирал побившуюся посуду и бормотал: “Ну, ты смотри… То день ВДВ, то ночь Пограничника… А то бандиты придут, сладких ликеров требуют…”

— Нет, ты только посмотри! Точно, полморды! — Мужики, кряхтя, поднимались с пола, неторопливо отряхивались. Тинейджеров, кстати, за столиком не оказалось, наверное, раньше слиняли. — Точно, полморды! Ты прав, Иван!

Все почему‑то смотрели в сторону зарослей, и Шурик обернулся.

В неярком, по–провинциальному уютном свете фонарей он увидел пригнувшегося за китайской сиренью Константина Эдмундовича. С серпом в откинутой руке, с полуснесенным картечью лицом дерзкий первооткрыватель выглядел прямо устрашающе.

— За что ты его? — повторил Шурик.

— А за дело! — самодовольно выпрямился мнимый убийца. Он был в восторге от содеянного и пытался шагнуть в кафе прямо через ограждение. Но тощий официант возражал:

— Закрыто!

— Полморды! Одним выстрелом!

— Вот и ладушки. Тебе хватит. Топай себе домой.

— Как это домой? — удивился Шурик. — Он арестован.

— А куда ты его поведешь? — тоже удивился официант. — Это же Дерюков. Он псих нормальный. Его ни в одну милицию не возьмут, от него уже дурдом отказался. Куда ему идти?

Глава IV. “Я ЛЕЧУ СИЛЬНЫМИ СРЕДСТВАМИ…”

Москва. 2 октября 1641 года

…Сенька Епишев, дьяк Аптекарского приказа, с откровенным недовольством смотрел на помяса, выставившего на стол тяжелую, похоже, очень тяжелую, металлически поблескивающую шкатулку. Не след приносить в Аптекарский приказ предметы, никак не связанные с прямыми делами. В Аптекарский несут сборы лекарственных трав и цветов — это важное государево дело. Если ты истинный помяс, если ты истинный собиратель трав, сберегатель жизни, собирай травы да коренья, очищай их, перебирай тщательно, чтоб земля не попала в сбор, суши собранное на ветру или в печи на самом легком духу, чтобы травы да коренья от жару не зарумянились. И в Аптекарский приказ, само собой, сделанный сбор неси не в железной шкатулке, а в легком лубяном коробе. А этот дурак, помяс Фимка Устинов, шкатулку припер.

Дьяка Сеньку Епишева точил бес любопытства.

Не стой помяс напротив, пуча бессмысленно голубые глаза, толстый палец дьяка давно лег бы на алое, бросающееся в глаза пятно, четко обозначенное на темной, как бы неведомым огнем опаленной крышке. Непонятно, как открывается шкатулка… И вообще… Как в тундре, в сендухе, в халарче отыскать такую вещицу?

Земли у нас немерены, горделиво подумал дьяк.

Идешь на север, идешь на восток, версты да версты.

Ни он, умный дьяк, ни этот помяс, ни многие промышленники, ни даже сам царь–государь и великий князь всея Руси Михаил Федорович не знают, где лежат восточные да северные границы державы. Идешь, слева речка выпадет, справа серебряная жила откроется, хоть руби ее топором. На камне орел сидит, прикрылся, как шалью, крыльями, голову из стороны в сторону поворачивает, робкая самоядь спешит на олешках. Рухлядь мягкую, дорогую спешат доставить в казну. Откуда в тундре такая шкатулка? Где самояди взять медь? Или то золото?

Нет, дурак, дурак Фимка!

А Фимка Устинов, помяс, уставясь на дьяка выпученными немигающими глазами, пришептывал виновато: вот‑де искал везде, всякие травы искал. И траву колун, к примеру, цвет на ней бел. Горьковата трава колун, растет при водах, но не на каждом озере… И корень искал — просвирку… Тоже растет при воде от земли в четверть, а ягода на нем чуть меньшая, чем курье яйцо, видом зелена, на вкус малина…

Дьяк с укором, но и с некоторым испугом слушал пришептывания помяса.

Безумен помяс, думал.

В одиночестве человек как бы слаживается, становится открытым для бесов. Вот бесы и настигли Фимку, подсунули шкатулку. Он в гиблых местах скаредной пищей питался, много непонятного видел, чего осознать не мог, — без греха такую шкатулку, тяжести столь необычной, из пустынных землиц не вынесешь. Сибирь, известно. Там карлы живут, в локоть величиной, не каждый такой осмелится один на один драться на гуся выйти, там на деревьях раздвоенные люди живут, их пугни, они с испугу раздваиваются и падают в воду. И там студ такой, что воздух, как масло, можно резать ножами…

Палец дьяка сам собой лег на алое пятно.

Вот истерлось, видно, за время. Помяс говорит, что вдруг ссыпался перед ним крутой берег. Подмыло, значит. А в глине, как берег ссыпался, металлическая шкатулка открылась. Удивился помяс, никогда ничего такого не видел в сендухе, потом задумался: государево, видно, дело, нельзя такую вещь оставлять дикующим! И даже вскрыть не решился — законопослушен, богобоязнен, так и нес на плечах по тундре.

Глупый помяс!

Палец дьяка лег на алый кружок.

Он, государев дьяк, только глянет, не потерялось ли что из шкатулки? Только глянет и передаст все наверх. Он понимает, дело, похоже, впрямь государево.

Нажал пальцем пятно. Глаза жадно вспыхнули.

Изумился. Будто металлическая струна, напрягшись, лопнула, долгий звон вошел в стены приказа, легкий, ясный, высокий, будто птичкины голоса славу пропели, а сама шкатулка, обретение дьявольское, морок, наваждение, начала стекленеть, подрагивать, будто постный прозрачный студень, и сама собой растаяла в воздухе.

— Свят! Свят! Свят! Крикнул на помяса:

— Людей пугаешь!

Фимка Устинов честно пучил испуганные синие глаза, левой рукой растерянно держался за бороду. Не было у него сил возразить дьяку. Шепнул только: “Свят! Свят! Свят!” И дышал густо.

14 июля 1993 года

Лучше всего праздничный вечер запомнится вашим гостям, если вы отравите их копчеными курами, купленными в магазине “Алау-2”, ул. Горького, 19.

***

Шурик раздраженно проглотил слюну.

Уже совсем собравшись позавтракать, он не нашел в кармане бумажник.

Скорее всего выронил, когда прыгал с балкона. Прекрасная возможность проверить талант Лигуши, но лучше бы другой вариант… Еще эта Анечка… Работник библиотеки и вдруг телефонный секс… О времена! И этот безумец Дерюков, стрелявший в Константина Эдмундовича…

Как выяснилось в отделении, куда Шурик доставил человека с обрезом, Дерюков совсем недавно вышел из психлечебницы, закрытой по финансовым обстоятельствам. Печальным, разумеется. А Дерюков с детства жил светлой мечтой: победить всех бесчисленных каменных гостей, заполонивших страну и его родной город. Первооткрыватели, первопокорители, герои, спортсмены, балерины, просто неизвестные мужчины в орденах, в мускулах, в шляпах — все стояли у него поперек горла. “Куда ни сунься, — искренне кричал Дерюков, — везде каменные гости. На садики у нас денег нет, вот даже психушку закрыли, а как монумент соорудить начальнику — вот миллионы!.. А теперь еще максимки пошли!”

“Вы и с беженцами ведете войну?” — поинтересовался Шурик.

“Пока нет, — вызывающе ответил Дерюков, шумно сморкаясь в огромный клетчатый платок. — Пока готовлюсь. Пока не тяну на два фронта. Мне бы подлечиться да с каменными гостями покончить! Вот тогда…”

Милиционеры, присутствовавшие на допросе, захихикали.

“А мне, между прочим, показалось, — заметил Шурик, — что ты, Дерюков, целился в Ивана Лигушу”.

Ничего ему показаться не могло, ибо вмешался он в происходящее уже после выстрела, но на всякий случай он так спросил, и псих Дерюков несказанно удивился:

“Это как так? Зачем мне стрелять в Ивана?”

Короче, пустое дело. Отпустили психа. Обрез, правда, оказался меченым. Именно из него в апреле стреляли в Лигушу. Небезызвестный Костя–Пуза стрелял. Не важно, из ревности, как считала Анечка Кошкина, или из хулиганских побуждений, как считал следователь. Шурик, кстати, с тем следователем познакомился. Неторопливый кудрявый человек спокойно пил чай в отделении, приходил беседовать с кем‑то из будущих подопечных. “Вы‑то как думаете? — простодушно спросил следователь у Шурика. — Вы все же из столицы Сибири, у вас там виднее. Как думаете, из каких побуждений Соловей в Лигушу пальнул?”

“Из общечеловеческих, — ответил Шурик. Его злила история с Дерюковым. — Вы мне лучше скажите, почему Соловей, выбрасывая обрез, не вынул патроны?”

Следователь не ответил.

Господин президент! Софию Ротару как делить будем?

Перерыв карманы, Шурик набрал мелочишки на кофе. Официант, не вчерашний, свежевымытый, благоухающий одеколоном, понимающе сощурился:

— Без полного завтрака?

— Это что такое?

— Холодная курица, салат, овощи, немного фруктов, сыр, печенье, кофе со сливками.

— А неполный это как?

Официант ухмыльнулся, правда, не обидно:

— Я вам булочку принесу. Булочки у нас выпекают отменно.

Вся страна говорит о приватизации. Я тоже за, но с контролем, а то вот отнес сапожнику–частнику старые туфли в починку, а он мало что тысячу за подошвы с меня содрал, он еще запил на радостях. А теперь, придя в себя, говорит: ни туфлей нет у него, ни денег. Ну не скотина? Я ему подпалил будку, чтобы наперед знал: в приватизации главное — честь и достоинство, а остальное мы в гробу видели при всех вождях и режимах!

Крик души.

Не мог написать такое Лигуша!

Шурик припомнил огромную рыхлую фигуру бывшего бульдозериста, его опухшее сырое лицо, пегий ежик над низким лбом. Будку подпалить Лигуша бы мог, но выдать такое…

Всем джентльменам, помнящим нежность роскошной путаны Алисы, гостиница “Сибирь” — срочно необходима финансовая помощь в СКВ. Срок отдачи — полгода. Вы меня знаете!

***

Шурик не выспался.

Его раздражал официант, скромно устроившийся за крайним столиком.

Перед официантом стоял завтрак. Тоже, видимо, не полный, но и не простой. Кроме пухлой горячей булочки, официант глодал куриную ножку, на тарелочке перед ним лежали крупно нарубленные помидоры. Шурика страшно раздражал утерянный бумажник. Еще его раздражала Анечка Кошкина. И еще больше раздражала нелепая история с психом.

“Пятнадцатого меня убьют…” Как Роальд купился на просьбу Лигуши?

Мужчина, пятьдесят пять, крепко сложен, продаюсь бесплатно. Условия: сон — шесть часов в сутки, личное время — три часа, плотный обед, плотный ужин, пачка сигарет “Астра” — каждое утро.

Шурик даже не усмехнулся.

Первого августа моей родной тетке исполнится сорок лет. От зверств и безысходности коммунального быта тетка не хочет жить. Люди! Вас я прошу! Говорят, что доброе слово спасает. Скажите по телефону хорошему человеку несколько добрых слов!

Шурик кое‑что знал о коммунальном быте.

Это еще легко сказано — зверство и безысходность.

Именно в таких безысходных квартирах произрастают самые диковинные извращения и уродства, возникают самые диковинные представления о мире, растут на страх людям всяческие Кости–Пузы и Дерюковы. Именно в таких безысходных квартирах среди банок с солеными огурцами можно найти гранату Ф-1 в рубчатой оболочке или случайную книжку с идиотическим названием вроде такого — “Закат неуемных звезд. Почти что полная история Понта”.

Странно, подумал Шурик, почему жителей коммуналок не хоронят в братских могилах?

Ладно.

Все путем. Все как у всех.

Правда, намного свирепее, намного круче.

***

Отвечу всем Ивановым Иванам Иванычам, отцами которых точно были тоже Ивановы Иваны Иванычи. Обещаю содержательную переписку. Иванов Иван Иванович.

Я не могу этого читать!

Шурик отложил вырезки.

У меня голова идет кругом. Я не знаю, что правильнее — ненавидеть или жалеть? Это Роальд все знает о ненависти и сострадании. А меня на то и на другое не хватает. Я могу или ненавидеть, или сострадать.

Мы обуем всю страну.

Охотно верю.

Не раз уже обували.

“Барон! Барон!” — донеслось издалека, кажется, из‑за магазина “Русская рыба”.

Что, собственно, произошло? — подумал Шурик. Ну, встречусь с Анечкой, поговорю с Врачом, проверю способности Лигуши, а завтра уже пятнадцатое. Роальд твердо сказал: с шестнадцатого хоть в Марий Эл! Допивая кофе, Шурик внимательно всматривался в дымку березовых и сиреневых ветвей, в прозрачный утренний воздух, чуть подрагивающий над первооткрывателем, которому кто‑то сочувственно натянул на разбитую голову целлофановый пакет.

В сущности, в Т. ничего не изменилось.

Известно ведь, что можно менять форму грелки, делать ее круглой, квадратной, прямоугольной, ромбической, украшать аппликациями и вологодскими кружевами, все равно она останется грелкой,

В одном и том же месте, в старом парке на седьмой улице, с самого начала перестройки тощая белая собачонка в вязаном ошейнике терпеливо ждет бросившего ее хозяина.

Шурик поднялся.

Сразу за площадью начинался пустырь.

Когда‑то на пустыре начали возводить современную гостиницу, подняли девять этажей, застеклили окна, но на этом все закончилось. Стекла выбили или разворовали, рамы унесли, забор, окружавший стройку, повалили, а под капитальными кирпичными стенами, в белесых полувытоптанных зарослях лебеды, прочно обосновались беженцы из солнечного Таджикистана.

Заграничный кишлак.

Совсем как в старом кино.

Картонные коробки, деревянные ящики, жесть, фанера. Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их никто не гнал. Туризм — тоже статья дохода. Смутная странная жизнь. Оглядываясь на картонные хижины, Шурик пересек пустырь и свернул на Зеленую.

Эта улица всегда была зеленой. И десять лет назад в канаве под трансформаторной будкой цвела ряска. И сейчас она цвела Дом номер восемнадцать чернел в самой глубине довольно обширного, но запущенного двора. На скамеечке под открытым окном уныло сидел человек в тапочках, в простых вельветовых брюках, в потертой байковой рубашке. На круглой голове плоско сидела кепка с большим козырьком. Из‑под козырька недоброжелательно глянули выцветшие, будто застиранные, глаза:

— Живая очередь.

Шурик огляделся. Кроме них, во дворе никого не было.

Он уже пристроился на скамеечке, когда в распахнутое настежь окно стремительно выглянул остроносый губастый тип, похожий на Буратино.

— С каких это пор мы все сентябрим да октябрим, — заорал он, тыкая в Шурика пальцем, — закутавшись в фуфайки и в рогожи?

А действительно? С каких пор?

— Ты от Роальда?

— Ага.

— Тогда заходи!

— А живая очередь? — возмутился человек в тапочках.

— Это консультант, — сказал Леня Врач. — Без него тебе кранты!

Не оглядываясь на расстроенного человека в плоской кепке, Шурик миновал темные сени и оказался в просторной комнате, занимающей едва ли не половину дома. Беленные известкой стены заставлены массивными книжными шкафами. Таинственно мерцали стекло, темный лак. Иностранных языков Шурик не знал, но написание фамилий на корешках было достаточно четким. Крамер, Кольдевей, Шлиман, Бикерман, Лейард, Винклер. Ничего эти имена Шурику не говорили. Может, медики, подумал он. Или психи.

Один из двух простенков занимали высокие напольные часы в шикарном деревянном резном футляре, в другом висел черно–белый портрет химика Менделеева. Правда, ручаться за это Шурик бы не стал. В последний раз портрет Менделеева он видел в школе.

— Расслабься! — крикнул Врач.

Письменный стол перед ним был огромен. Он был беспорядочно загружен книгами и бумагами. Тут же стояла пишущая машинка, на ее клавиатуре дымилась только что зажженная длинная сигарета.

— Расслабься! — крикнул Врач. — Я сам тут даже трети не прочитал.

— Тогда зачем столько книг?

Врач удивился:

— Как это зачем? А атмосфера! Ты же к профессионалу пришел! Не хомуты же вешать на стены! Ты вошел и должен сразу понять — это кабинет умного человека! — Врач вскинул длинные руки: — Что облагораживает человека без особых усилий с его стороны?

И сам, хохотнув, ответил.

— Книги!

Шурик пожал плечами.

— У меня бумажник пропал.

— Бумажник? Это к Лигуше! — мгновенно ответил Врач, жадно изучая Шурика. Темные зрачки Врача сузились, волосы встали дыбом, толстые губы еще сильнее распухли, с них срывались странные, никак не истолковываемые Шуриком слова Он такие слова раньше слышал только от Роальда.

Хлюстра упала старому графу на лысину,

когда собирался завещание одной кокотке Ниню написать!

Он так испугался, что вовсе не пискнул…

***

Наклонив голову набок, как делают куры, Врач изумленно моргнул. В черных глазах зрели странные требования.

— Смелей! — воскликнул он. — Не учиняй над собой насилия. Я чувствую, ты готов. Я чувствую, ты набит глупостями и дурацкими представлениями о жизни. Это замечательно! Произноси все вслух, не томи душу. Незачем стыдиться глупости, если она твоя. В конце концов, глупость, она тоже от природы. И именно глупость делает быт стабильным. Говори!

— У меня бумажник пропал.

Врач изумленно моргнул:

— Ну не мог мне Роальд прислать придурка!

И быстро спросил:

— Как плечо?

— Тянет… Откуда вы про плечо знаете?

— Я все знаю. Садись.

Врач высунулся в окно и махнул рукой.

Через минуту живая очередь в полном составе уважительно стягивала перед Врачом кепку. При этом очередь смущенно сопела, опускала глаза, пыталась сбить с вельветовых штанов воображаемую пыль.

— Печатнов… — Очередь, похоже, стеснялась.

— Знаю! — отрезал Врач.

— Дореволюционный… — Печатнов знающе и с уважением провел коротким пальцем по закругленным углам ближайшего книжного шкафа.

— Даже доконтрреволюционный! — отрезал Врач.

И вдруг крикнул в упор:

— Лигушу хочешь убить?

Печатнов вздрогнул:

— Хочу!

— Отлично! — обрадовался Врач. — Со мной вранье не проходит.

Печатное кивнул. Врач торжествующе обернулся:

— Видишь? Живая душа, открытая душа! Совершенно не скована мертвящими предрассудками! — И помахал Шурику: — Кофейник на плитке. Сахар на подоконнике. Сделай нам кофе.

И быстро спросил:

— Печатнов, пьешь по утрам кофе?

Печатнов неопределенно повел плечом.

— Ладно, не ври. Ты водку по утрам хлещешь. Я тебя помню, ты шумный мужик. Из электровозного депо, верно? Слышал, неплохой слесарь. Тебя весной менты хотели вязать. За шум в ресторации “Арион”. Чего тебя туда потянуло?

— Лигушу хотел убить.

— А зачем не убил? — укорил Врач. — Зачем остановился? Сэкономил бы время. Лигушу все хотят убить. Зачем упустил момент?

Заломив руки, он процитировал с чувством:

— Эти милые окровавленные рожи на фотографиях…

И, упершись кулаками в стол, снова укорил:

— Принял решение, не останавливайся. — Врач даже помахал перед Печатновым длинным пальцем.

Что он несет такое? — удивился Шурик. — Зачем он так? У слесаря и так пробки сгорели.

— Зря остановился! — Врач прямо кипел. — На слизняка вроде не похож, руки крепкие! Какого черта остановился?

И вдруг заподозрил:

— Может, последствий не просчитал?

И быстро наклонился к онемевшему Печатнову:

— Просчитал?

Неясно, что там из сказанного дошло до сумеречного сознания слесаря Печатнова, но он кивнул:

— Да я что… Я запросто…

— Молодец! Хорошо настроен! — обрадовался Врач. — Учти, Печатное, я человек прямой, плохому не научу, но и сочувствовать не стану. Таких, как ты, сотни и сотни тысяч. Взялся убить Лигушу, убей! Но сам и сразу! Сейчас и здесь! Чтобы идти в тюрьму с приятными воспоминаниями. Закон один: можешь до чего‑то дотянуться — дотянись! Но трезво, трезво, Печатное!

— Так я и не пью… Иногда… По праздникам…

— Я о другой трезвости.

— Да я его все равно убью! — вдруг прорвало слесаря. — Сядет, гусак, напротив и твердит, твердит одно: пожара боись, Печатное, боись пожара. Дескать, домик деревянный, сухой. Вспыхнешь — спалишь полгорода! Я лучше убью Лигушу, чем ждать пожара! Совсем истомил.

Они все тут сумасшедшие, подумал Шурик, снимая с плитки кофейник.

— Ты прав! — возликовал Врач. — Убить Лигушу! Восстановить справедливость! Успокоить душу!

И вонзил в Печатнова буравящий взгляд:

— Способ?

Он выкрикнул это так, что его могли услышать даже на улице.

— Какой способ? — ужаснулся Печатнов.

— Ну как это какой? — орал Врач. — Топор? Наезд машины? Обрез в упор? Два ножа? Учти, Печатное, эстетика в этом деле немаловажна. Не станешь же ты в самом деле размахивать окровавленным топором?

Шурик оторопел.

Чашку с горячим кофе он поставил перед Врачом, тайно надеясь, что тот ее нечаянно опрокинет, а значит, опомнится. Но Врач, жадно хлебнув, без промаха сунул чашку обратно в руки Шурика.

— Не бойся своих желаний! — прорычал он, не спуская глаз с загипнотизированного слесаря. — Хочешь убить, так и убивай. Не делай из этого проблемы. Никаких рефлексий, ты свободное существо! Сам факт твоего появления на свет дает тебе право на обман, на насилие, на измену, на многоженство. Все, что хочешь. Ты родился — живи. Единственное, о чем ты должен помнить, — последствия! Должен сразу осознать: пять минут топором машешь, пятнадцать лет потом вспоминаешь. Ты уже сидел?

— Нет, — испугался Печатнов, вскакивая со стула.

— Тогда читай специальную литературу. Я укажу, что тебе понадобится в камере. Ты, наверное, слышал, что наши тюрьмы самые плохие в мире. Но это неправда, в Нигерии хуже. Правда, в Нигерию тебя не отправят. Разве что из гуманности.

— Так я это… Я думаю… — забормотал Печатнов, отводя взгляд. — Чё так сразу? Зачем в Нигерию?

— А как иначе? — со значением произнес Врач. Даже Шурика от его голоса пробрало морозом. — Если уж падаешь, Печатнов, так падай осмысленно.

Он протянул руку и поднял чашку.

— Хороший кофе, правда, Печатнов? Запомни, в тюрьме такого не будет. В тюрьме вообще никакого не будет. Ну, разве морковный. Ты же к авторитетам не относишься, правда? Значит, у тебя и морковный отберут. А этот кофе, Печатное, называется “Пеле”, в честь знаменитого футболиста, он многих опозорил на поле. В тюрьме всякое вспоминать придется, запомни. Вечера в тюрьме долгие, особенно зимой. Грязь, холод, клопы с ноготь. Ты вообще‑то что любишь больше всего? Детей и баранину? Хороший выбор. В тюрьме не будет ни того, ни другого. Твоя дочь, говоришь, в третьем классе, а сын во втором? Считай, им повезло. Самый лучший возраст для самого острого восприятия негативных новостей. В таком возрасте все воспринимается очень живо. Отец–убийца! Им будет что рассказать во дворе! Такая новость наполнит их сердца гордостью. Ну в самом деле, Печатное! Зарубить топором такое большое существо, как Лигуша!

Он перегнулся через стол и длинной рукой потрепал потрясенного слесаря по плечу:

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я умею раскрепощать. Я сниму твои комплексы. Отсюда на улицу ты выйдешь совершенно другим человеком. А из тюрьмы выйдешь опять другим! Вот несколько дней назад… — Врач, вдруг как бы смутившись, указал на легкое кресло, поставленное у окна, — на этом же месте сидела женщина, влюбленная в чужого мужа. Ну, банально, как мир, правда? Но я ей сразу выложил: давай правду! И она ничего не скрыла. Я ей сказал: ну да, большая любовь! Но тебя ведь мучает совсем другое. Тебя мучает то, что твой любимый самец несвободен. Ах, ты не можешь говорить об этом, сказал я. Ах, ты женщина скромная, у тебя обязательства, ты скована цепями долга, тебе больно, что самец, которого ты безумно хочешь, несвободен. Но ведь ты спишь с ним? Ах, у вас красивые романтические отношения! То есть ты спишь с ним каким‑то особенно извращенным образом? Нет? Самым обыкновенным? Тогда зачем стесняться? Самый приемлемый вариант — отобрать желанного самца у его самки силой, подарить ему свободу. Ах, этот самец волнуется! Ему не хочется причинять боль прежней самке! Тогда убери ее! Полистай газеты, там сейчас множество объявлений типа “Выполню все. По договоренности”. Найди такое и позвони. Эти дела недорого стоят, да и поторговаться можно. Ах, у тебя не найдется нужной суммы? Ну, какая проблема? Это же ерунда! Укради в общественной кассе. Ты ведь имеешь доступ к общественной кассе? Видишь, как все удачно складывается. Что там, кстати, зарабатывает твой хваленый самец, какие он распускает перья? Ах, двухкомнатная хрущевка без телефона, первый этаж? Молодец. Хорошая добавка к твоей однокомнатной без телефона, на девятом. У самца еще двое детишек–двоечников? Тоже неплохо. Тебе и рожать не надо. Умный самец, снял с тебя этот груз. Вообще смотри, какой удачный расклад! Ты грабишь общественную кассу, заказываешь убийство прежней самки и вот у тебя собственный любимый самец с двумя придурками–детенышами плюс полная свобода.

— И ч–ч‑что же выб–б-брала самка? — заикаясь, спросил Печатнов.

Врач строго нахмурился:

— Уж поверь мне, не пепси–колу!

Требуются сторожа и дворники. Русскоязычным не звонить.

— Он так испугался, что вовсе не пискнул… — пробормотал Шурик, проводив взглядом Печатнова, чуть ли не бегом ринувшегося на улицу, над которой чернильными нездоровыми кляксами набухало предгрозовое небо. — Опасные вы советы даете.

— Зато действенные и без вранья!

Врач с наслаждением допил кофе:

— Я разбудил в слесаре Печатнове сомнения. Теперь ему не удастся заснуть спокойно. Теперь он получил некоторое, пусть элементарное, представление о свободе выбора. Обычно такие люди, как слесарь Печатное, живут без особых сомнений, потому так легко и хватаются за топор. Слишком многих, скажу тебе, сильно пришибло при последнем крутом падении нравственности. Вот почему теперь я сторонник крутых мер.

Он с наслаждением откинулся на спинку кресла:

— Юненъкий сырок… Сырная баба в кружевах… Красные и голубые юйца… Что вам полюбится, то и глотайте!..

— Опасные, опасные советы.

— Да ну! — сказал Врач. — Я жаб не люблю!

И никак не определяя сказанного, воскликнул:

— Что делает человека личностью?

Шурик открыл рот, но Врач протестующе вскинул руки:

— Молчи! Не говори. Не хочу слушать! Ни слова!

И махнул длинной рукой:

— Считай, тебе повезло. Ты на уроках мастера. Как мастер, я работаю только с живыми душами. Кости и мышцы, это не для меня. Для меня только то, о чем человек говорить не любит, что прячет в подсознании, в чем он не признается ни на каком допросе, то, что убивает его вернее наркотиков.

— О чем это ты?

— Об индивидуальном уродстве. — Врач так и впился глазами в Шурика. — Тебя это, может быть, обошло, но гарантий нет. Тебя тоже мучает что‑то. По глазам вижу. Откройся! — заорал он. — Ты пришел к мастеру. Я легко высвобождаю скованные начала, выкапываю таланты, бездарно зарытые в землю, возвращаю людям то, что они сами у себя отняли. Лицом в дерьмо! Никаких сантиментов! Это отрезвляет. Ты представить себе не можешь, как резко лучше становится людям после подобных операций. Мир для них становится юным!

Врач сладострастно закатил темные, влажно сверкнувшие глаза, его тонкие ноздри вздрагивали.

— Пять лет назад, когда я начинал, ко мне явилась этакая толстая коротышка с глупыми овечьими глазами. Она была убеждена: ее все ненавидят. Она толстая, она глупая, у нее короткие некрасивые ноги. Вот–вот! — сказал я ей. — Это хорошо, что ты знаешь правду! От моих слов она зарыдала. Она была убеждена: ее травят родители, учителя, соклассники, над ней издеваются прохожие. И правильно делают, сказал я ей, что взять с такой дуры? Наверное, книжки читаешь? Чем набита твоя круглая кудрявая овечкина голова? Небось чем‑то про даму с собачкой? И она вдруг взглянула на меня зареванными глазами и странно произнесла: это вы про метелку с хундиком? Вот тогда я прозрел. Я понял, как надо говорить с закомплексованными людьми. — Врач торжествующе вскинул руки. — Я сразу сказал этой дуре: давай прощайся с собой! Потому что такой, какая ты есть сейчас, ты уже никогда не будешь! Ты дура, ты тупая, ты толстуха, у тебя овечкина голова и ноги не класс, но я дам тебе шанс. “Только один?” — спросила овечка. Наверное, не хотела долго мучиться. “Только один, — подтвердил я, — но для такой дуры это немало”. Для начала соврати классного руководителя, посоветовал я. Тебе только шестнадцать? Это прекрасно. На этот возраст все клюют. Переспи с классным руководителем, разврати директора школы, сведи с ума соклассников, пусть они почувствуют, что только с такой дурой можно чувствовать себя гением. Пусть они ощутят вкус свободы, ни в чем никому не отказывай. Пусть все самцы вокруг тебя придут в возбуждение, пусть они трубят, как мамонты в период течки, пусть испытывают смертную тягу к тебе. Выбрось из сердца сочувствие, забудь о сочувствии, кто тебе сочувствовал? Закрой глаза на слезы подруг, на страдание родителей, они свое уже откусали. Используй то немногое, чем тебя наделила природа, но используй это стопроцентно!

Черные глаза Врача пылали, как грозовая ночь:

— Эта овечка, она единственная из всего класса попала в пединститут, все остальные рассеялись по техникумам, а подружки рано и неудачно повыскакивали замуж, потому что боялись, что кудрявая дура их обскачет. А уже через год… — Врач ласково погладил рукой обшивку кресла, — уже через год… это кресло много чего помнит… крепкое удачное кресло, его так просто не расшатаешь… уже через год она сидела напротив меня… сладостная глупая овечка, осознавшая наконец, что ни один человек не приходит в мир просто так… И в ней был шарм, было много сексуального… Я ей приказал: повтори все, но на новом уровне. Незачем коптить пединститутские потолки, твое место в университете. И она повторила. Она перешла в МГУ. Она там долго училась…

Врач мечтательно закатил глаза.

— Воровство? Проституция? Чем она кончила? — невольно заинтересовался Шурик.

— Перевелась в Сорбонну. Я лечу сильными средствами.

Раскурив длинную сигарету, он объяснил:

— Если ко мне приходит человек с головной болью, я сразу ему говорю: абзац, мужик! Это рак. Труба дело! Обычно головную боль как рукой снимает. Если приходит неудачник с утверждениями, что, кроме паршивой общаги, дырявых носков и отсутствия каких бы то ни было перспектив, в его жизни уже ничего не светит, я ему говорю: ты прав. Ты совершенно прав! Только зачем тебе дырявые носки и паршивая общага? Есть масса удачных способов покончить с жизнью. Самоубийство раз и навсегда снимает стрессы. А если тебе этого мало, плюнь на все и ограбь торговый центр. А если тебе и этого мало, садись и пиши грязную книгу. Вылей всю скопившуюся в тебе грязь на окружающих. Это их здорово обескуражит, ты враз станешь знаменитым. Только побольше вони и грязи. Чем сильнее и несправедливее ты будешь поносить общество, тем торжественнее будут кричать о тебе. Только волевые решения вводят нас в иной круг, сталкивают с людьми другого круга. И клянусь, я не лгу! Надо только не жалеть усилий. Если ты всего лишь амеба — ускорь процесс деления, делись бесстыдно и дерзко. Если ты заяц — прыгай прямо на волка, пусть сволочонок поймет, что такое страх. А если ты просто неудачник — плюнь на все! Какое тебе дело до проблем мира, если ты неудачник?

Шурик ошеломленно молчал.

Врач самодовольно откинулся на спинку кресла. Похоже, он плавно перешел к стихам. К диковатым, непривычным, но других он не принимал.

В половинчатых шляпах

совсем отемневшие Горгона с Гаргосом

смутно вращая инфернальным умом

и волоча чугунное ядро прикованное к ноге

идут на базар чтобы купить там дело в шляпе

для позументной маменьки Мормо!

Их повстречал ме–фи–ти–че–ский мясник Чекундра

и жена его Овдотья огантированные ручки

предлагая откушать голышей…

— Дарвалдайтесъ! — самодовольно вещал Врач. — С чесночком! Вонзите точеный зубляк в горыню мишучлу, берите кузовом! Закусывайте зеленой пяточкой морского водоглаза!

— Это что‑нибудь означает? — спросил Шурик, закуривая.

— Еще бы! — восхищенно ответил Врач.

— Вот ты говорил о выборе. — Никогда в своей жизни Шурик не переходил так легко на “ты”. — Выбор правда существует?

— Еще бы!

— И он есть у всех?

— Еще бы!

— Даже у Анечки Кошкиной? Врач удовлетворенно хмыкнул:

— Ты быстро схватываешь предмет. У Аньки чудесный выбор. Вертлявая, как шестикрылый воробей, голос нежней, чем голубиный пух под мышкою.

— А Иван Лигуша?

— Иван! Куда нам без Ивана? — Врач оживился. — Вот феномен, достойный глубокого изучения. Вот этот человек точно не сбежит в Турцию и не покончит самоубийством. Он рожден для того, чтобы его убивали.

— Как можно такое знать?

— Лигуша бесполезен, — самодовольно объяснил Врач. — Любой человек, как правило, хоть на что‑то годится. А Лигуша ни на что не годится. Единственное, что он умеет, — умирать. Он возвращает людям потерянные вещи, он пытается что‑то предсказывать, но это вызывает только раздражение. А радуются ему только тогда, когда он умирает. — Врач быстро скосил глаза на Шурика: — Ты его тоже невзлюбишь.

— Это за что?

— За непробудную глупость.

— Он что, один у вас такой? — помрачнел Шурик. — Ты сам‑то тут что несешь?

Выпад Шурика Врач понял правильно:

— Стихи!

— Если то, что ты цитировал, является стихами, значит, поэзия нормальному человеку противопоказана. И твои методы лечения меня тоже не убедили. Лучше расскажи о Лигуше. Что это за тип? Откуда такая странная функциональность?

Иван!

Глава V. “МАКСИМКА? БРОСАЙ ОБРАТНО!..”

Джумджума. 9 июля 1916 года

…Роберт Кольдевей выпрямился и, вздохнув, обернулся к группе мужчин, учтиво прислушивающихся к его хриплому голосу. Белоснежные котелки гости держали в руках, в зачарованных глазах стыло ожидание чуда. Археолог для них, подумал Кольдевей, нечто вроде таинственного, не совсем понятного существа, перепачканного глиной и пылью, но зато причастного ко всему тому, что самой вечностью упрятано в недрах таких чудовищных холмов, как Джумджума.

Что ж, решил Кольдевей, они получат свое.

В конце концов, от этих господ зависит — продолжатся ли раскопки? Они решают финансовые задачи Германского Восточного Общества. А раз так, они должны вернуться в Германию с полным осознанием невероятной важности проводимых им, Кольдевеем, и контролируемых ими, попечителями Германского Восточного Общества, археологических раскопок.

Роберт Кольдевей провел важных гостей по унылым, выжженным солнцем отвалам грубого щебня и, внутренне усмехнувшись, показал полустертые письмена на развалинах каменной стены.

— Вот это было начертано таинственным перстом на стене во время одного из безумных пиров Валтасара, — объяснил он. И специально понизил голос: — “В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала — мене, текел, упарсин…”

Пусть дивятся.

Чем больше странного расскажут они в Германии, тем лучше пойдут дела.

Кольдевей усмехнулся.

Конечно, гости поражены. Они видели руины, которые повергают в трепет неопытного человека. Они видели руины пещи огненной, в которую царь Навуходоносор приказал бросить трех невинных отроков. А еще я покажу им темный раскоп, пусть думают, что именно в нем томился пророк Даниил, брошенный на съедение львам.

Кольдевей сжал зубы.

Гости не должны покинуть раскопки разочарованными.

Собирая Совет Германского Восточного Общества, эти элегантные господа должны помнить, что далеко в Месопотамии некий Роберт Кольдевей, археолог, родившийся в Брауншвейге, денно и нощно работает во славу и во имя возвышения именно Германского Восточного Общества. Они должны наконец понять, что истинные археологи всегда похожи на моряков. Перед археологами, как перед моряками, всегда простерты никем не изведанные пространства. Эти господа в белоснежных цилиндрах должны крепко помнить, что существует масса таких вопросов, ответить на которые может только прошлое. Черт побери! Он глубоко убежден, что на большинство вопросов честные ответы действительно можно получить только в прошлом! И он будет копать выжженные солнцем холмы даже в том случае, если господа из Совета Германского Восточного Общества вообще откажут ему в помощи. А это реально, покачал он головой. К сожалению, это очень реально, особенно если проклятые британские войска двинутся к Вавилону! Но он все равно будет копать холмы Джумджума, даже если уйдет последний рабочий! Разве не здесь в конце концов была найдена странная металлическая шкатулка, никак не вяжущаяся с дикими временами, как облака протекшими над каменными холмами?

Роберт Кольдевей не любил спешить.

Он никогда не спешил. Случалось, он старался ускорить работу, но не более. Он не спешил, раскапывая южный берег Троады и зеленые берега острова Лесбос, не спешил, раскапывая вавилонские холмы. Может, потому и не знал он усталости, может, потому и наткнулся на некую шкатулку, выкованную из необычно тяжелого металла.

Впервые в жизни рука Роберта Кольдевея дрогнула, впервые ему захотелось сразу поднять непонятную находку, подержать шкатулку в руках. А ведь следовало осторожно обмести пыль, употребив на это самые мягкие щетки, зарисовать место находки, присмотреться, обдумать…

Но нетерпение!

Внезапное нетерпение!

Рука археолога сама собой потянулась к шкатулке, указательный палец лег на алое пятно, отчетливо выделяющееся на крышке. Кольдевей чувствовал: не надо этого делать! — но находка была поистине странной. Даже рабочие–сирийцы, бросив мотыги, удивленно уставились на господина. Они привыкли к тому, что в вавилонских холмах никогда не находят железа, и вдруг… шкатулка… Припав пересохшими губами к фляжкам, рабочие–сирийцы настороженно следили за тем, как широко раскрыты глаза Кольдевея, как странно он держит руку над шкатулкой, будто хочет ее погладить, а потом увидели, как шкатулка исчезла, и услышали неистовую брань господина.

Последнее удивило их больше, чем исчезновение какой‑то шкатулки.

На холмах Джумджума не ругаются.

Если ты не хочешь, чтобы могучие духи, таящиеся в пыльных руинах, стали тебя преследовать, если ты не хочешь, чтобы они камнями отдавили тебе пальцы и обрушили на голову другие камни, если ты не хочешь, чтобы желтая пыль душила тебя, как пальцы ночного вора, если ты не хочешь, чтобы сама твоя работа превратилась в кромешный ад, никогда не дразни духов, никогда не давай воли духам, никогда не произноси вслух бранных слов!

Роберт Кольдевей знал об этом и уже в следующем году ощутил последствия своего проступка. Сперва Совет Германского Восточного Общества отказал ему в ассигнованиях на продолжение раскопок, а потом проклятые британцы заняли Багдад и двинули войска к Вавилону.

14 июля 1993 года

Самый ужасный пример массового уничтожения живых существ — это всемирный потоп, ведь в те дни погибли миллионы невинных младенцев. А известно ли сегодня точное число жертв? Существуют ли какие‑нибудь специальные мемориалы, посвященные потопу? Осуждался ли прогрессивной мировой общественностью зачинщик потопа?

Вполне законный вопрос.

Покинув Врача, Шурик зашел в кафе.

Кофе оказался невкусный, совсем не как у Врача, но по крайней мере можно было подумать. “Ты его тоже невзлюбишь…” Почему Врач так сказал? При последнем обвальном падении нравов в Т., видимо, пришибло всех, а особенно Врача. То, что он рассказал, ни в какие ворота не лезло. Оказывается, Иван Лигуша, бывший бульдозерист, неудачник в общественной и в личной жизни, никогда, по словам Врача, не смог бы покончить с собой (то есть совершить волевой осознанный выбор) уже потому только, что был рожден специально для того, чтобы его убивали. Понятно, заметил Врач, сам факт появления на свет такого человека настораживает.

Последнюю мысль Врач никак не прокомментировал.

Впрочем, в истории Ивана Лигуши многое приходилось принимать на веру, как данность. Зачем‑то, например, Лигуша понадобился Соловью. Врач сам видел, как недурно одетый, хорошо сложенный человек, в котором, понятно, никто не мог заподозрить беглого зека, присаживался в кафе за столик Лигуши. Возможно, считал Врач, Соловей сделал несколько попыток попасть в дом Лигуши, но бывший бульдозерист гостей принимал только в кухне или во дворе. Сцепщик Исаев, возвращаясь в апреле с дежурства, слышал голоса в доме Лигуши. Ночь, рассказывал он, улица не освещена, голоса злые. Потом кого‑то выбросили за калитку. Может, Соловья. А над ним роились дикие осы.

Как позже выяснил Леня Врач, сцепщик Исаев часто возвращался с дежурства поддатый. К тому же по душевной своей конституции он относился к людям впечатлительным. Хотя следует напомнить, что очередное убийство бывшего бульдозериста произошло как раз на другой день после ночных видений Исаева.

Костя–Пуза (для всех, понятно, даже не Соловей) явился в кафе с Анечкой Кошкиной. И Анечка, вертлявая, как шестикрылый воробей, держалась прямо как дама. Устроились они рядом со столиком Лигуши, к которому, пока он не выпил первых шести литров пива, никто не подсаживался. И все шло мирно и весело, пока подвыпившего разомлюя Лигушу не стал раздражать нежный, как пух голубя под мышкой, голос Анечки Кошкиной. С хамской самоуверенностью бывший бульдозерист заявил, что Анечкин кавалер, несмотря на представительный вид, скоро сядет. И не в домашнее уютное кресло, а в казенный дом. “А я знаю, за что я сяду!” — криво усмехнулся на это Костя–Пуза и, выхватив из‑под плаща обрез, одним выстрелом отправил Лигушу в морг, откуда уже сам Лигуша отправил в реанимацию смотрителя. А в мае, добавил Врач, уже Анечка Кошкина отправила бывшего бульдозериста в морг, откуда Лигуша, по сложившейся традиции, отправил в реанимацию все того же смотрителя.

И еще была одна деталь. Незадолго до вечера с выстрелами Иван Лигуша побывал в Городе. Он что‑то там спрятал. А потом послал записку Роальду: “Пятнадцатого меня убьют”.

— Может, это ты и убьешь Лигушу, — ухмыльнулся Врач, провожая Шурика. — В Т. каждый второй готов убить Лигушу.

Веселенькое дельце. Псих Дерюков находит обрез Кости–Пузы и стреляет из него в Константина Эдмундовича. Анечка Кошкина открыто угрожает убить Лигушу. А теперь выясняется, что этого желает каждый второй житель Т.

— Не нравится мне все это, — сказал Шурик Врачу. — Чего, например, хотел от Лигуши Костя–Пуза?

— Откуда мне знать? — Врач отвел в сторону влажно помаргивающие глаза.

— Ладно, — сказал Шурик, — поставим вопрос иначе. Чего хотела от бывшего бульдозериста Анечка?

— Откуда мне знать?

— Ладно, — покачал головой Шурик, — поставим вопрос по–другому. Почему Костя–Пуза искал знакомства с Лигушей? Почему Лигуша ни с того ни с сего испугался Соловья и послал Роальду записку? И что, наконец, он спрятал в Городе?

— Это не один вопрос, — недовольно заметил Врач. — Это четыре вопроса.

— Может, ответишь хотя бы на последний?

— Шкатулка… — протянул Врач.

— Какая шкатулка? — удивился Шурик.

— Шкатулка рыцаря…

— Ну–ну, — поощрил Шурик. Он видел, как блеснули глаза Врача. — Ты что‑то знаешь. Я вижу, ты что‑то знаешь. Или догадываешься.

Надо признать, догадки Врача выглядели не слабо.

Он, Леня Врач, человек въедливый и дотошный, он много лет интересуется историей. Он человек любознательный. Он любит точность, он много лет изучает исторические документы на трех доступных ему языках и переписывается с археологом Ларичевым.

— А при чем тут Лигуша?

Врач довольно блеснул влажными глазами, но было видно, что догадки его тревожат. Изучая исторические документы, он в самых разных, никак не связанных друг с другом текстах (записки крестоносца Виллардуэна, дневники археолога Кольдевея, отчеты средневековых инквизиторов, папирус с описаниями путешествий египетского торговца Уну–Амона), обнаружил упоминания о некоей загадочной шкатулке, появлявшейся в разные времена то здесь, то там, но не дававшейся людям в руки. Упоминания об этой заколдованной шкатулке он обнаружил даже в отписках дьяков Сибирского приказа.

— Все дьяки были пьяницами, — не поверил Шурик.

— Кольдевей тоже любил выпить, — возразил Врач, — тем не менее вся мировая история стоит и на его трудах. А еще… Шкатулку, о которой я говорю, видела Анечка Кошкина… Она видела ее у Лигуши… Понимаешь?

— Да что это за шкатулка? — не выдержал Шурик.

Врач ответил уклончиво. Он, мол, собрал кучу интересных вырезок. Он даже специальную папку завел — “ИЗВЛЕЧЕНИЯ”. Газетные вырезки, конспекты, список литературы, предположения. И вот в апреле, перед первым убийством Ивана Лигуши, папка пропала. Прямо со стола. Никому она, кроме самого Врача, не могла понадобиться, тем не менее пропала.

— Если ты подумал на Костю–Пузу, — хмыкнул Шурик, — то поверь мне, из бумажного его интересуют только ассигнации.

Речь о шкатулке, отрезал Врач. Он уверен, что после многих загадочных приключений таинственная шкатулка действительно могла попасть в руки Лигуши. Он же бульдозерист. Сносил, например, бывший купеческий квартал. Не каждый побежит с такой находкой в милицию. А Анечка видела шкатулку. В руках не держала, правда, но видела. И Соловей с чего бы стал клеиться к бывшему бульдозеристу? Явно вызнал что‑то от Анечки. Тут Лигуша и начал крутиться.

Научный коллектив разработал программу “Дуромер”, составленную из многочисленных психоаналитических тестов. “Дуромер” позволяет с высокой степенью точности оценивать как физическое, так и интеллектуальное состояние любого живого организма.

Шурик раздраженно сунул газетные вырезки в карман.

Если выбросить из головы загадочную шкатулку, оставались вполне реальные Костя–Пуза, Анечка Кошкина и главный клиент — бывший бульдозерист Иван Лигуша. Вот такой треугольник.

“Пятнадцатого меня убьют”.

“Ладно, не дам я тебя убить, — сплюнул Шурик. — Мне шестнадцатого в отпуск, не дам я тебя убить”. Это Шурик повторил и Роальду, разбудившему его телефонным звонком в третьем часу ночи.

“С ума сошел!” — возмутился Шурик.

“В соседнем подъезде обчистили фирму “Тринити”, вывезли мебель и компьютеры”.

Шурик невольно заинтересовался:

“Вчера?”

“Ага”, — коротко подтвердил Роальд.

“Ты что, меня подозреваешь?”

“Ты пришел как раз в это время”.

“А ведь видел я рыло, похожее на Данильцына, — хмыкнул Шурик. — Помнишь такого? Опытный мебельщик. Проверь, в городе ли он?”

“Ты и грузовик видел?”

Шурик, не без тайного торжества, назвал запомнившийся ему номер. Правда, не стоит радоваться. Трудно ли заменить номер?

“Проверим”.

“Слышишь, Роальд, — уловил подходящий момент Шурик. — У меня с деньгами туго. Я тут психа одного брал и потерял бумажник”.

“А не связывайся с психами”, — грубо ответил Роальд.

Вот такой ночной разговор. Шурик с тоской прислушался к рыданиям, вновь плывущим над сонным Т.:

— Барон! Барон!

Вот ведь и “Дуромер” наконец изобрели. Мне бы такую штуку. Я бы каждого прогнал через “Дуромер”. И Анечку, и Лигушу, и Врача. Любая тайна, вздохнул Шурик, чревата злом. Скрытым, неясным.

Питейно–закусочное заведение приглашает на торжественное открытие всех активных питейцев и всех активных закусочников.

“Я не хочу сходить с ума”.

“Я не хочу сходить с ума, я не хочу сходить с ума, я не хочу сходить с ума”, — трижды повторил про себя Шурик.

Он пересек пустую площадь и остановился перед затененной березами зеркальной витриной магазина “Русская рыба”. Собственно, витриной служил огромный аквариум, сваренный, наверное, из бронестекла. Возможно, ночью он подсвечивался, но днем в аквариуме царил таинственный полумрак. Серебряно суетясь, рвались со дна светлые рои мельчайших воздушных пузырьков. Медленно, как в мультфильме, колебались зеленоватые космы водорослей. Что там прячется? Морской водоглаз, о котором упоминал Леня Врач? Или дело в шляпе, которое можно купить на базаре? И вообще, что такое ме–фи–ти–че–ский мясник?

Остро чувствуя свое интеллектуальное несовершенство, Шурик внимательно рассматривал цветные таблицы, которыми был украшен верх аквариума.

Вепревые рыбы.

Так и было написано.

А рядом было написано — нандовые.

Шурик внимательно всмотрелся в облачко рыбешек, суетливо вспухшее над колеблющимися водорослями. Какая нандовая, какая вепревая? Все были в одинаково пестрой боевой раскраске, какой давно уже не пользуются даже шлюхи Гонконга. А мордастый губана, презрительно зависший над вспухающим рыбьим облачком, напомнил ему Лигушу.

— Чучело!

— Это ты мне?

Шурик обернулся.

В двух шагах от витрины, четко отразясь в ней, появилась Анечка Кошкина.

— Это ты мне?

Он отрицательно помотал головой.

Ничуть Кошкина не походила на женщину, вертлявую, как шестикрылый воробей. Маленькая, рыжая, злая, она пылала в облаке густого загара, а зеленый взгляд проникал в самую душу.

— Мы же рядом в автобусе ехали, да? Я случайно попала на твой телефон или ты это подстроил? Ты мент, что ли?

— Считай как хочешь. Называть меня можно Шуриком.

— Шурик, значит, — скептически поджала губы Кошкина, сразу становясь похожей на одну из нандовых рыб. — Учти, времени у меня немного.

— Странные в Т. обычаи, — пожаловался Шурик. — Не успеешь с человеком познакомиться, как он заговаривает о времени.

И указал на лавочку под витриной:

— Присядем.

— А стоя?

— Я, Анечка, тебе не клиент.

— А что тебя интересует? — Кошкина не обиделась.

— Костя–Пуза.

— А–а-а… — разочарованно протянула Анечка. — Я еще в автобусе подумала, что ты мент. У тебя рожа такая. — Она, конечно, преувеличивала. — И о Соловье ты зря заговорил. Я следователю все подробно рассказала. Такая форма есть — лист допроса. Пойди к следователю и почитай.

— Я неграмотный.

— Неужели такие есть? — поразилась Анечка.

— Садись и выкладывай, — сухо кивнул Шурик. — Этот Соловей в Т. Ему человека убить — пара плюнуть. Захочет, и до тебя доберется.

— Нужна я ему…

— А говорили…

— Ты больше слушай, тебе наговорят! Злость Анечки оказалась неподдельной.

В апреле, рассказала Анечка, в библиотеку, которой она заведует, зашел интеллигентный мужчина в добротном пальто, в добротных башмаках и в не менее добротной шляпе. Шляпу, понятно, он снял. Не Лигуша, интеллигентный человек, с порога видно.

Глаза Анечки сумрачно сверкнули.

В библиотеке пусто и холодно. Батареи не греют, людей нет.

Даже неловко. Она перед интеллигентным человеком оказалась в пальто и в шапке, а на ногах полурасстегнутые зимние сапоги. Но он не удивился, знал, в какой стране живем. Чего, дескать? Везде бардак. Аж до британских морей, и все такое прочее! Интеллигентно сказал. И попросил книгу, имя писателя сразу не выговоришь. Виллардуэн! Это она потом заучила. Жоффруаде Виллардуэн! Прямо как мушкетер! Она, понятно, полезла в каталоги и оказалось, что книжка такая есть, но, к сожалению, на французском языке. Человек в шляпе заметно расстроился, он, оказывается, французским плохо владеет. Анечка его утешила, мы уже и “Аргументы и факты” не выписываем Человек в шляпе все понял и представился — Константин. Редкое имя по нынешним временам, ей понравилось. Да и вообще этот человек оказался обходительным. Кроме Виллардуэна, его интересовал ученый Кольдевей. Правда, книга Кольдевея оказалась на немецком языке. В зеленых болотных глазах Кошкиной несколько неуместно сверкнул огонек злой усмешки, потому что Константин, как оказалось, и по–немецки не очень хорошо читал. Но авторов знал, о книгах был наслышан Путал, правда, ударения, но ведь и имена какие! Анечка, например, раньше таких имен не слышала А то, что руку с наколкой Константин прятал, так в детстве все шалят. Он ей прямо сказал: я денег для библиотеки достану. Это что же такое? Библиотека совсем не комплектуется русскими книгами! Что молодежи читать^9 Красивый такой, и говорил красиво.

— На этом красавчике трупы висят, — хмуро напомнил Шурик.

— А я знала?

Короче, Анечка подружилась с Константином. Хотела Лигушу позлить. Этот паскудник ведь много чего обещал. Кто ж знал, что Константин этот… ну, Соловей, значит… схватится за обрез? Лигуша всего и сказал‑то, сядешь, мол. Кто такого не говорит? А Соловей сразу за обрез. Не знал, дурак, что, как ни стреляй, Лигуша все равно вернется.

— Как это вернется? — не понял Шурик.

— Ну как! Сам знаешь. Я все следователю написала. Пока у Лигуши эта шкатулка, в него хоть из танка стреляй!

— А следователь?

— Дурой назвал.

— У Лигуши действительно есть шкатулка?

— Была, — неохотно подтвердила Анечка. — Небольшая, а весит будто кирпич. Может, из золота. — Она вызывающе облизнула губы. — Соловей культурно мне в душу влез. Приятель, мол, у тебя интересный. — Глаза Анечки злобно вспыхнули. — Только стоимость рога я с него все равно слуплю!

— С Соловья? — не понял Шурик.

— С Лигуши.

— А Соловей бывал у Лигуши?

— Не знаю. Может, пытался. Но без моей помощи. Не нравился Ивану Соловей. Даже в город поехал, увез, наверное, шкатулку. Думаю, и Константин там.

— Почему так думаешь?

— Ну, оставайся он в Т., он бы пришел ко мне! — со злой обидой ответила Анечка.

— Он жадный?

— Кто? Соловей?

— Лигуша.

Анечка снова вспыхнула.

— Лигуша‑то прижимист. И еще как! А Константин, хоть и бандит, щедр. Если гуляет, все рядом будут гулять. А Лигуша ржавый гвоздь не пропустит, сунет в карман. Изодранную книгу найдет на свалке, подберет. Хламом у него весь дом забит. Ничего ценного нет, один хлам. И шкатулку куда‑то сплавил.

— Ты правда завтра отгул берешь?

— Еще бы!

Шурик погрозил пальцем:

— Смотри, Кошкина! К Лигуше не суйся.

А Кошкина ответила:

— Иди ты!..

Беляматокий.

Шурик с сомнением смотрел вслед Кошкиной.

Что‑то не сходилось в словах Лени Врача и Анечки. “Рожден, чтобы быть убитым…” Как это понять? Зачем Соловью понадобилась папка Врача, если, конечно, украл ее он? “Пора к Лигуше! — решил Шурик. — Если он укажет, где мой бумажник, обед закажу на двоих. И все съем!”

Шурик снова шел по Зеленой.

Ярко–желтый ковер ряски под трансформаторной будкой, штакетник с проросшей сквозь щели крапивой и лебедой, наклонившиеся заборы, просевшие деревянные дома, густо оплетенные зарослями малины, кюветы, не чищенные со дня их творения. Как и много лет назад, в сухой желтой пыли, растопорщив крылья, купались рябые куры. Орал петух, слепо уставясь во что‑то плавающее перед его полусумасшедшими глазами.

Недостроенная гостиница.

Кишлак на руинах.

Шурик вздрогнул.

— Барон! Барон!

Причитая, прихрамывая, подхватывая на ходу подол длинной серой юбки, обогнала Шурика не старая, но какая‑то запущенная женщина. Истошно воя, пронеслась вслед за ней, празднично сверкая яркой раскраской, пожарная машина. Что за суета, черт возьми? Куда все спешат?

Он свернул в переулок и почти сразу оказался на пустыре, поросшем по краю одичавшим крыжовником. По вытоптанной траве пожарники в брезентовых робах деловито раскатывали длинный плоский рукав. Над толпой зевак (в основном — женщины) торчал знакомый Шурику парагваец в голубых штанах и в белой рубахе. В свете дня усы парагвайца несколько поблекли, выглядел он пасмурно. Не сгибаясь, как сеятель, длинной рукой он разбрасывал зевакам красно–синюю книжку.

— Есть только два пути, только два пути… — высоким пропитым голосом невесело вещал он. — Один путь, широкий, сами знаете, ведет в ад… Другой, очень узкий, в небо… Так в книжке написано, сами прочтете… Не ходите путем широким… Подумайте прежде, чем путь избрать… Задумайтесь о душе… У нас, в Асунсьоне, духовные книги бесплатно…

Скорее всего двигало парагвайцем похмелье. Одна из книжек досталась и Шурику. Он, не глядя, сунул ее в карман и спросил соседку:

— Что там?

Она неодобрительно оглянулась:

— Шурф.

— Какой шурф?

— Глубокий.

— Ну и что? — не понял Шурик.

— Как что? — До женщины вдруг дошло, что Шурик ничего не знает.

Мгновенно подобрав губы, вся оживившись, вся сразу придя в движение, вовсе не стараясь заглушить парагвайца, но сразу заглушив его, она зашептала в ухо Шурика страстно:

— Ишь, проповедник! — Она даже плюнула в сторону парагвайца. — Нашел дураков! Кто будет читать? И без книжек ясно: все — грех!

Шурик удивленно раскрыл книжку.

Пламя ада пыхнуло ему в лицо. На черном фоне форзаца жгучее пламя выглядело особенно зловеще По черному, как небо Аида, фону, как страшное напоминание, бежали слова.

Убийство,

эгоизм,

азартные игры,

клевета,

зависть,

сплетни,

скверные мысли,

непослушание,

гордость,

злость,

неверие,

страсть,

ненависть,

жадность,

месть,

воровство,

гадкие желания,

обман,

пьянство,

непочтение к старшим,

прелюбодеяние,

неприличные разговоры,

и много, и много чего еще. И что ни слово — все в цель!

Особенно потрясли Шурика гадкие желания и неприличные разговоры.

— А тут — с ночи!.. — Соседка страстно схватила Шурика за руку, при этом она старалась не привлекать внимания. — С ночи рыдают и плачут, а он — книжки!.. Эй, Сашка! — вдруг заорала она, руки в бока. — Катись отсюда со своими книжками!

И приказала пожарникам:

— Заливай!

— Ага, заливай, — хмыкнул старший, в брезентовой робе и в каске. — Воды‑то хватит. А вдруг существо утонет. Стонет ведь. Лучше веревку бросить.

— Барон! Барон! — простонала рядом женщина, обогнавшая Шурика по дороге к пустырю. Подол длинной серой юбки она держала в руке и испуганно прислушивалась к разговорам. На женщину сочувственно оглядывались. — Барон! Барон!

— Видишь? — сказал парагваец пожарнику и высоко поднял руку с устремленным к зениту кривым пальцем. — Страдания! Одни только страдания и никакого счастья! Никакие добрые дела не спасут нас.

Но тоже не выдержал:

— Заливай!

— А вдруг человек там?

— Коли наш — всплывет! А чужой — пусть тонет.

— У нас все свои, — отрезал пожарник. — Лешка, бросай веревку!

Веревка полетела вниз. Наступила тишина.

Униженный парагваец грозно насупился:

— Только покаяние…

Приметив в толпе несчастную в длинной серой юбке, так и повторявшую безостановочно: “Барон! Барон!” — он повысил голос:

— Барон всплыл бы… А веревкой ему вовек не обвязаться…

Парагвайца не слушали. Все напряженно следили за веревкой, скользнувшей в мрачное отверстие шурфа. Кто‑то взвыл:

— Вцепился!

— Ага! — торжествующе потряс кулаком пожилой пожарник. — А то сразу — заливай, заливай, будто мы заливальщики. А ну, берись, мужики!

— О Господи! Что там? — заволновалась толпа.

— Барон в веревку вцепился!

— Да не может Барон вцепиться!

— Тягай!

— И–и-и раз!.. И–и — и два!..

Толпа ахнула.

После очередного мощного рывка пожарных и добровольцев на истоптанную траву, как пробку из бутылки, выбросило толстого холеного борова. Он был испачкан глиной, ошеломленно щурился и, как революционный матрос пулеметными лентами, был крест–накрест перевязан веревкой.

Толпа взвыла:

— Привязался! Сам привязался!

Шурик обалдел. Хрю–хрю, брыкающийся окорок, сказал бы Врач. Как может боров обвязаться веревкой? “Это что же? — спросил он растерянно, ни к кому отдельно не обращаясь. — Как такое может быть?” А Барон тем временем, похрюкивая, близоруко разглядывал людей. Веревку с него сняли, узкие глазки понимающе ухмылялись. Барон что‑то знал. Знаю, знаю, намекали на что‑то узкие глазки борова. Увидев это, явно обиженная, смахнув с лица застоявшиеся слезы, владелица Барона выхватила из‑за спины хворостину и вытянула ею вдоль розовой круглой спины.

Взвизгнув, Барон бросился в переулок.

Подхватив подол длинной серой юбки, хозяйка борова бросилась за ним, на ходу тоскливо выкликая:

— Барон!

— А путь широкий ведет к погибели, — бормотал парагваец. Наверное, за пропаганду он деньги получал в Уругвае. — Не ходите путем широким, выбирайте узкий, но святой путь…

— Сворачиваемся! — приказал старший пожарник, но кто‑то призвал его к тишине: — Слышите? Там опять рыдают!

Толпа притихла.

Черный провал шурфа притягивал толпу как магнит.

— Да лей наконец воду! Затопите, к черту, этот шурф! — крикнула женщина, осуждавшая бесплатные книжки парагвайца. — Что всплывет, то и всплывет. Хуже никому не будет, зато узнаем, что там.

— Затопить! — решила толпа.

Старший пожарник неуверенно оглянулся.

Крутые физиономии его помощников сияли готовностью. Затопить? Нет проблем! Другое дело, если засыпать. У них и лопат мало.

— Веревку! — приказал главный пожарник, ставя толпу на место.

Веревка вновь полетела в шурф. Главный пожарник сразу стал похож на пожилого рыболова. Сбив каску на ухо, он уперся ладонями в колени и наклонился над черным провалом.

— Клюет?

— Вроде вцепился!

— Кто вцепился? — ахнула толпа.

— А я знаю? Тяни!

На утоптанную траву, загаженную окурками, тараща огромные испуганные глаза, вылетел после мощного рывка пожарных и добровольцев тощий, как палка, таджик. Пестрый халат на нем был густо измазан глиной, тюбетейка, шитая серебром, сползла на лоб. Глаза таджика пылали как угли.

— Максимка, — разочарованно взвыл парагваец. — Бросай максимку обратно!

Смуглое лицо максимки исказилось. Он понимал русскую речь. Он не хотел снова в шурф, он судорожно вцепился обеими руками в траву: “Не надо бросай обратно!” И быстро пополз в толпу, боком, как краб. Какая‑то сердобольная баба не выдержала и накинула на него платок:

— Шо, змэрз, Маугли?

***

Куплю все!

Интересно, захаживает Лигуша в кишлак?

Впрочем, вопрос уже не имел смысла. Шурик наконец добрался до цели.

Грузный бревенчатый дом Лигуши, явно срубленный еще до войны, почерневший от времени, запирал конец улицы, превращая ее в тупик. Глухой высокий забор был недавно подправлен, на свежих тесинах красовались самодеятельные надписи и рисунки. Все они были сделаны детской рукой, носили отталкивающий характер и касались особых примет Лигуши. А в глубоком вырезе калитки что‑то чернело, вроде как кнопка электрического звонка. Шурик ткнул пальцем в вырез и получил ошеломляющий удар током.

— Черт!

На этот вскрик выглянул из‑за соседнего забора ветхий старикашка в заношенной телогрейке и в зимней ватной шапке на голове.

— К Ваньке? — спросил он, прищурившись. — Плох стал Ванька. Раньше все слышал. Как закричит человек у калитки, идет встречать. А сейчас хоть закричись. А может, не помнит — зачем люди кричат? — удивился старик. — Раньше здесь бондарь жил. Мамаша Ванькина дом у него купила. Давно умерла, а Ванька‑то не хозяин. Вон береза пригнулась к самой крыше. Сырость от нее, крыша гниет. Мхи пошли по краю. Нет, — заключил старик, — не хозяин Ванька.

И неожиданно выпалил:

— Ты к Ваньке зачем?

— По делу.

— Ну, ясный хрен, — согласился старикашка. — Кто ж не по делу? Ты крикни громче.

— Куда уж громче? — раздраженно пробурчал Шурик, потирая обожженный электричеством палец.

— А ты крикни, — убеждал старикашка. — Оно ведь как? Один крикнет, другой смолчит, вот и гармония.

Как раз в этот момент над подправленным забором поднялась голова бывшего бульдозериста. Наверное, по ту сторону забора была врыта в землю скамеечка. Стоя на ней, Лигуша сразу

возвысился — и над Шуриком, и над улицей. В темных, бобриком, волосах звездочками посверкивали чешуйки простой русской рыбы, в глазах застыло равнодушие:

— Чего?

— Бумажник потерял.

Лигуша скучно почесал затылок. Подумал о чем‑то, прикинул. Потом медленно открыл калитку.

Вблизи он показался Шурику необъятным.

Не то чтобы толст был. Рыхл скорее, странно приземист, как мамонт из детской книжки. И голова, как у мамонта, — огромная, шишковатая. Впрочем, без бивней.

И скучен был Лигуша.

Безмерно, самодовольно скучен.

Ни наступающие дневные заботы, ни грядущее вечернее пиво нисколько его не трогали, как будто он давно знал все — и о себе, и о жизни. Тяжело ступая босыми ногами по дорожке, вытоптанной в лебеде, забившей двор, Лигуша, сопя, провел Шурика на высокое деревянное крыльцо, оттуда в сени, а из сеней в кухню.

Просторная, неожиданно опрятная кухня.

Русская печь, ситцевая занавесочка над сушилкой.

Занавесочка давным–давно выцвела, почти потеряла цвет, но все равно оставалась опрятной. Веселый солнечный свет падал в распахнутое настежь окно, рассеивался, ложился на беленые стены, на потолок. Клеенку, покрывающую деревянный стол, испещряли темные пятна, но и они были замыты, по–своему опрятны, не вызывали брезгливости или раздражения. Правда, сковорода, покрытая металлической крышкой, стояла не на подставке, а на толстой зеленой книге. Шурик даже имя автора рассмотрел: Лукреций Кар… А может, Карр… Последние буквы закрыло сажей.

Но вот странно.

На всем, несмотря на опрятность, лежал светлый налет сухой рыбьей чешуи. И была плотно прикрыта дверь в комнату.

— Ну что? Ноет плечо? — недоброжелательно поинтересовался Лигуша.

Шурик кивнул. Вопрос его не удивил. Мало ли… У людей постоянно что‑нибудь ноет. Все же повисла на кухне настороженная тишина, которую Лигуша как бы еще и подчеркивал, демонстративно занявшись сковородой. Отвернувшись от Шурика, он поставил сковороду в печь и хлопнул вымазанной сажей книгой по колену. При этом рожа у Лигуши была мерзкая. Знаем, дескать, знаем, что к чему. Чувствовал что‑то в Шурике.

— Читаем?

Шурик был уверен, что Лигуша ухмыльнется хмуро, недоброжелательно, но бывший бульдозерист заносчиво просипел:

— Воронье чтиво.

До Шурика не сразу дошло, что Лигуша говорит о книге Кара. Но потом дошло, и он решил поставить бывшего бульдозериста на место:

— Для своего времени эта книга была, наверное, занимательной…

Лигуша обернулся. Туман равнодушия в его глазах растаял, они сразу стали желтыми, как у волка.

— Для своего времени?

— Нуда…

— Если Грегор Мендель, — чванливо просипел Лигуша, — если Грегор Мендель пишет, что при одновременном перенесении на рыльце цветка пыльцы двух различных видов только один вид производит оплодотворение, это что — тоже верно только для своего времени?

Шурик обалдел. Он не знал, кто такой Мендель, правда, слышал ругательство — менделист. Еврей, наверное. Извращенец. Но то, что Лигуша сумел так круто сослаться на какого‑то Менделя, болезненно его зацепило. Смирись, сказал он себе. В конце концов, ты работаешь на этого человека. Кем бы он ни был, что бы ни выделывал, ты на него работаешь.

Бывший бульдозерист сипло спросил:

— Ну?

Шурик пожал плечами:

— Бумажник я потерял…

Он был уверен, что Лигуша спросит: где? когда? при каких обстоятельствах? Вот тут Шурик и ввернул бы мягко: вас защищал, не допускал враждебных выходок, а в результате… Но Лигуша, противно пожевав толстыми губами, чванливо бросил:

— Двадцать процентов!

— Чего двадцать процентов? — не понял Шурик.

— Как чего? Денег. Правда, их в твоем бумажнике кот наплакал.

Лигуша нагло ухмыльнулся, пожирая Шурика желтыми самодовольными глазами. Ни за что не поверишь, что этот человек только что упоминал в беседе извращенца Менделя. Впрочем, говорят, Иван Владимирович Мичурин тоже походил вот на такого старого куркуля.

— С потерянной суммы? — догадался Шурик.

— С найденной, — самодовольно поправил Лигуша.

Они снова замолчали. Беспрерывно жуя, ворочая могучими челюстями, Лигуша, не торопясь, прошелся по просторной кухне. Громадные руки он прятал в карманы брюк, босые ступни звучно шлепали по крашеным половицам.

— Ну? — опять спросил он.

Шурик пожал плечами. Он не знал, что, собственно, говорить.

К счастью, говорить не пришлось. С бывшим бульдозеристом вдруг что‑то случилось. От него понесло жаром. Странно икнув, он присел на корточки. Но даже в этом положении его глаза оставались на уровне глаз сидящего на скамье Шурика. Желтые, по–волчьи внимательные, омерзительно пустые глаза, хотя в глухой их пустоте, как в глухом ночном небе, угадывалось что‑то, угадывалось. Быстро глотая, как рыба, выброшенная на сушу, он все же просипел:

— У Лешки.

— Что у Лешки?

— Твой бумажник. В кафе.

— Лешка — это официант? — догадался Шурик.

Лигуша кивнул. От него сильно несло жаром. Рыхлые плечи обвисли. На низком лбу выступил пот.

— Ты рыбу ешь… — почему‑то посоветовал он. И посмотрел на Шурика с глубоким, с чрезвычайно отчетливо выраженным чувством превосходства: — Разную…

И встал.

Сжав ладонями виски, вышел в сени.

Шурик не потерял ни секунды. Внимательно прислушиваясь к позвякиванью металлического ковша (Лигуша, наверное, черпал ковшом холодную воду из кадушки), он неслышно пересек кухню и толкнул тяжелую деревянную дверь, преграждавшую вход в комнату.

И замер.

Яркий солнечный свет весело играл на крашенном желтой краской, но давно облупившемся, пошедшем пузырями полу. Сухая известка на стенах лупилась, по углам сквознячок шевелил разросшуюся паутину. Ни стола, ни стула, только под окном валялись какие‑то обрезки. И висели гигантские осиные гнезда под потолком — будто шары, вылепленные из папиросной бумаги!

Не врал, значит, сцепщик.

Могли, значит, осы вцепиться в Соловья, в Костю–Пузу!

— Двадцать процентов! — просипел, входя в кухню, Лигуша. Шурик даже дверь не успел прихлопнуть. Но Лигушу это нисколько не тронуло. Плевать ему было на то, чем занимается Шурик.

— Я согласен… — ошеломленно выдохнул Шурик. И не выдержал: — Но послушайте… У вас там осы!

— Уж точно лучше, чем клопы, — отмахнулся Лигуша.

И в последний раз повторил:

— Двадцать процентов!

— А где вы спите?

— Я нигде не сплю.

— То есть как? — не поверил Шурик.

— А зачем спать? — просипел Лигуша, легонько, но твердо выталкивая Шурика из кухни. — Двадцать процентов отдашь в кафе вечером.

Всем, считающим себя дураками! — пишите на Владимир, улица Чехова, 6. Отвечу каждому.

Надо написать.

“На албанском, идущем от евонного”.

Шурик точно чувствовал себя дураком. Он ничего не понял в Лигуше. Чушь какая‑то. Обязательно напишу во Владимир! “Вот сфабрикованное мною фру–фру”.

— Шурик!

Из окна махал рукой Врач:

— Роальд звонил. Зайди, поговорить надо.

***

Не верю ни в Христа, ни в Дьявола, ни в лидера ЛДПР! Хватит тупого рабства! Ищу соумышленников, охотно приму пожертвования. Вопросы — кто мы? откуда? куда идем? — остаются главными.

— Знаешь, — признался Шурик. — Я, кажется, впрямь его ненавижу.

— Лигушу? — обрадовался Врач.

— Его, скотину.

— Хочешь мяса, кончи зверя! — Врач таинственно оглянулся. — Сделай его! Пусть лучше совесть мучит, чем терпеть такое.

И спросил, не желая упускать увлекательного зрелища:

— Когда?

— Да хоть завтра, — желчно ответил Шурик.

— С утра? — жадно спросил Врач.

— Откуда мне знать?

— Тогда так. Серьезными делами лучше заниматься под еечер. К вечеру суждения трезвее, да и день можно провести полнокровно. Хороший обед, беседа с друзьями, неторопливая подготовка…

Врач не спускал жадных глаз с Шурика. И в темных его глазах, как и в глазах Лигуши, тоже что‑то угадывалось, угадывалось…

— Сам смотри. Анечка убивала Лигушу под вечер. Под “КамАЗ” Лигуша попал под вечер. Костя–Пуза стрелял в Лигушу вечером. Вечер — вот лучшее время для исполнения затаенных желаний!

— А если Лигуша… Снова вернется?

— Общественность против, — быстро возразил Врач.

— Плевал Лигуша на общественность! — возразил Шурик, с содроганием вспоминая комнату, украшенную страшными матовыми, как бы бумажными фонарями осиных гнезд. — Ты хоть знаешь, что у него в комнате под потолком сотня осиных гнезд? Там ничего нет, кроме них.

— Да хоть термитники! — Врач удовлетворенно потер руки. — Тебя ведь мучит не это.

И нагнулся над столом, сверху вниз в упор глядя на Шурика:

— Я ведь уже говорил: функция Лигуши — быть убитым.

Глава VI. “ЧТО ДЕЛАТЬ, ИВАН? ЧТО ДЕЛАТЬ?..”

Село Китат. 12 августа 1925 года

Крест с храма рвали толпой.

Навязали веревок, первым навалился председатель ленкоммуны Хватов, густо дыша сивухой, заухал, как сыч. Ульян и Мишка Стрельниковы, особо верные, всегда стоявшие за народ, тоже вцепились в лямку:

— Пошла!

Тихо подвывали бабы, толпясь в стороне, детишки испуганно цеплялись за длинные юбки мамок. Несколько единоличников, не вошедших в коммуну, бога боящихся при любых властях, при советской особенно, прятались за ближними заплотами. Отдельно от них Марк Шебутнов незаметно быстро крестился. Он совсем было собрался в коммуну, даже выпивал с братьями Стрельниковыми, однако снятие креста его испугало. Посмотреть надо, бормотал он про себя. Это дело такое. Посмотреть, обождать, вот что выйдет?

Крест раскачали. Посыпались кирпичи. Один, ударившись о сухую, прокаленную зноем землю, откатился далеко, под самый заплот, под самые ноги Марка. Это указание мне, знак некий, испуганно подумал Шебутнов. Что‑то его впрямь томило. И не уханье членов ленкоммуны, и даже не страх перед всевышним, а что‑то еще — неверное, неопределимое, невнятное.

Даже и не знаю что, подумал он с томлением. Ну, как перед болезнью.

И случайно заметил странный блеск подкатившегося под ноги кирпича.

Медный, что ли? И кирпич ли?

Быстро оглянувшись, толпа как раз отчаянно ахнула, глядя на покосившийся крест, Марк наклонился. Да совсем не кирпич… Шкатулка… Не медная, по тяжести бери выше…

От одной этой мысли — а вдруг из золота? — сердце Марка томительно зашлось. Ведь сколько слышал о старинных кладах, замурованных то в каменных стенах, то в какой башне. Почему такому не быть? Церковь в Китате всегда стояла, поставили еще при деде Шебутнова, а это в кои‑то веки? Господь милостив. Он, Марк, случись ему найти клад, знал бы, как им правильно распорядиться, и храму какому бы свое выделил, если храмы все не снесут. Он бы новую жизнь начал!

Незаметно упячиваясь за забор и вдоль забора, незаметно и быстро крестясь, прижимая к животу странно тяжелую находку, тихий единоличник Марк Шебутнов отступил в глухой переулок, забитый лебедой и коневником. Может, псалтирь какая в шкатулке? Может, икона старинная? Только тогда как быть с весом? Нет, все больше убеждался он, не может в такой тяжелой шкатулке храниться утварь какая, по весу не получается.

А раз так…

Он, Марк, теперь надежные бумаги выправит. Говорят, на восток надо уходить, там еще до зверств не дошли, храмы божьи не трогают. Это сам Господь ему подсказывает… Выбрал вот его… Шкатулку представил…

За деревьями, за заборами тяжко грянулся оземь, подняв глухую пыль, железный крест. Открыто, не скрывая тоски, взвыли бабы, им ответили перепуганные детишки. А в глухом переулке пахло лебедой, коневником, вялой крапивой. Даже бежать никуда не надо, подумал Марк, осторожно оглядываясь. Во весь переулок всего одно окошко выходит — стайка Зыряновых. Свинья, что ли, будет за ним, за Марком, следить? Значит, здесь и надо исследовать. Ведь если правда в шкатулке… Его даже в пот бросило.

На чуть выгнутой крышке алел полустершийся кружок.

Может, надавить пальцем? Никаких запоров не видно, замка нет, а сама шкатулка тяжелая, такая тяжелая, будто впрямь золотом набита. Он с испугом подумал: а если в ней то, чего и видеть простому человеку не надо?

Жадно оглянувшись, ткнул пальцем в полустершийся, но все еще алый кружок.

И застыл, похолодев.

Он так и продолжал держать тяжелую шкатулку в руке, но что‑то не то с нею происходило: на глазах шкатулка как бы стекленела, становилась прозрачной, не выдавая никакого содержания, испарялась, как кусок льда.

Марк потрясенно охнул.

Его, смиренного бедняка, беды ждут! Счастье не поймать. Видно, Господь его пытал, подбрасывая эту шкатулку. А может, бес дразнит. Не знал ответа. Спешил, не чуя под собой ног, не оглядываясь, не желая ни видеть, ни слышать толпы, стонов ее, слез и хохота. Ох, не божье дело! — вздыхал на бегу. Всем воздастся!

15 июля 1993 года

Сто лет прошло, хочу проснуться.

Сто лет.

В послании спящей красавицы что‑то было.

Проснуться, вдохнуть чистый смолистый воздух, услышать ровный шум моря и леса, негромкое журчание речной, текущей быстро воды. Но сто лет Шурика еще не прошли. И в голубом небе ни облачка. И солнечные лучи, прорываясь сквозь узкие щели рассохшегося сеновала, аккуратно резали воздух, раззолачивали невесомую пыль. В последний раз сено сюда загружали, наверное, еще во времена бондаря, о котором вчера рассказал сосед Ивана Лигуши. Неопределенное тряпье, растерзанные книги. Остро пахло пылью, прелыми вениками, над южной окраиной города погромыхивала сухая гроза — в общем, Шурик устроился почти удобно: под ним шуршал, потрескивал, как сухой порох, выцветший, мумифицировавшийся от времени чекистский кожан. Прильнув к щели, Шурик не спускал глаз с запущенного двора.

Все во дворе заросло крапивой и лебедой. О существовании собачьей будки можно было лишь догадаться — по ржавой провисшей проволоке, с которой тоскливо свисал обрывок железной цепи. Не пересекали лебеду собачьи тропки, не сидели на заборах ленивые коты. Даже суетливые воробьи осаждали лишь ту часть березы, что нависала над улицей — во двор Лигуши ни один воробей ни разу не залетал. В комнате — гнезда осиные, вспомнил Шурик, а здесь пусто.

Дешевле, чем у нас, только в раю, но у нас выбор круче.

Пыль. Духота.

Предгрозовое тяжкое небо, еще голубое, но уже тронутое, тронутое изнутри грозной фиолетовой чернью.

— Барон! Барон!

Все вечно, философски подумал Шурик.

Ничто не исчезает, ничто не возникает из ничего.

Просто одно перетекает в другое. Отцы дерут ремнями тинейджеров, тинейджеры, подрастая, дерут ремнями своих детей. Не попади я в армию, сидел бы сейчас не на сеновале, а в тюрьме. Мог с Соловьем задружить. На пару с Костей–Пузой делали бы большие дела. Не помогли бы Роальду серые, холодные, навылет глаза.

Впрочем, сказал себе Шурик, про Роальда не надо.

Лигуша — это да. Лигуша — другое дело. Официант из кафе, возвращая Шурику бумажник, только фыркнул неприязненно: “Лигуша?” Собственно, и на сеновале я сижу по его вине. “Обратил внимание на сеновал? — спросил Роальд, когда он связался с ним из квартиры Врача. — Только не спрашивай, что за сеновал, в чьем дворе. Знаю я твои штучки. И не называй меня кукушонком”.

“Да, мой кукушонок!”

Роальд недовольно засопел:

“Этот сеновал уже проверяли. Не важно, кто. Я сказал — проверяли, значит, проверяли. Там хреновина разная, ничего интересного, дерьмо, тебе не привыкать. Устроишь засаду на сеновале, но так, чтобы тебя даже птичка не унюхала и чтобы Лигуша о твоем существовании до самой последней секунды даже не догадывался. Учти, у него чутье. Он, может, и разомлюй, но чихать, вздыхать, кашлять и ругаться в его присутствии нельзя”.

“Так весь день и лежать?”

“Вот именно”.

“А если Лигуша ни разу не выйдет из дому?”

“Все равно лежи”.

“А если он уйдет? Отправится, скажем, пиво пить?”

“Никуда он не пойдет. Завтра ему не до прогулок. А если вдруг все‑таки соберется, — все же добавил он, — действуй по усмотрению”.

“Роальд! Нынче в Т. каждый второй готов убить Лигушу. Вдруг его впрямь убьют?”

“Действуй по усмотрению”.

“Ясно, мой кукушонок!”

***

Нашедших шестого июля сего года черный дипломат из тисненой кожи в районе остановки Погодинской, просим в найденный дипломат не заглядывать. Лучше позвонить по указанному телефону, чем потом всю жизнь прятаться в Бишкеке или в какой другой Уганде.

Лигуша поднялся в семь утра.

Плечистый, рыхлый, с трясущимся выпуклым животом, туго обтянутым резинкой широчайших тренировочных брюк, не разомлюй, а человек–гора, босиком и без майки вышел на крыльцо. В правой руке была бутылка. Пиво местное, мерзкое. Присев на верхнюю ступеньку, бывший бульдозерист хлебнул из горлышка, а потом запустил бутылку в заросли лебеды, где раздался печальный звон. Наверное, там не одна бутылка валялась.

Проведя минут десять в бездействии, Лигуша поднялся.

Выбрал из поленницы несколько полешков. Постоял с полешками на деревянном крыльце, хлопнул дверью. Минут через пять во дворе уютно потянуло смолистым дымом. Это понравилось Шурику. Не каждый летом топит печь, все стараются экономить дрова. А Лигуша затопил. Правда, помои вместе с рыбьими потрохами выплеснул под сеновал. А тут и так мух хватало.

Всем, кто осмелится захоронить в землю тело Гения Революции: расстреляю!

Грозное предупреждение.

В газете даже адрес был указан. Станица Ленинская, улица Ленина, 37.

Наверное, крепкий мужик писал, подумал Шурик. Ноги кривые, короткие, туго обтянуты кавалерийскими сапогами. Черные шаровары с алыми лампасами, гимнастерка, понятно, буденновские усы. И трехлинейка на стене. Вдарит из винта — и нет покушающихся на тело Гения Революции.

Шурик вздохнул.

Все дело в гормонах.

Когда гормоны играют, руки сами тянутся к оружию.

Осторожно свернув крышку термоса, налил кофе. Сейчас бы в зеленую траву. На берег реки, озера, моря. Упасть, раскинуть руки, дышать озоном. А то плюнуть на все и налечь на пиво. Пиво — друг. Оно не выскочит из‑за угла и не замахнется на тебя топором. Оно не пальнет в тебя из обреза и не приревнует к случайной женщине. Оно не отделает тебя до смерти подарочным хрустальным рогом и по пьянке не подпалит твой сухой деревянный дом только потому, что считает тебя идиотом.

Конечно, наши цены выше разумных, но все же они ниже, чем рыночные.

Шурик внимательно изучал двор и домик Лигуши.

В Т. таких дворов и таких домиков тысячи. Правда, не все дворы так запущены, и не в каждом домике висят под потолком осиные гнезда.

Шурика передернуло.

Черт возьми, может, где‑то совсем рядом пьет чай Костя–Пуза. Напьется чаю, пойдет и убьет кого‑нибудь. Шурик никогда не считал себя хорошим аналитиком, а сегодня, перед грозой, мысли его ворочались как‑то особенно смутно. Почему у бывшего бульдозериста обжита только кухня? Как может нормальный человек всю жизнь провести на кухне?

Вот именно. Нормальный.

Начни попадать каждый месяц в морг, посмотрим, каким ты станешь нормальным.

Куплю все!

Около десяти утра в калитку постучала пожилая женщина.

Электрическим звонком, с затаенной обидой отметил Шурик, в Т. никто не пользовался.

“Иван, — скорбно сказала женщина вставшему на скамеечку Лигуше (как и в случае с Шуриком, Лигуша вел переговоры через забор). — Вот как загрузила сумку с продуктами, так и оставила в магазине. Заговорилась с Леснихой и ушла. А у меня детишки да пенсия. Что делать, Иван? Я вернулась, я плакала. Но ведь унесли, что толку? Почему так, Иван?”

“А все дураки”, — скучно сказал Лигуша.

Вчерашняя чванливость прорывалась в нем только в жестах. Он зевал, глядя на женщину, лениво чесался. Ему было ужасно скучно. Он скреб ногтями голый живот, потом внимательно рассматривал ногти. Себя к дуракам он, конечно, не причислял.

“И ты не будь дурой, — наконец сказал он женщине. — Иди к Плетневу. Прямо сейчас иди. Знаешь Плетнева? Сторож из гаража. И гараж рядом с “Русской рыбой”. Прямо сейчас иди. Не успеет он все сожрать”.

“Ой, Иван! — обрадовалась женщина. — У меня денег нет, я тебе яиц принесу”. И бросилась в конец улицы.

Разочаровался в людях Лигуша, покачал головой Шурик. Не по сердцу стали ему люди. Скучно с ними Лигуше, противно. “КамАЗ”, стрельба, рог хрустальный…

— Барон! Барон! — донеслось издали.

Тут не хочешь, разочаруешься.

Важно наморщив низкий лоб, Лигуша вернулся на крыльцо, пробормотал что‑то. Над забором возле калитки внезапно возникла черная растрепанная голова. Человек был пьян и не скрывал этого. “Иван! — вызывающе крикнул он. — Я жизнь пропил!” И поморгал глазами: вот, дескать, удалось мне!

Лигуша скучно постоял на крыльце, неуклюже, как кенгуру, переступая большими голыми ступнями. Потом лениво вернулся к забору.

“Вот чего я понаделал, Иван, — каялся гость, размазывая по небритому, свекольного цвета лицу пьяные слезы. — Жизнь пропил, семью. Был у меня трофейный бинокль, Иван, я и его пропил. Оптика просветленная, такая даже немцам не снилась, а я вот пропил, Иван!”

Лигуша хмуро сказал:

— К Петрову сходи. Он тебе займет.

И добавил мрачно:

— Страна дураков.

— Иван! — обиделся пьяный. — Страну не трогай!

В связи со всеобщей безысходностью и отсутствием перспектив продам душу Дьяволу по любой сходной цене.

М–да…

Где‑то часа в три, в самый предгрозовой солнцепек, Лигуша вновь появился на крыльце. Он был в тех же тренировочных штанах, в руках — бутылка портвейна. Присев на верхнюю ступеньку, поднял голову, посмотрел на солнце и громко чихнул. Потом сделал большой глоток из горлышка, отставил бутылку в тень и сложил ноги крестиком. Экая беспечность! — рассердился Шурик. Подходи и убивай его кочергой. Забыл, наверное, про пятнадцатое.

На улице шумно ссорились воробьи.

На той половине огромной березы, что наклонялась над улицей, их было видимо–невидимо, но в пустынный запущенный двор Лигуши ни один воробей по–прежнему не залетал.

Бывший бульдозерист спал.

Зевая от скуки, стараясь не шуршать чекистским кожаном, Шурик осторожно порылся в пыльной груде старых бумаг. Растрепанные книг без названий. Разрозненные бухгалтерские бланки. Покоробившаяся от сырости картонная папка. На пыльном титульном листе уверенным почерком было выведено:

Л. ВРАЧ

ИЗВЛЕЧЕНИЯ

Какие еще извлечения? — тупо подумал Шурик.

И вспомнил. Врач жаловался: папку с бумагами сперли. Чуть ли не Костя–Пуза. А оказывается, бывший бульдозерист! Не забывая поглядывать на спящего Лигушу, перелистал бумаги, вложенные в папку. Выписки, газетные вырезки. Одна заметка сразу остановила внимание Шурика.

“19 апреля в Якутске на улице Ярославского случился загадочный пожар. В одной из квартир трехэтажного дома был найден полностью обгоревший труп. При этом мебель даже не закоптилась, в квартире не обнаружили ни утечки газа, ни замыкания в электропроводке. Возможность самосожжения экспертами сразу была исключена. Зато высказывается странная, с точки зрения науки, версия о самовозгорании…”

И дальше:

“Трагедия на улице Ярославского стала предметом специального расследования. Обращает на себя внимание тот факт, что официальные лица впервые открыто употребили термин самовозгорание. Но это не означает, что наши судмедэксперты и пожарники уверовали наконец в потусторонние силы. Само явление самовозгорания известно очень давно, это у нас до последнего времени данный факт упоминался лишь в закрытых отчетах. А в мировой практике описано много случаев странного и неизменно ведущего к летальному исходу самовозгорания человеческих тел, которые не поддаются пока научному объяснению.

Всерьез указанное явление изучал английский писатель Чарльз Диккенс. Остались некоторые описания происшествий. Например, 26 февраля 1905 года полиция графства Хэмпшир была вызвана на странный пожар, который привел к гибели пожилую пару, проживавшую в деревушке Батлокс–Хет около Саутгемптона. Обугленные до неузнаваемости тела мистера и миссис Кайли лежали посреди комнаты, при этом огонь совершенно не тронул ковры, занавески, покрывала, накидки на креслах. Создавалось впечатление, что мистер и миссис Кайли вспыхнули сами по себе.

Знаменитый химик фон Либих отрицал самовозгорание, но указанным явлением занимались другие крупные специалисты. Их усилиями составлена следующая характеристика загадочного явления.

Первое — это невероятная скорость распространения огня. Случалось, что за несколько мгновений до трагедии жертву видели в полном здравии.

Второе — это чудовищная интенсивность пламени, в котором за короткое время обугливаются и плавятся даже кости. Специальные исследования показали, что в крематории за несколько часов невозможно добиться таких результатов, как при указанном явлении. Интенсивность огня приводит к тому, что жертвы даже не пытаются сопротивляться или звать на помощь.

Третье — это локализация теплового удара. Стремительный огонь охватывает человеческое тело и не касается при этом постели, в которой лежит жертва. Описаны случаи, когда в совершенно неповрежденном чулке находили обуглившуюся ногу несчастного человека. “Наперекор природе” — так один врач в отчаянии назвал подобные явления. Все они так сильно расходятся с общепринятой логикой, что большинство ученых воздерживаются от какого‑либо проведения экспериментальных исследований. Просто немыслимо, что горящие человеческие ткани могут вызвать такой огромный тепловой импульс.

Возможность самовозгорания до сих пор оспаривается и отрицается многими авторитетными специалистами. Нередко высказывается чисто бытовая версия — дескать, жертвами всегда оказываются неосторожные, злоупотребляющие куревом и алкоголем люди. Но если иногда трагедия и происходит с людьми не самого ангельского образа жизни, всех загадок такая версия не объясняет. Кроме того, тот же великий скептик фон Либих доказал, что практически невозможно так пропитать алкоголем живую ткань, чтобы она мгновенно воспламенилась и обуглилась.

В начале века пользовалась популярностью газовая теория, каждое живое тело выделяет некие трудноуловимые летучие образования, которые при определенных обстоятельствах могут вспыхнуть весьма жарким пламенем.

Столь же экзотическим является предположение, что некоторые биологические субстанции могут гореть без пламени.

В XX веке мы достаточно просвещены и знаем, что несть числа способам погубить человека так, что все только плечами от недоумения пожимать будут. Одних только видов смертоносного излучения, которое способно изжарить человека прямо в одежде, найдется с десяток. Но даже если допустить идею маньяка с самодельным лазером, то как объяснить случаи самовозгорания в далеком прошлом?

Американские ученые Максвелл Кейд и Делфин Дэвис придерживаются мнения, что самовозгорание происходит при поражении человека шаровой молнией. По их расчетам, температура шаровой молнии может достигать такого уровня, что при определенных обстоятельствах человек сгорит не только в одежде, но и в собственной коже. Ученые сравнивают указанный эффект с действием микроволновой печи. Это как бы подтверждается некоторыми случаями. Например, в Кингстоне (штат Нью–Йорк) было обнаружено тело мистера Лейка, превратившееся буквально в пепел, в то время как ни одна деталь его одежды не пострадала. Подобное случилось и на станции Анжерка (Кузбасс) в 1957 году. Там два шахтера, выпивавшие на сухой железнодорожной насыпи, так и остались сидеть обугленные и мертвые, в нетронутых кепках, рубашках и брюках. Такое впечатление, писал следователь, что обугленные трупы были одеты специально. Но сделать такое, не испачкав одежду, было нельзя.

Возможно, наиболее верна версия, базирующаяся на следующем наблюдении: большинство случаев самовозгорания приходится на пик солнечной активности. Выведены многочисленные графики, указывающие на явную зависимость зарегистрированных случаев самовозгорания от напряженности геомагнитного поля.

Впрочем, и это всего лишь предположение”.

Ни хрена себе, подумал Шурик. Лежишь в постели и вдруг — на тебе! — вспыхиваешь как факел. Заметка ему не понравилась. “Я лечу сильными средствами” — вспомнил он. Надеюсь, это не Леня Врач бегал по улицам с самодельным лазером.

Он опасливо глянул сквозь щель на небо.

Он не знал, переживает ли солнце пик активности, но то, что гроза надвигается и вот–вот грянет, был уверен. А где гроза, там и шаровая молния… А где шаровая молния…

Он суеверно сплюнул.

Воздух на сеновале был сух, наэлектризован.

Отвинтив крышку термоса, Шурик с удовольствием хлебнул кофе.

В покоробившейся папке Л. Врача, якобы выкраденной Костей–Пузой, нашлось много интересного. Например, мудреные графики и не менее мудреные хронологические таблицы, в которых Шурик, понятно, не разобрался. Шамши–Адад, Ишме–Даган, Мут–Ашкур, Пузур–Син, Пузур–Апшур, Элиль–нацир, Ашшур–дугуль, Ашшур–апла–идин — все какие‑то нечеловеческие, тревожащие имена.

Не забывая следить за дремлющим Лигушей, Шурик прочел еще несколько выписок.

“…Палец египтянина коснулся алого пятна, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь казалось, хотя Уну–Амон сразу почувствовал: вот что‑то произошло. Не могли птицы запеть — в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая струна, ничего такого в комнате не было. Но что‑то произошло, звук странный раздался. Он не заглушил морского прибоя, но раздался, раздался рядом, и Уну–Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!

Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если он не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка, темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, на глазах превращаясь в нечто стеклянистое, полупрозрачное, как тело морской твари медузы, не теряя, впрочем, при этом формы. Наверное, и содержимое шкатулки стало невидимым или хотя бы прозрачным, потому что изумленный Уну–Амон ничего больше не увидел, кроме очень смутного, совсем неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман исчез”.

Шкатулка, удивился Шурик.

Что‑то я часто стал натыкаться на шкатулку.

О таинственной шкатулке, на этот раз попавшей в какую‑то книгу без начала и конца, Шурик уже слышал. От Роальда, от Врача, даже от Анечки Кошкиной. Кое‑кто, похоже, считал, что эта шкатулка находилась недавно в руках бывшего бульдозериста. Но при чем здесь какой‑то египтянин?

Шурик извлек из папки книжку.

Точнее, тетрадку, выдранную из книжки.

Никаких указаний на автора или на название книги Шурик не нашел. Зато сохранившийся текст начинался со следующих слов:

“…Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз много слышал о мерзостях грешного города. Он слышал, например, что жители Константинополя развращены, что сам базилевс развращен, а священнослужители давно отпали от истинной веры. Они крестятся тремя пальцами, не верят в запас божьей благодати, создаваемой деяниями святых, они считают, что дух святой исходит только от Бога–отца, они унижают святую Римскую церковь, отзываясь о ней презрительно, а своего лжеимператора Мурцуфла равняют с самим Господом Богом, тогда как сей базилевс часто, забывая властительное спокойствие, отплясывает в безумии своем веселый кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями.

Грех! Смертный грех!

Город греха! Город вечной ужасной похоти!

Палец рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл. Вздрогнув, рыцарь оторопело уставился на шкатулку.

Дьявольские штучки!

Под пальцем рыцаря шкатулка странно вдруг изменилась. Долгий звук раздался, будто рядом вскрикнула райская птица, а может, дрогнула напряженная до предела струна, сама же шкатулка при этом начала стекленеть, мутиться, но и очищаться тут же, как воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она как бы бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в плоть морского животного медузы, только еще более прозрачную. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел игру теней, стеклянных вспышек, таинственных преломлений, отблесков, то кровавых от близкого чудовищного пожара, то почти невидимых, лишь угадываемых каким‑то боковым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.

А потом таинственная шкатулка исчезла.

— С нами Бог!”

Опять шкатулка…

Интерес Лени Врача, собиравшего все упоминания о таинственной шкатулке, был неподделен.

“…Старые документы для историка имеют такое же значение, как окаменелости для геолога, а труды ученых как раз являются старыми документами. О мыслях этих ученых они говорят нам понятно хотя бы потому, что люди прежних времен походили на нас. Вот почему если бы произошло изменение естественных законов, то это отразилось бы на всех частях Вселенной, и человечеству, естественно, тоже не удалось бы ускользнуть от всех этих изменений. Если предположить, что человечеству удалось бы выжить в новых условиях, оно непременно должно было бы подвергнуться определенным изменениям, хотя бы адаптивным. Тогда язык прежних людей стал бы для них совершенно непонятным; слова, которые раньше употреблялись, не имели бы для них смысла или в лучшем случае имели бы не тот смысл, что прежде. Не происходят ли некие странные изменения в течение последних нескольких столетий, не меняются ли постепенно законы физики?”

Шурик обалдел.

Не случайно бывший бульдозерист цитировал Менделя. Изучив папку Лени Врача, он мог цитировать кого угодно. Правда,

что может связывать средневековых рыцарей и древних египтян с пьяницей Иваном Лигушей? Какое, черт побери, изменение законов физики?

Будто подчеркивая интеллектуальную несостоятельность Шурика, издали снова донесся голос:

— Барон!

Продам ненасиженное яйцо динозавра средних размеров.

Наконец‑то разумное предложение.

Яйцо динозавра. Не насиженное. Нужная штука в хозяйстве!

Шурик насторожился. В пустой стайке под сеновалом, где и мыши, похоже, не водились, вдруг раздался подозрительный шорох. Явно человек… И он явно собирался подняться… Он уже ступил ногой на легкую деревянную лесенку…

Шурик быстро огляделся.

Прелые веники, ссохшееся тряпье, бумаги. В конце концов, можно просто сыпануть в глаза сухой землей.

— Не дури!

— Роальд? — изумился Шурик.

— Не дури! — негромко повторил Роальд, бесшумно укладываясь рядом на мумифицированный чекистский кожан. На Шурика сразу пахнуло спокойной уверенностью. — Держи.

Шурик почувствовал холод ствола.

Табельное оружие, ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на его имя, но всегда хранившийся у Роальда.

— Зачем он мне?

— Заткнись! Некогда объяснять.

— Костя–Пуза? — догадался Шурик. — Брать будем?

Роальд даже не обернулся.

Свидетели, второго июля принимавшие участие в свадьбе со стороны жениха, срочно дайте о себе знать.

Аккуратно уложив ПМ на пыльную папку, Шурик прильнул к щели.

Лигуша продолжал спать. Ничто в мире не изменилось. Душная жара смирила даже воробьев. Откуда‑то докатывались раскаты близившейся грозы.

Скрипнула калитка.

Шурик скептически выпятил губу.

Он ждал Костю–Пузу, бандитов, натянувших на головы женские чулки, да кого угодно, хоть алкашей, а калитку открыла — своим ключом! — Анечка Кошкина. Маленькая, рыжая, в цветастой нарядной кофте. Как‑то очень по–женски она поправила короткую юбку и коснулась рукой волос.

— Не люблю я этого… — шепнул Шурик. — Такой нож невозможно не пустить в дело…

С сеновала они отчетливо увидели то, чего никак не мог видеть все еще дремавший Иван Лигуша: решительным движением человека, принявшего важное решение, Анечка Кошкина извлекла из целлофанового пакета и сунула под нижнюю ступеньку крыльца нож.

Узкий.

Самого ужасного вида.

Брось на такой нож женский волос, он развалится на две части, не приостановив движения. Не какой‑то там подарочный хрустальный рог, а настоящее холодное оружие!

При всем при этом Анечка не выглядела вертлявой, как шестикрылый воробей. Выглядела она скорее как леди Макбет. Когда‑то Шурик видел такую пьесу. Его тогда поразило то, как профессионально отнеслась к своему предназначению небезызвестная леди Макбет. Похоже, Анечка Кошкина твердо решила переплюнуть ее в решимости. С печалью и нежностью глядя на спящего Ивана Лигушу, Анечка осторожно присела на ту ступеньку, под которую сунула нож. Что‑то ее томило. Яркие губы кривились. Она то и дело водила рукой по красивому колену, едва прикрытому юбкой.

Лигуша очнулся.

— А–а-а… Ты…

Он как бы констатировал факт.

Похоже, у них у каждого был какой‑то свой набор фактов, и факты эти они трактовали и комментировали, опять же, каждый по–своему.

— Сашку–парагвайца ругаешь, — с горечью прокомментировала Анечка. — Сашка за своим едет.

— Ага, — чванливо прокомментировал Лигуша. — Кокосы, бананы, сладкие тростники. Все свое. Этого дурака тонтон–макуты съедят.

— Где ты набрался таких слов? — ужаснулась Анечка. — Сашка — дурак, все знают, только ведь дуракам везет. У него наследство по закону. — Похоже, после автобусной беседы с Шуриком она на многое изменила взгляд. — Парагвай — тоже страна, правда?

— Пусть когти монтерские с собой возьмет.

— Зачем?

— А куда ему без когтей? — чванливо просипел Лигуша. — Пальмы высокие. Как доберется до кокосов?

Губы Анечки дрогнули.

— Ты — скот, — сказала она. Похоже, лимит добрых отношений у Анечки и Лигуши давно был выбран. — Ты в картофельной ботве умрешь, не в пальмах. Сбежать решил, меня бросить? В тебя уже стреляют, скот? Я ради тебя отгул взяла. Хотела в деревню съездить, потом раздумала. Ты же, дурак, без меня вконец рехнешься.

Роальд и Шурик переглянулись.

Сбежать? Лигуша хотел сбежать? Что за планы?

— Ты — скот. — Голос Анечки дрогнул. — Мне твердил, дескать, все верну. Я на тебя только трачусь. Такой рог подарочный! А ты врешь! Только я тебя, Иван, вычислила. Нет скота хуже.

Лигуша самодовольно хмыкнул.

— Семь лет! — горько выдохнула Анечка. — Вчерашнего разговора не помнишь, а про годы вдруг начал говорить.

Семь лет! Почему‑то эта цифра пугала Анечку. “Семь лет!” — несколько раз повторила она с отчаянием.

— Всего‑то семь лет, — презрительно просипел Лигуша.

— Я что, кривая? — спросила Анечка. — Или глаз у меня косит? Я что, безграмотная и зубы не чищу? Кто привечал тебя? Кто хранил? Кто в ночь за тобою шел?

— …кто рогом хрустальным в ночи размахивал? — сипло хмыкнул Лигуша. — Всего‑то семь лет! Другие побольше ждали.

Анечка оцепенела. Ее кулачки сжались:

— В тюрьму упеку!

Лигуша самодовольно промолчал.

— Косте Соловью кто угрожал? Папку у этого Врача кто украл? Драки в кафе кто все время устраивал? Ты не семь, ты все десять отсидишь!

Они заговорили враз, перебивая друг друга.

Лигуша сипел, Анечка то повышала, то понижала голос.

“Не десять лет, ты пожизненное получишь!” — Анечка не жалела сроков для Лигуши, а бывший бульдозерист чванливо тянул: “Это за рог‑то? Это за хрустальный‑то, подарочный‑то?” — Анечка с ненавистью подтверждала: “За рог, за рог! За хрустальный!” — И вдруг выговорила с ужасом и ненавистью: “Семь лет! Зачем тебе старуха? Ты врешь!”

Шурик ничего не понимал.

При этом он чувствовал (не без ревности) — у Роальда такой проблемы нет.

Как всегда, Роальд знал больше, чем кто‑либо другой. Не зря ведь прикатил в Т. Дело не в гонораре. Не поехал бы Роальд в Т. ради гонорара и не прихватил бы табельное оружие.

Странный на крыльце шел разговор.

Кажется, Лигуша куда‑то собирался, и, кажется, надолго.

Все время возникала эта цифра — семь лет. Анечка считала — срок, Лигуша возражал — время. Но Анечку все равно не устраивали никакие формулировки. Семь лет казались ей чем‑то чрезмерным. И в самом деле… Через семь лет моложе и привлекательнее она не станет… Шурик с раздражением осознал, что ни Лигуша, ни Анечка ни разу не упомянули ни одного конкретного географического пункта. А где можно проваландаться в нашей стране семь лет? Парагвай, упомянутый в разговоре, несомненно, являлся единственной страной, куда Лигуша не собирался. Нисколько не пугала бывшего бульдозериста и Анечкина угроза запереть его на все десять лет. “А здесь не тюрьма? — сипел Лигуша. — Подумаешь, семь лет! Другие подольше ждали!” Квакая с придыханием, как‑то смеясь неприятно, он заколыхался, как настоящий человек–гора, подвергшийся внезапному землетрясению. Голый рыхлый живот затрясся, как бурдюк, каждый вечер наливаемый плохим пивом.

Вскочив, взбешенная Анечка коротким движением приткнула к голому животу Лигуши свой ужасный нож.

— Она убьет его! — шепнул Шурик.

— Заткнись! — Роальд даже не обернулся. — Возьми его на прицел.

— Лигушу?

Роальд не ответил.

Шурик сжал пистолет.

Он видел каждое движение Лигуши. Он видел: сейчас Лигуша дернется, и Анечка вонзит нож в его рыхлый потный живот. Никогда Шурик не чувствовал себя так погано. Когда пьяные тинейджеры загнали его в тупик между машинами и стеной универмага, он и мысли не допускал, что не отобьется. Он думал, как бы не искалечить придурков. И когда Соловей душил, катал его в картофельной ботве, он, в общем, был уверен — ничего не случится, выручат. Но целиться в полуголого бульдозериста, к животу которого и так приставлен нож…

Он перевел прицел на тонкую напрягшуюся руку Анечки и понял: в нее выстрелить он не сможет.

— Лигушу на прицеле держи! — злобно прошипел Роальд.

Шурик ничего не понимал. Добивать бывшего бульдозериста, когда его пырнут ножом? Он засопел, удобнее утверждая руку с пистолетом на балке. Лерка была права. Мерзкая работенка. Хуже, чем на помойке. Сеновал душил Шурика. Прокаленная солнцем крыша дышала испепеляющим жаром. Держа Лигушу на прицеле, Шурик увидел, как по его голому рыхлому животу скользнула темная струйка крови. Все‑таки накололся, скот.

Увидев кровь, Анечка охнула и выронила нож.

Обессиленно опустившись на ступеньку, она заплакала.

— Семь лет… — шептала она… — Ты не вернешься… Зачем тебе старуха?..

Лигуша воровато оглянулся на калитку.

Воробьи снова галдели в ветках на той стороне березы, что нависала над улицей, но улица была пуста. Узкая, как туннель, сжатая стволами мощных берез, улица томительно ожидала грозовых взрывов, ливня, сбивающего листву. В пустом и печальном небе, изнутри налитом мрачной фиолетовой чернью, не было ни птицы, ни самолета. Никто не услышал бы Анечку, вздумай она кричать.

— Барон! Барон!

Странно пригнувшись, коснувшись рукой ступеньки, неожиданно легко для такого большого тела, огромный рыхлый Лигуша подхватил оброненный Анечкой нож. Он пришелся бывшему бульдозеристу по руке, он удобно лег в его ладонь. Лег как влитой. Ослепленный блеснувшей молнией, Шурик все же увидел: узкое страшное лезвие без замаха пошло на Анечку. Роальд медлил, наверное, его тоже ослепило, а лезвие ножа необратимо шло на Анечку. Было видно, что уклониться она не успеет. И Шурик выстрелил.

Глава VII. БАНЬКА ПО–ЧЕРНОМУ

16 июля 1993 года

— Берешь частника? До Города? — хмуро удивился Шурик.

— Каждый платит за себя.

— С нами еще кто‑то?

— Врач.

Шурик и Роальд стояли под поблескивающей под солнцем витриной магазина “Русская рыба”. За темным бронированным стеклом медлительно дрейфовали смутные тени, в вихре серебристых пузырьков колебались водоросли. Изумленно приоткрыв рот, всматривался в таинственный подводный мир тощий таджик в пестром халате. Может, тот самый, которого выдернули позавчера из заброшенного шурфа. Может, это он, ломая в себе мусульманина, сердобольно обвязал веревкой Барона. Вот теперь наконец увидит: есть, есть в Сибири такая русская рыба!

— Ишь, петрушит что‑то максимка! — одобрительно кивнул владелец “девятки”, согласившийся доставить Роальда до Города. Плечистый, уверенный, наевший крепкий загривок, все присматривался к хмурому Шурику, пытался понять, что за пассажиры ему достались.

— Слышали, с Иваном Лигушой что приключилось? — спросил он. — В собственных штанах сгорел, один пепел остался, да и тот ветром развеяло.

— Да ну? — без особого интереса отозвался Роальд.

— На всех углах говорят! — Водила даже перекрестился. Здоровенный, уверенный в себе, любовно протирал ветошью фары. — Говорят, Лигушу милиция обложила, как преступника. Он вроде сбежать куда‑то хотел. Может, в Парагвай…

Водила вдруг возмутился:

— Чего мешать человеку? Собрался бежать, пусть бежит. Для чего завоевывали свободу? Я, например, так считаю: все бездельники и лентяи пусть бегут, куда хотят. Зачем они нам? — Он поднял брови для убедительности. — А то каждому помоги, каждому пособи. Вот народ и разучился работать.

— Заткнись, — попросил Шурик.

Духота, таджик, тоска, русская рыба. Когда последний раз было так жарко? Кажется, в семьдесят третьем. По какой‑то прихотливой ассоциации он вспомнил Анечку. Семь лет! Правильно Анечка возмущалась. За семь лет человеческий организм полностью меняет все клетки. Ну, кроме той, в которой сидит. Через семь лет все мы совсем другие.

Почему мне так дерьмово?

А потому, сказал себе Шурик, что я стрелял в человека.

Не важно, что обе пули вошли в ступеньки крыльца, а Лигушу, похоже, сожгло молнией. Или еще чем‑то. Не важно, что Лигуша, по утверждению Лени Врача, как бы и не человек вовсе. Все равно Шурик держал его на прицеле и спускал курок.

Шурика передернуло.

…В свете сухих молний, вспомнил он, фиолетовых, вдруг раскаляющихся добела, лопающихся, как светошумовые гранаты, на ступеньках крыльца перед потрясенной, в отчаянии закусившей кулачки Анечкой валялись широченные тренировочные штаны Лигуши. “Ушел… — непонимающе бормотала Анечка. — Семь лет… Дура! Дура! Дура!”

Даже Роальд обалдел.

Он ждал чего‑то такого необычного, все равно обалдел: “Даже в морг нечего тащить. Один пепел остался”.

Отобрав у Роальда и Шурика подробную объяснительную, начальник местного УВД посоветовал незамедлительно уехать. Гроза грозой, но как это от человека осталась всего лишь горстка пепла? Он, начальник УВД, никакой такой хреновины не потерпит. Имелись в виду туманные рассуждения Лени Врача о природе самовозгорания. И свидетельницу Кошкину он, начальник УВД, официально предупреждает: никакой трепотни! Об исчезновении Лигуши болтать не надо. Незачем смущать людей. Исчез Лигуша, бывает. Он и раньше исчезал. То уедет в Город, то память его подведет. Мало ли, что штаны… Вернется…

Начальник УВД энергично не желал понять ни Врача, ни Роальда. Не вижу, какое тут затевать дело? Привиделся вам Лигуша. Всем троим. Пьет сейчас, наверное, в Городе. Подождем недельку–другую. Начальник УВД понимающе ухмыльнулся. Ни в какую такую хреновину он не верит. Этот придурочный Лигуша сам явится. Только через семь лет? Ну, так это еще лучше. Он всех тут заколебал. То в морг, то под “КамАЗ”, то под рог хрустальный подарочный…

Но больше всего Шурика бесила та мысль, что Лигуша как‑никак предугадал свою судьбу, а он, Шурик, ничего не смог этому противопоставить.

“Пятнадцатого меня убьют…”

Вот и убили.

Шурик был полон сомнений.

Ведь дважды стрелял… И Роальд выстрелил… Почему же не пуля, а молния?.. И вообще, молния ли?.. И зачем бывший бульдозерист схватился за нож?.. Может, специально?.. Проще простого спровоцировать стрельбу, замахнувшись ножом на женщину…

Но зачем, зачем? Где тело Лигуши?

Шурик угрюмо рассматривал стеклянную витрину.

Серый пепел, одежда… Не сброшенная, а как бы опавшая одежда… Что‑то в этом было, но ни к чему не вело. Сгорел Лигуша, внутри своей одежды сгорел. Стоял на крыльце, нож в руке, бил без замаха. И вдруг… Как тут не понять начальника УВД…

— Сарча крона буга навихроль! — Припоздавший Врач торжествующе рухнул на заднее сиденье рядом с Шуриком. Черная длинная сигарета в толстых губах активно дымила.

— Ты осторожней, — обернулся к Врачу водила. Он смотрел на Врача с испугом и с интересом. — Или пепельницей пользуйся, или стекло опусти. Это же не сортир — пепел на пол трясти.

Беляматокий.

Дурацкое слово.

Не должно существовать таких слов.

Кривое какое‑то, скользкое. В высшей степени странное слово. Ни одна буква не повторяется. Слыхал его Шурик где‑то.

Беляматокий.

Как тосклива бывает местность!

“Девятка” проскочила неширокий, забитый высохшим тальником овраг, дрогнул под колесами балочный мост, несомненно, державший на себе еще пролетку какого‑нибудь сибирского Чичикова, уныло потянулись бревенчатые, почерневшие от времени срубы, снова тальник, снова поля, устланные валами скошенной травы, крошечные рощицы, засохшие кочки…

Вдруг Шурик вспомнил.

Дурацкое слово, произнесенное Врачом, кривое, не лезущее ни в какие ворота, он видел в газете “Шанс”. Ну да, он еще удивился, ни одна буква не повторяется! Никак не мог сосредоточиться сейчас, раздражал тугой, розовый, аккуратно подбритый затылок водилы. Извозом, наверное, занимается без лицензии.

— Что это такое — беляматокий? — спросил Шурик. — Что за гадость?

Врач хохотнул:

— Хде‑то холод заговора, хде‑то вяжут простыни, дырку ды–рят потолочно, хоре, хоре старому!

Водила скосил белесые глаза на Роальда:

— Чего это он?

— Смотри на дорогу.

Водила согласно кивнул. Он никак не мог взять в толк, что за пассажиров везет.

— Видишь рощицу? — снова покосился на Роальда, в котором сразу признал начальника.

— Ну?

— Это Марьина роща. — Водила, как бы делясь сокровенным, задумчиво поводил бровями: — Была такая дура. И туда, и сюда лезла.

Он хмыкнул:

— Повесили дуру.

— Ты это к чему? — грубо спросил Роальд.

— Да так… Вспомнилось… — сплюнув, пробормотал водила, окончательно разочаровавшись в пассажирах. Впрочем, глянув в зеркало заднего вида, приободрился: — Вот скаженные. За восемьдесят идут. Пропустим?

— Пылью задавят.

— А мы приотстанем, — хозяйски пробормотал водила. — Не станем мы из‑за дураков машину бить. Вон их как мотает, резина небось лысая.

И повернул голову к Роальду:

— Сигналят.

— Ну?

— Чего ну? — удивился водила. — Наверное, бензину хотят. Тормознем?

— Перебьются.

— Да брось ты! — Водила повеселел. — Человек человеку друг, товарищ и даже брат! Канистрочка запасная у меня всегда есть. Не люди мы, что ли?

Свернув на обочину, он лихо тормознул, радуясь нечаянной удаче, а еще тому, что пассажиры, кого бы они из себя ни строили, все равно зависят от него, от водилы. Все в мире зависит от нас, от людей уверенных, сказал он себе. Вот захочу, вообще не поеду в Город!

Налетела пыль, все скрыла.

Потом пыль снесло и Шурик увидел на дороге побитый зеленый “жигуль”, из которого, как из потрепанной, раскрывшейся сразу на обе стороны раковины, выкатились крепкие мордастые мужики.

Всего трое.

В одинаковых недорогих плащах, добротных, но не броских. Видно, что одевались в одном магазине. Как китайцы, подумал Шурик. Плащи в такую жару перебор, конечно, но почему‑то были они в плащах.

— Ну? Чего? — весело спросил водила, опуская стекло.

— Домкрат есть? — спросил один из мужиков, низко пригибаясь и заглядывая в салон.

— А что?

— Да ничего. — Мужик удовлетворенно ухмыльнулся. — Просто спрашиваю.

Костя–Пуза! — изумленно узнал Шурик. Духота еще сильнее навалилась. На глаза стекал липкий пот. Рядом, в сыром кювете, задыхаясь, клохтала жаба. А Соловей, Костя–Пуза, убедившись в безопасности, довольно повторил:

— Просто спрашиваю.

Что‑то в его тоне водиле не понравилось.

— Некогда мне, — отрезал он. — Спешу. Видишь, у меня пассажиры.

— Хорошее дело… — Костя–Пуза отступил на шаг от машины и заученно сунул руку в карман плаща: — Вылазь, козел. Распаковывайся.

— Эта… Эта зачем?.. — растерялся водила, в замешательстве оглядываясь на Шурика и Врача.

Роальд сразу отвернулся. Так, чтобы Соловей не смог его разглядеть.

— Видишь, какая у нас резина? — спросил Костя–Пуза. Двое его крепких приятелей встали так, чтобы одновременно видеть и Шурика, и Врача, и Роальда. — Вылазь, козел. Чего непонятного?

— А резина?.. Где резина?.. — Водила никак не мог врубиться в ситуацию. — Сами не умеете, что ли? — От неприятных предчувствий тугая шея водилы густо побагровела.

— Так вот же… — Костя–Пуза лениво попинал колесо “девятки”. Лучше бы он по сердцу водилы попинал, тот бы побледнел меньше. — Вылазь, вынимай домкрат. Свою резину ставь нам. А нашу — себе. Чего непонятного?

До водителя наконец дошло. Он беспомощно оглянулся на Шурика, с надеждой покосился на Роальда.

— Да брось ты, — ухмыльнулся Костя–Пуза. — Нашел защитничков.

Глаза у Кости–Пузы оказались большие, чуть навыкате, жадные по цвету, зубы сильно выдавались вперед, но странным образом Соловья это не портило. В наглой ухмылке угадывалось даже нечто привлекательное.

— Сомлели твои дружки.

— Дружки… — смиряясь с судьбой, бросил водила.

Так же презрительно Соловей глянул на дернувшегося было Роальда.

Встав на обочине, Соловей расставил ноги и слегка развел полы плаща. Так же встали вокруг машины, повторив жест Соловья, его мордастые молчаливые приятели. У каждого за поясом по пистолету. Два “вальтер–компакта” (девятый калибр, одиннадцать зарядов, не обязательно газовых), а у самого Кости–Пузы — “Лайн”. Опасная игрушка: сжатый газ и стальные шары.

— Сидеть! — негромко приказал Костя–Пуза.

— А ты, — ткнул он в водилу смуглым пальцем, на котором отчетливо виднелась порохового цвета буква У, — вылезай. Не дразни меня, козел. Меняй резину.

Водила побледнел.

А багровая шея, только что лоснившаяся, как у Барона, порозовела.

— Ну, мужики… — загнусил он плачуще. — Я всю жизнь копил на колеса… У меня и запаски нет…

— Я же сказал, возьмешь нашу.

— На такой лысой резине я и до Города не доеду.

— А тебе в Город не надо. — Костя–Пуза нехорошо ухмыльнулся. — Мы отъедем, тогда обуешься. И поедешь домой, нечего тебе делать в Городе. — Время от времени, морща лоб, он вскидывал взгляд на закаменевшего Роальда. Но обращался к водиле: — Бери домкрат. Веселее держись. Поедет кто мимо, с места не срывайся, слез не лей. Бодрячком смотри, зубы показывай, а если дамы там, сделай дамам ручкой. Вот, мол, какой я — владелец личного автомобиля! Ремонтируюсь.

И быстро спросил:

— Может, просто машину у тебя забрать?

— Ты чё! — испугался водила. — Я мигом! Я не задержу. У меня резина шипованная.

— Ну давай.

Водитель безнадежно побрел к багажнику.

На своих пассажиров он больше не смотрел. Козлы! Хотя понимал, на кой хрен им лезть на пистолеты из‑за частной резины?

Все равно обидно.

Козлы! Подработал! Сгонял в Город!

А Шурик лихорадочно прикидывал: узнает их Соловей?

Решил: меня может не узнать. Мы с ним катались по огороду уже в сумерках. А вот Роальда… Узнает… Ледяной холодок пробежал по спине Шурика. Будто в перевернутый бинокль видел скорчившегося над домкратом водилу, свет солнечный, Костю–Пузу, то и дело вскидывающего глаза.

— Шевелись!

Костя–Пуза начинал злиться.

Его раздражал тугой затылок водилы, то густо багровеющий, то впадающий в смертельную бледность. Его раздражало молчание Шурика и Роальда. И, будто почувствовав это, Леня Врач, до того пребывавший в некоем философическом потрясении, будто проснулся.

— Папася, мамася… — изумленно заголосил он, придыхая, даже проглатывая отдельные слоги. — Будютька, мамуля, авай‑ка, кукуйка… Какой прелестный сахранец! И чудо, и мосторг!

Костя–Пуза неприятно удивился:

— Ну, завел шарманку. Я тебя знаю. Ты Врач, но вроде как сумасшедший.

— А кто нынче не сумасшедший?

— Я, — ухмыльнулся Соловей.

— А папку у меня спер! — бесстрашно ткнул пальцем Врач. — Из дюрки лезут слова мои, потные, как мотоциклет… Там авиаторы, взнуздав бензиновых козлов, хохощут сверлами, по громоходам скачут… Зачем спер папку?

— Какую папку? — нехорошо нахмурился Костя–Пуза. — Мне заявления в ней хранить?

— Не брал? — искренне удивился Врач, с наслаждением закуривая длинную черную сигарету. — Дер гибен клопе! Пюс капердуфен! Тогда, наверное, Лигуша спер. Ну ты смотри, как все врут!

— Ты меня знаешь?

Врач быстро кивнул:

— Вот крепкий шишидрон, не агарышка с луком… Знаю. Видел в кафе. Ты Кошкину в кафе приводил. — Врач хохотнул и это, кажется, понравилось Косте–Пузе:

— Нехорошо знать так много.

И кивнул в сторону Шурика и Роальда:

— Приятели? Чем занимаются?

Врач подловато ухмыльнулся:

— Попутчики–горюны. Воруют чего‑нибудь.

— С тебя‑то сколько содрал водила?

— А рококовыйрококуй… Размашистоеразменю, наш мещерявый мешуй…

Как‑то особенно мерзко подмигнув, Врач лихо назвал сумму, откровенно завышенную. Водила, все слышавший, не оборачиваясь, растерянно выругался, а Костя–Пуза презрительно покачал головой:

— Кому верить? Говорил, всю жизнь копил на резину.

И оценивающе оглядел Врача:

— Ты вот что… Пока тут чинимся, вроде как бугром будешь.

— Чё делать, начальник?

— Ну как чё? — Время от времени Соловей оглядывался на закаменевшего Роальда, что‑то его влекло к Роальду. — Деньжат каких собери, сам добавь для ровного счета. Мы из‑за вашей резины, смотри, сколько времени потеряли. И водилу не забудь. Ишь, какой наел загривок.

— Не забуду, — хохотнул Врач. И крикнул: — Скоро там?

— Делаю же! — со страхом обернулся водила.

Костя–Пуза медленно обошел “девятку”. Навалившись животом на капот, уставился на Роальда сквозь лобовое стекло. “Где‑то видел тебя, серый… — бормотал он как бы про себя. — Твой фас мне знакомый… Вот знакомый, и все… Где‑то пересекались…”

Узнает, похолодел Шурик.

Сейчас Роальд не выдержит и ответит, и Соловей сразу его узнает.

Лицо у Роальда стандартное, мало запоминающееся, зато голос характерный, отрывистый.

К счастью, Роальд не дрогнул ни одним мускулом, просто пожал плечами. Дескать, может, и пересекались. Усталость чувствовалась в этом жесте, и впервые за все время работы в бюро Шурик пожалел, что при нем нет оружия. Пистолеты Роальд упаковал в сумку. А сумка под ногами. А к ней нагнись… Мордастые молчальники, как волки, вцепились взглядами. Хорошенькая история, если Костя–Пуза и его кореша захватят оружие и удостоверения частных детективов. Конец конторе.

По спине Шурика стекал мерзкий пот.

Давным–давно в какой‑то книжке он вычитал забавную схему мироздания. Вся Вселенная, говорилось в той книжке, это нечто вроде тесной закопченной баньки по–черному. В ней всегда мрак, запах сажи, угар, в ней сухая плесень. Вот и вся вечность, чего искать? Мрак, сырость, пауки копошатся.

Шурик напрягся.

Щека Роальда дернулась.

Вроде как нервный тик, но Шурик понял правильно. Они эту систему разработали еще год назад. Коля Ежов (тот, что не Абакумов) посмеивался над ними, но Роальд был убежден — в работе ничего лишнего не бывает. Шурик поежился и у него тоже дернулась щека. Это означало: поддержу. Это означало: в любом случае.

Правая рука Шурика лежала на колене.

Оттопырив палец, он слегка отжал замок дверцы. Толкни ее, вывалишься на дорогу. В пыль и под стволы, сказал он себе.

— Интересные у тебя кореша, — нехорошо ухмыльнулся Костя–Пуза, опять поворачиваясь к Врачу, суетливо докуривающему сигарету. — Ну, совсем как хорьки. Даже не хрюкнут.

— Сейчас захрюкают, — деловито пообещал Врач, выбрасывая окурок. — Сейчас карманы начну трясти, захрюкают.

— Жадные? — удивился Костя–Пуза, подозрительно вглядываясь в каменное лицо Роальда.

— А то!

Врач подловато потер руки.

Все у него пока получалось. Он торжествовал.

Он смотрел на водилу победителем. Тощий и длинный, он ни у Соловья, ни у его корешей не вызывал никаких подозрений.

— А ну! — заорал Врач. — За проезд рассчитываться!

— Ты не ори, — вдруг передумал Соловей. — Мы сами соберем за проезд. Ты водилу поторопи.

— Да завсегда!

Врач выкрикнул это так бодро и весело, что Костя–Пуза одобрительно хмыкнул:

— Звать‑то тебя как?

Дверцу, Врачом не захлопнутую плотно, Костя–Пуза просто не увидел.

— Говнида! — весело выпалил Врач.

— Чего? — изумился Костя–Пуза. — Как ты сказал?

— А так и сказал — Говнида!

— А баба тебя как зовет?

— А так и звала, пока терпела.

— Ну ты даешь! — Костя–Пуза восхищенно покрутил головой. Врач его купил. — Ты точно чокнутый!

И крикнул:

— Митяй! Собери с говнид деньги.

Один из напарников, молчаливый, коренастый, правда, как бы чуть скособоченный, все время плечо выпячивал, неторопливо, с несколько показным равнодушием шагнул к машине. Выбрал он Шурика:

— А ну, опусти стекло.

Шурик опустил. Ручку он крутил левой, всем телом повернувшись к дверце, а пальцы правой лежали на слегка отжатом замке.

— Собери деньги и подай. Одной рукой подай, сволоченок.

Солнце.

Пыль. Духота.

Жаба сипло курлычет.

На реке, наверное, хорошо. А на дороге вся радость — ни машины, ни конной повозки. Далеко отъехали. Не видать над Т. даже дымков. Надо было учиться дураку, подумал Шурик. Окончил бы техникум, водил тяжелые поезда, Лерка жила при мне бы. Он увидел, как дернулась щека у Роальда, и напрягся.

Душно.

Страшно душно.

Как может Врач болтать беспрерывно?

Спокойно, сказал себе Шурик, левой рукой медленно протягивая собранные деньги настороженному мордастому Митяю. Хреновиной все это закончится. Заберут наши купюры и уедут. Что там Роальд говорил? Простить всех? Это значит, мордастого Митяя простить и Соловья Костю–Пузу? И всех их вонючих приятелей? А они всадят пулю в меня и пристрелят Роальда…

— Ты мент! — радостно завопил Костя–Пуза. Он наконец узнал Роальда. — Ты же мент! Я обещал поиметь тебя.

Митяй в это время брал купюры.

Со всей силой, какую можно вложить в удар, Шурик двинул тяжелой дверцей по нагло выставленному колену Митяя. Он не потерял ни секунды, вываливаясь из машины и снося Митяя в густую дорожную пыль. Всей пятерней он сразу въехал в равнодушные, успевшие лишь расшириться от боли глаза Митяя. Роальд успеет! Роальд должен успеть! Роальд опять сделает Костю–Пузу! Черная ярость, которой Шурик всегда боялся, застлала пеленой мир. Сплошные негативы — рож, лиц, машин, неба. Почему, черт побери, Вселенная обязательно должна походить на баньку по–черному? Почему вместо звезд должны поблескивать в небе паучьи глаза? Почему сажа, плесень, запах дров отсыревших?

Заламывая руки всхрапывающему от отчаяния Митяю, Шурик отчетливо вспомнил сон, одно время беспощадно мучивший его. Он просыпался в крике, в поту, Лерка сжимала ему виски, заглядывала в глаза. А он хрипел и отбивался: пусти! “Да проснись, проснись, Шурик. Что с тобой?” — кричала Лерка. А он хрипел и отбивался: пусти!

Ему снилось, что он ослеп.

Это было страшно. Он совсем ничего не видел, только шарил перед собой руками, нащупывая одеяло, сбивая простыни. Он ничего, совсем ничего не видел. Мир красок, теней и отсветов, мир, радующий глаза, исчез. Только тьма, могильная, без просвета. Где‑то в подсознании билась, томила, рвалась сквозь тьму трезвая мысль: да нет, сон это, надо проснуться, проснись, все как рукой снимет! — и все равно ужас разрывал сердце. Шурик в отчаянии выдирался из страшного сна. И видел наконец подоконник, ярко освещенный солнцем, а на нем незнакомого ласкового кота. В приступе кипящей, почти животной радости Шурик вопил: “Я ослеп?” И кот, зевнув, ласково подтверждал: “Полностью”. Потому Шурик и орал во сне, пробиваясь сквозь стеклянные, темные, многомерные слои, хрипя, рвался из сильных рук Лерки, обнимающей его, и вопил в смертном ужасе: “Ослеп!” А Лерка прижимала его к себе и тоже орала: “Это потому, что ты работаешь на помойке!”

Но кто создал эту помойку?

Шурик молча бил ногой поваленного в пыль Митяя, а Леня Врач, танцуя, как лебедь, торжествующе вопил:

— Набеги на него! Они тоже хотели многого!

— Прекратить! — грубо приказал Роальд, защелкивая наручники на запястьях ошеломленного Кости–Пузы. — Вот как не вовремя ты меня узнал, придурок!

И повернулся к застывшему в испуге водиле:

— Грузи домкрат. Едем.

— Куда?

— В Город, конечно.

— А эти? — Глаза водилы жадно сверкнули. — А их машина?

— Для верности садись за руль, — ухмыльнулся Роальд. — Для компании бери Митяя и его напарника. Я их наручниками пристегну к заднему сиденью.

— Не отстегнутся?

— Нет.

— А вы?

— А мы на твоей машине.

— Почему вы на моей?

— Чтобы ты не баловался.

— Да я…

— Хватит! — прикрикнул Роальд. — Держись за нами. Не отставай, не обгоняй, никуда не сворачивай. Даже если ГАИ привяжется, следуй за нами.

— А права отберут?

— Штраф заплатишь.

— Да ладно… — Губы водилы дрогнули.

Он молча смотрел, как Роальд приковывает к сиденью толстомордого Митяя и его напарника.

— Они до меня не дотянутся?

— Зубами разве что, — хмыкнул Роальд.

— Я так не хочу.

В облаке пыли вдруг подлетел к машинам красный “москвич”. Крепкий парень в сиреневой футболке, в такой же косынке, обручем охватившей длинные волосы, увидев, как Шурик пинком загоняет Соловья в машину, заносчиво спросил:

— Кому помочь, мужики?

Костя–Пуза обернулся было с надеждой, но Шурик показал парню удостоверение.

— Понял, — скороговоркой выпалил парень в футболке и, ничем больше не интересуясь, дал газ.

Беляматокий.

В машине пахло страхом и потом. На поворотах Костю–Пузу бросало на Врача, Врач весело отпихивался:

— Любохари, любуйцы, бросьте декабрюнить… Костя–Пуза молчал, злобно щерился.

— Тройные премиальные, — коротко бросил Шурику через плечо Роальд.

— Почему тройные?

— Костя–Пуза — раз. Раскрытая кража в “Тринити” — два. Наконец, Лигуша.

— Да где тот Лигуша? — протянул Шурик.

— Не важно.

Похоже, Роальд чего‑то не договаривал.

— Слышь, придурок, — толкнулся к Врачу Костя–Пуза, руки у него были связаны. — Возьми в кармане платок. Пот глаза заливает.

— Айс вайе пюс капердуфен! — весело удивился Врач. Он не собирался помогать Соловью. — С Анечкой Кошкиной как познакомился? В библиотеке?

— Да не ходок я туда! — ощерился Соловей. — По телефону.

— Так я и думал. К Лигуше подбирался?

Теперь уже Роальд (он вел машину) быстро спросил:

— Что искал?

— А то не знаешь?

— Шкатулку?

— Ее.

— Зачем в Лигушу стрелял?

— Надоело.

— Зубайте все, без передышки! — еще веселее удивился Врач. — А все думают, из‑за ревности.

Костя–Пуза обиженно засопел.

— Видел шкатулку?

— Анька видела.

— Золотая?

— Анька? — не понял Соловей.

— Шкатулка, придурок. Менталитет у тебя, топором махаться. Шкатулка, спрашиваю, золотая?

— Да ну.

— Чего ж ты за ней гонялся?

— За Анькой, что ли?

— За шкатулкой, козел.

— Ну как, — нагло ухмыльнулся Костя–Пуза, отряхиваясь, как собака. — Что‑то лежит в той шкатулке, тяжелая.

— Где шкатулка? — не оборачиваясь спросил Роальд.

— Ты мент. Ты ищи.

— Не скажешь?

Костя–Пуза насторожился:

— Ну а если скажу, что мне светит?

— Роальд, — весело спросил Врач. — Что ему светит?

— Минимум десять лет, — не оборачиваясь, бросил Роальд.

— Мент! — злобно прошипел Костя–Пуза, дергаясь, и Шурик локтем ударил его в живот.

А Врач весело попросил:

— Роальд, тормозни!

— Зачем? — поглядывая в зеркало заднего вида, спросил Роальд.

— Видишь канаву? В таких канавах тьма пиявок. Я Пузе полные штаны набью. У него кровь прилила к голове.

Костя–Пуза мрачно сопел.

— Не человек он, — вдруг странным голосом сказал он. — Я зря с ним связался. Анька предостерегала.

— Ты о Лигуше? — спросил Роальд.

— Ну да. Был я в его домике. Ночью. — Костю–Пузу передернуло. — Он на ночную рыбалку уехал, я решил — наведаюсь. У людей как у людей, а у Лигуши кухня вся в рыбьей чешуе, а в комнате осиные гнезда, паутину шевелит воздухом. Все гнилое, светится.

— Как ты, — буркнул Роальд.

— Мне что? — прошипел Костя–Пуза. — Отсижу, выйду честный. Еще тебя, мент, достану. Должок большой за тобой.

— Где шкатулка?

— Сам ищи! — огрызнулся Костя–Пуза. — А не найдешь, моя будет. — Его выпуклые глаза вдруг затуманились. — Лигуша сказал, что через семь лет увидимся. А он не врет. Так что не светит мне десятка!

— Да нет. Светит.

— Это почему? Его же убили. Говорят, молнией его убило.

— А его и раньше убивали.

Костя–Пуза задумался.

— Я у него был однажды. Еще до той ночи. Зашел как‑то, говорю: ножичек потерял. Помоги, говорю, найти, прикипел душой к ножичку. А он на кухне ушицу хлебает, мутная, вроде баланды. Не ищи, говорит, тебе ножичек не поможет. Врут, что ли, насчет молнии? Вы что, пристукнули Лигушу?

Никто Соловью не ответил. Только Врач хохотнул:

— Крепкий шишидрон! Папася, мамася!

Иван!

16 сентября 1993 года

…На вид шкатулка действительно казалась медной. На темной, слегка помятой поверхности виднелось алое пятно. Палец так и тянулся к нему, но шкатулку Шурик держал двумя руками, такая она была тяжелая. Величиной с толстую книгу, а весом на пуд. Шурик выдохнул:

— Что в ней?

— Увидим, — грубо буркнул Роальд и накинул на шкатулку клетчатый носовой платок. — Идем вон туда. Там все скамьи свободны.

— Откроем?

— Подождем Врача.

— Дался тебе Врач! Больной ты, что ли? Он полчаса назад должен был появиться.

Роальд не ответил.

Оглядываясь, не стоит ли под аркой зала ожидания Леня Врач, борясь с острым желанием ускорить шаг, Шурик и Роальд деловито проследовали мимо коммерческих киосков. Незанятые торговцы, лениво жуя резинку, провожали их ленивыми взглядами. Сникерсы, бананы, кола… Банановая республика… Картошкой не торговать!

— Ну, где Врач? — оглядываясь, прошипел Шурик. — Он уже на полчаса опоздал.

— Просто так Врач не опоздает.

Шурик осторожно поставил шкатулку на неудобную эмпээсовскую скамью.

— Конверт! Ты в конверт загляни, Роальд. Ведь о конверте Врач ничего не говорил.

Под тяжелой шкатулкой, упрятанной в ячейку автоматической камеры хранения, они нашли обычный конверт без марки, слишком тощий, чтобы надеяться на вложенный в него гонорар, но все же.

— Подождем Врача.

— Дался он тебе!

— Если это то, за чем люди гоняются тысячи лет… — Роальд аккуратно кивнул в сторону шкатулки, — не стоит торопиться. Врач ясно сказал: к шкатулке без него не притрагиваться.

— Ты еще на Костю–Пузу сошлись!

Роальд не ответил.

— Роальд! Хотя бы конверт открой!

Роальд поколебался, но вскрыл конверт.

— Чек! — вырвалось у него. — На предъявителя.

— Сколько?

— Много, — изумленно протянул Роальд. — Ты смотри, как много! Откуда у Лигуши такие деньги? — Он показал Шурику оборотную сторону чека. Корявыми буквами на серой плотной бумаге было выведено: “Спасибо”.

— За что? — удивился Шурик.

— За уважение, — грубо ответил Роальд. — Ты же в него стрелял.

— Заткнись!

— Ладно, — сказал Роальд. — Премию я тебе увеличу.

— Роальд, — Шурик не спускал глаз со шкатулки, — почему ты мне не расскажешь? Кто он, этот Лигуша? Откуда он знал, что его убьют? И ведь не убил я его, он сам сгорел. Как может человек превратиться в горсточку пепла?

— Спроси Врача.

— Где он, черт побери?

— Наверное, занят.

— Открой шкатулку, Роальд. Там, может, бриллианты?

— Дождемся Врача, — непреклонно ответил Роальд.

Вздохнув, Шурик провел ладонью по шкатулке. От нее несло холодком. И это было приятное ощущение. В зале ожидания, как всегда, царила духота, а от шкатулки несло холодком. Не должна она была сохранять прохладу, но и в душном помещении оставалась прохладной.

— Роальд, ты правда думаешь, что Лигуша через семь лет вернется?

— Спроси Врача.

— Плевал я на твоего Врача! — пробормотал Шурик. — Если в шкатулке бриллиант, торжественно клянусь пропить свою долю задолго до двухтысячного года.

Он вспомнил вдруг: “Люди добрые! Тетке моей исполняется сорок лет…” Исполнилось уже, наверное. Надо бы позвонить. Если в шкатулке бриллиант, сегодня же позвоню. Плюнь, дескать, тетка, на зверства коммунального быта! Ликвидируем скоро зверства!

Палец Шурика машинально коснулся алого пятна, прошелся по нему, почувствовав какое‑то невидимое углубление, слегка нажал…

И что‑то изменилось вдруг.

Будто струна металлическая лопнула, звук долгий, чистый. А может, птица вскрикнула. Шурик изумленно увидел: шкатулка на глазах начала терять металлический блеск. Она как бы стекленела, становилась прозрачной, странно преломляя свет, отражая его какими‑то невидимыми внутренними гранями, наливалась сумеречной пустотой, нисколько, правда, при этом не теряя веса и нисколько не приоткрывая содержимого.

— Хватай ее! — яростно приказал Роальд.

Их руки столкнулись. Они попытались схватить исчезающую шкатулку, но ничего не получилось. Нельзя же схватить руками воздух. Они по инерции еще шарили руками по вытертой деревянной скамье, но никакой шкатулки перед ними не было.

— Будешь ждать теперь до двухтысячного года, — хмуро выругался Роальд. — Только не думаю, что Лигуша вернется именно к нам. Какой смысл иметь дело с придурками?

— А чек! — испуганно выдохнул Шурик.

Роальд схватился рукой за нагрудной карман:

— Чек на месте!

— Почему он написал “спасибо”? — ошеломленно спросил Шурик. — Что мы сделали такого, чтобы заслужить это спасибо? Сперва Лигушу отправили неизвестно куда, теперь шкатулку. Почему ты ничего не хочешь объяснить?

— Врач объяснит, — холодно сказал Роальд. — Вон он. Посмотрю, как вы будете объясняться.

— Ловко, а? — издали весело кричал Врач, огибая пустые скамьи. — Голова у тебя варит, Шурик. Беляматокий — это не просто так. Я и то не сразу допер. Слово, в котором не повторяется ни одна буква! Примитивный линейный шифр. Б — два, Е — шесть, Л — тринадцать, и так далее. Тут, главное, этого слова никто не знает. Звучит не вызывающе и бессмысленно, зато точно указывает местонахождение шкатулки. Я не ошибся, вскрыли ячейку? Эти вещи по самой сути своей просты, — по–детски радовался Врач. — Помните старый анекдот? Мужик на первомайской демонстрации выкрикивает: “Пять, четыре, три, два, один, ура! Пять, четыре, три, два, один, ура!” А ну, сказали люди в казенных плащах и в шляпах, вытаскивая мужика из дружных рядов, колись, вонючий антисоветчик, чего такое кричишь? Он и раскололся: “Пятилетку в четыре года на трех станках в две смены за одну зарплату!” — Врач воздел над собой длинные руки и торжествующе рявкнул: — Ура!

— Недавно в Египте откопали сфинкса, — хмуро сказал Роальд, — так у него на хвосте этот анекдот был выбит шумерскими письменами.

— Беляматокий! — торжествующе объявил Врач. — Где шкатулка?

— Ладно, не ори, — злясь на себя, сказал Шурик. — И так торговцы глядят на нас, как на врагов. Еще за рэкетиров примут. Сам ведь учил: прости всех. Вот и прости. Мы случайно… Кто мог знать? Я к ней почти и не прикасался. Так, только пальцем провел. ~ Шурик машинально, не веря себе, провел рукой по скамье. — Она здесь стояла. И вдруг исчезла. Откуда нам было знать?

Врач схватился за голову.

А Роальд выругался. Грубо, от всей души. Его даже грузчики держали за грубого.

Но это уже совсем другая история.

Новосибирск, 1994

АДСКОЕ ПЛАМЯ

КОММЕНТАРИЙ К НЕИЗДАННОЙ АНТОЛОГИИ

ПАМЯТИ В. БУГРОВА

ГИБЕЛЬ ШАХМАТ

А. Чаянов. Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей. М., 1921.

Вивиан Итин. Страна Гонгури. Повесть, Канск, 1922.

Ефим Зозуля. Граммофон веков. Рассказ, М., 1923.

Алексей Толстой. Аэлита. Роман, М. — Пг., 1923.

Яков Окунев. Грядущий мир. Роман, Пг., 1923.

Александр Грин. Блистающий мир. Роман, М., 1923.

Сергей Буданцев. Эскадрилья Всемирной Коммуны. Повесть, М., 1925.

Владимир Обручев. Земля Санникова. Роман, М., 1926.

Александр Абрамов. Гибель шахмат. Повесть, М., 1926.

Лев Гумилевский. Страна гипербореев. Рассказ, М. — Л., 1925.

Владимир Орловский (Грушвицкий). Бунт атомов. Роман, Л., 1928.

Владимир Эфф. По ту сторону. Роман, М., 1928.

Абрам Палей. Гольфштрем. Повесть, М., 1928.

Сергей Беляев. Радио–мозг. Роман, М. — Л., 1928.

Андрей Зарин. Приключение. Рассказ, Л., 1929.

Александр Беляев. Властелин мира. Роман, Л., 1929.

Бруно Ясенский. Я жгу Париж. Роман, М., 1929.

Наталья Бромлей. Потомок Гаргантюа. Повесть, М., 1930.

Михаил Булгаков. Собачье сердце. Повесть (любое издание).

Евгений Замятин. Мы. Роман (любое издание).

Андрей Платонов. Эфирный тракт. Повесть (любое издание).

Валерий Язвицкий. Аппарат Джона Инглиса. Рассказ, М., 1930.

Григорий Адамов. Тайна двух океанов. Роман, М. — Л., 1939.

Николай Шпанов. Первый удар. Повесть, М., 1939.

I

Это не все. Список можно продолжить.

Не думаю, что всем лучшим в себе я обязан книге.

Правда, всему худшему в себе я обязан тоже не ей. В конце концов пришел я с годами к выводу: в книжке, в самой дерьмовой, как бы она ни выглядела, какую бы чушь ни нес ее автор, почти всегда можно отыскать нечто самоценное, никак от воли автора не зависящее — игра случая, как говорят моряки, воля Бога. Скажем, читая романы В. Немцова, а мне в свое время пришлось их много читать (такова была структура текущего момента), невозможно было не задуматься над действиями любимых героев В. Немцова — молодых инженеров Багрецова и Бабкина: ну почему в самом деле, почему они столь ленивы и нелюбопытны? Не по причине же, вычисленной Александром Сергеевичем…

Не так уж много мне было лет, когда я листал тучные, как сказочная колхозная жизнь, романы В. Немцова, но в памяти осталось… Любая книжка… Самая дерьмовая… Воля Бога…

Впрочем, сегодня В. Немцова мудрено перечитать.

Не видно его книг, а когда‑то их было — монбланы. Наверное, они сохранились в библиотеках, но ведь не пойдешь туда ради Немцова, это все равно что пойти в библиотеку за “Секретными материалами”. А на развале — С. Кинг, Р. Муркок, Г. Гаррисон, Г. Борн и более поздние, еще более вдохновенные, деятели киберпанка. Обойди лотки, книг В. Немцова не видно, а вот в детстве моем они, эти мощные, весьма просторно изданные тома валялись на прилавке каждого КОГИЗа, заполняли витрины каждого газетного киоска, и цена их при этом оставалась вполне умеренной. Страниц семьсот–восемьсот шли рублей за двадцать. То есть примерно двадцать еще сталинских рублей и за “Счастливую звезду”, и за “Последний полустанок”, и за “Семь цветов радуги”, и за “Избранное”, и за “Научно–фантастические повести”.

Названия последних двух мне и сейчас по душе.

Без вычурности, без претензий, без бросающейся в глаза изощренности. Не так, как у этих там Герберта Уэллса, Станислава Лема или братьев Стругацких! Сами сравните. С одной стороны, скромное — “Избранное”, с другой — вычурное “Рассказы о пространстве и времени”. С одной стороны, негромкое и жизнеутверждающее — “Научно–фантастические повести”, с другой — “За миллиард лет до конца света”, а то еще лучше — “О том, как Трурль женотрон применил, желая королевича Пантарктика от томления любовного избавить, и как потом к детомету прибегнуть пришлось”.

Сразу видно, кто думает о читателе, а кому на читателя наплевать.

“В это лето ни один межпланетный корабль не покидал Землю. По железным дорогам страны ходили обыкновенные поезда без атомных котлов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Марсиане не прилетали. Запись экскурсантов на Луну не объявлялась”.

И так далее.

Все правильно, все полностью отвечало структуре текущего момента.

Готов утверждать: из советских фантастов именно В. Немцов отличался какой‑то особенно суровой правдивостью. В годы моего детства, проведенного на небольшой железнодорожной станции с прекрасным названием Тайга, действительно никто не мечтал о хлебе из воздуха, и даже не могу припомнить, чтобы кто‑нибудь пытался дожить до трехсот лет. Ну, выпивали, это само собой. Ну, очереди в магазинах, жилищная проблема. Какие там, к черту, экскурсии на Луну! На железнодорожных путях шипели, заволакивая белый свет паром, обыкновенные чумазые паровозы, перед рабочим клубом имени Ленина толклись желающие посмотреть “картину”. Почти все, кстати, были фантастическими — нищая страна пела, цвела и плясала (“Кубанские казаки”), на дне моря, обливаемый странными красными вспышками, трещал метроном, похожий на будильник “Слава” (“Тайна вечной ночи”). Опасно смотреть такие “картины”, если постоянно хочешь есть, даже на самых интересных уроках все время хочешь есть, а в бок тебе упирается острый локоть прекрасной, но столь же голодной соклассницы.

Прав был Немцов: ни хрена в таком мире и не могло происходить!

Да, конечно, лучшим в себе я, кажется, обязан не книгам, зато В. Немцов упорно учил меня тому, что настоящий герой фантастики всегда и беспрекословно, ни на секунду не задумываясь, должен выполнять задания Партии и Правительства. Причем сперва Партии, а потом уже Правительства. Того самого, которое состоит сплошь из кухарок. За любимчиками В. Немцова — молодыми инженерами Бабкиным и Багрецовым, несмотря на их молодость, стояли именно они — Партия и Правительство. Как всякие настоящие извращенцы, Бабкин и Багрецов шли на подвиг уже потому, что в конце подвига их ждала необыкновенно сладостная возможность отрапортовать с Мавзолея о совершенном для Партии и Правительства подвиге.

“Я столько поездил, столько повидал неожиданного, столько встретил интересных людей, преданных нашей великой идее и самозабвенно работающих на нее, что, казалось бы, далекая мечта о коммунизме для меня становится ощутимой, ближайшей явью”.

Вообще‑то, задним числом прозреваю я, ковчег был тесен, и чистые пары, сплотившись, сперва потихоньку, а потом без всяких там старались вытеснить нечистых. Фантастика для этого вполне годилась. Далеко не последний жанр. Почему, собственно, советскому фантасту не отрапортовать Партии и Правительству о каком‑нибудь подвиге? Чем он хуже какого‑нибудь поэта?

Правда, тогда еще далеко не каждый фантаст помнил о трех уровнях.

Первый уровень, известно, это когда ты пишешь, но сам видишь, что пишешь полную лажу. Все поверхностное, оно, в общем, всегда отчасти справедливо, но все равно несправедливо писать полную лажу, к тому же поверхностную. Уровень второй, это когда до тебя наконец доходит — каким бы ни был твой герой, действовать он может лишь тогда, когда его прижали обстоятельства или в крайнем случае у него жмет башмак. Ну а отсюда выход на третий уровень — на ощущение безмерности такого, казалось бы, мелкого и лукавого существа, как человек.

Ну и так далее, как любил говорить Велимир Хлебников, внезапно обрывая чтение стихов.

Герои В. Немцова всегда носили башмаки, подобранные точно по размеру.

А кто, собственно, увлекательнее — В. Немцов или Э. Берроуз? А что важнее и полезнее — приключения Тарзана или приключения молодых инженеров Багрецова и Бабкина? Что вообще происходит с фантастическими произведениями по прошествии ста, скажем, лет? Становятся они вдруг бестселлерами, как извлеченный из сейфа роман Жюля Верна “Париж в XX веке”, или отдают пылью и затхлостью, как безвременно, еще при жизни авторов умершие опусы Каллистрата Жакова или, скажем, некоей Желиховской?

Лет десять назад фантаст Николай Гацунаев (“Звездный скиталец”) и я (“Разворованное чудо”) брели по безумно жаркому, опаленному солнцем Ташкенту, смутно, как смертники, обсуждая все эти вовсе не второстепенные вопросы. В романах Желиховской головы умели приклеивать, у нее мертвых воскрешали, напоминал я. А у Жюля Верна темной ночью некий сентиментальный Мишель проливал горючие слезы на могилах Ларошфуко и Шопена, напоминал Гацунаев. Как‑то так выходило, что мы с Гацунаевым — противники всяких крайностей. Как‑то так выходило, что мы широки душой и некая, присущая фантастике наивность нас только радует. Правда, не желая сдаваться нахлынувшим чувствам, я процитировал неистового Сергея Третьякова — “Чистое искусство умерло, ибо нет досугов, которые надо им заполнять, уводя психику в мир творчества”, а Гацунаев, тоже не желая сдаваться, процитировал Льва Троцкого — “Искусство пейзажа не могло бы родиться в Сахаре”.

Опровергнув мнение Сергея Третьякова (не умерло, не умерло чистое искусство, полно у людей досуга, который нечем заполнять!), мы опровергли и мнение Льва Троцкого (искусство пейзажа могло родиться даже в голове человека, с младенчества запертого в темницу и никогда из темницы на волю не выглядывающего: этот разгул плесени, морозные росписи на каменных глухих стенах…). И без всяких уже колебаний глянули друг на друга: а почему не напомнить людям, имеющим некоторый досуг, о том, что чистое искусство еще не умерло?

Пусть цветут сто цветов!

Антология!

Вот чего не хватает нашей застойной, правда, уже какими‑то странными сквознячками колеблемой жизни, поняли мы, — настоящей большой Антологии советской фантастики, отразившей бы все ее взлеты и падения начиная с 1917–го и кончая 1957 годом. Создать Антологию, чтобы она, как ковчег, дала бы место всем чистым и нечистым тварям, вместила бы в себя все вывихи и достижения советской фантастики, сконцентрировавшей в себе как искусство пейзажа, искусно созданного в наглухо закрытой стране, так и веяние того действительно чистого искусства, которое невозможно уничтожить даже в пределах самого богатого, самого самоотверженного колхоза.

— Листов на пятьдесят, — глянул я на Гацунаева.

— Листов на сто, — поправил меня сдержанный Гацунаев.

— Мало, — решили мы оба. — Сто листов мало.

Мы тогда даже близко не представляли себе истинный объем такой Антологии. Зато нам казалось, что Гацунаев знает, где такую Антологию можно издать, а я — у кого можно найти ушедшие в прошлое книги…

Что‑то из А. Кабакова: Стикс легче всего форсировать на Ил-62.

Момент внезапного озарения показался нам столь значительным, что Гацунаев остановился и спросил.

— Сколько у нас времени?

Наверное, он хотел запомнить выжженный Ташкент, безумное послеполуденное небо Ташкента — великий миг, одаривший нас столь замечательной идеей. Вполне понимая эти его чувства, я неторопливо глянул на свои отечественные электронные, на день рождения подаренные часы и с некоторой необходимой моменту торжественностью ответил:

— Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Вот сколько в тот момент было у нас времени!

Правда, оставался вопрос: что считать фантастикой? Например, по ограждению стадиона, мимо которого мы шли, тянулся невероятно длинный кумач с начертанными по нему белыми торжественными буквами: “Великая Отечественная война 1941–1944 годов”.

— Правильно я читаю?

Сдержанный Гацунаев кивнул:

— Правильно.

Он мало чему удивлялся.

Он родился в Хиве в 1933 году, в больнице, построенной в конце прошлого века по указанию и на средства Ислама Ходжи — визиря предпоследнего хивинского хана Исфандияра. На рассвете азан (призыв к утренней молитве) мешался со звуками “Интернационала”. Под куполами Сарай Базар Дарбазы кипел котел страстей, подогреваемый звуками узбекской, каракалпакской, корейской, русской, туркменской, татарской, даже гуцульской речи. Первое слово, произнесенное Гацунаевым, было соат (часы), и о чем бы впоследствии он ни писал, всегда тянулись перед ним необъятная, подернутая синей дымкой коричневая ширь Амударьи, караваны барж, дощатые причалы давно несуществующих пристаней Кипчак и Чалыш, невероятная синева неба, бессмысленные лунные пейзажи Джимур–тау, древние как мир и звучные, как музыка, речные городища Бургут–кала, Пиль–кала, Кыркыз–кала, Койкырылган–кала. В лучших своих вещах (“Западня”, “Звездный скиталец”) он никогда уже не уходил за песчаные берега любимого им Аральского моря — голубого, полного жизни.

Может, гибель моря и сделала его фантастом.

Разглядывая кумач с таинственными письменами, я невольно вспомнил знаменитую повесть Н. Шпанова “Первый удар”. Там наши пилоты побеждали фашистскую Германию не за три–четыре года, а за считанные часы. А на земле, естественно, поддерживали их мужественные спартаковцы.

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Душный Ташкент.

Еще одна Атлантида, затонувшая на наших глазах.

Вот уж поистине: ищи место, где происходят странные вещи.

Мир невозможен без прошлого, он стоит на прошлом. Мир невозможен без книг, написанных в прошлом, какими бы наивными они нам теперь ни казались. Будущее невозможно без таких книг, потому что они все равно существуют.

Правда, сами писатели относятся друг к другу без трепета. Эмиль Золя в “Парижских письмах” (1878) писал: “…Жюль Верн — писатель остроумный, с большим успехом популяризирующий науку для невежд, драматизируя ее, в маленьких романах. Он не пишет, собственно говоря, романов, он драматизирует науку, он пускается в фантастические бредни, опираясь на новые научные данные. Яне стану разбирать этого рода произведения, долженствующие, по–моему, исказить все познания детей, но я вынужден засвидетельствовать их невероятный успех. Произведения Жюля Верна, несомненно, все более покупаются во Франции. Впрочем, они не имеют никакого значения в современном литературном движении. Азбуки и требники продаются в таком же громадном числе”.

Меня в этой цитате больше всего восхищает ссылка на азбуки и требники.

Они ведь и в современном литературном движении не имеют никакого значения…

Было время, когда мне казалось, что все фантастические книги написаны Жюлем Верном. Было время, когда мне казалось, что все лучшие книги в этом жанре должны быть написаны Гербертом Уэллсом и Станиславом Лемом. Немалое число фэнов и сегодня убеждено, что все стоящие внимания сюжеты разработаны братьями Стругацкими. Страшный сон: все фантастические книги мира написаны В. Немцовым или А. Столяровым.

Разумеется, Антология должна была открываться произведениями, написанными или изданными в 1917 году. Не потому, что 24 октября все россияне рассуждали вот так‑то, а с 25 октября начали рассуждать иначе, нет, просто, как ни раскладывай карты, от фактов никуда не деться — октябрь 1917 года прозрачной страшной стеной отгородил Россию от остального мира. Начался невиданный и неслыханный, поистине фантастический эксперимент по созданию Нового человека. Это ведь главное дело любого режима — создание Нового человека. Человека угодливого или запуганного, работящего или пьющего, агрессивного или смирного, ленивого или динамичного, духовного или ограниченного, бессловесного или болтливого — какой человек на данный момент нужен режиму для решения насущных задач, такого и следует создать. Скажем, кухарку, умеющую управлять государством. Понятно, что к такому важному делу нельзя не подключать писателей, инженеров человеческих душ! Наша Антология должна была прояснить вопрос: а какого именно Нового человека хотели создать неистовые большевики в нашей неистовой, на все способной стране?

Открыть Антологию должен был Максим Горький, писатель, мною любимый.

Но не “Песней о Буревестнике” мы хотели открыть Антологию и не скучными итальянскими сказками, а небольшим малоизвестным рассказом, кстати, так и называющимся — “Рассказ об одном романе”.

Героиня рассказа — женщина, из тех, что “…всю жизнь чего‑то ждут, в девушках требовательно ждут, когда их полюбит мужчина, когда же он говорит им о любви, они слушают его очень серьезно, но не обнаруживая заметного волнения, и глаза их, в такой час, как бы говорят: “Все это вполне естественно, а — дальше?”

Проводив гостей, героиня садится на террасе дачи и вдруг замечает, что кто‑то еще не ушел: вон упрямо сидит мужчина на скамье под деревом, достаточно нелепый в летнем белом костюме (осень) и странный; героиня вдруг замечает, что он не отбрасывает тени (прием, понятно, не новый). Наверное, это писатель Фомин, решает героиня. Назойливый тип, все время лезет и лезет к ней. Указанный писатель действительно неприятен героине, он постоянно на глазах и “…в то же время его как будто не было, а была толпа разнообразных мужчин, женщин, стариков и детей, крестьян и чиновников, все они говорили его голосом, противоречиво и смешно, глупо и страшно, скучно и до бесстыдства умно”.

Но на скамье оказался не писатель, а герой, придуманный им, некто Павел Волков — более или менее материализовавшийся в меру убедительности описаний. Воспринимая мир, как и следует воспринимать мир литературному персонажу, Павел Волков и героиню горьковского рассказа, живую, подвижную, думающую, принимает за литературный персонаж. “Я думаю, — говорит он, — что с этого — вот с этой встречи — и начинается роман. Должно быть, так и предназначено автором: сперва вы относитесь ко мне недоверчиво, даже неприязненно, а затем…”

Правда, по–настоящему это затем не случается. Но героиня понимает всю тоску разговаривающего с ней персонажа. “Мимо меня изредка проходят люди, они говорят о чем‑то неинтересном, ненужном; какой‑то рябой человек в чесучовой паре соблазнил толстенькую даму тем, что у него в парниках великолепно вызревают ананасные дыни и, между словами, кусал ей ухо, совершенно как лошадь, а она — взвизгивала тихонько. Страшно глупо все, надоело, бессмысленно! Сидишь и думаешь: как невероятно скучны, глупы и расплывчаты реальные люди, и до какой степени мы, выдуманные, интереснее их! Мы всегда и все гораздо более концентрированы духовно, в нас больше поэзии, лирики, романтизма. И как подумаешь, что мы, в сущности, бытийствуем только для развлечения этих тупых, реальных людей…”

И добавляет: “Вы ведь сами такая же”, на что героиня возмущенно отвечает: “Нет!”

Как невероятно скучны, глупы и расплывчаты реальные люди.

Однажды покойный Дима Биленкин спросил меня: а кто, в сущности, реальнее — Робинзон Крузо, Гулливер, капитан Немо или реальный сосед по лестничной площадке?

Не слабый вопрос.

Герой Фомина–Горького — это нечто нематериальное, нечто вроде флатландца, он и тени‑то не отбрасывает, в некоторых положениях он фактически вообще не виден, и все же он реален, он действительно реальнее соседа по площадке, о котором ты только и знаешь, что он в одно время с тобой выносит мусор к машине. Откуда‑то издалека, из давних лет доносится до нас его жалующийся голос: “Разве не кажется вам, что жизнь была бы проще, удобнее, менее противоречива, если бы в ней не было всех этих Дон–Кихотов, Фаустов, Гамлетов, а?..”

Рассказ очень горьковский.

“Где‑то далеко поют девки и, как всегда, собаки лают на луну, очень благообразную и яркую, почти как солнце, лучи которого кто‑то гладко причесал”.

И отступления очень горьковские: “Она села к столу, поправила отстегнувшийся чулок и долго сидела, играя ножницами для ногтей. Потом стала полировать ногти замшей — лучше всего думается, когда полируешь ногти. Очень жаль, что Иммануил Кант не знал этого”.

Действительно…

Размышления героини приводят к тому, что этот привязчивый тип писатель Фомин в общем не так уж и глуп. Он, конечно, некрасив, неуклюж, но все же он самый интересный человек среди ее знакомых. И она пишет ему письмо, укоряя его в несовершенстве, в лени, в нежелании дописывать начатое. “Он даже не особенно умен, этот Волков, — рассуждает она о литературном персонаже, с которым столкнулась. — Он не удался Вам, и Вы должны как‑то переделать, переписать его. Во всяком случае, Вам необходимо сделать так, чтобы это существо не шлялось по земле каким‑то полупризраком — я не знаю чем! — и не компрометировало Вас. Подумайте: сегодня он у меня, завтра у другой женщины — он ищет женщину, как Диоген искал человека…”

Что‑то смутно угадывалось в тумане…

“Лицо, измятое, как бумажный рубль” — Александр Грин. “Улыбка, неопределенная, как теория относительности” — Александр Абрамов. Право, не сравнить с фразами из Н. Г. Чернышевского — “Долго они щупали бока одному из себя”, хотя и уступает в простоте М. Е. Салтыкову–Щедрину — “Летел рой мужиков”. Я уж не говорю о блистательной живописи Алексея Толстого: “В Тамани остановились на берегу моря у казачки и здесь в первый раз купались в соленой воде среди живых медуз в виде зонтика с пышным хвостом, плавающих посредством вздохов…”

В какой‑то чайхане мы задержались.

Хорошо бы Антологию снабдить портретами.

Мы пили чай, обливаясь горячим счастливым потом.

Многие знают в лицо Михаила Афанасьевича или Ивана Антоновича, но многие ли могут представить лицо профессора Н. Н. Плавильщикова или Льва Гумилевского?

Два цыгана зазывно орали под неумолчный ропот Алайского рынка. “Что им история? Эпохи? Сполохи? Переполохи? Я видел тех самых бродяг с магическими глазами, каких увидит этот же город в 2021 году, когда наш потомок, одетый в каучук и искусственный шелк, выйдет из кабины воздушного электромотора на площадку алюминиевой воздушной улицы…” (Александр Грин).

Мы не представляли Антологию без портретов.

Расстрелянный Сергей Буданцев, счастливчик Лев Никулин, столетний Абрам Палей, интеллигентный Александр Беляев, седобородый академик Владимир Афанасьевич Обручев, загадочная Наталья Бромлей. А с ними Эфф — некий Владимир Эфф, радист с не существовавшего корабля.

На Владимира Эффа меня вывел библиограф и собиратель фантастики Георгий Кузнецов. Говорят, его квартира напоминает сундук с книгами. Понятно, с фантастическими. Говорят, у него можно отыскать любую книгу любого года издания, и, наверное, это так, потому что давние издания Натальи Бромлей, Валерия Язвицкого, редкостные, давно не выходящие журналы с рассказами и повестями Владимира Орловского, Бориса Ани–бала, Андрея Зарина я получал именно от Георгия. Для него это не было проблемой. Тяжелую годовую подшивку журнала “Радио всем” тоже принес он. Вот писатель, сказал Георгий, от которого остался только один роман, и ничего, кроме романа. Ни биографии, ни портрета, ни даже свидетельств рождения.

Журнал “Радио всем” выходил дважды в месяц, печатался в два цвета, помещал недурные иллюстрации и, кроме основной своей цели — подробно знакомить подписчиков с успехами радио у нас и за рубежом, время от времени печатал фантастику. “Элементы типа Лаланда”, “Двухламповый усилитель с полным питанием от сети переменного тока”, “Стабилизированный приемник с двумя каскадами усиления высокой частоты”. Профессиональные статьи перемежались “Хроникой радиорынка” и заметками типа “Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР”. Бросались в глаза и четкие, бьющие в цель заголовки: “В Смоленске убивают радиообщественность” или “Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи”. Что же касается программы радиопередач, печатавшейся в журнале на каждый день, без всякого преувеличения, она, как в зеркале, отражала жизнь страны. Вот, скажем, что могли услышать советские радиослушатели в среду, 18 апреля 1928 года:

Через станцию им. Коминтерна.

12.10 — Центральный рабочий полдень.

4.00 — Радиопионер.

5.20 — Доклад “Кружок военных знаний по радио”.

5.45 — Беседа “Первомайские дни в кооперации”.

6.17 — Рабочая радиогазета.

7.10 — Доклад т. Бухарина “Алкоголизм и культурная революция”.

В тот же день транслировалась по радио опера “Богема”, краткая медицинская лекция (по сангигиене), урок немецкого языка и, разумеется, как всегда, по станции им. Коминтерна на волне 1450 м и по станции им. Попова на волне 675 м в 11.55 — бой часов с кремлевской башни.

В этом журнале и был напечатан в 1928 году фантастический, а точнее, радиофантастический (именно так определил свое творение автор) роман Владимира Эффа “По ту сторону”. С таинственного взрыва на Божедомке начались невероятные, возможно, все еще длящиеся в эфире приключения героев В Эффа

“В эпоху мирного строительства социализма такое приключение, как наше, даже занятно”, — без всяких хитростей замечал один из героев, совершенно не подозревая того, как далеко, как поистине далеко может завести человека невинное увлечение радиолюбительством. “Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично–заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда…” Бухарину, наверное, можно было верить. “Громов (один из героев романа. — Г. П.) когда‑то знал английский язык. Конечно, он не мог бегло говорить по–английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем…”

Научно–фантастическая идея романа (хотя автор малость напутал с эффектами тяготения в летящей ракете и достаточно вольно истолковал некоторые положения теории относительности) не вызывала сомнений — роман В. Эффа обязан был присутствовать в Антологии. Рядом с героями М. Горького появлялись комсомольцы — первая модель Нового человека, пусть пока и не отбрасывающая густой тени.

В краткой заметке, предваряющей роман и, несомненно, выдуманной от начала до конца, говорилось, что Владимир Эфф — это будто бы радист с судна “Красное знамя”, безвременно умерший от чахотки. Но ни Георгий Кузнецов, ни Игорь Халымбаджа, ни даже такой великий знаток советской фантастики, как Виталий Бугров, так и не докопались до настоящей биографии В. Эффа.

II

Прислушиваясь к ропоту Алайского рынка, задыхаясь от горячего зеленого чая, мы называли вслух имена, причастные к истории советской фантастики.

М. Горький, А. Белый, В. Брюсов, В. Ян, Л. Леонов, А. Толстой, Г. Шторм, А. Платонов, М. Булгаков, А. Чаянов, С. Буданцев, В. Маяковский, В. Шкловский, Е. Замятин, Всеволод Иванов, Н. Асеев, С. Бобров, А. Луначарский, М. Шагинян, В. Итин, И. Эренбург, Е. Зозуля, В. Каверин, Б. Лавренев, В. Катаев, Л. Никулин… И кто‑то еще будет утверждать, что фантастика — низкий жанр!.. В нем очень неплохо поработали такие крупные ученые, как академик В. А. Обручев, этнограф В. Г. Богораз–Тан, геолог П. Л. Драверт, энтомолог Н. Н. Плавильщиков, героические летчики Г. Байдуков и М. Водопьянов. Что уж говорить о Константине Эдуардовиче Циолковском, если даже Александра Михайловна Коллонтай, не последний партийный деятель нашего государства, опубликовала в 1920 году в журнале “Юный пролетарий Урала” фантастический рассказ под авангардистским названием “Скоро”. Ветераны Октябрьской и Мировой революций, встретившись через полвека, с удовольствием, но и с грустью вспоминают дни революционных боев, принесших наконец счастье человечеству…

Фантастика — это мир,

в котором нам хотелось бы жить,

в котором мы никогда жить не будем

и в котором, как ни странно, мы живем постоянно…

В маленькой чайхане под безумным азиатским небом мы вспомнили профессионалов — Александра и Сергея Беляевых, Григория Адамова, Александра Грина, Лазаря Лагина, Якова Окунева, Михаила Гирели, Виктора Гончарова, Александра Абрамова, Владимира Орловского, Валерия Язвицкого. Чтобы только их представить, нам понадобится триста листов, помрачнел Гацунаев. Но разве мы обязаны представлять именно всех? — возразил я. В Антологию должны войти произведения тех, кто действительно оставил след в фантастике. Одно дело, скажем, Александр Беляев или Алексей Толстой, а другое — та же Александра Михайловна Коллонтай.

— Остановись, — сказал Гацунаев. — Ты все запутаешь.

Он был прав. Не знаю ни одного критика, который разобрался в том или ином явлении вовремя. Что, например, сообщала Литературная Энциклопедия, выходившая в 30–е годы в СССР, о писателях, чьи произведения уже тогда, без всякого сомнения, могли украсить любую Антологию?

О Михаиле Булгакове: “…Не сумел ни оценить гибели старого, ни понять строительства нового. Его частые идейные переоценки не стали поэтому источником большого художественного творчества”.

О Сергее Буданцеве: “…Вопрос о подчинении подсознательного организующей воле далеко не всегда решается писателем в классовом пролетарском духе”.

О Евгении Замятине: “…Творчество Замятина приобретает с развитием нашего социалистического строительства все более и более остро выраженную контрреволюционную направленность”.

Об Александре Грине (всегда одно и то же): “…Талантливый эпигон”.

Об Андрее Платонове: “…Обнаружил ряд идеологических срывов в своих произведениях”.

О Сергее Григорьеве: “…Не справляется с современными социальными заданиями”.

О Якове Окуневе: “…Создал ряд идейно расплывчатых произведений на случайные темы”.

Цитировать можно еще, и еще.

Но зачем? Ведь само понятие фантастика в той же Литературной Энциклопедии толковалось недвусмысленно: “Изображение неправдоподобных явлений, введение вымышленных образов, не совпадающих с действительностью, ясно ощущаемое нарушение художником естественных форм, причинных связей, закономерностей природы”.

Неправдоподобных…

Не совпадающих…

Вымышленных…

И хотя в заключении статьи, написанной Б. Михайловским, говорилось, что все же “…в рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием”, на деле вся советская критика, как правило, встречала появление фантастических произведений враждебно. Ведь речь, черт возьми, шла о создании Нового человека.

Ольга Форш в знаменитом романе “Сумасшедший корабль” так рассказывала о поэте, задумавшемся о будущем:

“…В грядущих колхозах он предполагал внедрить поэтхозы, где творческий дар — величина вот–вот математически на учете — приспособлена будет для движения тракторов, причем творцам предоставлена будет наивысшая радость петь, как “певец” Шиллера, только о чем запоется и только потому, что им невозможно не петь. Выгода отсюда будет двойная: для индустрии сила отойдет максимально, а так как благодаря счетчику–обличителю эту творческую силу подделать уже нельзя, то само собой будут выбиты из позиций и “псевдописатель”, и “кум–критик”. Один настоящий творец, он же двигатель трактора, взят будет на полное хозснабжение. Те же писатели, от работы которых не воспоследствует передача сил и трактора от их словес не пойдут, как профессионально себя не нашедшие, кооптированы будут в отдел ассенизации города”.

— Что такое непорзач?

— Непорочное зачатие.

— Звучит тревожно.

— А вы чего хотели? Это вам не костяшками домино греметь.

Деятели партии внимательно приглядывались к творцам.

Обиды на творцов были разнообразны. А. Микоян, например, на XVI съезде ВКП(б) страшно обижался: “Ведь это позорный факт, что под покровом Коммунистической академии могла выйти книжка о колхозном движении, в которой говорится о колхозах при аракчеевщине, Иване Грозном и т. д.”.

Речь шла о популяризаторской книжке некоего Бровкина, певца, по–видимому, весьма увлеченного.

Лазарь Каганович обижался по другому поводу.

“В “Правде” — обижался он, — была помещена рецензия о семи книгах философа–мракобеса Лосева. Но последняя книга этого реакционера и черносотенца под названием “Диалектика мифа”, разрешенная к печатанию Главлитом, является самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага. Приведу лишь несколько небольших цитат из этого контрреволюционного и мракобесовского произведения: “Католичество, которое хотело спасти живой и реальный мир, имело полное логическое право сжечь Джордано Бруно…”, “Сжигать людей на кострах красивее, чем расстреливать, так же как готика красивее и конкретнее новейших казарм, колокольный звон — автомобильных воплей, а платонизм — материализма…”, “Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит — гений. Раз гений, значит — неравенство. Раз неравенство, значит — эксплуатация…”, “Иной раз вы с пафосом долбите: “Социализм возможен в одной стране”, не чувствуете ли вы в это время, что кто‑то или что‑то на очень высокой ноте пищит у вас на душе: не–ет!”… И это выпускается в Советской стране. О чем это говорит? Это говорит о том, что у нас все еще недостаточно бдительности. Это выпущено самим автором, но ведь вопрос заключается в том, что у нас, в Советской стране, в стране пролетарской диктатуры, на частном авторе должна быть узда пролетарской диктатуры”.

Какое огромное значение вожди пролетарского государства придавали созданию Нового человека, видно по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК Союза ССР от 26 января 1936 года: “Для просмотра и улучшения, а в необходимых случаях и для переделки написанных уже учебников по истории организовать комиссию в составе тт. Жданова (председатель), Радека, Сванидзе, Горина, Лукина, Яковлева, Быстрянского, Затонского, Файзуллы Ходжаева, Баумана, Бубнова и Бухарина. Комиссии предоставить право организовать группы для просмотра отдельных учебников, а также объявлять конкурс на учебники взамен тех, которые будут признаны подлежащими коренной переделке. В первую очередь должны быть просмотрены учебники по элементарному курсу истории СССР и по новой истории”.

Подписали — В. Молотов, И. Сталин.

А на известном, ну прямо‑таки фантастическом XVI съезде партии гневно жаловался на мало что понимающую прессу добрейший Семен Михайлович Буденный:

“Мною было отмечено, что коневое хозяйство помимо того, что лошадь имеет значение как тягловая сила и как фактор в обороне страны, имеет еще и товарную продукцию. Мною было указано, что лошадь дает мясо, кожу, волос, копыта (“рог”), кость. А наша печать… Что они написали после того, как я выступил? Оказывается, Буденный заявил, что лошадь дает мясо, кожу, щетину и даже… рога!”

Вот и создай Нового человека с такими работниками!

Вообще‑то литература всегда говорит о некоем Новом человеке.

Она как бы предчувствует его. Ведь только Новый человек может заставить вулканы Камчатки обогревать всю Сибирь, регулировать направление ветров гигантскими вентиляторами, вести стремительные электроходы в подземных туннелях, заменить медлительную почту “электрическими разговорами”, выращивать такие невиданные деревья, как, скажем, “…финики, привитые к вишневому дереву, или бананы, соединенные с грушей”. Заметьте, это писалось В. Одоевским в 1840 году (“Петербургские письма”, альманах “Утренняя заря”), кстати, в том самом году, когда российский министр финансов доказывал, что железная дорога из Петербурга в Москву не нужна, ибо такая дорога лишь усилит у людей ненужную склонность бесцельно переезжать с места на место.

А алюминиевые сны Веры Павловны?

Какой протопоп, даже самый неистовый, мог мечтать о таком в своей вонючей яме?

Удивительно читать в Литературной Энциклопедии о том, что “…М. Булгаков вошел в литературу с сознанием гибели своего класса и необходимости приспособления к новой жизни. Принял победу народа не с радостью, а с великой болью покорности”.

А как он должен был входить в литературу?

Все ли могли мгновенно все осознать и принять?

Разве М. Булгакова, человека мягкого и интеллигентного, не должна была ужаснуть буря гражданской войны? Не думаю, чтобы он не слышал известного в то время высказывания Г. Плеханова: “Русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный каравай социализма”.

В цитировавшейся уже статье Б. Михайловского “Фантастика” (Литературная Энциклопедия, 1939) заключительный абзац звучал оптимистически: “В рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием, — в жанре сатиры, направленной против отживающего капиталистического мира, в произведениях, пытающихся гипотетически предвосхитить будущее, в советском фольклоре и особенно в литературе для детей”.

В жанре сатиры… Странно…

В том же году в “Литературной газете” критик В. Блюм прямо писал: “Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй”.

Ни больше ни меньше.

Представляю себе выражение на лице В. Блюма, вчитывающегося в монолог профессора Преображенского (М. Булгаков, “Собачье сердце”).

“Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция — не нужно топить. Но я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто‑либо их не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где‑нибудь у Карла Маркса сказано, что 2–й подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор?..”

“Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй”.

Чайхана под платанами. Брожение умов. 1985 год.

“Смоленск горит весь… — Конечно, эти строки М. Булгакова должны были войти в Антологию. — Артиллерия обстреливает можайский лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых оврагах… Эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но жертвы человеческие в этих пространствах неисчислимы из‑за того, что население, вместо того чтобы покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось разрозненными группами… Отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их всех и уничтожив гигантские кладки страусовых яиц… Сообщалось от правительства, что в случае, если гадов не удастся задержать в 200–верстной зоне от столицы, она будет эвакуирована в полном порядке…”

Чайхана под платанами. Ропот Алайского рынка.

Ну да, М. Булгаков… А Чаянов?.. Как будет выглядеть Антология без А. В. Чаянова? Как правильно понять развитие советской фантастики без Александра Васильевича Чаянова? Жена писателя и ученого, расстрелянного в сталинских лагерях (вот еще одна лаборатория по созданию Нового человека), вспоминала:

“…Его забрали 21 июля 1930 года на работе в тот момент, когда он подготовлял материал Зернотреста к XV Партсъезду. О том, что происходило в тюрьме, я могу рассказать только с его слов. Ему было предъявлено обвинение в принадлежности к “трудовой крестьянской партии”, о которой он не имел ни малейшего понятия. Так он и говорил, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы вначале были очень мягкие, “дружественные”, иезуитские. Агранов приносил книги из своей библиотеки, потом просил меня передать ему книги из дома, говоря мне, что Чаянов не может жить без книг, разрешил продовольственные передачи и свидания, а потом, когда я уходила, он, пользуясь духовным потрясением Чаянова, тут же устраивал ему очередной допрос. Принимая “расположение” Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим тринадцать показаний его товарищей против него…

Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние — ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет. Но все же он сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: “Александр Васильевич, есть ли у вас кто‑нибудь из товарищей, который, по вашему мнению, не способен солгать?” Чаянов ответил, что есть, и указал на профессора экономической географии А. А. Рыбникова. Тогда Агранов вынул из ящика стола показания Рыбникова и дал прочитать Чаянову…”

***

Вообще‑то все советские Антологии следует снабжать подобными комментариями.

В 30–е годы, когда власть наконец утвердилась, процесс создания Нового человека пошел полным ходом. Стали фантастически переплетаться судьбы авторов и их героев. Впрочем, давно замечено, что нет ничего более фантастичного, чем сама жизнь. Можно лишь представлять, с каким чувством вчитывался Михаил Булгаков в страницы повести А. В. Чаянова “Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей (в подзаголовке: Романтическая повесть, написанная ботаником X., иллюстрированная фитопатологом У.).

“Как я могу отблагодарить тебя, Булгаков! — сказал Петр Петрович, протягивая мне бокал. — Сам Гавриил не мог бы принести мне вести более радостной, чем ты! Эх! если бы ты мог что‑нибудь понимать, Булгаков!”

И далее: “…все более хмелея, повторял ежеминутно: “Эх, если бы ты что‑нибудь понимал, Булгаков!””

И далее: “…Я — царь! А ты червь предо мною, Булгаков! Плачь, говорю тебе!”

И еще далее: “Смейся, рабская душа!”

И, наконец, уже совсем пронизанное тоской: “Беспредельна власть моя, Булгаков, и беспредельна тоска моя; чем больше власти, тем больше тоски”.

Именно “Венедиктов” должен был украсить Антологию, а вовсе не фантастическое “Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии”.

Эх, если бы ты что‑нибудь понимал, Булгаков!

“Не могу же я пойти к самому Ленину и спрашивать: дорогой товарищ, объясните мне все окончательно, — писала в рассказе “Мои преступления” нежнейшая, изысканная, загадочная, неоцененная Наталья Бромлей. — А кому я могу довериться, будучи плохого происхождения и с малых лет не доверяя людям? Я нахожу, что большинство людей ниже этих событий, и остаюсь в стороне и занимаюсь строительством в тесном масштабе”.

А теперь о повести “Потомок Гаргантюа”, поистине антологической.

В некую запретную страну, в которой только что произошло восстание, приходит кентавр по имени Либлинг Тейфельспферд. Железнодорожные сторожки, мосты, вагоны, баржи с бойницами, зубные щетки и телефоны — знакомый читателям и в то же время невероятный мир, до предела заполненный страстями. Читая повесть, невольно вспоминаешь рассуждения героини “Рассказа об одном романе”: “Сидишь и думаешь: как невероятно скупы, глупы и расплывчаты реальные люди и до какой степени мы, выдуманные, интереснее их! Мы всегда и все гораздо более концентрированы духовно, в нас больше поэзии, лирики, романтизма…”

Поэзией, лирикой, горечью страшной полны повести и рассказы Н. Бромлей.

“Он кричал так, что над скулами его образовались провалы, рот разодрался, щеки нависли тряпичными складками, а глаза погасли. Таковы были во все времена лица наемных крикунов и добровольных глашатаев лжи…”

От каждого героя Н. Бромлей падает густая тень. Они не флатландцы. Они во плоти, они слышат и видят, они кричат и орут, они сами вторгаются в ломающий их души мир. “Так кто же здесь хотел свободы и когда?” — спрашивает кентавр Либлинг, потрясенный человеческим предательством. И его жестокая возлюбленная отвечает: “Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман”.

Бездонное небо.

Птицы и самолеты.

Полуденный сожженный Ташкент,

Не сто, а двести листов. Для настоящей Антологии сто мало. Но если уж и пятидесяти не найдется, то повести Н. Бромлей все равно войдут в Антологию вне всякой конкуренции. Заслуженная артистка РСФСР, она играла во МХАТе, в Ленинградском театре драмы им. А. С. Пушкина, в конце 40–х была режиссером театра им. Ленсовета, но в памяти осталась двумя книгами — “Исповедь неразумных” и “Потомок Гаргантюа”, вышедшими в 1927–м и 1930 годах в Москве в издательствах “Круг” и “Федерация”.

“К Вере пришла подруга и стала говорить о большевиках, что они бывают только природные, а впоследствии ими сделаться невозможно. Материализм должен быть в характере человека, и кто таким не уродился, а про себя это говорит, тот притворяется для хвастовства и чтобы всех оскорбить”.

Так умела писать Н. Бромлей.

А материализм, о котором толковала случайная подруга Веры, без всякого сомнения, был главной чертой характера еще одного писателя, без вещей которого настоящей Антологии советской фантастики быть не может. Это я о Сергее Буданцеве, погибшем, как многие, в сталинских лагерях.

“Я хорошо помню этого полноватого, но статного, рослого, легкого в движениях, на редкость обаятельного человека, — вспоминал Юрий Нагибин. — Музыкальный, певучий, отличный рассказчик, остроумец и редкий добряк, он был очень популярен среди своих коллег, что не помешало кому‑то состряпать лживый донос…” Понятно, книги Буданцева надолго исчезли из обихода, а фантастическая повесть “Эскадрилья Всемирной Коммуны” вообще ни разу не переиздавалась. А в этой повести, кстати (выпущена в библиотечке “Огонька” в 1925 году), Сергей Буданцев пророчески предсказал кончину Бенито Муссолини. Главу кабинета последнего капиталистического государства в мире (понятно, имеются в виду события, разворачивающиеся в повести), вешают в 1944 году! Правда, не итальянцы, а восставшие туземцы Мадагаскара. Повесть была написана в форме сухого отчета. Местами она настолько бесстрастна и лишена стилистических красот, что, кажется, автора совсем не интересовала литературная часть дела. Однако это было не так. Он умел писать.

“Так, борясь с дремотой, держа путь на низко сидящую Большую Медведицу, соблюдая совет — повернув голову влево, ехать прямо, — пробивался он в ночи. Тьма кружила голову резким дыханием распускающейся растительности, тьма жалила укусами комаров, тьма подвывала шакалами, тьма таила пропасти; пустыни неба и земли сомкнулись, чтобы поглотить Михаила Крейслера. Слева, с северо–запада, затирая узкую полоску отблесков зари, всплывала туча, ее начинали прошивать, словно притачивая к земле, иглы молний…”

Странно.

Я, видевший безмолвие вечных полярных снегов, пыльные пальмы над Гангом, небо над Аравийской пустыней и Тихий океан с двух материков, до сих пор помню ночной пейзаж, написанный Сергеем Буданцевым в повести “Саранча”. И помню повесть “Писательница”, в которой с молоденькой Марусей беседует хорошо пожившая писательница. Прислушавшись, вмешивается в их беседу простой рабочий парень Мишка.

“…Мишке надоело молчание, и он прервал его совершенно неожиданным изречением:

— Интеллигенцию мы должны уважать, как ученых людей.

— Молчи уж, чертушка, — зашипела на него Маруся, на что он сделал второе заявление:

— А вредителей расстреливать, верное слово”.

III

“Воет ветер, насвистывает в дырявых крышах: “Пусту быть и Питеру, и России”. И бухают выстрелы во тьме. Кто стреляет, зачем, в кого? Не там ли, где мерцает, окрашивает снежные облака зарево? Это горят винные склады. В подвалах, в вине из разбитых бочек захлебнулись люди… Черт с ними, пусть горят заживо!

О, русские люди, русские люди!”

Это из “Восемнадцатого года” Алексея Толстого, но и в “Аэлите” (1923), и в “Гиперболоиде инженера Гарина” (1933) возникает, звучит, все пронизывая, все тот же мотив тоски, против которой яростно выступает сперва бывший красноармеец Гусев, а позже инженер Гарин — по–своему.

Гусев: “Я грамотный, автомобиль ничего себе знаю. Летал на аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь — вот все мое и занятие. Имею ранения. Теперь нахожусь в запасе. — Он вдруг ладонью шибко потер темя, коротко засмеялся. — Ну и дела были за эти семь лет! По совести говоря, я бы сейчас полком должен командовать — характер неуживчивый! Прекратятся военные действия — не могу сидеть на месте: сосет. Отравлено во мне все. Отпрошусь в командировку или так убегу. (Он потер макушку, усмехнулся.) Четыре республики учредил — и городов‑то сейчас этих не запомню. Один раз собрал сотни три ребят — отправились Индию освобождать. Хотелось нам туда добраться. Но сбились в горах, попали в метель, под обвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось… ну, с бандитами не ужился… Ушел в Красную Армию. Поляков гнал от Киева — тут уж был в коннице Буденного: “Даешь Варшаву!” В последний раз ранен, когда брали Перекоп. Провалялся после этого без малого год по лазаретам. Выписался — куда деваться? Тут эта девушка моя подвернулась — женился. Жена у меня хорошая, жалко ее, но дома жить не могу. В деревню ехать — отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас никакой нет — не предвидится. Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой. Я вам на Марсе пригожусь”.

Игнатий Руф (“Союз пяти”) тоже знает, что это такое — долгая нечеловеческая тоска, которая не выбирает, не желает знать — негодяй ты или человек благородный, чистый. Правда, в отличие от инженера Лося и даже от инженера Гарина Игнатий Руф сразу и абсолютно точно знает, чего он хочет и как это будет. “В семь дней мы овладеем железными дорогами, водным транспортом, рудниками и приисками, заводами и фабриками Старого и Нового Света. Мы возьмем в руки оба рычага мира: нефть и химическую промышленность. Мы взорвем биржу и подгребем под себя торговый капитал…”

Игнатий Руф убежден: “Закон истории — это закон войны”. Надо поразить мир нестерпимым ужасом, тогда мировое господство само свалится в руки. Руф не случайно является героем именно фантастического рассказа: он собирается ни больше ни меньше расколоть на части Луну! А свалить все можно будет на комету Биелы, ворвавшуюся в Солнечную систему.

“А в это время на юго–западе, над океаном, из‑под низу туч, идущих грядами, начал разливаться кровяно–красный неземной свет. Это хвостом вперед из эфирной ночи над Землей восходила комета Биелы”.

Хвостом вперед.

Образ создан.

Но зачем все это?

К чему описания, пусть потрясающие воображение, но все же как бы отдаленные?

Да все затем же — Новый человек! Вождям пролетарского государства не могли не импонировать слова инженера Гарина: “Я овладеваю всей полнотой власти на земле… Ни одна труба не задымит без моего приказа, ни один корабль не выйдет из гавани, ни один молоток не стукнет. Все подчинено — вплоть до права дышать — центру. В центре — я. Мне принадлежит все. Я отчеканиваю свой профиль на кружочках: с бородкой, в веночке, а на обратной стороне профиль мадам Ламоль. Затем я отбираю “первую тысячу” — скажем, это будет что‑нибудь около двух–трех миллионов пар. Это патриции. Они предаются высшим наслаждениям и творчеству. Для них мы установим, по примеру древней Спарты, особый режим, чтобы они не вырождались в алкоголиков и импотентов. Затем мы установим, сколько нужно рабочих рук для полного обслуживания культуры. Здесь также сделаем отбор. Этих назовем для вежливости — трудовиками… Они не взбунтуются, нет, дорогой товарищ. Возможность революций будет истреблена в корне. Каждому трудовику после классификации и перед выдачей трудовой книжки будет сделана маленькая операция. Совершенно незаметно, под нечаянным наркозом… Небольшой прокол сквозь черепную кость. Ну, просто закружилась голова — очнулся, и он уже раб. И, наконец, отдельную группу мы изолируем где‑нибудь на прекрасном острове исключительно для размножения. Все остальное придется убрать за ненадобностью… Эти трудовики работают и служат безропотно за пищу, как лошади. Они уже не люди, у них нет иной тревоги, кроме голода. Они будут счастливы, переваривая пищу. А избранные патриции — это уже полубожества. Хотя я презираю, вообще‑то говоря, людей, но приятнее находиться в хорошем обществе. Уверяю вас, дружище, это и будет самый настоящий золотой век, о котором мечтали поэты. Впечатление ужасов очистки земли от лишнего населения сгладится очень скоро…”

Полубожества…

Радек… Ягода… Ежов… Микоян… Маленков… Берия…

Сталин, конечно, это уже божество. Вот и наступит золотой век, о котором мечтали поэты. А впечатление ужаса…

Однажды в Малайзии, в Куала–Лумпуре, Миша Давиденко, опытный китаист, объездивший всю Юго–Восточную Азию, предложил мне и драматургу Сене Злотникову попробовать плод дуриана. Запах, конечно, дерьмовый, лукаво сказал опытный Миша, щуря свои узкие глаза. Ну, скажем так, трудноватый запах. Миша изумленно прищурился. Но если забыть, если победить запах, если сделать первый укус, вас уже никто за уши не оттащит от дуриана. На Северном полюсе будете о нем мечтать. Никакой запах не страшен, если познан вкус!

Мы решились.

Мы купили круглый, как брюква, и такой же голый плод дуриана.

Мы выбрали самую зеленую и милую лужайку в самом центре Куала–Лумпура.

Как настоящие белые люди, мы возлегли на траве, и Сеня Злотников достал из кармана изящный позолоченный ножичек, с которым объехал чуть не полмира. Сейчас попробуете, и вас от дуриана за уши никто не оттащит, сказал, любовно поглядывая на дуриан, Миша Давиденко. Жаль, он, старый китаист, уже столько этих дурианов съел, что вот прямо сейчас ему необходимо выпить стакашек пива. Он на минутку отойдет, а потом вернется, чтобы оттаскивать нас за уши от полюбившегося дуриана.

И Миша отошел.

Было безумно жарко — далеко за сорок.

Мы с Сеней переглянулись. Прикрикни на нас в тот момент кто‑нибудь, даже не полицейский, нас не надо было бы за уши оттаскивать от дуриана, мы отбежали бы сами. В голову пришло официальное предупреждение, помещаемое в отелях Малайзии на самом видном месте: плоды дуриана не вносить! Правда, это предупреждение шло в списке вторым — после наркотиков. Но опять же, за внос наркотиков правительство грозило смертной казнью. А чем там грозят за внос дуриана? — робко спросил я.

Сеня мрачно пожал плечами.

Судя по тому, что дуриан идет сразу после наркотиков… Пожизненное, наверное…

— Ладно, режь, — решился я. — Мы только куснем пару раз, а потом нас за уши не оттащат.

Наверное, мы не успели зажать носы.

Сеня сделал легкий разрез, можно сказать, царапинку, нечто почти теоретическое, незаметное, как марсианский канал, и на нас явственно пахнуло трупом.

В тропической влажной жаре запах многократно усиливался.

Обливаясь потом, оглядываясь — не спешат ли к нам с воем полицейские машины? — мы быстро закопали плод дуриана в землю. Кстати, вместе с ножичком, о чем Сеня даже позже не жалел. По крайней мере, когда, уже в отеле, отдышавшись, я предложил ему смотаться на знакомую лужайку, раскопать могилку дуриана и забрать позолоченный ножичек, он почему‑то вздрогнул и отказался.

“На улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома. Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо ее не выражало удивления — глаза были равнодушные, синие, с сумасшедшинкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзину с зеленью и пошла через улицу…”

Листок серой бумаги, облупленная стена, босая женщина с сумасшедшинкой в синих глазах, заведенные за ухо волнистые волосы, — Алексей Толстой, как истинный художник, всегда был чуток к детали. Описывая самую невероятную ситуацию, он умел оставаться убедительным. После клочка серой бумаги — объявления — еще ошеломительнее выглядел последующий прыжок на Марс. Из разрушенной, продутой всеми ветрами России — на Марс! А почему бы, черт побери, считает красноармеец Гусев, не присоединить ее к РСФСР? “На теперь, выкуси, — Марс‑то чей? — советский”.

Фантастика Алексея Толстого давно признана классикой. Но выход “Аэлиты” и “Гиперболоида инженера Гарина” был встречен в свое время, скажем так, не овациями.

Г. Лелевич: “Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, подарил нас “Аэлитой”, вещью слабой и неоригинальной…”

Корней Чуковский: “Роман плоховат… Все, что относится собственно к Марсу, нарисовано сбивчиво, неряшливо, хламно, любой третьестепенный Райдер Хаггард гораздо ловчее обработал бы весь этот марсианский сюжет…”

Юрий Тынянов: “Марс скучен, как Марсово поле. Есть хижины, хоть и плетеные, но в сущности довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с “принцессой Марса” — Аэлитой, другая — Ихошка… И единственное живое во всем романе — Гусев — производит впечатление живого актера, всунувшего голову в полотно кинематографа…”

И даже Максим Горький (в письме к Д. Лутохину от 26 октября 1925 года): “…В 7–й книге “Красной нови” рабоче–крестьянский граф Алексей Толстой начал печатать тоже бульварный роман. Это очень жаль…”

Но жалеть надо о другом.

Жалеть надо о том, что Алексей Толстой, раздраженный несправедливыми нападками, отказался, не написал еще одну часть своего романа об инженере Гарине.

А замысел такой был.

“Судьбы мира”. Даже план сохранился.

“Война и уничтожение городов.

Роллинг во главе американских капиталистов разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и Помпеи ограбили Малую Азию.

Гибель Роллинга.

Победа европейской революции.

Картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства”.

Картины мирной роскошной жизни.

Царство труда, науки и грандиозного искусства.

Заглянуть в будущее всегда интересно.

Предпринял такую попытку и сибирский писатель Вивиан Итин, автор первого советского научно–фантастического романа — “Страна Гонгури”, изданного в 1922 году в провинциальном Канске.

Попавший в плен к белогвардейцам юный партизан Гелий томится в застенке. Он ждет рассвета, когда колчаковцы поведут пленных расстреливать. Старый врач, брошенный в ту же камеру, погружает Гелия в гипнотический сон, в котором Гелий превращается в гениального ученого Риэля — гражданина страны будущего, где люди давно забыли слово “война”, где отношения чисты и безмятежны, где человечество может копить силы для нового величайшего броска вперед — в неимоверное, никакими уже словами не определяемое счастье.

Скука, конечно, необыкновенная, но роман был написан талантливым, много видевшим человеком, который бывал и “…завагитпропом, и заведующим уездным политпросветом, и заведующим уездным РОСТА, и редактором газеты, и председателем дисциплинарного суда”.

“…Итин в бытовом отношении не был устроен, — вспоминал старый большевик, участник гражданской войны в Сибири И. П. Востриков. — Жил он в кинотеатре “Кайтым” (тогда иллюзион “Фурор” назывался). Заканчивался последний сеанс, люди расходились, а Итин получал возможность отдохнуть, переночевать. И книгу свою он писал в том же кинотеатре, при свете самодельной коптилки. Сами понимаете, такой образ жизни и на внешнем виде сказывается… Однажды мы с товарищами рассудили так: последить за ним некому, сам он человек стеснительный, поможем ему мы. А на том месте и в тех же зданиях, где сейчас ликеро–водочный завод стоит, были раньше колчаковские казармы. Когда беляки удирали, то они все свое обмундирование, в том числе и новое, ненадеванное, побросали. Из тех белогвардейских запасов мы и подобрали Итину одежду. Он, я помню, очень обрадовался и сказал, как же он во всем новом и чистом в иллюзион пойдет ночевать?.. И вот, когда я читал его книгу, меня очень удивило: как человек, будучи совсем неустроенным, мог создать такое светлое произведение — мечту, сказку об удивительной стране, где живут люди коммунистического общества?..”

Несколько иначе смотрел на будущее другой советский фантаст — Яков Окунев.

“Грядущий мир”. Утопия.

Профессор Моран, погрузив в анабиоз свою дочь и некоего Викентьева, смелого человека, решившегося на опасный эксперимент, отправляет их в далекое будущее. В отличие от классических утопий роман Окунева динамичен, чему в немалой степени помогает то, что Окунев просто еще не успел подпасть под влияние расхожих большевистских догм, и то, что язык романа свеж, не превращен в газетный.

“Один из магнатов — нефтяной король. Его рыхлое вспухшее лицо, синее, бугристое, изъеденное волчанкой; его оттопыренные, как ручки вазы, красные уши; его яйцевидный блестящий череп — все это, заключенное в пространстве между башмаками и цилиндром, носит громкое, известное во всех пяти частях света имя — Эдвард Гаррингтон…”

Или: “На палубе: равнодушные квадратные лица англичан, итальянские черные миндалевидные глаза; белокурые усы немца, закопченные сигарой; узенькие щелочки, а в них юркие черные жучки — зрачки японца; ленивый серый взгляд славянина; резко сломанный хищный нос грека…”

Конечно, описывать мир будущего, грядущий мир — это не набрасывать портреты пассажиров обреченного парохода.

Страшновато читать о том, что вся Земля покрыта всемирным городом — “…вся зашита в плотную непроницаемую броню”; не радует и то, что женщины и мужчины грядущего одеты совершенно одинаково. Правда, корабли в грядущем мире Якова Окунева работают на внутриатомной энергии, люди умеют общаться друг с другом мысленно, никакого разделения труда нет — сегодня ты метешь метлой двор, завтра решаешь математические задачи, наконец, полностью отсутствует собственность, личное жилье. “Зачем? У нас нет ничего своего. Это дом Мировой Коммуны”. Нет в грядущем мире Окунева преступности, все дети там — достояние Мирового Города (мотив, развитый в конце 50–х И. Ефремовым). Это поистине счастливый мир, единственной реальной драмой которого остается драма неразделенной любви.

Впрочем, и такое несчастье — лечится.

“Всякая утопия намечает этапы и вехи будущего, — писал в послесловии к роману Я. Окунев. — Однако утопист — не прорицатель. Он строит свои предположения и надежды не на голой, оторванной от жизни, выдумке. Он развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время.

Возможно, что многие читатели, прочитав этот роман, сочтут все то, что в нем изображено, за несбыточную мечту, за детскую выдумку писателя. Но автор вынужден сознаться в том, что он почти ничего не выдумал, а самым старательным образом обобрал современную науку, технику и — самое главное — жизнь.

Здесь изображается будущий коммунистический строй, совершенно свободное общество, в котором нет не только насилия класса над классом и государства над личностью, но и нет никакой принудительной силы, так как человеческая личность совершенно свободна, но в то же время воля и желание каждого человека согласуются с интересами всего человеческого коллектива.

Выдумка ли это?

Нет.

Вдумайтесь в то, что началось в России с 25 октября 1917 года, всмотритесь в то, что происходит во всем мире. Девять десятых всего человечества — трудящиеся — борются за идеал того строя, который изображен в этом романе, против кучки паразитов, противодействующей осуществлению абсолютной человеческой свободы. В умах и сердцах теперешнего пролетариата грядущий мир уже созрел.

Все чудеса техники грядущего мира имеются уже в зародыше в современной технике. Радий, огромная движущая и световая энергия которого известна науке, заменит электрическую энергию, как электрическая энергия заменила силу пара и ветра. Работы ученых над продлением человеческой жизни, над выработкой искусственной живой материи, над вопросами омоложения, над гипнозом, над психологическими вопросами достигли за последние десятилетия крупных успехов. Современная наука делает чудеса и шагает семимильными шагами к победе над природой. Все то, что изображено в этом романе, либо уже открыто и применяется на деле, либо на пути к открытию. Поэтому автор имеет даже основание опасаться, что он взял слишком большой срок для наступления царства грядущего мира, и убежден, что через 200 лет действительность оставит далеко позади себя все то, что в романе покажется человеку выдумкой”.

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

“В то время, когда диалектика истории привела один класс к истребительной войне, а другой — к восстанию; когда горели города, и прах, и пепел, и газовые облака клубились над пашнями и садами; когда сама земля содрогалась от гневных криков удушаемых революций и, как в старину, заработали в тюремных подвалах дыба и клещи палача; когда по ночам в парках стали вырастать на деревьях чудовищные плоды с высунутыми языками; когда упали с человека так любовно разукрашенные идеалистические ризы, — в это чудовищное и титаническое десятилетие одинокими светочами горели удивительные умы ученых…” (Алексей Толстой).

Не из рассуждений ли Якова Окунева проросла пышно впоследствии так называемая экстраполярная фантастика?

Впрочем, Евгений Замятин, работая над антиутопией “Мы”, тоже мог сказать, что “…развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время”.

Правда, выводы Замятина не совпадали с выводами Окунева.

Е. Замятин попадал в тюрьму, побывал в ссылке. Окончив политехнический институт, работал в Петербурге на кафедре корабельной архитектуры, позже, в Англии, строил ледоколы. Вернувшись в революционную Россию и будучи глубоко убежденным в том, что именно писатель обязан предупреждать общество о первых симптомах любых зарождающихся социальных болезней, Е. Замятин не только не замалчивал своих взглядов и сомнений, но, напротив, считал обязательным доводить эти взгляды и сомнения до читателей.

“По ту сторону моста — орловские: советские мужики в глиняных рубахах; по эту сторону — неприятель: пестрые келбуйские мужики. И это я — орловский и келбуйский, — я стреляю в себя, задыхаясь, мчусь через мост, с моста падаю вниз — руки крыльями, — кричу…”

Остро, болезненно реагировал Е. Замятин на быстрое появление, как он выразился, писателей юрких, умеющих приспосабливаться. “Я боюсь, — писал он в своей знаменитой статье, опубликованной еще в 1921 году, — что мы этих своих юрких авторов, знающих, “когда надеть красный колпак и когда скинуть”, когда петь сретенье царю и когда молот и серп, — мы их преподносим народу как литературу, достойную революции. И литературные кентавры, давя друг друга и брыкаясь, мчатся в состязании на великолепный приз: монопольное писание од, монопольное право рыцарски швырять грязью в интеллигенцию…”

И дальше:

“Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни — в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во “Всемирной литературе”, несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Ком–здраве. Иначе, чтобы жить — жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, — Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре “Ревизора”, Тургеневу каждые два месяца по трое “Отцов и детей”, Чехову — в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры. Труд художников слова, медленно и мучительно радостно “воплощающего свои замыслы в бронзе”, и труд словоблуда, работа Чехова и работа Брешко–Брешковского, — теперь расценивается одинаково: на аршины, на листы. И перед писателем выбор: или стать Брешко–Брешковским — или замолчать.

Для писателя, для поэта настоящего — выбор ясен”.

Чрезвычайно далекий мир (XXX век), написанный в романе “Мы”, ничем не напоминает миры, написанные Я. Окуневым или В. Итиным. В замятинском будущем, экстраполированном из настоящего, человеческое Я давно исчезло из обихода, там осталось лишь МЫ, а вместо имен человеческих — вообще номера. Чуда больше нет, осталась лишь логика. Мир распределен, расчислен, государство внимательно наблюдает за каждым номером, любого может послать на казнь (“довременную смерть”) — если посчитает, что человек этого заслуживает. В этом сером казарменном мире все обязаны следить друг за другом, доносить друг на друга. А самое парадоксальное: при всей разности и утопия Я. Окунева, и антиутопия Е. Замятина вышли все из тех же “…сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время”.

Когда в середине 20–х годов роман “Мы” вышел за рубежом, реакция в официальном СССР была однозначной. “Эта контрреволюционная вылазка писателя, — указывает Литературная Энциклопедия, — становится известной советской общественности и вызывает ее глубокое возмущение. В результате широко развернувшейся дискуссии о политических обязанностях советского писателя Замятин демонстративно выходит из Всероссийского союза писателей”.

О дискуссии, конечно, сказано в запальчивости.

Никакой дискуссии быть не могло, была просто травля.

Трибуна съездов ВКП(б) была отлично приспособлена для доносов, даже стихотворных. Небезызвестный советский поэт А. Безыменский на XVI съезде с энтузиазмом закладывал Замятина и Пильняка, а с ними и “марксовидного Толстого” (Алексея, конечно):

Так следите, товарищи, зорко,

чтоб писатель не сбился с пути,

не копался у дней на задворках,

не застрял бы в квартирной клети.

Чтобы жизнь не давал он убого,

чтоб вскрывал он не внешность, а суть,

чтоб его столбовою дорогой

был бы только наш ленинский путь…

В. Киршон, лицо в литературе тех дней официальное, с той же трибуны говорил: “Как характерный пример можно привести книжку Куклина “Краткосрочники”, где автор сумел показать Красную Армию в таком виде, как описывал царскую армию какой‑нибудь Куприн…”

Какой‑нибудь Куприн. Это круто!

Доведенный до отчаяния, Е. Замятин в июне 1931 года обратился с письмом к Сталину.

“Уважаемый Иосиф Виссарионович,

приговоренный к высшей мере наказания — автор настоящего письма — обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою.

Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли.

…Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал — и продолжаю считать, — что это одинаково унижает как писателя, так и революцию.

…В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же думаю, не такой тяжелой, как литературная смерть, и потому прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР — с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу — с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможным служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова”.

Е. Замятину повезло: вождь разрешил ему уехать.

В исполинской мастерской, в раскаленном пекле творения, в гудящем от напряжения горниле чудовищного эксперимента по созданию Нового, совсем Нового человека остались теперь в основном писатели юркие. Одни уже торопились лепить великий образ, другие с тоской предчувствовали долгий путь по примечательным местам уже обустраивающегося ГУЛАГа.

Эпоха утопий кончилась.

Начиналась эпоха зрелищ.

IV

Но не странно ли?

Направленная, как вся остальная литература, на то, чтобы постоянно держать перед мысленным взором читателя образ Нового человека, советская фантастика вдруг резко заменила человека чистой схемой.

“А вечером 6–миллионная Москва дрожала от оваций и криков ура, когда советская пятерка (летчиков, облетевших вокруг земного шара. — Г. П.) через пять суток полета вновь прошлась по улицам по пути к дворцу, где вверху стоит Ленин. В залах грандиозного дворца заседают вожди нашей родины с депутатами народа, и приветливые глаза Сталина сияюще блестят навстречу отважной пятерке…” Так прославленный летчик Георгий Байдуков (“Правда”, 18 августа 1937) делился своими размышлениями о будущем.

К тому времени большинство участников Первого съезда советских писателей (1934), съезда, пытавшегося хотя бы теоретически определить образ Нового человека, уже исчезли — кто надолго, кто навсегда. И. Бабель, А. Веселый, И. Катаев, Д. Выгодский, В. Киршон, Б. Корнилов, И. Лежнев, Г. Лелевич (тот самый, что строго выговаривал рабоче–крестьянскому графу за незадачи с “Аэлитой”), Б. Пильняк, неистовый Сергей Третьяков, Б. Ясенский, В. Нарбут, А. Воронский, С. Клычков, С. Колбасьев, Б. Лифшиц, Г. Серебрякова, Б. Спасский — невозможно всех перечислить. При этом не может не удивлять великий разброс. Поэт Петр Орешин, например, был глубоко убежден, что

…другая радость в мире есть,

родиться и забыть себя и имя,

и в стадо человеческое влезть,

чтобы сосать одно ржаное вымя

Однако такое твердое убеждение ему не помогло, и он разделил судьбу тех, с кем спорил.

Все большую и большую силу набирали писатели, по определению Замятина, юркие, а сама фантастика буквально на глазах тускнела. А если что и появлялось, это неизменно вызывало гнев критиков. Фантастика скорее вредна, делился своими откровениями в журнале “Революция и культура” критик с лирической фамилией И. Злобный, она “…уводит молодежь из текущей действительности в новые, не похожие на окружающее, миры” Появились и первые разработчики теории так называемой фантастики ближнего прицела, фантастики приземленной, бытовой, замкнутой на сиюминутные конкретные цели. Лозунг “Лицом к технике, лицом к техническим знаниям” был воспринят буквально. Человек, как главный объект литературы, был выдворен из фантастики (“замятинщиной”, “булгаковщиной” попахивало от человека). Рассказ становится астрономическим, химическим, авиационным, радиофантастическим, каким угодно, только не литературным. Характерный пример подведение редакцией журнала “Всемирный следопыт” итогов конкурса на лучший научно–фантастический рассказ за 1928 год. В обращении к читателю говорилось.

“Эта категория (фантастическая. — Г. П.) дала много рассказов, но из них очень мало с новыми проблемами, сколько‑нибудь обоснованными научно и с оригинальной их трактовкой. Особенно жаль, что совсем мало поступило рассказов по главному вопросу — химизации”. И дальше. “Весьма удачной по идее и по содержанию следует признать “Золотые россыпи” — эту бодрую обоснованную повесть с химизацией полевого участка личной энергией крестьянского юноши, привлекшего к себе на помощь четырех беспризорных, которые в процессе работы сделались ценными культурными работниками. Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации и занимательно преподносит их читателю”.

И дальше, дальше.

“Рассказы “Открытие товарища Светаша” (средство от усталости) и “Земля–фабрика” (ленточная посадка ржи, удесятерившая урожаи) привлекают внимание своими современными темами, но оба рассказа кончаются беспричинной непоследовательной гибелью героев вместе с их открытиями (например, одного — от удара молнии), так что производят впечатление мрачной безнадежности, хотя реальная жизнь рисует нам, наоборот, беспрерывные завоевания науки и дает живые примеры успехов изобретателей в результате упорного труда и неуклонной энергии…”

Академик В. А. Обручев, говоря о фантастике, удачно для критиков заметил: цель фантастики — поучать, развлекая. Сам Обручев неизменно следовал этому принципу.

О фантастике вообще высказывались неодобрительно.

“Реальный познавательный материал в ней, — писал об “Аэлите” критик А. Ивич в пространной статье “Научно–фантастическая повесть”, опубликованной в 1940 году в журнале “Литературный критик”, — так же, как и в “Гиперболоиде”, сведен к минимуму, аппарат для межпланетных сообщений описан очень приблизительно, использованы гипотезы жизни на Марсе, но без попытки научной разработки этого вопроса, да и подзаголовок — фантастическая повесть — предупреждает нас, что автор не ставил перед собой задачи художественной реализации серьезных научных гипотез”.

Вот так.

Задачи художественной реализации серьезных научных гипотез.

О мире грядущем, о судьбах мировой революции, о перекройке самого человека речи уже не шло. Не зря Александр Беляев в одной из своих статей жаловался: “Невероятно, но факт, в моем романе “Прыжок в ничто”, в первоначальной редакции, характеристике героев и реалистическому элементу в фантастике было отведено довольно много места. Но как только в романе появлялась живая сцена, выходящая как будто за пределы служебной роли героев — объяснять науку и технику, на полях рукописи уже красовалась надпись редактора: “К чему это? Лучше бы описать атомный двигатель”.

Критика занималась, собственно, не анализом, критики теперь выискивали мелких блох. Н. Константинов (“Литературная учеба”, 1, 1934) особо подчеркивал, что научная фантастика прежде всего должна быть как можно ближе к действительности: она должна всерьез и конкретно знакомить читателей с успехами науки и техники; авторы, соответственно, должны всерьез и конкретно изучить все высказывания по технике, сделанные Марксом и Энгельсом, Лениным и Сталиным. А. Палей, сам писатель–фантаст, в большом обозрении “Научно–фантастическая литература” (“Литературная учеба”, 2, 1936) старательно фиксировал мелкие недочеты, допущенные тем или иным писателем. Вот, скажем, В. Каверин неверно описал действие бумеранга, вот А. Толстой ошибся, утверждая, что Земля с Марса будет выглядеть как красная звезда, он же ошибся, описывая луч гиперболоида, — нельзя такой луч увидеть со стороны. “В противоположность произведениям Обручева, — хвалил А. Палей роман инженера Н. Комарова, — этот роман слаб в художественном отношении, социальные вопросы освещены в нем плохо. Но проблема хладотехники поставлена интересно”.

Социалистический реализм.

Не метод, конечно, не метод. Ну, образ жизни, образ мышления. Когда человек долго что‑то твердит про себя, он и поступать начинает соответственно.

Один мой старший товарищ (назовем его Саша), с юности вхожий в весьма высокие кабинеты, как‑то рассказал мне сценку, разыгравшуюся на его глазах.

Он, Саша, сидел в просторном кабинете генсека комсомола (если не ошибаюсь, в конце шестидесятых), курил американскую сигарету генсека, слушал острые, очень смешные, хотя и циничные, анекдоты генсека — прекрасное времяпрепровождение, которое, к сожалению, было прервано секретаршей. Из солнечного Узбекистана, взволнованно сообщила секретарша, прибыл некто Хаким, комсомолец–ударник, определенный на учебу в Москву. Есть мнение: данного Хакима обустроить в Москве, чтобы хорошо изучил жизнь большого комсомола, чтобы большой опыт привез в родную республику.

— Минут через десять, — кивнул генсек. Он еще не закончил захватывающую серию анекдотов.

Но анекдоты были рассказаны, генсек и Саша отсмеялись.

Эти придурки едут один за другим, добродушно пожаловался генсек, закуривая хорошую американскую сигарету. Всех в Москву тянет. Но придется, придется Хакима определять. Из таких вот мы и куем кадры.

Когда Хаким вошел и подобострастно, как подобает скромному узбекскому комсомольцу–ударнику, скинул бухарскую тюбетейку, генсек работал. На столе перед ним лежали бумаги, в пепельнице дымила отложенная сигарета. Увидев это, Хаким сразу пал духом: вот он у генсека, а генсек занят, думает о судьбах демократической молодежи, а он, Хаким, только отнимает у товарища генсека время! Как найти верный правильный подход? Как правильно повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на две недели?

Наконец генсек поднял усталые глаза.

Саша видел, что генсеку нечего сказать, вся эта встреча — пустая формальность, Хакима определил бы в Москве любой второстепенный секретарь. Но кем‑то было дано указание — комсомольцев из республик пропускать только через генсека, и это указание выполнялось. В усталых все понимающих глазах генсека роилось безмыслие. Он сказал, подумав, надо много работать, Хаким. У нас в Москве много работают. Мы, комсомольцы, должны служить примером в труде и в быту. Вот ты будешь некоторое время работать в Москве, Хаким. Ты отдаешь себе отчет, как много тебе придется работать?

Словосочетание “некоторое время”, неопределенное, а потому опасное, не понравилось Хакиму. К тому же по восточной мудрости Хаким воспринял не прямой смысл произнесенных вслух слов, а сразу стал искать некий внутренний, затаенный, он ведь понимал, что столкнулся с некоей партийной эзотерией Он с ума сходил от желания угодить генсеку, гармонично вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход. Мы в солнечном Узбекистане много работаем, ответил он как можно более скромно. У нас славный солнечный комсомол, но нам нужен опыт. Я хочу много работать, много готов я работать тут!

Некоторое время генсек с сомнением рассматривал Хакима — его круглое доверчивое лицо, его черные широко открытые глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Сам дьявол столкнул генсека в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Ни с того ни с сего, сам себе дивясь, видимо, день выдался такой, генсек вдруг спросил, с трудом подавляя зевоту и понимая, что разговор, собственно, уже закончен: “Это хорошо, Хаким. Это отлично, что ты будешь работать много. Я верю тебе, так и должно быть”. Обычно после таких слов генсек отдавал надоедавших ему хакимов в руки опытной секретарши, но в этот день точно сам дьявол дернул его за язык:

— А над чем, Хаким, ты сейчас работаешь?

И Хаким сломался.

Он ждал чего угодно, только не такого подлого вопроса в лоб.

Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, какие‑то цитаты классиков, интересные яркие факты из богатой и содержательной жизни узбекского солнечного комсомола, но — работаешь… Какая такая работа? Он в Москве даже выпить не успел! Но всем широким комсомольским открытым сердцем Хаким чувствовал — ответить необходимо. От правильного ответа зависела его судьба. Ведь если он неправильно ответит, его могут вернуть в солнечный Узбекистан, а там отправят убирать хлопок, ну и так далее…

Работа!

Какое ужасное слово.

Терзаясь, Хаким припомнил, что в гостиничном номере на его столе валяется забытая кем‑то книга Пришвина — собрание сочинений, том второй, что‑то про зайчиков, про солнечные блики, про капель, ничего антисоветского, запрещенного, легкое все такое. Хаким видел: брови генсека удивленно сдвигаются, взгляд темнеет, молчать было уже нельзя. Жизнь человеку дается один раз, успел подумать Хаким и выпалил:

— А сейчас я работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!

Я же говорил, сам дьявол смешал в тот день карты.

Теперь сломался генсек. Он ожидал чего угодно. Фальшивой статистики, вранья, жалоб, просьб, ссылок на классику. Но — Пришвин! У генсека нехорошо заледенела спина. Полгода назад завом отдела в большом комсомольском хозяйстве генсека работал некто Пришвин. Генсек сам изгнал Пришвина из хозяйства — за плохие организационные способности. Это что же получается? Всего за полгода изгнанный Пришвин сделал карьеру, издал второй том сочинений, а ребята генсека проморгали? Что же вошло во второй том Пришвина? — не без ревности подумал генсек. Наверное, речи, выступления на активах…

Но в панику генсек не впал.

Нет крепостей, которых бы не взяли большевики.

Он поднял на Хакима еще более усталый взгляд, дохнул ароматом хорошей американской сигареты и, как бы не заинтересованно, как бы находясь в курсе дела, понимающе заметил:

— Ну да, второй том. Это хорошо, что ты много работаешь, Хаким. Это хорошо, что ты работаешь уже над вторым томом. — Генсек шел вброд, на ощупь, пытаясь проникнуть в темную тайну узбека. — У тебя верный взгляд на вещи, Хаким. Но ведь у товарища Пришвина… У этого товарища Пришвина… Ну да, у него плохие организационные способности…

Слово было сказано.

Хаким покрылся испариной.

В его смуглой голове сгорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в этом кабинете, но не сдаться. Наверное, не зря в моем номере оказался том товарища Пришвина, решил он. Подкинули, проверяли бдительность. Мало ли, зайчики да капель. Это как посмотреть. За первой апрельской капелью тоже можно рассмотреть затаенное что‑то, страшное. Он, Хаким, теперь много будет работать над классовыми произведениями товарища Пришвина. И учтет все замечания генсека.

— Да, — выдохнул Хаким, — организационные способности у товарища Пришвина плохие, но природу пишет хорошо!

Теперь последняя пробка сгорела у генсека.

— Ты прав, Хаким, — с трудом выдавил он, — природу пишет хорошо, но организационные способности плохие.

— Плохие, плохие! — восторженно твердил спасенный Хаким.

— Но природу пишет хорошо! — потрясенно соглашался спасенный генсек.

Все реже и реже выходили фантастические произведения, показывающие широкие панорамы грядущего, зато все чаще в незамысловатых сюжетах начали появляться враги, шпионы, вредители. Весьма характерной в этом отношении вещью следует признать небольшую повесть Андрея Зарина “Приключение”, напечатанную в 1929 году в известном журнале “Вокруг света” — в журнале, как указывалось на титуле, путешествий, открытий, революционной романтики, изобретений и приключений.

Два приятеля, любившие выпить, случайно увидели с помощью бинокля в чужом окне странного человека в белом халате, возившегося с какой‑то странной аппаратурой Совершенно ничего не зная о подозреваемом, основываясь лишь на интуиции, приятели сразу понимают: это враг! “Надо установить его преступления, потом арестовать и судить… Судить и расстрелять. Да! Да!” “Несомненно, — догадываются проницательные герои, — тут и контрреволюция, и вредительство, быть может, шпионаж. Белогвардейцы и иностранные прихлебатели”. И не ошибаются. “Большое дело сделали, большое! — сообщил представитель ЧК. — Немного с опозданием, но все‑таки… И эмигранты там, и свои вредители, и эстонские шпионы. Всего есть!”

— Это сильно, — заметил Гацунаев, когда мы покинули чайхану.

И спросил:

— А фантастика? Где фантастика? Не забудь, Антология посвящена фантастике!

Как где?

Научная фантастика шла параллельно разоблачениям.

Советский читатель нуждался в новых понятиях, любая кухарка должна была уметь не только руководить государством, но и разбираться в законах природы. Герою новой фантастики, собственно, уже не надо было притворяться ученым. “Сам Джон Инглис не мог понять, как ему удалось сконструировать такое чудо… Иксофор (прибор, построенный героем писателя В. Язвицкого. — Г. П.) работал вопреки всем известным законам природы, но факт оставался фактом — аппарат действовал”.

Этого достаточно.

Как достаточно и такой характеристики героя. “Гений, можно сказать, и душа–человек”.

Почти обязательными стали многословные послесловия к фантастическим книгам. В них, в послесловиях, объяснялось, почему та или иная идея автора вздорна, непонятна, глупа, даже вредна. А авторы пытались объяснить, почему, на их взгляд, та или иная идея хотя и вредна, глупа и вздорна, но все же полезна. Например, Валерий Язвицкий, автор неприхотливых научно–фантастических рассказов, писал:

“Мы обычно не замечаем того, что нам знакомо с первых дней нашей сознательной жизни. Мы не удивляемся многим явлениям, не спрашиваем себя, почему они происходят так, а не иначе. Например, разве кому‑нибудь приходит в голову вопрос, почему вещи, поставленные на стол, не скатываются и не падают? Мы не удивляемся, почему мы твердо стоим на земле, почему можем делать прыжки. Занимаясь гимнастикой, мы не задумываемся над тем, почему легко взбираемся вверх по гладкому шесту. Нам не приходит в голову спросить, почему завязанная узлом веревка не развязывается, если потянуть ее за концы, а наоборот, еще крепче завязывается…”

Действительно, герои А. Толстого, М. Булгакова, И. Эренбурга, Е. Замятина как‑то не задумывались над такими вопросами. “В этой научно–беспредметной повести, — оценивал критик А. Ивич повесть А. Беляева “Человек–амфибия”, — нет ни социального, ни философского содержания. Роман оказывается ничем не загруженным, кроме серии средней занимательности несколько статичных приключений… Он оказался развлекательным романом, книгой легкого чтения, не имеющей сколько‑нибудь заметного литературного значения”. И далее: “Беляев берет понравившийся ему физиологический опыт и доводит его либо до неоправданного целесообразностью чуда, либо до нелепости — практического бессмертия, — противоречащей материалистическому пониманию природы”.

Берет понравившийся ему физиологический опыт…

Доводит до неоправданного целесообразностью чуда…

Мало кто знал, что именно Александр Беляев в те годы нуждался в чуде, жил в надежде на чудо — тяжелая форма костного туберкулеза приковала его к больничной койке. В статье “О моих работах” А. Беляев писал: “Могу сообщить, что “Голова профессора Доуэля” — произведение в значительной мере… автобиографическое. Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую кровать. Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела, и хотя руками я владел, вся моя жизнь сводилась в эти годы к жизни “головы без тела”, которого я не чувствовал…”

Берет понравившийся ему физиологический опыт…

V

Техническая фантастика, понятно, не привела, да и не могла привести к большим литературным открытиям. Радостный крик героя рассказа А. Палея “Человек без боли” “Мама, мама, мне больно!” говорил не столько о трагедии человека, сколько об еще одном техническом положении

“Из‑за деревьев показались пять допотопных птеродактилей — два самца и три самки с детенышами. Я посмотрел на них, повернулся и пошел дальше”.

Что могли дать читателю подобные описания? А ведь “Всемирный следопыт” без всякой иронии цитировал приведенные выше строки.

Не ради улыбки цитировался в журнале и рассказ, в котором на озеро Байкал совершал посадку в межпланетном аппарате некий, как там особо подчеркивалось, культурный марсианин Объяснять научные положения становилось дурным тоном. “Я не мог получить ответа на свои вопросы. Ибо, если бы Яша или кто‑нибудь другой сумел бы ответить на них, мой рассказ перестал бы быть фантастическим и превратился бы в реальный”. (А. Палей)

— Кто это будет читать? — удивился Гацунаев — Ну, про самку птеродактиля, и про культурного марсианина, и про химикаты и успехи агрикультуры?

— Не торопись, — предупредил я. — Сейчас мы коснемся патриотической темы.

Международная обстановка в конце 30–х складывалась так, что любой непредубежденный человек понимал — война неизбежна. В Германии к власти пришел фашизм, итальянцы хозяйничали в Северной Африке, японцы приглядывались к Юго–Восточной Азии. В СССР после гражданской войны, нэпа, коллективизации, массовых чисток постепенно угасла надежда на Мировую революцию. Последней, может быть, попыткой напомнить о великой цели явилась повесть А. Палея “Гольфштрем”, опубликованная в библиотечке “Огонька” в 1928 году.

Сюжет повести прост. К королю свиных туш (так у А. Палея) приходит военный инженер Том Хиггинс. “Я предлагаю акционерское общество, — сказал он. — Цель — постройка плотины для изменения направления Гольфштрема. Климат Северной Америки изменится в сторону потепления. Расходы окупятся, самое большее, в 3–4 года. Европа, конечно, погибнет.

— Плевать.

Свиной король был прав: Европа уже десять лет ничего не покупала. Она представляла собой союз социалистических государств…”

Союз Советских Республик Старого Света, естественно, озабочен агрессивными планами короля свиных туш. А поскольку недавно к советским республикам присоединилась Япония, решено было дать простой и решительный ответ зарвавшимся жирным американцам. В Женеве собирается заседание ЦИК, там же в рабочем порядке создается Реввоенсовет Старого Света.

Итак, война.

Как всегда в подобного рода произведениях — последняя.

“Необходимо напрячь всю энергию, чтобы уничтожить постройку (плотину, воздвигнутую поперек Гольфштрема. — Г. П.) и раз навсегда сломать военные силы Америки”.

Союзником Реввоенсовета Старого Света становится в этом нелегком деле сознательный пролетариат Америки, а победу воздушному флоту приносит некий оранжевый луч, изобретенный неким Владимиром Полевым. Подозреваю, что этот луч несколько раньше изобрел инженер Гарин, но в данном случае это не имело значения. “Страшная злоба против угнетателей выросла в сердцах рабочих за тяжелые годы порабощения. Уже раздавались возгласы проклятия и мести. Надо было найти русло, в которое можно было бы направить гнев трудящихся”.

Такое русло было найдено — Гольфштрем. Плотина, поставленная поперек знаменитого теплого течения, была взорвана. Конечно, не “Фауст” Гете, но проблема хладотехники поставлена хорошо.

Одна за другой выходят в 30–х годах книги рассказов, пьес, повестей, романов, посвященных будущей войне.

В. Курочкин — “Мои товарищи”, В. Киршон — “Большой день”, Я. Кальницкий — “Ипсилон”, С. Диковский — “Подсудимые, встаньте!”, Н. Борисов — “Четверги мистера Дройда”, С. Беляев — “Истребитель 22”, наконец, знаменитый роман Н. Шпанова “Первый удар”, в одном только 1939 году выдержавший чуть не десяток изданий — от массовых до “Библиотечки красного командира”. Всеми способами — лучами смерти и жизни, электроорудиями, суперскоростными штурмовиками, шаровыми молниями и потрясающими воображение танками — враги Советского государства уничтожались в первые часы войны, разумеется, на собственной территории.

Известный фантаст Г. Адамов переход фантастической подводной лодки “Пионер” (“Тайна двух океанов”) из Балтийского моря в Тихий океан обосновал реальной необходимостью устрашить японцев, слишком к тому времени активизировавшихся. Подразумевалось: появление “Пионера” приведет агрессивных япошек в трепет. Переход, понятно, оказался непростым — диверсанты, шпионы. Не случайно критики не уставали повторять: “Книга должна учить бдительности!”

Душную патриотическую атмосферу тех лет хорошо передает небольшая заметка, служившая как бы вступлением к фантастическому рассказу А. Россихина “Неронит”, опубликованному в журнале “Вокруг света”. “От неронита нет спасения? — говорит профессор Энрико Марти. — Неправда. Любой член Осоавиахима (а их у нас миллионы) знает, как спастись от удушливого газа. Осоавиахим зорко следит за успехами военной химии за границей. На каждый новый газ мы отвечаем новым противогазом, новым противоядием. И, наконец, исход войны будущего решит не одна только блестяще поставленная техника вооружения. Если нас вызовут на новую бойню, мы противопоставим бронированному кулаку капитализма — стальную солидарность трудящихся всего мира!”

— Сергей Беляев! — сказали мы в голос. — Какая Антология советской фантастики без Сергея Беляева? Александра Беляева все помнят, Сергей Беляев незаслуженно забыт.

Из детских лет — “Властелин молний”.

На обложке — лицо, странно озаренное отсветом шаровых молний, выкатывающихся прямо на читателя.

О самом С. Беляеве я узнал гораздо позже.

Москвич, родился в 1883 году в семье священника. Перепробовал массу занятий, пел на клиросе, служил в театре. Сотрудничал в РОСТА, окончил Юрьевский университет, никогда не оставляя профессии врача, даже ради литературы. До обращения к фантастике написал в соавторстве с Б. Пильняком документальный роман о бойнях — “Мясо”, до революции издал “Семинарские очерки”, после революции — “Записки советского врача”, сборник рассказов, кажется, “Пожар”, и повесть под интригующим названием “Как Иван Иванович от большевиков бегал”.

Известность С. Беляеву принес роман “Радио–мозг”, изданный в 1928 году тиражом в 5000 экземпляров. Послесловие написал инженер Б. Кажинский, тот самый Кажинский, что проводил с известным дрессировщиком В. Дуровым опыты над изменением психики животных, тот самый, что послужил прототипом инженера Качинского в романе другого Беляева (Александра) “Властелин мира”. Всегда склонный к игре, жаждавший успеха, автор кое–где переигрывал, но следует отдать должное — роман С. Беляева читался.

Более того, “Радио–мозг” читается и сейчас.

При этом он — дитя своей эпохи, которая чувствуется во всем: в языке (все эти — наркомздравовец, лекпом, самоук…), в героях (весьма типичный для тех лет энергичный и преданный коллективному делу инженер Гэз, интеллигентный, а значит, не всегда готовый к конкретным действиям доктор Тах, весьма решительный, все понимающий, умеющий разрешить любой конфликт главный начальник химической промышленности Союза Глаголев, наконец, Мишутка, рубаха–парень, самоучка, самостоятельно написавший пролетарскую симфонию для домр), в интонации, в тональности, в каждой фразе.

“Тах смотрел на залу, заполненную рабочими и работницами. Перед ним колыхался цветущий луг живой рабочей массы”. Тем не менее доктор Тах, совершивший великое открытие, не торопился сообщать о нем людям. Ему хотелось все досконально обдумать, ведь в конце концов его открытие не так уж безопасно, его открытием могли воспользоваться внешние и внутренние враги. “И тогда… проснувшись, он (радио–мозг. — Г. П.) начнет думать… Он начнет прислушиваться к Парижу, Берлину, Копенгагену, все складывать в себе, все, что жалкие дипломаты пытаются утаивать друг от друга. И потом радио–мозг величественно по всему земному шару даст очередную порцию це–волн, которые вопьются в мозги людей, заразят их мыслями… и люди сойдут с ума, истребляя друг друга в последней войне”.

Истребляя друг друга в последней войне…

Даже сейчас, перелистывая хрупкие, пожелтевшие от времени журналы и книги, отчетливо ощущаешь жгучий интерес людей ко всему, что было связано с войной. “Советская литература, — писал Н. Тихонов в предисловии к известной повести “Война”, — почему‑то избегает разработки таких тем, как наука и война, техника и военное искусство, а между тем в дни усилившейся военной опасности, в дни, когда буржуазные государства вооружаются, обгоняя друг друга в лихорадочном желании увеличить свою боевую мощь, об этом следует вспомнить в литературе…”

Вспомнили.

Многие.

П. Павленко, Н. Шпанов, А. Горелов, С. Буданцев, Н. Бобров, С. Диковский, В. Курочкин, Б. Лавренев… Картины масштабных воздушных сражений рисовал в своих фантазиях Георгий Байдуков — Герой Советского Союза, участник перелета через Северный полюс в Америку, совершенного вместе с В. Чкаловым и А. Беляковым. Названия его фантазий откровенны — “Разгром фашистской эскадры”, “Последний прорыв”… Николай Автократов в повести “Тайна профессора Макшеева” описывал особые лучи, способные на расстоянии взрывать чужие боеприпасы… И так далее.

Талантливый, жаждавший известности Сергей Беляев тоже не отмахнулся от горячей темы. В 1939 году он выпустил в свет фантастическую повесть “Истребитель 2Z”. Один из ее героев — Лебедев, патриотически настроенный летчик, так объяснял: “…Давно ли Блерио перелетел через Ла–Манш? Тогда весь мир взволнованно говорил об этом “чуде”. А теперь ни дальние расстояния, ни высокий стратосферный потолок, ни крейсерская скорость порядка 500 километров в час, ни полеты в неблагоприятных метеорологических условиях не удивляют и не смущают советских пилотов и штурманов. Еще в 1934 году советские летчики Громов, Филин и Спирин покрыли без посадки по замкнутой кривой 12 711 километров. Летом 1936 года Чкалов, Байдуков и Беляков по Сталинскому маршруту пролетели, в труднейших арктических условиях, без посадки 9374 километра. Эти же трое Героев Советского Союза через год продолжили Сталинский маршрут, открыв кратчайший путь из Москвы в США через Северный полюс. Вскоре Герои Советского Союза Громов, Юмашов и Данилин по той оке трассе — через Северный полюс, Канаду и США — пролетели из Москвы до границы Мексики, покрыв по прямой свыше 11 000 километров. А замечательный полет Коккинаки?.. С тех пор все важнейшие рекорды авиации, особенно по дальности, высотности в и полетам с полезной нагрузкой, крепко держатся в руках советских летчиков…”

С карандашом в руке летчик Лебедев, обводя маршрут планируемого необыкновенного полета, заявлял: “Серьезное предприятие! Но у каждого из нас — своя мечта. Водопьянов мечтал о Северном полюсе, Георгий Байдуков — о кругосветном путешествии через два полюса, а я… Тридцать тысяч четыреста пятьдесят километров без посадки — прямо к антиподам… Сначала через всю нашу страну, затем Тихий океан пересечь наискось…”

Понятно, что поддерживает героического летчика:

“Крупными шагами Лебедев прошелся по кабинету, распахнул дверь и вышел на балкон. С высоты десятого этажа ему открылась панорама громадного города, окутанного теплым величием весенней ночи. Рубиновые звезды на башнях Кремля красиво выделялись, как путеводные маяки. Лебедев долго смотрел на них, чувствуя, как постепенно приходит к нему удивительная внутренняя успокоенность…”

Проблема хладотехники в повести была хорошо поставлена.

VI

Помните “Фанданго” Александра Грина?

“Посмотрев влево, я увидел, что картина Горшкова на месте. Это был болотный пейзаж с дымом, снегом, обязательным безотрадным огоньком между елей и парой ворон, летящих от зрителя… С легкой руки Левитана в картинах такого рода предполагается умышленная “идея”. Издавна боялся я этих изображений, цель которых, естественно, не могла быть другой, как вызвать мертвящее ощущение пустоты, покорности, бездействия, — в чем предполагался, однако, порыв…”

Тенденция, искусственно взращенная критиками, поощряемыми главными идеологами страны, — говорить только о возможном, только о том, что мы можем создать уже сегодня и своими руками, эта тенденция привела в итоге к фантастике ближнего прицела. В самом деле, зачем нам какие‑то грядущие миры? Дел хватает и в мире сегодняшнем. Зачем нам безумно дорогие и опасные космические корабли? Зачем нам мертвые, пустые, пронизанные неизвестными излучениями пространства космоса? Не проще ли, не полезнее ли описать новейший сверхсильный, управляемый по радио трактор или нового типа комбайн? Так сказать, машины полей коммунизма. Зачем улетать мечтой в неопределенное будущее?

В 1958 году, когда над Землей уже описывал круги первый искусственный спутник, на одном из писательских совещаний Георгий Гуревич так отозвался о пресловутой теории фантастики ближнего прицела:

“Сторонники ее призывали держаться ближе к жизни.

Ближе понималось не идейно, а формально: ближе во времени, ближе территориально. Призывали фантазировать в пределах пятилетнего плана, держаться на грани возможного, твердо стоять на Земле и не улетать в Космос. С гордостью говорилось о том, что количество космических фантазий у нас сокращается”.

И далее: “По существу, это было литературное самоубийство. У фантастики отбиралось самое сильное ее оружие — удивительность. Понятно, что жизнь опередила таких писателей. Пока мы ползали на грани возможного, создавая рассказы о многолемешных плугах и немнущихся брюках, ученые проектировали атомные электростанции и искусственные спутники…”

Понятно, что и Чернобыль.

“Истребитель 2Z” Сергея Беляева — лучший тому пример.

Первый вариант романа, опубликованный в 1928 году (“Истребитель 17–Y”) был, на мой взгляд, динамичнее. В том первом варианте ощущались экспрессия, здоровый соревновательный дух. Молодость чувствовалась в том варианте! Молодость страны, молодость автора. А переписывая роман через десять лет (каждый представляет, что это были за годы), Беляев переписал его в совершенно плакатном духе — черные, как ночь, враги, светлые, как майское утро, друзья. Из текста (вспомним жалобы другого Беляева — Александра) вычеркивались все живые Характеристики, образы последовательно заменялись на схемы. Некто Урландо, изобретатель чудовищных лучей смерти, которыми угрожает молодой Советской стране международный фашизм, ни с того ни с сего вдруг отправился прямо в логово своих заклятых врагов, то есть в молодую Советскую страну. Нелегально, конечно. До него дошли слухи, что советские ученые в своих исследованиях пошли вроде бы его путем и добились больших успехов. Претерпев массу безумных приключений, иногда просто нелепых, Урландо выясняет, что советские ученые и впрямь получили удивительные результаты, правда, не в сфере вооружения, а в сельском хозяйстве. Ну, скажем, они построили машину, которая, выйдя в поле и одновременно удобряя, выхаживая, засеивая его, сокращает время от посева зерна до жатвы до одних суток!

Даже для 1939 года это звучало несколько вызывающе.

Критик А. Ивич писал: “Доводить замечательные труды Лысенко до такого абсурда, как созревание пшеницы через двадцать четыре часа после посева, — значит невыносимо опошлять серьезное дело!” Попутно указывалась легко угадываемая зависимость С. Беляева от А. Толстого, иногда даже в мелочах. У Беляева: Урландо — Штопаный нос, у Толстого: Гастон — Утиный нос.

В финале советские бойцы лихо разделывались с ужасной машиной Урландо. Соответственно, и тайна ее переставала быть тайной.

“…Что обозначала буква “зет” в ваших формулах?

Урландо на мгновение запнулся, смолчал, потом быстро ответил:

— Обычно, как принято, “зет” имеет несколько, то есть, я хотел сказать, два значения. В ядерной модели атома, предложенной Резерфордом, знаком “зет” принято обозначать число отрицательных электронов в электронной оболочке вне ядра атома.

— Это известно, — сухо ответил Груздев. — Принято считать, что ядра всех элементов состоят из протонов и нейтронов, масса ядра обозначается буквой М, а его заряд — буквой Z. Здесь “зет” обозначает количество заряда. Эти два значения мне известны, как и всем. Нас здесь интересует третье значение. Интересует ваше значение “зета” в формулах, начиная с номера шестьдесят семь и дальше.

Сидящий с края большого стола Голованов подтвердил:

— Совершенно верно. Например, формула триста восемьдесят девятая никак не касается внутриатомных реакций.

У Урландо наморщился лоб, и он встряхнул головой, как бы решаясь говорить только правду:

— У меня “зетом” иногда обозначались световые кванты. Мне удалось понять интимный процесс образования материальных частиц из фотонов, о чем так беспомощно рассуждал в начале сороковых годов знаменитый Леккар и за ним школа Фрэддона. Электроны и позитроны не неделимы, как думают”.

Действительно.

Несут всякую ерунду. А тут интимный процесс образования материальных частиц.

И все же, все же.

Юрий Долгушин в сборнике “Война” (Детиздат, 1938) уже печатал отрывки из романа “ГЧ” (“Генератор чудес”), в котором физиолог Ридан и инженер–электрик Тунгусов каждый по–своему искали разрешения загадки жизни и смерти. Если научиться управлять сложнейшими нервными процессами, теми, что беспрерывно протекают в человеческом организме, считали они, отступит старость, отступят болезни.

Владимир Орловский в романе “Бунт атомов” (1928) впечатляюще описал вполне возможные последствия разложения атома Невероятный взрыв, никогда прежде не наблюдаемый людьми, разрушенная лаборатория. Адский атомный шарик, вырвавшись на свободу, плывет над городами и полями, все уничтожая на своем пути, даже воздух. Остановить адский шар ничем нельзя, он — материализовавшаяся гибель самой планеты. (Кстати, в начале 50–х ученые действительно опасались того, что взрыв термоядерной бомбы может вызвать цепную реакцию в земной атмосфере). Спасение от атомного адского шарика лишь в одном — вытолкнуть его вон, за земную атмосферу, пусть пылает в космосе эта злобная пародия на карликовое солнце.

Александр Абрамов в повести “Гибель шахмат” выводил математическую формулу единственно верного, абсолютно точного шахматного хода. Как бы учитывался завет М. Горького (“О темах”, 1933): “Науку и технику надо изображать не как склад готовых открытий, а как арену борьбы, где конкретный живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций”. Но писатели уже не могли писать так, как им хотелось, о том, что их волновало. Наружное давление извращало сам ход мыслей.

“Атом, как известно, колония электронов, а электрон есть не только физическая категория, но также и биологическая, электрон суть микроб, то есть живое тело, и пусть целая пучина отделяет его от такого животного, как человек, принципиально это одно и то же”.

Читателю на рассуждения об атомах и микробах было наплевать. Читатель привык прослеживать судьбы героев. “Если ученье со смыслом да с добросердечностью сложить, — писал тот же Андрей Платонов, — то и в пустыне цветы засияют”.

Рыжие Кызыл–Кумы.

Пылевая буря над Бухарой.

Морские суда, брошенные посреди пустыни, бывшей когда‑то морем.

В 1990 году на обложке тома романов Сергея Беляева, выпущенного Издательством литературы и искусства имени Гафура Гуляма (Ташкент), было сообщено: “В новой серии “Фантастика, приключения” в ближайшее время выйдет двухтомник “Советская фантастика 20–40–х годов”. Том 1 — “Гибель шахмат”. Том 2 — “Адское пламя”.

Ни один из указанных томов не вышел.

АДСКОЕ ПЛАМЯ

Борис Анибал (Масаинов). Моряки Вселенной. Повесть, М., 1940.

Александр Казанцев. Пылающий остров. Роман, М., 1941.

Николай Плавильщиков. Недостающее звено. Повесть, М. — Л., 1945.

Сергей Беляев. Приключения Сэмюэля Пингля. Роман, М., 1945.

Александр Казанцев. Взрыв. Рассказ–гипотеза, М., 1946.

Владимир Брагин. В Стране Дремучих Трав. Роман, М. — Л., 1948.

Абрам Палей. Остров Таусена. Повесть, М. — Л., 1948.

Леонид Платов. Архипелаг Исчезающих Островов. Повесть, М. — Л., 1949.

Александр Студитский. Ущелье Батырлар–Джол. Повесть, М., 1949.

Вадим Охотников. Дороги вглубь. Повесть, М., 1950.

Лазарь Лагин. Остров Разочарования. Роман, М., 1951.

Валентин Иванов. Энергия подвластна нам. Роман, М., 1951.

Лев Теплое. Среда Рея. Рассказ, М., 1955.

Владимир Немцов. Осколок солнца. Роман, М., 1955.

Георгий Гуревич. Подземная непогода. Повесть. М., 1956.

Глеб Голубев. Золотая медаль Атлантиды. Повесть, М., 1956.

Виктор Сапарин. Однорогая жирафа. Рассказ, М., 1958.

Иван Ефремов. Туманность Андромеды. Роман, М., 1958.

Юрий Долгушин. ГЧ (Генератор чудес). Роман. М., 1959.

Александр Шалимов. Ночь у мазара. Рассказ, М., 1960.

Анатолий Днепров. Уравнения Максвелла. Повесть, М., 1960.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Путь на Амальтею. Повесть, М., 1960.

Это было в начале сорок девятого.

Горбоносой студентки прелестная челка.

Я сказал: “Ты похожа на Анну Ахматову!”

А она: “Как не стыдно! Ведь я ж комсомолка!”

Валентин Берестов

I

А. Михайловский: “Фантастика должна только развивать фантастические идеи науки”.

А. Ивич: “Книга должна учить бдительности”.

Десятки критиков из года в год подозрительно докапывались: а на чьем это горючем болтаются в космосе корабли фантастов? Н. С.Хрущев выразил вопрос предельно ясно: чье сало едите?

Сумрачным вечером, кажется, в октябре, а может, уже и в начале ноября 1976 года, Виталий Бугров и я, хлюпая башмаками по мокрому, расползающемуся под башмаками снегу, бродили по каким‑то московским переулкам, отыскивая дефицитный в те годы изюм. Но говорили мы не о домашних делах, это нам тогда и в голову не приходило. Ни на что, в том числе и на прохожих, не обращая внимания, мы обсуждали попавшие нам в руки не совсем обычные машинописные записи.

Если верить этим записям, отечественные фантасты, оказывается, давно обштопали своих многочисленных англоязычных коллег! Самосдергивающиеся штаны, неснашивающиеся калоши, трактора без водителей (все равно ведь водитель запьет и вывалится из кабины), партийные собрания по всем поводам — все путём, все нормалек, вот настоящая прогрессивная, в высшей степени человечная фантастика, пусть и ближнего прицела, зато бьет точно, а эти придурки англосаксы черт знает что обсуждали на своих дискуссиях. Артур Кларк и Говард Фаст (тогда уже не друг Советского Союза), Роберт Хайнлайн и Джон Бреннер, Пол Андерсен и Элджис Бадрис, Айзек Азимов и Рэй Брэдбери, и еще масса занятных людей, все они почему‑то говорили не о том, как построить еще один более мощный трактор или скроить еще одни гораздо более быстро сдергивающиеся штаны, а напротив — путались в показаниях, пугались чего‑то, запугивали друг друга. А. Кларк утверждал, например, что Луны мы достигнем в 1970 году (дискуссия фантастов состоялась в 1958–м), а Марса и Венеры только в 1980–м, а Говард Фаст возражал: “А не шагает ли астронавтика слишком быстро вперед — если учесть, как мы топчемся на месте в области морали, социологии? По–моему, — как‑то нехорошо добавлял он, — это и есть настоящая проблема, а не соперничество между двумя блоками или конфликты между профсоюзом грузчиков и правительством”. И уж совсем странные вещи говорил А. Ван Фогт: “Мы не имели права сбрасывать бомбу на Хиросиму, но раз мы сделали это без угрызений совести, хотя и с запоздалым сожалением, то надо быть уверенным в том, что какой‑нибудь американский, русский или китайский патриот не уверит себя в том, что взять инициативу превентивной войны на себя и нажать красную кнопку — это не только неизбежный, но даже высокоморальный и гуманный шаг…”

Но и это не главное.

Это мы с Бугровым могли пережить.

Больше всего нас поразили слова, сказанные Д. Кэмпбеллом и Мак Рейнолдсом, кстати, даже не фантастом, а всего лишь американским резидентом в Танжере, но человеком при этом уважаемым.

Вот что они сказали.

Д. Кэмпбелл: “Гипердемократия старается наказать гения, отняв у него большую часть заработка налогами. Тому, кто случайно открыл нефтяное месторождение стоимостью в десять миллионов долларов, просто повезло, и это нисколько не противоречит законам гипердемократии. Он заплатит только двадцать пять процентов налогов, но тот, кто заработал десять миллионов на гениальном изобретении, будет считаться типом асоциальным, врагом народа, и гипердемократия заставит его заплатить за открытие девяносто процентов от всего им полученного. Я, Джон Кэмпбелл, не желаю жить с дураками. Единственное подлинное право, единственное, о чем стоит спорить и говорить, — это право быть человеком, отличным от других”.

Замахнулся!

А за ним и Мак Рейнолдс: “Если когда‑нибудь советский режим будет свергнут, Россия завоюет весь мир. По–настоящему эффективный режим при потрясающих качествах русского народа приведет к экспансии, с которой может сравниться только Римская империя. Американская секретная служба должна делать все, чтобы укрепить советский строй и поддержать Хрущева…”

Не уследила, не справилась с этим делом американская секретная служба.

“…Я слышу мерную поступь стальных легионов труда на мирных путях. Все наши друзья — в их рядах! Они идут на указанных им народом местах. Их поступь сильна и тверда. И они никогда не устанут, потому что идут в ногу с народом. Пойдемте с ними!”

Вот где правда (В. Иванов, “Энергия подвластна нам”), а этот танжерский резидент… “Единственное подлинное право — это право быть человеком, отличным от других”.

Чё попало!

Есть старинная коряцкая сказка. Летел гусь над тундрой и увидел человека. Сел рядом с человеком, долго на него смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.

Чему, впрочем, удивляться, ведь советская критика и в 70–х о романе Е. Замятина писала так: “Утопия Замятина пророчит, что человек превратится в ноль, а общество станет скопищем муравьев… все до единого принципы, которые Замятин приписывает коммунизму, — это доведение до предела логики империализма…” (А. Рюриков, “Через 100 и 1000 лет”; не худшая, кстати, книжка о советской фантастике. — Г. П.)

Если когда‑то герой А. Грина (“Фанданго”) мог заявить: “Я остаюсь честным, потому что люблю честность…”, а странные герои Натальи Бромлей заболевали “недугом расщепления идей”, то в 40–50–х фантасты в СССР старались вообще не касаться таких вещей. Фантастике официально предписывалось быть только научной. Другими словами, ее всеми возможными средствами превращали в жанр антихудожественный. Фантастике вверялось укреплять веру читателей в близкое и счастливое будущее, а будущее, понятно, определялось успехами науки, ведомой партией и правительством. “Вот вы пришли, чтобы я уморил вас для пользы науки, — говорил герой рассказа Л. Теплова “Среда Рея” (“Техника–молодежи”, 1955), — стало быть, вы верите в науку”. Совершенно недвусмысленно утверждалось, что истинно прогрессивной наука может быть только в СССР. Не какая‑то там кибернетика, придуманная идиотом, и не какая‑то там генетика, придуманная монахом, а марксизм, черт возьми, материализм, диалектика! Выращивать деревья, то уж по метру в день (Г. Гуревич, “Тополь стремительный”), искать корень кок–сагыза, то уж самый огромный (А. Студитский, “Ущелье Батыр–лар–Джол”). Даже тип новый определился — прозроман ускоренного типа (С. Бобров, “Спецификация идитола”). Книги становятся менее интересными, чем их авторы. Тот же Сергей Бобров, автор “Спецификации идитола” и таких авантюрных “прозроманов ускоренного типа”, как “Восстание мизантропов” и “Нашедший сокровище”, писал о себе: “…после революции был недолго заметным деятелем московского Союза поэтов, выпустил три авантюрно–утопических романа, преподавал математику, работал в ЦСУ, побывал в тюрьме и в Кокчетаве”.

Последнее мне особенно нравится. “Побывал в тюрьме и в Кокчетаве”.

Это вам не измышления бывшего большого друга СССР Говарда Фаста и не анекдоты какого‑то Блиша!

Механистичность, похоже, в нашей крови.

В. Г. Богораз–Тан в замечательной монографии “Чукчи”, изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР, с некоторой грустью отмечал:

“…Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собрание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные: так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:

Петр Рыбин………………………………52года от роду.

Семен Березкин……………………….43 года от роду.

Иван Домошонкин…………………….47 лет от роду…

Итого всей деревне…………………..2236 лет от роду”.

Однажды (мне только–только стукнуло одиннадцать лет) у одного своего приятеля я увидел тоненькую книжку, бумажную обложку которой украшал рисунок чудовищной обезьяны. Обезьяна боролась с набросившейся на нее пантерой. Вот где, наверное, масса приключений! — подумал я. И наугад раскрыл книжку.

“Бабочки у него были; гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно…”

И дальше:

“Он смотрел на большую стрекозу с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга. Тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче…”

Оторванное крылышко комара меня покорило.

Так, совершенно случайно, я наткнулся на научно–фантастическую повесть “Недостающее звено”, и это, несомненно, изменило мою жизнь, ибо через некоторое время я вступил в долгую и совершенно замечательную переписку с автором указанной повести — профессором Николаем Николаевичем Плавильщиковым, известным энтомологом и писателем.

Потрясенный проявленным мною интересом, приятель подарил мне книжку, но через неделю ее у меня стащили. Потрясенный этим, я, в свою очередь, стащил “Недостающее звено” в городской библиотеке (благо книжка была издана относительно недавно — в 1945 году). Как и бывает в таких случаях, книжку у меня скоро увели. Но это было уже не страшно, потому что я получил экземпляр от самого автора — с автографом, в котором взрослый человек обращался ко мне по имени–отчеству. Самое ужасное, что в начале 60–х пропал и этот экземпляр, так что в моей библиотеке хранится сейчас совсем другой, подаренный мне на день рождения старым другом…

Н. Н. Плавильщиков был не просто последним энциклопедистом, он был талантливым последним энциклопедистом. Его “Очерки по истории зоологии” или, скажем, “Гомункулус” до сих пор остаются превосходным чтением для любого возраста. Его энтомологические работы до сих пор восхищают специалистов, а на великолепных переработках Ж. Фабра и А. Брэма выросло не одно поколение.

В самом деле.

“Первым был сотворен… человек, — объясняет Н. Н. Плавильщиков. — Иначе Платон не мог рассуждать: человек — наиболее совершенное отображение мира идей (по учению Платона, вселенная двойственна: она объемлет два мира — мир идей и мир вещей, отображающих эти идеи; идеи мы постигаем разумом, вещи — чувственным восприятием). У человека три “души”: бессмертная и две смертные (мужская — мощная и энергичная и женская — слабая и податливая). “Эволюция” протекает путем деградации всех сортов этих “душ”, причем допускается еще и “переселение душ”. Животные — своеобразная форма “наказания” для людей. Люди, упражнявшие не бессмертную, а смертную часть своей сложной души, при втором рождении превратились в четвероногих. Те, которые “превзошли тупоумием своим даже четвероногих” и которые своим телом как бы прилипли к земле, оказались пресмыкающимися. Просто легкомысленные люди при втором рождении превратились в птиц. “Невежественнейшие и бестолковейшие” попали в новой жизни в воду и стали водными животными. Человек оказался родоначальником всех живых существ, и это неудивительно: по Платону, все живые существа — только совокупность несовершенных и разнообразных видоизменений человека”.

Подобное запомнишь в любом возрасте; талант популяризатора — это особый талант.

В фантастику писатели часто приходили из науки.

Иван Антонович Ефремов — крупный палеонтолог, основал одну из очень любопытных ее дисциплин — тафономию (учение о закономерностях захоронения ископаемых организмов), Александр Петрович Казанцев — инженер, изобретатель, Александр Шалимов, Дмитрий Биленкин — геологи. Геологом и географом был знаменитый Владимир Афанасьевич Обручев, младший из братьев Стругацких — Борис Натанович — астрофизик. Незадолго до войны на месте нынешних Лужников можно было наткнуться на интересную компанию, занимающуюся вовсе не писательским делом. “Не то в луже, не то в озерке, — вспоминает А. Казанцев, — плавал в изобретенной им резиновой лодочке, выполненной заодно с резиновыми сапогами–ластами, Юрий Александрович Долгушин. Взрывал на месте будущего стадиона свои чудо–запалы Охотников…” Работал с ними и Г. Бабат, тоже проявивший себя в литературе.

Я открывал фантастику в те годы, когда она определялась именами Александра Казанцева, Ивана Ефремова, Юрия Долгушина, Вадима Охотникова, Владимира Немцова, Виктора Сапарина, Валентина Иванова, Леонида Платова, Георгия Гуревича. Кого‑то впоследствии я хорошо знал, с кем‑то многие годы переписывался, кто‑то чисто по–человечески помог мне войти в литературу. Самое лучшее, сказал я себе, садясь за второй том Антологии, обещанной Н. Гацунаеву, это вновь увидеть тот мир, увидеть изнутри, и понять его…

II

Письма.

Г. И. Гуревич (30.VIII.88): “Шпанов был высок… чуть сутулился, помню серо–седые волосы, кажется, очки. Биография у него колоритная. Кажется, в 1926 году он летал на воздушном шаре, совершил вынужденную посадку в области Коми. Написал об этом десять раз, понравилось”.

Впрочем, это для первого тома.

Г. И. Гуревич (26.VII.88): “…В ноябре 1945–го демобилизовался, решил стать писателем. Первые месяцы после войны у людей были наивные надежды на вольности в печати. Начиналась мирная жизнь. Открывались журналы. Фантастику даже просили. Думаю, сыграла роль атомная бомба. Реальностью оказались фантазии. А фантастики не было. Мой приятель и соавтор (Г. Ясный. — Г. П.) организовал свидание с редактором “Огонька” Сурковым. Сурков выслушал вполуха, сказал: “Ну, давайте/” — и забыл… В феврале повесть “Человек–ракета” была готова. В апреле ее приняли в Детгиз, в июле она прошла по радио, в ноябре–декабре была напечатана в “Знание–сила”, в июле следующего года вышла отдельной книжкой, в августе, кажется, была одобрительная рецензия Л. Гумилевского в “Литгазете”, а в декабре разгромная — в “Культуре и жизни” — “Халтура под маркой фантастики”. Дело в том, что повеяли холодные ветры. Дошла очередь и до фантастики…”

Холодные ветры, понятно, это и известное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года — “О журналах “Звезда” и “Ленинград””, отмененное только через сорок три года. Один из авторов постановления — А. А.Жданов — так объяснил ленинградской творческой интеллигенции: “Советские писатели и все наши идеологические работники поставлены сейчас на передовую линию огня, ибо в условиях мирного развития не снимаются, а, наоборот, вырастают задачи идеологического фронта и в первую голову литературы”.

Г. И. Гуревич (26.VII.88): “…Литературная весна не состоялась. В фантастике это выразилось в теории ближнего прицела. Идейная подоплека ее: есть мудрый вождь, который видит дальше всех. Он указал дорогу к Коммунизму. Есть Госплан, серьезное учреждение, все распланировано на пятилетку. При чем же тут кустари–писатели? А они должны воспевать эти стройки, должны воспевать планы советских ученых…

Критики, конечно, были за ближний прицел. Критики доказывали, что наша задача — улучшать жизнь на Земле, а американцы отвлекают нас от практических задач, маня космосом. Помню, на одном обсуждении в ЦДЛ взял слово читатель — майор — и сказал: “Я не понимаю, у нас в войсках есть артиллерия ближнего боя, есть и дальнобойная. И в литературе должно быть так”. Критики снисходительно улыбались…”

Вышел в свет роман В. Брагина “В Стране Дремучих Трав” (1948).

Увлеченно и необычно описал В. Брагин приключения крошечного человечка в мире гигантских трав и насекомых. Но именно потому, что роман В. Брагина выделялся своей необычностью, он и был подвергнут жесточайшему разносу. Не помогло и то, что два издания книги (1948, 1959) были снабжены послесловиями доктора биологических наук Н. Н. Плавильщикова и академика А. И. Опарина. В. Брагина упрекали за отрыв от жизни, от живой истории, от живых человеческих дел, жестоко отчитывали за то, что он, автор, якобы мечтает о том, чтобы наш замечательный советский человек стал совсем малюсеньким (герой романа, проглотив специальную пилюлю, уменьшался во много раз, для него любая полянка становилась дремучим лесом), чтобы он только тем и был занят, что сражался с насекомыми. А в 1960 году критик С. Полтавский еще и удивлялся: “В. Брагин после суровой и справедливой критики его романа в печати, насколько нам известно, не выступал с новыми произведениями. Это следует считать самой существенной его писательской ошибкой”.

***

Ненаписанные книги…

Известно, что М. Булгаков собирался работать над фантастическим романом “Планета–победительница”, И. Ефремов начал писать роман о Чингисхане, Алексей Толстой набросал подробный план “Судеб мира”.

Все эти книги уже никогда не будут написаны.

Пыль.

Духота.

Солнце печет, куры купаются в пыли разрытой ими завалинки.

1957 год, станция Тайга, улица Телеграфная. Ночью над деревьями низко — Марс, смотрит на мир ржаво и равнодушно. Я пытаюсь изучать таинственные каналы Марса с помощью трубы, сооруженной из очковых стекол. Не думаю, что Скиапарелли пользовался такой же, да и зрение у итальянца, наверное, было острее. Зато я пишу фантастические повести и рассказы…

Н. Н. Плавильщиков (31.V.57): “Фантастика — жанр заманчивый, но трудный. Не стоит писать так, как пишут Немцов и Охотников, это третий сорт в лучшем случае. И очень хорошо нужно знать те разделы науки, которые хочешь использовать для фантастического рассказа…”

Я был внимательным учеником.

Наверное, я умел учиться, потому что “Разворованное чудо”, “Мир, в котором я дома”, “Снежное утро”, “Спор с Дьяволом” и еще кое‑что выросли впоследствии из детских черновиков, набросанных в жаркое лето 1957 года. Названия тогда, правда, были другие: “Гость Аххагара”, “Контра мундум”, “Горная тайна”. Единственный черновик, который в дальнейшем как‑то не пригодился, — “Под игом Атлантиды”. Модная, надо сказать, в те годы тема.

Роман.

Понятно, в те годы мне в голову и в дурном сне не приходило, что роману, не только фантастическому, а вообще роману, может что‑то грозить. Однако еще Жюль Берн что‑то такое предчувствовал, волновался, предупреждал (цитирую по журналу “Новое дело”, № 9, 1902, Санкт–Петербург):

“В смысле характеристики современной эпохи вполне достаточный материал дает журналистика. Газетные сотрудники научились описывать ежедневно совершающиеся события настолько детально и более или менее художественно, что по газетам потомство наше сможет составить себе более верное представление о прошлом, чем по романам. Что же касается романов чисто психологического содержания, то они скоро исчезнут в силу начавшегося уже их вымирания. Величайший психолог современности Мопассан, как истинный гений, ясно видел это направление человеческой мысли и писал поэтому свои рассказы в самой короткой форме. И я уверен, что лет через пятьдесят–сто у нас не будет романов и повестей в виде отдельных книжек, и писатели, которым суждено, подобно Мопассану, пленять мир своим талантом, будут помещать свои произведения в газетах, заполняя отделы судебной хроники, происшествий и т. д.”.

Но это так, к слову.

Н. Н. Плавильщиков (18.IX.57): “Из современных фантастов всех острее пишет Лагин. Казанцев и Платов неплохи. У Ефремова вещи очень неровные, кое‑что просто скучно…”

Мало–помалу я начинал прозревать. Восторженность сменялась критичностью. Конечно, размышлял я, посылка “Десятой планеты” Сергея Беляева очень изящна. Еще одна планета Солнечной системы, расположенная по отношению к Земле точно за Солнцем… И движется с такой же скоростью, как Земля… Этакая планета–невидимка… Но, восхищаясь, я уже видел главный недостаток повести: робость воображения! Сергей Беляев изменял себе: из года одна тысяча девятьсот сорок восьмого его герои попадали всего лишь в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год… Но я — то сам жил уже в 1957–м! И я мог сравнить мир повести, наполненный роскошными мраморными дворцами, с миром Тайги, переполненным деревянными покосившимися бараками. Что‑то тут не вязалось. Может, и хорошо, думал я, что Сергей Беляев не дожил до 1956 года: окружающий мир, нисколько не изменившийся за последний десяток лет, разочаровал бы писателя.

Но вот “Приключения Сэмюэля Пингля”!

Вот вещь для Антологии! С этим и Виталий Бугров согласился, а уж он‑то в фантастике знал толк.

“Я родился в 1632 году, в городе Йорке, в зажиточной семье иностранного происхождения; мой отец был родом из Бремена и обосновался сначала в Гулле. Нажив торговлей хорошее состояние, он оставил дела и переселился в Йорк. У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку — том самом, которым когда‑то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом, не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной”.

И дальше. “Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уже очень стар, дал мне довольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях…”

Но это еще не Сергей Беляев. Это Даниэль Дефо. А Беляев вот.

“Родился я в конце первой мировой войны в Эшуорфе, крошечном и уютном городке на берегу Атлантического океана, в семье Айзидора Пингля, письмоводителя конторы замка Олдмаунт майората лорда Паклингтона… У родителей я был последним ребенком и единственным, оставшимся в живых. Многочисленные братцы и сестрицы, рождавшиеся раньше меня, умирали в младенчестве…”

И дальше, ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу: “Помнится, рассказывал он об одном корабле, который был так велик, что когда становился поперек Дуврского пролива, то его нос упирался в шпиц башни Кале на французском побережье, а развевавшийся на корме флаг смахивал в море с Дуврских скал пасшихся там овец. Мачты этого корабля были так высоки, что мальчишка–юнга, отправлявшийся по вантам на верхушку, опускался обратно на палубу уже глубоким стариком с предлинной бородой…”

Научные идеи романа, правда, уступали описанным приключениям. Ведь трудно всерьез принять такое вот откровение. “Если из тканей собаки выделить белок и искусственно придать ему способность паразитирования, а затем ввести в организм живой кошки, то можно вызвать перестройку ее белков; это сообщит кошке свойства собаки”.

Я бы даже сказал: нагловатое утверждение.

Зато читался роман на одном дыхании.

А Валентин Иванов!

“Энергии, энергии и энергии! Еще и еще! Сколько ни вырабатывается энергии, ее все же мало человеку.1” — так начинался роман В. Иванова, изданный в 1951 году в Трудрезервиздате

Г. И. Гуревич (30.VIII.88): “… Валентин Иванов из старой русской интеллигенции. Мать его преподавала французский. Сам он был инженером–строителем и пришел в “Знание–сила” со статьями о строительстве. Был он рассудительно разговорчивый, сдружился с Жигаревым, выдал “По следу”. Потом была “Энергия подвластна нам”, проходила жутко трудно, нельзя было полслова сказать об атомной энергии. Затем последовал “Желтый металл”. Эта книга изъята из библиотек. Вот тут впервые проявился, грубо говоря, шовинизм, мягче — национальный патриотизм. Идея была: показать, что жадность заглушает всякое родство, во имя золота всякие готовы предать и родину, и свой народ. Но получилось у него, что в компании валютчиков татары — жадюги, грузины — развратники и фанфароны, русские — обманутые дураки, а хуже всех жиды, эти и на сговор с фашистами пойдут. Шум подняли грузины, и книгу изъяли…”

Между прочим, в романе “Энергия подвластна нам” Валентин Иванов замечал как бы между делом: “Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в значительном удалении от источника…” Нечто подобное, хотя на другом, конечно, уровне, разовьет позже Станислав Лем в повести “Голос Неба”. Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем‑нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!

А. Р. Палей (10.VIII.88): “… За антилысенковскийроман “Остров Таусена” меня лаяли во всех органах прессы, включая “Литературу в школе” и “Естествознание в школе”. Результатом было надолго отлучение меня от печати и от всех способов заработка. Берия меня тоже не обошел вниманием, но, к счастью, поздно вспомнил обо мне: взяли 13 февраля 1953 года, а выпустили 31 декабря того же года… Какие обвинения мне предъявили при вожде? Сначала, что я хотел убить его и Маленкова. Это, конечно, не удалось хоть как‑нибудь доказать. Потом — в клевете. И что я не соглашался с докладом Жданова о литературе. Воображаю, как смеялись над этим пунктом в Верховном суде… Все же дали мне 10 лет с последующей высылкой, и я мог бы их реализовать, если бы в начале марта не произошло важнейшее событие (смерть Сталина. — Г. П.), после чего меня реабилитировали, правда, только к Новому году…”

14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице (недалеко от столичного стадиона “Динамо”). Слышал он плоховато и напомнил мне Циолковского — маленький костяной старичок в большом кресле, но он здорово старался все услышать и это ему удавалось. Он был полон любопытства. Он, написавший “В простор планетный”, и “Гольфштрем”, и “Остров Таусена”, вдруг заинтересовался, а все‑таки каким это образом радиоволны проходят сквозь стены?..

Время переполняло его.

Он вспомнил некую сотрудницу журнала “Революция и культура”.

Эта милая женщина принимала у него стихи, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Это сблизило ее и Палея. Будучи человеком добрым, он понимал, он сочувствовал — нуда, сырая комнатенка… одиночество… безденежье… а профсоюз к тому же не позволяет продать пишущую машинку — орудие производства… Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось во всех газетах, Палей ахнул — Н. Аллилуева…

Вот с чего начинается фантастика!

Он был полон любопытства.

Он показал книгу стихов “Бубен дня”, изданную в Екатеринославе в 1922 году, и показал корректуру книги стихов, только еще выходящей в Хабаровске. “Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях”. Единственный, быть может, фантаст, переживший крушение двух империй.

Все же важнейшее событие случилось — диктатор умер.

Говорят, он не любил фантастику. Коньком его была география, история. Тут он во многом разбирался. Разбирался он и в литературе, но выборочно. Напрасно попытался направить его на путь истинный фантаст Ян Ларри.

“Дорогой Иосиф Виссарионович, — написал он ему в 1940 году. — Каждый великий человек велик по–своему. После одного остаются великие дела, после другого — веселые исторические анекдоты. Один известен тем, что имел тысячи любовниц, другой — необыкновенных Буцефалов, третий — замечательных шутов. Словом, нет такого великого, который не вставал бы в памяти, не окруженный какими‑нибудь историческими спутниками: людьми, животными, вещами.

Ни у одной исторической личности не было еще своего писателя. Такого писателя, который писал бы только для одного великого человека. Впрочем, и в истории литературы не найти таких писателей, у которых был бы один–единственный читатель.

Я беру перо в руки, чтобы восполнить этот пробел.

Дабы не утомить Вас и не нанести Вам травматического повреждения обилием скучных страниц, я решил посылать свою первую повесть коротенькими главами, твердо памятуя, что скука, как и яд, в небольших дозах не только не угрожает здоровью, но, как правило, даже закаляет людей.

Вы никогда не узнаете моего настоящего имени. Но я хотел бы, чтобы Вы знали, что есть в Ленинграде один чудак, который своеобразно проводит часы своего досуга — создает литературное произведение для единственного человека, и этот чудак, не придумав ни одного путного псевдонима, решил подписываться Кулиджары…”

Вряд ли повесть Ларри понравилась Сталину.

Правда, Советское государство существует на страницах этого произведения уже 117 лет (несбывшееся пророчество). Прилетевший на Землю культурный марсианин беседует с колхозниками и с учеными, с писателями и инженерами, с рабочими и учителями. Он видит скучноватую жизнь, массу торжественных, но никому не нужных собраний и юбилеев, а рядом — нищета, бедность, скудость культуры, бюрократия, враги народа… Ах, конечно, Ларри был наивен, полагая, что его имя останется в тайне. Уже 11 апреля 1941 года он был арестован. “Посылаемые Ларри в адрес ЦК ВКП(б) главы этой повести, — говорилось в обвинительном заключении, — написаны им с антисоветских позиций, где он извращал советскую действительность в СССР, привел ряд антисоветских клеветнических измышлений о положении трудящихся в Советском Союзе. Кроме того, в этой повести Ларри также пытался дискредитировать комсомольскую организацию, советскую литературу, прессу и другие проводимые мероприятия Советской власти”.

Десять лет с последующим поражением в правах. Ну разве не с этого начинается истинная фантастика?

В 1954 году в известном толстом журнале “Новый мир” выступил писатель Ю. Долгушин.

В статье “Поговорим всерьез” писатель утверждал: фантастика — необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука — это вовсе не сумма школьных или институтских знаний. Фантастических книг, напоминал Ю. Долгушин, выходит в стране прискорбно мало, “…а те, что есть, страдают недостатками в литературно–художественном отношении либо не отвечают задачам настоящей научной фантастики. Словом, положение таково, что в нашей современной научной фантастике нет ни одного произведения, которое стало бы любимой настольной книгой молодого писателя. В печати не появилось ни одной статьи, в которой серьезно, со знанием дела решались бы насущные вопросы этого жанра, его теории, специфики, мастерства. Кроме Всеволода Иванова, ни один из крупных писателей или критиков не выступил в защиту научной фантастики. А ведь в результате этого попустительства издательства стали буквально бояться печатать научно–фантастические произведения. Начали без конца консультироваться с критиками, специалистами, академиками. Невероятно долгим и тернистым стал путь рукописей. Некоторые авторы отошли от фантастики. Новые почти перестали появляться”.

Тем не менее фантастика продолжала существовать, иногда в формах чрезвычайно занятных. Например, Александр Казанцев в 1946 году опубликовал в журнале “Вокруг света” рассказ–гипотезу “Взрыв”. Он сам об этом так рассказал позже.

“…На этих‑то непроезжих фронтовых дорогах дождливым августом 1945 года я услышал по трофейному радиоприемнику сообщение на английском языке о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба. Потряс и сам факт бесчеловечного уничтожения мирного населения города, и подробности взрыва: ослепительный шар ярче солнца, огненный столб, пронзивший облака, черный гриб над ним и раскаты грома, слышные за сотни километров, сотрясение земной коры от земной и воздушной волн, отмеченные дважды сейсмическими станциями. Все эти детали были знакомы мне еще со студенческой скамьи, со времен увлечения тунгусской эпопеей Кулика, когда тот искал в тайге Тунгусский метеорит.

По приезде в Москву я обратился в Сейсмологический институт Академии наук СССР и попросил сравнить сейсмограммы тунгусской катастрофы 1908 года с атомными взрывами в Японии. Они оказались похожи как близнецы. Во мне проснулся и зашептал фантаст: “А падал ли вообще Тунгусский метеорит? Ведь не осталось ни кратера, ни осколков! Почему там, в эпицентре, стоит голыми столбами лес, а вокруг на площади, сравнимой с небольшим европейским государством, все деревья лежат веером? Не произошел ли взрыв в воздухе, срезав ветви лиственниц в эпицентре, где фронт волны был перпендикулярен стволам, и повалив все остальные, в особенности на возвышенностях, даже отдаленных? Не был ли взрыв атомным?..”

В 1950 году, продолжая поднятую А. Казанцевым тему, в журнале “Знание–сила” писатель Борис Ляпунов напечатал очерк “Из глубины Вселенной”. В противовес А. Казанцеву, Б. Ляпунов утверждал, что неведомый космический корабль, взорвавшийся над Тунгуской, прибыл к нам все‑таки не с Марса, а с Венеры. Шум, возникший в результате этих публикаций, оказался таким, что ученым из Метеоритной комиссии при АН СССР пришлось малость попридержать разошедшихся фантастов.

Зато в наше время попридержать их некому.

“Известия” (23.IX.1994).

Алексей Тарасов: “Красноярский инженер убежден, что нашел осколок Тунгусского метеорита… Инженер Лавбин утверждает, что в одном из космических осколков он обнаружил рукотворный предмет… Расчищая вот это тело (обломок метеорита. — Г. П.), инженер наткнулся на шевелящийся предмет. Он рукотворный. Но говорить об этом рано, надо обстоятельно его изучить”.

А вот на этом фантастика, несомненно, заканчивается.

“…Когда первый вариант романа (а всего их было четырнадцать) был написан, — рассказывал А. Казанцев историю создания “Пылающего острова”, — в газете “Правда” появилась статья первого секретаря ЦК комсомола товарища А. Косарева о необходимости бороться с суевериями вроде распространения безответственных слухов о столкновении Земли с другой планетой и гибели всего живого. Оказывается, сценарием, опубликованным в “Ленинградской правде”, воспользовались сектанты, чтобы пугать паству близким концом света. Роман мой рухнул, я сам не рискнул бы теперь его печатать. Результат — нервное потрясение. Все майские дни 1938 года я лежал с высокой температурой. “Если отказаться от столкновения Земли с Аренидой, — полубредил я, — исчезнет памфлетная острота сюжета. От чего же оттолкнуться, чтобы сохранить символическую всемирную опасность, устранить которую способны электрооружие и сверхаккумуляторы?” Встряска способствовала озарению. Выход нашелся. Правда, роман пришлось переписать заново… “Аренида” стала островом (в первом варианте это был астероид. — Г. П.), и человечеству грозили не космические катаклизмы (столкновение планет), а вызванный людьми же пожар атмосферы. “Аренида” загорелась и стала “Пылающим островом”…”

Н. Н. Плавильщиков (28.VIII.57): “Часто думают, что написать научно–фантастический рассказ легче и проще, чем обычный. Тут, дескать, выручит сама фантастика. Это глубокая ошибка. Сравните фантастику А. Толстого с произведениями Охотникова, Немцова и Компании. Разницу за версту видно. Почему? А. Толстой действительно писатель, для него фантастическая часть повести или романа только прием, через который он раскрывает читателю нечто от жизни (то же Уэллс, то же Лагин). А Охотников, Немцов?.. Пример не они, а А. Толстой, Уэллс, Лагин… Жюль Верн устарел, да он и не фантаст, а географ…”

Н. Н. Плавильщиков (4.IV.58): “…Как я писал “Недостающее звено”?.. Очень часто спрашивают — не у меня, а вообще: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую‑то вещь. На эти вопросы нельзя ответить точно: всегда отвечающий будет ходить вокруг да около и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой‑либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите? Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз, раз ножницами! Спрашивающий проделывает в точности то же, и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передать, а в творческой работе — внутренние процессы, которых не знает сам творящий, как передать словами их. Поэтому ответ будет очень формальный.

Так и со “Звеном”.

Издательство привязалось: напишите что‑нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. “Ладно, говорю, напишу”. И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать? Питекантроп… А как его — живого — свести с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа. Кошка на окне — просто так, для интригующего начала и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с пи–теком? Можно — лихорадочный бред, можно — во сне. Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу. Цепь мыслей: бред больного — бред пьяного — бред отравленного…

Вот оно!

Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный — дело другое. Чем отравить? Всего занятнее — чего‑то наелся в лесу. Ну, я ищу — чем его отравить. Ивы видите, получилось: отрава подходящая во всех смыслах. А дальше… Придумывается, что могли делать питеки, ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в голове, даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.) и пришлось писать ту мазню, что в конце последней страницы…

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. Мне это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное — знаю, где это искать. Остается компоновка.

Вот и смотрите: научились вы чему‑нибудь? Вряд ли…

Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски “объекта” и возможностей его обыгрывания. Отравленный желтыми ягодами обязательно “бегает”. И вот — ряд всяких пейзажных и иных моментов, которые должны отразить “беготню” и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с “настроением”, но концы с концами я свел. Для меня это был эксперимент особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело явью, с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего, и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу и прочее тех времен, но бегает‑то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках и подавно) по составу фауны и флоры, то сработать все это было не так уж и хитро. Конечно — зная.

Вот это‑то “зная” и есть одно из двух основных условий работы: нужно знать то, о чем пишешь, и нужно уметь рассказать, то есть уметь увидеть описываемое и уметь передать это словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того чтобы иметь и то и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и опыт. Способности — сами собой, но некоторые “средние” способности есть почти у каждого, а Пушкины и Алексеи Толстые — великие редкости и по ним равняться не приходится…”

Но самое фантастичное, как всегда, происходило не в книгах, а в жизни.

Г. И. Гуревич (26.VII.88): “В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников. Самым процветающим был Немцов. “Немцов вездесущ, как господь бог”, — сказал мне как‑то Казанцев. Самым характерным — Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его “Пути–дороги” — о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно!.. А главный сборник его — “На грани возможного”… Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: “Вызвали нас в СП, говорят: “У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?” Ну, мы подумали, что люди вы молодые, инфаркта не будет, к тому же и в газетах вас обругали”. Потом он уехал из Москвы в Старый Крым, там и похоронен неподалеку от могилы Грина”.

***

Эх, Булгаков, если бы ты что‑нибудь понимал.

Еще в 30–х Александр Беляев заметил в одной из статей, что для романа о будущем (коммунистическом, понятно) необходим новый конфликт — “конфликт положительных героев между собой”. В 1962 году на московской встрече писателей–фантастов братья Стругацкие повторили практически те же самые слова. На их взгляд конфликты людей будущего — это “…борьба не добра со злом, а добра против добра. В этих конфликтах будут сталкиваться два или несколько положительных героев, из которых каждый убежден и прав по–своему, и в чистоте стремлений которых никто не сомневается. Они и в ожесточенных столкновениях останутся друзьями, товарищами, братьями по духу”.

Сравните это с цитатой из новогоднего интервью, данного братьями Стругацкими газете “Вечерняя Москва” (1964): “Двухтысячный год… Что будет характерно для человечества в то время?.. Во–первых, все международные конфликты будут решены. Во–вторых, во всем мире начнется наступление за человека в человеке, разные страны и государства будут использовать в этом отношении опыт, накопленный в СССР, а у нас работа по воспитанию людей нового уже завершится, исчезнут из жизни явления, которым соответствуют ныне понятия мещанства, обывательщины, мракобесия…”

Я привожу эту цитату 25 октября 1994 года.

Сегодня вторник, идет снег. Рубль продолжает падать, Чечня дерется.

Занятно думать, что к 2000 году у нас “работа по воспитанию людей нового уже завершится”…

Это я так.

Это просто о вреде прогнозов.

III

К концу 50–х заглохла космическая тема, обмелела до предела социальная струя в фантастике, сама фантастика превратилась в литературу прикладную, техническую. Если когда‑то фантасты, в меру отпущенного им таланта, пытались все‑таки лепить образ Нового человека — мятущегося интеллигента, гениального ученого–одиночку, великолепного инженера, конструирующего мечту, борца–патриота, побеждающего козни и заговоры мирового империализма, простого рабочего паренька, справляющегося как с многочисленными врагами народа, так и с непомерными горами Знаний, то теперь образ был как бы уже создан -

Простой Советский Человек!

— и как бы нечего было к нему добавить.

Если Евгений Замятин считал в свое время долгом доносить свои самые нелицеприятные взгляды до читателей, то Владимир Немцов давным–давно забыл, что писал в юности лирические стихи и даже абстрактные картины. Восхищение В. Немцова вызывали теперь совсем другие вещи, другие фигуры. И убедителен был при этом В. Немцов чрезвычайно (цитирую его книгу “Параллели сходятся”, 1975): “К. Е.Ворошилов, человек из легенды, герой гражданской войны, в конце Отечественной войны ведал вопросами культуры в стране, и знал культуру он прекрасно, не хуже, чем систему вооружения Советской Армии. В этом я убедился, когда Климент Ефремович вручал орден за мою уже не изобретательскую, а литературную деятельность…”

Умри Денис, лучше не напишешь!

“С особым волнением и благодарностью вспоминаются встречи с такими людьми, чьей деятельностью ты как бы по компасу проверяешь взятый тобою курс: не изменило ли тебе партийное чутье, чувство гражданского долга в самых, казалось бы, повседневных, будничных делах…”

Не изменило.

В ноябре 1951 года на дискуссии о состоянии и путях развития научной фантастики, организованной Домом ученых, Домом детской книги и ленинградским отделением Союза писателей, В. Немцов с удовольствием повторил с трибуны столь любимый им тезис: “Мы пишем о нашем сегодняшнем дне либо заглядываем совсем недалеко, через два–три года. Наша жизнь настолько интересна, фантастична, что от нее трудно оторваться, и именно о ней и нужно писать…”

Получалось так.

Красноармеец Гусев летел устраивать революцию на Марсе — судьба заблудших атлантов его не интересовала, профессор Преображенский дивился хитростям революции, еще больше дивясь нраву Шариковых, герои Адамова, выполняя приказ страны, не успевали закрывать ртов от удивления перед подводным миром, все время открывающимся перед их глазами, даже герои “Земли Санникова” с глубоким сочувствием вглядывались в жизнь онкилонов, я уж не говорю о неистовом интересе к миру героев Итина, Окунева, обоих Беляевых! И только герой Владимира Немцова, рассказывая об уникальном полете над Землей в искусственной космической лаборатории “Унион”, спокойно признается. “Скучали и больше всего смотрели на Землю… На большом экране вы, наверное, видели ее лучше нас. Я‑то не особенно восхищался. Вода, пустыни, туманы… Не видели мы самого главного, что сделали руки человеческие. Не видели каналов, городов, возделанных полей…” И когда любимых героев В. Немцова — Багрецова и Бабкина — спрашивали, хотят ли они первыми побывать на Марсе, каждый из них, не задумываясь, отвечал: “Только для познания и славы? Не хочу! Вот если бы я знал, что, возвратившись с Марса, мог бы открыть на Земле новые богатства, вывести для тундры полезные растения, тогда бы полетел…”

И так далее, говорил Велимир Хлебников.

“Я согласен выносить голод, жару, бомбы, обстрел, болезни и раны, но не чувство удивления. Я с детства пришел к простоте и ясности. Я врагами считал непонятные книги, непонятные явления…” (В. Немцов “Снегиревский эффект”, 1946).

Да привыкнете, убеждали критики. Подумаешь — ближний прицел! Нормальная фантастика. Самосдергивающиеся штаны, многолемешные плуги, робот, почти научившийся чинить карандаши.

Привыкнете!

Блестящий жанр!

Вас потом за уши не оттащат.

В. И. Немцов (28.XI.88): “…О теории “фантастики ближнего прицела” я не слышал, хотя некоторые из критиков — родителей “чистой фантастики” — ругали меня за “приземленность”, а однажды была даже статья в молодежной газете, которая называлась “Изменивший мечте”. Да и теперь иные критики и редакторы торопятся объявить “техническую фантастику” устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая теория не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче…”

Другими словами: вас потом за уши не оттащат… Только бы запах перебороть.

Г. Н. Голубев (15.Х.88): “…Руководил тогда журналом “Вокруг света” Виктор Степанович Сапарин. Сапарин — человек в высшей степени интеллигентный, эрудированный, а главное — очень внимательный и доброжелательный к молодежи. Он оставил несколько превосходных научно–фантастических рассказов (“Суд над танталусом”, “Однорогая жирафа”), но, конечно, мог бы сделать гораздо больше, если бы не уделял все свое основное внимание журналу. Попытку любого из сотрудников журнала или начинающих авторов научных статей попробовать свои силы в фантастике или в приключенческой беллетристике он всячески поддерживал и поощрял. Благодаря прежде всего Сапарину “Вокруг света” стал школой, из которой в литературу вошли мы с Н. Коротеевым (он был вторым разъездным корреспондентом), приключенцы В. Смирнов, Е. Федоровский. Здесь были напечатаны первые рассказы Олега Куваева, Д. Биленкина, одно время возглавлявшего в журнале отдел науки, интересные очерки писавшего еще под своей настоящей фамилией и с научными титулами Кира Булычева, а в созданном при журнале доныне уникальном приложении “Искатель” опубликовали свои первые рассказы его первый редактор, к сожалению, рано ушедший В. Саксонов (Зыслин), М. Емцов и Е. Парнов…”

В. Сапарин. “Голос моря” (Трудрезервиздат, 1952). Герой повести ленинградский профессор физики Петр Иванович Смородинов приезжает в южный санаторий, в здравницу, как тогда говорили. Во время одной из прогулок профессор случайно замечает, что перед штормом от берегов моря ушли все медузы. Интересно, что заставило их уйти, этих странных тварей, плавающих, как известно со слов А. Толстого, посредством вздохов? Размышляя об этом, профессор беседует с разными опытными людьми, долго жившими у моря, в том числе с местным метеорологом.

Метеоролог — типичное дитя своего времени.

На невинный вопрос о прогнозе погоды он отвечает пространно и недвусмысленно: “На территории нашей страны погода всегда находится под непрерывным наблюдением. Но ведь не всюду находятся наши метеостанции или станции дружественных нам стран. Некоторые наши “друзья” по ту сторону моря не прочь “подослать” нам неожиданный шторм…”

Ну а что касается открытия, делается оно профессором совместно с рыбаками. Поняв, что медузы улавливают неслышимый для человеческого уха инфразвук, профессор Смородинов строит замечательный прибор. “Ну вот, — говорит он удовлетворенно, — когда много людей включается в какое‑нибудь дело, всегда получается результат. Может быть, ошибка Черноморской станции в том и заключалась, что они мало привлекали “посторонних”, пытались всего достичь своими силами”. И заканчивает восхищенно: “Как это здорово, что хорошая инициатива у нас, словно снежный ком, обрастает мыслями, идеями и предложениями помощи со стороны самого широкого круга людей!”

В. И. Немцов (28.XI.88). “…С Вадимом Охотниковым я действительно был знаком. Человеком он был добрым и, как мне казалось, голова его была переполнена всяческими техническими идеями”.

Вадим Охотников. “Новое зрение” (Трудрезервиздат, 1952).

Студент пятого курса Электротехнического института Миша Савин едет опять же к берегам нашего южного моря. И речь теперь идет об ультразвуке, о создании другого замечательного прибора — эхолота. Он чрезвычайно прост. “Представьте себе металлический ящик. В нем куча радиоламп, а на крышке всего один измерительный прибор, похожий на счетчик такси. Никаких измерений бумажной лентой делать не надо! Никаких вычислений делать не надо. Раз — и готово! Устройство из радиоламп все само измерит и подсчитает с изумительной точностью, и на экране сразу выскочит цифра, указывающая расстояние от поверхности воды до дна”.

Но дело не в этом ящике. Миша Савин встречает слепого — бывшего морского офицера Василия Ивановича. Его мечта теперь — создать прибор, с помощью которого можно свободно видеть под водой, и такой прибор герои повести, естественно, создают. Столь же естественна и последующая задача — вернуть зрение Василию Ивановичу. Впрочем, здесь все оказывается еще проще: Василий Иванович… прозревает сам. То есть героям остается лишь поклясться, что в дальнейшем они будут трудиться еще самоотверженнее.

В. Иванов. “В карстовых пещерах” (Трудрезервиздат, 1952).

Карстовым пещерам в 50–е везло не меньше, чем Атлантиде и снежному человеку. В общем, понятно. Карст — это не колхозы с их проблемами и не поля беспаспортных крестьян. Начинается повесть с легенды, услышанной в Западном Предуралье, — о сподвижниках Салавата Юлаева, бежавших после разгрома пугачевского восстания куда‑то в пещеры. Геологи Новгородцев и Карнаухов занимаются, разумеется, не сбором фольклора, но, открывая для нужд нового строительства мощную подземную реку, находят останки сподвижников Салавата Юлаева.

Апофеоз: “Громко заговорил радиорупор. “Начинаем утренний концерт по заявкам пассажиров. По просьбе пассажиров вагона номер шесть исполняется песня о Сталине”. — “Это я просила. Я очень люблю песни о нашем Сталине”, — просто и гордо сказала девочка”.

Как‑то на дубултинском семинаре ленинградский писатель–фантаст Александр Иванович Шалимов, человек деликатный и воспитанный, рассказывал о Памире 30–х годов, когда там еще хозяйничали басмачи, а к пограничным заставам нередко спускались с ледников волосатые галуб–яваны (так на Памире называют снежного человека). Понятно, несчастные попадали в руки чекистов. К сожалению, ответить на резкие, в упор поставленные вопросы — кем подослан? на кого работаешь, падла? признаешь ли диктатуру пролетариата, бандит? — галуб–яваны при всей своей внешней расположенности к новым властям ответить не могли — не знали языков. Тогда волосатиков ставили к стенке. Александр Иванович (он в то время был геологом) и его друзья никак не успевали поспеть к месту происшествия вовремя, чтобы вырвать очередного галуб–явана из рук принципиальных чекистов. “Но однажды… — волнуясь, повысил голос Александр Иванович. — Однажды совсем рядом от нашего лагеря мужественные пограничники… захватили… самку… самку…”

Волнуясь, он никак не мог закончить начатую фразу, и я уважительно подсказал с места: “…басмача!”

Странно все‑таки.

Ну почему Александр Иванович не использовал в своих книгах такие сюжеты?

В 1958 году на Всероссийском совещании по научно–фантастической и приключенческой литературе, состоявшемся в Москве, встретились Г. Гребнев, В. Немцов, Г. Тушкан, Н. Томан, А. Адамов, К. Бадигин, Л. Шейнин, К. Андреев, Е. Брандис, В. Сытин, Б. Ляпунов, Г. Гуревич, А. Полещук, П. Аматуни, А. Казанцев. Шел уже 1958 год, но В. Пальман и сейчас свой доклад назвал восхитительно просто: “Книга должна учить бдительности”.

А впрочем, что изменилось?

“К половине двенадцатого все было готово к встрече. В ста метрах от шара ровными рядами выстроились батальоны полка. Ближе расположился оркестр и почетный караул. В пятидесяти метрах от корабля стоял микрофон…” Так Г. Мартынов в романе “Каллисто” описывал встречу землян с каллистянами. На следующей странице играли государственный гимн планеты Каллисто. “Офицеры приложили руки к козырьку фуражек”.

Пятьдесят семь часов девяносто четыре Минуты.

Думаю, здесь уместно привести отрывок из статьи братьев Стругацких, написанной как раз в конце 50–х (цитирую по рукописи, любезно предоставленной Б. Н. Стругацким):

“…Ведущими научными фантастами, представляющими два главных направления в советской научной фантастике, являются, несомненно, Немцов и Ефремов. Мы склонны определить первое направление как техническое, второе — как художественное, потому что такое определение на наш взгляд достаточно точно характеризует существо дела.

Чем характерно техническое направление в советской фантастике?

Прежде всего тем, что научно–технический элемент в нем имеет значение не завязки, не фона для событий, поступков действующих лиц, их приключений и действий, но значение самодовлеющей, первенствующей основы. Более того, научное открытие, техническое усовершенствование, необычайное явление природы само по себе является здесь главным действующим лицом, и весь сюжет, все поступки участвующих в событиях лиц связаны и строятся таким образом, чтобы как можно многостороннее, как можно тщательнее и солиднее ознакомить читателя с этим открытием, усовершенствованием, явлением. Жизнь людская играет в произведениях технического направления лишь чисто вспомогательную роль, люди передвигаются, разговаривают и переживают исключительно с таким расчетом, чтобы дать автору возможность уточнить или оттенить лишнюю деталь открытия, усовершенствования, явления. Это не может не вести — и действительно ведет — к тому, что сюжет, один из наиболее значительных элементов произведения этого жанра, коверкается, разрыхляется, наполняется ненужными в художественном произведении деталями, теряет всякую привлекательность. Для спасения сюжета (автор все‑таки понимает, что научно–фантастическое произведение не должно быть скучным) приходится искусственно наращивать псевдотаинственные происшествия, всевозможные странные случайности, вводить действующих лиц, не имеющих для произведения, для развития действия никакого значения. Нужно отдать авторам технического направления справедливость: они прекрасно знают, о чем пишут. В их объяснениях, чертежах и схемах читатель, особенно малоподготовленный, не усмотрит никакого изъяна. Научная и техническая стороны обычно бывают оформлены безукоризненно и тщательно, но что только не приносится в жертву этой безукоризненности и тщательности! Правдоподобие обстановки, правдоподобие поступков, правдоподобие характеров… наконец, нормальный, хороший литературный стиль. Образы действующих лиц, обреченных на монологи, изобилующие специальной терминологией, на унылые разъяснения более или менее очевидных вещей, на поступки, которых от них в нормальных обстоятельствах (вне необходимости разъяснять и доказывать преимущества новых аппаратов) никак нельзя было бы ожидать, — бледны, схематичны, бескровны. Если они любят, то только молча и только товарища по работе или таинственную незнакомку, которая в конце концов, впрочем, тоже оказывается товарищем, правда, по другой работе. Если они ругаются, то только по поводу нехорошего дождя или безлунной ночи, мешающих их работе. Смеяться они не умеют — нет, а если они и смеются, то именно в тех местах, где свободно могли бы обойтись без этого. Разговаривать подобно обыкновенным людям они тоже не умеют. Они не говорят, они читают по бумажке выписки из технической энциклопедии, изредка принимаясь острить, и остроты их плоски, как земля в представлениях первобытного человека. В диалоге различить их невозможно. Приходится считать строчки: каждая четная — инженер–конструктор, каждая нечетная — таинственный незнакомец с папиросой. Если вы пытаетесь мысленно представить себе одного из таких героев, то с изумлением убеждаетесь, что это — нечто аморфное с самопишущей пластмассовой ручкой красного цвета. Иногда это “нечто” обладает, скажем, рыжими волосами и склонностью к юмору, но это помогает мало. Ходульность образов. Суконный стиль. Деревянный, изломанный сюжет”.

Г. Н. Голубев (15.Х.88): “… И в те годы, и сейчас критики порой упрекают нас за то, что мы слишком увлекались тогда фантастикой научно–технической. В этом есть, конечно, правда, но и были тому основательные причины. Немалую роль, как мне кажется, сыграло то, что многие из зачинателей научной фантастики тех лет были учеными или изобретателями, как В. Охотников, кандидатами физико–математических наук А. Днепров и Е. Парнов, физиком М. Емцов, этнографом Р. Подольный, пулковским астрономом Б. Стругацкий, инженерами Л. Теплов и Г. Альтов. Именно поэтому, скажем, А. Днепров любил писать новеллы, в основу которых была положена какая‑нибудь научная идея, доведенная до парадоксальности, не слишком занимаясь глубокой разработкой характеров.

Но самой главной причиной увлечения многих чрезмерной научностью был, мне кажется, наш общий оптимизм тех первых послевоенных лет — вера в то, что именно научно–технический прогресс быстро приведет не только нашу страну, но и все человечество к счастью. Увы, эти надежды стали вскоре тускнеть, но для развития фантастики это было полезным: она стала глубже, умнее, разнообразнее. А что касается вздорной идейки Немцова насчет деления фантастики на литературу “ближнего” и “дальнего” прицела, то среди нас, молодых, она сама и дискуссии на эту тему на страницах “Литературки” вызывали только насмешки. Мы уже прекрасно понимали, что каждый имеет право писать о том, что его интересует, и книги наши должны как можно больше отличаться друг от друга и по темам, поднимаемым проблемам, и по сюжетам”.

Очень просто объяснял свое обращение к фантастике палеонтолог И. А. Ефремов (В. Бугров. “В поисках завтрашнего дня”, 1981):

“Причиной тому послужили два обстоятельства. Прежде всего, неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый. Планы и замыслы ученого необычайно широки, а исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать. Вот и получается: с одной стороны — всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой — бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни. И ясное осознание этого бессилия. А в форме фантастического рассказа я — хозяин. Никто не спросит — где вычисления, где опыты? Что взвешено, измерено?.. А второе обстоятельство — неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойственна каждому человеку, полностью могут быть довольны лишь животные, да и то не всегда. Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своим темпом к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности…”

Но, кажется мне, прав и А. Н. Стругацкий, удивлявшийся в свое время дотошности научных выкладок Г. И. Гуревича: “Зачем вы тратите усилия на научные рассуждения? Все равно они спорны и вызывают излишние возражения. Пусть ваши герои садятся на некий аппарат и начинают действовать”

Л. Д. Платов (23.XII.57): “… Нашим лучшим ныне пишущим советским фантастом является Ефремов. Он ученый с очень широким научным кругозором и, кроме того, прожил яркую, богатую приключениями жизнь: был и моряком, и начальником экспедиции. Он свободно берет любую научно–фантастическую тему, потому что у него хорошо организованное научное мышление. Между прочим, так говорил о себе Уэллс: “У меня хорошо организованный мозг”. Уэллс был по образованию биологом, даже написал научную работу. Не случайно так хорошо получился у него “Человек–невидимка”. Я могу тебе назвать еще одного советского фантаста, с которым я был знаком: Обручева Владимира Афанасьевича (в “Архипелаге исчезающих островов” — это Афанасьев). Характерно, что Обручев, академик, написавший более 250 научных трудов, очень свободно обращался с наукой. Понимаешь ли: он мог себе это позволить! В основу “Плутонии” (кстати, написанной, по его словам, в пику Жюлю Верну, который напутал по части геологии в своем романе “Путешествие к центру Земли”) положена одна заведомо ошибочная гипотеза столетней давности…

Когда я советовался в 1938 году по поводу своей повести “Дорога циклонов” с Героем Советского Союза Евгением Федоровым, только что вернувшимся с полюса, меня тоже поразило, как легко он находит решение тем “научно–фантастическим” трудностям, с которыми я обратился к нему. Он чувствовал себя запросто в мире научных фактов — вот что важно! Еще 20–30 лет назад можно было по–дилетантски подходить к научной фантастике, искупая отсутствие твердых знаний богатством выдумки и т. д. Сейчас, сам понимаешь, этого нельзя. Ты можешь быть биологом, а написать об астрономии, это не исключено. Но научное мышление у тебя будет уже выработано, найден метод обработки материала. А затем уж идут фантазия, образный яркий язык, умение представлять характеры людей в сложных жизненных ситуациях и т. д. Мой совет тебе: живи с широко раскрытыми глазами и ушами, обдумывай жизнь, присматривайся к людям (к людям, а не к проблемам — это относится и к научной фантастике), в центре задуманного произведения поставь человека, ученого, борца, открывателя, новатора. И пиши каждый день — для тренировки. Задача современной советской научной фантастики, по–моему, приобщить широкого читателя к миру науки, научить дальше видеть, заглядывать вперед”.

Н. Н. Плавильщиков (5.Х.58). “…Возьмите в библиотеке журнал “Звезда” за 1958 год, сентябрьский номер. В нем статья Л. Успенского “Приключения языка” автор изругал на чем свет стоит И. Ефремова за его “Туманность Андромеды” (написано по напечатанному в “Технике–молодежи”, отдельной книгой этот роман еще не вышел). Действительно, много всякого “понасажал” Ефремов, но вам советую прочитать не ради того, чтобы узнать, как изругали Ефремова: прочитайте внимательно и сделайте надлежащие оргвыводы, как принято говорить. Статья не учит, как нужно писать, в ней лишь рассказано кое о чем из того, чего нельзя делать. А помимо того, это статья вообще о языке научно–фантастических и приключенческих рассказов и романов, а значит, уже по одному этому вам надо с ней познакомиться…”

Л. Д. Платов (25.I.58): “…Ты пиши, имея перед собой Ефремова, А. Толстого, Уэллса, Стивенсона. У них и учись. Плохому не научат”.

“Что может быть общего между автором бессмертного “Робинзона Крузо” — англичанином Даниэлем Дефо и великим фантастом Иваном Ефремовым? — задавалась в свое время вопросом газета “Аргументы и факты”. И отвечала: — Первый создал английскую разведку, а второй, возможно, был ее сотрудником.

Как нам стало известно из компетентных источников, действительно, в 70–е гг. в стенах КГБ проводилась тщательная проработка версии о возможной причастности И. Ефремова к нелегальной резидентатуре английской разведки в СССР. И что самое удивительное, окончательная точка так и не была поставлена — действительно ли великий фантаст и ученый Иван Ефремов — Майкл Э. — сын английского лесопромышленника, жившего до 1917 года в России?

Основанием для многолетней работы по проверке шпионской версии послужила внезапная смерть Ивана Ефремова через час после получения странного письма из‑за границы. Были основания предполагать, что письмо было обработано специальными средствами, под воздействием которых наступает смертельный исход…”

Я запомнил И. А. Ефремова крупным неторопливым человеком.

Он неожиданно рассказывал анекдот, потом столь же неожиданно задавал необычные вопросы. Например, прочел ли я “Анну Каренину”, а если прочел, то в чем там, собственно, дело? Странный интерес для английского резидента. По молодости лет я отозвался о романе не слишком почтительно, к тому же мне казалась лишней заключительная часть романа. Ефремов страшно удивился.

“Туманность Андромеды”.

О “Туманности Андромеды” писали много.

О нем писали, как о романе, открывшем новые пути в фантастике.

На мой взгляд, знаменитый роман вовсе не открывал новых путей. Скорее наоборот, этот роман закрывал — неожиданно блистательно — долгую эпоху поисков Нового человека. Герои Ефремова летели к другим мирам, они поднимали руку на святое святых — на Пространство и Время, они предавались свободному труду, выбирая его сами, оставаясь при этом людьми со всеми их человеческими сомнениями, колебаниями, даже ошибками. После стольких лет самых разнообразных, а в сущности, самых однообразных извращений, вдруг появилась научно–фантастическая книга, в которой люди не занимались разработкой самосбрасывающихся штанов. Если еще совсем недавно по космическому кораблю, описанному в романе Б. Анибала “Моряки Вселенной” (1940), шарашился полупьяный механик с масленкой в руке, то в романе Ефремова это было уже невозможно.

Другой порядок.

В математическом смысле.

“Девушка взмахнула рукой, и на указательном пальце ее левой руки появился синий шарик. Из него ударил серебристый луч, ставший громадной указкой. Круглое светящееся пятнышко на конце луча останавливалось то на одной, то на другой звезде потолка. И тотчас изумрудная панель показывала неподвижное изображение, данное очень широким планом. Медленно перемещался указательный луч, и так же медленно возникали видения пустынных или населенных жизнью планет. С тягостной безотрадностью горели каменистые или песчаные пространства под красными, голубыми, фиолетовыми, желтыми солнцами. Иногда лучи странного свинцово–серого светила вызывали к жизни на своих планетах плоские купола и спирали, насыщенные электричеством и плававшие, подобно медузам (посредством вздохов. — Г. П.), в густой оранжевой атмосфере или океане. В мире красного солнца росли невообразимой высоты деревья со скользкой черной корой, тянущие к небу, словно в отчаянии, миллиарды кривых ветвей. Другие планеты были сплошь залиты темной водой. Громадные живые острова, то ли животные, то ли растительные, плавали повсюду, колыхая в спокойной глади бесчисленные мохнатые щупальца…”

Зато роман И. Ефремова открыл путь в фантастику новому поколению.

Г. Н. Голубев (15.Х.88): “…А. Полещук был в высшей степени талантливый, остроумный и славный человек. Было в нем что‑то мушкетерское от Портоса: круглощекий, крупный, с лихо закрученными усами. Меня привлекало не только его творчество, но и то, что в жизни он увлекался весьма фантастическими идеями: вместе с Емцовым и Парновым, вдохновясь лишь одной фразой из “Диалектики природы” Энгельса, они ставили всякие хитроумные опыты, надеясь найти антигравитацию. К сожалению, Саша не успел ни перебраться в столицу из подмосковного поселка Томилино, ни стать членом Союза, как и не менее талантливый, но совершенно иной по характеру А. Днепров — сдержанный, суховатый, с желчным лицом застарелого язвенника, склонный к парадоксам и в жизни, и в своих рассказах, многие из которых, мне кажется, стали классикой нашей научной фантастики. Оба они умерли слишком рано…”

Б. Н. Стругацкий (18.VII.88): “…Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные “Семь цветов радуги”. Мы любили без памяти Уэллса, Чапека, Конан Дойла, и нам казалось, что мы знаем, как надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женой Аркадия Натановича, что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. “Страна багровых туч” после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который тогда уже был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один… Иван Антонович в те времена очень хорошо к нам относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали Дмитревский, работавший в “Неве”, и Брандис — в то время чуть ли не единственный спец по научной фантастике.

Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них “машины заслоняют людей”, однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали упомянуть о нас в тогдашних статьях своих и обзорах… Сопротивления особого я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться… Помнится, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой кампании по поводу “Туманности Андромеды” литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — все доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако эти статьи напечатать не удалось…”

Но это уже — другие люди, другие книги, другая Антология.

IV

В 1934 году в издательстве “Биомедгиз” вышла удивительная монография В. К. Грегори “Эволюция лица от рыбы до человека”.

На прелестной вклейке, как ветка диковинного дерева, простиралась кривая с изображениями странных морд, приведших в итоге к человеческому лицу — тупая девонская акула, бессмысленная ганоидная рыба, нижнекаменноугольный эогиринус, пермская сеймурия, весьма лукавая на вид, триасовый иктидопсис, меловой опоссум, лемуровидный примат пропитекус, современная обезьяна Старого Света, питекантроп, обезьяночеловек с Явы, замечательно описанный в повести Н. Н. Плавильщикова, и, наконец, римский атлет — привлекательный малый с несколько ироничным выражением на поджатых губах.

Наверное, он догадывался, что под него подкапываются.

Наверное, он догадывался, что в СССР (по крайней мере в советской фантастике) вот–вот выведут Нового человека, лик которого воссияет над всем этим звериным рядом. Наверное, он догадывался, что партийные вожди гигантской империи всерьез озабочены выведением такого человека. Догадывался, догадывался, что скоро не он, а Новый человек замкнет долгую и не прямую ветвь эволюции!

“Где вы видели прогресс без шока, без горечи, без унижения? Без тех, кто уходит далеко вперед, и тех, кто остается позади?.. Шесть НТР, две технологические контрреволюции, два кризиса… Поневоле начнешь эволюционировать…” (А. и Б. Стругацкие).

Эволюция, к счастью, не зависела от партийных вождей. Даже гигантской империи. Лик человеческий, истинное человеческое лицо формировалось, к счастью, не А. Ждановым, и не М. Сусловым, и не теми фантастами, которые мечтали о самоскидывающихся штанах.

Эх, Булгаков, если бы ты что‑нибудь понимал.

1986–1994

АГЕНТ АЛЕХИН

Ты спрашиваешь, откуда стартуют ядерные бомбардировщики, приятель? Они стартуют из твоего сердца.

М. Орлов

I

— Теперь возьмешь?

— И теперь не возьму. — Алехин еле отмахивался. — Козлы! Вообще не беру чужого!

— Чего врешь‑то? — наседал на Алехина маленький, глаза раскосые, длинные волосы неряшливо разлетались по кожаным плечам. По плечам кожаной куртки, понятно. — Ты недавно червонец увидел на дороге, что — не взял? “Вообще не беру чужого”! Раскудахтался!

Спрашивая, маленький злобный тип все время оглядывался на приятеля. Длинный смуглый приятель почему‑то ласково назвался Заратустрой Намангановым. Непонятно только, откуда маленький тип мог знать про червонец, недавно найденный Алехиным на дороге. И непонятно, почему так ласково назвался Заратустрой длинный. Никто не просил его как‑то называться. В самом имени Заратустры Алехину послышалось что‑то тревожное. К тому же на голове длинного набекрень сидела гигантская кавказская кепка. Конечно, мохнатая.

А третий вообще ни на кого не походил. Ну, может, на Вия — чугунный, плотный, плечистый. Мощный нос перебит, сросся неровно, криво, на плечах ватная телогрейка. Алехин таких не видел сто лет.

— Ну, возьмешь?

— Не возьму.

— Ты же не за так берешь, — упорствовал маленький. — Ты за деньги.

— А я и за так не возьму.

Конечно, Алехин мог бы что‑то приврать, подкинуть что‑то такое сильное, обвести козлов вокруг пальца, но Верочка твердо предупредила его — не врать! Даже установила испытательный срок и близко к себе Алехина не подпускала. Срываться из‑за таких козлов? Жалко. Соврешь, а волны далеко пойдут. Известно ведь, начнешь с мелочей, с истинной правды — ну, скажем, служил на флоте. А потом почему‑то из сказанного тобой как‑то само собой выходит, что ты не просто служил, а выполнял тайные приказы правительства. Или заметишь, что, мол, живу в домике под снос, правда, в самом центре города, а получается, будто он, Алехин, в ближайшее время получает элитную двухуровневую квартиру со встроенным гаражом.

А неадекватная информация быстро доходила до Верочкиных ушей.

II

С Верочкой у Алехина поначалу складывалось все хорошо, прекрасно. Как увидел ее в приемной у начальника телефонной связи, так в тот же день позвонил. Не мог не позвонить. Он таких, как Верочка, раньше не встречал. Лицо овальное, гладкое, нежная кожа блестит, волосы волнистые, глаза лесные, зеленые. И Верочка Алехина тоже сразу отметила, выделила из толпы. Не могла не отметить, не могла не выделить. Рост почти средний, глаза неуверенные, всегда не знает, куда сунуть руки — то ли в карманы, то ли под мышки.

Правда, доброжелательный. И врет много.

В первый день Верочка еще не знала, что Алехин врет много, а сам Алехин считал, что вранье — не повод для ссор, это ерунда, чепуха, раз плюнуть. Но увидев, как Верочка начинает поджимать губки, Алехин решил: раз так, он с враньем завяжет. Теперь точно завяжет! Верочка еще ни слова не произнесла, а Алехин решил: завяжет он теперь с враньем.

И действительно.

У него домик маленький деревянный на снос, зато в самом центре города, рядом с драматическим театром. И садик при нем в три дерева. Без малого семь лет обещают Алехину двухкомнатную квартиру в центре, посносили уже всех соседей, а до его домика никак руки не доходят. Алехин при первом свидании издали показал Верочке домик. Вот, дескать. По–настоящему перспективный. Двухкомнатная квартира светит. А Верочка пожала круглым плечиком: “Ой, Алехин, так я же на твой домик смотрю каждый день!”

Оказалось, Верочка живет в новой девятиэтажке напротив.

Понятно, Алехин смутился. Маленький домик хоть и стоял под боком у драматического театра, но стоял на пустыре, рядом с новостройкой, а значит, был открыт для обозрения, и Верочка каждый день могла видеть, как Алехин наведывается в туалет. А туалет вроде скворешни. Даже отверстие вырезано в дверце, как сердечко.

Алехин, понятно, не удержался.

Сказал:

— Пошли ко мне, Верочка. Посидим, поговорим, музыку послушаем. У меня дома кофе есть. Маулийский.

На самом деле он не знал, существует ли такой сорт, но прозвучало красиво. Верочка даже покраснела, услышав про маулийский кофе, и отказалась. Да и как идти, если деревянный домик Алехина с такими неслыханно простыми удобствами открыт глазам всех Верочкиных соседей?

Но если честно, Алехин Верочке почти не врал.

— Вот, — начал он, — зовут меня Алехин. Пусть трудно мне, пусть нехорошо говорить такое, но тебя сказать обязан…

Верочка затаила дыхание.

— Трудно такое говорить вслух, но я скажу… Понимаешь, необычная у меня профессия…

От напряжения Верочка рот открыла. И тогда Алехин брякнул:

— Агент я!

А Верочка, дура, сама, именно сама, красивой своей нежной ладошкой закрыла Алехину рот. Не надо, дескать, ни слова не говори больше! Я все понимаю! Ты, наверное, давал подписку о неразглашении. Я заметила, ты держишься не так, как все. Я видела, как свободно ты входил к начальнику телефонной связи. С моим шефом, Алехин, так свободно, как ты, никто никогда не разговаривал.

Короче, не дала Алехину говорить.

А потом обиделась: почему врал?

А он не врал. Зачем ему врать? Ну, агент. Что плохого? Не первый и не единственный. Зато опытный и знающий. Его ценят в Госстрахе. Он зарабатывает неплохо. У него интересные клиенты. Например, пенсионер Евченко. Или крупный математик Н. По вредности пенсионер Евченко первый в мире, а научные труды математика Н. печатаются в развитых странах мира. В странах средне- и малоразвитых научные работы математика Н. пока не печатаются, но и там до них дойдут, разберутся. Прогресс не стоит на месте.

А Верочка, дура, как узнала, что Алехин не тайный агент, а всего лишь агент Госстраха, ударилась в слезы. Ей, наверное, было бы гораздо приятнее узнать, что он, Алехин, вовсе не просто опытный, вовсе не просто ответственный агент Госстраха, а самый настоящий тайный агент какой‑то особенно недружественной, даже враждебной страны. Тогда бы она, дура, смогла страдать, смогла бы понять и простить Алехина. А может, сжав чувства в кулак, сдала бы куда нужно.

А агент Госстраха…

Ну что такое агент Госстраха? Куда сдашь простого, хотя и опытного агента Госстраха? Подумав, Верочка определила Алехину испытательный срок. “Даю тебе месяц. Если за это время ты ни разу не соврешь, удержишься, приучишь себя к нравственной дисциплине, сам увидишь, какой интересной станет жизнь”.

А что в такой жизни интересного? Как можно жить, совсем не привирая?

Тяготясь отлучением, Алехин звонил Вере и говорил в трубку таинственно и печально: “Это я, твой последний романтик”. А Верочка печально отвечала: “Врунишка”. И в ее произношении самые обычные слова вдруг обретали волшебный смысл.

III

Но кое‑что Верочка одобряла. Например, Алехин читал серьезную литературу. Верочка была глубоко уверена, что книги всяких там Стругацких и Прашкевичей, Штернов и Бабенков до добра не доведут. Какой‑то “Пикник на обочине” (пьют, наверное), “Костры миров” (это еще о чем?), “Записки динозавра” да рассказы с матом, какой услышишь только на улице. Какие динозавры? Разве динозавр мог писать? Зачем ненормальные книжки нормальному человеку?

Но однажды Верочка встретила Алехина на улице. Он нес книги в букинистический магазин. Понятно, те, которые читать не мог и не хотел. А Верочка обрадовалась: “Ой, Алехин, наконец ты купил серьезные книги! Какой молодец! Ох, тут даже Пришвин! Я его книжки читала в детстве. У него все больше про зайцев. Большой, трагический писатель. Ты растешь у меня, Алехин! Я тобою горжусь!”

А чего гордиться?

Алехин вовсе не купил книгу Пришвина.

Он, наоборот, энергично хотел от нее избавиться. Не хотел трагичного про зайцев. Лучше бы Пришвин писал про милицию. Но похвалу Верочки, конечно, принял. И теперь часто вворачивал в разговор: “Читал я как‑то у Пришвина…” Или: “Пришвин бы не согласился…” Или: “А вот в третьем томе Пришвина…” У него, собственно, только третий том и был, но в разговоре звучало солидно. Верочка даже вздрагивала от волнения: “Ой, Алехин!”

Но испытательный срок выдерживала.

IV

Но сказать, что Алехин прямо вот так сразу начал новую жизнь, значило бы несколько преувеличить.

Не сразу, конечно.

К тому же, с того самого злополучного дня, когда он дал Верочке опрометчивое обещание, пошла ему непруха. Например, он стал стесняться бегать в свою деревянную скворешню. Побежишь, а Верочка увидит и подумает: это чего он так часто бегает? А не побежишь, Верочка подумает: это как это он так обходится?

Потом демократически настроенные пикетчики стали устраивать на пустыре перед домиком Алехина шумные несанкционированные митинги. Понятно, к деревянной скворешне выстраивалась гигантская очередь, попробуй туда попасть! Иногда Алехин думал, что Верочку огорчает вид на такую очередь к его туалету. Почему, дескать, он это позволяет? Какая распущенность!

Потом в садик Алехина, состоящий из трех деревьев, опустился самый настоящий НЛО (неопознанный летающий объект). Свидетелем оказался сержант Светлаев, милиционер. Он лично видел НЛО. Такой большой серебрящийся шар. Пускает яркие голубые и зеленые лучи, движется, как хочет и куда хочет, и шипит негромко, но сердито, как масло на сковороде. Правда, пока приехал милицейский патруль, вызванный сержантом Светлаевым, НЛО спугнули какие‑то полуночники.

Алехина в тот день страшно утомили пикетчики и ораторы. Особенно злобствовали бородатые иссохшие ребята из общества “Память”. Их мегафоны начали матюгаться под окнами Алехина прямо с утра: “Россия, проснись! Где твоя память?”

Уж лучше склероз, чем такая “Память”.

Особенно невзлюбил Алехин известного в городе оратора У.

С помощью мегафона маленький, рыжий, горластый, горбатый и мутноглазый оратор У. с редким неистовством с самого раннего утра требовал одного: срочно восстановить, срочно омолодить генофонд русской нации! Это главное, а может, и единственное, в чем прямо сейчас, с самого раннего утра нуждается простой русский народ, замордованный всеми другими окружающими его народами! Свой собственный генофонд оратор У. нерасчетливо порастряс еще в юности по всей популяции, вот теперь и требовал неистово: “Освободим рюсских зенсин! Вернем рюсским зенсинам простого русского музика!”

Лежа в постели, Алехин отчетливо представлял себе пылающий русский очаг. А перед очагом — просторный русский топчан, застеленный русской простынкой. А на топчане в полной готовности маленький, рыжий, горластый, горбатый и мутноглазый оратор У. с его вечным рефреном “Освободим рюсских зенсин!” и длинная очередь женщин, пригнанных как раз для восстановления русского генофонда. Очередь, прямо скажем, похлеще той, что днем выстраивается к туалету Алехина. И Верочка среди прочих других — плачущая, упирающаяся.

А вот крупный математик Н. ни на какие разборки внимания не обращал. Зато, услышав про НЛО, мгновенно примчался на грузовой машине и с помощью двух грузчиков выставил из кузова странный, отталкивающего вида прибор, что‑то вроде армейского миномета, установленного на чугунной плите, но с датчиками и с небольшим телевизионным экраном. По экрану, как живые, ползли зеленые кривые. А когда Алехин подошел поближе, стрелки на датчиках зашкалило. Крупный математик сразу оживился. Губы толстые, жадно трясутся. Уставился:

— Алехин, вам сны снятся?

— А я что, не человек?

Математик Н. оживился еще больше:

— Вас мучают сомнения?

— Ни в чем я не сомневаюсь!

— А шкаф для одежды у вас не падал без причины?

Алехин хотел ответить, что не шкаф, а сам он недавно падал без причины. В лужу. Перед тремя хулиганами. Но перевел разговор на другое. Уважительно ткнул пальцем в таинственный прибор, который было решено на несколько недель оставить в садике:

— Застрахован?

— От чего? — удивился математик.

— От митингов.

— Думаете, поломают?

— Непременно поломают.

— А, не жалко, — отмахнулся математик. — Пусть ломают. Нам бы только снять четкую информацию.

И объяснил, жадно затягиваясь сигаретой:

— На изучение НЛО никто не выделяет денег и приборов. Мы пользуемся чужими. Создали лабораторию по ремонту редкой научной аппаратуры. Принимаем приборы у самых разных организаций. Неделю ремонтируем, а в документах указываем, что три месяца. А сами пользуемся.

V

С хулиганьем сложнее.

Объявились в переулках вокруг пустыря рукастые придурки.

Встретили вечером Алехина — маленький тип, потом этот длинный и еще тот тип, что похож на Вия. В переулке лужа, по сторонам заборы, за заборами заглохшая новостройка. Домой можно сбежать только по переулку, а поперек — лужа, и эти трое: ласковый Заратустра в мохнатой кавказской кепке, Вий в ватной телогрейке и маленький длинноволосый. Алехин, увидев троицу, сразу понял: сейчас попросят закурить. И решил: пройду мимо, пусть думают, что глухонемой.

Но хулиганье пошло хитрое.

Они не попросили закурить. Они сразу схватили Алехина за грудки и сунули под нос что‑то вроде игрушки. Может, рак, а может, не рак. Всякие там псевдоподии, ложноножки, усики, клешни, лапки. Присматриваться Алехин не стал. Только для вежливости взвесил на ладони тяжелую игрушку:

— Из золота, что ли?

Таких, как эти типы, Алехин всегда недолюбливал. Пропились, пытаются толкнуть с рук игрушечного, металлического, явно украденного рака. И глаза не живые. И ругаются как‑то странно, без интереса. Думают, наверное, куда денется этот Алехин? Перед ним лужа, не побежит он через лужу. А Алехин несколько дней назад сам набросал под ноги кирпичей — один туда, другой подальше. С первого взгляда не заметишь, но он‑то знал тайную подводную тропу и мог пробежать по воде, аки по суху. Потому и не торопился, не выказывал робости. Предлагаемого металлического рака активно отталкивал. Зачем ему чужое? Он сроду не брал чужого! Чувствуя несомненное моральное превосходство, даже дерзко подмигнул маленькому длинноволосому. Брось, дескать! Тоже мне, рак! Закусь под царскую водку.

И умудрился оторваться от типов.

В общем, жизнь кипела. По утрам митинги, днем очереди к туалету. А вечерами появлялся неугомонный крупный математик Н. Курил, хрипел:

— Алехин, голова у тебя не кружится? Странные сны не снятся?

А Алехину снилась Верочка. В одних только длинных коричневых сапогах, и ничего на ней больше не было в том сне…

Но разве про такое расскажешь?

VI

Опять возвращался вечером домой.

Нет, чтобы пойти более дальним, кружным, зато безопасным путем, поторопился, свернул в переулок. А там опять трое. Длинноволосый дергается, подбрасывает на ладони тяжелого металлического рака:

— Бери, бери! Для тебя, Алехин!

— За полбанки? — ухмыльнулся догадливый Алехин. И подумал: “Ишь придурки, узнали где‑то мою фамилию”.

— Зачем за полбанки? Ты по делу бери.

— Это как, по делу?

— А за полтинник.

— Значит, растут цены? — обиделся Алехин. — За простую механическую игрушку полтинник? Да она даже не заводится, в ней дырки нет для ключика. И ключика нет. Ну, положим, возьму я. Зачем мне ваш рак? Таскать в кармане?

И улыбнулся.

Не обидно, но с некоторым чувством превосходства.

Улыбка у Алехина широкая, открытая, как у губастого зайца из трагических рассказов Пришвина. И зубы ровные. Вот по ровным зубам, по широкой губастой заячьей улыбке Алехину и прилетело.

— Ты чего? — обиделся Алехин.

И опять ему не понравились глаза троицы — тусклые, неживые. Не поймешь, что надо таким? Но в драку не полез, намекнул, отмахиваясь: видел я вас, козлы. Небось, пробавляетесь на стройке? Мне вас найти, как плюнуть.

И дунул прямо по луже.

Обидно. Он мотается день–деньской по участку, пенсионер Евченко достал, сидит в печенках, а тут еще это хулиганье. Сегодня опять не сумел уговорить упрямого пенсионера пролонгировать страховку. Вот, дескать, помру, наследников у меня нет, кому достанется моя страховка? Такая у пенсионера логика. Алехин отвечает: да не пропадет ваша страховка, пенсионер Евченко, достанется государству. А достанется государству, станет оно сильнее. А станет государство сильнее, отыщутся ваши отдаленные потомки.

— Ага, — обиделся пенсионер. — Я всю жизнь горбатился, а потомки сразу на готовенькое?

VII

Но больше всего мучила Алехина Верочка.

Он у нее был однажды. Уютная однокомнатная квартирка. Литовская стенка. Дорогой хрусталь, книжки на полках. Всякие красивые камни, особенно агаты. Их Верочке дарил геолог, с которым она когда‑то дружила. Алехин не любил про это слышать. Бельгийский ковер, японский пылесос, тефлоновая посуда.

И все!

Представляете, все!

Совершенно не застраховано!

Алехин балдел от такой беспечности.

Задумавшись, вновь двинулся по роковому переулку.

Моросил дождичек. Развязался шнурок на ботинке, шлепал по грязи. Подняв воротник ветровки, Алехин присел на корточки, как раз перед знакомой лужей. Завязывая шнурок, подумал: как бы ни складывалась жизнь, пусть даже Верочка откажется от него, пусть даже не выдержит он испытательного срока, все равно он Верочку уговорит. Застраховать! Всю квартиру! Ведь случись пожар, все погибнет!

Когда Алехина сзади пнули, он как раз думал о том, как хотелось бы ему помочь Верочке. Поэтому упал неудачно — лицом в лужу. Вскочил весь в грязи, злой, хоть ополаскивайся.

Ну конечно, те же трое.

Ласковый Заратустра Наманганов за неделю оброс щетиной, смотрел на Алехина тускло, без интереса. Глаза под козырьком кавказской кепки, сдвинутой набекрень, казались неживыми. А на Вие промокла ватная телогрейка. Но стоял прямо, ни разу не чихнул перебитым носом. Только длинноволосый дергался и кривлялся. Нехорошо, мол, не по–товарищески поступаешь, Алехин. Расселся посереди дороги, ни пройти, ни проехать. Даже подмигнул. Мы, дескать, случайно пнули тебя, Алехин. Подумали, что это сидит перед лужей один наш хороший приятель.

А разве так обращаются с приятелями?

Алехин надулся, вытер платком лицо. Главное, решил, не дать им возможности спровоцировать драку.

— Если даже приятель, — заметил миролюбиво, — зачем же его пинать?

И сразу понял: ошибся. Длинноволосый задергался, обозлился, засучил рукава:

— Ты нас учить будешь, как обращаться с хорошими приятелями? Корить будешь приятелями?

И запрыгал, задергался, пытаясь достать кулаком до ровных зубов, до губастой миролюбивой улыбки Алехина.

— Он еще нас будет корить!

Когда Алехин позже рассказывал про случившееся в переулке, он, в общем, почти ничего не скрывал. Да и что скрывать? Все‑таки трое. Разве разумный человек полезет в драку против троих? И забор грязный. Его, Алехина, значит, прижали к мокрому грязному забору, испачкали ветровку. А он все сдерживал этих типов. Жалел. Вы чего, дескать, разошлись, мужики? Здесь рядом милиция, здесь сержант Светлаев! Но глупым мужикам было все равно. Особенно бесился длинноволосый. Алехин, если бы захотел, мог запросто утопить его в луже, но рядом находились Заратустра и Вий. Черт знает, что у них в оттопыренных карманах, что спрятано за голенищами?

По рассказу Алехина выходило, что все трое были в высоких резиновых сапогах.

Чтобы не пугать длинноволосого, чтобы не спровоцировать настоящую неравную драку, Алехин якобы демонстративно отступил в лужу и, понятно, промочил ноги. Кроме того, скользко, Алехин нечаянно упал в лужу. Эти типы вроде опомнились, начали извиняться, длинноволосый протянул руку помощи. Но рука сорвалась, и Алехин еще три раза нечаянно падал лицом в грязь. Это рассердило длинноволосого: вот, дескать, Алехин, ты не держишься на ногах, а потом начнешь говорить, что это мы тебя замарали! Стали тянуть Алехина из лужи уже все втроем и, конечно, опять уронили.

Но подняли.

А чтобы снова не упал, прижали к грязному сырому забору. Длинноволосый при этом нечаянно сорвал с Алехина шарфик и втоптал в грязь.

— Ну, берешь рака? За деньги.

— За какие такие деньги? — отмахивался от длинноволосого грязный и мокрый Алехин.

— За хорошие деньги, — дергался длинноволосый. — За отечественные.

— Я вообще не беру чужого, — отмахивался Алехин.

— А ты не бери. Ты купи.

Для надежности Алехина прижали к забору, но забор оказался скользкий, Алехин упал. Его снова выловили из лужи:

— Теперь возьмешь?

— А что изменилось? — якобы обиделся Алехин. — Цены упали? Не хочу брать ничего чужого. Не мой этот рак, — упорствовал Алехин. — Не хочу рака. Он и не ваш, наверное.

— Вот заладил. — У длинноволосого прямо руки опускались. — “Наше — ваше”. О чем ты? Чего как попугай. Раз наше, значит, и ваше. Что за непонятки? Наше, значит, ваше, а ваше — это наше. Не так разве?

— Не так!

— А как? — обозлился длинноволосый. — Если рак наш, тогда что твое?

— Ветровка моя, — заявил Алехин. — Шарфик мой. — Он топнул по воде. — Лужа моя. Родина моя. Земля.

— Земля? — сильно удивился длинноволосый. — Неужели Земля твоя?

— Ну, наша, — поправил себя Алехин.

— А Родина? — еще сильнее удивился длинноволосый. — Она твоя?

— Ну, наша.

— Тебя прямо не поймешь. Чё попало. — Длинноволосый ловко сунул руку в наружный карман алехинской ветровки. — Черт с тобой, уговорил. Бери рака без денег. — И добавил, пытаясь достать кулаком до ровных зубов Алехина: — Ты нам сразу понравился.

И снова заинтересовался:

— А реки, горы, Алехин? Они чьи? А подземные ископаемые и облака? А вымершие существа? Тоже твои?

— Наши, — совсем запутался Алехин.

— А море?

— Обское, что ли?

— Ну, пусть Обское.

— Тоже наше.

— А Черное?

— И Черное — наше.

— Это, значит, и твое, Алехин?

— Ну да. Алехин не врал.

Черное море, Понт Евксинский, он любил. Он пять раз ездил к Черному морю. Возвращался из Пицунды загорелый, уверенный, похорошевший. Начинал считать себя обаятельным, что льстиво подтверждали его пожилые клиентки. Загорелый, уверенный, подолгу тренировал перед зеркалом уверенную улыбку. Для опытного страхового агента широкая уверенная улыбка — первое дело. Спорт, искусство, кино и все прочее — это второе дело, а улыбка — первое.

— А вот лишишься ты Черного моря, Алехин, хорошо тебе будет?

Ну, козлы! Алехин даже рассмеялся. Лишиться Черного моря! Да пусть оно окажется хоть грузинским, хоть украинским, хоть турецким, хоть румынским или там болгарским и так далее, никто всего моря никогда не лишится. Хватит моря на них и на нас. На всех хватит.

Смех Алехина Заратустру Наманганова и его корешей неприятно разочаровал.

Они переглянулись, вроде как не поверили Алехину. Все мокрые, на Вие телогрейка раскисла. Да и сам Алехин, плотно прижатый к грязному сырому забору, сильно скучал. Не поленился бы пойти в обход опасного переулка, сидел бы в своей кухоньке и варил чай. До него не сразу дошли слова ласкового Заратустры и его кореша.

— Ох, лишишься, Алехин, Черного моря… Аральского лишился, теперь лишишься Черного… Вспыхнет в одночасье… И не будет больше твоим или ихним… Лишишься, лишишься моря, Алехин…

— Как это вспыхнет море? — поразился Алехин.

— А вот так. — Длинноволосый сделал неприятное движение, будто чиркнул спичкой под носом Алехина. — Пых и готово!

Дебилы! Алехин презрительно засмеялся.

— Телефон у тебя есть?

Алехин помедлил, потом высокомерно кивнул.

VIII

Домашний телефон был предметом его гордости.

Алехин простоял в очереди на телефон почти десять лет и все равно ему поставили только воздушку — в один день и совершенно случайно. Кстати, в тот день он и увидел Верочку. Ноги длинные, глаза лесные, зеленые, полупрозрачная кофточка на груди и все такое прочее. И Алехин чем‑то ее привлек. Может, осторожной улыбкой. Алехин никогда об этом у Верочки не спрашивал. Строго ответив на открытую широкую улыбку страхового агента, Верочка, как и подобает опытной секретарше, пробежала тонким красивым пальчиком по длинному списку, лежащему перед ней:

— Опаздываете, товарищ Алехин.

Алехин удивился, но виду не подал.

Неужели его очередь подошла? По срокам не получалось, но мало ли.

Начальник телефонной связи, человек еще молодой, но умудренный казенной жизнью, сидел за просторным письменным столом и курил длинную иностранную сигарету. При этом он внимательно слушал острые анекдоты какого‑то кудрявого смуглого весельчака, может, первого своего помощника. Увидев Алехина, кудрявый умолк и недовольно отсел в сторону, а начальник телефонной связи с удовольствием закурил новую сигарету.

Алехин в ответ улыбнулся открыто.

Он видел: начальник телефонной связи много работал. Пепельница забита окурками, на столе номер газеты “Советская Сибирь”. Он даже упал духом. Конечно, у начальника телефонной связи тысячи важных дел, а тут он, Алехин, явился со своим мелким вопросом. К счастью, начальник уже поднял на Алехина глаза. В них роилось некое безмыслие, но посоветовал он умно:

— Мне звонили о вас, товарищ Алехин. Мне рекомендовали вас. Но теперь работать надо много. Теперь перестройка. Не старые времена. Гласность. Ускорение. Каждый должен показывать пример в демократическом быту. Учиться и работать. Работать и учиться. Вот что должно нас вести, товарищ Алехин. — При упомянутых им словах перестройка и гласность, а особенно ускорение полные безмыслия глаза начальника телефонной связи стали обиженными. Было видно, что на душе у него накипело. А до Алехина дошло, что принимают его за кого‑то другого, но он промолчал, решил дослушать до конца умного человека. — Телефон не роскошь, это известно. Мы не ставим телефоны просто так. Телефон — это определенное признание тебя обществом. То, что мы, мол, теперь готовы любому поставить телефон за деньги, неверно. Мы ни с одного телефона не имеем лишней копейки. Все деньги уходят на развитие государства. Ты, товарищ Алехин, отдаешь отчет, как много тебе надо теперь работать?

Слова начальника телефонной связи взволновали Алехина.

Он, конечно, не думал, что его сейчас отправят в колхоз на копку картошки, или в горячий цех, или в Институт повышения квалификации, но насторожился. Он очень хотел установить дома телефон. Он сходил с ума от желания угодить начальнику телефонной связи, гармонично вписаться в строй его непонятных, но мудрых мыслей.

— Я теперь много работаю, — произнес он, не придумав ничего лучшего. — У меня теперь много работы, но я постоянно увеличиваю ее объем. И постепенно повышаю качество.

Некоторое время начальник связи с сомнением рассматривал Алехина — его круглое доверчивое лицо, черные широко открытые глаза, по самый верх полные веры в величие поставленных перед ним неизвестных задач. Сам дьявол в тот день столкнул начальника телефонной связи с тысячу раз пройденного пути. Ни с того ни с сего, сам себе дивясь, начальник связи вдруг спросил:

— Это хорошо, товарищ Алехин. Это хорошо, что ты стал работать больше. Перестройка, гласность, ускорение. Теперь так и должно быть. — Обычно после таких слов он ставил или не ставил визу на заявлении просителя, но в этот день дьявол дернул его за язык: — А над чем конкретно, товарищ Алехин, сейчас работаешь?

Алехин сломался.

Он ждал всего чего угодно, только не вопроса в лоб.

Он держал в голове много хороших слов — о перестройке в рядах страховых работников, о гласности, без которой глохнет любое доброе дело, о неладах некоторых сотрудников Госстраха с рабочей совестью; в голове Алехина вспыхивали и гасли яркие интересные факты из богатой и содержательной жизни страхового агентства, а тут… “Работаешь… Над чем конкретно работаешь?..” Ну, если быть точным, то конкретно он работает сейчас с пенсионером Евченко… Алехин с ужасом понимал, что правильный или неправильный ответ решит судьбу его телефона. Но конкретная работа! Что могли означать такие слова?

Терзаясь, холодея, понимая весь ужас своего положения, Алехин вдруг вспомнил про книжку Пришвина. Он сам не знал, почему про нее вспомнил. Тогда, кстати, он уже подумывал сдать ее в бук. Алехин почему‑то отчетливо вспомнил про книжку Пришвина, как она лежит на кухонном столе, всегда открытая на тридцать четвертой странице, и как он, Алехин, никак не может перейти на страницу тридцать пятую. Собрание сочинений, том третий. Что‑то там про губастых зайцев, про солнечные блики, про апрельскую капель. Ничего такого грубого, никакой порнухи. “Не могу молчать! Не могу поступиться принципами!” Сам не понимая, что такое несет, Алехин выпалил:

— Конкретно я работаю сейчас над третьим томом сочинений товарища Пришвина!

Если бы Алехин в упор выстрелил из ружья в начальника телефонной связи, тот, наверное, испугался бы меньше. Он ждал от Алехина чего угодно. Он ждал от Алехина фальшивых просьб, наглых требований, нелепого вранья, всяческих уверток, даже обещаний крупной или мелкой взятки. Но третий том товарища Пришвина! У начальника телефонной связи нехорошо дрогнуло сердце. Еще полгода назад завом отдела в его большом телефонном хозяйстве работал некий товарищ Пришвин. Он, начальник телефонной связи, сам изгнал товарища Пришвина из хозяйства — за плохие организационные способности. А теперь что получается? Теперь получается, что всего за полгода изгнанный из большого телефонного хозяйства товарищ Пришвин сделал неслыханную карьеру, по крайней мере издал уже третий том своих сочинений, а ребята начальника связи все проморгали? Что там такое вошло в этот третий том? — не без ревности подумал начальник телефонной связи. Наверное, всякие речи, всякие выступления на активах.

Но в панику начальник не впал.

Нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики.

Начальник телефонной связи поднял на Алехина еще более усталый взгляд, дохнул на Алехина ароматным дымом хорошей американской сигареты и, как бы не заинтересованно, как бы давно находясь в курсе всех этих странных дел, устало и понимающе заметил:

— Третий том… Хорошее дело… Это хорошо, что ты так много работаешь, товарищ Алехин… Это хорошо, что ты работаешь уже над третьим томом товарища Пришвина… — Начальник явно шел вброд, на ощупь, он всеми силами пытался проникнуть в темную тайну своего бывшего завотделом. — У тебя верный взгляд на вещи, товарищ Алехин… Мне понятен твой интерес… Только ведь… — Начальник связи никак не мог выговорить главные слова, но все же сломал себя: — Только ведь, товарищ Алехин, у товарища Пришвина… Только ведь у товарища Пришвина, товарищ Алехин, плохие организационные способности!

Слово было сказано.

В голове Алехина сгорела последняя пробка.

Но он решил погибнуть в этом кабинете, но не сдаться.

Наверное, не зря у меня дома валяется третий том товарища Пришвина, решил он. Мало ли что там про губастых зайцев да про апрельскую капель. Это как посмотреть. Будь все так просто, начальник связи не стал бы вздрагивать. И за апрельской капелью можно рассмотреть затаенное что‑то, страшное. Он, Алехин, теперь будет много и конкретно работать над классическими произведениями товарища Пришвина. Правда, замечание начальника связи тоже следовало учесть.

И он учел.

Он выдохнул одними губами:

— Да, организационные способности у товарища Пришвина очень плохие. Но природу пишет хорошо!

Теперь последняя пробка сгорела в голове начальника телефонной связи.

— Ты прав, товарищ Алехин, — потрясенно подтвердил он. — Природу товарищ Пришвин пишет хорошо. — Он явно не мог взять в толк, при чем тут природа? — Это верно, товарищ Алехин, товарищ Пришвин хорошо пишет природу, но вот организационные способности… Вот организационные способности у товарища Пришвина совсем плохие…

— Плохие! Плохие! Совсем плохие! — восторженно подтвердил Алехин.

— Но природу пишет хорошо! — не менее восторженно подтвердил начальник телефонной связи.

И так они беседовали на глазах потрясенного их страстью помощника, потом начальник связи чуть ли не с любовью спросил:

— Чай? Кофе?

— Конечно, кофе, — так же ласково ответил Алехин.

— Почему конечно? — снова обеспокоился начальник телефонной связи.

Алехин ответил: да вот кофе исчез из магазинов. Он обошел все магазины города, ну нигде нет кофе в зернах. От этих слов начальник телефонной связи снова запаниковал:

— Как? У нас нет кофе?

И моментально превратился из любезного, настроенного пошутить человека в строгого начальника, отвечающего за подчиненное ему немалое учреждение.

— А так вот. Нету.

Взгляд начальника заледенел. “Кофе нет… — бормотал он как бы про себя, и черной тревогой несло от этого неясного бормотания. — Кофе нет…”

И нажал звонок.

В кабинет немедленно вошла секретарша.

Это и была Верочка с лесными, с зелеными, все понимающими глазами.

— У нас есть кофе? — осторожно спросил начальник телефонной связи и весь напрягся в ожидании ответа.

— Конечно, — мягко ответила Верочка, улыбаясь сразу всем, в том числе и Алехину.

— И в зернах? И молотый? И растворимый? И тот, который одесский?

— Всякий есть, — мягко подтвердила Верочка.

— Сварите нам по чашке, — облегченно распорядился начальник телефонной связи. — И, пожалуйста, принесите… Пару банок… Банку в зернах и банку растворимого…

И печально взглянул на Алехина: это у нас‑то нет кофе? И окончательно пришел в себя:

— Все‑таки у товарища Пришвина плохие организационные способности…

Алехин никогда прежде не задумывался об организационных способностях товарища Пришвина, но согласно кивнул, хотя, теперь уже чисто из принципа, напомнил: зато природу пишет хорошо.

А сам ел глазами Верочку, пока она ставила на стол подно–сик с чашками и банками.

Юбка у Верочки была с длинным разрезом. При ходьбе разрез расходился, но по–настоящему ничего такого Алехин никак не мог ухватить, Верочка немного неправильно к нему стояла — боком. Зато начальник связи полностью пришел в себя. Он пододвинул обе банки к Алехину (“У нас нет кофе!”) и уже удовлетворенно поставил визу на заявлении.

IX

— Есть у меня телефон.

Длинноволосый отпустил Алехина и сердито пошлепал по луже за угол бетонного забора. Наверное, там стоял автомобиль, по крайней мере, вернувшись, длинноволосый принес трубку сотового телефона.

— Вот, — сказал он с нехорошей ухмылкой. — Набери свой номер.

— Зачем?

— А вот набери.

— У меня дома нет никого.

— А ты набери. Ты набери, Алехин.

“Ага, — догадался Алехин. — Это они меня держат специально. Они меня тут держат, а другие шмонают сейчас мой домик”. Криво усмехнувшись, он неохотно набрал собственный номер.

Длинные гудки.

— Ну вот… — якобы снисходительно начал Алехин, но в этот момент что‑то в трубке щелкнуло, и из темной бездонной мглы, из дымных глубин времен, из какой‑то совершенно невероятной и страшной бездны донесся до страхового агента завораживающий ужасный голос:

— Горит, Алехин, море… Горит… Зря не веришь…

— Какое море? — ошеломленно спросил Алехин.

— Черное.

Длинноволосый отобрал у Алехина трубку.

— Хватит с тебя, — сказал он с придыханием. — Тяжелый ты человек.

До Алехина наконец что‑то дошло.

— Эй, мужики, — обеспокоенно сказал он. — Если даже горит море, я то при чем? Море вон где, а я здесь.

— Тебе сколько лет? — спросил длинноволосый.

— Немного за тридцать, — неохотно признался Алехин.

— Медленно взрослеешь, Алехин. — Длинноволосый с некоторым сочувствием похлопал Алехина по грязной ветровке и строго погрозил: — Смотри, не потеряй рака! Мы его тебе вручаем на время. Как переходящий приз. Когда понадобится, придем. А теперь сваливай!

Алехин свалил.

Да с такой скоростью, что чуть не сшиб в садике странный, похожий на гранатомет, прибор математика Н. Чертыхнулся: вот тоже придурок! Прибор поставил, а страховать его не стал.

X

А в конторе услышал:

— Ой, Алехин! Зоя Федоровна видела летающую тарелку! Все конторские метелки были в ужасе и восторге. Все молоденькие, все, как на подбор, некрасивые. Правда, все замужем. Видно, для такого дела, как замужество, остренькие коленки, белесые реснички и копешки волос на маленьких головах вовсе не препятствие. А вот Зоя Федоровна, заведующая отделением Госстраха, при всей своей внешней торжественной импозантности, при всей своей внешней торжественной привлекательности, всю жизнь просидела в старых девах. Отсюда, наверное, и характер. Зная, например, что Алехин пьет крайне редко, Зоя Федоровна все равно каждый день незаметно к нему принюхивалась. И всяко предупреждала:

— Был у нас один человек, Алехин… Все пил… А где сейчас?

Сама отвечала:

— На каторге!

— Да какая каторга в наше время? — не верил Алехин.

— А жизнь? — резонно возражала Зоя Федоровна. — Разве не каторга?

О жизни Зоя Федоровна знала все.

Чтобы жить счастливо, знала она, надо все предметы роскоши поровну разделить на всех и бесплатно раздать. После такого важного события в истории человечества надо будет лишь следить за тем, чтобы ни у одной отдельно взятой человеческой особи снова не возникло смертельной и унизительной жажды накопления. Если такая жажда возникнет, незамедлительно отправлять такую ненадежную особь на каторгу, невзирая ни на пол, ни на возраст, ни на образование. А всем ворам, даже самым мелким, рубить руки выше локтей. А чтобы нигде и никогда не возникало дурацких несуразиц, связанных с так называемым любовным томлением, раз и навсегда освободить все человеческие особи от исполнения дурацкого супружеского долга.

И все такое прочее.

НЛО (неопознанными летающими объектами) Зоя Федоровна раньше никогда не интересовалась. Но вот ночью встала, захотелось воды, и пошла босиком на кухню. А окно кухни выходит прямо на пустырь, на заброшенную стройку, на домик Алехина. И вот над тремя деревьями маленького садика Зоя Федоровна увидела огромный, как бы зеркальный шар. А на поверхности шара Зоя Федоровна увидела свое огромное отражение. И это отражение Зое Федоровне безнравственно подмигнуло.

— Да вы сами, наверное, просто моргнули от удивления, — догадалась худенькая метелка Ася, ответственная, хорошая работница.

Зоя Федоровна обиделась:

— Зачем это мне моргать ночью?

Алехин промолчал. Он не хотел вступать в споры. Он сам находился в смятении. Он ночью увидел сон — явно из тех, которыми активно интересовался крупный математик Н.

Приснилось Алехину, что он идет по тропинке.

Зоя Федоровна ночью шла босиком на кухню, а он во сне шел босиком по тропинке.

Солнце печет, вокруг пологие коричневые глинистые холмы, редкая скудная травка. А может, холмы не глинистые, может, они из коричневого суглинка, который, как сметана, расползается после дождя. Кое–где торчат сосны, похожие на рыжий укроп. Короче, страна блаженная на прекрасном морском берегу. А он, Алехин, идет босиком по тропинке и твердо знает, что уютный домик с тремя балкончиками на берегу — это его, это его собственный домик. Или его собственная дача. Не важно что. Главное, его, собственное! И получил он домик не просто так, а официально от правительства, как Большой Герой. Что‑то он, Алехин, сделал такое, что вот ему, как Большому Герою, дали то ли домик, то ли дачу с тремя балкончиками. А главное, снилось Алехину, стоит у зеленой калитки Верочка и ждет его, Алехина. Нетерпеливо и страстно ждет. Играет круглым бедром, глаза лесные, зеленые. Алехин во сне так и набросился на Веру, будто правительство и Верочку отдало ему с дачей. Как Большому Герою. Обнял Веру, врос корнями в землю, бомбой не сдвинешь. А может, не корнями врос, может, лапами, или звериными когтями, или какими‑нибудь псевдоподиями, Алехин уже не помнил. Но сон такой, что Алехин долго млел, проснувшись.

А во–вторых…

Его же вчера били и унижали. Его вчера мордой тыкали в грязный мокрый забор, у него вся морда должна быть раскрашена синяками, а он проснулся, а на лице ни следа, ни царапины. Он специально посмотрел в зеркало. Где ссадины? Где царапины? Где синяки? Его вчера возили по луже, его вчера ставили к забору, как смертника, ему вчера тыкали кулаком в зубы, а где следы?

Глядя в зеркало, Алехин нерешительно улыбнулся.

Но улыбка получилась уверенная, профессиональная. В страховом деле такая улыбка очень важна. Придешь к какой‑нибудь бабуле, уговариваешь, убеждаешь, улыбаешься ей, перечисляешь условия, а сам как бы невзначай посматриваешь на полуоткрытую дверь ванной, там взрослая внучка купается…

Собираясь на работу, недоумевал: что за сон?

Без всякого интереса глянул на замоченную с вечера одежду.

В кармане ветровки должен был лежать рак. Металлический, заржавеет.

Но даже на работе ему не дали додумать эту мысль. “Ой, огромный зеркальный шар!” Метелки были в трепете и в восторге. Огромный зеркальный шар! И отражение Зои Федоровны! Зина, мать троих детей, самая смелая, предположила: “Увидишь тарелку — жди событий”. А Тася, голубоглазая, тихая, всегда немножечко приторможенная, вдруг рассказала ужасную историю про то, как один американский летчик погнался на военном истребителе за летающей тарелкой, а из летчика чудным образом вымыло весь кальций. Вернулся на базу, трясется, как холодец. Жена теперь держит своего летчика в большом эмалированном ведре. А метелка Ася, всегда симпатизировавшая Алехину, вспомнила, что некоторые люди, видевшие летающую тарелку, сами научились летать. Подпрыгнут, зависнут в воздухе и так летят понемножку.

— Ты чего? — обиделась Зоя Федоровна. — Зачем мне летать? Я на девятом этаже живу.

XI

Пользуясь разговорами, Алехин проник в пустой кабинет Зои Федоровны и позвонил Соньке Лужиной.

Было время, когда они запросто могли сделаться мужем и женой. Лет семь назад, когда Алехин только начал работать в страховой конторе. Но Сонька сразу начала водить его за нос. Даже в самые лучшие месяцы их отношений она не отвергала ухаживаний речника Косенкова. Позволяла водить себя в разные интересные места, провожать до дома, вывозить на веселые пикнички, но если что, сразу рядом с нею оказывался мрачный речник Косенков. Устраивая счастливое будущее, Алехин на самых льготных условиях последовательно застраховал все немалое Сонькино имущество, даже устроил ей льготное свадебное страхование, но вышла Сонька за речника. И теперь Алехин видел ее раз в год, когда скромно заходил к Косенковым пролонгировать их многочисленные страховки. При этом Сонька смотрела на Алехина с укором.

Разговаривал он с ней всегда на одну тему.

— Ну почему так? — с ходу пожаловался. — Ну почему, Сонька, как что‑то плохое, так это непременно со мной? Сама погляди. Всех соседей посносили, а мой домик обходят. Мне что, жить на пустыре до старости?

— Ну ты даешь, — издалека ответила Сонька, сладко позевывая.

— Сразу видно, что ты спишь, — разозлился Алехин. — Все работают, а ты спишь.

— Ну ты даешь. — Загадочно намекнула: — Может, я сейчас не одна…

— Нужен мне твой речник!

— Ну ты даешь. Совсем глупый.

— С тобой поглупеешь, — пожаловался Алехин и попросил: — Сонька, ну придумай что‑нибудь!

Сонька знала, о чем он.

Время от времени Алехиным овладевал зуд перемен.

Бросить к чертям осточертевший деревянный домик с деревянными удобствами под многочисленными окнами девятиэтажки, забыть про печку, пожирающую тонны угля и дров и старомодно коптящую на зеркальные окна девятиэтажки! Он был согласен на любую квартиру.

— Ты же начальница обменного бюро, — с укором сказал он Соньке. — Ты же все можешь.

— Ну ты даешь. Твоя хибара официально предназначена под снос, — зевая, объяснила Сонька. — Мы даже на учет не можем поставить тебя. Хоть в Совет министров звони.

— А ты? — спросил Алехин с надеждой.

— Сволочь ты, Алехин, — рассердилась Сонька. — Было время, я тебе все предлагала. Я всю себя тебе предлагала. А ты растоптал. Все мое было в твоих руках.

На самом деле Сонька преувеличивала. Все ее всегда было в руках жадного речника Косенкова. Все равно Сонька до сих пор укоряла Алехина: дескать, слушался бы меня, и все мое было бы у тебя в руках.

Он повесил трубку.

Что‑то его тревожило, но он никак не мог понять — что.

Не хулиганы же, всучившие ему игрушечного металлического рака.

Да и не пойдет он больше по тому переулку. Он в тот переулок пошлет милиционера сержанта Светлаева. Но все равно что‑то такое тревожило Алехина. Что‑то такое вторглось в его жизнь. А–а-а, вдруг вспомнил он. Этот голос по телефону. Мерзкий, чужой, страшный голос. “Горит, Алехин, море… Горит…”

XII

Алехин незаметно выскользнул из кабинета.

А метелки вовсю разошлись. Особенно Ася.

Ася всегда была натурой художественной, хоть и прихрамывала с детства, как Серая Шейка. Однажды ее стихи напечатали в городской вечерней газете. Алехин радовался вместе со всеми, но потом Зоя Федоровна попросила и его написать что‑нибудь. “Но по делу… — повела она глазами в сторону Аси. — Короткую рекламную статейку о льготной страховке для очень пожилых людей, например”. Алехин написал, но из редакции ответили, что для них это скучновато.

Он осторожно провел рукой по лицу.

Все‑таки странно. Длинноволосый дважды заехал мне по морде, потом меня били о забор, а кожа неиспорченная. У него даже настроение улучшилось. “С одним моим приятелем, — вмешался он в разговор, — такое случилось. Был у меня приятель в Томске. Жена от него ушла”.

Метелки так и сгрудились вокруг Алехина.

Тема несложившейся жизни всегда их болезненно волновала.

А приятель Алехина был человеком благородной души. Такого каждый обидеть может. Жена его оказалась стопроцентной самкой. Он без всяких споров оставил ей и квартиру, и обстановку, и детей, а сам трагически скитался по друзьям и знакомым, случалось, ночевал на вокзале. Начальство, боясь потерять замечательного слесаря, выделило ему комнату в пустом, обреченном на слом здании на месте бывшего городского аэропорта на Каштаке.

Там приятель и зажил.

А звали его Коля, руки золотые.

Мог, кстати, и поддать. А поддав, мог побить самку. Но по своему углу сильно соскучился. Вселившись наконец в комнату, твердо решил: все, хватит, теперь целую неделю отдыха! Обстановку его комнаты составили мягкий диван, а у противоположной стены в метре от входной двери — холодильник. На диван Коля набросил простыню, чтобы уже никогда этим не заниматься, а холодильник загрузил некоторой едой и красным портвешком. И первый вечер в собственной комнате решил отдать не гостям, а отдыху и глубоким благородным раздумьям.

Стояло лето.

Окно распахнуто настежь. В пустом доме ни души.

Коля, раздевшись до трусов, солидно прогуливался от мягкого дивана к белому холодильнику и обратно. Подойдет босиком к белому холодильнику, возьмет небольшой вес красного портвешка и довольный топает обратно к мягкому дивану. Полежит немного, отдохнет, подумает и снова топает к белому холодильнику. Хорошая жизнь. Коля решил жить так долго, пока не отдохнет полностью.

Малость захорошев, залег на диване.

В окно заглядывала луна, весело мерцали летние звезды.

Звезды мерцали так ярко, так близко, что казалось, протяни руку и ухватишь любую. Коля когда‑то читал или слышал, может, что звезды на самом деле — это не серебряные гвоздики, а самые настоящие солнца. А значит, вокруг разных звезд обязательно могут быть разные планеты. Даже такие, как Земля. А если есть планеты, то на них возникает жизнь.

От чего?

Да от сырости.

Ну а если уж на какой‑то планете появляется жизнь, знал Коля, ее уже ничем не остановишь. На Земле, например, пробовали всякое. И напалм жгли, и взрывали водородную бомбу, и устраивали искусственные землетрясения, и просто сжигали в специальных печах большие количества людей, а жизни наплевать на все это — развивается. Ведь простому человеку, такому, как Коле, что? Простой человек, он как? Вот он получил комнату в пустом доме и доволен.

Коля понимал, что на других планетах все, наверное, немножко не так, но твердо верил в тот факт, что если уж на какой‑то планете появилась жизнь, то ее уже ничем не остановишь. Удобно устроившись на диване, раскурив недорогую отечественную сигарету “Прима” (он все предпочитал отечественное), Коля мысленно представил, что где‑то за миллиарды, а может, за биллионы верст от него, на совсем другой отдаленной планете, тоже пережившей, как и Земля, множество войн, даже атомных, может, вот совсем, как он, Коля, лежит сейчас и смотрит на сияющие над ним звезды некий внеземной самец. Может, он тоже вчера получил небольшую личную жилплощадь. И вот теперь отдыхает, купил межзвездного портвешка.

И так хорошо, так благородно стало Коле, что даже глаза увлажнились.

Он прогулялся до холодильника, взял небольшой вес, подышал на запястье, где в принципе мог находиться широкий обшлаг праздничной белоснежной рубашки, и неторопливо двинулся к мягкому дивану — по своей, по родной, по принадлежащей теперь ему комнате.

И тут что‑то случилось.

Из‑под босых ног Коли, как бы пройдя сквозь темный линолеум, которым был покрыт пол, поднялся пухлый огненный шар. Этот огненный шар не был ярким, от него не несло жаром, но шипел он крайне выразительно и зловеще, с какой‑то необычной, как заметил Коля, с блатной интонацией. И в долю секунды Коля оказался в коридоре за плотно прикрытой дверью, вероятно, продиффундировав сквозь ее плотную древесину и дерматиновую обшивку, потому что сам он выскочить из комнаты за такое короткое время просто не мог. А за дверью грохнуло и в коридор понесло отчетливым запахом уксусной кислоты и аммиака.

Коля осторожно заглянул в комнату.

Да, попахивало уксусной кислотой и аммиаком, но все осталось на своих местах. Горел свет, окно открыто, призывно поблескивала белая эмаль холодильника, манил к себе мягкий диван, обещая полноценный отдых. Никакой копоти, никаких новообразований.

Неужели портвешок такой крепкий?

Коля нерешительно вошел в свою комнату.

Опасности не чувствовалось. Он открыл холодильник и на всякий случай сразу взял хороший вес. Решил, на сегодня хватит. Решил, прилягу на диван. И осторожно пошлепал к дивану. И вот как раз на середине комнаты, как раз между холодильником и диваном, из‑под босых Колиных ног всплыл все тот же пухлый огненный шар и от всей души шваркнул Колю.

Как молнией.

Как высоковольтным разрядом.

На этот раз Коля диффундировал на диван.

Он стоял босиком на чистой простыне и двумя руками держался за полуспаленные трусы. Как человек благородный, он сразу и напрочь отмел всякие мысли о возможном сумасшествии. По той же причине он напрочь отмел все сомнения о религиозных чудесах. Очень осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, решив все перепроверить, он отправился в новую экспедицию к белому холодильнику, мерцающему у дверей, как айсберг.

И ничего.

Опасная экспедиция завершилась благополучно.

Коля покачал головой. Жизненный опыт у него был богатый. Он чуть ли не с детства знал гениальную формулировку — всякое бывает. А что трусы спалило, ну так и это бывает. Поэтому он уже успокоенно прилег на диванчик и снова попытался настроиться на далекого внеземного самца, о котором думал недавно.

Но что‑то мешало.

Пораскинув мозгами, он решил, что, пожалуй, рано завязал с выпивкой.

Но когда, поднявшись, он вновь двинулся к холодильнику, стебануло его по–настоящему. Взвыв, он оказался на мягком диване. Как молния, резнула ослепляющая сознание мысль: неужели теперь он навсегда отрезан от белого холодильника? Поэтому, немного отдышавшись, мудрить Коля не стал. Просто вылез в открытое окно и, обогнув здание, вошел в свою комнату, как положено, через входную дверь. Глотнув из бутылки, тем же кружным путем Коля вернулся на диван. Он даже похвалил себя: вот, мол, даже в самых экстремальных условиях способен на скромные и разумные решения. Правда, зимой комната будет выстуживаться.

Утром все ребята по слесарному цеху знали Колину историю. И вечером к нему явилась целая компания. Шумели, выпили весь портвешок и принесенную водку, ходили босиком из угла в угол, некоторые для чистоты эксперимента раздевались до трусов — и ничего! Это, Коля, у тебя видения, решили ребята. Ты хорошенько отоспись и все как рукой снимет.

Коля, собственно, тоже так думал, но, оставшись один, не посмел босиком пойти к холодильнику. Остался в трусах, только на ноги натянул резиновые сапоги. Вот в этих сапогах его и шваркнуло. Да так, что следующую ночь Коля, опаленный до пояса, провел в доме одного своего пьющего, но надежного приятеля–электрика. Будучи специалистом, приятель–электрик отверг все самые смелые и неожиданные Колины гипотезы. В жизни все проще, покачал он головой. И посоветовал: сходи в политех. Там есть крупный математик Я. Они в политехе любят психов…

К большому огорчению метелок, Зое Федоровне позвонили. Отправляясь к телефону, она строго напомнила: “Рабочий день, девочки! Хватит лясы точить!”

— Алехин! А чем кончилось? — жадно шепнула худенькая Ася, но Зоя Федоровна так строго на нее взглянула, что Ася без понуканий направилась к своему столу.

— И тебе, Алехин, пора.

XIII

У Алехина как раз была назначена встреча с пенсионером Евченко.

Оглядываясь на зловещий переулок, в котором вчера напали на него Вий, Заратустра и длинноволосый, Алехин прошел к знакомой девятиэтажке. На седьмом этаже нажал на звонок. Соседняя дверь вела в однокомнатную квартиру Верочки. Он старался не смотреть в ту сторону. Там бельгийский ковер, литовская стенка, всякий хрусталь, агаты от геолога. И все такое незастрахованное!

Алехин испытывал нежность и беспокойство.

Вздохнув, снова нажал на звонок.

За дверью, будто далеко–далеко, запела невидимая птичка, потом послышались легкие птичьи шаги.

Персональный пенсионер Евченко Кузьма Егорыч когда‑то писал книжки по советскому праву, преподавал в высших учебных заведениях, был активным членом единственной прогрессивной партии и много занимался общественной работой.

Он и сейчас многим интересовался.

Когда бы Алехин ни заходил к Кузьме Егорычу, он всегда сидел в махровом халате за огромным письменным столом и разглядывал через мощную лупу какие‑то документы и газетные вырезки. За спиной пенсионера в коричневой раме висел большой портрет Генералиссимуса, вырезанный из послевоенного “Огонька”.

— Вы прямо как бывший шпион, — доброжелательно подмигивал Алехин, желая сказать пенсионеру приятное.

— Типун тебе на язык, — пугался Евченко.

Лысый, остренький, моргал белесыми ресничками, впивался взглядом в Алехина. Доктор зоологических наук, никак не меньше! Почему зоологических, Алехин не знал, но так думал. Было, было в пенсионере Евченко зоологическое упорство. Он, например, никак не хотел пролонгировать страховой договор.

— Кузьма Егорыч, — убеждал Алехин, — имея пролонгированную страховку, вы обеспеченный человек. Сломаете руку — получите на лечение. Сломаете ногу — получите еще больше. А если переедет вас поезд — считай, уже и миллионер!

— А деньги? — сварливо, но резонно возражал Евченко. — Куда они мне, если меня поездом переедет?

Логика в словах Евченко была.

Но Алехин не сдавался. Намекал, что был случай, один дедок умер. Считался бедным, а оказывается, имел страховку. Теперь на эту страховку учится его любимый наследник — талантливый юноша–ветеринар.

— Ну да, не буду я поддерживать прыщавых, — моргал белесыми ресничками пенсионер Евченко. — “Мертвые с косами вдоль дорог стоят, дело рук красных дьяволят”. Орут целыми днями, ничего святого.

А еще было, ненавязчиво намекал Алехин, скончался в одночасье один дедок, всю страховку оставил детскому садику. Этого дедка, благородного человека, детский садик всем составом провожал в последний путь. Как настоящего человека. Даже детей–грудничков несли воспитательницы в голове процессии.

Евченко возмущался: зачем на похоронах столько писку?

XIV

— Это я, Кузьма Егорыч!

— Да зачем ты опять? — ворчал пенсионер Евченко, неохотно возясь с цепочками.

— Вот видите, Кузьма Егорыч, — поймал пенсионера Алехин. — Путаетесь в цепочках, дверь на семи запорах, как в тюрьме. Конвоиров не хватает. А застрахуете имущество, ничего бояться не надо.

— А если унесут застрахованное?

— Купите новое.

— А если унесут новое?

— Снова купите. Еще более новое. Так сказать, круговорот средств и вещей в природе. Вон у вас телевизор “Атлант”. Древность. Ему больше лет, чем вам. Таких уже не выпускают. Пусть прут! Вы получите страховку и купите “Сони” с экраном на полстены.

— Ладно, проходи.

— Вы меня так шпыняете, как человекообразную собаку, — пожаловался Алехин, входя в холостяцкую квартиру пенсионера. — Вы же умный человек. Я сам слышал, как вас называли — умный.

— Где? — подозрительно заинтересовался Евченко.

— В магазине, наверное, — соврал Алехин. Для своих клиентов он никогда не жалел добрых слов. — Я, кстати, так же думаю.

Он говорил, а сам рассматривал знакомую комнату.

Книжный стеллаж, на стене портрет. Книг много, но все больше справочники и энциклопедии. Алехин однажды заглянул в том на букву Б. Интересно было: правда, что враг народа английский шпион маршал Берия носил золотое пенсне, или враки? Но статьи о маршале Берии в томе на букву Б в энциклопедии не оказалось. Вместо нее была вклеена цветная карта Берингова моря.

С непонятным волнением Алехин рассмотрел на письменном столе персонального пенсионера толстую книгу в красном переплете.

“Лоция Черного моря”.

Зачем пенсионеру Евченко лоция? Не желая задавать прямой вопрос, Алехин начал издалека:

— Вот за что мы всю жизнь боремся, Кузьма Егорыч?

Пенсионер ждал такого вопроса.

— Чего же тут не понимать, Алехин? Всегда боролись и всегда будем бороться за счастье народа. — Он даже нахмурился: — Смысл всякой вечной борьбы — счастье народа.

— При всех режимах? — не поверил Алехин.

— При всех законных правительствах, — строго поправил пенсионер Евченко. — Многие поколения русских революционеров доказали ценой собственных кристально чистых жизней то, что любой человек достаточно высокой духовной организации чрезвычайно способен с героической и максимальной самоотдачей бороться за общее счастье, к чему мы и должны их незаметно подталкивать.

Алехин кивнул.

Везет старику. Совсем рядом, за стеной, всего в метре от ничего не подозревающего упрямого пенсионера живет Верочка. Она может ходить по квартире в одном легком халатике, несмотря на такую близость. А Евченко, как любой сосед, в любое время может заглянуть к ней… Скажем, за солью… Но вот зачем ему “Лоция Черного моря”?.. Вслух он все же спросил о другом.

— А что есть счастье, Кузьма Егорыч?

— А счастье — это есть мир на всей Земле, — незамедлительно ответил пенсионер. — Всеобщий всеобъемлющий мир. И свободный труд. И всеобщее равенство. И равенство всех освобожденных от какой бы то ни было духовной и материальной ответственности.

Он подумал и уточнил:

— Больше от материальной.

Сам он в застиранном махровом халате и в теплых тапочках не выглядел почему‑то человеком, полностью свободным от духовной и материальной ответственности. И ободренный этим наблюдением, Алехин умно заметил, что в этом году чуть ли не юбилей знаменитого высказывания: жить стало лучше, жить стало веселей. А странно. Вот он, Алехин, несмотря на все прогрессивные изменения, несмотря на все пережитые им режимы (“Законные правительства”, — строго поправил пенсионер)…несмотря на все пережитые им законные правительства, до сих пор обитает в деревянном домике, предназначенном на снос еще при Брежневе, и бегает в деревянный сортир на глазах всей огромной девятиэтажки.

— А дурак он и есть дурак. — Пенсионер Евченко никак не склонялся к сочувствию. — Настоящий человек, Алехин, имеет право на всеобщее счастье только в том случае, если он не рассматривает всех других людей как средство для достижения своего личного счастья.

И объяснил:

— Посадить дерево, Алехин, воспитать тихого ребенка, оплодотворить одну отдельно взятую верную женщину — это, Алехин, еще не все. Это, Алехин, каждый умеет. Под освобождением человека мы, материалистические философы, имеем в виду не просто освобождение от всех форм духовной и материальной зависимости, но еще и от всех форм зависимости от самой природы.

Пенсионер увлекся.

А Алехин почему‑то вспомнил металлическую игрушку, навязанную ему алкашами Заратустры Наманганова. Ведь точно заржавеет рак в кармане сырой ветровки… И зачем сдалась пенсионеру “Лоция Черного моря”?..

— …когда миллиарды и миллиарды самых различных пониманий сольются воедино, — вдохновенно пел пенсионер Евченко, — и образуют некую единую гармонию, подобную гармонии музыкального эпического симфонического произведения, вот тогда, Алехин, наступит счастье и для тебя лично.

— А для вас?

Пенсионер Евченко обиделся.

Он даже замахал маленькими, покрытыми коричневыми пигментными пятнышками лапками, но Алехина это не смутило. Он хорошо помнил главное правило страхового агента: какую бы чепуху ни молол клиент, выслушивать его надо терпеливо и до конца. Пусть размахивает пигментными лапками, никогда не перебивайте клиента. Смотрите ему в глаза. Улыбайтесь. Даже если он вам противен, улыбайтесь. Клиент не говорит ничего путного? А вам‑то что? Дайте ему выговориться, он станет податливее.

Алехин вздохнул.

— Счастье счастьем, Кузьма Егорыч, а вот меня вчера возле собственного дома чуть алкаши не побили. — Он знал, что пенсионер Евченко, как любой смертный, с интересом относится к таким историям. — Полный беспредел, Кузьма Егорыч, — пожаловался Алехин, с подозрением поглядывая на “Лоцию Черного моря”. — Алкашам дай волю, они и море подожгут.

— А что? И подожгут, — горячо откликнулся пенсионер.

И вдруг полез суетливо в какие‑то бумаги, кучей сваленные на письменном столе:

— Я раньше думал, что не горит море. А оказывается…

— Что оказывается?

— А ты вот сам почитай. Вот бери, бери. Это вырезки из газеты. Из большой газеты. — Пенсионер Евченко, как суетливый паучок, бегал по комнате. — Да возьми, возьми с собой, вернешь потом. А то держишь меня за этого… — Он не решился произнести вслух задуманное им слово. — Вот почитай. Тебе такое в голову прийти не могло. А это научный факт!

XV

Алехин и на этот раз ушел от пенсионера ни с чем, только с газетной вырезкой.

Это его разозлило. Встречу алкашей — побью, решил. Или позову сержанта Светлаева…

Пива выпить…

Дверь открыл сам сержант милиции.

— Как служба?

— Нормально.

— Как здоровье?

— Нормально.

— Как жена?

— Нормально.

И все такое прочее.

Здоровенный плечистый сержант Светлаев был в милицейской форме.

Обычно встречал в потрепанном спортивном костюме, а тут в полной форме. Наверное, вернулся с дежурства. Крепкий, волевой, как глыба гранита. Много подумаешь, прежде чем бросишься на такого крепкого и волевого сержанта.

— Проходи.

— Да нет. Бери канистру и пошли. Пивка купим. — И пошутил: — Дома у меня рак есть.

Странно, но о раке он упомянул с неким холодком в груди. И мысль о том, как удивится сержант, увидев, что рак металлический, тоже почему‑то не развеселила Алехина.

— Рак?

— Ага. Вот такой.

— Рак — это нормально.

В сущности, Алехин не разделял мнения сержанта, но слово уже вырвалось. Он еще раз показал на пальцах:

— Вот такой.

— Нормально, — кивнул сержант. — Значит, очищаются наши водоемы.

— Вовсю, Сема.

— А мы власть ругаем.

— Ага, Сема.

— Я раков ловил на Ладоге, — вспомнил сержант. — Нормально. — И неожиданно приуныл: — Только в командировки далеко не посылают. Так… Куда‑нибудь рядом…

— Это куда же? — полюбопытствовал Алехин.

— Служебная тайна, — твердо отрезал сержант.

В комнате зазвонил телефон и, как все у сержанта, звонок показался Алехину твердым и волевым.

— У аппарата, — твердо сказал сержант Светлаев.

И твердо удивился:

— Гражданин Алехин? Присутствует гражданин Алехин.

И еще больше удивился:

— Есть передать трубку гражданину Алехину!

И поманил страхового агента пальцем.

— Меня? — не поверил Алехин.

И услышал в поднесенной к уху трубке мощное чужое дыхание.

И услышал чужой, страшный до паралича, а оттого чрезвычайно убедительный голос: “Горит, Алехин, море… Горит…” И почти без перехода: “И место жительства сменишь…”

Пискнуло и пошли глухие гудки отбоя.

Розыгрыш, с противной тоской подумал Алехин. Сонька, наверное, подбила своего глупого речника. Не зная, что сказать, пояснил туманно:

— Это, Светлаев, из обменного бюро… Я тут занялся обменом… Есть, говорят, варианты… Вот звонят…

— А зря, — твердо отрезал сержант. — Домашние номера сотрудников МВД не подлежат разглашению.

— Какое ж тут разглашение?

Подозрительно поглядывая то на Алехина, то на замолчавший телефон, сержант Светлаев переоделся в штатское. Сейчас даванем пивка, успокоимся, подумал Алехин. А рак это шутка. Он нам не по зубам.

XVI

Пивные киоски или не работали, или запасов пива не имели.

— Хоть на Чукотку езжай, — рассердился сержант.

— Почему так далеко? Светлаев не ответил.

Стоял насупясь.

Всерьез настроился на отдых, а тут…

— Вот посмотри, — сказал Алехин, не желая длить молчание. — Видишь, мой домик, а за ним пустырь?

— Нормально. Мой участок.

— Гнусное местечко.

— Это почему?

— Меня вчера трое там встретили.

— Кореша?

— Какие кореша! Алкаши. Унизили всяко, загнали в лужу. Нагнули, можно сказать. Сапогом пинали в лицо.

— Сапогом?

— Ага.

— А следы побоев?

— Что? — не понял Алехин.

— Следы побоев где?

— Ну, следы… Это…

— Не нравишься ты мне сегодня, Алехин. Жизнь, она, конечно, сложная. Вот по статистике, есть такие города, где каждая вторая женщина изнасилована. Так даже в тех городах не так финтят, как ты.

— То есть как это каждая вторая? — опешил Алехин.

— А вот так.

— А если в таком городе живут три сестры?

— Считай, две уже изнасилованы. Или одна, если повезет, — твердо объяснил сержант Светлаев. — Зависит от последовательности. Нормально. Если одна за другой стояли, то одна или две обязательно изнасилованы.

— А что же милиция?

— У меня на участке тихо, — уклонился сержант от прямого ответа.

— Ну, не скажи. Меня вчера нагнули, пинали сапогами в лицо. Ссора, в общем, получилась.

— Ты, Алехин, разгласил тайну служебного телефона!

— А у тебя, Светлаев, участок запущен!

— А где следы от побоев?

— А почему каждая вторая изнасилована?

— Ты клевещешь на органы!

— А ты защитить не можешь!

Позже, рассказывая про эту ссору, Алехин клялся, что ему не хотелось ссориться, но будто тянули его за язык. И сержанта тоже. Оба зациклились, в груди холодок. Короче, разошлись недовольные.

XVII

Дома, вспомнив о металлическом раке, Алехин перерыл мокрую одежду, но рака не нашел. Развесил простирнутое белье и ветровку в садике. Долго любовался на прибор крупного математика Н. Зеленая линия весело прыгала по экранчику, давая при приближении Алехина неожиданные всплески. Но, может, так и должно быть. По какой‑то непонятной ассоциации он вспомнил про газетную вырезку упрямого пенсионера Евченко. Его даже холодком обдало, когда он увидел название статьи, вырезанной пенсионером Евченко из “Литературной газеты”.

“Когда взорвется Черное море?”

Это что же такое?

“…Судьба Черного моря, — прочел Алехин, не веря собственным глазам, — судя по результатам последних научных экспедиций, оказалась вдруг на весах жесткой, даже, походке, жестокой альтернативы: мы в любой момент можем стать свидетелями и участниками небывалой экологической катастрофы, число жертв которой никто не берется подсчитать”.

Неужели даже крупный математик Н. не берется? — испугался Алехин.

“…О крымских событиях конца 20–х годов (землетрясение силой 8–9 баллов), — прочел Алехин, — остались многочисленные свидетельства очевидцев, среди них, например, недавно рассекреченный рапорт начальнику Гидрографического управления Черноморского флота, составленный по данным военных постов наблюдения и связи на мысе Лукулл, Константиновского равелина (Севастополь) и Евпатории.

Из упомянутого рапорта следует, что в море землетрясение сопровождалось появлением огня:

ВПНС Лукулла 0 ч. 42 мин. — столб пламени продолжительностью 5 с;

Евпатория 2 ч. 48 мин. — на море вспышки огня белого цвета;

Севастополь 3 ч. 31 мин. — по пеленгу 255 вспышка огня высотой 500 м, шириной 1,5 морской мили;

ВПНС Лукулла 3 ч. 41 мин. — по пеленгу 260 замечена огненная вспышка высотой около 500 м, шириной около 1 морской мили.

Что это было?

Откуда поднялись над морем гигантские всполохи огня?

Что могло гореть на открытом водном пространстве?”

Алехин стопроцентно разделял недоумение автора.

“…Ответить на это тогда, более чем семьдесят лет назад, было, конечно, гораздо легче, но, увы, бесценные документальные свидетельства о необычайном явлении десятилетиями оставались неизвестными для науки. С соответствующими грифами они легли в архив ВМФ, хранящийся в Санкт–Петербурге. И сейчас мы вправе наконец спросить: в чем заключался секрет случившегося?”

К сегодняшнему дню, утверждал автор статьи, существует лишь одна, зато во многом согласующаяся с указанными данными версия: внезапное сильное подводное землетрясение спровоцировало выход из глубин моря к его поверхности, а затем самовозгорание огромных количеств горючего газа сероводорода. Не случайно в журналах наблюдений указано на “неожиданное вскипание спокойного моря”, на “тяжелый запах тухлых яиц”, на “бурый дым после огненных вспышек” и тому подобное. Гигантскими полукилометровыми факелами полыхал над открытым морем скорее всего именно сероводород.

Чувствуя странное стеснение в груди (“Горит, Алехин, море… Горит…”), невидяще уставившись глазами на окна освещенной вечерним солнцем Верочкиной девятиэтажки, Алехин задумался.

Из текста статьи следовало, что мертвые безжизненные пространства сероводорода заполняют все Черное море от глубин в 100–200 метров до самого дна с рекордной глубиной в 2245 метров. Другими словами, сероводородом заражено более девяти десятых всего объема прекрасного Черного моря, на котором Алехин так часто раньше бывал. И количество ядовитого горючего газа все возрастает и возрастает.

“Да что же это такое? — испугался, прикинув масштаб явления, Алехин. — Я, значит, отдыхаю где‑нибудь в Сочи или в Пицунде, а содержание ядовитого газа в море все растет?”

В 1974 году, узнал Алехин, американские ученые (везде эти американцы!) вроде бы решили, что, к счастью, началось естественное затухание опасного процесса, однако вскоре их оптимизм (так им и надо!) начал затухать. Верхняя граница сероводородного слоя в Черном море вновь по каким‑то неясным причинам начала подниматься, причем в ускоренном темпе. К концу 80–х (Алехин как раз приезжал в Пицунду) скорость подъема верхней границы достигла двух метров в год. Аэробным, то есть живым, содержащим живительный кислород, слоем в Черном море остается сейчас только его поверхность. То есть на человечество надвигается невиданное экологическое бедствие. Не дай Бог, ударит новое землетрясение — сразу вскипит спокойное до того море и с чудовищной силой взорвется над морскими просторами ужасный горючий газ.

“Горит, Алехин, море… Горит…”

Понятно, что после такой вспышки побережье вокруг Черного моря на многие тысячи километров будет сожжено и отравлено, а в воздух будет выброшено неисчислимое количество едкой серной кислоты. И кто может предсказать, в какую сторону по воле ветров отправятся черные кислотные тучи?

Алехин представил: вот они с Верочкой гуляют по берегу прекрасного Черного моря, а издали неожиданно наползает черная кислотная туча. А у них с Верочкой нет даже зонтиков. Ведь одежда на Верочке расползется на клочки, пожалуй, ошеломленно, но живо представил Алехин.

И оборвал себя.

Подошел к тому месту в статье, которое по–новому вдруг высветило его недавнюю беседу с паскудными корешами Заратустры Наманганова. Автор статьи как‑то нехорошо, как‑то очень даже нехорошо подчеркивал, что землетрясение — это вовсе не единственная штука, которая способна сыграть роль адской запальной машинки. По Черному морю, намекал автор, плавают корабли самого различного назначения, на нем испытывают боевые торпеды, бомбы, мины. Опять же, туристы швыряют окурки за борт, тревожно подумал Алехин. Известно ведь, что, если есть возможность совершить какую‑нибудь пакость, всегда найдется придурок, способный ее совершить.

Он чувствовал себя беззащитным.

Выйдут однажды с Верочкой на катере в море, а вода под катером вдруг вспухнет, вскипит, гнусно дохнет тухлыми яйцами…

Интересно, зачем понадобилась “Лоция Черного моря” пенсионеру?

XVIII

Смутно, нехорошо стало на душе Алехина.

Набрал знакомый номер. Откликнулась Верочка. Он обрадовался:

— У нас вчера Зоя Федоровна видела летающую тарелку.

— И все?

В голосе Верочки не слышалось ласки.

— А еще мне подарили металлического рака, только он куда‑то запропастился.

— И все? — Холодок в голосе Верочки прозвучал уже совсем явственно.

— А еще я прочитал в газете, что Черное море может взорваться.

— И все?

— А разве этого мало?

— Алехин, — чуть не заплакала Верочка. — У меня в квартире лопнули трубы, кругом вода, даже с потолка течет. Я хотела сходить в театр на “Лебединое озеро”, а ты со своим раком!

— Верочка, — обрадовался Алехин, — давай я тебе помогу.

— Я уже сантехника вызвала.

— На ночь? — ужаснулся Алехин.

— Какая разница? — обиделась Верочка. — Лишь бы пришел.

— Прийти‑то придет, только что от него пользы?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что все они алкаши!

— Надо верить в людей, Алехин!

Верочка повесила трубку.

В Алехине все кипело. Ну конечно! Лопнули трубы, сейчас сантехник придет. Ноги длинные, глаза лесные. К такой чего не прийти. Только он, Алехин, управился бы со всем за полчаса!

Тревожно было Алехину.

Сидит где‑нибудь в подвале грязный террорист–сантехник и подло мастерит грязную самодельную бомбу. Может, сидит рядом, в соседнем доме. Пьяный, сходит к Верочке, дунет в трубу, а потом сядет в поезд, доберется до Черного моря, скотина, наймет катер и запузырит грязную бомбу куда поглубже.

Вот бы поймать такого.

За совершение такого подвига любое правительство не пожалеет даже отдельного домика…

— Еще бы! — услышал Алехин ровный, отливающий металлом голос.

И обернулся.

И увидел на столе рака.

XIX

Ну, клешни — он ими слегка пощелкивал, попугивал. Ну, многочисленные усики — он ими медленно поводил. Ну, плоский, короткий, отливающий литой медью хвост. Ну, масса неясного назначения псевдоподий. А особенно глаза. Маленькие, черные, как бусинки. Глаза свои рак стеснительно, но высоко поднимал над собой — они были на тоненьких стебельках и вращались, как перископы. Иногда рак пятился, отступал, прятался за стакан с мутной водой, тогда Алехин только эти черненькие бусинки–глаза и видел.

— Ты кто? — нервно спросил Алехин. — Что я тебе сделал?

— Не хватало еще, чтобы ты мне что‑нибудь сделал, — так же ровно и с большим достоинством ответил рак. Он беспрерывно помахивал, шевелил, подергивал всеми своими многочисленными усиками, клешнями, псевдоподиями. Алехин так и решил, что это дорогая импортная игрушка со встроенным магнитофончиком и с реакцией на человеческий голос.

Но полыхнуло вдруг воспоминание о вчерашнем сне.

Темный берег, коричневые глинистые холмы, уютный домик вдали, несомненно, его, Алехина, домик. И он с Верой, застыв у калитки, счастливо и слепо следит за морским прибоем. Несомненно, он, Алехин, получил домик от какого‑то сильного правительства. Как Большой Герой. И получил, несомненно, за крупный подвиг. Может, даже за то, что спас Черное море от грязного террориста–сантехника. Правда, на соснах, похожих на рыжий укроп, вспомнил Алехин, возились какие‑то рукокрылые, и у Верочки было много присосков…

— Ты кто?

— Я твой счастливый случай, — ровно ответил рак. — Звать Авва.

— А я — Алехин, — на всякий случай представился Алехин и с большим сомнением хмыкнул: — Как это — Авва? Почему?

— А почему ты Алехин?

— Ну у меня и отец, и дед, и прадед — все были Алехиными.

— А мне ты в этом отказываешь? Алехин пожал плечами.

— Давай я буду звать тебя просто Алехиным.

— Зачем?

— Мы ближе станем друг другу. Я ведь вообще‑то троякодышащий.

— Это как?

— А так. — Рак Авва многие человеческие слова воспринимал буквально. Например, слово “скотина”. — Как всякая троякодышащая скотина, — пояснил он без всякого кокетства, — я дышу так, и еще так, и еще вот этак. Ты на ночь сунул меня в таз с мыльной водой, гадость какая, а я доброжелательно беседую с тобой и мечтаю долго продолжать наши беседы.

Клешня рака стеснительно поднялась над стаканом, потом из‑за другого края сверкнули черные бусинки–глаза. Они показались Алехину чрезвычайно умными, и это ему особенно не понравилось. Взял бы и вырвал с корнем!

Но Алехин держался.

Что‑то заставляло его соблюдать вежливость по отношению к столь непривычному троякодышащему созданию. Решил, пусть болтает. Не кусается, уже хорошо. И глаза умные.

Последнее почему‑то не нравилось Алехину. Беспокоило. Навевало печаль.

“Ну почему так? — думал он. — Почему Верочка вызвала сантехника? Мне не верит? Почему длинноволосый бил меня и всучил умного говорящего рака? Почему пенсионер Евченко никак не желает пролонгировать страховку? А Зоя Федоровна такую летающую тарелку видела, что ее собственное отражение ей безнравственно подмигнуло. И домик никак не сносят. И Верочка объявила испытательный срок. Гадко. Гадко”.

— Это еще что, — высунулся из‑за стакана рак. — Это еще ничего. Будет гаже.

— Да куда ж гаже?

— Есть куда, — рассудительно помахал клешней рак. — К примеру, домик твой вообще сгорит, а Верочка выберет другого. Или пенсионер Евченко напишет на тебя донос, а метелка Ася приведет в твой домик всех своих сопливых детей. Или сержант Светлаев притянет за разглашение служебных тайн. Ты плюнь на всех. Прямо на всех и плюнь.

— На кого это на всех?

— На счастливчиков–соседей по девятиэтажке, на алкашей, хулиганов, гегемонов, кондукторов, упрямых пенсионеров, тупых сержантов, на членов правительства, — ровно перечислил рак Авва. — На всех подряд! В конце концов, Алехин, их много, а ты один. Купи билет, лети на Черное море. А я дам тебе одну маленькую штучку. Ты запузыришь ее поглубже, вот всем и прилетит. Они еще пожалеют, что не ценили тебя.

— А за что меня ценить?

— Ну как? — с гордостью произнес рак. — Ты — Алехин.

Алехин выпучил глаза. Кажется, наглость рака Аввы не имела пределов.

— Я сейчас тебе так запузырю, — сказал он, — что ты своих клешней не соберешь.

— Ты лучше подними трубку, — посоветовал рак, стеснительно топчась за стаканом. — Слышишь?

Телефон действительно надрывался.

Алехин поднял трубку и из каких‑то страшных глубин опять пахнуло на него подвальным холодом. Из глухих безымянных подвалов вечности, не пронумерованных никакими астрономами, услышал он ужасный знакомый голос: “И место жительства сменишь…”

И сразу отбой.

XX

…Почему сны? Зачем сны? Как объяснить радость и печальную тревогу коротких и быстрых снов? Почему в снах сходится несхожее? Почему, если тебе плохо, сон способен утешить?

Алехину снился домик.

Тот самый, что он, похоже, получил как Большой Герой.

Крошечный милый домик в два этажа с витой деревянной лестницей.

Стоял он на берегу моря за аккуратным штакетником. В соснах, похожих на колючий рыжий укроп, возились рукокрылые. На берегу жирно возились в грязи черные илистые прыгуны. Все тут принадлежало Алехину. Эта была его жизненная база. Она была им воздвигнута, как пирамида. Он всю жизнь возводил ее и теперь на вершине было начертано — ВЕРА. Ни люди, ни время не могли сокрушить возведенную им пирамиду, потому что имя ВЕРА, начертанное на ее вершине, включало в себя и НАДЕЖДУ, и ЛЮБОВЬ.

Алехин шел по узкой уютной дорожке, посыпанной желтым песком.

Он старался не шуметь, не скрипеть башмаками. Он видел в окне Верочку, она жарила на кухне что‑то вкусное. Он торопился к Верочке, он жаждал Верочку, но чем ближе подходил, тем больше тревожился, потому что в знаменитой Книге было сказано: “Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — ЛЮБОВЬ”. А Верочка, наверное, никогда не слышала про дом пира. Она стояла у открытого окна, потом крепкой грудью навалилась на подоконник и подставила влажные губы для поцелуя. Алехин жадно сжал Верочку, и она прижалась к нему, повторяя по–немецки: “Шлюссен, шлюссен, майн херр…”

Алехину было хорошо.

Обнимая Верочку, он знал: Большой Герой победил в великой борьбе.

Но с кем и как он боролся? Почему это мучило его даже во сне? Какая‑то неправильность чувствовалась во всем. Алехин хотел проснуться, но несло терпким колючим дымом, а Верочка обнимала его сразу всеми присосками, страстно шепча: “Шлюссен, шлюссен, майн херр…” И ни с того ни с сего у Алехина начала расти борода. За считанные минуты она, как туман, покрыла окрестности. А невидимая рука выставила перед ним огромную фотографию. Безрадостную, он это понимал. Опаленные деревья, печная труба над руинами… Война, понимающе качал головой Алехин. И вдруг понял, что это не война, а руины его собственного домика…

Он проснулся.

Но запах гари не исчез.

Потом алый язык пламени с треском прорезал серую удушающую мглу и до Алехина дошло: горит, горит его гнездо! Горит его дом родимый, единственный, предназначенный на снос. Пылает с четырех углов. Рабочим портфелем Алехин высадил стекла и обожженный, отравленный, исцарапанный вывалился из окна.

Огонь шумно рушил стропила.

Подъехавшие пожарники помочь Алехину не могли. Просто сбивали пламя, не давая ему дотянуться до окон девятиэтажки.

— Твой? — сочувственно спросил испачканный сажей пожарник, поставив перед Алехиным портфель.

— Мой, — хмуро ответил Алехин.

— Под окном валялся.

Алехин кивнул.

— Что сохранилось‑то у тебя?

— Вот ветровка, — хмуро объяснил Алехин. — Сушилась на веревке. Ну и портфель.

— Ну хоть портфель сохранился. Считай, повезло.

— Так и считаю, — хмуро кивнул Алехин.

Тоской, безнадежностью, чем‑то невыразимым, неясными, но тревожными обещаниями несло от дымящегося пепелища.

XXI

Впоследствии Алехин никак не мог восстановить в подробностях тот день.

Зато метелки в страховой конторе проявили себя с самой лучшей стороны. Они не только сочувствовали, они помогали. А Зоя Федоровна сказала: “Алехин, на три дня ты свободен. Тебе следует отдохнуть”. И почему‑то добавила: “Как погорельцу”. Услышав такое, метелки дружно набросились на Зою Федоровну. Дескать, как так? Алехину нужен настоящий отдых. Двадцать четыре дня, пока не опомнится. Но Зоя Федоровна остудила их пыл:

— Есть закон.

И добавила, потянув носом:

— Может, пил?

И повернулась к Алехину:

— Согласен насчет закона?

Алехин был согласен. Он знал, что в принципе Зоя Федоровна относится к нему не хуже, чем к метелкам. В конце концов, именно она, пользуясь своим официальным положением, выбила Алехину номер в гостинице. Как погорельцу. А в гостиницу ему позвонила Верочка. Сама!

— Какой ужас, Алехин, — сказала она. — Я увидела в окно закопченную печку с длинной трубой и решила, что ты сгорел.

— Уж лучше бы сгорел.

— Оставь, Алехин. Самое дорогое у человека — это жизнь.

И нелогично пожаловалась:

— А у меня, Алехин, все наоборот. У меня вода отовсюду. Я, наверное, утону, Алехин.

— Ты же вызывала сантехника… На ночь… — не удержался Алехин от маленькой колкости.

— Он считает, что текут скрытые трубы.

— Какие скрытые трубы в панельном доме?

— Так сантехник сказал. Он, кстати, культурный и воспитанный человек. Я угостила его чашечкой кофе, — отомстила Алехину Верочка. — А на сегодня вызвала специальную бригаду.

— У тебя кофе не хватит.

— Я хорошо зарабатываю, Алехин. — Верочка догадывалась, что сердце Алехина разрывается от ревности, поэтому не обижалась. — Я взяла день без содержания. Вот сижу у окна, смотрю на твою закопченную печку и жду сантехников.

— Может… помочь?

Спрашивая, Алехин оставил всякий юмор.

Он теперь разговаривал с Верочкой серьезно.

Он вовсе не набивался к ней в гости (как погорелец). Просто не хотел оставлять Верочку одну с целой бригадой пьяных сантехников. “Сейчас! Сейчас!” А сами только и знают, что хватать беззащитную женщину за крутой бок.

Вот Алехин держался с Верочкой умеренно.

Но бок крутой тоже держал в уме.

XXII

Положив трубку, Алехин спохватился: а где рак? Где рак Авва? Неужели сгорел? Что скажет Заратустра Наманганов? Ведь Алехину намекали, что отдают рака на небольшой срок. Если они так били меня за то, что я не хотел брать, подумал Алехин, то как будут бить за то, что не хочу возвращать?

— Не думай об этом, — услышал Алехин знакомый голос.

На поцарапанной гостиничной тумбочке, прячась за графин с мутноватой несвежей водой, сидел рак.

— Как ты выбрался из огня?

— Из огня? Из какого еще огня? — Рак Авва, кажется, не понял вопрос. Он обновленно с любовью шевелил сразу всеми усиками, псевдоподиями и клешнями. — А–а-а, — все‑таки дошло до него, — огнем ты называешь процесс окисления! Да, там все окислилось, — с глубоким удовлетворением выдохнул он. — И металл окислился. И дерево. И целлюлоза. И то, что вы называете пластической массой.

Глазки–бусинки, поднятые над графином, с интересом обозревали гостиничный номер.

Поцарапанная тумбочка.

На ней графин с мутноватой водой и телефонный аппарат.

Типовая гостиничная кровать, стол, торшер у стены. Живописная картина на стене “Утро в бобровом лесу” — ранний период безымянного гостиничного мастера. Настолько ранний, что по полотну между редких хвойных деревьев ходила только беременная медведица. А за широким хвойным деревом угадывалась настороженная фигура русского охотника с большим биноклем в правой руке.

— Я много не дам, — загадочно произнес рак, — но свое ты получишь.

Алехин пожал плечами. Он не знал, рад ли он появлению рака. Кажется, немного привык к нему. В любом случае он смутно чувствовал за раком нечто огромное и вовсе не игрушечное, как казалось в первые минуты общения.

— Встряхнись! Докажи им всем, что они козлы.

— Кому это им?

— Да всем! Я перечислял. Ты помнишь. Трахни от души. Домик у тебя сгорел, квартира не светит. Верочка хочет посмотреть “Лебединое озеро”, а тебе билет купить не на что. Опять же, пьяные сантехники, ночные распития кофе. Ну, Алехин! Кто относится к тебе с душой? Милиционер Светлаев? Или пенсионер Евченко? Или твоя начальница? Или президент страны? Ты же стоишь большего, Алехин. Вот и докажи.

— Я докажу.

— Как? — живо заинтересовался рак, и на тумбочке внезапно появилась желтая банка, очень удобная для пользования — плоская, на боках вмятины для пальцев. Так и просилась в задний карман брюк. — Как? Расскажи подробнее.

— Ну, как… — неуверенно начал Алехин. — Получу страховку…

— Всего‑то? — Рак был разочарован.

— А ты чего хотел?

— Ты же высшее плацентное, Алехин! Бери задачу покруче. Вот лежит взрывной запал на тумбочке, видишь? Отдаю бесплатно. Садись в поезд и отправляйся к Черному морю. Отдохни, отведи душу, а потом запузырь запал в море. Вот они ахнут!

— Кто они?

— Да все, кто тебя не ценит. Ты вот Верочку хочешь, — рак стеснительно отвел глаза, — а она не пускает тебя в квартиру. Ты хочешь жить бурно, а тебя окружают глупые метелки. Ты уважаешь крупного математика Н., а он смотрит на тебя, как на подопытного обоссума…

— Опоссума, — поправил Алехин.

— …какая разница? Никто не обращает на тебя внимания. У всех собственные квартиры, а тебя скоро и из гостиницы выставят. Кто ты вообще, Алехин? Кто о тебе слышал даже на этом свете?

— А тебе‑то что?

— Мне за тебя обидно, Алехин. Не хочу, чтобы ты остался ничтожеством. Стукни кулаком по столу, запузырь запал в Черное море!

— Я тебе клешни пообрываю, — пообещал Алехин.

Рак добродушно возразил:

— Я их регенерирую.

И опять взялся за свое:

— Ты только посмотри, как ты живешь, Алехин! В твоем возрасте каждое уважающее себя разумное существо раз пять уже объехало вокруг света. О других планетах я пока не говорю. А ты? Ну, Пицунда. Ну, рынок в Бердске. В твоем возрасте каждое уважающее себя разумное существо переспало с немалой дюжиной самок. О полусамках я даже и не говорю. А ты? Ну, даже предположим, что переспишь ты с Верочкой, что дальше? Пойдут плаксивые дети, нехватка денег, катастрофически надвинется старость. Начнешь болеть, Алехин.

— Это еще почему?

— Верочка начнет болеть.

— Да почему?

— Да по кочану! — не выдержал рак, топнув по тумбочке сразу семью или девятью конечностями. — Докажи всем, Алехин, что ты волевое существо. А то ведь смешное говоришь. Что тебе эта жалкая страховка?

— Знаешь, Авва, — обиделся Алехин, — я, может, и бывал нечист на руку, но совесть у меня чиста.

Затрещал телефон.

Это Верочка, обрадовался Алехин.

Но оказалась не Верочка. Снова прозвучал ужасный голос из Вечности. Низкий, угрюмый, исходящий из темного чрева Вселенной, из непредставимых ее глубин, пугающий до паралича. “Возьми, Алехин, взрывной запал… Трахни этих козлов… Ты свое получишь, Алехин…”

Бросив трубку, он заорал:

— Убери отсюда этот запал, а то я тебя самого трахну!

— Не торопись, Алехин, — терпеливо уговаривал рак, прячась за графином с водой. — А то мы найдем другого. Мир узнает имя Большого Героя, но это будешь не ты. Вся твоя жизнь, Алехин, останется бессмысленной работой на грех. Понимаешь? В процентном отношении, Алехин, доля грехов, вырабатываемых твоими соплеменниками, давно уже превышает долю грехов, вырабатываемых всеми другими цивилизациями. А вы ведь не предназначались для выработки грехов. Сколько можно? Останови процесс.

— Заткнись!

Рак Авва нисколько не обиделся:

— Ты стоишь большего, Алехин, поверь мне. Раз ты на меня голос возвысил, значит, действительно стоишь большего. Нельзя жить так, как вы живете. Сам посмотри. — Рак Авва выставил из‑за стеклянного графина клешню и раскрыл валявшуюся перед телефоном желтую книжечку “К сведению проживающих”. — Ты сам посмотри, Алехин. Здесь все вранье.

И с наслаждением процитировал:

— “Доставка в номер кофе, сигарет, фруктовой и минеральной воды, вафель и печенья, различных фруктов…” Вот позвони, позвони. Вот закажи в номер различные фрукты!

Алехин из принципа набрал номер дежурной по этажу.

— Различные фрукты? — неприятно откликнулась дежурная. — А может, вам заодно доставить различные спирты?

— Получил? — обрадовался рак Авва, потирая сразу множеством псевдоподий.

И добавил радостно:

— Трахни их всех, козлов!

— Ах, это погорелец? — вдруг дошло до дежурной, и голос ее стал сочувственным, а от того приторным и фальшивым. — Выпили, наверное? — И предложила так же приторно и фальшиво: — Хотите, принесу кофе? У меня свой. Из дому приношу. Растворимый. Одесский.

— Спасибо, — отказался Алехин.

Приторное сочувствие ему не понравилось. Но рака даже оно расстроило.

— Смотри, — ровно произнес он, листая литой клешней странички желтой книжки. — “Гостиница предназначена для временного проживания иногородних граждан в течение срока, согласованного с администрацией гостиницы, но не свыше тридцати суток…” Кончатся эти сутки, куда ты?

— Женюсь на Верочке.

Рак Авва совсем расстроился:

— Хочешь всю жизнь подбирать воду тряпкой?

— Почему?

— У нее трубы текут.

— А ты откуда об этом знаешь?

Рак Авва уклончиво промолчал. Но сдаваться не собирался.

— Вот тебе для начала легкий вопрос, Алехин. Есть Бог или нет Бога?

Алехин оторопел:

— Не знаю.

Но рак и сейчас не думал останавливаться на достигнутом.

— Ладно, Алехин. Предположим, что Бог есть. Да? Но тогда он чего Бог? Только маленькой планеты Земля, или большой Галактики, или Метагалактики, или попросту всей Вселенной?

— Откуда ж мне знать?

— Ты, наверное, атеист, Алехин, — покачал головой рак. — Тогда скажи, атеист Алехин, почему зеркало меняет отражение слева направо, а, скажем, не сверху вниз?

Алехин машинально глянул в зеркало, висевшее под живописным полотном “Утро в бобровом лесу”. А действительно, почему?

— Не знаю.

— А хаос? — открыто торжествовал рак Авва. — Скажи мне, Алехин, раз ты такой умный, почему невозможно создать настоящий, истинный хаос? Почему так трудно создавать бесконечные ряды случайных чисел? Почему настоящий случай практически невозможен?

— А это правда так? — удивился Алехин.

— Правда, — удовлетворенно выдохнул рак и перелистнул еще одну страничку желтой книжки. — “Оставлять в номере посторонних лиц в свое отсутствие, а также передавать им ключи от номера воспрещается…” Почему?

— Как почему? А если постороннее лицо очистит твой номер?

— Очистит? — Все‑таки рак Авва многие слова воспринимал слишком буквально. — Что в этом плохого? Чистая клешня, чистый номер, чистая Вселенная. Почему, Алехин, нельзя доверить ключ постороннему лицу?

— Давать ключ постороннему лицу, — обозлился Алехин, — значит намеренно провоцировать его на кражу. Не выдержит, сопрет что‑нибудь, а ему срок за это накрутят.

— Срок?

Рак Авва задумался.

Слово “срок” явно о чем‑то ему напомнило. — “Воспрещается хранить в номере громоздкие вещи, легко воспламеняющиеся и дурно пахнущие вещества…” А это почему?

— Ну, припрешь ты в номер концертный рояль. — Алехин ухмыльнулся. — Как прикажешь убираться горничной?

— Куда убираться?

Алехин демонстративно не ответил.

— А пользоваться нагревательными приборами? — в отчаянии вскричал рак Авва. — Почему нельзя пользоваться нагревательными приборами? Почему нельзя переставлять в номере мебель?

— А это нарушение гармонии, — красиво объяснил наконец пришедший в себя Алехин. — Переставлять мебель и пользоваться нагревательными приборами в номере — это же явное нарушение гармонии, Авва. Сам подумай. Начнется пожар, то есть процесс активного окисления, а в номере громоздкие вещи и легковоспламеняющиеся дурно пахнущие вещества. Соседей отравишь, сам сгоришь.

— Я несгораемый, — возразил рак. — “Воспрещается курить и распивать спиртные напитки в случае возражения других лиц, проживающих в номере…”

— А ты возражаешь? — спросил Алехин, демонстративно раскуривая сигарету.

— Возражаю. — Рак Авва опасливо выглянул из‑за графина.

— Перебьешься.

— Все вы такие, — укоризненно покачал клешней рак. — И ты, Алехин, такой. Ничем не отличаешься от других ничтожеств.

И попросил со страстью:

— Помоги себе! Трахни обидчиков! О тебе напишут двенадцать книг. И все будут с отчетливыми изображениями лиц, приятных тебе.

— У меня все фотографии сгорели, Авва.

— Мы их восстановим. Мы снимем настоящий полнометражный фильм. Помоги, Алехин, своим соплеменникам, останови массовую выработку грехов. Грехи планеты Земля одурманили всю Галактику. Мы терпеть не можем. Ваши грехи ложатся на нас. Ваши грехи душат нас. Они не дают нам развиваться. Мы устали отвечать за вас. Зачем тебе слабая капризная самка? Мы доставим тебе крепкую и здоровую из сферы Эккурта. Самки из сферы Эккурта, Алехин, приносят крепкий и волевой помет. Выбери судьбу, достойную разумного существа! Хочешь, я прямо сейчас выдам тебе билет до самого Черного моря?

— А обратный?

— Зачем тебе обратный? Выйдешь в море, запузыришь запал как можно глубже. Вот и все. Зачем обратный билет Большому Герою?

XXIII

А дежурная принесла кофе.

Это была молодая, уже увядающая женщина.

Она во все глаза смотрела на погорельца Алехина. Она охала и ахала, все еще приторно, но уже не так фальшиво. Она вынимала из карманов фирменного голубого халата печенье и сахар в пакетиках. Рака на тумбочке и взрывной запал она почему‑то не замечала. По крайней мере ни разу не посмотрела в сторону тумбочки. Выпроводить ее оказалось не так просто. Но она отвлекла Алехина. Честно говоря, он ведь пока никак не представлял своего будущего. Если, скажем, поддаться на уговоры рака Аввы и трахнуть всех, то во что это выльется, какие формы приобретет? Алехину вовсе не хотелось превращаться в какое‑нибудь знаменитое членистоногое, ему не хотелось иметь крепкий здоровый помет от какой‑то там крепкой и волевой самки из сферы Эккурта. Тревожила его и туманная судьба Большого Героя. Что это вообще за Большой Герой? За что отличают таким необычным званием?

Но главное — Верочка. Хрустальная вершина его величественной жизненной пирамиды.

Он не выдержал и набрал знакомый номер.

К сожалению, за истекший час настроение Верочки нисколько не улучшилось.

— Я всех соседей обошла, Алехин, ни у кого вода не бежит, только в моей квартире. И сантехников нет до сих пор.

— Хочешь, приду?

— Не надо, Алехин. — В обычной жизни Верочка руководствовалась какими‑то своими, впитанными с молоком матери представлениями. — У меня тут как на “Титанике”.

— А ты плюнь, — вдруг предложил Алехин, ужасно поразившись собственной смелости. — Придут сантехники и пусть занимаются. А ты уйди. И ключ им не оставляй. Для ответственности. Пусть работают, пока все не сделают.

— Да куда я пойду, Алехин?

— Как это куда? — заорал он. — Ты же хотела посмотреть “Лебединое озеро”. Пошли в театр. Я погорелец, а у тебя трубы текут. Куда нам еще идти?

— На “Лебединое озеро”? — переспросила Верочка.

И сказала, подумав:

— Пошли.

Алехин чуть не уронил трубку.

Он был в восторге. Он даже замахнулся трубкой на рака Авву, нацелившегося было отключить телефон: “Я тебя сейчас трахну!” И уже в трубку закричал Верочке:

— Правильное решение! Нельзя поддаваться никаким обстоятельствам! Захотела посмотреть “Лебединое озеро”, иди в театр! — И, прикрыв трубку рукой, грозно пообещал нервничавшему раку: — Я тебя трахну!

Последние слова, кажется, расслышала Верочка.

Она как бы ничего не поняла, но обрадовалась:

— Ну ладно. Жди у театра.

XXIV

Алехин был в восторге.

А опечаленный рак, укрывшись за графином, следил за Алехиным с болью и с недоумением. Дом сгорел у человека, важный выбор не сделан, будущее под вопросом, а он рвется к болезненной капризной самке.

— Тебе не понять, — заявил Алехин. — Тебе, Авва, самому пора брать билет. И тоже в один конец. Только не к Черному морю, а куда‑нибудь подальше на север.

И предупредил:

— Начнешь спорить, суну тебя в сосуд с царской водкой.

И вдруг похолодел.

Деньги! Деньги! Вот о чем он забыл. У него нет денег!

И немедленно в контору.

Ответила вахтерша. Метелки, значить, ответила, у Зои Федоровны. А Зоя Федоровна, значить, не велела никого звать к телефону.

Алехин позвонил сержанту Светлаеву.

Домашний телефон не отвечал. Пришлось звонить в отделение.

— Сержант Светлаев отсутствует.

— А где отсутствует сержант Светлаев?

— В служебной командировке.

— В Черепаново? В Бердске? В Искитиме? Где?

— Никак нет. На Чукотке.

— Разве у сержантов милиции бывают такие командировки?

Трубка растерянно и завистливо засопела, тогда Алехин позвонил Соньке.

— А, это ты, скунс? — ответила трубка наглым голосом речника Косенкова. — Чего тебе? Ты у нас уже все застраховал. Может, хочешь застраховать мою жизнь на свое имя? Не получится!

И гнусно добавил:

— Скунс!

В дверь номера постучали.

— Войдите, — хмуро кивнул Алехин.

Дверь распахнулась, и в номер, как буря, влетел крупный математик Н. От него так и несло крейзовой энергетикой. “Сильно погорел?” — спросил он, хватая Алехина за плечо и восторженно его рассматривая. Тактом он, видимо, не отличался. Конечно, мог при случае обратиться к малознакомому человеку на “вы”, но это не было его главной особенностью. Не выпуская Алехина из крепких объятий, он обрушил на него массу самых невероятных вопросов. Снились ли Алехину сны? Не ощущал ли он во сне тревогу? Вспыхнул ли его домик сразу или это случилось как‑то необычно? Не было ли у Алехина в последнее время видений? Не прыгала ли по домику мебель? Не собирается ли Алехин совершить в ближайшее время что‑нибудь особенное?

Алехин отбивался.

Он ни слова не сказал о раке. Он промолчал о некоторых своих снах. Но все равно крупный математик Н. радовался:

— Значит, ты проснулся, а вокруг все во мгле? И ты начал задыхаться? И бросил портфель в окно? И портфель выбил стекла? И ты вывалился из огня?

И вдруг повторил:

— А сны? Какие сны видел?

И опять странный холодок тронул Алехина. Он вспомнил невидимую руку, во сне протянувшую ему фотографию. Он думал, на фотографии война, а на ней дымились руины его собственного домика. Но вслух он сказал:

— Ничего не снилось.

Математик явно не поверил, но, пробежавшись по комнате, принюхавшись, приглядевшись, все же ушел, оставив на кровати газету. Непонятно, с умыслом или просто так.

XXV

Газета оказалась университетская.

Прикидывая, у кого можно срочно добыть деньги, Алехин машинально раскрыл свежие, пахнувшие типографской краской, листы. Всю третью полосу газеты занимала статья крупного математика Н. под интригующим названием “НЛО в Новосибирске”.

Это радовало.

Во–первых, большой промышленный город, как говорится, не чужд страстей. Во–вторых, можно при случае успокоить сержанта и Зою Федоровну: не привиделось им то, что они видели. Ну а в–третьих…

Он вчитался.

“…Погода вчера была переменная, рассказал нашему корреспонденту штурман вертолета С. Непялка. Цель, о которой идет речь, мы обнаружили во время тренировочного полета. Внизу всегда много ярких естественных бликов — озерца, старицы, речки, а обнаруженный нами объект характеризовался более тусклым, я бы сказал, ртутным блеском. Шел неизвестный объект на высоте порядка пятисот метров, но, заметив нас, мгновенно переместился метров на восемьсот выше и стал уходить в сторону. Мы вели вертолет прямо за ним. Это не понравилось объекту. Вдруг развернувшись, он пошел на нас, резко увеличиваясь в размерах. Тогда мы отвернули под девяносто градусов. А объект зеркально повторил наш маневр. На более близкое знакомство мы, скажу прямо, не решились. А когда уходили на посадку, то видели, что странный объект как бы остановился и, повисев над нами, вернулся на свою исходную позицию на высоте примерно в пятьсот метров. Как птица, отогнавшая хищника от гнезда”.

— Читай вслух, — потребовал рак Авва.

“…На что был похож объект?

По Центральному телевидению недавно показали кадры, отенятые японцами на Аляске. Так вот, наш объект был точной копией тускло отсвечивающих шаров, которые снимали японцы. Может, мне показалось, но по поверхности наблюдаемого нами объекта даже расплывались какие‑то круги. Как бы неясные отражения.

Диспетчер С. Букин: После того как вертолет пошел на посадку, НЛО совершил несколько больших кругов в стороне от аэропорта, над городом Краснообском, спутником Новосибирска. Мы ясно видели его маневры на экранах радаров. Более того, мы зафиксировали точный курс, и точную высоту нахождения неопознанного объекта.

Уникальный случай?

Несомненно.

Единственный?

Вовсе нет.

В ноябре прошлого года жители Новосибирска в течение целой недели могли наблюдать над городом такие же странные светящиеся объекты. Они стремительно двигались на огромной высоте. От некоторых объектов вниз уходили расходящиеся пучки света.

Студент М. Янушевич: Вышел я во двор и глазам своим не поверил. Напротив, метрах в тридцати от меня, завис над зеленой травой здоровенный шар. Ну, как елочная игрушка. Завис, как на воздушной подушке, только пыль не летит и трава не помята. А поверхность шара блестит и ходят по ней кривые круги, будто спираль крутится. Я шагу не успел сделать, а он снялся с места и взлетел. Минут пять я его видел, а потом он растворился в небе…”

— А комментарии? — не без интереса спросил рак.

“…Доктор физико–математических наук крупный математик Н. любезно согласился ответить на наши вопросы.

Наш корреспондент: Доктор Н, в математике вы узкий специалист. Ваши работы известны семи–восьми таким же узким специалистам, зато широкий круг читателей восхищается написанной вами книгой об НЛО. Скажите, что подтолкнуло вас к разработке столь, скажем, вызывающей темы? Я имею в виду книгу “Кто‑то извне”, изданную в Англии и в Германии. Любовь к загадкам? Природное любопытство? Как вообще складывалась судьба книги?

Математик Н: Книжке долго не везло. В одном издательстве книжка была даже набрана, но военная цензура заставила рассыпать набор. Оказывается, сам того не зная, я покусился на тайны наших военных. Долгое время моя книжка числилась в списке не рекомендованных к печати трудов. Так сказать, индекс либрорум прогибиторум. Надеюсь, перевод не нужен?

Но времена меняются.

Я считаю, что мы живем в очень интересное время. Я имею в виду и то, что теперь можно открыто ставить проблему НЛО. В памяти компьютеров хранятся тысячи необъясненных фактов. Например, случай, описанный в вашей газете, всего лишь один из многих. Было, что НЛО атаковали самолеты и вертолеты, пытаясь отогнать их от каких‑то важных для них мест. Классический пример — гибель в 1948 году капитана ВВС США Томаса Мантела, самолет которого на глазах у других пилотов развалился в воздухе при попытке догнать подобный объект. Или, скажем, недавний случай с иранскими “фантомами”, которые вынуждены были совершить преждевременную посадку после того, как при погоне за НЛО у всех у них враз отказала электроника.

Наш корреспондент: А что вы можете сказать о природе НЛО?

Математик Н: Ну, блок гипотез о природе НЛО обширен. Некоторые из них касаются внеземного разума. Вы, наверное, хотите об этом услышать? Не смущайтесь. Вполне возможно, что мы давно находимся под пристальным наблюдением других, более развитых цивилизаций. Я подчеркиваю, именно цивилизаций. И вполне понимаю ваш скепсис. Трудно поверить, что некоторые представители человечества уже не раз побывали в таких удаленных от Земли местах, как созвездие Гончих Псов.

Наш корреспондент: Как это понимать?

Математик Н: Я всегда подвергаю сомнению все сообщения о подобных путешествиях, но отдаю себе отчет в наших весьма далеких от ясности представлениях об истинной структуре окружающего нас мира.

Разве не так?

Разве наше знание окружающего мира не отрывочно? Разве оно не грешит многими пробелами? Иногда сами эти лакуны в знаниях мы принимаем за особую форму физических законов. Понимаете? Даже та часть фундаментальных физических законов, что нами выведена и доказана, вовсе не обязательна для каких‑то других, более отдаленных от нас частей мира. Понимаете? Мир, в котором мы живем, нами пока недостаточно изучен. Образно говоря, мы, люди разумные, стоим у ноги чудовищного существа, более крупного, чем Эверест, и, тщательно изучая эту ногу, пытаемся представить себе общий образ существа. Это сравнение вполне можно отнести к НЛО. Неопознанные объекты всего лишь малая часть огромного, во многом неизвестного нам мира.

Наш корреспондент: А не могут НЛО оказаться шаровыми молниями?

Математик Н.: Шаровая молния живет секунды, редко минуты. НЛО живет сутками, неделями, есть свидетельства — месяцами. Шаровые молнии не превышают в диаметре нескольких дециметров, НЛО не ограничены в размерах. Траектории шаровой молнии, как правило, повторяют изгибы рельефа, а у НЛО траектория полета может быть самой вычурной. Шаровые молнии возникают только в атмосфере, насыщенной электричеством, НЛО появляются где угодно.

Наш корреспондент: Академик В. Казначеев в открытой печати высказал предположение, что НЛО ниоткуда не прилетают, что они порождение нашей собственной планеты. “Организованная энергия, структуры которой, сливаясь, образуют новые виды материи”, — так сформулировал свою мысль академик. Можете добавить что‑нибудь?

Математик Н.: Гипотеза академика В. Казначеева напоминает мне “мыслящий эфир” древних греков.

Но, в конце концов, почему нет?

Есть свидетельства, подтверждающие способность НЛО амебообразно перетекать друг в друга, отпочковываться от какого‑то общего “тела”, наконец, элементарно делиться. Почему бы не подумать о проявлениях, скажем, некоей гипотетической небелково–нуклеиновой жизни? В конце концов, разумные рассуждения не бесполезны.

Наш корреспондент: Складывается впечатление, что в последние годы НЛО идут на людей прямо‑таки косяками.

Математик Н.: Просто факты их появления замалчивались. А есть и объективные обстоятельства, мешавшие и до сих пор мешающие получать достаточно достоверную информацию. Человек весьма болтливый биологический объект, при этом он наделен сильными чувствами, он в высшей степени эмоционален. Например, человеку присущи чувство стыда, ответственности, иронии, смущения, он часто боится показаться смешным. В серьезном деле это здорово мешает. Несколько лет назад некто С, директор крупного химического комбината, полностью отравившего протекавшую по району реку, прогуливался вечером по пустынному парку. У него было плохое настроение. Он был угнетен обязанностью в короткий срок выплатить крупные штрафы и обдумывал возможность оправдать действия своих подчиненных перед местным населением и начальством. Вдруг рядом с ним опустился бесшумный корабль, не имевший определенной формы, и С. попал в другой мир — благоухающий, опрятный, полный уюта и чистоты. Только через три месяца странные похитители, очень похожие на людей, но не люди, вернули С. на Землю.

Понятно, нас интересует: где находился С. все эти три месяца? С кем он провел указанное время?

Вы думаете, С. подробно рассказал о том, что с ним случилось?

Да нет, конечно. В том‑то и дело, что он старался это скрыть. Он признался в случившемся только нескольким самым близким людям, потому что прекрасно понимал — выскажись он публично, в лучшем случае его запрут в психушку. Ему выгоднее было врать. Он придумывал несуществующих любовниц, фантастических похитителей, требовавших от него выкупа. Он врал по тем самым причинам, о которых я говорил выше.

Или слесарь М.

Совершенно ординарный веселый молодой человек.

Он собрался на свидание с девушкой и для смелости выпил.

Девушка к месту свидания запоздала, зато рядом со слесарем появились маленькие зеленые человечки. Для разминки слесарь М. попытался погонять их по пустому бульвару, и в итоге попал в неземной корабль, в котором тоже пробыл три месяца.

Думаете, вернувшись на Землю, слесарь М. честно рассказал о том, что с ним произошло? Да нет, нет, конечно. Все знали, что слесарь М. не дурак выпить. Конечно, раньше он никогда не допивался до зеленых человечков, но тут…

Подумайте сами.

Любимая девушка… Трехмесячное отсутствие…

Кстати, существует гипотеза, что за нами внимательно наблюдают как раз потому, что мы слишком далеко зашли в своем нравственном и экологическом безумии. Нас боятся. Понимаете? Совершенствуя грязную технику, мы становимся опасными для окружающего мира. Чем страшнее наши свалки, чем грязнее наши вода, суша, воздух, тем большее мы к себе привлекаем внимание. Давно пора говорить об этом вслух, громко. Давно пора понять, что, скрывая свои болезни, мы только усугубляем их. Вот почему, пользуясь вниманием вашей газеты, я обращаюсь ко всем и к каждому. Если с вами произошло что‑то странное, что‑то необычное, что‑то смущающее вас, не стесняйтесь, обратитесь к нашему телефону доверия. Его номер легко запоминается и указан в конце статьи. Пусть вы чувствуете себя испуганным, пусть вы стыдитесь каких‑то поступков, пусть вам внушена мысль об отвращении к любым общественным обращениям, переборите себя — ваши знания необходимы науке!”

— Там действительно указан номер телефона? — живо заинтересовался рак Авва.

И задумался. Втянул в металлические глазницы стебельчатые глаза, прижал к телу клешни, псевдоподии, усики. И замер в таком положении, затаившись за графином с мутной желтоватой водой.

В этот момент позвонили.

— Погорелец, — мягко сообщила все та же дежурная по этажу. — У нас в холле внизу есть почтовое отделение. Там вами интересовались. На ваше имя пришел перевод. Вы спуститесь вниз, паспорт ведь у вас сохранился?

XXVI

Он спустился.

Переводов на самом деле оказалось семь.

Один на три рубля сорок девять копеек, три — по одному рублю семьдесят четыре копейки, два — по пятьдесят две копейки, а один аж на семь рублей и тридцать четыре копейки. То есть Алехин сразу мог получить семнадцать рублей и восемь копеек!

Заполняя квитанции, Алехин стыдливо отводил глаза от кассирши.

— Вот всегда так… — бормотал он. — Ждешь, ждешь…

Бормотание не выглядело убедительным. Он не знал, откуда свалились на него деньги.

— Из газет это, — сухо прояснила ситуацию кассирша. — Вот на квитанциях указан обратный адрес. Фельетонами пробавляетесь?

Похоже, кассирша не уважала фельетонистов.

Алехин тоже не уважал фельетонистов, но деньги есть деньги. Да и пришли деньги как гонорар за отвергнутую ранее рекламную статейку о льготном страховании для пожилых людей.

Как говорят, в жизни всякое случается.

Лет пять назад, например, Алехин купил семь лотерейных билетов. И вспомнил про них только месяца через два, увидев валявшуюся в конторе газету. Отыскав билеты, отправился в ближайшее отделение связи. “Вот билеты, я про них забыл, — попросил он скучавшую за стойкой кассиршу. — Проверьте, пожалуйста”. Кассирша повела тонким пальчиком по колонке цифр и мило улыбнулась: “Вы счастливчик. От души поздравляю. Вы выиграли “Славу”. Будильник”. Она взяла второй билет и весело рассмеялась: “Вы выиграли еще один будильник. Тоже “Слава”. Поздравляю”. Алехин не поверил, но кассирша вновь повела тонким пальчиком по колонке цифр и голос ее упал: “Глазам не верю. Вы и на третий билет выиграли будильник”.

Алехин решил, что кассирша его разыгрывает, но она продолжала водить пальчиком по серым колонкам цифр. Правда, ни с четвертым, ни с пятым, ни с шестым, ни даже с седьмым выигрышем она Алехина поздравлять не стала. Когда это один человек на семь купленных лотерейных билетов выиграл сразу семь будильников “Слава”? На вопрос, будет ли Алехин забирать выигрыш будильниками, он строго ответил: “Только наличными”. И сильно помрачневшая кассирша буркнула в ответ: “Клоун!”

XXVII

Семнадцать рублей и восемь копеек!

Они с Верочкой посмотрят “Лебединое озеро”, а потом зайдут в кафе и вкусно перекусят. Сантехники к тому времени закончат ремонт, конечно, и Верочка пригласит его навести порядок в квартире.

До встречи оставался час.

Алехин почистил единственную рубашку, накинул на плечи уцелевшую после пожара ветровку и спустился в холл. С Верочкой он решил вести себя просто. Как нормальный человек, не как погорелец. Верочка чуткая и понимающая женщина. Она должна оценить простой и убедительный стиль. Он ни на что не будет жаловаться, он даже расскажет Верочке что‑нибудь смешное. Скажем, о приборе крупного математика Н., погибшем в огне пожара.

Нет, спохватился Алехин, я ни словом не обмолвлюсь при Верочке о пожаре. Не хочу выглядеть погорельцем. Я простой надежный мужчина, на которого может положиться простая симпатичная женщина.

Что может означать глагол положиться? — задумался Алехин.

И вдруг вспомнил полковника с улицы Выдвиженцев.

Полковник в отставке Самойлов считался в Госстрахе грубым и бескомпромиссным человеком. Метелок он в квартиру просто не впускал, а Алехина впускал для того, чтобы минутой позже спустить с лестницы. Он явно не считал страховку предметом первой необходимости. Все метелки называли полковника невоспитанным человеком и бесперспективным клиентом.

Однажды в магазине “Культтовары” выкинули детские механические игрушки. Для смеху (пугать метелок) Алехин купил парочку прыгающих лягушек. Проходя по улице Выдвиженцев, рассматривая купленные игрушки, он решил еще раз (на всякий случай) заглянуть к полковнику Самойлову. На успех он, конечно, не надеялся, но чем черт не шутит. Зная характер полковника, он заранее решил не даться в руки полковника, не быть спущенным с лестницы, а пусть спешно, но самому по ней сбежать.

Когда полковник открыл дверь, Алехин держал одну из лягушек в руке. В этом не было умысла, но, увидев лягушку, полковник вдруг страшно удивился:

— Это чего?

— Это лягушка.

— Механическая?

— Ну да.

— А ну войди!

Железной рукой полковник Самойлов ухватил Алехина за грудки и втащил в квартиру, захлопнув за собой дверь на замок. Заметьте, не сбросил с лестницы, а, наоборот, втащил в квартиру.

— Сыграем?

— В очко? — испугался Алехин.

— Почему в очко?

— А во что?

— В лягушек.

— Как это в лягушек?

— А вот мы так делали в молодости, — грубо признался полковник. — Снимали с лягушек эти дурацкие кожухи, получались механические гоночные аппараты на лягушиных лапах. Лягушек у тебя две?

— Две.

— Ну снимай кожух со своей.

А своим экземпляром полковник Самойлов посчитал вторую купленную Алехиным лягушку. Ободранные лягушки выглядели эффектно. Устойчивые квадратные механические гоночные аппараты на лапах. Лапы у своего гоночного аппарата полковник Самойлов умело подогнул. Чувствовался опыт. Гоночный аппарат полковника Самойлова выглядел приземисто и мощно.

— Победа будет за нами, — неуверенно заметил Алехин.

— Это точно, — по–военному ответил полковник Самойлов.

— А приз? — спросил Алехин.

— Приз? — Увлекшись приготовлениями, полковник в отставке забыл про столь важную часть соревнований. — Выиграешь в семи забегах, получишь бутылку “Столичной”. Соответственно наоборот.

— Я не пью, — соврал Алехин.

Полковник с отвращением посмотрел на него.

— Если проиграете в трех забегах, — предложил Алехин, — то страхуете мебель. Если проиграете в пяти забегах, страхуете квартиру. Если проиграете во всех забегах, страхуете жизнь.

Полковник Самойлов задумался.

В военных глазах мерцали загадочные огоньки.

Наверное, как всякий военный человек, он взвешивал шансы. Наверное, пытался понять, что выгоднее: сразу спустить Алехина с лестницы, получив ординарное удовольствие, или принять гнусное предложение жалкого штафирки, а потом уже, выиграв, спустить жалкого штафирку все с той же лестницы каким‑нибудь особенно изощренным военным образом?

Остановился полковник на втором варианте.

В тренировочных забегах лягушки, точнее, то, что от них осталось, вели себя разнообразно. Одна падала на бок, задирая вверх трепещущие лапки, другая резко меняла направление движения. Понадобилось немало усилий, чтобы нормализовать их поведение и выработать единый стиль. После чего полковник Самойлов красным мелком начертил на крашеном полу две параллельные беговые дорожки, разметил линии старта и финиша и вытащил из ящика письменного стола чудовищно большой револьвер неизвестной Алехину системы.

— Заряженный?

— Полный комплект.

— Боевыми?

— А то!

— Зачем? — робко спросил Алехин.

— А стартовый выстрел?

— А соседи услышат? А обои испортим?

Полковник подумал и спрятал револьвер обратно в стол.

С веселым стрекотанием носились по расчерченным дорожкам два странных гоночных аппарата на лягушиных ножках. Алехину четко шла пруха. Часа через два он застраховал мебель полковника в отставке Самойлова. Через два с половиной — квартиру полковника в отставке Самойлова. И, наконец, через три — жизнь полковника в отставке Самойлова.

Заодно на двоих они выпили бутылку “Столичной”.

Прощаясь, полковник сказал сухо:

— Мы, военные, умеем проигрывать!

XXVIII

Верочка! — пело сердце.

Карман ветровки оттягивало, но Алехин не стал выбрасывать опечаленного рака.

Верочка!

Теплый вечер. Низкое солнце.

Недалеко от горисполкома Алехин увидел большую толпу. Или митинг, подумал, или цыганки. Но тут же забыл и про митинг, и про цыганок, потому что увидел впереди Верочку.

Она шла плавно.

Толпа как бы обтекала ее.

Мужчины оглядывались, вздергивая головы, как норовистые быки, а женщины поджимали губки.

Еще бы! Верочка шла легко, свободно. Не размахивала руками, не прижимала руки к бокам. Длинноногая, в коротенькой юбке, с голыми ногами и в такой прозрачной кофточке, что, пожалуй, уместно было бы что‑нибудь и поддеть под нее.

Кто‑то легонько похлопал Алехина по плечу.

— Билет до Сочи. С однодневным отдыхом в санатории “Север”.

Алехин очнулся. Маленький длинноволосый тип из команды Заратустры Наманганова протягивал ему голубой авиабилет. К счастью, ни Вия, ни Заратустры рядом не наблюдалось.

— Иди ты!

Алехин с восхищением уставился на приближающуюся Веру.

— Алехин, — печально произнесла она вместо приветствия. — У меня так и течет. А сантехники придут только вечером. Может, нам не ходить в театр?

— Ты же хотела “Лебединое озеро”!

Верочка нежно взяла агента под руку..

Идя рядом, она так откидывалась, что кофточка на груди становилась почти прозрачной. Никогда Алехин не видел Веру так близко и так отчетливо, и, чувствуя это внимание, Верочка оживилась. Он не знал, чем тронул Верочку, но она действительно оживилась. Она как бы мягко подталкивала Алехина высоким бедром, она явственно прижималась к нему тугим боком. Алехин сразу возненавидел всех этих жалких самцов, оглядывающихся на Веру. Он сам хотел на нее оглядываться. “Билет в Сочи! Ишь, придумали! С однодневным отдыхом в санатории “Север”…”

У Алехина были деньги.

Он вел Верочку в театр.

Он гордился тем, что Верочка красивая.

Он радовался, что вечер теплый, а под ногами поблескивают веселые плоские лужи от недавно пролившегося непродолжительного дождя. “Хорошо бы увидеть очень большую лужу, — подумал он. — Я бы взял Верочку на руки и легко перенес через широкое водное пространство. И, наверное, увидел бы сквозь прозрачную кофточку…”

А Верочка шла свободно.

Она шла легким широким шагом.

Она легко переступала через плоские лужицы, чуть поддергивая при этом свою и без того короткую юбку. Впрочем, поддергивание можно было считать условным. Ничего больше того, что Алехин уже видел, Верочка показать не могла.

Они шли под веселыми липами прямо на театр, как в сторону небольшого дружелюбного государства. Они были послами в мир чистого искусства. Алехин расправил плечи и старался не смотреть на грудь Веры, очень уж прозрачная оказалась у нее кофточка. От него веяло уверенностью, и Верочка смотрела на него снизу вверх.

— Ты мало отдыхаешь, Алехин…

— Мы вместе поедем в отпуск…

— На Черное море?

— Конечно.

— Так ведь на это деньги нужны, Алехин, — очень серьезно ответила Верочка. — Я, правда, неплохо зарабатываю. Вместе с премиальными и рекламными. Но все равно на отпуск деньги надо специально откладывать.

Алехин кивал, Верочка жаловалась:

— Иногда так хочется откровенности… Чтобы излить душу… Чтобы услышать откровенность за откровенность…

К чему это она? — насторожился Алехин.

Но спросить не успел. Они как раз подошли к особенно большой, к особенно плоской веселой луже. По ее поверхности бегали веселые радужные разводы. “Осторожнее, Верочка”, — хотел сказать Алехин. Он даже хотел подхватить ее на руки, но не успел, не решился.

— Ступай вон на тот кирпич, а я приму тебя на сухом месте. Верочка, смущаясь, чуть поддернула и без того короткую юбку.

Ноги у нее были длинные, загорелые. Выказывая робость и смущение, она ступила длинной загорелой ногой на указанный Алехиным кирпич. Кирпич под ногой Верочки незамедлительно перевернулся. С жалобным стоном, как раненая лебедь, Верочка ухнула в грязную мерзкую лужу, покрытую нефтяными разводами.

Знай Алехин, как это делается, он тут же бы умер. Или провалился сквозь землю. И там, среди антиподов, на той стороне Земли, жил бы еще несколько времени тихо и незаметно, как некое давно вымирающее растение.

Но он не умер.

И не провалился.

Поднимая Веру, чуть не сорвал кофточку, ставшую совсем прозрачной.

— Ты простудишься, — жалко бормотал он, насильно закутывая Верочку в сорванную со своих плеч ветровку. — Ты простудишься и умрешь.

— Такси! — кричала мокрая Верочка.

— Ты простудишься и умрешь, — жалко бормотал Алехин. — Побежали ко мне, я затоплю печку. Ты обсушишься.

В волнении он забыл о том, что уже сутки как погорелец и нет у него ни домика, ни печки, ничего нет, а в казенную гостиницу строго воспрещено приводить посторонних лиц, особенно противоположного пола.

— Такси!

Ни разу не оглянувшись, Верочка нырнула в салон, и Алехин остался один перед плоской взбаламученной лужей.

На душе было скверно.

“Плевать, — угрюмо решил он. — Жизнь не удалась. Прав рак Авва. Возьму запал и всех трахну!”

XXIX

Мир рухнул.

Алехин стоял под окнами девятиэтажки.

Пять минут назад он прошел мимо родного пепелища, и теперь скорбный запах гари преследовал его. Подняв голову, он с тупым отчаянием всматривался в неяркую вечернюю звезду Верочкиного окна. Рядом скромно светились окна однокомнатной квартиры упрямого пенсионера Евченко. А в окнах квартиры сержанта Светлаева света не было, наверное, он еще не вернулся из служебной командировки. В узком роковом переулке Алехин чувствовал какое‑то движение, но не оборачивался. Плевал он теперь на роковой переулок. Подозрительный силуэт скользнул в телефонную трубку, Алехин и на этот раз не повернулся. Плевать ему на подозрительные силуэты.

“Вегетирую, как микроб на питательной среде”.

Однажды Алехин услышал такое от крупного математика Н., но только сейчас до него дошел смысл. Поистине, микроб. Любой человек, даже самый неуклюжий, мог вовремя подхватить Верочку. А на меня нельзя положиться. Он тоскливо следил за окном Верочки. Она ведь хотела увидеть “Лебединое озеро”, а я уронил ее в лужу. У Верочки течет с потолка, а я не помог. У нее пьянствуют грубые тупые сантехники, честь и достоинство Верочки подвергаются опасности, а я стою тупо, как козел, и смотрю на ее окна. Правда, вдруг подумал он, у нее, может, все исправили? Может, она сейчас приняла горячий душ и пьет чай из тонкой фарфоровой чашки. Сидит в кресле в тонком полупрозрачном халатике без ничего под ним и с презрением вспоминает, какое ничтожество этот Алехин!

А ветровку выбросила.

На всякий случай он позвал: “Авва!” — но умный рак не отозвался.

Получается, я и рака отдал Верочке, с горечью подумал Алехин. Я все ей отдал. А Верочка… Он задумался. В проскользнувшей мысли таилась какая‑то зацепка… А Верочка ведь не швырнула в меня ветровку., Значит… Она же не станет присваивать чужую вещь… Надо позвонить ей, решил он… Может, она простуженная лежит на мокром диване и стонет, а со всех сторон хлещет вода, как в тонущем “Титанике”, и надрывно поют пьяные сантехники.

Уеду из города, решил он. Позвоню Верочке и навсегда уеду.

Он поискал монетку. Он решил позвонить Вере незамедлительно.

— Эй, ребята, — воззвал он к подозрительным силуэтам, хихикающим в телефонной будке. — Двушки не найдется?

Неприятно знакомый голос назидательно произнес:

— Работать надо, козел!

— Тебе двушки жалко?

— А вот билет в Сочи, — вылез из будки длинноволосый и помахал голубой бумажкой. — С однодневным отдыхом в санатории “Север”.

— Иди ты!

Длинноволосый без замаха ткнул Алехина кулаком.

Тяжелый Вий, вывалившись из телефонной будки, чугунной рукой замахнулся на Алехина, и даже Заратустра, надвинув на глаза мохнатую кепку, поднял над головой тяжелый гаечный ключ.

Алехин с ужасом понял, что его сейчас искалечат.

Проходя под ручку с возлюбленным, а может, с мужем, проходя мимо несчастного полуслепого горбуна, явно погрязшего в пороках и в нищете, Верочка, конечно, никогда не догадается, что на асфальте сидит, прикрывшись пыльным дождевиком, бывший ее близкий друг, бывший страховой агент Алехин, а ныне пустое ничтожество, сраный гнус и подлый обманщик.

Алехина испугала такая перспектива.

Он кинулся к девятиэтажке и вбежал в Верочкин подъезд.

Лифт не работал. Задыхаясь, Алехин побежал на седьмой этаж. Преследователи ломились вслед. В отчаянии Алехин нажал звонок упрямого пенсионера Евченко. Он не хотел выводить негодяев на Верочку. Он жал и жал звонок, зная, что пенсионер Евченко никогда не торопится. Жалко, думал он, что сержант Светлаев в командировке. Чукотка — это далеко. Бродит сержант милиции среди смирных олешков, а на его участке орудуют хулиганы.

Дверь открылась.

— А ну, отпусти звонок!

Вид пенсионера поразил Алехина.

Обычно он гулял по комнате в застиранном махровом халата, а сейчас предстал перед страховым агентом в скромном дорожном платье: серый плащ шестидесятых годов, серая шляпа, серые сапоги. Не пенсионер, а заслуженный садовод–мичуринец. А в левой руке он держал дерматиновый обшарпанный чемоданчик, из тех, что задолго до перестройки упорно называли почему‑то “балетками”.

Алехин втолкнул пенсионера в дверь.

— Но позвольте!

— Не позволю, Кузьма Егорыч, — горячо зашептал Алехин. — За мной преступники гонятся. Отберут чемоданчик, обчистят квартиру. — И тревожным ухом прижавшись к двери, услышал, как матерятся на лестничной площадке Заратустра Наманганов и его кореша.

Упрямый пенсионер тоже прижался к двери маленьким суховатым ушком. Мат, услышанный им, был небогатым, но выразительным.

— Это кто? Это они за тобой? Ну что, наделал делов, Алехин? А ну, вали отсюда! Я тебя укрывать не стану. Некогда мне.

— То‑то вы в полной походной форме, — выразительно протянул Алехин.

— Уж какая есть, походная или не походная, — сердито возразил упрямый пенсионер. Прислушиваясь к ругани на лестничной площадке, он сжался, стал похож на раздраженного паучка. — У меня, понимаешь, весь вечер соседка стонет за стенкой, а теперь ты!

Алехин дернулся, но сдержал себя. Стонет! Значит, простудилась! Но вслух спросил:

— Вы что, уезжаете?

— Улетаю, Алехин! Улетаю!

— Самолетом?

— Нашим, отечественным, — самодовольно кивнул пенсионер и, как бы коря себя за некоторую романтическую восторженность, пояснил: — Бесплатная путевка, Алехин. Понимаешь? — И грозно помотал сухоньким пальчиком: — Я, Алехин, много работал! Вот и награда.

— В Сочи? — нехорошо догадался Алехин.

— В Сочи!

— В санаторий “Север”?

— В санаторий “Север”.

— С однодневным отдыхом?

— Почему это с однодневным? — обиделся пенсионер. — На полную катушку и на полном обеспечении! — Он вдруг фальшиво пропел: — “Есть море, в котором я плыл и тонул…” Теплое южное море, Алехин. Наши предки сделали его своим. Благодатное, гордое. Если откровенно, — таинственно понизил голос упрямый пенсионер, — то я давно заслужил бесплатную путевку. Если откровенно, то такие люди, как я, имеют право бесплатно ездить на Черное море. Вот так. Проваливай. Понадоблюсь, позвони.

Он привычно полез двумя пальцами во внутренний карман серого дорожного плаща и извлек огромную визитку, больше похожую на меню. Убористым шрифтом были перечислены многочисленные чины, посты и звания, когда‑либо полученные или занимаемые пенсионером Евченко в его прежней жизни.

— У меня еще много почетных грамот, — наклонив голову, добавил упрямый пенсионер. — Я всяким вождям был нужен. — Пенсионер Евченко с уважением склонил голову в сторону портрета Генералиссимуса, вырезанного из послевоенного “Огонька”. — Все, Алехин. Пора мне. Освободи квартиру.

— А разве вы не возьмете трубку, Кузьма Егорыч? Телефон на столе действительно разрывался.

— Ну, я… — высокомерно ответил на вызов Евченко. — Да, персональный пенсионер… Имею многие грамоты и поощрения… — Голос его расцвел и возвысился: — А как же… Если официально предупреждаете… Ну, задерживается рейс… Утром даже удобнее… Извинения принимаю…

И колесом выпятил сухонькую паучью грудь:

— Есть отдыхать!

Повесив трубку, он самодовольно отдул губу:

— Видишь, Алехин, как резко возрастает в нашей стране внимание к персональным пенсионерам? Такие, как я, всегда нужны. Отечественным властям, — непонятно пояснил он. — За мною опыт, Алехин. Нас теперь персонально предупреждают, если задерживается рейс.

Интересно, откуда знать аэрофлотовским работникам телефонные номера всех персональных пенсионеров? — удивился про себя Алехин. И как они предупреждают тех, у кого нет телефонов?

Но говорить вслух он не стал.

Только спросил:

— Не боитесь лететь самолетом?

— Аэрофлот гарантирует.

— Гарантирует только страховая компания.

Алехин так сказал скорее машинально. По профессиональной привычке. У него не выходили из головы стоны Верочки. Неужели так громко стонет? Он сам, например, ничего не слышал. Чтобы не мучить себя, спросил:

— Вы на ответственных участках работали, Кузьма Егорыч?

— Это само собой. — Пенсионер Евченко неторопливо снял плащ и остался в старинном полувоенном костюме из габардина. — Ты еще молод, Алехин. Ты еще не знаешь, что такое порядок. Ты не знаешь, в каких условиях мы совершали творческие подвиги. Я, например, вел передачи на государственном радио. Получал данные, садился перед микрофоном, рядом усаживал помощника, чтобы позвякивал гаечными ключами. Он умел талантливо позвякивать, убедительно. Посевная это не просто так, Алехин. Посевную надо душой чувствовать. Я уж не говорю о сборе богатого урожая. Это сейчас государственные деньги уходят на радиожурналистов, которые едут в колхоз, а потом клевещут на простых трудовых людей, обвиняя их в воровстве и в пьянстве. В мое время, Алехин, такого быть не могло. Мы получали проверенную информацию. Получали сверху, там не ошибались. И денег на бессмысленные поездки не тратили, каждая копейка шла государству. Я, значит, зачитывал информацию, а ответственный помощник в нужное время позвякивал гаечными ключами. Вот что такое экономная экономика, Алехин. Мы все работали талантливо…

Он поискал сравнение и нашел:

— …как А. Налбандян.

Даже мечтательно прищурил глаза:

— До сих пор помню чудесную завитушку росписи на талантливых полотнах великого советского живописца.

— Налбандян? — попытался вспомнить Алехин. — Это который гуси–лебеди?

— Великий советский живописец Налбандян не имеет никакого отношения к упадническим гусям–лебедям, — холодно поправил Алехина пенсионер. — Великий советский живописец Налбандян был академиком.

— Все равно гуси–лебеди, — не уступал Алехин. — Зря вы, Кузьма Егорыч, решили лететь самолетом.

— Это почему?

Алехин объяснил.

У него приятель летел в Сочи. Тоже по бесплатной путевке. Торопился, море хотел увидеть. А самолет есть самолет. Вынужденная посадка в Воронеже, а приятель–дурачок не застраховался. Рука сломана, нога сломана, зубов нет, жена не узнает, и на лечение ничего не получил дурачок.

— А другие пассажиры? — невольно заинтересовался Евченко.

— Остальным что! У них страховка.

Алехин уставился на замочную скважину.

Из нее со зловещей медлительностью низверглась закрученная струйка вонючего дыма. Это кто‑то из корешей Заратустры в бессильной ярости вколотил в замочную скважину окурок отечественной сигареты.

— А твой приятель? Он как? — осторожно спросил Евченко.

— Ну как, — покачал головой Алехин. — Жена ушла. Лечение за свой счет. Путевка пропала.

— Ну, не знаю, — покачал головой и пенсионер, неприятно пораженный услышанным. — Наш Аэрофлот самый надежный. Один Кожедуб сколько накрошил. Я‑то знаю. Я в жестокие годы войны, Алехин, формировал новые части, отправляющиеся на фронт. Ответственная работа, даже пострелять не удалось. Ты представить не можешь, сколько усилий я отдал на благо родины!

И повторил:

— Нет, нет, самолеты у нас уверенные!

— А со страхованием все равно надежней.

Алехин говорил, а думал только о Верочке.

Ну как она там? Он даже прикоснулся к стене. Она же здесь! Она рядом. Может, в метре от него! Правда, и пакостники Заратустры рядом. Он прислушивался, но не слышал стонов.

— Ну, если так… — покачал головой упрямый пенсионер. — Ну, если так, можно поехать поездом. Железнодорожный транспорт у нас надежный.

— А со страхованием надежней.

— Это почему? — опять заинтересовался пенсионер.

— У меня как‑то приятель ездил в братскую Болгарию, — прислушиваясь ко всем звукам, долетающим с лестничной площадки, объяснил Алехин. — Решил ехать через две границы, посмотреть на быт коренных иностранцев. В Кишиневе кто‑то сорвал стоп–кран, а приятель мой как раз сытно обедал в вагоне–ресторане. Так всем лицом и въехал в салаты и фужеры. Сломал руку, сломал ногу, сломал ключицу, повредил глаз, а правый у него косил с детства. Другие рядом побились меньше, но все равно приятель остался довольным.

— Это почему?

— А полная страховка, — небрежно пояснил Алехин. — Он за все свои страдания получил наличными. За каждый раненый глаз, за каждую пораненную конечность. Родина не оставила в беде.

— Тебя, Алехин, послушать, так вообще никуда ехать нельзя, — возмутился Евченко. — Хоть всю жизнь сиди на кухне.

— Не скажите, Кузьма Егорыч! “На кухне”! А долбанет электрическим током? А вентилятором отрубит палец? А обваритесь крутым кипятком? А отрубите тяжелым ножом три пальца?

— Ты обалдел, Алехин! — закричал Евченко. — Какой кипяток? Какой вентилятор? Какие ножи, пальцы? Какой электрический ток? У меня бесплатная путевка с отдыхом в санатории “Север”!

— Незастрахованную путевку легко потерять.

Охнув, Евченко кинулся к брошенной на диван “балетке”.

Волнуясь, открыл два замка. Выложил на диван “Лоцию Черного моря”.

— Да вот она, моя путевка! С отдыхом в “Севере”! Никуда не делась!

Успокаивая разволновавшегося пенсионера, Алехин посоветовал:

— Если страховаться, Кузьма Егорыч, то все‑таки комплексно. Жизнь, смерть, травмы, хищения, дикие родственники, домашний скот, личный транспорт, разнообразное имущество. Хорошая страховка, Кузьма Егорыч, это путь к свободе. Полная страховка — освобождение от всех тревог.

В виде примера он рассказал упрямому, но уже несколько растерянному пенсионеру историю из жизни все того же своего приятеля. Он стал большим человеком. Часто ездил в командировки. Там его хорошо встречали. Активно работали, потом показывали что‑нибудь интересное. Например, показали однажды отечественную реку Обь. Это большая река. Если не считать Миссисипи с Миссури, самая длинная в мире.

“Хороши вечера на Оби…”

Лето цветет, вода зеркальная. Шашлыки на палубе прогулочного катера. Скорость такая, что большой человек, приятель Алехина, невольно заинтересовался, запивая огненный шашлык ледяным пивком: “Встречаются ли на Оби мели?”

“А то! — ответили дружелюбные хозяева. — Обязательно встречаются. Течение — оно и есть течение. Здесь намоет, там размоет. Течению втык не сделаешь. Природа”.

“А зачем такая высокая скорость? — опасливо заинтересовался большой человек, вспомнив прошлые свои поездки. — Ведь если воткнемся в мель, то небось, как птицы, полетим за борт”.

“Даже быстрей, — ответили радушно. — Куда там птицам! Но мы не воткнемся”.

И шкипер подмигнул, не отпуская штурвал: у нас это невозможно.

Тут и воткнулись.

Сорванные с палубы страшным ударом, пассажиры летели над остановившимся катером, как нестройная стая немного нетрезвых птиц.

Стая галдела.

Самым первым, официально вытянув руки по швам, летел головой вперед большой человек, приятель Алехина. Когда он пролетал над шкипером, единственным человеком, удержавшимся на ногах, потому что держался за штурвал, благородный шкипер решил спасти хотя бы его и, не отпуская штурвала, ловко ухватил летящего гостя за одну из его рук. Но большой человек, ни на секунду не замедлив движения, так и полетел дальше. А рука осталась в руках шкипера. Оторвалась, падла. И, увидев такое, доперев, что он учинил, шкипер рявкнул, как тифон океанского лайнера, и без размаха отправил столь ужаснувший его предмет как можно дальше от катера. Оторванная рука уже коснулась воды, когда над взволнованной поверхностью показалась мокрая голова большого человека.

“Не бросай!” — ужасно закричал он.

Но шкипер уже бросил.

— И чего? — настороженно спросил Евченко.

— А того… — прислушиваясь к странным звукам на лестничной площадке, объяснил Алехин. — Погорели все, кто плавал на катере… Хозяева погорели… Шкипер погорел… Некоторые подхватили дизентерию, а большой человек…

— Истек кровью? — испугался Евченко.

— У него же страховка! — высокомерно парировал Алехин. — Он новый протез купил. А на сдачу приобрел другие полезные в быту мелочи.

— Давай, Алехин, давай! — вдруг лихорадочно заволновался пенсионер. Что‑то в нем сломалось. — Давай, Алехин, не болтай, работай! Я думал, что ты трепун. Я тебе не верил, Богом клянусь. Но теперь вижу, что ты мыслящий, думающий человек. Я все хочу застраховать, Алехин, — имущество, личный транспорт, жизнь и смерть, диких родственников, квартиру. Что увидишь, все бери на учет. Только на льготных условиях, Алехин, на льготных. Как много потрудившемуся пенсионеру. Все вноси в страховой полис, ничего не пропусти. Не могу терпеть… Поезда эти… Самолеты… — В крайнем возбуждении упрямый пенсионер бегал по комнате, как маленький обесцвеченный паучок уроподус. Про такого паучка Алехин прочитал в третьем томе собрания сочинений Пришвина. — Давай, Алехин, давай! Все страхуй! Заодно мы и старый договор пролонгируем.

Но пролонгировать они ничего не успели.

За бетонной стеной раздался пронзительный женский крик.

Кричала Верочка.

XXX

В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий снарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков.

А. С. Пушкин, Дневник. 17 декабря 1833 года

Опять старая история.

Когда построишь дом, то начинаешь понимать, как его надо было строить.

Ф. Ницше

“Неужели сантехники?”

На лестничной площадке никого не оказалось.

Алехин с разбегу высадил дверь Верочкиной квартиры и вместе с дверью ввалился внутрь. Диковато всхрапнув, упрямый пенсионер Евченко, как серый габардиновый паучок, нырнул обратно за свою надежную дверь, в надежные, сплетенные за много лет сети. Тщательно заперев замки, он попытался дозвониться до сержанта Светлаева, но телефон сержанта не отвечал. Тогда упрямый пенсионер жадно прильнул маленьким мохнатым ухом к стене, отделяющей его от сумасшедшей соседки.

Алехин хорошо помнил уютную Верочкину квартиру.

Вязаный половичок в прихожей, дивная вешалка, украшенная оленьими рогами, высокое зеркало до потолка, на лакированных полочках народные игрушки, всякие прялочки, медведи. Кухню Алехин из прихожей не видел, но отчетливо донеслось оттуда фырканье холодильника. Он будто пытался вскрикнуть, о чем‑то предупредить, но какая‑то сила наваливалась на него и было непонятно, что, собственно, происходит в кухне. Зато была видна часть комнаты. Богатая литовская стенка. Книги. Дорогой хрусталь. На полу ковер — бельгийский, серо–коричневый.

Милый уютный мир, навсегда запавший в сердце Алехина.

Но сейчас зеркальные стекла литовской стенки были разнесены вдребезги, бельгийский ковер прожжен, тлел сразу в двух местах. В уютной прежде квартирке отчетливо несло бедой, паленой шерстью, горелой резиной. На тлеющем ковре валялись детали разобранного письменного стола. Не разбитого, а именно разобранного. По болтику. По заклепочке. По гаечке. Немало терпения надо приложить, чтобы так разделаться с массивным столом надежной, литовской работы.

Рога на вешалке странно оплыли.

Одиноко сияла на фоне сырой стены лампа нагло обнаженного торшера. Абажур был содран, как шкура, и заброшен на металлическую гардину.

Перевернутое кресло.

Изъеденные мелкими кавернами стены, будто кто‑то в упор палил в них из дробовика.

Среди этого ужаса Верочка стояла в углу дивана в таком коротеньком и тонком халатике, что его можно было и не надевать. Увидев неожиданного спасителя, она отчаянно закричала:

— Он за мной гоняется!

— Кто? — Алехин лихорадочно крутил головой, пытаясь обнаружить среди этого ада разбушевавшихся пьяных сантехников.

— Да пуфик, пуфик!

Верочка спрыгнула с дивана — испуганная, длинноногая. Халатик на ней разлетелся, обнажая летнюю загорелую кожу. Вскрикнув, она бросилась к Алехину, но, зафиксировав прыжок, зеленый пуфик, возбужденно топтавшийся возле дивана, весело, как собачонка, кинулся вслед за хозяйкой. Алехин с трудом отбросил его ногой в сторону.

— Он сошел с ума! — кричала Верочка, тыкая тонким пальчиком в сбесившийся, приседающий перед ними пуфик. — Он преследует меня. — Похоже, что необъяснимое поведение пуфика пугало Верочку гораздо больше, чем все остальное.

— Что здесь творится?

— Я не знаю, — потрясенно ответила Верочка и обвила шею Алехина тонкими руками. — Сперва сильно текло на кухне, а теперь везде. Сантехники говорят, что не может быть такого, но ты же видишь.

Действительно, на изъеденных кавернами стенах здесь и там выделялись темные пятна сырости. Это было ужасно необъяснимо, но Алехин сквозь ткань прозрачного халатика чувствовал такое горячее нежное тело, что уже не хотел, чтобы ужасные чудеса кончились.

— В кухне течет, — прижималась к Алехину Верочка. — Соль поплыла, рис разбух. Я не успеваю убирать. У меня тряпок столько нет. А на стенке, — она ткнула пальчиком в сторону обезображенной литовской стенки, — камень подпрыгнул и лопнул. Я чуть с ума не сошла. Видишь, ковер прожжен. Сейчас такой ковер просто так не купишь.

И спросила с отчаянием.

— Алехин! Зачем за мной пуфик гоняется?

Может, это самец? — мелькнуло в голове Алехина, но сама постановка вопроса явно была бессмысленной. Какой из пуфика самец? За Верочкой, например, мог гоняться пьяный сантехник, да и из него в такое время какой самец?

Но пуфик правда вел себя как живой.

Мотался под ногами, рвался к хозяйке, сбежавшей от него. Пару раз Алехин откидывал пуфик в сторону, потом, разозлившись, заклинил между сырой стеной и диваном. В принципе можно было опустить Верочку на диван, но он не хотел этого. Она с ужасом вдыхала запах гари, он с нежностью запах духов.

— Подожди, подожди, — пытался он понять, обнимая Верочку. — Почему ты говоришь, что пуфик бегал и справа, и слева? Он один. Он не может бегать сразу и справа, и слева. Почему ты говоришь, что он бегал строем? Как один–единственный пуфик может бегать строем?

— Не знаю. Разруха была полной.

Разруха в квартире Верочки ничем не могла быть объяснена, а от этого казалась еще страшнее. На кухне звонко, по–весеннему, звенела веселая капель (как в третьем томе собрания сочинений Пришвина), журчали ручейки. Пуфик страстно возился между сырой стеной и диваном, наверное, ревновал хозяйку. В стенах что‑то подозрительно потрескивало. Вдруг громко пошли стоявшие до того настенные часы. При этом они как‑то неприятно разухабисто сыграли известный вальс. А кусок камня, валявшийся на ковре, вдруг сам по себе распался на несколько частей. Под ним сразу затлел ковер, густо понесло паленым. И повис в растерянном пространстве долгий тоскливый звук.

Верочка сразу обрела способность смущаться.

Покраснев, вырвавшись из объятий, она поправила на себе халатик. Нечего там было поправлять, но она поправила. Лесная, нежная, зелеными большими глазами испуганно поглядывала на пуфик. А из ванной тем временем донесся легкий хлопок.

— Ой!

Они осторожно приблизились к ванной.

В нос ударил смешанный запах нашатырного спирта, йода и валерианы.

На полу валялись самые разнокалиберные тюбики и пузырьки, небрежно вытряхнутые из домашней аптечки. Алехин готов был поклясться, что пузырьки, а также пластиковые тюбики не были ни разбиты, ни раздавлены, тем не менее их содержимое каким‑то образом было выдавлено и бессердечно вылито на прежде белую раковину, на ванну, на стиральную машину. Чешский голубой унитаз, скрытая гордость Веры, был особенно унижен: его покрывала какая‑то гадость вроде гуталина. Негр не решится на такое сесть. А среди разгрома и ужаса висела на капроновой веревке чисто выстиранная ветровка Алехина.

Он почувствовал нежность.

Оказывается, Верочка успела простирнуть ветровку.

Значит, думала о нем! Вспоминала! Надеялась увидеть!

Стараясь не выдать внезапной радости, Алехин сказал:

— Там документы лежали…

— Ага, — всхлипнула Верочка, с ужасом рассматривая униженный унитаз. — Я выложила. Они теперь там. — Она не стала пояснять где, но у него сердце сжалось. — Там в кармане еще что‑то лежало. Тяжелое. Ты извини, Алехин, оно упало в унитаз. Я не успела схватить.

— Забудь, — строго сказал Алехин.

А сам подумал: рак Авва выберется и из канализации.

И еще подумал: “Дура Верочка. Не застраховать такое имущество!”

Они вернулись в разгромленную комнату. Вырвавшийся на свободу пуфик радостно бросился им под ноги, но Алехин безжалостно пинком загнал его в тесный промежуток между диваном и стеной. И сразу пахнуло на них застоявшимся табачным дымом.

— Ой, Алехин, — снова прижалась Верочка, — ко мне подружка приходит. Ну, выкурит сигаретку, а как пахнет!

Он промолчал.

Он понимал, что дело тут не в подружке.

— Ой, Алехин, а как же мы жить будем? — всплеснула руками Верочка.

Музыка сфер.

Верочка не могла найти фразы, которая прозвучала бы сильнее.

Еще десять минут назад Алехин был готов взять билет в одну сторону, положить в карман взрывной запал и лететь к Черному морю. Сейчас его не сумел бы отправить к Черному морю даже полковник в отставке Самойлов. Верочка произнесла — мы, и это наполнило душу Алехина самыми невероятными надеждами. Сильным ударом ноги он отправил пуфик за диван и строго, чтобы не испортить впечатления, спросил:

— Где телефон?

— В милицию позвонишь?

Он помотал головой.

— В психушку?

Он опять помотал головой.

— В домоуправление?

— Да ну. Кто там сидит в домоуправлении! — Он судорожно вспоминал номер крупного математика Н.

И вспомнил.

И математик сразу откликнулся.

— Здравствуйте. С вами Алехин говорит.

— Да ну? — обрадовался математик. — Чего это в третьем часу ночи?

— У меня новости.

— Хорошие?

— Разные, кажется.

— Тогда начинай с плохих.

— Ну, ковер прогорел, разрушаются камни, пахнет паленой шерстью, унитаз загажен, пуфик бросается на людей…

— А вода? — тревожно спросил математик. — Сочится вода из стен?

— Еще как! Я такого раньше не видел.

— Так это же хорошая новость, а не плохая, — обрадовался математик Н. И кому‑то там рядом крикнул: — Собирайтесь, ребята! — И крикнул Алехину: — Теперь давай хорошие новости.

— Я звоню не из гостиницы.

— Догадался.

— Я из девятиэтажки звоню.

— Тоже догадался.

— Из семьдесят второй квартиры.

— И об этом догадался.

— Я не один.

— Женщина?

— Ага, — негромко ответил Алехин, не решаясь при Верочке заявить, что он с женщиной.

— Тогда не трусь, скоро приедем, — ободрил Алехина математик. — Типичный полтергейст. Похоже, вы попали прямо в фокальный центр.

Верочка тоже прижалась маленьким красивым ухом к трубке. Теперь они слушали крупного математика вместе, и это здорово сближало. Стараясь продлить разговор, Алехин переспросил.

— А что такое полтергейст?

— Если б мы знали, — хохотнул математик Н. — Тебе разве не достаточно того, что ты видишь? Если я начну рассказывать о полтергейсте даже то немногое, что знаю, нам понадобится несколько суток. Даже устоявшейся терминологии мы еще не имеем. Интеллектоника, Алехин, это наука совсем новая, мы еще только ее создаем. При случае прочти мою статью. Напечатана в доступном журнале.

— В “Химии и жизни”? — блеснул познаниями Алехин.

— Ну что ты! “Химия и жизнь” нас не печатает. Статья опубликована в “Советском скотоводстве”.

— Почему в “Скотоводстве”? — опешил Алехин, а Верочка даже немножко отодвинулась от трубки.

— А мы научили скотоводов лечить мастит у коров. Нашли эффективный способ. Вот они нас и полюбили. — И спросил с любопытством: — Женщина, с которой ты сейчас, она уже рожала?

— А вам зачем?

— Если у нее разовьется мастит…

Алехин разозлился:

— Здесь мебель сошла с ума, а вы про мастит какой‑то!

— Все в природе связано и взаимосвязано, Алехин, — весело произнес математик Н. Шутил, наверное. — Если в ближайшее время у твоей женщины заболит голова, если ее начнет подташнивать и всякое такое, не пытайся давать лекарства. Обойдись соленым огурчиком.

— Вы это к чему?

А Верочка густо покраснела.

— Значит, так, — удовлетворенно хохотнул математик Н. — Приборы подготовлены, через десяток минут приедем. Вы там не сойдите с ума. Любовью займитесь. В экстриме возбуждает. Интеллектонные волны во много тысяч раз увеличивают биоэнергетический потенциал.

Верочка опять густо покраснела, но голову от телефонной трубки не отодвинула.

Сказать ему про рака Авву?

Но математик Н. сам спросил:

— Когда в последний раз ты сталкивался со своими зомби?

— С какими еще зомби? — переспросил Алехин, боясь, что Верочка опять покраснеет.

— Ну, с этими своими хулиганами. От которых тебе по зубам прилетело. И на которых ты сержанту жаловался.

— А вы откуда знаете?

— Ты отвечай. Не тяни. У нас мало времени.

— А–а-а, эти… — неохотно припомнил Алехин. — Ну, пару часов назад… Гоняли меня по лестницам… И теперь, может, бродят по двору. Их Бог разумом обидел.

— Разум — тонкая штука, — засмеялся математик. — Можно и красную рыбу считать дурой, а она за тысячи километров посреди океана находит путь к своей единственной, затерянной на островах речке.

— Да не считаю я красную рыбу дурой.

— Тогда и зомби не считай хулиганами. У них особенное назначение. Как и у тебя. Как у всего сущего.

— Ой, посмотри!

Алехин бросил трубку.

На кухне рождалось странное молочное сияние.

Нет, к счастью, оно рождалось не в кухне. Оно рождалось за окном, на пустыре, над обгорелыми метелками деревьев, совсем недавно окружавших деревянный домик Алехина.

Прижавшись носами к влажному стеклу, Алехин и Верочка замерли.

В нежном молочном свете прямо над черным пожарищем мерцал и переливался смутными радугами огромный зеркальный шар. Он был величиной с пятиэтажный дом, не меньше. А со стороны рокового переулка со всех ног мчались к переливающемуся радугами шару Заратустра Наманганов в кавказской мохнатой кепке, чугунный Вий в сырой телогрейке, и тот, третий, маленький длинноволосый. Всю эту троицу энергично преследовал сержант Светлаев, видимо, вернувшийся из дальней командировки. На ногах сержанта красовались меховые унты, на плечах — теплая меховая куртка. А толстые штаны поблескивали, как подошвы. Наверное, были обшиты тюленьей шкурой. Бежал Светлаев споро, но было видно, что догонять хулиганов не собирается.

Прижавшись друг к другу, они смотрели на огромный зеркальный шар.

На мгновение Алехину показалось, что он видит в шаре отражение свое и Верочки, но, наверное, это ему показалось. Не было там никаких отражений. Только медленно, как спирали, ползли по поверхности шара смутные радуги. А Верочка опять ойкнула, и они увидели, от кого это убегали Заратустра и его кореша.

Не от сержанта Светлаева. От рака Аввы. И в отличие от сержанта рак Авва здорово превосходил беглецов в скорости. Все псевдоподии работали так стремительно, что, казалось, рака несла невидимая воздушная подушка, не дающая пыли. Ударила яркая вспышка, и длинноволосый исчез, не добежав десяти метров до зеркального сверкающего шара. Ударила вторая, и исчез Вий. А потом растаял в воздухе Заратустра.

Сержант Светлаев остановился.

Сунув руку под куртку (наверное, там висела кобура), он изумленно следил за раком Аввой, вдруг необыкновенно раздувшимся. Одним прыжком рак Авва достиг шара и слился с его зеркальной поверхностью. Будто старинный монгольфьер, шар начал плавно взлетать пожарищем,

над пустырем,

над городом…

— Это НЛО, Алехин?

Боясь соврать, Алехин кивнул.

Померк молочный свет, заливавший пустырь. Сразу стало сумрачно. Верочка с полными слез глазами обернулась на разгромленную квартиру:

— Алехин, как же мы будем жить?

Он вздохнул и потянулся за сигаретой, но Верочка остановила его:

— Давай не будем больше курить, Алехин.

Он кивнул.

Как в последний раз (а может, правда в последний), он увидел вдруг берег моря, уютный домик с балкончиками, сосны, похожие на рыжий укроп, и нелепых рукокрылых. Услышал страстное: “Шлюссен, шлюссен, майн херр…” И рыжее неземное солнце разостлало по морю колеблющуюся дорожку. И он понял, что никогда не будет у него такого уютного домика. И не будет он жить среди рыжих сосен, похожих на укроп. И никогда не услышит шелеста рукокрылых. И не станет Большим Героем, которому благодарное правительство и благодарный народ могли подарить домик с балкончиками. Не будет никогда у него такого внимательного правительства.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Уже двадцатое, — тихо ответила Верочка. — Август. Осень на носу. — И опять подняла на Алехина полные слез глаза: — Как же мы теперь жить будем? Ведь у меня ничего–ничего не было застраховано.

— А ты плюнь, — мягко посоветовал он и подошел к странным образом уцелевшему на тумбочке телевизору. — Мы с тобой будем хорошо жить.

И обрадовался, указывая на вспыхнувший экран:

— И в театр не надо ходить. Снова “Лебединое озеро”!

Новосибирск,

20 августа 1991 года

Вместо послесловия

Предисловие Г. И. Гуревича к неизданной книге

Давным–давно, лет тридцать назад, а то и более, получил я, автор этого послесловия, письмо от оного читателя, школьника из Тайги, есть такой город, узловая станция в Сибири. Парень увлекался фантастикой, читал взахлеб, сам пробовал писать, сочинил повесть об Атлантиде и прислал мне в подарок, чтобы хранил я в своем архиве рукопись, первое сочинение будущего писателя.

В ту пору я был заметно моложе и строже, еще не приобрел стариковской снисходительности к людским слабостям. Рукопись я вернул с суровой отповедью, дескать, сначала надо писателем стать, а потом уже одаривать своими рукописями и автографами. На том переписка и оборвалась. Но вот лет пятнадцать спустя, в Литературном институте, на семинаре молодых талантов подходит ко мне высоченный малый со шкиперской бородой и, наклонившись ко мне, говорит:

— А помните мальчика, который писал вам из Тайги? Это я.

Честное слово, я страшно обрадовался той своей непрозорливости. Действительно. Не распознал, не разглядел, не предвидел.

Но это же просто великолепно, что мечты иногда сбываются на этом свете, что есть среди нас упорные и упрямые, что они умеют добиваться своего, осуществляют свои детские планы, проводят их в жизнь.

Как вы догадываетесь, тот парнишка со станции Тайга и молодой человек со шкиперской бородой — это и есть Геннадий Прашкевич, автор книги, которая лежит перед вами.

Нелегким и непростым был его путь на литературные высоты.

Год рождения 1941–й. Скудноватое и голодноватое послевоенное детство. После школы работа в столярном цехе, трудовой запах лака, рыбьего клея, не оседающая взвесь мелких опилок. Потом учение. Выбирая дорогу, парнишка проявил напористую активность, свел знакомство с видными учеными и писателями — с геологом Дмитрием Ивановичем Щербаковым, известным зоологом и популяризатором науки Николаем Николаевичем Плавильщиковым, а также с Иваном Антоновичем Ефремовым; любителям фантастики нет необходимости объяснять, кто это такой и чем знаменит. В конце концов, сам Г. Прашкевич приобщился к работе геологов, работал на самом–самом Дальнем Востоке, на экзотических Курильских островах, на Сахалине. Там, на Сахалине, вышла первая книга Г. Прашкевича — переводы стихов корейского поэта Ким Цын Сона.

Все мы пишем стихи в молодости, главным образом о том, что не ладится любовь; когда налаживается — бросаем. Но Г. Прашкевич не оставил поэзию, он пишет стихи, обучает молодых поэтов, переводит. В Болгарии и Югославии, скажем, он даже больше известен именно как поэт и переводчик. Поэтический почерк заметен и в его книгах прозы. Дело в том, что в поэзии слово дороже, весомее, оно должно быть единственным и самым содержательным, его нельзя пояснить сложносочиненными или сложноподчиненными придаточными предложениями, места нет в строке. Вероятно, читая, вы уже отметили вескость слов в лаконичных фразах Г. Прашкевича.

Так поэтическая школа проявляется и в фантастике.

Г. Прашкевичу присущи поэтический музыкальный слух, превосходная память, зоркость. Все услышанное, все увиденное служит материалом для произведений — фантастических и не фантастических. Детские воспоминания дали материал для книг “Трое из Тайги”, “Война за погоду”, столярная практика закреплена в повести “Столярный цех”, юношеская история выбора пути — в романе “Апрель жизни”, в повестях “Уроки географии” и “Поворот к раю”, геологическая работа породила сборники “Люди Огненного кольца” и “Курильские повести”…

Итак, город Тайга, тайга сибирская и дальневосточная, суровый океан, вулканические цепи, субтропические заросли Курил, люди Тайги и люди Курил, простецкие и необычные, добросердечные и грубые — и все это описано со вкусом, с увлечением. Так и чувствуется, автор смакует каждую деталь.

“…Снег падал в Тайге всю зиму, одноэтажные дома заваливал под козырьки. Он отдавал дымом и паром маневровых паровозов. Он серебрился и лохматыми сталактитами свисал с карнизов.

А весной были лужи.

Будто кто рвал на клочки голубое небо и разбрасывал их на дорогах…” (“Столярный цех”).

“…Шершавая кожица ягоды прилипала к губам, пальцы пахли розовым маслом. И так тихо было вокруг, что невозможно было не почувствовать нежность утра, сгоняющего с выстриженных мышами полян молочные обрывки влажного и густого тумана” (“Ильев. Его возвращение”).

И там же: “…Океан выкатывал на песок длинные шлейфы нежной пузырящейся пены, а вдали морщился, и волны бежали там мелкие и кудрявые, как овечки”.

Видно.

Ощущается.

Пахнет снегом, пахнет ягодой, розовым маслом, океаном.

Тот же житейский материал — таежный, курильский, сахалинский, сибирский — вошел и в фантастику Г. Прашкевича. Не была предана забвению юношеская любовь. Курильские острова стали, скажем, местом действия научно–фантастической повести “Великий Краббен”, столярный цех появился в рассказе “Игрушки детства”, бытовые детали новосибирского Академгородка, где ныне живет автор, в повестях “Кот на дереве”, “Демон Сократа”, берег Обского моря — в “Соавторе”.

Зачем поэту, переводчику, прозаику Г. Прашкевичу понадобилась фантастика?

К фантастике в нашем литературоведении установилось снисходительно–пренебрежительное отношение: этакая, дескать, облегченная литература, забава для детишек, отдых после уроков. Всякий раз приходится напоминать, что к фантастике обращались крупнейшие писатели, что фантастика это не только “Аэлита” А. Толстого, но и “Мастер и Маргарита” М. Булгакова, “Мы” Е. Замятина, “Трест Д. Е.” И. Эренбурга; фантастику писали Н. Гоголь (“Нос”, “Портрет”), Ф. Достоевский (“Случай в пассаже”, “Сон смешного человека”), наконец, и “Демон” М. Лермонтова, и “Фауст” Гете — фантастика.

Что же привлекало в фантастике писателей?

Прежде всего исключительность.

Происходит нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее, и человек, естественно, обращает внимание на исключительное. Заурядное он и так знает, а тут что‑то неслыханное, прислушаться надо, присмотреться, горизонт расширить. Чрезвычайное привлекает сразу, позволяет строить увлекательный сюжет, нагнетает волнение и тревогу.

Второе достоинство — широта, кругозор, горизонты любой дальности. Литературу, как и природу, можно любить по–разному. Альпинисты — любители природы, и садоводы — любители природы. Первые, взвалив тяжеленный рюкзак на спину, с напряжением карабкаются на вершины, чтобы, гору поправ подошвами, любоваться просторами и утверждать: “Лучше гор могут быть только горы”. Вторые, обхаживая, окапывая, удобряя редкостный цветок, цветком любуются, мурлыча себе под нос: “Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет”. Фантастика — горная литература, ей свойственна обзорность, деталировка для нее, может, не главное. Чтобы описывать тонкие переживания влюбленных, нет необходимости сажать их в звездолет. Хуже того, звездолет будет только отвлекать от любви. Беседка для переживаний удобнее.

Из широты вытекает обобщение.

Если в Космосе все так же, как на Земле, значит — везде так.

Если в будущем все те же проблемы, что и сегодня, значит — всегда так.

Писатель с этим смириться не может, если ему нужен необычный герой, он не останавливается ни перед чем. Доктор Фауст у Гете хочет испытать счастье. Мефистофель — дьявол, существо сверхъестественное, ибо он может дать все. А все может дать только ирреальный герой. Любой миллионер, любой король ограничен своими денежными или королевскими возможностями. Король не мог бы дать Фаусту молодость, король не мог бы дать ему власть над всем миром, а вот дьявол — может. И Гете вводит в поэму дьявола.

И еще достоинство: фантастике хорошо дается отстранение.

Это литературный термин, он означает изображение заурядных, давно привычных событий с непривычной точки зрения. Характерный пример — рассказ американского фантаста У. Тенна. На какой‑то планете живут разумные амебы. Одна из них должна быть осуждена за распространение порнографических открыток, она бежит на Землю. А на тех порнографических открытках изображено деление амеб, изображено великолепно, и на Земле все это приветствуется как отличное научное исследование. Соплеменники амебы, однако, настаивают на выдаче преступницы, ее выдают, сажают в тюрьму, но в камере она успевает разделиться. А дочери разве преступницы? Дочери подлежат ли наказанию за преступления матери? Вот и продемонстрирована вся условность законов. Где‑то морально, где‑то аморально, где‑то преступление, а где‑то заслуга. Что справедливо на самом деле?

И чрезвычайность, и широту, и глобальные обобщения, и отстранение, и итоговую простоту мы находим в фантастических произведениях Г. Прашкевича.

Первый отдел книги — социальные памфлеты.

Раньше других написана повесть “Разворованное чудо” — история наемников из Иностранного легиона, людей без принципов, без чести, без совести, без жалости, людей, умеющих лишь ненавидеть и убивать — за деньги, в надежде на то, что когда‑нибудь денег наберется достаточно, чтобы жить в свое удовольствие в какой‑нибудь неприметной дыре.

События происходят в Конго. С тем же успехом они могли происходить в Анголе, во Вьетнаме (где и подвизался один из героев) или же в Центральной Америке. Наемники пока что не перевелись на нашей планете.

Но вот в повествование входит чудо — необычное существо с необычными свойствами. Может быть, это некая мутация, может быть, гость с другой планеты. Его бы доставить осторожно в музей, в научный центр… Легионеры догадываются об этом, но в голове у них одно: найденное чудо можно продать за большие деньги, и чем меньше участников дележки, тем больше достанется уцелевшим. Когда же чудо захватить не удается, его попросту уничтожают. Мы без долларов, пусть и чудо пропадет со всеми его тайнами и достоинствами — научными, народными, общечеловеческими.

Повесть “Когда вверху…” написана вскоре после переворота в Чили, когда генерал Пиночет сверг законное правительство Сальвадора Альенде. Детали чилийских событий заметны в повести, хотя действие отнесено в некую анонимную латиноамериканскую страну. Но не в деталях суть, здесь фантастика обобщает, рисует диктатуру вообще, диктатуру в любой стране с ее преступной жестокостью к людям… даже к таким необыкновенным, как Анхела.

В лапах у палачей прелестная девушка, и не просто прелестная, а необыкновенная, фантастическая, она гостья из будущего, чудеса творить способная. А чем заняты мысли того же полковника Досета? Да как бы у этой необыкновенной выпытать вполне обыкновенную вещь, где, например, приземлятся самолеты повстанцев… Пытать и выпытать! — вот и все его мысли. Бесчеловечность, именно это подчеркивает здесь фантастика.

В повести “Когда вверху…” есть еще один важный момент.

Идет перекличка настоящего и будущего. Люди будущего вторгаются в настоящее. В жизни такого быть не может, но ведь легко такое вторжение понять в переносном смысле: размышления о будущем пришли в мрачное сегодня. Анхела (символ этих мыслей) могла бы и вернуться в будущее, но она склоняется к тому, что честнее и человечнее бороться за правду сегодня, рядом с сегодняшними борцами.

Такое решение уже встречалось в фантастике. Возвращение в сегодняшнюю борьбу — это и тема повести братьев Стругацких “Попытка к бегству”, а еще раньше романа “Страна Гонгури” В. Итина, сибирского писателя начала 20–х годов. Да, будущее прекрасно, но чтобы оно стало прекрасным, нужно сегодня брать оружие и ложиться в цепь рядом с сегодняшними бойцами.

Конфликт чрезвычайного, фантастического с обыденной жестокостью кровавой диктатуры описан в третьей повести раздела — “Парадокс Каина”. В стране, похожей на полпотовскую Кампучию, создан сверхчеловек Кай. К чему сверхчеловек организаторам массовых убийств? Вероятно, технику уничтожения совершенствовать, у мотыг производительность мала… Но другой — это человек другого уровня, он не может мириться с убийствами, он не может жить в стране убийц, отсюда и трагический финал.

Если повести первого раздела о бесчеловечности, то во втором разделе звучит иная, человеческая тема. И прежде всего в повести “Костры миров”, самой фантастической из всех произведений данной книги.

На самом краю Вселенной, на периферии единой общевселенской цивилизации обитают какие‑то гигантские космического масштаба протозиды, межзвездные дикари, молчаливо равнодушные, но небезопасные для смежных миров. Время от времени они устраивают галактические взрывы. Очередной угрожает существованию трех цивилизаций сразу. Решено протозид уничтожить. И их чуть не уничтожают. Но выясняется, что они сами хотят уйти из этой Вселенной, которая стала слишком неуютной для них, переселиться в другую, замкнутую, не связанную с нашей. Недоговоренность, непонимание могли привести к гибели целых цивилизаций.

Вот пример характерного для фантастики глобального обобщения.

Нежелание договариваться, взаимные подозрения на Земле всегда готовы привести к войне. То же и в масштабе Вселенной.

Отдельно стоит коснуться рассказа “Соавтор”.

Это поздний рассказ, не юношеского, не курильского периода жизни автора, а современного — писательского, и рожден он писательскими размышлениями о литературном творчестве.

“Соавтор” о взрослом писателе, которому не пишется. События происходят где‑то на берегу Обского моря. Как обычно у Г. Прашкевича, превосходно даны описания природы, не умилительно–слащавой, а подлинной, сибирской, внушительной. Хороша сухая гроза с томительной давящей духотой, и каскад молний, и ливень — так уж ливень, палатку продавливающий. И щедро разбросаны образы второстепенных героев, тоже не умилительные: Надя, завхоз, неудачник Анфед (кстати, именно в истории Анфеда всплывает мотив отстранения. Пришелец не ведает, что такое ложь, он буквально принимает пожелание Анфеда “хорошо бы сломать ногу” и устраивает такую поломку), наконец, эгоистичный чистюля Ванечка. Но все это фон, декорация, хор, главное же — литературные терзания героя. И что подсказывает ему фантастический пришелец? Опыт важнее всего! И, к удивлению героя, прежде всего свой личный опыт — детство, родные корни, соседи, тайга и… Тайга!

И еще говорит таинственный соавтор: люди на Земле стоят сейчас в самом начале развития, где‑то на границе первой и второй ступеней культуры, а где‑то есть третья, четвертая… сам пришелец находится на седьмой. А может, и семьдесят седьмая где‑нибудь существует?

И в чем заключается седьмая ступень культуры? Или вторая хотя бы?

Ответ за фантастикой.

И думается мне, культура будущего — вообще главная сейчас для фантастов тема.

Дело в том, что фантастика очень чутко отзывается на проблемы современности — не описывая окружающую действительность, не подводя итоги, а выражая настроения эпохи, ее чаяния и опасения.

Отношение к революции было главной темой литературы в первые послереволюционные годы. Фантастика выразила это в “Аэлите” А. Толстого, в “Красной звезде” А. Богданова. Двадцатые годы — выбор путей развития, фантастика описывает научные мечты (А. Беляев). Вот путь выбран — индустриализация, пятилетки, фантастика, соответственно, занимается популяризацией (Г. Адамов). Во время Великой Отечественной войны было не до фантазий. Фантастика примолкла на два–три года, а потом были скромные послевоенные годы, когда фантастика тоже была скромной и приземленной, искусственно приниженной. Но в конце пятидесятых, после XX съезда, после запуска первых искусственных спутников Земли, начался взлет фантастики. Именно тогда появились крупные произведения И. Ефремова, именно тогда сложилось и большинство известных советских фантастов, братья Стругацкие в том числе. Думается, что Геннадий Прашкевич, хотя писать и печататься он начал позже, как человек сложился именно в ту эпоху.

Затем последовали два десятилетия, которые мы называем периодом застоя.

Как на застой отозвалась фантастика? Да скептической иронией, грустной усмешкой над неумеренными мечтателями или же гневом против “технарей”, выдумывающих черт знает что и губящих нашу зеленую планету, наконец, опытами своими бессмысленными губящих самого человека.

И вот новое время, время больших работ.

Какие задачи стоят перед фантастами сегодня?

Можно писать, конечно, о борьбе с врагами перестройки, разоблачать беспощадно консерваторов и бюрократов, и фантастика, конечно, не уклоняется от подобных тем, хотя, признаемся, публицистика делает это и ярче, и конкретнее. Зато есть у фантастики своя, только ей одной присущая тема.

Будущее!

Как предвидеть будущее? У кого хватит на это ума?

Задача предельно сложная, есть, однако, такой золотой ключик, что отворяет дверь в третье тысячелетие.

Этот ключик — слово “Надо!”

Какую жизнь мы хотим, какую Землю хотим, каких людей хотим на Земле, какие хотим отношения, как будем воспитывать своих детей?

Иван Антонович Ефремов написал книгу о желательном, с его точки зрения, будущем — роман “Туманность Андромеды”. Не важно сейчас, насколько он угадал, насколько не угадал. Он высказал свою точку зрения. Если людям такое будущее по душе, значит, надо его строить, значит, такое будущее будет построено. Если оно людям не по душе, окажется оно совсем другим. Но искать, угадывать будущее надо. И этим должна заниматься фантастика.

Возможно, в следующей своей фантастической книге Геннадий Прашкевич расскажет нам о своем личном мнении относительно второй или третьей, а может, и седьмой ступени развития.

Г. И. Гуревич

1991

Content

Геннадий Прашкевич
Шпион в Юрском периоде

От составителей

Предисловие

ЗАПИСКИ ПРОМЫШЛЕННОГО ШПИОНА

ФАЛЬШИВЫЙ ПОДВИГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ИТАКА — ЗАКРЫТЫЙ ГОРОД

Часть первая ВОСЕМЬ ПРОЦЕНТОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая СЧАСТЛИВЧИКИ ИЗ ИТАКИ

1

2

3

4

5

6

Р.S.

ЛОВЛЯ ВЕТРА

СЧАСТЬЕ ПО КОЛОНДУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧЕЛОВЕК ИЗ МОРГА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

СПОР С ДЬЯВОЛОМ

ШПИОН В ЮРСКОМ ПЕРИОДЕ

Часть первая УГНАТЬ МАШИНУ ПАРКА

Часть вторая МОЕ САМОЕ КОРОТКОЕ ДЕЛО

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

ШКАТУЛКА РЫЦАРЯ

Глава I. “НЕГР, РУМЯНЫЙ С МОРОЗА…”

Глава II. “ПЯТНАДЦАТОГО МЕНЯ УБЬЮТ…”

Глава III. “ПОЛМОРДЫ! С МАХУ! ОДНИМ ВЫСТРЕЛОМ!..”

Глава IV. “Я ЛЕЧУ СИЛЬНЫМИ СРЕДСТВАМИ…”

Глава V. “МАКСИМКА? БРОСАЙ ОБРАТНО!..”

Глава VI. “ЧТО ДЕЛАТЬ, ИВАН? ЧТО ДЕЛАТЬ?..”

Глава VII. БАНЬКА ПО–ЧЕРНОМУ

АДСКОЕ ПЛАМЯ

ГИБЕЛЬ ШАХМАТ

АДСКОЕ ПЛАМЯ

АГЕНТ АЛЕХИН

Вместо послесловия