Басов Николай

Экспансия (сборник)

Ставка на возвращение

Часть I

Голодное рабство

Глава 1

С сознанием происходило что-то странное. Иногда Росту удавалось сосредоточиться, и тогда он понимал, что, собственно, делает. А потом снова все проваливалось куда-то в тартарары, и он не воспринимал то, что видел, не помнил, где находился и какие действия совершал.

Так случается, например, при сильном сотрясении мозга, которое когда-то у Ростика было. Тогда он тоже что-то делал, куда-то шел, с кем-то разговаривал, но не понимал того, что с ним происходило. Вот и сейчас… Но он-то точно знал, что сотрясения у него не было. Оставалось только одно — он, наверное, умер, и загробная жизнь все-таки существует.

А потом, во сне, в какой-то нелепой подвешенности, он вдруг понял, что ему просто-напросто выключили мозги. Тогда он стал исследовать собственное сознание. И пришел к удивительным результатам.

Оказалось, что между его способностью понимать мир и действовать в этом самом мире существовала некая перегородка, прочная и непробиваемая, как брандмауэр. Иногда он мог ее ощущать, и тогда она причиняла ему жуткие муки. Он думал, что самое болезненное — боль физическая либо боль от потери близких людей, например, отца, который остался на Земле… Ага, Рост помнил, что у него был отец, что он остался на Земле после Переноса в… А он, Ростик, его мама, Любаня, Ким — перенеслись. Потом произошло много всего, но он это уже хуже помнил, только самое главное.

Помнил, что кто-то бил его в подземелье, пытался унизить, чтобы Ростик сломался, что-то подписал или в чем-то признался. Потом было еще… Что же было еще? Да, потом был его сын, кажется, липа у их дома со скамейкой, возможно, война. Нет, множество войн, в которых Рост участвовал и получал ранения, но все-таки оставался живым. Это было очень важно — остаться живым, вот как сейчас, примерно. Хотя ощущения, которые Ростик испытывал, иногда свидетельствовали об обратном.

Потом он снова работал и даже с кем-то разговаривал, ответил кому-то на приказ, отданный очень грубым голосом. Точнее, не ответил, а только попытался, но тут же получил удар по ребрам, кажется, плеткой. Это было плохо, но Ростик почти не почувствовал боли. Он отчетливо удивился, что не чувствует боли, даже подумал, что может поджечь собственную руку, смотреть, как она пылает, и не ощущать ничего.

Теперь он пробовал разговаривать про себя, осторожно, чтобы никто не слышал. И это ему удалось. Более того, он убедился, что теперь, когда Рост возвращал себе нормальную, русскую речь, перегородка, которую кто-то выставил в его сознании, становилась тоньше. Это было приятно. Хотя при этом возвращалась боль.

А потом произошел удивительный случай. Ростик услышал, как разговаривают другие существа, но о чем шла речь, почти не понял. Вернее, слова-то были ему знакомы, да вот только он не мог их осознать. Понимать других людей, а может, и не людей вовсе, было куда сложнее, чем понимать то, что ему приходилось делать. Наконец Рост сообразил, что говорили не по-русски, а на другом языке, впрочем, тоже ему известном.

Спустя много недель, а может быть, и месяцев, когда Ростик сделал перегородку между происходящим вокруг и способностью все понимать довольно тонкой, возникла боль от неспособности быть нормальным, быть здоровым и сообразительным. Теперь ощущения, которые возникали от ломаемой перегородки в сознании, стали менее заметны, потому что с другой стороны воспринимаемого мира тоже существовали мука и боль, существовали чувства и явления. На самом-то деле, только теперь Ростику стало по-настоящему тяжело. Но зато, как он сообразил, хотя и не сразу, у него просто не осталось выхода — он должен был или убрать этот брандмауэр из своего сознания, или умереть от этой боли.

Странно, это же было так просто — лечь, не двигаться, и уже через пару недель он перестал бы жить в этом мире, если бы его не убили раньше те, кто говорил грубыми голосами, кого можно было видеть, слышать, даже чувствовать их запах… Но кого так трудно было представить себе потому, что представления о мире остались по другую сторону пресловутой перегородки.

Должно быть, как ни тяжело это было, Ростик все-таки сообразил, что раз эта стена становилась все слабее, можно было и не умирать, а пытаться ее преодолеть. Так и пошло. Он преодолевал эту стену, и уже через пару… месяцев она стала еще тоньше, уже как занавес… Интересно, откуда он знает, что существует занавес? Должно быть, как и все остальное — из прежней жизни.

Теперь он работал почти с пониманием происходящего. Дело оказалось, в общем-то, не самым сложным. Но удивительным.

Оказывается, он жил в огромном помещении, разделенном на множество частей. Каждая из этих частей представляла собой ряд поставленных друг на друга полок, как в этажерке. Только вместо книг на каждой из полок находились лотки, по которым текла… иногда очень холодная, иногда чуть более теплая вода. И была она соленой, от нее разбухали суставы, иногда даже не очень глубокие раны начинали гноиться, и тогда существа, у которых это случалось и которые работали рядом, очень быстро слабели. Слабых отправляли куда-то из этого зала, и чаще всего они больше не возвращались. Но иногда все-таки появлялись снова, почти здоровые, без ран, только бледные.

Вода текла по лоткам, в которые последовательно были уложены листы какой-то довольно пахучей, плотной, спрессованной до каменноподобного состояния массы, похожей на пластик. Толщиной эти листы были сантиметров по пять-семь, иногда до десяти. Тогда поднимать их было очень тяжело, потому что листы эти были примерно четыре метра на три с половиной. Уложенные в лотки листы этой массы быстро набухали от воды, и тогда в них следовало вставлять какие-то ростки, слабые и очень хрупкие. Так как над каждым из лотков находились мощные лампы, светившие круглые сутки, ростки эти быстро поднимались, и уже через пару недель можно было с каждой из полок этих этажерок снимать урожай.

Тут уж как выходило. Иногда сажали какие-то зеленые стебли, тогда эту траву можно было выдирать и складывать в аккуратные ящики. Иногда получались растения с колосками, тогда возни было больше. Нужно было вычистить колосья и сложить только зерна. Впрочем, стебли тоже шли на какое-то дело, только Ростик не знал, на какое именно. Но догадывался, что ими кормили каких-то животных, которых потом забивали на мясо.

Если случалось взять листы прессованной массы неосторожно, они могли разломиться. От этого происходили две вещи. Первая: надсмотрщики начинали бить виновных плеткой, иногда довольно сердито. А во-вторых, разломанный лист гораздо труднее было поместить в лоток с протекающей водой, и разбухал такой лист неправильно, по разлому, иногда потом ломался еще в нескольких местах, а растения в таком лотке росли медленнее.

Когда с листа снимали десять-двенадцать урожаев, он здорово истончался и становился неплодоносным, как ни старайся. Такой лист нужно было снимать, уже не заботясь о том, чтобы он непременно остался целым, разрешалось снимать и кусками. Их грузили в тележку и отвозили на ферму, где из них пытались сделать новые листы, но чаще сваливали в корытца. Там их обломки пожирали мясистые, розовые черви. Этих червей можно было использовать для разведения рыбы, еще можно было сушить, молоть до состояния муки и кормить каких-то других животных, которые тоже шли на мясо.

Возни с заменой листов плодородного материала, с посадкой растений, уборкой урожая и перевозкой всего, что требовалось для этого производства, было очень много. Случались дни, когда Рост и несколько похожих на людей других рабочих, обслуживающих их участок, вернее, отделение большого зала, падали замертво после многочасовой, изнурительной работы. Но иногда работы было меньше, чем обычно, тогда им удавалось даже сходить в душ, который устраивали надсмотрщики из толстой трубы, подающей воду в лотки. Вода была соленой и плохо смывала пот и грязь, но Ростик очень любил мыться. Тем более что тогда можно было сполоснуть и набедренную повязку с хламидой, в которых все рабочие тут ходили. А ходить в чистом было очень приятно.

Какое-то время спустя Ростик осознал, что умеет считать. В каждой «этажерке» оказалось по семь лотков, таких этажерок было более десяти, выставленных в поперечный ряд, а продольных рядов было еще больше. Ростик еще не очень хорошо считал, поэтому точное количество ускользало от него, но по сравнению с тем, каким он обнаружил себя в этом мире, и такое понимание было незаурядным достижением.

Вообще-то, когда он теперь осматривался или даже занимался подсчетами, он чувствовал, что делает что-то неправильное. Он не должен был соображать, что делает и что происходит вокруг. Он должен был оставаться несмышленым, отупевшим и отчужденным от мира. Но теперь он понимал, что так решил кто-то другой, кто-то, поставивший в его сознании эту стену, которую он пытался разрушить. Сам-то Рост хотел другого — вернуться в этот мир нормальным, таким, каким был когда-то… А еще лучше было бы вернуться домой. Но это было уже невозможно, несбыточно! Об этом лучше всего было не думать вовсе, потому что мысли рождали желания. А это оказалось почти так же больно, как возвращать себе ощущения и мышление.

Потом как-то раз вышло, что Ростика послали отвезти в тележке какое-то мясо, только белое и прозрачное. Он очень устал, не спал почти сутки. Хотя в этом зале не было ни дня ни ночи, он уже научился определять время по сменам надсмотрщиков. Конечно, они бывали разные, но их было не очень много, а Ростик уже так давно тут работал, что запомнил почти каждого. Кроме того, каждая новая смена надсмотрщиков, меняясь дважды в сутки, принималась за дело весьма рьяно — хлестала плетками всех, кто подворачивался под руку, даже тех, кто работал хорошо.

Вот и можно было высчитать, что прошли уже сутки, а Ростик даже глаз не сомкнул, и теперь, похоже, приходилось начинать работать снова, и опять на целый день. А его еще послали везти эту тележку с рыбой… Да, он вспомнил, что это прозрачное белое мясо называется рыбой!

Так вот, Ростик вез рыбу еще с парой таких же рабов, как и он, только малознакомых, в хламидах еще более вонючих, чем одежда на Ростике, и понимал, что он оказывается в помещении, где никогда раньше не бывал. По каким-то пандусам, надрываясь, они приволокли свою рыбу в совсем уж чудное место.

Это был длинный, узкий зал, весь забранный какими-то стальными фермами, силовыми креплениями на очень мощных заклепках, и у самой площадки, где они оказались, плескалась вода. И когда они стали сбрасывать в грязноватую, все время подрагивающую воду эту рыбу, из этой непроницаемой, маслянистой воды вдруг выпрыгнул… огромный, раза в три больше, чем сам Ростик, викрам! Он схватил своими мощными, чудовищно длинными руками одного из рабов, который стоял рядом с Ростиком, и уволок вниз. Но еще прежде, чем викрам плюхнулся в воду, подняв каскад брызг, все же прозрачных, хотя вся вода казалась черной, он впился в шею раба своими зубами, длина которых была… сантиметра три, а то и больше. Прямо как у акулы, решил Ростик, хотя плохо представлял, откуда он знает про акул.

Раб, конечно, закричал, но ему никто не помог, только один из надсмотрщиков, которые стояли где-то сверху, на безопасном балкончике, стал требовать с другого надсмотрщика какую-то вещь. Оказалось, они побились об заклад, и тот, который смеялся, выиграл.

Рост поднял голову, но в этом помещении было почти темно, или он привык к постоянному, изнуряющему свету, вот и не мог теперь видеть в тех сумерках, которые стояли в этом помещении, отдал ли второй надсмотрщик первому то, что проиграл… Зато в этот момент произошла удивительная вещь. Ростик вдруг понял, что занавеси, закрывающие его сознание, разом распахнулись, и все усилия тех, кто хотел, чтобы он оставался почти животным, обратились в ничто. Он снова был почти прежний, хотя, разумеется, ему еще многому предстояло научиться, но теперь это было не больно.

Рост даже подумал, что инстинкт самосохранения, мобилизованный такой нежданной угрозой, как викрамы, атакующие рабов, которые должны были их прикармливать, явился слишком мощным стимулятором. Ростик сразу ощутил и запахи этого… трюма. И шумы где-то неподалеку работающего очень сильного механизма, и вибрацию движущегося корабля, в котором находился. И понял, что теперь сумеет вспомнить все, что с ним произошло, без помех.

Его положение было настолько скверным, настолько беспросветным, что он едва не спрятал голову в ладони, чтобы хоть миг не видеть этих потеков грязи и ржавчины. Не видеть этой воды, в которой очень плотно, чуть не спина к спине, ходили викрамы, не видеть застывшего навечно идиотизма на лице другого раба, который остался жив, но который так мало соображал, что высунулся за край их площадочки, пытаясь разобраться, что же происходит в воде, теперь испачканной кровью.

Рост выпрямился и, кажется, впервые после того, как попал в плен, вдохнул воздух в легкие. До этого он, разумеется, дышал, но даже не чувствовал, что дышит. Очевидно, те, кто взял его в плен, очень здорово обработали его, причем на уровне глубоких разделов мозга, иначе его состояние невозможно было объяснить. Но они просчитались — он вернулся, снова был самим собой и был почти нормален, если не считать дикой усталости, шрамов и кровоподтеков на ребрах, разъеденных каким-то грибком ног и рук.

Он чуть не рассмеялся, но понял, что разучился смеяться, и это было понятно — тут не смеялись даже надсмотрщики, если не мучили кого-нибудь для удовольствия. Он поднял руку, показавшуюся ему немного чужой, и отбросил волосы с лица. Волосы свалялись сплошным колтуном, и в них определенно поселились какие-то… блохи. Все-таки Ростик расчесался, как мог, пятерней.

И это прикосновение, как дождь в пустыне, сразу привело его к еще большему пониманию себя. Оно добавило ему ощущения голода и жажды, которые, как Ростик теперь чувствовал, были почти постоянными, едва ли не привычными.

Все-таки, насколько это было возможно, он привел себя в порядок. И убедился, что способен теперь вспомнить путь назад. Оставив пустую тележку на второго раба, который и был тут постоянным, он пошел к себе. Он двигался по коридорам, удивляясь их грубому убожеству, уродству, грязи и густому от плохой вентиляции воздуху. Он и узнавал их, и не мог представить себе, что не был способен найти тут дорогу еще четверть часа назад, хотя, как подсказывала память, ходил этим путем десятки раз.

Он шел к ярко освещенным гидропонным фермам, где у него был свой закуток, где его должны были покормить. Пару раз он наткнулся на удивленные взгляды надсмотрщиков, которые попадались по пути. Рабы не проявляли никакого интереса к его персоне, они даже не поворачивали голову. А вот надсмотрщики… Что-то я делаю неправильно, решил Рост, но останавливаться было поздно.

Он пришел в свой трюм, где находилась гидропоника, и для того, чтобы его случайно не посчитали беглецом, сразу подошел к небольшой выгородке из стекла или из какого-то прозрачного материала, где от света и вони большого зала обычно прятались те, кто присматривал за рабами. Он даже вошел в это помещение и заметил пять, нет, семь спин огромных, мощных пурпурных. Собравшихся явно что-то взволновало. Они стояли перед столом, за которым сидел обычный, ростом с человека, губиск, оравший в устройство для внутренних переговоров:

— А я считаю, раз вы его потеряли, вы и ищите! — говорил он на едином, и теперь Ростик, ко всему прочему, еще и понимал слова. Они даже оказались простыми для понимания. — Что значит, мы должны сами заботиться о наших рабах?! Мы вам оказали…

Вдруг кто-то из этих губисков обернулся и заметил Ростика, стоящего в дверях. А потом все эти громилы разом расступились, и Ростика увидел тот, кто говорил по телефону. Он умолк, стал сверлить Ростика взглядом, пытаясь понять, что же произошло.

— Ладно, — буркнул начальственный губиск в свое устройство. И добавил: — Он сам каким-то образом пришел. — Повесил раструб, действительно похожий на старинный телефон, и посмотрел на Роста с ненавистью. — Устроил ты шум, скотина. Выпороть бы тебя, да так, чтоб кишки вылезли…

— Как же он назад-то пришел? — с какой-то простецкой интонацией, чем-то похожей на ту, с какой говорят необразованные люди, спросил один из надсмотрщиков.

Тогда тот, кто тут всем распоряжался, тяжело, с угрозой поднялся на ноги, подошел к Ростику, занес руку, чтобы ударить, и вдруг застыл. Рука его внезапно опустилась. Плохо, решил Рост, я не испугался, не дрогнул, а должен был сжаться, закрыть руками голову, так обычно поступают все, кого обработали, как и меня прежде… Нет, обработали-то как раз здорово, просто он оказался немного другой, нежели остальные. И сумел вынырнуть из этого искусственного безумия.

— Странный он, — сказал все тот же простецкий губиск.

— И глаза у него… — начальник занервничал. — Слишком ясные. Может, он возвращается в ум?

— Они не возвращаются, — сказал густым голосом самый грозный на вид громила. — Это невозможно.

— Я-то знаю, что невозможно, — сказал начальник. Отвернулся, так и не ударив. Пошел и снова сел за стол. — Когда его в рыбцех посылали, он был обычный?

— Обычней не бывает, — сказал кто-то. — Я к нему приглядываюсь, он выносливый очень, прямо как машина.

— Сколько он уже работает?

— Вторую смену без перерыва, — услужливо ответил простецкий, — без отдыха. Если бы он что-то соображал, то не выдержал бы, определенно.

— Ладно, — буркнул начальник, должно быть, свою любимую присказку. — Отошлите его в камеру, пусть отоспится. И покормите. Я потом решу, что это было.

Рост едва не сделал новую ошибку, чуть не повернулся и не отправился в «камеру» самостоятельно. Но решил не рисковать, как стоял столбом, так и остался стоять. Похоже, это надсмотрщиков немного успокоило. Простецкий ткнул его концом плетки в грудь.

— Пошевеливайся, смышленый, жрать пора. — И пошел впереди, чтобы Рост следовал за ним.

Да, чтобы не только вернуться, но и уцелеть в том положении, в каком оказался Ростик, ему следовало все как следует взвесить. И принимать решения, не ошибившись. Он знал, что займется этим с удовольствием, теперь у него была такая возможность — оценивать и планировать. Он действительно вернулся.

Глава 2

Проблема, которая встала перед Ростиком, заключалась в том, что он мог теперь, «вернувшись» — как, оказывается, это называлось и на языке надсмотрщиков, — или маскироваться, делая вид, что ничего особенного с ним не происходит, или все-таки дать понять, что он уже не тот, что прежде, что отличается от остальных рабов.

Главная трудность была в том, что он не знал, как поступают с «вернувшимися». Если им предоставляли какую-нибудь возможность на встраивание в систему, на адаптацию к новой реальности, тогда демонстрировать отличия следовало незамедлительно. Тем более Рост почему-то думал, что это у него вполне получится. Потому что, оказалось, все те месяцы или годы, которые он провел в вонючем трюме плавающего острова Валламахиси, он все-таки мог теперь припомнить. Иногда со стыдом для себя, иногда с мукой и мгновенно вспыхивающей ненавистью к тем, кто привел его в такое состояние.

Если же от него сразу постараются избавиться, скормить тем же викрамам либо неизвестным пока животным, которых разводили для натурального мяса и которые жрали все, даже червей, тогда, разумеется, следовало как-нибудь затаиться. Хотя едва ли не с самого начала Рост понимал, что сделать это будет непросто. И надсмотрщики не были дуроломами, а знали кое-что о том, что происходит с их подопечными, и сам он не мог бы оставаться в том виде, в каком обнаружил себя после «возвращения» — немытый, завшивевший, в парше, израненный до такого состояния, что в Боловске его непременно отправили бы в больницу.

Как ему сейчас не хватало его дара предвиденья, а еще лучше было бы вернуться к тому состоянию, которое его как-то посетило, когда ему показалось — или все же не показалось, а случилось на деле? — что он может «лепить» будущее.

Но сколько Рост ни размышлял, уже через несколько дней стало ясно, что совсем уж затаиться и не показывать изменения, произошедшего в нем, он не сумеет. Дело было в том, что безропотные, тупые и совершенно неконтактные существа, приведенные в состояние безвольных скотов, действительно могли работать сутками, не жалуясь, практически не уставая. А он, когда к нему вернулось сознание, больше так работать не мог. Оказалось, что очень много энергии тратилось прежде всего на то, чтобы его мозги работали сколько-нибудь полноценно. Раньше он никогда не думал о людях в таком ракурсе. Теперь ему предстояло испытать это на собственной шкуре.

Правда, уже тогда, когда он вернулся с той, памятной кормежки викрамов, он лучше всего запомнил уверенность, даже убежденность надсмотрщиков, что вернуться в нормальное состояние невозможно. Это была первая и пока, к сожалению, самая существенная информация, о которой стоило бы поразмыслить. Но с другой стороны, существовал сам термин «возвращение», а это кое-что да значило.

Вернее, это могло значить очень много, куда больше, чем подозревали надсмотрщики. И то, что такие ситуации все-таки иногда возникали, и то, что у них, возможно, есть какой-нибудь штатный вариант ответных действий, и что это явление возникало настолько редко, что реакция на него могла быть нежелательно резкой, затрагивающей даже те этажи местной иерархии, о которых Рост не подозревал.

В общем, сначала он пытался просто работать, как прежде, и думать, стараясь вернуть себе дар предвиденья, в надежде устроить хоть единственный сеанс. Лучше всего это было бы сделать ночью, вернее, в часы, отведенные для сна. От этого он не высыпался, что было заметно, он даже зевать начал… И это оказалось ошибкой, потому что «настоящие» рабы никогда, оказывается, не зевали.

Так и получилось, что к исходу ближайшей недели, если Рост правильно ориентировался во времени, его вызвал к себе все тот же начальственный надсмотрщик, с которым Ростик успел уже, так сказать, познакомиться. Он долго ходил вокруг Роста, пару раз ударил его, впрочем, не сильно, скорее проверяя реакцию, чем наказывая. Рост, не удержавшись, вздрогнул. Надсмотрщик похмыкал, но больше никак не выразил своего удивления, должно быть, даже рабы так или иначе вздрагивали от ударов.

Потом начальник вызвал к себе одного из тех, кто работал с рабами непосредственно. Им и на этот раз оказался тот, кого Ростик про себя решил называть «простоватым».

— Как он работает? — спросил начальник.

— Худо, с того раза, — простоватый и сам ежился во время этого разговора, стоять перед начальником не в толпе себе подобных, а в одиночестве он не привык. — Зевает, устает больше и быстрее других… Может, он покатился под «уклон»?

И Рост, хотя никто не спешил ему что-либо объяснить, разом понял, что «уклоном» на местном жаргоне называлось состояние раба, когда он вдруг терял активность, переставал быть действенным даже на самых простых работах, а спустя какое-то время ложился и никакие побои не могли заставить его подняться. Чаще всего через некоторое время такой раб умирал. Молчаливо, без единого протеста или вообще без малейшей реакции на что бы то ни было вокруг.

— Вряд ли, — быстро отозвался начальник. — Смотри, какие у него глаза светлые. — Он походил еще немного вокруг Ростика, почесал концом плетки подбородок. — Знать бы, что с ним теперь делать?

— А ничего не делать, я попробую его понукать, если не поможет, тогда… Другое дело.

На том и порешили. Поэтому несколько дней Рост старался изо всех сил не отличаться от других рабов. Это ему не очень-то удавалось. Уже после трети обычной рабской смены он готов был свалиться и лежать, притворившись «покатившимся под уклон» или как там оно правильно называлось на едином.

Но воля, которой он не слишком мог похвастаться прежде, вдруг стала поддерживать его. И он как-то дотягивал до конца смены, тем более что, осматриваясь осмысленно по сторонам, научился немного халтурить и даже сачковать. Впрочем, это было несложно: надсмотрщики, привыкшие к тому, что рабы очень послушны, не отличались внимательностью.

Так Рост научился не попадаться на глаза надсмотрщикам, когда нужно было послать кого-нибудь для работы в соседние цеха, или когда перебрасывали рабов с одного участка на другой внутри гидропонного цеха, или подменяли ослабевших, больных или отсутствующих по другим причинам.

А потом его вторично вызвал к себе начальник. Он снова расхаживал вокруг Ростика и все так же испытующе смотрел на него. Но самое удивительное было в другом — он попробовал заговорить с Ростиком.

— Эй! — надсаживаясь, заорал начальник, словно он находился на необитаемом острове и пытался окликнуть проходящий мимо корабль. — Как тебя там! Послушай, отчего ты такой?.. — Дальше он не знал, у него вообще было трудно с полноценным формулированием чуть более сложных форм, чем ругань либо прямые приказы.

— Я тебя слышу, — негромко сказал Ростик.

Начальник онемел, потом стал созывать других надсмотрщиков. Длилось это довольно долго, Ростик даже успел еще раз сформулировать причину, почему решил показать, что он отличается от других рабов.

Он просто не мог больше выдерживать эту дикую, немыслимую нагрузку, не мог притворяться тем, за кого его принимали остальные надсмотрщики, и решил не подчиняться их правилам.

Посмотреть на «вернувшегося» приходили даже надсмотрщики из других цехов, и среди них попадались образины, по сравнению с которыми самые опустившиеся рабы выглядели почти интеллигентно.

Разумеется, возникла продолжительная, хотя и крайне бестолковая дискуссия. В ее процессе пытались выяснить, что с ним делать. На всякий случай решили поместить его к тем, кто плохо поддался изменению. Или не поддался вовсе, хотя при самой операции не умер, а выжил, что тоже было необычайной редкостью.

Так Рост оказался в каких-то совсем темных, очень низких и холодных казармах, где за решетками по двое, редко когда больше, сидели самые невообразимые существа. Тут Рост увидел очень широких в плечах карликов с тремя глазами: одним во лбу и двумя на висках, каких-то прозрачных богомолов, даже одного Махри Гошода, хотя тот определенно был сумасшедшим, потому что непрерывно бегал по камере и дико верещал, так что закладывало уши.

Не составляло труда догадаться, что это была тюрьма, самая незамысловатая и довольно большая. Отоспавшись, Рост стал осматриваться. Его самого, ввиду редкостного явления «возвращения» как такового, посадили в одиночку. Через несколько дней он сумел завести разговор с двумя другими почти вменяемыми, не замкнувшимися в беспросветной изоляции существами. Правда, как они выглядели и что собой представляли, он не разобрал. Но акцент у одного был явно вызван клювом вместо губ, а второй слишком растягивал слова, словно лепил их из пластилина.

Они обрадовались третьему «разговорчивому» соседу и нарассказывали кучу баек про место, где Рост оказался. Некоторые были несомненной неправдой, вроде той, что в этом трюме иногда возникала какая-то слабо светящаяся ипостась, которая умела выводить заключенных из камер. Причем все запоры оставались целенькими, а сам заключенный оказывался дома, там, где его захватили в плен, или купили на невольничьем рынке, или вывели из колбы для превращения в раба. Другие могли быть правдой, вроде рассказов, как, накурившись какой-то особенной травы, надсмотрщики врывались в тюрьму, бегали между камерами и расстреливали из пистолетов всех, кто попадался им на глаза.

Но что более важно, спустя еще дня три Рост вдруг выяснил, что в угловой камере их отделения находился не кто иной, как… Шипирик, бегимлеси, пернатый его соглядатай, как он когда-то думал, а на самом деле друг и сослуживец.

Посредством переговоров, передаваемых другими заключенными, с Шипириком удалось обменяться кое-какой информацией. Пернатый, как оказалось, не поддался «изменению», которое устраивали пурпурные пленникам, взятым во время памятного боя у Россы. Выяснилось, что так теперь называли тот континент, на котором волей случая оказался Боловск. И что напрямую ассоциировалось с Россией, с русскими, наиболее привычным и явственным самоназванием людей как расы в мире Полдневья.

Вместо того чтобы умереть в результате попытки изменить его, Шипирик только потерял часть своих перьев, что составляло его главное огорчение, и сильно ослабел. Теперь он едва мог подниматься со своего тюфяка и даже говорил таким голосом, что не мог принимать участия в переговорах между камерами.

Рост же рассказал ему, что приключилось с ним, описал, как он «вернулся», и попросил Шипирика припомнить, сколько времени они находятся на Валламахиси. Шипирик не очень хорошо ориентировался во времени, но ему казалось, что они провели тут уже два года или даже больше.

А потом за Ростиком пришли. И вместо того чтобы сбросить в маслянистую воду, набитую хищными викрамами, отвели на участок, где… в больших, почти чистых чанах выращивалась какая-то грибковая культура, которую все называли молдвун. И приказали ему приниматься за дело наравне с другими рабочими, из которых «измененных» рабов было уже не очень много, не больше трети. А время от времени попадались даже пурпурные гиганты, нанятые сюда за плату, то есть свободные.

Это оказалось восхитительно. Потому что тут можно было хоть каждый день мыться свежей, холодной и чистой забортной водой, тут выдавали темно-зеленые комбинезоны, не идущие ни в какое сравнение с хламидами, в которые обряжали рабов на гидропонике, и тут почти не дрались надсмотрщики, да и самих надсмотрщиков оказалось немного.

Но прошло не менее месяца, прежде чем Ростик понял, почему на него вдруг свалилась такая благодать. И тогда он стал думать о том, что с ним произошло, немного по-другому.

Как-то в каптерку, где Ростику выделили небольшую лежанку на трехъярусных нарах, где спали те, чей социальный статус не слишком отличался от положения рабов и куда обычно подавали пищу во время кормежки, ввалилась группа из трех пурпурных солдат, в форме, сжимающих свои ружья так крепко, что у них вполне по-человечьи побелели костяшки пальцев. Ими предводительствовал низкорослый губиск, тоже в форме и боевом шлеме, который он не снимал перед окружившей его «рабочей скотинкой», пусть даже и пурпурной.

За ними семенило целых пять местных рабочих, все из свободных, исполняющих обязанности то ли бригадиров, то ли ответственных за чаны, в которых выращивалась грибковая культура. Все были на взводе, и причиной тревоги являлся Ростик собственной персоной.

Увидев его, наслаждающегося горячим молдвуном, который определенно напоминал жаренные с картошкой грибы, лишь слегка приправленные какой-нибудь горчащей травкой, низкорослый губиск вытянул свой стек, зажатый в непомерно большом кулаке, и требовательно спросил:

— Он?

Рост, разумеется, уже давно вскочил, вытянулся и делал бездумно-равнодушное лицо, что у него теперь происходило автоматически.

Вопрос был задан на едином, и не понять его было невозможно. Зато потом бурный обмен мнениями пошел на языке губисков, который Ростик тут же решил про себя непременно выучить, потому что не было в его положении ничего более глупого и даже опасного, чем не знать язык тех, кто решал его судьбу, решал даже, жить ли ему на свете или нет. Но неожиданно вся гурьба пурпурных снова перешла на единый.

— У него самые значительные показатели по производству, — высказалась какая-то пурпурная дама, которая в этом цеху отвечала за многое, в частности, за своевременный подвоз пищи. — Он один с чана снимает больше, чем двое-трое других рабочих с пяти других чанов.

— Ага, значит, он работает на одном чане, тогда как трое наших обслуживают пять? — ядовито поинтересовался низкорослый.

— Нет, — отозвался кто-то другой из бригадиров, — ты не понял, офицер… — Дальше он что-то добавил на языке губисков. — Он один работает на трех чанах и дает продукции больше, чем душ десять наших.

— Вот как? — офицер похлопал стеком по сапогу. — Выходит, он полезен городу? — Он еще подумал, признался: — Вот и на гидропонике говорили, что на тех лотках, которые обрабатывал этот тип, урожай созревал быстрее… Хотя они там тупые все, количественного определения этим прибавкам не сделали, но все равно разницу в производительности заметили.

Вот как, мельком подумал Ростик, оказывается, я для них ценный производственник… Хотя как это у него получалось, он не знал, даже не догадывался. А потом ему в голову пришла другая мысль — как бы он ни маскировался, он бы все равно не сумел долго оставаться незаметным, как остальные рабы. Получалось, он сделал правильно, признавшись, что «вернулся».

— Он агрессивен? — спросил офицер. — Выражал нежелание работать или обвинял кого-нибудь в том, что его обратили в раба?

— Ни разу, — резковато, чуть быстрее, чем требовалось, высказалась все та же пурпурная тетка, что и прежде расхваливала Роста. — То есть я хотела сказать, он наоборот — самый спокойный из этих… странненьких. Ну тех, кто не из наших.

— Да? — офицер осмотрел его еще раз. И Рост вдруг отчетливо понял, что он раздумывает, не приказать ли этому слишком необычному военнопленному уроду раздеться. Все-таки не приказал, обошелся комментарием: — Мне говорили, раньше он загорал на свету гидропонных ламп, стал почти не отличим от наших… — Снова незнакомое слово на языке пурпурных. — Теперь, как вижу, побелел, по крайней мере, разница видна сразу, даже если не приглядываться.

— На его поведении, — быстро вставил кто-то сбоку, — это никак не отразилось.

— Посмотрим, — вдруг пришел к какому-то выводу офицер и неожиданно изо всей силы хлестнул Ростика по лицу.

Рост вздрогнул, но сумел удержаться и стал еще прямее, даже руку не поднес к горевшей щеке. А офицер внимательно следил за ним, очень внимательно.

Наконец он удовлетворенно кивнул и повернулся к двери, делая знак солдатам, чтобы они следовали за ним.

— С ним еще не решено, — заговорил офицер на ходу, — возможно, его скоро вызовут для более детального осмотра, чтобы понять…

Они ушли. Ростик остался в каптерке в одиночестве. Снова сел, стал жевать свою еду. От жесточайшего приступа ненависти к пурпурным он едва мог разжимать зубы. Но он все-таки жевал. И чтобы его поведение выглядело более натурально — для губисков, конечно, но совсем не по человеческим меркам, — стал вспоминать, какой бурдой его кормили на гидропонике.

Как ни странно, вкус того варева из растущих в лотках разнообразных стебельков и зерен появился у него во рту, словно Ростик пробовал его несколько мгновений назад. По сравнению с тем, как он кормился теперь, тогда ему доставалась форменная отрава. Но хуже всего, разумеется, было в тюрьме. Там вообще невозможно было есть ничего, кроме кусков сухой и пористой, похожей на сухари очень грубого помола, комковатой массы. Только из этих каменноподобных кусков следовало выбить о край стены жучков и личинок, чтобы не заразиться совсем уж неприятной болезнью. Впрочем, многие заключенные, которых Рост видел там, этого не делали, полагая, что с личинками даже вкуснее.

В общем, когда он совсем успокоился и даже сполоснул рассеченную кожу соленой и холодной водой, то решил, что теперь знает, что ему делать. Он станет на этом корабле кем-то, пусть не очень важным, но все-таки занимающим определенное положение. Главное, что следовало помнить, он должен это сделать для того, чтобы потом за все, что ему пришлось пережить, и за всех, погубленных этой системой, поквитаться… Пусть это будет не полноценная расплата, на чаше весов пурпурной цивилизации все равно окажется значительный перегруз грехов и преступлений, но за себя он посчитается непременно.

Это соображение помогло ему не выдать даже глазами ничего из того, о чем Рост думал, когда кто-то из губисков вошел в каптерку посмотреть, как он себя ведет. И даже помогло почти спокойно отправиться на свое рабочее место. Но он знал: у него наступает новая жизнь. И новая схватка с цивилизацией пурпурных.

Глава 3

Теперь-то он отчетливо понимал, как чувствовал мир до своего состояния рабства, и даже еще острее, на каком-то странном послеэффекте от преодоленного барьера.

Об этом следовало поразмыслить, но у Роста не хватало сил. Необходимость физически работать по пятнадцать, а то и более часов в сутки придавливала его, гасила способность сосредотачиваться. Необходимость вовремя снимать слои пастообразного вещества с бака с дрожжевой культурой доводила до изнеможения. И еще очень трудно было просыпаться чуть не каждые два часа, как бы он ни нуждался в отдыхе, как бы ни хотел хотя бы элементарно выспаться.

Лишь потом Рост понял, что дело обстоит еще хуже, гораздо сложнее. Ему стало казаться, что именно эти самые баки были причиной его переутомления. Собственно, все они представляли довольно простую конструкцию, сделанную из чистого, беспримесного металла моллюсков. Высокая и громоздкая, до семи метров, древнегреческая амфора с горловиной наверху, через которую выдавливался готовый молдвун, шириной не более трех метров, внизу немного меньше. Только вместо ручек к ней подходило пять разнообразных трубопроводов, один с водой, один с каким-то питанием для грибков, представлявшим собой тонкого помола порошок, который под давлением тек, словно жидкость, один с еще более важной, чем питание, добавкой, от количества которой зависел вкус продукта, один с подводом воздуха и еще какой-то, о назначении которого Ростик так и не догадался, может быть, даже и резервный.

В днище были встроены подогревательные элементы, а центральное место занимал довольно широкий герметичный люк, чтобы можно было влезать в бак в случае, если дрожжи перекисали, становились несъедобными, и бак необходимо было как следует вымыть. Такие аварии, кстати, случались довольно часто, и недели не проходило, чтобы из ста с чем-то баков, расположенных в их цеху, хотя бы один не «протух». Роста пока бог миловал от этой напасти. Иначе ему, как он отлично понимал, было бы не избежать возвращения в цех гидропоники, чего ему вовсе не хотелось.

Помимо недостатка сна его еще мучили боли в плечах, потому что ворочать тяжелым совком все из той же «природной» нержавейки, больше похожим на лопату для уборки снега, да еще с созревшим молдвуном, было нелегко. Ведь иногда на лопате набиралось до пятнадцати килограммов сероватой, не слишком аппетитной массы, к запаху и вкусу которой тем не менее можно было привыкнуть. И все-таки эту операцию другие рабочие на баках делали посменно, а ему приходилось одному… Но на более дружелюбное отношение он и не рассчитывал. Уже то, что его перевели сюда с гидропоники, половине пурпурных казалось неслыханной поблажкой, почти привилегией.

Впрочем, косые взгляды или откровенно недобрые подначки Ростик выдерживал без труда. И мог бы вовсе разучиться реагировать на них, если бы не изматывающая не менее, чем физическая трудность его работы, необходимость все время оставаться настороже.

Вопрос пурпурного коротышки о том, не проявляет ли он агрессивности, послужил своего рода сигналом для Роста. Но, к сожалению, и знаком для большинства пурпурных рабочих цеха. Теперь они почти с интересом дразнили его, иногда не слишком злобно, но иногда почти нестерпимо, чтобы, возможно, спровоцировать ту самую вспышку агрессии, в которой его втайне подозревали. И по закону обратной связи раздражение, которое Ростик никогда не умел как следует подавлять еще и в Боловске, стало копиться. Иногда ему приходилось в прямом смысле стискивать зубы, чтобы не треснуть кого-нибудь лопатой, или не пальнуть в какую-нибудь пурпурную физиономию парочкой ответных ругательств, или просто не попроситься назад на гидропонику, где от рабов, еще более задавленных, чем он, не приходилось ждать такого психологического террора.

Но он держался. Не понимая, зачем это нужно, к чему это в конце концов приведет, но держался. И оказался прав. Потому что спустя месяца три неожиданно все успокоилось и даже переменилось. Теперь посмотреть на него приходили рабочие из других цехов, разумеется, те, кто имел право свободно передвигаться мимо всевозможных постов. Приходили даже с других кораблей.

Отгадать причину такого интереса к своей персоне Рост сумел далеко не сразу. Но все-таки сумел, когда подслушал какой-то разговор, который при нем повели на едином пурпурные бригадиры и некая довольно крупная, очень красивая, как павлин, пернатенькая ящерица. Лицо у нее, надо признать, было выразительным, мимика богатой, взгляд умным, и при этом глаза отливали чуть не всеми цветами радуги, но не из-за фасеточного строения, а из-за необычного хрусталика.

— Так это и есть ваш разудалый производственник? — спросила ящерица.

И получила ответ, что, мол, не ошиблась. А Ростик сделал законный вывод, что ящерица не только обладает неким повышенным статусом среди здешних пурпурных, но и относится к женскому полу. В общем, на выслушанный ответ ящерица еще раз спросила:

— А как он увеличивает скорость созревания молдвуна?

И снова выслушала на редкость вежливый ответ, что никто этого не знает, даже само это существо… под названием «люд». После чего ящерка еще с полчаса присматривалась, как Ростик работает, а затем, грациозно повиливая хвостом, ушла куда-то, и многие из пурпурных смотрели ей вслед со смешанным чувством облегчения и зависти. Из этого тоже можно было сделать разные выводы, но Рост отказался от попыток понять, что же действительно произошло на его глазах, оставив это до более благоприятных времен. Теперь он почему-то не сомневался, что такие времена скоро наступят.

Должно быть, то же почувствовали и другие пурпурные «коллеги», потому что теперь его стали гонять совершенно немилосердно, даже те, кто раньше не проявлял к нему особой придирчивости. Например, его все чаще стали посылать со свежим молдвуном в ясли для новорожденных викрамов.

Вообще-то дрожжевыми грибками викрамов не кормили, эта пища ценилась гораздо выше, чем те растения, которые можно было производить гидропонным способом. Но для маленьких рыболюдей приходилось делать исключение, потому что другого питания, производимого на фермах плавающего острова, они не усваивали. Хотя, конечно, могли, вероятно, употреблять и мясо, но оно было слишком дорого, дешевле было кормить их молдвуном.

Поэтому Росту приходилось теперь три, а то и четыре раза в сутки нагружать металлическое корытце, установленное на колеса, и переть всю конструкцию, вес которой иногда превышал полторы сотни килограммов, через две палубы вниз, чтобы попасть в детский питомник рыболюдей. Охранники тут его уже знали и даже перестали придираться, что он, мол, не очень активно работает, когда сообразили, что ему приходится делать все одному, изо дня в день.

Довольно скоро его стали узнавать и рыболюди, вернее, те няньки из викрамов, которые были приставлены к малышне. Сначала, глядя на этих мощных, до четырех метров, теток с хвостами, Ростик очень опасался, что одна из них с голодухи либо по природной ненависти к тем, кто живет не в воде, подпрыгнет и утащит его своими мощными ручищами в темную неизвестную глубину, чтобы загрызть акульими зубами. Но потом сообразил, что эти няньки были выдрессированы куда лучше, чем другие викрамы, либо были как-то изменены, может быть, тем же способом, что и рабы, чтобы не вредить почти беззащитным викрамчикам. А значит, явных признаков агрессии не проявляли. Тогда у него случилась парочка знакомств с этими самыми викрамшами, хотя на их писк и треск, в которых лишь с трудом можно было узнать слова на едином, он отвечал, должно быть, невпопад, и его единый был для них так же трудноразличим, как и их для него. Но он дошел уже до такого состояния, что ему приятно было разговаривать пусть даже и с такими чудными и чуждыми существами.

И таким вот странным образом он выяснил кое-что интересное. Во-первых, как викрамы поняли по вкусу и цвету воды за бортом кораблей, они идут к одному из самых больших континентов, который контролировали губиски. И второе, сам Валламахиси существенно перестраивался, потому что получил в войне с людьми слишком сильные повреждения. А с десяток одиночных кораблей экономичным и очень долгим способом отправили куда-то еще, чтобы попытаться хоть как-то отремонтировать или разобрать на металл.

Примерно такое же переформирование предстояло и всей командной верхушке Валламахиси, разумеется, тем, кто остался в живых. Теперь неведомые вожди цивилизации пурпурных рассматривали командиров этого плавающего острова как некомпетентных неудачников, проигравших войну гораздо менее развитым существам — людям. Но до этого Ростик уже и сам мог бы додуматься. Его способность делать выводы, пользуясь самой малой исходной информацией, постепенно к нему возвращалась.

И вот наступил день, когда его, чуть более активного, чем обычно, даже слегка успокоенного привычностью обстановки, посетили еще более высокие начальники. Как всегда, после кратковременного сна и кормежки Рост снимал наросший в верхней части чана урожай молдвуна, балансируя на узенькой площадочке вокруг горловины, и вдруг снизу раздался повелительный оклик на изумительном, почти человеческом по произношению едином:

— Раб, спустись, чтобы я посмотрел на тебя вблизи.

Ростик чуть не выронил свой совок — что было бы печально, потому что он непременно утонул бы в грибковой массе, и чан, скорее всего, закис бы, — но удержал лопатку и обернулся. Снизу на него смотрели сразу пятеро. Двоих Ростик знал — это было цеховое начальство: один из пурпурных недомерков, глава над всеми бригадирами, и одна пурпурная старуха, исполняющая роль главного технолога цеха. Третьей была как раз та самая пернатая ящерка с радужными перьями и необычными глазами, которая уже разок приходила и даже задавала вопросы. Четвертым был пурпурный гигант с тяжелым ружьем в руках, закованный в мощные доспехи, похожий на двара в боевом облачении. А вот пятый… Ростик почувствовал, что если будет к нему слишком внимательно присматриваться, то может и с площадки свалиться — такая от этого существа исходила аура мощи, власти и жестокости.

Это было очень странное существо, смахивающее на каменную глыбу, поставленную на невысокие, но довольно устойчивые ноги, почти человечьи по форме, только измененные в пропорциях, с двумя хлипкими ручками, какими трудно было даже пищу подносить к проему, обозначающему, вероятно, рот, находящийся в верхней трети торса, лишенного головы… Но не лишенного глаз, хотя Росту понадобилось все его воображение, чтобы понять, что эти два темно-зеленых пятна, словно наросты мха, забившегося в глубокие впадины, и есть, возможно, настоящие глаза.

Лишь оценив это существо зрительно, Рост понял, что приказ, который он воспринял как окрик, пришел к нему телепатически. В этом и была отгадка небывалой его четкости: это существо не говорило — оно внушало Росту мысли, а уж он сам по какой-то причине воспринимал их как произнесенные вслух.

— Господин? — он отозвался одним словом, произнесенным тем не менее вслух.

Быстро спустился и вытянулся перед непонятным существом, хотя впервые за все время, что помнил себя тут, испытал искушение по-человечьи поклониться.

— Ты и есть человек? — снова телепатически спросила каменноподобная глыба на ножках. Теперь она казалась очень высокой, почти в три метра, возвышаясь над самыми рослыми из пурпурных гигантов.

Рост почему-то обратил внимание, что если кожа по всему туловищу этого гиганта напоминала камень, то на ногах, которым, видимо, приходилось чаще и больше работать, например при ходьбе, она казалась почти обычной, пусть и грубоватой, но розовой, насыщенной сосудами и красной кровью.

— Я Рост, человек.

— Пошли, — приказала глыба на ножках, и они двинулись куда-то наверх, к солнцу, которого Ростик не видел, должно быть, последние два года.

Он шел, опустив голову, всем видом стараясь показать, что примирится с любым исходом, хотя отчетливо понимал, что ничего очень страшного ему не угрожает — не для того такие шишки появляются в вонючем дрожжевом цеху, чтобы отправить его к праотцам, для этого хватило бы одного солдата с недвусмысленным приказом.

Они действительно вышли на верхнюю палубу, и Рост на миг даже замер, вдохнув полной грудью свежий соленый воздух, подняв лицо к солнцу, чтобы побольше впитать его тепла и восхитительного света. Но тут же получил изрядный толчок в спину от солдата, шагающего сзади. Они снова пошли, теперь уже по палубам, которые показались Ростику бесконечными из-за его слишком долгого пребывания в замкнутых, подпалубных залах.

Потом они поднялись на какие-то мостики на настоящем лифте, причем ящерка вполне дружелюбно, чтобы все поместились в не очень широкую кабину, поднялась на задние ноги. Шагая над угольно-черным, гибким навесом из непонятной ткани, снова возникшим после сражения с людьми над кораблями, к возвышающимся впереди, как небоскребы, главным надстройкам Валламахиси, Рост вдруг вспомнил, что этот навес был, собственно, раскинутой как можно более широко системой фотоэлементов, вырабатывающих электроэнергию с помощью солнечного света.

Ему показалось, что когда-то он уже раскрыл эту загадку, но потом забыл о ней, как забыл и о самом навесе, создающим теперь у него странное ощущение оторванности от всего плавающего острова. И еще попутно ему вдруг пришло в голову, что демонстрировать излишнюю проницательность по-прежнему опасно.

Они действительно пришли к главным надстройкам Валламахиси, но вошли не в самый высокий из «небоскребов», а в довольно невзрачную пристроечку в стороне, обшарпанную и с неровными зазубринами, оплывшими от жара после взрыва, который люди сумели устроить неподалеку от этого места. Тут они миновали три офицерских поста, которые тем не менее не посмели остановить каменноподобное существо, лишь вытягивались в местной позе подчинения и внимания, а потому довольно скоро оказались в огромной зале… Вернее, в кабинете, который был консольно вынесен вбок от этой надстройки, так что открывался вид на три стороны, словно из большого антиграва.

В центре этого зала в очень удобном на вид, обитом мягчайшей замшей кресле сидело… нет, все-таки скорее висело еще более странное существо, имеющее отдаленное сходство с глыбой на ножках, только у него уже не было ни ног, ни рук, а в проем, заменяющий этому существу рот, было вставлено что-то, похожее на небольшую насосную систему. Как и по бокам, к нему было подсоединено, словно к дрожжевому чану, два трубопровода, висящих на довольно широких присосках.

Едва они вошли, глыба на ножках согнулась в подобии поклона, хотя наклониться это существо было не способно по своему строению. И тут же оно начало транслировать какую-то мысленную передачу… Только Ростик ничего не понял, не потому даже, что речь велась на незнакомом языке, а потому, что была очень быстрой. Он сбился уже с третьего-четвертого слова и больше не пытался разобраться в докладе, который доставивший его сюда начальник делал еще более высокому начальнику.

Единственное, что Рост понял, что глыбу на ножках зовут несупеном, а того, кто висел в кресле, — чегетазуром. Но слова были слишком далеки от любых значений на едином, чтобы понять их происхождение.

А потом начался какой-то кошмар. Рост даже упал на одно колено, потому что не был способен удержаться на ногах, но и оказаться коленопреклоненным не хотел… Потому что существо в кресле обрушило на него мощный ментальный удар, который полностью раскрыл его, словно устрицу, выпотрошил сознание, внушил страх, даже ужас, и одновременно — омерзение.

Природу последнего своего ощущения Ростик не понял. Зато он понял, что обследование — а это было именно обследование его сознания, его психики и общих его возможностей — завершилось довольно быстро. Если бы оно оказалось долгим, его бы пришлось пристрелить, потому что он был бы ни на что не годен.

А потом с нечеловеческой ясностью, свойственной ментальной речи каменноподобных глыб, возникло едва ли не удивленное мнение:

— Почему его не уничтожили?

— Саваф-то-Валламахиси, чтобы изучать возможности тех, кто доставил нам такие хлопоты, — отозвалась приведшая Ростика глыба на ножках. Первое словосочетание очень походило на обращение, и Рост, все еще с замутненным болью сознанием, поднял голову, чтобы взглянуть на этого Савафа.

— Пинса, — кратко отозвался Саваф, — кто нашел это существо?

Пинса, или глыба на ножках, не ответила или ответила так, что Рост не успел этого понять, но главное внимание Савафа неожиданно обратилось к пернатой ящерице. А она, оказавшись в поле ментального изучения Савафа, прямо заискрилась от радости, потянулась, как кошка, которую гладят, и едва ли не замурлыкала.

— Лодик, ты… — дальше Рост снова не понял, лишь разобрал, что ящерку скорее похвалили, чем отчитали. Что-то в таком духе: — Ты хорошо служишь своей несупене.

— Он каким-то образом поднял производительность грибного чана, и это было непонятно, — ответил Лодик. Только теперь, вслушиваясь в слова, которые частично возникали в его сознании, частично звучали на самом деле, Ростик понял, что ошибся: ящерка как раз был аналогом мужчины. То есть этот Лодик был как-то связан с глыбой на ножках, которую Саваф назвал Пинсой, которая определенно относилась… Да, к женскому полу, если человеческое понимание пола вообще было применимо к этим каменноподобным существам — чегетазурам и несупенам.

— Саваф-то-Валламахиси, какие будут распоряжения в отношении раба?

— У него странное сознание… Наверное, его все-таки стоило бы уничтожить. Но раз это не было сделано сразу, теперь, пожалуй, отправьте его выискивать рыбные косяки. Наши рыбаки в последнее время доставляют городу немало разочарований вместо продукции.

Несупена Пинса снова попробовала было склониться, но ящероподобный Лодик крутанулся волчком и вышел из кабинета. Ростик сумел подняться на ноги и, не поворачиваясь спиной к чегетазуру, тоже вышел. Тут его уже ожидал все тот же солдат.

Когда спустя четверть минуты в приемной показалась несупена, она, не обращая внимания на Ростика, кратко приказала ящеру:

— Найди кого-нибудь, кто объяснит рабу, что он должен делать.

— Будет исполнено, — отозвался Лодик, и его подвижная рожица едва ли не расплылась в улыбке.

Впрочем, Ростик сразу понял: Лодик так же, если не более сладко, улыбнулся бы, если бы этого человека приказали, например, четвертовать. А потому он просто вытянулся. Кланяться тут могли только очень высокие начальники, к которым человек, безусловно, не относился. Но, в общем, ему этого не очень-то и хотелось. После ментальной атаки, которую он испытал в кабинете чегетазура, он был способен или лежать пластом, или вот так стоять истуканом. Хотя, разумеется, предпочтительнее был бы первый вариант.

Глава 4

Сейнер был крайне странно устроен, в этом Ростик мог убедиться, когда они отходили от Валламахиси, по-прежнему движущегося своим курсом. На сейнере было слишком много пушек, хотя и небольших калибров. На нем была слишком большая команда, как на какой-нибудь канонерке. Но при этом у него были огромные трюмы и мощные холодильники, а потому Ростик все-таки решил называть это судно сейнером.

Командовала им женщина из губисков среднего роста, с очень пышной копной белых волос, которые она определенно не любила прятать под форменным, похожим на шлем колпаком из грубой кожи. Капитаншу звали Синтра, и она очень недоверчиво смотрела на Ростика, хотя того это мало заботило.

Для него гораздо важнее было выстроить сколько-нибудь доверительные отношения с Карб, почти человеческого роста пурпурной девушкой, насколько можно было судить, относительно молодой, тоненькой, производящей впечатление хрупкости и незащищенности. Именно Карб ящероподобный Лодик и подчинил Ростика как командиру, конвоиру и главному советнику в том, как бы устроить новую службу человеку на плавающем острове пурпурных.

При всей внешней хрупкости Карб оказалась довольно энергичной. Получив задание опекать непонятное существо, так похожее на губиска, но с другим цветом волос, глаз и кожи, относящееся к явным врагам, она долго звонила куда-то, пробовала отказаться, из чего можно было сделать вывод, что распоряжения пернатых ящериц уже можно было как-то оспорить, но, нарвавшись на отказ, бойко принялась за дело.

Первым делом, она приказала Росту вымыться, а пока он плескался под душем, раздобыла ему темно-серый комбинезон, в которых ходила половина пурпурных из палубной команды. Комбинезон оказался почти впору, только в поясе иногда трещал тканью, похожей на легкую брезентуху. Когда Рост привел себя в порядок, она отвела его в полупустую казарму, где обитали только пурпурные гиганты, из не самых смышленых и довольно неряшливых, и заявила, что спать несколько последующих дней ему предстоит тут. Здесь же в специальном шкафчике он мог держать личные вещи, которых, к обоюдному облегчению, конечно, не оказалось.

Потом она показала, где Ростику теперь предстояло обедать, и занялась выяснением времени выхода сейнера в море. Им пришлось ждать несколько дней, во время которых Рост был предоставлен себе, но пока не решался отходить от своей казармы — или кубрика? — слишком далеко. Все-таки он выяснил, что может ходить по «своему» кораблю почти всюду, где пускали среднего роста пурпурных. На другие корабли ход ему был запрещен, как и в машинное отделение, но он не слишком и рвался снова оказаться в вонючих подпалубных помещениях.

Чтобы быстрее сориентироваться, он отыскал подобие библиотеки и с помощью все той же Карб сумел получить для начала сборник старинных легенд пурпурных, скорее даже сказок, написанных на едином. Ему казалось, что, зная произношение основных слов и общий принцип письменности, он сумеет в них разобраться, но не тут-то было. Он пытался научиться читать книги пурпурных почти два дня, пока не догадался попросить что-нибудь еще проще, что-то вроде букваря для продвинутых великанов губисков, которые по уровню своего развития относились скорее к детям, чем к нормальным особям.

Дело пошло быстрее, он выучил половину из почти восьмидесяти основных букв алфавита пурпурных и около двух десятков из почти сотни неосновных знаков. Но зато выучил их очень хорошо, даже попробовал каллиграфически воспроизводить их, когда его в подобии читального зала нашла Карб и коротко приказала:

— Все, люд, безделье кончилось, пошли работать.

Они перебазировались на сейнер, который почти сразу отошел от Валламахиси по меньшей мере километров на восемьдесят. На ночь глядя они не вылетали на разведку, но еще за час до того, как включилось солнце, Карб подняла Ростика, который отлично выспался в тесной, но неплохо вентилируемой каюте, где находилось еще с десяток пурпурных великанов, храпевших почти как люди во сне. И они, наконец, приступили к делу, заниматься которым ему приказал Саваф.

Это был обычный антиграв пурпурных, с пушечной башенкой наверху, с тремя загребными губисками из высоких, и одним пилотом, как очень быстро стало ясно, главным пилотом всех антигравов этого сейнера. Еще выяснилось, что на этом кораблике находится очень много летающих лодок, но Ростик, лишь чуть-чуть сосредоточившись, понял, что губиски не тащат трал за кораблем, а сбрасывают сети с воздуха, и потому главной рабочей силой тут были именно антигравы. Все узлы на тросах и сетях, которые при этом возникали в воде, разумеется, распутывали викрамы.

Вот последнее Ростика заинтересовало, поэтому впервые за все время плена он стал спрашивать, то есть подал голос самопроизвольно, а не отвечая на вопросы.

— Меня зовут Рост, — сказал он пилоту, поглядывая на него из правого пилотского кресла. — Мне хочется спросить тебя…

Пилот поежился, бросил на Роста неопределенный взгляд и вдруг вполне добродушно отозвался:

— Спрашивай.

— Почему нам приходится ловить эту рыбу, когда имеются викрамы?

— Очень просто, — отозвался пилот. — Когда они находят приличный косяк, они тут же пытаются поесть как следует, даже с запасом… А потом теряют активность. — После паузы добавил: — Кроме того, командиры считают неправильным, если рыболюди сообразят, что сумеют самостоятельно прокормиться в море. Какой тогда для них останется интерес в службе на Валламахиси?

Ответ был не только дельный, но и откровенный. Рост облегченно улыбнулся. И это, как ни странно, растопило лед. Пилот кивнул, словно подтверждал что-то, и произнес вот что:

— Меня зовут Джар, я главный по залову рыбы на кораблике, с которого мы взлетели.

Он так и сказал — «залову», словно это было что-то особенное. А может, и в самом деле. Ведь вылавливание рыбы для перенаселенного плавающего города, постоянно нуждающегося в продуктах питания, да еще в сообществе пурпурных, с их жесткой иерархией, должно было выражаться именно в таких вот формах самоидентификации.

— А про меня, наверное, тебе уже рассказали, откуда я и чем раньше занимался, — сказал Рост и посмотрел на пилота.

Джар, немного удивленный, не сводил с Роста внимательного взгляда. Он хотел понять, что творится в душе этого странного, обросшего волосами по всему лицу чужака, который, похоже, не понимал, что сдает самый главный для себя тест — окажется ли полезен для их города, достаточно ли гибок и умен, чтобы встроиться в существующую структуру?

А Рост со смешком, от которого отвык за время рабства на гидропонных и грибных фермах, понял, что Джар сейчас на его стороне, что пурпурному захотелось, чтобы Ростик этот тест сдал. И наилучшим образом. Из-за этого Рост вдруг обрел уверенность, что не просто сдаст, но благодаря такому к себе любопытству, едва ли не дружескому интересу, сумеет все сделать куда лучше, чем от него ожидалось.

И тогда на него стал потихоньку, незаметно, но все ощутимей, накатывать один из сильнейших, какие он только помнил, приступов предвиденья. Еще не всезнание, которое без тренировки и ментальной сосредоточенности было невозможно… Но уже предвиденье.

А пока он стал думать, сколько в том, что он так старался, так мучительно иногда пытался прорвать завесу неопределенностей, было от желания удивить своих боловских друзей, слегка выпендриться перед ними, заслужить какое-то особенное их участие, и сколько просто от природы. Сейчас, когда он даже забыл, каково это — видеть будущее, он мог думать о своих друзьях, оставшихся в Людомире, и о себе, прежнем, почти спокойно. Он снова улыбнулся и негромко оповестил Джара:

— Все будет хорошо, Джар, вот увидишь.

Они поднялись над сейнером, бороздившим довольно глубокие, зеленоватые волны океана, а потом Рост чуть не вскрикнул — так сильно на него подействовал привычный диск света под антигравом от отражающегося в воде солнца, стоящего над головой, в зените. И еще он почти сразу понял, что сейнер идет немного не в том направлении, что нужно. Он даже положил руки на рычаги управления.

— Не трогай, — напряженным голосом отозвался пилот.

Рост пожал плечами и поудобнее устроился в тесном кресле. Потом проговорил:

— Не знаю, где тут восток и запад… — Сообразив, что последние слова произнес не совсем правильно, почти по-человечески, коротко добавил: — Лучше направляйся вон туда.

Показал рукой. Джар нахмурился:

— Мы подходим к площадям, занятым плавающими водорослями. Значительных косяков тут не бывает.

— Тебе водоросли нужны или рыба?

Джар хмыкнул, как иногда хмыкал Антон, и изменил курс. Теперь они пошли над водой на довольно значительной высоте, метров триста. Для того чтобы лететь чуть быстрее, этот эшелон был в самый раз, но на нем Ростик плохо разбирал, что тут творилось с рыбой, поэтому он попросил снизиться метров до пятидесяти. Понятие «метра» у Джара не оказалось, но он послушно приспустился, пока Рост не попросил его выровнять лодку.

Они летели не очень долго, чуть больше получаса, отдалившись от сейнера километров на сорок, и в направлении почти параллельном курсу Валламахиси, когда Рост уверенно оповестил:

— Здесь.

— Что здесь? — не понял Джар.

— Здесь находится самый большой из ближайших косяков.

— Тут не может быть рыбы, — мотнул головой пурпурный. — И никогда не было, потому что…

— Он прямо под нами, — терпеливо, как ребенку, пояснил Ростик.

Джар насупился, потом что-то прокричал на языке своего племени, сбросил скорость и совсем опустился к воде. Сзади послышалась возня, какие-то негромкие команды, и в воду полетела небольшая кошелка на длинном тросике. Они пролетели всего-то километра полтора, как вдруг сзади послышался какой-то негодующий, даже возмущенный вопль. Джар дрогнул:

— Доставай!

— Не могу, — отозвались сзади, — она переполнилась.

— Так что же мне… до корабля ее волочь? — взорвался Джар. — Доставай, говорю.

— Я уж и горловину затягиваю, а она… не затягивается, переполнена же!

Джар плавно развернулся и пошел вбок. Потом опомнился, повернулся к Росту:

— Где кончается твой косяк?

— Вон там, — Рост опять махнул рукой, указывая направление, едва ли не противоположное тому, куда летел Джар. — Только до него километра три, он большой очень, я же предупредил.

Джар почти застонал, снова развернулся, потом осторожно, чтобы не лишиться кошелки, вывел машину с привязанным сзади хвостом, полным рыбы, из косяка. Снова спросил, уже осторожно:

— А теперь?

— Тут рыбы меньше, можно, наверное, и вытащить вашу снасть.

Пурпурные так и сделали. Затянули горловину, как-то подняли из глубины и поволокли по воде, вспенивая волны. Антиграв шел тяжело, словно волок за собой целый сейнер, не меньше.

— Ты как почувствовал рыбу-то? — спросил Джар с сильным акцентом, как говорил, должно быть, с приятелями, почти… простонародно, как подумалось Ростику.

— Почувствовал.

— А раньше сказать не мог? — вдруг разозлился Джар. Это было так… по-человечески, что Ростик рассмеялся. — Ну, чего смеешься?

— Я не знал конструкцию вашей сетки, думал, вы забрасываете снасти с двух антигравов, может, даже с трех.

— И с двух, и даже с пяти. Просто мы тебе не верили, взяли ту штуковину, с которой на разведку летаем. Понимаешь? С пробной сетью, которую… наполнить даже до половины обычно не удается. Она так сконструирована. — Джар помолчал, потом покачал головой, почти как Ким. — Хрень какая-то, никогда такого не видел, чтобы за милю прохода над косяком набить ее под завязку.

До сейнера они тащились почти два часа, потом возникли кое-какие трудности, чтобы завести фал от трала на приемное устройство сейнера, а когда все-таки сели на корабль, Джар пошел… жаловаться на Ростика, из-за которого, по его мнению, они чуть не потеряли пробную кошелку.

Рост воспринял это спокойно. Он сделал свое дело, а в том, что разведка оказалась так скверно организована, в общем-то, его вины не было. Довольно скоро на палубе показалась Карб, она хмурилась, все время постукивала стеком по сапожку, но не дралась, должно быть потому, что еще не успела даже дожевать что-то, а значит, только что встала из-за стола. Потом к Ростику, пристроившемуся под тенью от «их» гравилета, подошла Синтра с двумя какими-то пурпурными, в чинах настолько, что они даже выговаривали что-то капитанше.

— Ты чего устроил? — спросила Синтра, когда Рост вытянулся перед ней.

— Нашел косяк, как было приказано.

— Ты чуть снасть не порвал.

— Как не порвал, когда именно порвал! — возмутился один из подошедших с ней пурпурных.

Рост окинул его взглядом и понял, это был какой-то из местных трал-мастеров. И спецов по поиску рыбы. То, что Рост его «обскакал», и то, как легко он это сделал, теперь ставило его в невыгодное положение. Что он и пытался компенсировать упреками.

— Ерунда, — отозвался Рост, — снасть можно починить… Хотя, должен заметить, меня не ознакомили с ее конструкцией.

— Ах ты!.. — трал-мастер замахнулся.

Но сзади раздался уверенный и жесткий голос Карб. Трал-мастер опустил руку, зло зыркнул на Роста и ушел.

— Ладно, — решила перейти к делу Синтра, — куда нужно держать курс, чтобы?..

Тут уж вперед вышел Джар, память у него оказалась отменной, даже в этих безбрежных, кажущихся абсолютно непроницаемыми для ориентировки пространствах он чувствовал направления совершенно свободно. Он быстро выложил угловые координаты относительно их курса, расстояния и даже, кажется, определил способ оптимальной доставки выловленной рыбы к сейнеру. Синтра его выслушала, кивнула.

— Хорошо, так и сделаем. А ты, — она повернулась к Ростику, — так и знай, наверх все равно пойдет докладная о твоем… твоей безответственности.

Рост послушно опустил голову. Он знал, что результаты этой пробы его возможностей все равно должны были, так сказать, запротоколировать. Пусть уж лучше там будет сказано, что он перевыполнил свое задание. Уж очень ему понравилось после двух с лишним лет рабства летать над морем.

Синтра повернулась, чтобы идти на мостик, отдавать распоряжения о смене курса и подготовке к лову. Но ее остановила Карб.

— Может, мы с этим… — она указала на Ростика, — полетаем в округе. Пусть еще пару косяков отыщет. Если он такой ловкий, можно будет и другие сейнеры сюда вызвать.

— Ты сама хочешь с ним теперь летать? — все еще хмурясь, спросила Синтра.

— Теперь-то я его и на шаг от себя не отпущу, — твердо решила Карб.

— Я не против.

Рост едва не разулыбался. Теперь эти ребята говорили в его присутствии только на едином. Это имело какое-то серьезное для него значение, хотя… Об этом рано было еще рассуждать.

— Куда же я вас посажу? — взъерепенился Джар.

— Я сяду рядом с тобой, — резковато ответила Карб, — а его посадим в башенку.

— Там пушки, туда не полагается сажать тех, в ком мы не уверены… Вдруг он пальнет?

Карб внимательно посмотрела на Роста. И решилась.

— Не пальнет. У него теперь другая роль, и он это понимает не хуже нашего. — Она еще раз подумала. — Впрочем, на всякий случай сними оттуда пушки.

Теперь Рост отлично понял, почему Джар так цыкнул на него, когда Рост потянулся к рычагам управления, боялся, что Рост может вывернуть из его рук машину и разбить ее о воду.

— А Мо-ичи?

И тогда, снова мобилизовавшись, почти незаметно для себя, Рост сообразил, что речь идет о летающих прозрачных китах. Для убедительности Джар пояснил:

— Я без башенных пушек от них не отобьюсь, сожрут они нас.

— Обещаю, что не стану палить без команды, — сказал Рост негромко. — И прозрачных китов тоже сумею отогнать, если их будет не слишком много.

Карб и Джар уставились на него, словно он никогда прежде с ними не разговаривал и они даже не подозревали, что он это умеет.

— Кто поверит обещаниям раба? — проскрипел Джар, но как-то неубедительно.

— Обещаешь? — переспросила Карб. Повернулась к Джару. — Ну, если он нарушит свое слово, тогда его можно будет убить. А очень большого вреда он все равно не нанесет.

Джар заворчал, уже внутренне признавая, что деваться некуда, придется довериться этому чудному чужаку. Потом оповестил:

— Тогда — что? Сменим загребных и полетели? — снова в его тоне прозвучали очень простонародные нотки.

Карб кивнула и пошла к антиграву, чтобы занять свое место. Рост облизнул губы, потому что ему вдруг захотелось пить, но последовал за ней. Кажется, он уже видел, куда пилот сунул фляжку с водой, а может, даже разбавленным каким-нибудь местным соком, хотя сомнительно, что на Валламахиси, где всего было очень мало, имелись какие-нибудь фрукты, из которых имело бы смысл давить сок. А если они и имелись, то оставались недоступными летчику такого невысокого ранга, как Джар.

Информацию о том, что есть какие-то «ненадежные», которую ему очень хотелось бы обдумать, следовало оставить на потом. Но сама эта мысль как-то согревала, внушала надежду… Пусть пока и призрачную.

Глава 5

Кажется, все началось с того, что Ростик почувствовал, причем довольно неожиданно, что море изменилось. Цвет, направление, рисунок и характер волн — все стало другим, более знакомым и в то же время более чужим. Ну, что волны изменились по сравнению с теми, к которым он привык за месяцы поиска рыбы, было не удивительно. Но то, что волны имели другой цвет и вид по сравнению с теми, которые он видел у Людомира, было для него неожиданностью. Хотя, если подумать, все было правильно. Дома-то море он видел в заливе, а это, что ни говори, совсем другое дело, чем океан. Да и вообще, если бы он не прожил несколько лет в Храме на самом берегу, когда другой интересной «картины», кроме волн и неба вокруг, просто не было, скорее всего, он бы ничего не заметил.

Его отношения с Джаром и, что более важно, с Карб к тому времени продвинулись уже настолько, что Рост смело обращался к ним. Причем иногда так, что они только ругались, потому что не могли ответить и на половину его вопросов. А треть из них даже не понимали. Но хуже всего было то, что огромное количество своих слов теперь плохо понимал и сам Ростик.

Даже не потому, что они звучали необычно, резали слух, а порой отрицали тот смысл, который он привык вкладывать в эти же слова на едином, например, когда на них говорили аймихо. А потому, что эти слова, в силу их не всегда ясного представления, вызывали такие странные идеи и, следовательно, такие необычные предположения, что Рост терялся, когда его просили пояснить, что он имеет в виду. Кажется, он стал к этому даже привыкать и в какой-то момент принялся думать, что если хорошо понимает, что хочет спросить, тогда идея сама по себе не интересна, и если он подумает, то самостоятельно найдет ответ на любой вопрос. Как, например, по поводу изменившегося моря.

Когда в таких случаях он приставал к Джару, тот только хмурился. Синтра вообще зыркала на него так, что он только вытягивался, как новобранец перед командиром, к чему привык еще в бытность свою бессловесным рабом. А вот когда он все-таки решался поинтересоваться о чем-либо у Карб, она обычно отвечала, хотя и не так, как он ожидал. Она вообще оказалась наиболее информированной из трех его новоприобретенных знакомых и в большей степени, чем Синтра или Джар, была склонна к рассуждению, не замыкалась на ограниченной задаче, и потому разговаривать с ней было интересно.

По поводу его замечаний о море, например, она ответила:

— Подходим к Вагосу, ты правильно заметил. Только ты об этом особенно не распространяйся, все и так на взводе.

— Почему? — снова поинтересовался Ростик.

Они сидели, так сказать, за трапезой, ели свежевыловленных, только что хорошенько прожаренных с помощью солнечных зеркал рыбок-капистр, напоминающих крупных азовских бычков, вкуснее которых, пока они свежие, вообще не было.

— Там нас расформируют, — отозвалась Карб после паузы.

— Кого «нас»?

— Валламахиси. Все корабли, экипажи, и даже тебя это коснется, потому что… Наш общий командир, которого ты видел, тоже будет куда-то переведен. А значит, он может от нас отказаться, ведь мы выполняем не слишком ответственную работу.

И Карб отчего-то погрустнела. Хотя, как Ростик думал, подобные перетряски должны были часто происходить в динамичном, склонном к постоянному движению обществе губисков. Она, как обычная женщина, легко привыкала к постоянству и определенно хотела, чтобы добытые привилегии и удобства не ускользали. Поэтому она и расстроилась, решил Рост.

Про себя он подумал, что ему-то бояться нечего. Уж очень на него неприятное впечатление произвел чегетазур Саваф, да и «общий командир» несупена Пинса, которую имела в виду Карб, тоже не проявляла доброжелательности по отношению к Росту.

А еще, возможно, он так думал, потому что впервые сколько-нибудь успешно начал читать книжки. Разумеется, пока самые простые, для детей, скорее даже для несмышленышей. Но и из них узнавал много любопытного.

Например, он узнал, что губиски, или пурпурные, как он обычно их про себя называл, бывают трех видов. Первым видом, наиболее влиятельным, были г'меты, почти всегда занимающие офицерские должности, маленькие, чрезвычайно подвижные, с которыми лучше было не связываться, потому что, помимо способностей к суггестии, они не были склонны заводить долговременных отношений. Это Ростик понял и из наблюдений за короткими пурпурными, и из текстов, которые прочитал. Они даже браки между собой не поддерживали, кажется, им это было не нужно, или они вообще плохо относились к детям. Иногда для не очень определенных целей иных из г'метов выбирали несупены, но тогда, и только тогда они служили своим командирам очень преданно.

Следующими по влиятельности были губиски примерно человеческих размеров, габаты. Эти не очень любили физическую работу, в основной части, как понял Ростик, являлись интеллигентами — врачами, учителями, инженерами, редко торговцами, в том смысле, в каком в цивилизации пурпурных вообще существовала торговля. Эти были уже в большей степени, чем г'меты, склонны к долговременным отношениям, почти в половине случаев вступали в супружество, но браки их часто распадались, потому что менять партнеров было знаком «избранности». Но даже в распавшихся семьях они продолжали опекать своих отпрысков, которых иногда оказывалось довольно много, потому что женщины-габаты вообще рожали чаще других.

Последней, третьей разновидностью пурпурных были гиганты, или п'токи. Вот они, как правило, охотно работали физически, особенно мужчины, из них получались неплохие, насколько Рост мог судить, военные, а самые толковые даже входили в нижний офицерский корпус, и не только в армии, но и в гражданских областях. Из них часто выходили надсмотрщики или бригадиры для ламаров, квалифицированный обслуживающий персонал, строители и даже конструкторы. Они чрезвычайно любили детей, причем не только своих, увеличенных габаритов, но и от г'метов или габатов. Обычно они жили большими, сложными, многосоставными семьями, и если кто-то из этих семей добивался на каком-либо поприще хоть некоторых успехов, обычно «тащил» за собой весь свой клан, чего у других губисков почти не бывало.

Еще в тех же книжках Ростика очень заинтересовали ярки, или ярк, то есть он встречал и несклоняемую форму определения этих существ. Это и были те самые пернатые ящерки с очень ясными, завораживающе-красивыми глазами. Эти существа были теплокровными, живородящими и определенно находились в каком-то родстве с дварами, вот только из этих примитивных книжек не совсем понятно было, в каком именно. Про них довольно много было написано. Их главной особенностью было то, что якобы они обладали свойством животной левитации, умели падать почти с любой высоты, не разбиваясь, а наиболее тренированные даже зависали в воздухе, подпрыгивая с места.

Они пользовались каким-то необъяснимым влиянием на несупенов, но обычно хорошие ярки — хотя и непонятно было, что вкладывалось в это понятие, — уходили служить уже чегетазурам. Тем самым каменноподобным уродам, которые получались из несупенов.

Чтобы получить чегетазура, несупена обычно выхолащивали, обрубали его коротенькие ноги, уродливые ручки и вживляли какие-то не очень понятные приборы. Чегетазуры после определенной подготовки и тренировки составляли костяк всей этой довольно сложной, развитой по Полдневным меркам цивилизации. Обычно чегетазуры жили очень долго, многие века, иногда доходило до тысячи лет, но вот что с ними было потом, Ростик, как ни рылся в книжках, не узнал. Возможно, дело было в том, что набор этих самых книжек являл удручающее отсутствие серьезных трудов. А может быть, ему следовало научиться читать получше, чтобы понимать тексты, которые могли просветить его в этих вопросах.

Но вот что интересно, для всех несупенов, определенно, существ не слишком приспособленных для существования в естественных условиях, целью, и смыслом жизни, и даже высшим предназначением было одно — стать чегетазуром. Этого Ростик не понимал. Хотя ему в какой-то момент начинало казаться, что можно объяснить это стремление стать увечным уродом, не способным даже еду поднести ко рту, именно долгой жизнью чегетазуров. Ведь несупены, какими бы влиятельными и развитыми они ни были, редко жили дольше трех-четырех столетий.

А потом все вдруг изменилось, и весьма радикально. Началось с того, что почти половину кораблей, составляющих Валламахиси, как-то ночью оторвали от плавающего острова и увели на север, насколько мог судить по своим, человеческим представлениям Ростик. Потом и оставшиеся корабли через пару дней разбили на несколько групп, и тут же все сейнеры были возвращены на базовый корабль, потому что, как сказала Синтра, теперь стало не до рыболовства.

Ростика вернули в ту же казарму, в которой он обитал сразу после того, как его выдернули из дрожжевого цеха, и, к его удивлению, туда же переселили часть тех губисков, с которыми он привык иметь дело, а именно Карб, Синтру и Джара. Там же оказалось немало надсмотрщиков и даже три ярка. Эти держались особняком. Да и губиски теперь стремились оставаться каждый сам по себе, откровенно рассматривая окружающих как конкурентов.

Их корабль стал формировать небольшую эскадрилью из антигравов, в которую входило два треугольных крейсера, с десяток обычных легких машин и с полдесятка грузовых леталок с двумя котлами. Команды почти на всех этих машинах были уже укомплектованы, и не составляло особого труда догадаться, что они должны были послужить транспортом для тех, кого начальство решило перевести куда-то на другое место службы, сняв с корабля.

А спустя еще дня три Карб вдруг ввалилась в казарму расстроенная до такой степени, что даже не застегнула все пуговицы и пряжки на комбинезоне либо специально их разорвала, выражая крайнюю степень отчаяния. Рост, как обычно, читал что-то, но, заметив ее, подошел и сделал приглашающий к разговору жест рукой. Обратиться к габату без этого жеста считалось серьезной формой неподчинения.

— Чего ты хочешь? — Карб действительно была расстроена, она уселась на табуретку и принялась укладывать личные вещи, которых у нее было на удивление немного, в мешок, чем-то напоминающий солдатский сидор, только побольше размерами и не из брезента, а из легкой и прочной кожи какого-то морского существа.

— Получила новое назначение?

— Переводят на другой корабль, — Карб судорожно, почти по-человечески, вздохнула. — А это значит, что начинать придется с самого низа, не иметь своей каюты, спать в казарме, как тут. — Она осмотрела помещение, в котором было больше коек, чем свободного пространства.

— А если бы Пинса оставила тебя при себе, тебе бы не пришлось начинать… с начала? — снова спросил Ростик.

— Разумеется, я бы сохранила и свои преимущества, и свое звание, и даже, возможно, свой пост.

Про пост, который занимала Карб, Ростик ничего не знал, ему казалось, что последние месяцы пурпурная девушка только и делала, что возилась с ним, с Ростиком-человеком. Но, вероятно, у нее были и какие-то другие обязанности.

— А про меня ты ничего не знаешь?

Карб подняла на Ростика горячий от бешенства взгляд. Но сдержалась.

— Кажется, тебя решили оставить при корабле, уж очень ты ловко рыбу ищешь. Без покровителя не останешься.

Она так и сказала — «без покровителя», а это значило… Ничего это не значит, решил Ростик, останусь вечным наездником в мелких рыборазведческих командах при каком-нибудь другом чегетазуре. И тут же понял, что его это не устраивает. Нужно было что-то делать, причем срочно.

— Куда отправляют Пинсу? — спросил он.

Карб, как ни была она зла, вдруг поняла, что он спрашивает не просто так. Хотя ко всем возможным вариантам развития, которые мог бы предложить Ростик, отношение у нее было весьма скептическим.

— Разумеется, она остается при Савафе. Ему без нее не обойтись. — Карб помедлила, потом все-таки закончила: — Но Савафу из несупенов придают только ее, быть отставленным с большим позором просто невозможно.

Спрашивать про Савафа было бессмысленно. Это были уже такие сферы из иерархии пурпурных, в которые еще недавний раб, а может быть, и нынешний, просто с чуть большей свободой перемещения по кораблю, вмешиваться не смел. Тогда Ростик сказал твердо, даже немного грубо:

— Не можешь устроить мне встречу с Пинсой?

Карб подумала, посмотрела на Ростика:

— Что ты задумал?

Он очень побаивался, что его способность к предвиденью не проявится, но она неожиданно возникла легко и ярко и даже почти безболезненно, как во время самых лучших, самых удачных тренировок, которые ему устраивали аймихо.

— Хочу поговорить.

— Дела ей другого нет, как только болтать с тобой, — буркнула Карб с самым что ни на есть простонародным выговором, частенько свойственным габатам. Но отложила свой мешок и куда-то ушла.

Читать дальше Ростик не мог. Он отложил книгу и просто ждал, полулежа на своей койке. Он хотел бы добиться большей определенности в своем предвиденье. Но ее не было, он не знал, что случится с ним, чем он будет заниматься на новом месте, в чем окажется его выигрыш, если он сумеет остаться при Савафе с Пинсой. Но какой-то выигрыш у него при этом определенно должен быть, это он чувствовал твердо.

Потом его вызвали по внутренней связи, и, когда он пришел на верхнюю палубу, ему показалось, у него возникает дежа-вю, потому что у края платформы, в стороне от корабельных надстроек, его ждал ярк Пинсы. Тот самый, что вытащил Ростика из дрожжевой фермы. Теперь-то Ростик отчетливо видел, насколько Лодик молод и, пожалуй, предприимчив. Иметь такого союзника было бы неплохо с любой точки зрения, но особенно теперь, когда Ростик едва ли не случайно для себя затеял собственную игру, пусть мелкую, но, возможно, такую, от которой для него многое зависело.

Около Лодика находился какой-то г'мет, невыразительный, длинноволосый и, как показалось Ростику, очень злой по той причине, что их всех расформировывали, и потому, что его оторвали от какого-то дела, которое казалось ему более интересным, чем разговоры с Ростом.

Для начала Ростик поклонился, потом выпрямился и стал ждать. Меньше других терять время был склонен Лодик. С необычным, свистящим акцентом, свойственным яркам, он приказал:

— Говори.

— Я Рост, человек… — договорить не дали.

— Мы знаем, что ты такое, — длинноволосый г'мет едва не визжал, впрочем, высокий голос в их среде считался признаком начальственного положения, вот его-то он и демонстрировал.

— Прости, что отнимаю время, — промямлил Ростик, — но я хотел бы остаться с Саваф-то-Валламахиси, в его команде, и, разумеется, с несупеной Пинсой, которая остается служить ему.

— Ты ему сказала? — бросил красноватый от злости взгляд на Карб незнакомый г'мет и повернулся к Ростику: — Это невозможно… Вернее, зачем ты нам?

— Я умею искать то, что скрывают пространства, — произнес Ростик. — Скрывает не только вода, но и леса, пустыни, даже недалекое будущее.

— Это нас не касается, — буркнул длинноволосый г'мет и повернулся, чтобы уйти.

— Падихат, почему ты так говоришь? — внезапно спросил Лодик.

Все замерли. А Лодик, неторопливо повиливая хвостом, подошел к Ростику, вгляделся в него.

— Я могу указать место, куда направят Савафа-то-Валламахиси, — отозвался Ростик, — если мне дадут карту континента, к которому мы движемся.

— Этого не знает даже Пинса, — неопределенно сказала Карб.

— В силу каких-то причин, которые неясны даже мне самому, я умею искать, — повторил Ростик. — Не больше, но и не меньше.

Ярк вдруг вломился в сознание Ростика, причем так грубо и эффективно, что человек даже присел. Это было больно, это было мучительно, в чем-то это было даже хуже, чем обследование, которое когда-то учинил ему Саваф.

Когда красная пелена боли немного рассеялась, Ростик понял, что Лодик шлет кому-то ментальный доклад. Впрочем, не составляло особого труда догадаться, что общается он с Савафом. Обмен информацией был очень быстрым, Ростик не понял даже трети тех сигналов, которые использовали оба ментата. Единственное, в чем он был уверен, что главную нагрузку этого разговора взял на себя Саваф, и это наводило на некоторые мысли… Например, немного понятнее становилось, почему разрыв связей с командирами для многих пурпурных был делом мучительным и почему перевод под другое командование отбрасывал их, так сказать, к исходной точке карьеры. Ведь обучение такому общению было делом долговременным, и каждый из чегетазуров обучал наиболее приближенных к себе подчиненных собственным навыкам ментального общения, другой чегетазур использовал бы другие приемы, воздействовал на другие центры мозга, может быть, работал в иной частотной полосе сигналов.

— Саваф говорит, — озвучил результаты своего доклада Лодик, — что сейчас ты пройдешь небольшой тест. Если ты не справишься, от тебя избавятся.

В сознании Ростика вдруг зрительно и довольно явственно возникла карта, словно бы он действительно видел ее воочию. Разумеется, давление на сознание стало еще грубее, но оно уже не было внезапным, Ростик мог даже выпрямиться и почти вернул собственное мышление… Все, нужно соображать, решил Рост, иначе действительно выстрелят в затылок и сделают вид, что другого решения не было.

Карта была ясной, хотя и выполнена по обычным законам губисков, тем самым, для расшифровки которых людям потребовался не один год. Но с этим Ростик уже умел справляться. Он осмотрел ее.

Какой-то участок суши, который попадал в поле этой карты, представлял собой часть континента, куда губиски шли на кораблях. На берегу этого континента стоял город, даже цепь городов, вытянувшихся вдоль моря, численность которых определенно составляла два-три миллиона разнообразных существ, но… Это было не то, что требовалось искать. Саваф спросил с каким-то подвохом, его не интересовал город.

И тогда Рост вдруг понял, что кусочек суши где-то далеко на западе от этого города, может быть, в четырех тысячах километров, выглядит чуть более теплым, именно теплым… Хотя непонятно было, как он мог в этой ментальной проекции видеть не только карту, но и определять на глазок расстояния, раньше ему такое не удавалось. Это вообще было уже за пределами человеческого сознания, на это не всегда были способны даже аймихо.

Кусочек суши, который выглядел теплым, стал увеличиваться, словно зрение Ростика приобрело способность мощной подзорной трубы. Потом он заметил в выбранном участке что-то блестящее, это было озеро, нет, скорее море, по размерам не уступающее Каспию на далекой Земле… Потом с южной стороны этого озера возникло что-то, похожее на линию, она горела, двигалась и несла смерть. Линия фронта, решил Ростик, только с кем тут сражаются губиски, причем так упорно, так ожесточенно, с использованием таких мощных армий, по сравнению с которыми войны человечества выглядели пустячной стычкой?

И вдруг он понял, что Савафа интересует только один кусочек этого фронта, неподалеку от берега. Именно за этот участок ему и предстояло отвечать, там он и будет командовать войсками, бьющимися с неизвестными врагами губисков.

Рост закачался, он истратил слишком много сил и на восприятие карты, и на поиск этого района, примыкающего к озеру. И еще, пожалуй, он действительно сам разобрался в том, что видел, потому что Саваф так сформулировал свое ментальное послание, что по нему невозможно было ничего понять, дополнительных смыслов эта связь не несла.

Ростик почувствовал, что способен снова видеть и Карб, стоящую сбоку от него, и Падихата, и, конечно, Лодика, который по-прежнему внимательно вглядывался ему прямо в глаза. Потом ящер сделал странное движение головой, словно глотал очень большой кусок пищи, и бодро оповестил:

— Ты прошел испытание, Рост-человек. Саваф приказал тебе собирать пожитки. Ты принят в команду и отправляешься с нами.

— А я? — тут же спросила Карб. — Я лучше других умею с ним обращаться…

— И ты, и даже Синтра с Джаром, — ответил юноша-ярк и отправился к надстройкам корабля. Уже на ходу, не оборачиваясь, он добавил: — Вылетаем под вечер, так что у вас достаточно времени на сборы.

Глава 6

Вагос оказался куда больше, чем Ростик предположил, ментально разглядывая карту, которую ему оттранслировал Саваф. Город насчитывал не сотни тысяч, а более десяти миллионов жителей. Он протянулся вдоль берега иногда узкой полосой, всего-то в несколько сотен шагов, иногда вгрызаясь в континент своими строениями, башнями, дорогами и искусно пробитыми каналами на многие километры. В целом, наверное, это выглядело красиво.

Жаль только, что, когда они подлетали к Вагосу на крейсере, на котором летела Пинса, Роста поставили к котлу с другими п'токами, многих из которых он не знал. Но даже если бы знал, грести от этого было бы не легче, нагрузку нормального рослого работяги с него никто не снимал. Да, возможно, Ростик и сам не согласился бы, пока не упал бы без сил. К сожалению, сил этих оказалось немало, и он проработал почти весь путь до города, а когда все-таки его сменили, рассматривать что-либо было уже поздно, солнце выключилось, и ничего, кроме редких очагов света, ни внизу, ни по сторонам не виднелось.

Они приземлились часа три спустя и сразу принялись обустраивать помещения для Савафа, которые оказались просторными и гулкими, потому что мебели в этих высоких белокаменных стенах почти не было. Лишь стояли какие-то столики, сундучки и, разумеется, ложе чегетазура.

Потом, уже далеко за середину ночи, сумели устроить спальню Пинсы, куда немедленно удалился Лодик, разразившись плаксивыми причитаниями, которые должны были всем подряд, и Пинсе в том числе, внушить, что он расстроен скромностью дворца, который им выделили, хотя Рост считал, что жилье, где они оказались, было огромным и почти красивым. И уж, конечно, не шло ни в какое сравнение с теснотой любого из кораблей Валламахиси.

Довольно быстро, без всяких проблем, устроили на ночь Падихата неподалеку от спальни Савафа, а потом всех п'токов и рабов с ними вместе отправили спать в общую казарму, которая мало чем отличалась от обычной конюшни, если бы в цивилизации пурпурных имелись лошади.

А поутру опять начались хлопоты по обустройству на новом месте. Ростик старался помогать, как мог, особенно потому, что Карб странно на него поглядывала, да и Джар со своей Синтрой все время оказывался неподалеку и демонстрировал придирчивость. Но если у них как раз были какие-то заботы, то у самого Ростика их очень скоро почти не оказалось. Вернее, его, конечно, гоняли бы в хвост и гриву, чтобы он носился по всему дому как остальные рабы, но он ушел помогать командам антигравов, и о нем забыли.

Помимо устройства виллы, действительно чрезвычайно похожей на какой-нибудь дом богатого и знатного римлянина времен расцвета Империи, его заинтересовала новая раса рабов, которых он не видел на Валламахиси. Вернее, наверняка видел, но находился тогда в таком затуманенном состоянии, что не мог этого вспомнить. Назывались они ламарами. И очень напоминали людей, просто до невероятия.

Вот только они были очень высокими, мускулистыми, и у некоторых бросалась в глаза сильная нижняя челюсть. Они бы походили на рослых питекантропов, если бы у них имелись волосы, но большинство было лишено даже бровей. А потом Рост решил, что когда-то волосы у этих рабов росли, но тех ламаров, которых он видел в новом доме Савафа, лишили этого украшения, исходя из гигиенических целей и чтобы психологически подчинить их, потому что отсутствие волос, как быстро стало понятно, в Вагосе рассматривалось как признак неполноценности. Чем это было вызвано, Рост пока не знал, а расспрашивать кого-либо по этому поводу не решался, опасаясь привлечь к себе внимание.

Еще у ламаров были очень большие головы, раза в два больше, чем у Ростика, с правильными по человеческим меркам черепами, глаза с плошку размером, почти всегда с темной радужкой и вертикальным, окрашенным темной зеленью зрачком, и руки почти до колен. Кисть составляли, как правило, четыре пальца, но у некоторых, особенно у женщин, иногда имелся крохотный мизинец, которым эти существа чрезвычайно гордились и который использовали только для украшения какими-то специальными кольцами. Вообще, пятипалые могли рассчитывать на более уважительное к себе отношение даже со стороны пурпурных, и Рост заподозрил, что Саваф решил его ментально проверить, потому что его рука имела именно такое строение.

Гораздо позже, когда он уже научился разбирать невразумительную, построенную только на горловых звуках речь ламаров, даже когда они пытались говорить на едином или на языке пурпурных, он узнал, что пятипалые почему-то считались чем-то вроде «шаманов» или даже восхунами — еще одной чрезвычайно редкой антропоморфной расой, относящейся, по-видимому, к чему-то среднему между губисками и аймихо.

Но в целом ламары были совершенно несчастными существами, неопрятными и склонными к неожиданным депрессиям. К тому же, несмотря на все внешние признаки силы, они быстро уставали, так что даже Ростик казался более вынослив, а потому от п'токов им приходилось терпеть разного рода подковырки, иногда совсем не безобидного свойства.

Рост как попробовал жить вместе с пурпурными гигантами, так с ними и остался, хотя некоторые из них косились на него, но, в общем, слишком уж серьезно не задевали, должно быть, и до их казармы докатилась весть, что этого непонятного, похожего на габата дикаря прихватил с собой сам Саваф.

Как только ситуация позволила Ростику хоть немного приодеться, он попробовал выйти за ворота поместья, окружающего виллу Савафа, и, к его неожиданной радости, его выпустили бепрепятственно, приказав только обязательно присутствовать за ужином. Это действительно было важно — не оказаться нечаянно в числе беглецов, а использовать предоставленную свободу максимальным образом.

От виллы Савафа до ближайших городских окраин Вагоса нужно было пройти не больше двух, можеть быть, трех километров, зато потом начинались сплошные улочки, такие узкие и грязные, что иногда по ним и пройти было невозможно — ящик с отбросами, выставленный за дверь из какого-нибудь дома, перегораживал ее совершенно, и без риска испортить одежду нечего было и думать форсировать такую преграду. Почему жители города так поступали, Ростик не знал, но надеялся, что эти ящики кто-то должен убирать, что, кажется, и происходило, хотя он ни разу не стал свидетелем такой операции.

В ближайшей части города обитали преимущественно ярки, только более ободранные и менее красивые, чем Лодик, да еще стики — чрезвычайно похожие на тех кузнечиков, с которыми люди вынуждены были сражаться в первые же недели после переноса Боловска в Полдневную сферу. Оказалось, что этих самых стиков имелось с три десятка разновидностей. Тут были и прозрачные, и богомолы, как привык их называть про себя Ростик, и с темным хитиновым покровом, используемые для разных ремесел, то есть приспособленные для тонкой работы, и прочие… На едином они почти не говорили, очень редко удавалось встретить особь, способную издавать звуки, похожие на язык пурпурных, которого Ростик не знал, поэтому общение свелось к нулю.

Еще его чрезвычайно интересовали — и пугали одновременно — существа, которых все называли вас-смерами. Они были похожи на морских слизней, то есть совершенно неопределенные по форме, напоминающие скорее несколько склеенных кусков полупрозрачного мяса, чем функционально устроенное существо, без заметного деления тела на ноги, руки, туловище и голову. Но, когда было необходимо, из них каким-то образом выходили пучки длинных отростков с очень неприятного вида отверстиями на их кончиках. Они почти всегда пребывали в состоянии какой-то отстраненности, любили греться на солнце, иногда сплетались в клубки, но главная особенность, отчего их все сторонились, заключалась в том, что из этих самых «пальцев» они умели стрелять довольно сильным плазменным шнуром, словно из ружья пурпурных. Вас-смеры всегда были солдатами и редко подпускали к себе кого-нибудь, кроме ярков. Однажды Ростик даже увидел, как вас-смер выстрелил в стика, который, по мнению слизня, недостаточно быстро и почтительно уступил ему дорогу.

Разумеется, в Вагосе имелись и другие расы, но Ростик слишком плохо ориентировался в обстановке, чтобы проявлять интерес к кому бы то ни было, тем более что этим он рисковал в ответ получить удар копьем, ножом или нарваться на выстрел из пистолета. Оружия, кстати, в городе было немало, но кроме стражи города, состоящей из пурпурных с незначительным количеством вас-смеров, остальные горожане носили его скрытно, в складках одежды либо на теле, и догадаться о нем Ростик не мог бы даже в трансе всезнания.

Хотя, в общем, это его не очень интересовало. Потому что уже в третью свою исследовательскую экспедицию по городу Ростик, ведомый каким-то странным ощущением, обнаружил не что-нибудь, а публичную библиотеку. Он даже сумел проникнуть в нее, минуя стражу, должно быть потому, что его приняли за какого-нибудь экзотического губиска, но книги выдавать отказались, даже когда он на своем едином объяснил, кто он такой, где обитает и кто его господин.

А добраться до книг очень хотелось, потому что библиотека была неплохой. Тут имелись и свитки, и кодексы, почти похожие на книги его родного человечества, и книги из пластинок тонко обработанного дерева, и даже плиты каменного литья, на которых хранили свои знания Шир Гошоды.

Пришлось обратиться к Падихату, тот перетолковал это дело с Лодиком, и спустя несколько дней Пинса дала по все той же цепочке разрешение, которое выразилось в широкой, с ладонь, металлической пластинке, служащей своеобразным залогом за взятые для чтения книги и одновременно знаком разрешения пользования библиотекой одному из челядинов поместья Савафа, которым Ростик номинально являлся.

Вот тогда-то Ростик почувствовал, что мир вокруг может быть не только тупо-враждебным, но и интересным. Он просто утонул в книгах, которые пытался читать, и действительно, все точнее проникался грамотой на едином, пусть даже понимая иные трактаты с пятого на десятое.

Но постепенное изучение устройства цивилизации пурпурных, которая не очень отличалась от земных образцов времен античности, вывело его на одну любопытную загадку. Вернее, на две, но обе, как подозревал Ростик, были довольно близки.

Первая загадка, которая не давала ему покоя, заключалась в том, что губиски, как оказалось, вели постоянную, длящуюся тысячи лет войну с какими-то металлическими полурастениями, создающими что-то похожее одновременно и на города, и на лабиринты. Войны эти велись с переменным успехом, но всегда на полное уничтожение противника.

Второй вопрос, ответа на который Ростик не мог получить из книг, заключался в простой формуле — почему такая в общем-то небогатая цивилизация, как пурпурные, сохраняет чегетазуров? Ведь это требовало огромных усилий, сумасшедших расходов и совершенно невероятного труда. По сравнению с земной цивилизацией, Ростику приходило на ум только одно сравнение — строительство пирамид. Но даже обдумывая сходство этих двух культурных феноменов, он не сумел продвинуться вперед ни на шаг.

Старых чегетазуров, которые полностью утрачивали контактность, свозили в какое-то особенное место и продолжали кормить через специальную воронку, за ними ухаживали, даже, кажется, обеспечивали развлечениями, если под этим термином подразумевать усилия особенным образом обученных ярков, которые должны были только думать, но так, чтобы чегетазуры могли их понимать. Ни от самих окаменевших, уже трупообразных великанов не приходило никакого ответного сигнала, ни от ярков, которые их развлекали, не было никакого проку. И все-таки такая система существовала, более того, это почиталось делом священным, и покушаться на ее устои было кощунством.

О Ростике, между тем, забыли окончательно, возможно потому, что у Савафа имелись другие, более насущные задачи. Поэтому Рост решил сделать еще один ход, разумеется, всего лишь для того, чтобы получить доступ к тем книгам, которые пользователям его статуса в библиотеке не выдавались.

Однажды он выпросил у Падихата несколько металлических «шрапнелин», так здорово напомнившим ему Одессу, что он даже зубами заскрипел, когда пришла пора с ними расставаться, и купил на рынке пару свитков, похожих на папирус, две кисточки и палочку туши. А потом засел в укромном месте сада и за пару недель сочинил трактат, излагающий методику поиска рыбы. В нем он пересматривал основные стереотипы, которыми пользовались капитаны вроде Синтры, и описывал свои методы, обобщая, так сказать, опыт службы в качестве поисковика.

Когда он закончил это сочинение, изложенное очень простыми письменами на едином, он призадумался, что делать дальше. Для начала он набело переписал его, стараясь избегать слишком уж смехотворных ошибок в каллиграфии. А потом отправился посоветоваться с Джаром.

Известие, что Рост сочинил целый свиток о разведке косяков рыбы, Джара испугало. Как он пояснил, существовало правило, по которому сочинение любого автора должно быть представлено в ближайшую библиотеку специальному, имеющемуся для таких проблем цензору. И до его одобрения даже копировать собственный труд никто не имел право. Пришлось Росту врать, что он не просто переписывал, но улучшал свое сочинение, и после этого срочно отправляться в библиотеку.

Тут его познакомили с сухим, стареньким г'метом, который принял его труд, едва удерживаясь от грубостей. Еще раз довольно пристрастно расспросив Ростика, кто он и откуда, кому принадлежит и куда направлять отзыв, г'мет все-таки его отпустил, но несколько дней Роста не оставляло подозрение, что он попал в сложное положение, с которым, возможно, не сумеет справиться.

А потом его вызвал к себе Саваф. Разговор будет неприятным, решил Ростик, когда увидел, что не только Пинса, Лодик и Падихат решили присутствовать на этой аудиенции, но и пара каких-то незнакомых ярков и даже еще одна несупена, возле которой столбами возвышались два стражника из вас-смеров.

— Кто надоумил тебя писать? — спросил Саваф своей беззвучной речью, одновременно вызывая у Ростика в сознании видение первых строчек его трактата.

— Я хочу быть эффективным в том, к чему у меня есть способности, — ответил Ростик. — А я умею искать. Поэтому попробовал разобраться в теоретической части поисковой задачи…

— Или ты слишком умен для раба, — буркнул Саваф, обрывая Ростика, — что опасно, или… придуриваешься.

— Прошу извинить меня, — вмешалась чужая несупена, — но подделать то, что создал этот… это странное существо, называющее себя Ростом, невозможно. Он действительно слишком умен для раба.

— Посредством этого трактата многие трал-мастера научатся лучше искать рыбу, неужели это плохо? — спросил Рост, принимая самый невинный вид.

— Ты знаешь, что думать тебе не положено. Есть другие, более достойные, кто думает! — взрыкнул Саваф.

— Они не умеют искать так, как умею я.

— Ты споришь? — казалось, Саваф потрясен. — Ты споришь?!

— Никоим образом, господин, — тут же отозвался Ростик, вытянувшись в позе подчинения. — Я лишь хотел…

— Тем не менее следует признать, что существо по имени Рост оказалось полезным, — вдруг довольно мягко проговорила чужая несупена. — В совете нашего района города решили, что наказывать его следует не слишком строго. Но что действительно необходимо, так это предупредить, чтобы он больше ничего втайне не писал. Если у него возникнут какие-либо мысли, он должен доложить об этом своему господину, а потом получить разрешение у главного цензора той библиотеки, в которой он пользуется книгами.

Рост тянулся изо всех сил, демонстрируя полное согласие.

Саваф протранслировал чужой несупене — или несупену? — что-то с такой скоростью, что даже ярки не смогли этого понять, а потом чужак с охранниками удалился, заставив всех обитателей виллы Савафа расступиться. Чегетазур, не двигая глазами, лишь перенося поле своего внимания, вгляделся в каждого из оставшихся в кабинете и вдруг почти добродушно известил:

— Что ты ищешь в библиотеке, люд?

Очень велико было искушение задать чегетазуру те два вопроса, ответы на которые Ростик не находил, но он сдержался. Лишь пояснил:

— Я хотел получше выучить язык губисков, научиться писать на едином и еще… Да, еще я хотел овладеть каллиграфией.

Саваф чуть дрогнул, лишь спустя пару секунд Ростик понял, что чегетазур веселится. Потом каменноподобный обратился к Пинсе:

— Проследи, чтобы этому странному типу выдавали те книги, которые позволительно читать губискам и даже яркам. Мне будет интересно, что он учинит в следующий раз… Да, еще предоставь ему возможность жить более комфортно.

— Найти подругу? — спросила Пинса. — Правда, где мы найдем такую, как он?

— Если найдется что-то похожее на него, — отозвался Саваф, — пусть она живет с ним, как это получается у п'токов, от которых этот малый недалеко ушел.

Потом минуты стали падать почти с физическим ощущением тревоги. Все ждали. Внезапно Саваф сказал, но так, что у всех, даже у Пинсы, как показалось Ростику, холодок прошел по коже:

— Я буду следить, чтобы ты… люд, не использовал полученные знания нам во вред. — Он снова помолчал, наконец добавил: — И оставь надежду когда-нибудь вырваться отсюда. Ты тут и умрешь.

— Это мое главное желание, — ответил Ростик традиционной формулой согласия, и аудиенция была завершена.

Возвращаясь в свою казарму, которую ему теперь следовало покинуть, чтобы перебраться в боковую пристройку виллы, где у него впервые за последние годы появилась возможность уединиться, Рост отчего-то подумал, что Саваф все просчитал куда точнее, чем сам Рост сумеет когда-либо об этом догадаться.

По сути, он добился лишь того, что из голодного раба ему предложили стать рабом сытым, располагающим кое-какой свободой, имеющим право пользоваться библиотекой, даже, пожалуй, разрешили писать другие свитки на не очень сложные и важные для этой цивилизации темы… Но все равно оставили рабом. Беспросветно, безнадежно, бессрочно.

Но раз так, он должен был разрушить этот план, добиться того, чтобы к нему изменилось отношение, может быть, даже позволили создать колонию людей… Но что дальше? Жизнь и любая работа на благо этой цивилизации была и будет капитуляцией, если не хуже. Например, тихим предательством, коллаборационизмом.

Следовательно, он должен, должен был найти дорогу, которая вернет ему свободу. Хотя и не знал, что для этого можно было в его положении сделать.

Часть II

Сытое рабство

Глава 7

Не прошло и пары дней после того, как Ростик получил «повышение», когда рано поутру в его каморку ввалилась целая компания. Это были Карб, г'мет Падихат, который весь пыжился от важности порученного ему дела, и ярк Лодик.

Падихат был нагружен какими-то свертками, свитками и даже вощеными дощечками. Нести все это ему было тяжело, он то и дело что-то ронял, и тогда Лодик укладывал эти вещи в подставленные руки Падихата, балансируя хвостом.

Больше всего Роста заинтересовало, конечно, почему Падихат не заставил нести свою ношу кого-нибудь из рабов, но на всякий случай он выпрямился в стойке, демонстрируя ожидание и полную послушность. Как ни удивительно, внутренне он уже приготовился к чему-то, что должно было существенно изменить ту жизнь, которую он вел последние три недели. Так и оказалось.

Падихат высыпал принесенные книги на небольшой столик, который находился в каморке, вероятно, с начала времен, и с заметным облегчением растер руки. Потом обратился к ожидающему Росту:

— Ты не понимаешь, люд, — голос его звучал напряженно, но все-таки не зло, — эти книги и карты я не имел права выпускать из рук.

Значит, он незаметно читает мое состояние, решил Ростик.

— Правильно, — согласился Лодик и с каким-то странным выражением, собрав вполне иронические морщинки в уголках своих выразительных и красивых глаз, осмотрел Падихата.

Он повернулся к двери и негромко, на грани человеческого слуха, каркнул какое-то вполне птичье слово. В дверь протиснулся один из охранников габатов, который втащил в жилище Роста конструкцию, которую с полным правом можно было считать креслом для ярка. Лодик сделал нетерпеливый жест, габат поставил кресло под окном, ярк тотчас уселся, причем его лицо оказалось в тени, а вся фигура Ростика, если бы он теперь расположился перед столиком, попала в поток света из окошка. Впрочем, поверхность столика тоже была отлично освещена.

— Я должен, человек, — заговорил ярк, как только охранник удалился, старательно чеканя шаг, то есть на ходу выражая почтение, — научить тебя читать наши карты и дистанционно находить, что нам нужно.

— Мне кажется, ему такое не под силу, — буркнула Карб на языке пурпурных, но Рост ее понял, недаром он в словарях этого языка разбирал не только графику слов, но и их фонетику.

— Посмотрим, — легко отозвался на пурпурном же Лодик и внимательно посмотрел на Ростика. — Саваф-то-Валламахиси считает, что ты не силен в наших символах, тебе придется научиться понимать их очень хорошо либо…

Он не договорил, но то, что он имел в виду, было для Ростика не самым хорошим вариантом.

— Причем быстро, — буркнул Падихат, с брезгливо-мученическим видом усаживаясь на кровать Ростика, потому что сидеть больше было не на чем.

Ростик даже мельком пожалел этого г'мета, хотя кровать у него была очень чистая, со свежим бельем, которое меняли чуть ли не через день, без малейших признаков всякого рода насекомых, с покрывалом из плотной ткани, которая превращала его лежанку скорее в удобный диван, чем в место сна для низшего существа.

— Пусть вообще покажет, на что способен, — проговорила Карб опять на пурпурном.

Рост открыл рот, чтобы ответить ей, но закрыл, не издав ни звука, потому что сообразил, что этим слишком отчетливо покажет, насколько успешно он учит природный язык губисков. Лодик посмотрел на Ростика, его ироничные складки у глаз стали еще резче, он все понял, но не выдал этот маленький секрет человека.

А не ведет ли этот пернатый ящер какую-то свою, непонятную пока игру, подумал Ростик. Интересно, в какой мере он самолично добивался того, чтобы учить человека, и в какой мере выполнял приказ Савафа?

— Раз задача ясна, можно приступать, — решил Лодик и раскрыл перед Ростиком первую из карт.

Она была простенькой лишь по сравнению с теми, которые Ростику еще предстояло изучать. Сравнительно с теми картами, которые когда-то достались человечеству в Боловске как трофейные, это был настоящий шедевр — точный, многослойный, с выдержанными расстояниями, угловыми ориентирами, с превосходной шкалой, позволяющей определять проходимость территории пешим ходом… И еще в ней было что-то, что позволило бы Ростику, если бы он сумел в нее вникнуть, узнать о цивилизации пурпурных много нового и важного.

Ростик принялся думать, воображать предметы, ориентироваться на местности, оценивать расстояния и прочее в том же духе. Карта оказалась чрезвычайно насыщенной, уже часа через два его мозги буквально перегрелись, заклинили настолько, что он даже не реагировал на подсказки Лодика.

Он отвалился на табурете от ярко освещенного солнцем стола и вздохнул. Он был интеллектуально нокаутирован, как у него бывало только во время уроков, которые ему когда-то давали аймихо. Но тогда они поддерживали его своей энергией, помогали продержаться подольше, сделать еще шаг вперед. Теперь же его не поддерживал никто. Наоборот, как ему казалось, Падихат всеми силами старался ему мешать, а Карб, сидящая сбоку и тоже поглядывающая на карты, разложенные перед Ростиком, демонстрировала полное равнодушие к тому, что и как у него выходило.

Наконец Лодик произнес:

— На сегодня достаточно. Завтра, надеюсь, ты будешь в лучшей форме, чтобы понимать то, чего не понимал сегодня.

И ушел, оставив принесенные карты и свитки в комнате Ростика. С ним вместе ушли Падихат и Карб. А у дверей в комнату Ростика неизвестно откуда появился часовой из габатов. Впрочем, сторожил он, скорее всего, именно карты, а не самого Роста, которому вполне было позволено покидать комнату или возвращаться в нее, когда вздумается.

Лишь под вечер пришел еще один раб, из ламаров, который принес приказ, который он выговорил с ужасающим, рыкающим акцентом:

— Ярк-господин приказал тебе вернуть сегодня же все книги, которые ты принес из библиотеки.

— Почему? — не понял Ростик, но ламар не был способен ответить на этот вопрос.

Поразмыслив, Рост и сам понял, что Падихат, как ответственный за обучение, просто не хотел, чтобы человек растрачивал внимание и способность сосредотачиваться на такие вещи, как посторонние трактаты. Учить его Лодик был склонен всерьез, может быть, даже жестче, чем это выходило у аймихо. И Ростику оставалось только подчиниться.

Он сдал книги, принес извинение библиотекарю, что не сумел понять последние тексты, и высказал предположение, что впоследствии их можно будет снова как-нибудь почитать, на что получил ответ, что этого, скорее всего, не будет. Значит, о новом положении Роста тут уже знали.

На следующее утро Лодик снова появился в каморке Роста, на этот раз только с Карб, потому что Падихату это почти бессмысленное просиживание на кровати раба казалось делом в высшей степени скучным и потому что человек вызывал у него только презрение и брезгливость. На этот раз Ростику пришлось работать более сосредоточенно… А спустя неделю ему показалось, что перспектива вернуться пусть не на гидропонную ферму, а хотя бы в дрожжевой цех выглядит чрезвычайно заманчивой. Очень уж трудно было делать то, что от него требовал Лодик. Ростик просто валился с ног после каждого из этих уроков, полностью истощенный, вымотанный так, словно несколько суток перед этим таскал тяжеленные тачки, а может быть, и что-нибудь похуже. Только усталость накапливалась теперь не в его мускулах, а в нервной системе, в его способности думать, как иногда начинало казаться, в самом центре его естества, что в русской традиции называется душой.

И лишь спустя несколько недель этого каторжного — во всех смыслах — труда Ростик вдруг осознал, чем это вызвано. Он придумал такую схему, причем догадывался, что не слишком дал волю воображению, то есть не слишком ошибается. Дело было в том, что, несмотря на систему публичных библиотек, на Вагосе существовала как бы слоистая система знания. Первый слой, наиболее легкий для прочтения и вполне демократичный, был зафиксирован на основных языках цивилизации — едином, пурпурном и еще на двух других — в виде текстов. Но теперь Савафу для того, чтобы грамотно использовать Роста, требовалось передать ему второй, скрытый от профанов слой знаний. И местная география, которой, по сути, учил Ростика Лодик, послужила лишь образцом их мышления, которое передавалось ему, как когда-то говорил отец, «с корочки на корочку», подразумевая мозги, осваивалась скорее суггестией, чем собственно словами и понятиями.

Так Лодик и перегружал его память, ассоциативные способности, вообще возможность мыслить. Если бы под руководством аймихо Ростик не выучил методику восстановления мышления посредством медитаций, он бы безусловно не выдержал. А так… Спустя какое-то время он даже вернул себе способность соображать, разумеется, в рамках уже выученных, вытверженных, добытых таким трудом знаний.

Вот только знания, которые он получал этим таинственным образом, довольно далеко уже отошли от собственно географии, а касались… Рост и сам не мог бы определить, что это были за знания. При всем при том, Лодик внимательно следил за Ростиком и читал его мышление иной раз крайне бесцеремонно. Вероятно потому, что, как быстро понял Ростик, перестал опасаться этого слишком большого, сильного и непонятного человека. Ведь именно тайные опасения были причиной того, что ярк выставил стражу перед его комнатой даже во время сеансов обучения, а при первом контакте привел с собой Падихата и Карб.

Карб по-прежнему являлась с Лодиком, но, как быстро понял Ростик, несмотря на великолепные способности ориентироваться, свойственные губискам, скоро перестала понимать смысл того, чему ярк учил человека.

Наконец наступил день, когда Лодик, прервав себя на полуслове, вдруг серьезно посмотрел на Ростика и спросил, чуть более шипяще, чем обычно:

— О чем ты думаешь, человек? — Он вообще довольно редко обращался к Ростику по имени, но теперь не составляло труда понять, что свое обращение он ассоциирует именно с Ростиком, превратив знак его расы в имя собственное. Этим ярк как бы вызывал Ростика на откровенность.

— Думаю о многом.

— Поясни.

И тогда Рост, понимая, что плохо взвесил последствия того шага, который вынужден совершить, рассказал, что уже несколько дней размышляет о странном явлении под названием Дс-Хгрм. Только он не знает, то ли это некоторые существа, то ли явление природы. Лодик кивнул:

— Правильно, Рост. Саваф предсказывал, что ты должен подняться до этих высот, только он не предупредил меня, когда это произойдет. — Ярк помолчал. — Дес-Хигрем, как это звучит в произношении более близком к единому, это — «высочайшее». При желании ты можешь считать это следующим названием — «То-что-Существует».

Рост подумал, мобилизовав все свои лингвистические способности.

— Возможны другие переводы. Например, «душа и гармония».

— Или «смысл Высокого», — поддержал его Лодик. Он прочитал следующий вопрос в сознании Ростика и добавил: — Это существа, которые на ступень выше чегетазуров и которые составляют главную расу Брубена. Цивилизации, вернее, мира, который существует перед горами, окружающими ближайшую к нам ось Сферы. Они умеют через отверстие в Сфере выходить в космос, хотя это их не очень интересует. Знаешь ли, космос мертв… Куда более важные и интересные дела происходят здесь, внутри Сферы, например, у нас, в нашем жигенам.

Рост, почти не напрягаясь, понял, что «жигенам» означает некое подобие слова «царство», или, еще вернее, «княжество». Ту территорию, которую контролируют пурпурные, с ближними океанами, огромными континентами и частично даже с пространством, составляющим космос внутри Полдневной сферы. В отличие от Лодика, Рост не был склонен величать сферу с большой буквы.

— Следовательно, жигенам много… Как они покрывают освоенные пространства? — просил он.

— Есть раса летателей на ракетах, — пояснил Лодик, будучи не вполне уверен, что такие знания уже требуются его ученику. — Но они не слишком дружественны нам, поэтому… иногда мы пробуем летать сами.

Рост не сумел вспомнить, как выглядят эти существа, хотя был уверен, что не раз натыкался на их описание в трактатах, а Лодик тем временем продолжил:

— Они невелики ростом, могут долго обходиться без воздуха и обладают правильным мышлением, позволяющим не заблудиться в любых пространствах.

Рост хотел было добавить, что на краю его сознания существует странная идея о том, что помимо летателей, скорее всего, уже из Брубен-мира, существуют, вероятно, какие-то контрабандисты, способные летать где им вздумается, не вписывающиеся в имеющуюся систему. И что цивилизации Брубен-мира приходится сражаться с этими контрабандистами, возможно, физически устраняя их… Но не стал. Он почувствовал, что и так зашел слишком далеко.

Урок продолжился, но без свойственной Лодику безапелляционности. А на следующее утро ярк принес с собой новый набор книг и свитков, которые Ростик снова должен был выучивать чуть ли не наизусть. Но теперь он занимался этим почти с охотой. Он понял, что справляется и скоро знания, которые он накапливает, станут его собственностью, а не инструментом, посредством которого Саваф вкладывал в него что-то свое, подготавливая к какой-то необычной и сложной игре. Эти знания, как теперь казалось Росту, могли дать ему, человеку, какое-то преимущество, и не только перед чегетазуром, но и вообще… Ради этого стоило постараться.

Еще ему стало ясно, что помимо обозначенных, пусть сложным и весьма запутанным образом, областей существуют какие-то куски территории, вовсе не показанные на картах, даже самых подробных и аккуратных. Странная система картографии, избранная пурпурными, а скорее всего — чегетазурами, вполне позволяла это.

Но теперь способностей Ростика читать эти карты, находить в них смысл и просматривать почти любые детали, вплоть до причудливых изгибов рельефа или отдельно стоящих деревьев, хватало на то, чтобы за внешними нестыковками этого самого рельефа, территорий либо расстояний уловить такие вот «закрытые», спрятанные области.

Раздумывая над этой загадкой, Рост вдруг с удивившей его самого ясностью понял, что он не может расшифровать эти куски пространства, не способен увидеть, что же в них находится. Он, который, врабатываясь в карту, был иногда способен разглядеть пасущиеся стада антилоп или горбатых жирафов… вдруг не смог проникнуть через завесу, которая закрывала эти районы, словно через пелену, туман, окутывающий не только поверхность сферы, но и сознание Роста.

И тогда он стал в своих медитациях не только разгружать мозги, но и попытался раскрыть эту тайну, попробовал избавиться от этого тумана. Хотя почему-то все время думал, что в той ситуации, в какой он оказался, это было чрезвычайно опасно, буквально смертельно. Но остановиться уже не мог. Стоило ли учиться всему, что он постиг, стоило ли вообще избавляться от рабства, если не идти до конца в этой борьбе с пурпурными, чегетазурами и всякими прочими, которые еще могли оказаться у него на пути?

Глава 8

Однажды Лодик пришел к Ростику без сопровождающих. Это случилось уже ближе к тому времени, когда заканчивалось лето, третье по счету, которое Рост провел в плену у пурпурных. Конечно, в местной смене времен года Ростик пока не разбирался, слишком мало времени провел на Вагосе и вообще слишком мало обращал внимания на погоду, но и он чувствовал, что наступает другой сезон.

А возможно, причиной его понимания стал тот простой факт, что в изобилии появились фрукты. Например, подобие местного винограда, почти такого же вкусного, как на Земле. Здешние грозди были невелики, но зато имели самые замысловатые цвета — и оранжевый, и сероватый, словно облитый патиной, и малахитовый, попадались даже бесцветные, едва видимые в тени. Также появились дыни, но с привкусом персика и волокнистые, как абрикос. Они тоже были всех размеров и самых удивительных расцветок. Еще вволю появилось очень маленьких, но изумительно вкусных арбузов и огромных по человеческим меркам вишен. Но больше всего Ростику понравился странный фрукт с невыговариваемым названием, что-то среднее между ананасом, клубникой и поджаренным картофелем, очень сытный и брызжущий соком, растекающийся по телу тонизирующим хмелем.

Еще на рынке, куда Ростика иногда посылали в качестве переводчика при кухонной челяди, состоящей разумеется из ламаров, появилось огромное количество орехов, всяческой зелени, специй и зерновых. Тут были не только четыре основных человеческих культуры — пшеница, ячмень, рис и кукуруза. Тут имелись еще и другие, да в таком ассортименте и качестве, что Рост даже пожалел, что никогда не проявлял особого интереса к ботанике. Но определенно Пестель тут погряз бы в фундаментальных описаниях и исследованиях.

А Ростику особенно изучать открывшееся преимущество сельского хозяйства цивилизации пурпурных не удалось, потому что однажды Лодик, как было сказано, переступил порог его комнаты с таким выражением на мордочке, что стало ясно — назрели перемены, и очень значимые. Ярк, ничего не говоря, собрал все имеющиеся книги, и, когда это было сделано, комната Ростика вдруг предстала на удивление голой и неуютной. Тогда Лодик уселся в свое кресло.

— Тебя вызывают к Фискату-т'Загернаут, — выдал он, вероятно, полагая, что своей фразой все сумел разом разъяснить.

— Кто это такой? — спросил Ростик.

— Тот, кто решает судьбу Савафа, — пояснил Лодик.

По интонации, по несколько замедленной речи можно было судить, что ярк высказывает это определение в высшей степени осторожно.

— Зачем? — спросил Ростик.

— Кажется, они хотят, наконец, пристроить тебя к настоящему делу. — И тут же Лодик поднял руку. — Только не спрашивай меня, к какому. Я в такие сложности не вмешиваюсь, у меня более скромные задачи.

— Еще один тест? — все-таки не удержался от вопроса Ростик, начиная переодеваться в свой самый чистый и красивый комбинезон. Благо, Карб сегодня не было, а то Ростик не знал бы, как и поступить.

— Это нечто, чего тебе следовало бы опасаться более всего, если бы ты понимал, что тебе предстоит, — туманно отозвался Ярк.

Сразу после завтрака в саду имения Савафа приземлился небольшой антиграв, за рычагами которого находились… Джар с Синтрой. Рост неожиданно обрадовался старым знакомым, но те были холодны. А спустя еще с полчаса появилась Пинса, которая, как быстро выяснилось, вместе с Лодиком должна была представить человека неведомому пока начальству, и они поднялись в воздух.

На этот раз Рост вполне толково, едва ли не как настоящий разведчик, оценил расположение и протяженность Вагоса. Оказалось, город не просто вытянулся вдоль моря, но состоял, как цепь из разных звеньев, из разнообразных районов. По сути, это были разные города, среди которых Рост, к своему удивлению, увидел место, явно выстроенное Шир Гошодами, а потом почти с ужасом понял, что значительную часть Вагоса, и не в одном месте, занимают комши, по крайней мере, их башни возносились так горделиво, словно стояли тут веками. А может быть, так и было, решил Ростик.

Пролетели они немного, километров сто, и оказались у подножия очень зеленого и пологого холма, до самой верхушки заставленного виллами чегетазуров. И тогда стало видно, что нынешний дворец Савафа по сравнению с ними действительно выглядел деревенской лачугой. Здания были не только изумительно красивы, но при них имелись бассейны, в которых гуляли искусственные волны самых необычных форм, и деревья тут не просто росли, а составляли сложные, почти архитектурные комплексы, так что и непонятно было, как же выглядели эти растения в своем природном виде, а уж о сети разноуровневых дорог и тропинок, декоративных строений и обилия разнообразного зверья, явно одомашненного, и говорить не приходилось. Попав сюда, Рост подумал, что впечатлительному человеку тут трудно было бы жить, первое время даже он, не слишком склонный к сентиментальности, несомненно провел бы, разгуливая тут, как в Эдеме.

Но очень многого Рост рассмотреть не успел, Джар с Синтрой посадили их гравилет на выложенную розовым и коричневым мрамором посадочную площадку, Пинса тут же выбралась наружу и в сопровождении Лодика двинулась к дому, виднеющемуся за высокими кустами с очень крупными, похожими на сирень кистями цветов. Рост последовал за ними почти строевым шагом, хотя никакой стражи поблизости видно не было.

Наоборот, парк, как и сам дворец, поражал безлюдностью и огромными пространствами, свойственными, скорее, уже какой-то храмовой, а не дворцовой, традиции. А возможно, это и был своего рода храм, вот только главное его божество было не абстрактным, а вполне реальным, и Ростику предстояло его увидеть.

Еще не войдя в сам дворец, Рост почувствовал ауру очень мощного сознания, тренированного, холодного, пожалуй что даже слегка бездушного, словно бы и не участвующего в этой жизни. Но тогда возникал вопрос — для кого же были созданы эти красоты паркового искусства, если самому хозяину они были малоинтересны? Впрочем, на этот вопрос, как и на многие другие, Ростик вряд ли мог получить ответ, он уже привык к этому и не слишком демонстрировал свое любопытство.

Они двинулись по бесконечной анфиладе комнат, и хотя Ростик не очень осматривался, вдруг он понял, что глядит на некий предмет… И не может от него отвести глаз. Предмет стоял на специальном столике. Собственно, по виду он представлял собой неясного назначения шкафчик с кнопками, от которого на проводах отходил некий шлем с клеммами, выведенными ровными рядами так, чтобы охватывать голову примерно человеческого размера. В передней части шлема, как раз напротив глаз, неярко светились небольшие оконца, в которых, если бы удалось этот шлем надеть, можно было бы увидеть… какие-то картинки в стереоскопическом исполнении, с очень правильными цветами и перспективой.

К счастью, у следующей же двери Ростика остановил стражник, вооруженный мечом, здорово смахивающим на римский гладиус, только со всякими завитушками и полудрагоценными камнями. Лодик чуть оглянулся и подмигнул Росту, словно предлагал ему подождать там, где его остановили. Сам он следом за Пинсой ушел куда-то дальше.

Рост тут же вернулся к странной машине и, оглянувшись на индифферентного стражника, быстро натянул шлем.

И тотчас его сознание раздвоилось. То есть умом-то он понимал, что находится во дворце неизвестного пока Фиската, но не мог, да и не хотел отвлечься от того мира, который видел и слышал перед собой посредством магического шлема. А видел он горы, озеро и совершенно невиданных, неизвестных животных, которые стадами бродили по этой… саванне. Подумав, Рост попробовал сделать шаг… И тут же понял, что упирается в край столика, на котором находилась чудесная машина, но в шлеме он этот шаг закончил, и никакого столика не было.

Тогда Рост только представил себе, что он… взлетает, взмахнув руками, как крыльями. И он действительно полетел, разом сделавшись не больше обычного сокола. Это было здорово! Ни о чем подобном Ростик прежде не знал, даже не подозревал, что такие штуки возможны.

Но на сознание давило что-то, находящееся вне его способности оценивать ситуацию, что-то странное. То ли музыка, то ли просто волна, подобная несущей частоте в радио. Он попробовал представить, что она исчезает… И не смог, она была свойственна машине. Тогда Рост попытался сделать так, чтобы его сознание приспособилось к этому давлению, поддалось ему, приняло, фигурально говоря, требуемую этой машиной форму. И это ему удалось, хотя как человеку, а не губиску, это было не слишком удобно. Но чтобы ощущать этот полет, видеть этот выдуманный мир, слышать шум реки под собой, различать, словно в подзорную трубу, дали, лежащие вокруг него, стоило постараться…

Внезапно все исчезло. Шлем с его головы сдернула Пинса, поблескивая провалами своих глаз, она стояла перед ним и была очень сердита.

— Ты здесь не для того, чтобы обучаться… — она добавила еще одно слово, которое, как Ростик понял, означало чудесную машину. — Пошли, иначе хозяин рассердится.

На этот раз они прошли мимо стражи в тот зал, в котором Пинса с Лодиком уже побывали, и Ростик приготовился предстать перед чегетазуром Фискатом. Но… никого в зале не оказалось.

Пинса, впрочем, этим не смутилась, а вытянулась и стала, четко выговаривая слова, докладывать кому-то, кто, вероятно, незаметно наблюдал за прибывшей троицей.

А Ростик тем временем не мог прийти в себя от недавнего приключения. Он размышлял о том, каких бы высот достигло человечество, если бы у него были такие машины. Как просто и совершенно можно было бы обучаться самым удивительным вещам, как можно было бы поднять разум людей, и насколько разнообразнее стала бы их жизнь!

Внезапно он понял, что в его сознание вторгается тот, кого, кажется, следовало называть Фискатом. Вернее, Фискатом-т'Загернаут, потому что иные из чегетазуров очень ревниво относились к своим титулам, а концовка этого названия, без сомнения, представляла собой титул.

— У него явственная нам калибровка…

Но дальше Рост не понял ничего. Он очнулся только потому, что какая-то из пурпурных служанок, одетых в полупрозрачный комбинезончик, поливала его из кувшина холодной водой. Пинса стояла рядом, шагов с десяти на Ростика с заметным волнением смотрел Лодик. Они ждали, сумеет ли человек ожить, выйти из беспамятства после ментального удара, который обрушил на него Фискат.

А сам Ростик вовсе не думал о том, что его чуть не убил тот, кто хотел с ним «познакомиться». Он размышлял о… своем новом состоянии, пока не догадался, что с ним что-то сделали, причем без его ведома, словно его мозги были всего лишь инструментом. И в этот инструмент внесли… какое-то улучшение? Он не был уверен, что дело обстоит именно так, но каким-то образом стал гораздо лучше понимать состояние Пинсы.

Несупена уже не казалась ему непостижимым, едва ли не таинственным существом. Она была рядом и представляла собой вполне обычную смесь желаний и поступков, как прошлых, которые сформировали ее, так и настоящих, о которых она думала еще более явственно. Что же касается Лодика, тот вообще предстал едва ли не другом, хотя, конечно, с очень странной внешностью.

Они привязали меня к тем, кто будет теперь окружать меня до конца моей жизни, подумал Ростик. И очень старательно попытался не испытывать никаких эмоций по этому поводу.

Дальше все пошло быстро и не очень реально, словно во сне. Его под руки отвели к антиграву, на котором они прилетели к Фискату, усадили в самом спокойном месте, около тюков с топливом для котла, и больше не трогали. Перелет до виллы Савафа Рост проспал, а когда они прилетели, он уже был способен ходить без помощи рабов, хотя его и покачивало, словно он был под завязку напичкан какими-то наркотиками.

Саваф на краткий миг вторгся в его сознание, как это иногда случалось и раньше, а когда исчез, Ростик еще раз подумал, что стал более уязвим для подобных проникновений. Но зато теперь, после операции, которую с ним провернул Фискат, даже такие резкие вторжения не вызывали у него физической боли, а казались чем-то обыкновенным. Хотя по-прежнему вызывали весьма странное состояние, похожее на то, когда он вдруг употреблял на языке пурпурных слова, значение которых не всегда ясно представлял.

Через пару дней после возвращения от Фиската Роста отселили в город, в район, пролегающий между поселениями пурпурных и вас-смеров. Разумеется, на эти улицы часто заглядывали и ярки, а вот стики, к которым Ростик в предыдущие свои посещения города почти привык, тут не появлялись. Это наводило на догадку, что он оказался довольно далеко от места, где находился дворец Савафа, но насколько далеко и почему так случилось, он не понимал.

Его опять на некоторое время оставили в покое, никто к нему не приходил, он не получал никаких приказов, лишь раз в день неразговорчивая г'мета, которая даже не сочла нужным сообщить свое имя, приносила еду, такую же однообразную, как кормежка в казарме рабов.

Отлично понимая, что долго такое безделье не продлится, Ростик принялся изучать окружение его нового дома и с удивлением обнаружил, что обитает, по сути… в районе, окружающем некий аэродром. На него садились не только антигравы привычных конструкций, но и похожие на широкие, с небольшими крыльями ракеты на шасси, чтобы можно было при посадке использовать почти самолетную схему.

Эти корабли очень заинтересовали Ростика, но близко подобраться к ним он не сумел, потому что они охранялись куда лучше, чем иные из поместий чегетазуров. Зато пилоты этих полуракет-полусамолетов много времени проводили в окрестных барах, и Ростик, выпросив у приходящей г'меты немного денег, научился завязывать с ними общий разговор.

Пилоты имели странновато-зеленый цвет кожи, были росточком всего-то сантиметров восемьдесят, не больше, но оказались весьма разговорчивы и временами, если удавалось заплатить за их пиво, сваренное, кажется, из проса, становились дружелюбными.

Вот тогда-то у Роста с одной из пожилых женщин этой странной расы и состоялся весьма примечательный разговор. Ростик просто подошел к ней и на едином поинтересовался, верна ли его догадка, что все эти зеленокожие коротышки относятся к племени кваликов?

— Разумеется, нет, — отозвалась тетка, смерив Ростика с головы до ног очень долгим взглядом. — Мы — табир-с'ками-то-Нуагета. И как-либо иначе называть нас могут только невежды.

— Прошу извинить меня за невежество, уважаемая госпожа. — Ростик чуть поклонился, этот жест показался ему подходящим в разговоре с гуманоидом. — Но мне очень нравятся те машины, которые я видел на летном поле.

— Интересно, откуда тебя такого выкопали?

Тетка была не прочь как следует выпить, поэтому Ростику пришлось истратить почти все свои деньги на угощение для нее, но он полагал, что этих денег не жалко, если он узнает о ракетах побольше.

Пока очень худенькая девушка-ламар несла заказанные кружки с пойлом, Рост объяснил, кто он и откуда, ничего не утаив. Он рассказал и о расе людей, и о том, что они живут на небольшом континенте, расположенном в двух годах пути по океану плавающего города Валламахиси, и о том, что находится тут в положении полураба, потому что оказался настолько неудачлив, что угодил в плен.

— Не неудачлив, — поправила его тетка-табир. — Неумехой ты оказался, вот и весь сказ.

— Пожалуй, — согласился Ростик. — Хотя в сложном сражении трудно отличить одно от другого.

Тетка хмыкнула, занялась пивом, купленным Ростом, а потом в упор спросила: — Рост-люд, чего тебе от меня нужно?

— Я хотел бы знать ответ на один вопрос… — Ростик еще раз взвесил, стоит ли быть откровенным, и решил рискнуть. — Нельзя ли перелететь к тому континенту, где обитает моя раса?

Тетка ответила не сразу, и это добавило ее словам достоверности.

— Если я правильно поняла, откуда ты, то… — Она помолчала, посмаковала напиток. — Кажется, я слышала о вашей цивилизации. Это ведь вы насбивали кучу черных треугольников с экипажами из губисков?

Рост кивнул. Он ждал ответа, который был ему нужен как воздух, а может, еще нужнее.

— В общем, долететь туда несложно, — наконец решила пилот, почему-то с сожалением посмотрев на Ростика. — Кстати, на наших картах ваш островок называется Росса, уж не знаю почему.

Рост решил не объяснять этимологию этого названия от национальной принадлежности преимущественно русских жителей Боловска. Он по-прежнему ждал ответа, дающего требуемую определенность. А может быть, и надежду.

— Да, — продолжила табир-как-ее-там-дальше, — перелет туда технически не сложен. Только дорого тебе обойдется. Ведь ты подумываешь о том, чтобы удрать от своих хозяев?

Рост снова кивнул.

— А значит, тебе придется платить, и немало.

— В городе, откуда я родом, имеется металл, — сказал Ростик.

— Металл всегда полезен, но… — табирша поморщилась. — Что с ним делать нам, существам, которые всю жизнь проводят на очень небольших ракетных машинах? Нет, — она решительно допила свое пиво, Рост с тоской подумал, что у него нет денег, чтобы заказать еще одну кружку для собеседницы. — Тебе нужно подумать о том, чтобы достать где-нибудь несколько талантов.

— Что такое «талант»?

— Это такой прозрачный полукамень-полунарост, размером с яйцо небольшой птицы, — пояснила пилот. — И никто не знает, где их можно найти в изобилии. В этом городе они появляются уже в том виде, в каком служат главным и самым ценным средством финансового обращения.

— Сколько стоит талант? — спросил Рост, упав духом.

Тетка заказала еще пива, за свой счет, и назвала какое-то невероятное количество металлических градин. Рост макнул палец в свою кружку и принялся на деревянной поверхности стола в столбик, по-русски перемножать названную цифру, чтобы получить общий вес. У него получилось, что талант может быть эквивалентом от семи до девяти тысяч тонн самого отборного металла, выращиваемого в океане моллюсками. За такое количество металла даже в Вагосе Ростик, пожалуй, мог бы прожить до конца своей жизни с комфортом наследного принца, если предположить, что ему дали бы на это разрешение.

— И сколько талантов мне нужно… запасти? — Он знал, что никогда не сумеет раздобыть таких денег, но отступать тоже следовало с достоинством.

— Давай считать, — решила пилотша, поблескивая глазами. — Один мне, как табир-с'ками-то-Нуагета, которая обеспечит тебя правильным курсом и надежной машиной. Еще один — инспектору, который выпустит машину в полет и закроет глаза на твой побег… Три или четыре придется заплатить тому пилоту, который поведет эту машину и не выбросит тебя по дороге, чтобы не ссориться с чегетазурами, управляющими Вагосом… Да, за пять штук ты вполне сможешь вернуться домой. Или за шесть, как считать и как договариваться.

— Значит, все полеты контролируются? — отчаяние Ростика было настолько глубоким, что он выглядел, пожалуй, даже невозмутимым.

— Конечно. Но что самое главное… Насколько я понимаю, ты — довольно ценная добыча. Иначе с тобой не возились бы так, вообще не взяли бы в Вагос, просто заставили бы работать в какой-нибудь каменоломне… Хотя ты, со своими мускулами, вряд ли выдержишь три-четыре года тамошней работы. В общем, пилоту, который отвезет тебя на Россу, придется искать новых заказчиков, возможно, придется перелететь в другой жигенам. Сменить все, что можно… Это стоит недешево, сам понимаешь.

Рост глотнул пива, не чувствуя вкуса, поднял голову:

— Как тебя найти, если я все-таки сумею раздобыть эти пять талантов?.. Я исхожу из условия, что пилот согласится на три штуки, а не четыре.

Табирша откровенно рассмеялась.

— Чтобы так разбогатеть, тебе придется сделать что-то невероятное, и, следовательно, я услышу об этом. А раз услышу, то вспомню о нашем разговоре… В общем, — тетка еще раз ухмыльнулась, — я сама тебя найду.

Рост осмотрелся, словно только что проснулся, вернее, очнулся от своих мечтаний.

— Только, знаешь… Они за мной следят, и если ты вздумаешь мне помочь, придется действовать осторожно.

— Потому-то я и нужна, — пояснила тетка. — Потому и заберу этот лишний талант, ведь мне придется организовать этот перелет вопреки охране… И выйти из этого положения без потерь.

Рост попробовал допить свое пиво, хотя оно встало у него поперек горла.

— Да, — задумчиво проговорила тетка, уже заметно теряя к разговору интерес, — замаскировать твой побег будет непросто… Но за пару-тройку дней тебя не хватятся, а потом я сама на тебя донесу… В общем, выкрутиться можно, хотя… Стоит ли об этом говорить, ведь ты нищий?

Еще раз перебрав какие-то свои мысли в голове, зеленокожая отвернулась от Роста и даже не попрощалась, когда он ушел.

Глава 9

А потом как-то раз, в тонком сне, у Роста случилось очень яркое видение. Хотя, пожалуй, и видением это трудно было назвать. Получилось так, что его сознание как бы раздвоилось, причем одной его частью он отчетливо видел, ощущал вплоть до ветерка на щеке, тот мир, который рассматривал в магическом шлеме при посещении дворца Фиската. Но при этом почему-то сохранил способность думать по-своему, вернее, как человек, обученный аймихо.

Это было странное и пугающее состояние. Но Рост сумел побороть страх, хотя ему хотелось, как во время какого-нибудь детского кошмара, забиться в сочиненную во сне же щель, затаиться там и попытаться сделать все, чтобы ощущение собственной уязвимости развеялось, чтобы этот страх, как какие-нибудь слишком сильные, чудовищные стаи комши, с которыми справиться невозможно, прошли стороной. Ему хотелось сделать так, чтобы эта неведомая и пугающая сила не обратила на него внимания, потому что он представлял слишком мелкую, незначительную для нее добычу.

А переборов этот ужас, из-за которого он, кажется, даже закричал, хотя как всегда во сне крик вырвался невнятным мычанием, успокоив, насколько возможно, сердце и дыхание, он вдруг понял, что эта двойственность дает ему странную власть над виденным в шлеме и приснившимся теперь ландшафтом, словно бы он мог путешествовать по этому пространству, летать над ним, и был способен даже увидеть то, что лежало за холмами, в несусветной дали, которая, как всегда в Полдневье, окружала его со всех сторон.

Тогда он догадался, что одна часть его мозгов работает в том режиме, который каким-то образом сформировал Фискат, а в другой своей части он остался собой, Ростиком Гриневым, и оба режима можно совмещать. Причем, используя метод триангуляции, он умел теперь вычислять — именно вычислять наподобие арифмометра — те куски пространства, куда никакой бы шлем Фиската его не пустил.

Эти части ландшафта обещали ему знание таких глубинных тайн цивилизации пурпурных, существенного элемента в устройстве этого мира, что это уже грозило бедой, потому что если бы кому-то из чегетазуров стало известно, что Ростик способен на такие трюки, его бы, скорее всего, уничтожили как слишком опасного и не в меру ловкого шпиона.

Все эти мысли были довольно сложными, но Рост, проанализировав тот страх, который испытал, пришел к выводу, что Фискат, помимо прочего, вложил в его сознание способность выдавать пурпурным самые тайные свои мысли, и без всякого труда для них. Поэтому следовало учиться думать той частью сознания, которая была человеком, то есть следовало учиться, чтобы… Ну да, чтобы уцелеть не только после проведенных над ним экспериментов, но и впоследствии, когда он все-таки попробует сбежать от пурпурных.

Спустя пару дней, когда Ростик уже вполне оправился после операции, проведенной с его мозгами Фискатом, его вызвал к себе Саваф. На этот раз он даже разрешил Ростику прийти в сопровождении одного Лодика, а может быть, таким образом сам ярк решил похвастаться перед своим господином отлично проделанной работой, решил продемонстрировать, насколько Ростик теперь подготовлен и безопасен для использования.

Чегетазур на этот раз обедал. Во вставленную в его пасть полупрозрачную воронку две девушки из г'метов наливали какие-то жидкости, в которых плавали то ли полупереваренные, то ли особым образом приготовленные куски мяса, рыбы и фруктов, время от времени добавляя какие-то порошки. Причем способность к предвиденью сыграла с Ростиком злую шутку, потому что он в этих порошках даже на расстоянии почти десяти шагов, которые их разделяли, узнал толченый мел, какую-то смолу и грубо размолотую паутину комши, ту самую, из которых делались прессованные плиты для гидропонных ферм.

Ростику стоило труда подавить отвращение при виде этой трапезы, но он сумел отвлечься от увиденного и сосредоточиться, чтобы ненароком не совершить какую-либо ошибку.

— Ты не слишком преуспел, — оповестил его Саваф чрезвычайно сильным и грубым внушением, колокольным звоном прозвучавшим в мозгах человека.

— Я не знаю, к чему мне следует быть готовым, — отозвался Ростик вслух. — Если бы знал больше…

— В свое время узнаешь, — оборвал его чегетазур. — А пока, как вижу, ты поигрываешь с чужими пространствами?

Ростику оставалось только ждать, что же будет дальше. Но ничего не последовало, Саваф тоже ждал. Тогда, должно быть от безделья, Ростик стал думать, что бы значили эти слова, и пришел к выводу, что Саваф упрекает его в слишком хорошей памяти о том мире, который он увидел в шлеме магической машины Фиската. Но что-то его смущало, он стал думать дальше… И вдруг понял.

Оказывается, Саваф каким-то образом понял, что Рост не просто видел тот мир, но и представляет, как можно по нему путешествовать. А это было возможно только с помощью какой-то непонятной даже для чегетазура способности входить в те измерения, которые для всех привычных существ Полдневья были не доступны, разумеется, кроме прозрачных летающих червей. Тех самых, от которых иногда приходилось даже отстреливаться.

Рост не подозревал, что по своей воле, а не во сне, способен хотя бы краешком своего сознания оказываться в «том» мире, но кто знает?.. Ростик теперь уже и сам не очень-то представлял, на что способен. Кстати, об этом тоже следовало как следует подумать, чтобы суметь при необходимости использовать.

— Подумай, — согласился Саваф, оказывается, он продолжал сканировать Ростика, только не очень заметно. — Потом расскажешь… Или мы сами это прочтем в твоих слабеньких, безвольных мозгах.

Да, трудно существовать в цивилизации телепатов, решил Ростик и вытянулся, словно бы соглашаясь с чегетазуром, хотя подлинного согласия с его мнением у него не было ни на йоту.

Все-таки что-то из этого разговора для себя Саваф вынес, потому что вечером того же дня в Ростикову каморку постучали, робко и так неуверенно, что он даже не заорал по привычке, мол, открыто, а сам подошел и открыл каменного литья дверь, с прожилками деревянного плетения, как в мире Шир Гошодов. На пороге стояла девушка, габата, очень тихая, как сразу можно было заметить, и покорная, очень похожая на негритянку, если бы ее льняные волосы не были расчесаны на три косы, две из которых спадали ей на грудь, а третья, почти в руку толщиной, спускалась по спине. И если бы не изумрудные глаза, да еще и в веселых карих крапинках.

Впрочем, в остальном девушка никакого веселья не проявляла. Рост посторонился, пропуская гостью внутрь, потому что она, ни слова не говоря, просто шагнула вперед.

— Слушаю вас, милая, — обратился он к ней, стараясь своим видом показать, что здесь габате бояться нечего.

— Меня прислали вести твое хозяйство, — пояснила гостья и несмело посмотрела Ростику в глаза.

Да, как же, с непонятным ожесточением подумал Ростик, шпионить тебя прислали, и никуда от этого ни мне, ни тебе не деться.

— Раз приказали, так тому и быть. Как тебя зовут?

— Васл, — прошептала девушка, и только теперь Рост заметил, что на небольшом изогнутом шесте, висящем на ее плече, словно незаметное коромысло, были привязаны плетенные из какой-то очень прочной травы коробки, в которых, вероятно, лежали все ее пожитки.

Но в противоположность горестно-опасливым мыслям Ростика девица, которую почти сразу пришлось переименовать в Василису, что она восприняла вполне стоически, действительно взялась за обустройство хозяйства. Она вычистила-выскоблила жилье, потом завела более надежный замок, выстирала все, что было можно, а после этого деловито, словно сорока в гнезде, принялась обзаводиться утварью, в первую очередь кухонной.

Спустя пару дней Ростик уже и представить себе не мог, как он обходился без деятельной Василисы, а к концу недели случилось, так сказать, неизбежное, и Ростик вынужден был констатировать, что если бы он распоряжался собой, то теперь должен был бы на этой девице жениться, чтобы остаться честным человеком.

Но он не распоряжался собой, да и о честности думать было нечего, потому что такой оборот событий, скорее всего, был предусмотрен его и ее хозяевами. Короче говоря, Рост решил даже не вести никаких разговоров на эту тему, оставить все как есть. Да и Василиса, похоже, ожидала, что именно так все и случится, заранее приготовившись, а потому на следующее утро заплела не три, а пять косичек, и это что-то в ее странном мире значило.

По крайней мере, когда в Ростиково жилье без стука и по-прежнему неожиданно ввалился Джар, он сразу все понял, едва взглянул на Василису, и, усевшись на единственный стул, с дружелюбной усмешкой сказал:

— Так и знал. — Потом, поразмыслив над чем-то, спросил Ростика: — Ты хоть выяснил, из какого она клана?

— И не думал. А это имеет значение?

— Придется тебя просветить… — Джар нахмурился и повернулся к Василисе, которая сжалась под его взглядом. — Эй, пойди-ка сюда. — Девушка послушно подошла, вытянулась, и Ростику впервые с момента знакомства Джар стал неприятен, потому что оказался способен демонстрировать превосходство, причем не очень желательного свойства, перед Василисой, которую, судя по всему, Ростику полагалось бы защищать. — Почему тебя направили сюда?

Девушка очень женственно поджала губки, потом взглянула Ростику в глаза, опустила голову и негромко ответила:

— Не прошла проверку на подчиненность нашему господину.

— Она из джумров, — решительно оповестил Джар. — Есть такие, Рост. Если слишком тесно с ней сойдешься, часть их безумия перейдет на тебя… По крайней мере, на других габатов обязательно перекинулось бы.

— Ну и что? — отозвался Ростик, давая выход своему раздражению. — Я бы тоже, скорее всего, не прошел какой-нибудь их тест, если бы проблема заключалась в верности любому чегетазуру.

— А зря. Саваф, например, немало для тебя сделал, — Джар красноречиво оглядел каморку, словно это был дворец. — И кажется, склонен сделать еще больше.

— В чем конкретно заключается… безумие этих самых… габатов из клана, к которому принадлежит Васл? — спросил Рост, голосом показывая, что хотел бы поскорее закончить разговор.

— Они живут, подчиняются, а потом… Однажды это случается почти со всеми из джумров, — Джар кивнул на Василису, — они хватают нож, как правило нож, и бегут… Куда, зачем, почему — это остается загадкой и для них, и даже для чегетазуров. Итак, они бегут, но самое скверное, что по дороге убивают всех подряд. Не щадят собственных родных, бросаются даже на вас-смеров… Хотя, разумеется, в бою со стражником у них нет ни малейшей возможности победить. Но я слышал, что иногда в этом своем безумии джумрам удавалось их поранить… — Джар вздохнул. — Я бы скорее залез в гнездо виверн, чем остался бы с джумрой, особенно если у нее еще ни разу не было такого приступа.

— Это настолько опасно? — Ростик улыбнулся, но его иронии Джар не понял.

— Понимаешь, существует теоретическая вероятность, хотя только теоретическая, что джумр, который один раз сходил с ума, больше к такому не способен. А вот те, у кого приступа еще не было, почти наверняка… — Он вгляделся в Ростика. — Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, — вздохнул Рост. — У нас есть люди на острове Ява, которые подвержены амоку, это очень похоже на то, что рассказывал ты. И тоже никто не понимает, что на них при этом находит.

— Хорошо, что вы держите их на отдельном острове, — серьезно согласился Джар, не разобравшись, что Ростик говорил о Земле. Потом вдруг понял. — Слушай, а ты не из… этих?

— Я родился далеко от того острова, у нас подобное не известно. — Рост помолчал, Джар был не слишком спокоен. — Нет, правда, у нас такого никогда не бывает.

— Значит, ты из правильного клана, — согласился Джар с облегчением. Потом он еще раз посмотрел на Василису, которая тихонько ускользнула в уголок, и вдруг сменил тему: — Я к тебе вот по какому поводу.

— Слушаю, — сдержанно отозвался Ростик.

— Завтра вылетаем на первую разведку. В сущности, это будет почти так же, как мы летали, выискивая рыбные косяки, только сейчас… Мы полетим высматривать бродячие племена диких ламаров.

— Зачем?

— Чтобы… Ну, не знаю, скорее всего, чтобы их уничтожили. Они завели манеру кочевать слишком близко от Вагоса. Кроме того, это приказ Савафа, и не нашего ума, что с ними потом будут делать.

Ростик попытался представить, что его ждет завтра. И пришел к выводу, что, будь его воля, он ни за что не отправился бы на такой поиск. Он бы вообще попробовал остаться в стороне, вот только… Да, остаться в стороне ему не позволят. От этой мысли у него во рту сделалось кисло, словно он жевал на редкость незрелый лимон.

Весь вечер, словно Ростик мог куда-то убежать, Джар не отходил от человека. Даже ужинал в Ростиковой каморке, а потом уснул, быстренько спихнув Василису с ее лежанки, устроенной из каких-то старых одеял в углу. Поутру он объяснил свое поведение так:

— Разное бывает, — он выглядел дружелюбным, но ни в малейшей степени не расслаблялся. — Вот натворишь глупостей… Тебя-то все равно отыщут, но надежды, что потом позволят вернуться к нормальной службе, уже не будет.

Оказывается, он пришел в гости к Ростику именно для того, чтобы уберечь его от «глупостей». И хотя Рост не собирался пока активничать, эта почти дружеская забота заставила его относиться к Джару чуть лучше, чем прежде, хотя иногда габат бывал довольно бесцеремонным.

Позавтракав пышным хлебом и простоквашей из неизвестного молока, Рост быстро переоделся к полету и собрался уходить, когда Джар снова его удивил.

— Ты не собираешься ее запирать? — будто Василисы и не было в комнате, поинтересовался он.

— Она пришла ко мне сама, а могла бы убежать по дороге… Зачем теперь-то ее запирать?

— М-да, странные у тебя обычаи, — откомментировал Джар. — Или ты жалостливый?

— Принимаемся за дело, — отрезал Рост.

Они вышли из дома, где Рост, как ему неожиданно именно этим утром стало понятно, не знал никого из соседей, и отправились прямиком на аэродром. Тут Джар показал охранникам небольшой брелок, висевший у него на шее, под туникой, и их пустили на летное поле. Они дошли до высоких, слегка причудливых на человеческий взгляд ангаров, и у одного из них обнаружился готовый к вылету… черный треугольник.

Рост думал, что они отправятся в разведку на каком-нибудь обычном антиграве, экономичном и почти таком же быстром, как и боевые машины, но кто-то решил иначе. Вокруг крейсера толокся экипаж, проверяя его перед вылетом, всеми командовала Синтра. Она окинула Джара с Ростиком невыразительным взглядом и буркнула:

— Наконец-то, а ведь вылететь можно было и раньше.

Но вылететь сразу, почти как в Боловске, почему-то не получалось. Оказалось, что ожидается какое-то начальство. Рост не стал гадать, кто это будет — Лодик или даже кто-то повыше, — и правильно сделал. Потому что к их машине в носилках, которые волокли четыре ламара, подвалила… не кто иная, как Карб.

На этот раз она была в темном комбинезоне, очень похожем на земной танкистский, только с серебрящимися вышивками, свидетельствующими, что эта девушка где-то весьма успешно делает карьеру и ходит уже не в малых чинах. По крайней мере, Синтра, ее давняя подруга, если у пурпурных вообще существовало понятие дружбы, выстроила экипаж в шеренгу и вытянулась сама.

Карб, ничего никому не объясняя, обошла приготовленную к полету машину, потом подошла к Ростику. Вгляделась в него, потопталась, хмыкнула, зачем-то провела пальцем по его щеке, на которой пробивалась светлая щетина.

— Почему ты не удалишь эти волосы? — спросила она с подчеркнутым пренебрежением в голосе.

— Инструменты для бритья тут очень скверные, — Рост даже не посмотрел на нее, как и в земном уставе, пялился вверх и вдаль. Вместо слова «бритье», правда, пришлось использовать слово, означающее процесс «выскабливания».

— Синтра, — Карб даже не повысила голос, но вызванная командирша предстала сразу за ее плечом, словно из-под земли. — Если бы за полет отвечала я, то скорее расстреляла бы его, чем надеялась на его службу.

— Осмелюсь спросить…

— Потому что он предаст, — жестко прервала Синтру Карб.

Вот и люби после этого женщин, с заметным облегчением подумал Ростик. Оказывается, ничего серьезного Карб не привезла, просто хотела слегка позлить его, похамить и утвердиться в роли несомненного командира.

— Я буду приглядывать за ним, — сказала Синтра.

— Ладно, вылетайте, — разрешила Карб, повернулась и пошла к своим носилкам.

Синтра проводила ее очень сложным взглядом, но главенствующим выражением в нем было облегчение. Она отдала необходимые приказы, и экипаж полез в машину.

Ростику досталось сиденье заряжающего в главной орудийной башне, поэтому пришлось немного поспорить, объясняя, что ему необходимо видеть окружающее, а с того места, которое ему выделили, это было затруднительно. Синтра разозлилась, но, осознав, что это требование не блажь, а серьезное условие выполнения миссии, посадила его за стрелка, предупредив, мол, если Рост сделает хоть одно движение, чтобы зарядить орудия, его тут же прикончат.

В креслице, рассчитанном на г'мета, было неудобно, но Ростик как-то устроился. Худшее было впереди, ему предстояло действовать против своих естественных, очень близких по внешности союзников, может быть, единственного племени в окружающем мире, которое могло ему как-то помочь. И это делало жизнь тошнотворной, с непременными угрызениями совести, которые со временем должны были проявиться. Уж кого-кого, а себя Ростик знал — переживать ему придется. И по сравнению с этим неудобное креслице было полной ерундой.

Глава 10

Хотя Джар сказал, что ламары бродят поблизости от Вагоса, оказалось, что это не совсем так, вернее, совсем не так. Как бы плохо Ростик ни высчитывал время, но даже ему стало ясно, что они на черной треугольной машине пролетели не менее тысячи километров, прежде чем, уже ближе к вечеру, Джар его предупредил:

— Теперь можешь настраиваться.

У Роста затекло все тело от неудобного сидения в креслице, больше похожем на птичий насест, чем на благородное вместилище тела разумного существа по боевому расписанию, но все-таки он сумел немного собраться. И даже попробовал действительно думать о том, чем ему предстояло заняться.

Это оказалось нелегко, потому что они находились в гористой местности с такими высокими холмами, перелетать через которые Синтра не решалась, опасаясь измотать гребцов на котлах. Она вынуждена была петлять между ними, выдерживая, впрочем, направление, которое, без сомнения, отлично себе представляла, то ли потому что за срок, который Ростик провел в городе, облетала тут основные пути, то ли хорошо выучила карту.

Cамонастройка помогла Росту определить, что, хотя они летели над почти безводными районами континента, они миновали как минимум десяток городов или даже городских объединений, потому что о едином городе в цивилизации пурпурных говорить не приходилось. Как и Вагос, единственный их крупный город, который Ростик видел, эти группы строений были разъединены по проживающим в них расам, которые предпочитали не смешиваться.

В каждом из городов, которые они миновали, обитало от считаных тысяч до миллиона жителей. То есть каждый из них был существенно меньше Вагоса, но… И в этом «но» заключался особый смысл. Потому что каждый из них был составлен таким образом, что был способен выдерживать долговременную осаду, представляя собой, разумеется, не крепость, а укрепрайон, подобный тем, что для современной войны строили и на Земле. Каждый из этих городов был способен встретить противника далеко от своих границ, потому что раскинул разнообразные форты, подземные переходы и коммуникации на десятки километров. Каждый из отдельных городов, как единое целое, был способен поддержать огнем и ресурсами любой из своих районов, и каждый имел возможность превратиться в совершенно автономную единицу, обеспечивающую своим жителям защиту, даже если все соседние с ним укрепления были бы захвачены неведомым противником.

А вот деревень, ферм либо просто сельских выселок для производства продуктов питания на всем промелькнувшем под антигравом пространстве оказалось мало. И оставалось только гадать, то ли цивилизация пурпурных, способная годами существовать на тесных кораблях, не нуждалась в этих деревнях, то ли справедлива была старая догадка какого-то историка, высказавшегося еще на Земле в том смысле, что не деревня была зерном, прообразом любой цивилизации, а именно город.

Как Рост ни напрягался, как ни настраивался, в этот день его усилия оказались нерезультативными, и на ночь Синтра отвела свою машину в один из ближайших городков. В нем было с полсотни тысяч жителей, и обитало три расы — пурпурные, стики и вас-смеры. Передохнув до полудня следующего дня в летных казармах при районе, отведенном, разумеется, пурпурным, снова поднялись в воздух. На этот раз Рост и сам решил, что теперь ему нужно как-то проявить свои способности.

Но, облетев по плавной дуге окрестности еще десятка мелких городков, с населением не больше Боловска, Ростик опять же не сумел сообщить ни о какой подозрительной концентрации живых существ, пусть даже это были бы не ламары, а просто стада животных.

Вечером после ужина Синтра с Джаром, которым, как командирам, была отведена отдельная комната, устроенная в такой же летной казарме, как и в предыдущем городе, вероятно, вообще выстроенная по типовому проекту во всех городках этого континента, вызвали Ростика к себе. Синтра сидела в креслице, похожем на пилотское в антиграве, позволяющем расслабить спину, а Джар примостился на стульчике, как две капли воды напоминающем тот, который стоял у Ростика в каморке, где теперь в одиночестве осталась Василиса.

Странно, расстояние, пролегающее теперь между ним и этой девушкой, почему-то заставляло вспоминать о ней с уважением, почти с любовью. Вероятно, мир, в котором Ростик оказался, и та относительная свобода, которую ему обеспечили последние решения Савафа, почти вернули ему необходимость думать о ком-то другом, а не только о себе, почти возвратили ему человеческую необходимость в привязанностях.

Кисну я, решил Рост, рабом-то было проще, не возникало ни одной посторонней мысли, кроме как о работе, а теперь… Но это доказывало, что люди вообще были чрезвычайно привязчивыми, влюбчивыми, сострадательными и даже слегка всепрощающими существами, если судить по меркам губисков. Именно на фоне их общественной жизни это бросалось в глаза и даже заметнее, чем татуировки, которые у некоторых ламаров были сделаны на лбу.

— Ты действительно не видишь ламаров или притворяешься? — взяла быка за рога Синтра, когда Рост последовательно отказался от воды, от куска чего-то, похожего на поджаренный хлеб, и от тарелки жиденькой, аппетитно пахнущей каши.

Собственно, уже то, что ему предложили подкрепиться, хотя Синтра отлично знала, что он только что поужинал с экипажем в общей столовой, настраивало на серьезный лад.

— В тех краях, где мы летали, ламаров почти нет, — ответил Ростик.

— Почти?

— Возможно, есть одиночки, но вы говорили о значительных кочующих группах… Их я не обнаружил.

— Я знаю, что «не обнаружил», — Синтра передразнила его выговор. У любого другого в этом был бы привкус подначки, почти ободрения, у нее же получилось зло и презрительно. — Вот я и спрашиваю, почему?

— Их там нет, — твердо отозвался Ростик. — Либо их средства маскировки превосходят мои способности их обнаружить.

— Лучше бы оказалось, что их нет, — вставил Джар. — Потому что, если через пару недель они откуда-нибудь выскочат и разгромят хоть один караван между городами, тогда… — Он не закончил, лишь сокрушенно покачал головой, как мог бы покачать, например, Каратаев.

— Мой результат вам известен, — холодно отозвался Ростик.

— А не можешь ли ты подсказать, как добиться иного результата? — спросила Синтра вкрадчиво.

— Могу, — почти неожиданно даже для себя согласился Рост. — Нужно не крутиться над этими степями, а махнуть чуть западнее, где уже наблюдаются небольшие рощицы, по сути… — Он подумал. — Да, к внутреннему морю.

— Тут нет моря, — быстро сказал Джар. — Есть только… — Посмотрел на Синтру и уже твердо закончил: — Тут есть только соленое озеро, в которое впадают все местные реки.

— Тогда нужно лететь к этому озеру. — Рост посмотрел Синтре в глаза. — Все ламары, которых я чувствую, находятся именно там.

Хорошо, мысленно согласилась Синтра, и Ростик почти по-чегетазурски почувствовал это. Она же, не выдержав Ростикова взгляда, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, чтобы выглядеть еще более непреклонной и начальственной.

Позеры они тут все, решил Ростик, даже лучшие из них. Должно быть, результат чересчур военизированного общества. Вот у нас такого нет, у нас, если на то пошло, и к иным вышестоящим офицерам солдаты обращаются по имени-отчеству, и никого это не коробит. Хотя, если честно, тоже не везде и не всегда.

— Завтра полетим к озеру, — решила Синтра. — Но если и это не приведет к результату… Учти, срок, за который мы должны проверить твое желание с нами сотрудничать, истекает.

Теперь пошли в ход угрозы, не явные, не очень даже определенные, но несомненные. И все-таки Ростик отправился спать на койку, выделенную ему в казарме, почти довольным. В том, что он сумеет найти ламаров, если те окажутся неподалеку от курса их антиграва, он не сомневался. А вот то, что Синтра с Джаром при этом отдали ему возможность указывать основное направление, было хорошо.

Разумеется, не потому, что Ростик хотел таким вот дурацким способом самоутвердиться, а потому, что он сразу заподозрил — при таком положении вещей самые уязвимые, слабые, состоящие из детей и женщин стаи ламаров, уходящие в глубь континента, если такие, конечно, существовали, можно было бы и «не заметить», пощадить, дать им возможность выйти из-под удара пурпурных.

С этой мыслью он и уснул. А проснувшись под общую побудку, вдруг отчетливо понял, что эта хитрость вряд ли получится, потому что он еще не умел маскировать свои соображения от Савафа, а тот непременно прочтет его «халтуру», как только они вернутся в Вагос, и, следовательно, прежде чем щадить ламаров, этому следовало научиться.

Рост и принялся учиться, едва они взлетели. Так уж получалось, в таких условиях он оказался. Чтобы научиться «прятать» ламаров в своем представлении, следовало научиться их определять, и чем скорее это должно было у него выйти, тем вернее можно будет перейти ко второй, более естественной для него фазе — их сокрытию, фактически, незаметной помощи.

До соленого озера, которое действительно служило естественным водосбором окрестных рек, они летели больше половины дня. Рост осматривался, следил за неглубокими, но довольно быстрыми тут реками. Иные из них он даже как бы почувствовал на вкус, словно искупался в них. Воды некоторых были едва ли не ядовиты, то ли потому, что местность, где они протекали, не способствовала их очистке, то ли из-за растущих выше по течению густых и опять же не всегда безобидных кустов. Воды других были чисты и способны поддерживать в этих засушливых районах жизнь. А потом… Он увидел ламаров.

Это был лагерь каких-то охотников, кажется, даже без детей, то есть, по сути, экспедиция с целями высмотреть новые районы обитания. Почему-то они показались Ростику знакомыми. У него даже дыхание перехватило, так внутреннее мироустройство этих существ было похоже на то, что он ощущал в бакмурах у себя дома, гигантских волосатиках, в немалом количестве обитающих теперь и в Боловске.

Но делать было нечего, он указал на цель Синтре, и она приказала всем готовиться к бою. Ростика тут же сместили с его кресла за пушками главной башни, на это место уселся ярк, в отличие от франтоватых и всегда превосходно смотрящихся соплеменников, прислуживающих чегетазурам, какой-то ободранный, линялый, с редкими перьями совсем не радужной окраски, и… началась штурмовка.

Черный треугольник прошелся над лагерем обнаруженных Ростиком ламаров, поливая его огнем всех орудий, потом подкрался сбоку, почти завис, чтобы огонь можно было вести прицельно.

А ламары, которых они убивали, были совсем к этому не готовы. Они вообще не ожидали атаки, к тому же у них почти не было стрелкового оружия, которое хоть и не могло серьезно повредить черный треугольник, но было способно хотя бы психологически поддерживать сопротивление. Эти полулюди, вооруженные копьями, ножами и пращами, разбегались, пробуя спастись, спасая кого-то из своих, внутренне уже смирившись с тем, что теперь-то, раз они обнаружены, их не выпустят, и не сегодня, так завтра на них налетят орды антигравов и в стиле свободной охоты прикончат, даже если они будут маскироваться или попробуют рассеяться… Для пурпурных это будет лишь развлечением — выследить и уничтожить беглецов.

Чтобы не слышать слитных и мощных выстрелов, можно было зажать уши и даже закрыть глаза, но избавиться от внутренней боли, нахлынувшей на Ростика, было невозможно. Он стал приходить в себя, когда штурмовка по приказу Синтры была окончена.

Он дрожал, у него текли струи пота по лицу и по спине… Он был так слаб, словно только что перенес тяжелую и опасную болезнь. Но он все-таки оклемался, потому что Джар, на время бросив рычаги второго ведущего пилота, принес ему воды в глиняной плошке, тут же потребовав:

— Теперь ищи следующих.

Рост огляделся, словно вынырнул из большой глубины на поверхность бескрайнего моря. Ярк, который палил из орудий главной башни, пристроился около Синтры и о чем-то ей негромко докладывал на самое ухо. Ростик и не хотел, но своими обостренными близкими смертями нервами прочитал в сознании ярка:

— Она приказывает, чтобы он сам палил в ламаров… Говорит, что иначе проверка окажется неправильной.

Телепат, подумал Ростик. Вместо радио на значительных расстояниях они передают приказы или делают доклады посредством вот таких ярков. Это его мало заинтересовало, хотя, как он сразу же понял, со временем обдумает эту особенность цивилизации пурпурных, и тогда… Что тогда можно будет сделать, он не знал, но это знание стоило того, чтобы о нем порассуждать как следует.

Ростика снова усадили за пушки, которые еще пахли озоном и металлической гарью после пальбы, и он почти сразу нашел еще две стоянки ламаров. Что было хуже всего, одна из них была нормальным племенем, с детьми, женщинами и нехитрым имуществом кочевников.

Понурившись, почти совсем пав духом, он указал их местонахождение, и до вечера Синтра силами своей машины, как могла, «обработала» обе эти цели. Ростика, чтобы он не занимал грозную главную башню антиграва, отправили на площадку между котлами и кормовыми пушечками, где он и сидел, сжавшись и пытаясь отгородиться от всего этого мира. Когда они легли на обратный курс, к ближайшему из городов пурпурных, где можно было заправиться и отдохнуть, Синтра подошла к нему.

— Переживаешь, раб? — впервые она была категорична до грубости.

— Я не раб, — буркнул Ростик, отлично понимая, что она хотела сказать.

— Ведешь себя как раб, сочувствуешь им, значит, рабом и являешься.

— У меня… — Ростика бил озноб, ему было трудно даже говорить, не то что стоять навытяжку перед этой бесчувственной, почти неживой женщиной с пурпурной кожей, белыми волосами, выбивающимися из-под конусообразного полетного шлема, с яркими, горящими после недавнего убийства изумрудными глазами. — У меня другой статус.

— Знаю я, какой у тебя сейчас статус, — резко ответила габата. — Но теперь тебя должно волновать, каким он будет, когда мы вернемся. — Она по-ленински прищурила глаза. — Ты что же, думаешь, никто не заметил, какую волну ты гонишь по кораблю? Да иные из моих стрелков даже целиться не могли как следует.

— Может, стрелять не умеют? — в свою очередь спросил Ростик, но это было бессмысленно.

— Стрелять они умеют, вот только… В общем, не знаю, как ты теперь будешь оправдываться.

— А если я и не подумаю оправдываться?

— Ты готов умереть ради грязных, гнусных ламаров, которых даже не знаешь? И которые никогда не узнают о тебе? — Синтра расхохоталась так, что на нее оглянулись гребцы на котлах. И ушла за рычаги.

А у Ростика началась самая настоящая лихорадка, с дрожью, дичайшей температурой и, кажется, даже с какими-то виденьями, которые он, впрочем, не запомнил. Ему даже немного стыдно стало, что он не может справиться с этой напастью, стыдно было так расклеиться, так зависеть от психических установок, впитанных по-человечески, с детства… Тем более что он же решил играть пока по правилам, предложенным губисками, и лишь впоследствии, потом как-нибудь, начать собственную партию… Но будет ли это «потом», не закрыл ли он себе путь к отступлению, к бегству, к возвращению в Боловск этими убийствами?

Поделать он ничего не мог, его психика оказалась какой-то слишком уж мощной штукой, и если она приказала ему заболеть, чтобы не продолжать предательствовать, он и заболел, причем так, что в какой-то момент ему и умереть было не страшно.

Зато оказалось, что для губисков теперь крайне нежелательно было его потерять. Как только они прибыли в городок, где хотели остановиться для отдыха, Синтра организовала, несмотря на свое презрение, вполне квалифицированную медицинскую помощь. А потом Ростик какой-то частью своего сознания понял, что из Вагоса пришел приказ больше на разведку не вылетать, а возвращаться, и как можно скорее.

Как, почему, зачем он это осознал, осталось для Ростика загадкой, да к тому же не очень это его интересовало. К счастью для себя, он ослабел от этой внезапной болезни и не хотел думать ни о чем другом, кроме как о воде, о горячем душе и еще почему-то о зеленых лягушках, которые так славно поют свои любовные арии в пруду за водолечебницей Боловска. Да, больше всего он опасался, что здесь, в Полдневье, эти лягушки вымерли по каким-нибудь таинственным причинам. А ему так хотелось, чтобы они выжили и чтобы они по-прежнему голосили, навевая воспоминания о Земле. Или хотя бы о мамином вишневом компоте.

Глава 11

В Вагос они летели три дня, сделав две остановки в каких-то городках, где около Ростика все время толклись какие-то вооруженные ребята, даже не всегда габаты, но и не стики. То есть, несмотря на его болезнь и слабость, его сторожили, причем так плотно, что он не мог даже в туалет сходить, чтобы за ним не увязался кто-нибудь из охранников. Впрочем, он не слишком переживал, привык, должно быть, в бытность свою рабом, что около него всегда кто-то посверкивает настороженным или вовсе враждебным глазом.

Конечно, проще всего было спросить у Джара, что случилось и почему его решили так вот стеречь, но Ростик решил проявить внешнюю покорность и даже равнодушие к тому, что с ним за последние дни произошло.

Это было нетрудно. Он действительно после вспышки сострадания к ламарам, которых так безжалостно расстреливали с воздуха пурпурные, после своего обостренного понимания, что только они — его друзья на всем этом континенте, испытывал какой-то отлив эмоций и мыслей, вплоть до явственного притупления чувства самосохранения.

Поэтому, когда их машина приблизилась к Вагосу, когда Ростик понял, что скоро состоится «разбор полетов» с участием главного из его начальников, он только решил про себя, что, мол, так ему и надо, и впал в еще более выраженное состояние равнодушия к своей судьбе, почти в ступор, подобный тому, что был некогда создан таинственной и чрезвычайно эффективной ментально-психической обработкой губисков.

По каким-то причинам его решили не высаживать поближе к так называемому дому, на аэродроме. Машина, которую вела Синтра с Джаром, прямиком отправилась к имению Савафа, и Рост догадался об этом немного раньше, чем увидел знакомый район Вагоса, с имениями чегетазуров, раскиданными по холмам, с их невероятными садами и декоративными строениями.

Машина, на которой они прилетели, была уже не та, на которой они летали на разведку, это был обычный антиграв, лишь более «зализанный» по формам и способный поддерживать чуть более высокую скорость, чем обычная летающая лодка. Она не сразу плюхнулась на посадочную площадку, а повисела в воздухе. То ли ей не давали посадки, то ли ободранный ярк, который был живым радиоприемником распоряжений чегетазура и который остался в команде Синтры, не озвучивал каких-либо определенных команд. Поэтому машина болталась над городом с пару часов. Около нее даже несколько раз возникали черные треугольники, и вели они себя вполне воинственно, по крайней мере пушки на их леталку наводили и двигались параллельным курсом. Не составляло труда понять, что это была своеобразная воздушная защита города, его прикрытие, которое пыталось разобраться в том, почему прибывший невесть откуда антиграв ходит в запрещенном для чужих пространстве.

Оказывается, вяло подумал Ростик, у них и такая мера против неожиданного нападения имеется. Интересно, от кого они так защищаются? Ведь у ламаров своих леталок нет, а больше ни о каких врагах пурпурных в этой части Полдневья Рост не слышал… Но уже то, что приходилось отвлекать для этой функции силы и технику, говорило, что не все у чегетазуров так гладко, как могло показаться не слишком разбиравшемуся в местной политике Ростику.

Им дали посадку уже незадолго до того момента, когда должно было выключиться солнце, и тут же, как это иногда бывает в армиях, вероятно, всех рас, всех стран, и даже на Земле — после безделья и ожидания возникла необыкновенная спешка. Сразу же после посадки Синтру, Джара, ярка и, разумеется, Ростика поволокли в один из приемных залов Савафа, где уже находилась Карб и где Росту уже приходилось бывать. Это был не самый красивый зал, даже не самый обжитой, зато, по мнению Ростика, самый толковый, потому что тут было больше всего книг, подставок для них, и росписи стен изображали не официозные каменистые ландшафты, что соответствовало, должно быть, портретам всяких вождей и руководителей на Земле, а просто… какие-то речки, деревья и что-то похожее на поля экзотических злаков, хотя вполне могло таковыми не являться.

В приемной, где Савафа еще не было, Ростика недвусмысленно окружили аж четыре вас-смера, с воинственно выставленными стреляющими щупальцами и даже в полных панцирях и шлемах с совершенно зеркальными забралами. От этого их лица казались отсутствующими, пустыми и очень грозными, обещающими немедленную смерть, от которой и спастись невозможно. Рост осмотрел их, подивился тому, как изрядно о нем стали в последнее время «заботиться» пурпурные, как серьезно его стали воспринимать, и попытался мобилизоваться. Ведь не исключен был вариант, что он попал на какое-то судилище, и ему вот сейчас придется защищаться, выдвигать какие-то доводы, находить аргументы… Но из этого мало что вышло. Рост так и не почувствовал, что способен с кем бы то ни было спорить в полную силу своих мозгов и изворотливости, даже с кем-нибудь послабее несупенов или чегетазуров.

Потом в комнату своей плавной, волнистой и беззвучной походкой вошел Лодик. Он подошел к Ростику, привычно задрал голову, чтобы видеть его целиком, и чуть слышно проговорил:

— Ты догадался, что тобой недовольны?

Рост помотал головой, потом сообразил, что этот жест ярку не понятен, и уверенно ответил:

— Важно не недовольство, а то, что за ним последует.

Лодик странно хмыкнул, что могло соответствовать человеческой улыбке или другому проявлению поддержки, и отошел к тому месту, где обычно располагался Саваф. Его и вкатили на особенном кресле на колесиках, удобном для его в общем-то почти нечувствительной туши. Кресло толкали две девушки из габатов, и Рост неожиданно для себя понял, что стоит, вытянувшись в струнку. Оказывается, собственная судьба его все-таки волновала.

Снова на миг повисла непонятная тишина, Рост попробовал было сосредоточиться, чтобы прочитать то, что, возможно, в своей обычной манере безмолвно глаголил Саваф, но у него ничего не вышло. Каким-то образом он оказался изолированным от любой попытки понимать мышление чегетазура. Оставалось только оценить поведение стражников, и выяснилось, что Рост не ошибся в своей догадке. Те стояли по виду расслабленно, но своими щупальцами определенно выцеливали его, готовые в любой миг пустить их в ход.

Внезапно, после высокого и довольно неприятного крика, который заставил Ростика вздрогнуть, заговорила Карб. Очень быстро, резко, с низкими гортанными звуками, явно на языке пурпурных, но с таким выговором, что, даже если бы Ростик и знал этот язык, все равно ничего бы не понял. Он повслушивался в ее речь, потом бросил, все равно это было бессмысленно.

Карб докладывала долго, можно было даже слегка заскучать, слушая ее рыки и всхлипы. Потом она, по-прежнему находясь в весьма напряженном состоянии, подошла к какому-то столику, налила себе воды в небольшой медный стаканчик, выпила и стала говорить уже что-то другое, кажется, излагала свои выводы. Они звучали последовательно, чуть более плавно, чем прежняя речь, и весомо.

Останусь жив, решил Ростик, обязательно потребую денежного довольствия, чтобы поднанять тренера по языку пурпурных. Он так и подумал — тренера, а не учителя, хотя, конечно, хорошо бы еще знать, где такого толкового губиска можно найти… И получится ли вообще остаться в живых?

Внезапно Карб смолкла. И немного не в тон с ней, а со сладкими, убаюкивающими пришепетываниями заговорил Лодик. Он определенно проигрывал Карб по эмоциональному накалу речи. К тому же он явно подпускал просительные нотки, хотя неясно было, почему и насколько успешно это у него получалось.

А потом вдруг повисла полная тишина. В помещение вошла Пинса, за ней в некотором отдалении вышагивал Падихат. Тот даже что-то бормотал про себя, и эхо от его голоса отчетливо прокатывалось по гулкому помещению.

Пинса вышла вперед, где незадолго до этого стояла Карб, и тоже что-то проговорила, весьма кратко и решительно. Так, решил Ростик, теперь-то все и решится.

И вдруг напряжение охранников спало, они как-то даже отодвинулись от Ростика, и он понял, что заговорил Саваф, причем его слова зазвучали в сознании Ростика с непонятной насмешливой интонацией.

— Вы что же, думаете, я всего этого не предвидел? — обращение чегетазура, очевидно, было направлено к Пинсе, Лодику, Падихату, Карб и остальным.

Почему-то Рост отчетливо понимал, что теперь чегетазура «слышат» все присутствующие, хотя, вероятно, слегка по-разному, может быть, даже на разных ключевых языках, потому что Синтра говорила на едином с пятого на десятое, тем не менее она все понимала, это было ясно по ее глазам. А Саваф тем временем продолжал:

— Это было предусмотрено с самого начала. И важно не то, что он, — Рост понял, что говорят, разумеется, о нем, — болеет, подставляя ламаров под наши атаки. А то, что он обучаем и, несмотря на разные сложности, все-таки эффективен. — Если бы можно было понять, куда смотрит чегетазур, его взгляд определенно пришелся бы на Синтру с Джаром, ну, может быть, еще на Карб, откровенно прячущуюся за их спинами. — Поэтому мы сделаем иначе.

Внезапно в воздухе повисла какая-то странная фраза, произнесенная не Савафом, кажется, а Пинсой, только ей из всех присутствующих можно было прервать чегетазура. Но и в этом Рост был не уверен, его мозги сейчас почти раскалывались от перенапряжения, что-то с ним происходило, причем странное и страшное, словно он стал не собой, а каким-то зомби, которому чегетазур может приказать что угодно, даже убить себя, и он не сумеет этому приказу противостоять.

Когда он чуть-чуть очухался, речь Савафа звучала уже так:

— Попробуем повышенной нагрузкой повысить его выносливость к травматизму, который…

Все, дальше Рост не понимал ни слова. Но совершенно неожиданно его чудовищное ментальное напряжение вдруг подбросило немыслимую информацию. И вот что он понял.

Оказывается, Фискат, а может быть, и не он один заложили в его мозги что-то, что ассоциировалось с книжной закладкой, чтобы легко и без затраты сил находить какую-то нужную «страницу» его представлений о мире и таким образом, помимо его воли, совершенно с ней не считаясь, вычитывать то, что Ростик хотел бы держать при себе. Даже если он не будет об этом думать, даже если сам забудет об этом, для любого грамотного чегетазура его мозги и его знания окажутся доступны, и с этим никто никогда уже не сумеет ничего поделать. Он был как бы болен этой шпионской вставкой в свое сознание, он не ощущал ее, но теперь являлся уже не человеком со свободной волей и собственным сознанием, а неким прибором, пусть даже и сложным прибором, с которым Саваф мог обращаться легко и без видимых усилий, используя доступные ему ментальные кнопочки и настроечные верньеры.

Это было ужасно, более униженным Ростик не чувствовал себя еще никогда. Он едва не упал, настолько сильным было это потрясение. Но все-таки выпрямился, взглянул на чегетазура и понял, что именно теперь, в этот момент, и начинает ненавидеть эту расу, всю цивилизацию, начинает понимать, почему ламары не хотели войти в это более продвинутое в культурном и техническом планах сообщество. Им не позволяла подчиниться этому порядку вещей та самая гордость, которая подсказывает, что умереть может быть лучше, чем потерять собственную природу, ту самую, которая позволяла независимо и ясно мыслить, воспитывать детей, любить, пытаться выжить, пытаться строить собственный мир, каким бы он ни был.

Саваф снова перешел на единый, по крайней мере Рост его понял. Он сказал:

— Человек выяснил, где находятся их базы, теперь у нас есть шанс, причем превосходный и весьма надежный, направить комши к пещерам у озера. И тогда…

Теперь с ламарами должно было произойти что-то очень плохое, может быть, более скверное, чем смерть. Потому что у Савафа в отношении прибрежных ламаров, которые так умело и толково сражались с пурпурными до сих пор, имелся какой-то план… Что-то связанное с тем, как чегетазуры использовали и Ростика.

А он-то думал, если не будет слишком глубоко вчитываться в ту местность, которую его послали исследовать, то сумеет спасти хотя бы самые многочисленные их племена, где большинство составляли женщины и дети… От отвращения к себе Ростик едва не задохнулся, даже почему-то посмотрел на вены на руках, словно перегрызть их, мигом покончить с собой было бы выходом хоть в минимальной степени…

Как закончилась аудиенция, он уже не заметил. Его попросту вывели, посадили в какую-то машину, которая, поднимая шлейфы пыли, доставила его по широким, предназначенным для повозок улицам в ту часть города, где находился аэродром. Почему о нем вдруг проявили такую заботу, зачем вообще возвратили в комнатуху, где его по-прежнему с неистощимым терпением ожидала Василиса, он не знал.

Но догадывался. Догадка, впрочем, не радовала его. Просто он заслуживал с этой своей «закладкой» того, чтобы его силы хоть иногда сберегали. Или поблажка обещала, что с ним-то лично теперь все будет совсем неплохо, опасаться ему нечего, только он должен делать свое дело, выполнять распоряжения, которые ему спустит Саваф, а остальное… забудется.

Никогда не забудется, решил Ростик, дрожа под одеялом, которым его сразу же после возвращения укутала Василиса, даже не обратив внимания на то, какой он грязный и потный. Еще она попыталась напоить его бульоном из молдвуна, действительно приготовленного так, что он отдавал мясным духом. Не составляло особого труда придумать, что это куриный бульон, которым мама всегда поила его во время болезни… Нет, жестко приказал себе Ростик, если так вот «размазывать» чуждость этого мира, то со временем к нему можно привыкнуть. А к нему не следовало привыкать, следовало, наоборот, всячески ощущать не своим миром, страной, где правят чегетазуры, а основу составляют пурпурные… И разумеется, с этим миром следовало сражаться, что есть силы…

Как это следует делать, Ростик по-прежнему не знал, особенно в своем болезненном состоянии. Уж очень нереальной стала его мечта вернуться в Боловск. Может быть, он один окажется для человечества Полдневья хуже, чем налет целой армады черных треугольных крейсеров, ведь с этой самой «закладкой» он станет откровенным шпионом, пособником пурпурных и их хозяев, станет предателем…

Теперь ему следовало о многом подумать, прежде чем предпринимать хоть какие-то шаги. Но только не сейчас, не сразу… Уже сквозь сон он почувствовал, что Василиса обтирает его тряпочкой, смоченной в какой-то влаге, остро пахнущей лавандой и почему-то уксусом, вероятно, уж очень от него неприятно пахло. А запах самой Василисы, которым пропитались простыни и одеяло его кровати, теперь казался ему не чужим, а, наоборот, убаюкивающим и обещающим безопасность.

Неужели она и в самом деле стала мне как жена, подумал Рост и провалился в сон, уже настоящий, без опасений и без способности размышлять. Хотя теперь, как он догадывался, и во сне был для чегетазуров открытой книгой, потому что в его черепе, в его сознании было устроено небольшое, но достаточное для них окошко или даже целая дверь, чтобы они могли входить, когда им вздумается… Было от чего помешаться, только Ростик решил этого не делать, по крайней мере, пока не выспится как следует.

Глава 12

Болезнь Ростика, если это состояние можно было так назвать, затягивалась. Он лежал почти все время в кровати, его то и дело знобило, ему снились ужасные сны, но наяву приходили мысли, которые были хуже снов. Ох, как только он не ругал себя! И сволочью, и предателем, и подлецом, у которого нет чести, нет ни грана совести и который не сумел спланировать ситуацию, чтобы вывернуться из нее, не навредив тем, кто объективно был на его стороне…

Ничего не помогало. Он чувствовал, что, скорее всего, эта саморугань только ослабляет его, делает беспомощным и неэффективным. Вот если бы кто-нибудь из друзей отругал, возможно, он сумел бы собраться, мобилизоваться, а вот так, как получалось… Это только добивало его.

Какие-то оправдания, например, такие, что ламары все-таки не его племя, не его друзья даже, а просто подвернувшаяся цель, почти несчастный случай, как бывает иногда на стрельбище — тоже не приносили облегчения. Даже наоборот, они-то и вносили в сознание Роста впечатление его необычности, почти уникальности для чегетазуров, и если бы он сумел сделать так, чтобы избежать этого прямого предательства, тогда… Хотя, что могло быть тогда, он, конечно, не знал.

В общем, все было плохо. Очень плохо, просто отвратительно.

А потом вдруг, в один прекрасный день, на него навалилась такая тяжесть, что Рост понял: еще немного, и он начнет подумывать о том, чтобы наложить на себя руки. С его решительностью и умением доводить дело до конца это было, в общем-то, нетрудно. Украсть хотя бы простенький пистолет в Вагосе, начиненном оружием, как какой-нибудь из западно-американских городков фронтира, было плевым делом. Или добыть силой, или арендовать на время… А то и просто спланировать какие-нибудь действия, которые в итоге приведут к выстрелу вас-смера в упор, чтобы для Роста все кончилось фатально… Это было даже лучше, чем простое самоубийство. Все-таки он из православных, раз уж родился в России, к отцу Петру за советом ходил, не раз подумывал о том, чтобы научиться молиться по-настоящему, тогда — самоубийство не для него, он не синтоист какой-то.

Напряжение, тоска и мука нарастали, иногда делались невыносимыми. Тогда Ростик утыкался в подушку, как в детстве, чуть не с головой, но осознавал, что это состояние у него не просто так. Скорее всего, его мысли в эти моменты сканировались кем-то, причем жестко, даже безжалостно.

К тому же, каким бы негодяем он себя ни ощущал, все-таки он был слишком хорошим офицером, а потому принялся как бы незаметно, тайком исследовать свое состояние. И едва он решился на это, его сознание разложилось на два этажа. Наверху почему-то вгромоздились самоубийственные настроения, а внизу, ближе к земле или даже в подобии какого-то подвала, не видимого для других, даже для тех, кто устроил в его сознании дверь для проникновения, возникла и окрепла мысль, что биться надо до конца, что поддаваться упадничеству нельзя.

Конечно, Рост понимал, что любая попытка противодействия, если он ее затеет, будет для него очень трудной, что, скорее всего, он не сумеет ее осуществить, а это значило, что придется погибнуть. Но это уж дело будущего, судьбы или, точнее, его мастерства, его живучести и самых что ни на есть человеческих качеств. А вот отказываться от боя, сдаваться раньше времени — не следовало.

И он принялся анализировать состояние, которое сопутствовало проникновению в его сознание чегетазурской «инспекции». Конечно, если Ростик не ошибся и его сканировали на самом деле… Но Рост был уже достаточно обучен всяким ментальным играм, а потому сумел запомнить симптомы, разложил их почти на атомы, если так можно сказать, чтобы эти мысли не оставляли даже тени в его мышлении, чтобы после этих попыток самый умелый чегетазур не обнаружил ни малейшего следа.

И в какой-то прекрасный день он понял, что это ему в общем-то удается. Что он теперь вполне умело способен заходить в своих мыслях в этот не доступный для проникновения «подвал», при том, что почти все время остается, так сказать, на видимом для врага, заметном для него «этаже». Теперь ему следовало научиться думать в двух режимах одновременно.

Его соображения на эту тему нарушила Василиса. Как-то она пришла с каким-то шитьем на край кровати и принялась вздыхать — это значило, что ей нужно было поговорить. Ростик поднял голову.

— Ты чего? — Как бы хорошо он ни относился к габате, сейчас она мешала, и изрядно.

— Деньги кончились, господин, — отозвалась девушка.

— Я сколько раз просил не называть меня так?

— Не понимаю, — совсем не тоном подчиненной женщины отозвалась Василиса, — чем тебе такое обращение не нравится… Я другого не могу выговорить, меня так научили.

— А откуда у тебя вообще деньги?

— Ты же в котомке привез, — кажется, на этот раз она решила не злить его дурацким обращением, но про себя так отчетливо добавила это словечко — «господин», что Рост только фыркнул.

Из этого следовало, что за удачно выполненное задание ему незаметно заплатили его тридцать сребреников… Хотя, скорее всего, меньше, ведь Василиса очень экономна, тратится только на еду и редкие обновки.

— Я так обрадовалась, когда обнаружила столько денег… — Она виновато потупилась. — Вот и потратила на новое белье, а то старое до дыр истерлось. Еще купила кое-какие травы, чтобы ты, господин, не грустил, потом для себя кое-чего приобрела… Подумала, негоже рабе такого видного господина выглядеть хуже оборванки.

Рост оторвал голову от подушки, чтобы присмотреться уже внимательно. Так и есть, она сидела в расшитом халате, который многим рабыням в их квартале, имеющим доступ к деньгам, служил опознавательным знаком благополучия и даже богатства. Еще она соорудила новую прическу: уже не косицы, а замысловатую укладку с вплетенной серебристой сеточкой, стоившей, вероятно, кучу денег. Еще она сделала маникюр, от чего ее ручки стали выглядеть холеными и мягкими, словно она никогда не занималась таким делом, например, как стирка.

Если бы Рост умел думать только по-прежнему, он бы, возможно, даже восхитился стойкостью духа этой девушки, хотя, возможно, в этом была только незамысловатость идей и желаний, которые обуревают всякую женщину, к какой бы расе она ни принадлежала, пусть даже и к пурпурным. Но теперь он многое знал о методах и приемах чегетазуров, а потому понял, что и это желание пофорсить у Василисы, скорее всего, было вызвано вторжением чуждой воли. Поэтому он только пробурчал:

— Значит, так тому и быть.

А потом снова попытался сосредоточиться, хотя на этот раз почему-то менее удачно. А поутру следующего дня к нему совершенно внезапно ввалилась… Карб. На этот раз она была не в форме, постоянно хмурилась, поджимала губки и сжимала кулачки. Она осмотрела Ростикову конурку, неодобрительно покосилась на Василису и вдруг вполне жестко объявила:

— У меня есть приказ перетащить вас на новое место жительства.

— Куда? — забеспокоилась Василиса.

— Куда нужно, — с ней-то пререкаться Карб не собиралась. Обернулась к Ростику: — Не волнуйся, там просторнее, удобнее, и вообще… Это офицерские квартиры, чины не ниже капитанского обитают.

— Зачем это мне? — попробовал позлиться и Рост, хотя понимал, как мало это значит для кого бы то ни было и для него в первую голову.

— Там окажешься по соседству с твоим приятелем Джаром, а иногда и Лодик появляется… В общем, поднимайся, я уже помощников вызвала, чтобы перенесли тебя.

— Ты тоже там живешь? — мельком спросил Ростик.

— Да, вот… получила приказ не спускать с тебя глаз, — Карб еще сильнее сжала кулаки. — Даже жить нам придется теперь вместе.

Василиса дрогнула, а Карб зло зыркнула в ее сторону глазищами. И Василиса сникла. А Рост подумал, что, пожалуй, последняя инспекция, которую ему устроили неизвестные наблюдатели, привела их, скорее всего, к крайне нежелательным выводам. Почему-то это его обрадовало, это давало какие-то преимущества, хотя какие именно, оставалось пока непонятно. Может, пореже будут вламываться в его мозги?

За этот день они действительно быстро и толково, как умела устроить Карб, перебрались на новое место жительства. Впрочем, и пожитки их несли только пять носильщиков, помимо паланкина, в котором разместились Карб с Ростиком. И то Рост, когда все их вещи Василиса укладывала в специальные плетеные короба, которые ламары носили на широких ремнях на спине, поразился, насколько же незаметно он оброс разным барахлом. Он-то помнил, что пришел сюда с крохотным узелком, в котором половину места занимала чернильница и чистые свитки бумаги.

Новый дом оказался совсем близко от аэродрома, практически на его территории, в подобии военного городка, где обитали пилоты и экипажи антигравов. То есть соседи определенно стали «почище», чем на старом месте. А к вечеру появились Джар с Синтрой, которые объявили, что живут в соседнем строении. Пожалуй, Карб не соврала, это было место для офицеров, причем заслуженных.

Василиса тут сделалась настороженной, слегка рассеянной, но при всем при том и более довольной, потому что помимо нового места Карб наделила ее весомым кошельком с деньгами, и джумре это подтвердило, что все складывается хорошо.

К тому же лечить Ростикову «болезнь» взялся некий пришлый г'мет, у которого на шее болтался довольно причудливый жетон, свидетельствующий, вероятно, что он может заниматься врачебной практикой. Лекарский чемоданчик у всех рас всей обитаемой Вселенной составлен по единому образцу, его за этим типом носила специальная габата, чем-то похожая на Василису, и потому Рост испытал почти противоестественное доверие к доктору. А может, просто семейная привычка хорошо относиться к врачам, какими бы они ни были и как бы ни выглядели, сыграла с ним очередную шутку с ностальгическим привкусом.

Вечером, когда Рост с Карб сидели за роскошным столом, на котором имелся горячий супчик с чем-то вроде клецок, сделанных из рыбного фарша, и мясо, и свежайшая зелень, пурпурная офицерша вдруг последовательно осмотрела стол, комнату, самого Роста и проговорила, чуть не давясь от злобы:

— Меня хотели всего этого лишить.

— Почему? — спросил Ростик, проявляя больше интереса к супу, чем к разговору.

— В общем, — она вздохнула, немного успокоилась, — я пыталась объяснить администрации, что Саваф некорректно ведет дело с тобой… А они отправили мою жалобу самому Савафу. Тот решил, что я нелояльна.

— Что дальше?

— Это место я занимаю, как выяснилось, по его ходатайству. Следовательно, он же может меня его и лишить.

Рост окинул девушку сложным взглядом. Оказывается, неудовольствие иными распоряжениями чегетазуров имело место и среди пурпурных. Но Карб вдруг вообразила, что он ее осуждает. Наверное, поэтому и рассказала эту историю, чтобы он не думал, что у него имеется что-либо, чем он может воспользоваться, оказать на нее давление.

Если, мрачно подумал Ростик, стараясь не выдать никаких своих мыслей, это все, от начала до конца, не спланировано Савафом, включая даже ее рапорт на него и возвращение этого рапорта ему же, тогда… Нет, даже если все получилось случайно, сам перевод Ростика на квартиру Карб обозначал, что Саваф что-то готовит. И только тогда Рост вдруг сообразил, что он работает в своем «низовом» режиме мышления и совершенно автоматически.

— Все-таки, он не выгнал тебя отсюда, — пробормотал он, обрадовавшись вновь открывшейся способности.

— Ты-то выиграл от этого, — от огорчения Карб даже перестала жевать. — А я… Жила себе тут, с прислугой, была свободна как ветер… И вот теперь меня практически подчинили тебе.

— Подглядывать тебя за мной послали, а не подчинили, — уточнил Ростик.

— Думаешь, это предел моих желаний?

— Не знаю, но, кажется, для тебя все могло сложиться и похуже.

Неожиданно Карб смягчилась:

— Могло. Например, послали бы на фронт, а там результат всегда очень ясен — жива, значит, плохо воюю. Сдохла от шальной стрелы или от выстрела в спину — значит, и вспоминать обо мне нечего.

— Слишком много вы интригуете, — вздохнул Ростик и принялся за блинчики с чем-то, напоминающим разваренную кукурузу со специями. Кажется, так вкусно он не ел еще никогда в жизни.

— Это — Нуркес-Дот, — сказала вдруг Карб.

— Что? — не понял Ростик.

— В каком-то смысле — смысл жизни. — Она помолчала. — Переводится как Великая Игра.

Ночью, когда Ростик уже засыпал, неожиданно кто-то довольно осторожно и тяжко улегся в его кровать. Он протянул руку, чтобы понять, чего это вдруг Василисе, которая весь день соблюдала дистанцию, вдруг загорелось? И понял, скорее по запаху, чем по размышлению, что это… не Васл, а Карб. Собственной персоной. Ростик даже сел, протирая глаза.

— Ты чего?

— Я думаю, — рассудительно, как всегда, ответила Карб, — что рядом с тобой карьеру сделать будет проще. Поэтому решила… привязать тебя крепче, насколько возможно.

А ведь она действительно думает, что я могу в их обществе занять неплохое положение, понял Ростик.

— Знаешь, иди-ка ты отсюда.

— Почему? — Карб по-прежнему была настроена весьма решительно. — Васл говорит, что ты можешь неплохо…

— Я не желаю слышать, что говорит обо мне Васл! — Его чуть столбняк не хватил. — Так вы что же, обсуждали меня?

— Каков ты любовник? А чего же ради соваться к тебе, не зная ситуации, когда можно все легко и просто выяснить?

Видимо, рекомендации были даны преимущественно хорошие, мрачно подумал Ростик. Черт бы побрал этих пурпурных, мало ему оказаться рабом, он еще должен быть забавой для их офицерш.

— Тоже приказ? — спросил он, стараясь не показывать, насколько зол.

— Не очень-то приятно признаваться в этом какому-то… — все-таки Карб его по-прежнему презирала, это внушало надежду, хотя недолго. Она полежала, повернувшись спиной, потом вдруг добавила: — В общем, нет. Скажем так, положение меняет отношение.

— Твое-то отношение ничто, кроме приказа, изменить неспособно.

— Ты меня не знаешь, — отозвалась Карб уже привычным решительным тоном. — Впереди по иерархической лестнице — одни ярки или, в крайнем случае, стики… Никогда габате не подняться выше раз и навсегда определенного уровня. Нуркес-Дот. Вот я и думаю, что ты, с твоими возможностями, откуда бы они ни взялись…

В общем, как Ростик недоумевал на следующий день, она с ним справилась. И даже без заметного труда, все получилось почти само собой… Как с Васл, когда он был еще очень пылким от слишком долгого воздержания.

И это навело его на печальную мысль о том, насколько же мужская природа зависима от женского начала, от женщин вообще, и самое скверное, что женщины, кажется, об этом всегда знают. Это заставляло его злиться, кажется, впервые после того, как он стал свидетелем налета на лагерь ламаров. Да, именно так — не мучиться, не сожалеть, а именно злиться.

К полудню следующего дня он все еще валялся в кровати, хотя особой надобности в этом не было, потому что лечение доктора или, скорее всего, Савафа, устроившего последние изменения, дало результат. Рост снова почувствовал вкус к жизни, по крайней мере, ему захотелось раздобыть новые книги, например, о межличностных отношениях разных видов пурпурных и иных господствующих рас их сообщества. Но он все-таки лежал и думал, причем вполне в духе социалистического реализма.

Он думал, что вот в романе какого-нибудь не шибко проникновенного литератора герой, попавший, хотя бы примерно, в его ситуацию, непременно поднял бы восстание, устроил революцию, и даже эта самая революция обязательно победила бы, привела к власти люмпенов или, в крайнем случае, ремесленников. В коммунистических книгах так положено. А на деле…

Эти бестолковые литераторы просто не знают жизни, не видели этого мира, даже не догадываются, что нигде «просто так» не восстают. Хотя бы потому, что широкое оповещение людей о революционных планах тут же вызвало бы физическое истребление пропагандирующих подобные идеи элементов. Просто кто-то донесет и кто-нибудь примет меры… А без этого самого оповещения ничего не выйдет, ведь солдат с оружием тоже где-то нужно найти, завербовать, склонить к пониманию несправедливости существующего положения вещей… Нет, никакой революции у Ростика не получится.

И все-таки он стал искать какой-нибудь выход из ситуации. Как ни смехотворна была мысль о революциях, уже то, что он искал этот выход, пусть и в гротескной форме, свидетельствовало, что его так называемая «болезнь» отступала. Он выздоравливал. И это было хорошо, потому что доказывало еще кое-что, а именно — он не сдался. А еще точнее — все-таки его не купили, вернее, он отказался продаваться.

Часть III

Трампан-Сим

Глава 13

Все было как обычно, с десяток черных треугольников со всех направлений разом — чтобы ламарам некуда было бежать — сошлись, используя всю свою огневую мощь. Но даже этого удара оказалось недостаточно, потому что большая часть деревни была вкопана в крутой для этой местности берег озерца. Основная часть ламаров и сидела в этих норах, ожидая своей участи. Эти же норы и не давали пурпурным обнаружить эту деревню… Если бы не Ростик.

Тем не менее довольно скоро на поверхности было уничтожено все, что можно, потом на транспортных машинах подтащили с полсотни вас-смеров. Они высадились и закрепились на территории, окружив довольно жидким, но непреодолимым кольцом ту самую часть берега, где находились ламары. К тому же из воздушной орды антигравов высадились боевики пурпурных, подавили остатки сопротивления и принялись почти деловито забрасывать в эти норы, где прятались деревенские, дымовые шашки. Вот тогда-то ламары и полезли, некоторые еще стреляли из луков, кто-то пальнул даже из ружья, но в основном они сдавались. Их тут же собирали в толпы, вязали и грузили на корабли, чтобы отправить в тыл, в рабство.

К тому времени загорелся окружающий лес, расстилая над землей дымное полотнище, под которым даже Ростику с его тренированными способностями понимать то, чего никто видеть не мог, стало трудно ориентироваться. И тогда, как много раз уже бывало, на него накатила волна безразличия, отупения и отвращения к себе, к слишком успешным пурпурным, к жизни вообще.

Вот и еще одна деревня прекратила свое существование, вот и еще один обоз с рабами будет отправлен куда-то на северо-восток, к Вагосу. Вот и еще один кусок прекрасного леса с деревьями, похожими на колонны, подпирающие небо, будет сожжен, уничтожен, и на этом месте через пару недель обоснуются комши.

Первым делом они что-то сделают с местной травой, которая была больше всего похожа на плотный, почти без просветов, ковер из узорчатого кружева, где ни один листочек не повторял соседний. Особенно старательно комши уничтожат голубоватые цветы, пахнущие как сирень из Боловска и одновремено как раздавленная полынь — горьковато, вкусно и совершенно по-родному. Почему этот запах вызывал воспоминания о детстве, маме, друзьях и родном городе, Ростик не умел объяснить даже себе.

А еще через месяц на этом месте не останется почти ничего, кроме голой земли, смешанной с золой, и комши начнут высаживать здесь свои клубни, а если плантация получится хорошей, то и переселят сюда несколько тысяч пауков. Те организуют подобие фермы и начнут размножаться с той страшной стремительностью, которая свойственна насекомым и которая у крупных и агрессивных пауков зависит только от количества потребляемой пищи.

Джар, как обычно в таких случаях, выглядел очень довольным, вслух подсчитывал наградные, которые они с Синтрой получат за удачную операцию, в особенном приступе самодовольства похлопывал Ростика по плечу, не высказываясь, но определенно радуясь тому, что именно ему выпала такая выгодная работенка по обслуживанию этого уродливого и непонятного парня малораспространенной, но такой эффективной расы.

Когда с деревней было почти покончено, что-то вдруг изменилось, пошло не так, как предполагалось. Потому что вдруг из тех же нор, из которых уже вышли женщины и дети, вдруг стали выползать какие-то прозрачные кляксы, медлительные, но и вполне расчетливые в своих движениях. Сначала их даже никто не заметил. И появились они абсолютно бесшумно, только Рост понял, что они появляются, но даже ему было невозможно понять, что же эти новые враги пурпурных собираются делать…

А сделали они удивительную вещь. Приподнимаясь на каких-то щупальцах, вырастающих из передней части все время меняющегося туловища, они вдруг… стали стрелять едва видимыми струями, тонкими и летящими по очень пологой дуге, в кружащие над деревней антигравы. И почти каждый из этих… плевков попадал в цель. Тогда участь летающей лодки губисков была решена, потому что ее почти сразу начинало болтать из стороны в сторону, словно экипаж такого антиграва погибал… В конце концов почти все машины губисков, которые были поражены таинственными прозрачными кляксами, рухнули на землю и обратились в груды обломков. Некоторые, разумеется, взорвались. Тогда на происходящее обратили внимание офицеры.

Сначала в сознании Роста прозвучал негодующий вопль не в меру развитого в ментальном плане г'мета, потом поднялся вой, стон, и тогда даже обычным образом, со стороны солдат, расхаживающих по деревне с видом несомненных победителей, стали доноситься крики ужаса. Экипажи антигравов, которые наконец-то сообразили, что за опасность им угрожает, попробовали увести машины, но и это было непросто, потому что некоторые из прозрачных, чуть дольше, чем обычно прицеливаясь, добивали своими… выстрелами до целей, находящихся более чем за километр от деревни. Ростик едва верил своим глазам, он и не знал, что у ламаров существует такой эффективный способ защиты, что они умеют использовать таких удивительных… союзников.

— Боноки! — заорал вдруг и Джар. — Боноки!..

В этом вопле был такой ужас, что Рост даже привстал со своего сиденья за пушечками антиграва, чтобы получше рассмотреть этих зверей. Или не зверей, а существ, наделенных сознанием? Уж очень толково они подловили губисков… Даже некоторую, хотя и незначительную часть ламаров отдали, якобы в плен, чтобы противник собрался в кучу, чтобы можно было расстреливать его, как на стенде, чрезвычайно экономно и без промахов.

Антиграв, за рычагами которого сидели Джар с Синтрой, круто отвалил в сторону, Рост даже не помнил, чтобы эти пилоты закладывали такой вираж, а потом резко прибавили ходу… Вот только это мало помогло. Какой-то шипящий удар прозвучал резко и непривычно, словно в спальне кто-то вздумал резко ударить в гонг… Синтра сразу же, как автомат, вывела машину вниз и уже через пять-семь секунд они плюхнулись на высокую траву, зашелестевшую под обшивкой. Последовало несколько ударов, и Джар одним движением выскользнул в моментально открытый между пилотами люк… Рост сообразил, что покинуть машину обычным образом, через широкий и удобный выход в кормовой части антиграва по каким-то причинам невозможно. А потом понял, почему это невозможно — гребцы на котлах умирали, причем страшно, задыхаясь и издавая хрипы от невозможности вдохнуть воздух.

Нервно-паралитическая субстанция, подумал Рост, насколько возможно быстро проталкиваясь следом за Синтрой. Она слегка застряла в люке, но Джар уже выдергивал ее за ноги и так же попробовал выдернуть Роста, хотя тот еще только примеривался, чтобы протащиться через крохотное отверстие в днище антиграва. В итоге Джар ободрал ему спину даже под тканью комбинезона, чуть не вывихнул обе руки разом и к тому же изрядно приложил Ростика подбородком о край люка, вызвав звон в голове…

Но долго приходить в себя Ростику не позволили, Джар подхватил его и вместе с Синтрой, которая одной рукой держала человека под руку, а в другой сжимала небольшой полетный пистолетик и озиралась с видом дичи, загнанной в ловушку, поволок от машины прочь… Та взорвалась, едва они отбежали метров на тридцать. Волна раскаленного воздуха толкнула Роста, и он совершил кульбит метров на десять вперед, кажется, даже с сальто, что совсем не помогло его голове быстрее прийти в норму.

Потом они поднялись на ноги, Синтра едва ли не по-девчоночьи принялась отряхиваться, не выпуская оружие из рук. Джар впервые после этого приключения попробовал усмехнуться, демонстрируя великолепные зубы, между которыми, как у всех габатов, почти не было щелочек.

— Уф, кажется, вывернулись.

— Что… Что это такое? — спросил Рост.

— Боноки, — сквозь зубы буркнула Синтра, сунула пистолет за ремень на животе. — Подождем, пока нас найдут.

Сквозь дым пожара, который вдруг забился у корней травы, где, должно быть, имелись более сухие стебли, она попыталась рассмотреть, что творилось вокруг деревни. Там, судя по всему, кипел жестокий и упорный бой. Пурпурным изрядно доставалось. По крайней мере, даже вас-смеры, не умеющие отступать и всегда рвущиеся в сражение с пылом берсерков, на этот раз не спешили. Видимо, оборона деревни была выстроена более разумно, чем в тех поселках ламаров, которые этот отряд губисков накрывал прежде.

— Джар, — Рост отдал бы год жизни за глоток воды, но решил пока выяснить главное, — эта субстанция… которой плевались боноки, она же… как-то отравила наших гребцов, верно? Но почему загорелся сам антиграв?

Джар тоже смотрел на бой, грохотавший в полукилометре от них, но на вопрос Ростика среагировал. Он был все еще бледен, а с левой стороны у него по лицу расплывался огромный синяк, который было довольно необычно видеть на пурпурной коже губиска.

— Это какое-то составное вещество… С одной стороны оно, конечно, отрава, такая, что никто не способен вдохнуть воздух… Представляешь, нет силы в легких, чтобы дышать.

— Представляю, — кивнул Рост, в самом деле, парализующие дыхание яды — не такое уж открытие для человечества.

— А с другой, в ней есть какая-то гадость… — Джар начал, наконец, успокаиваться, стянул полетный шлем и вытер рукавом пот на коротко по меркам пурпурных стриженной голове. — Воспламеняется от колебаний, которые возникают в котле антиграва. Причем горит очень жарко, металл плавится, как медуза на солнце, и… В общем, как только меняется конфигурация направляющих ребер в котле, он взрывается. — Джар сел рядом с Ростиком, проверил свой пистолет, снова сунул его в кобуру. — Нам повезло, что бонок попал в корму, иначе… нас бы уже не было.

— Боноки разумны? — снова спросил Ростик.

— Нет, — буркнула как всегда крайне недовольным тоном Синтра, — их ловят еще молоденькими в лесах, потом… заставляют съесть одного из наших, лучше, чтобы это был маленький мальчик либо девочка. — Она по-прежнему озиралась. Чтобы расслышать ее слова, Рост должен был встать и подойти. — Тогда боноки становятся в какой-то мере разумными и могут… Да, становятся живым оружием ламаров.

— Слушай, Син, — заговорил Джар, — может, двинем к лесу? Там наших кораблей больше, кто-нибудь и нас подберет…

— Не хочу, — мотнула головой Синтра, — они тут все очень здорово продумали, могли в кустах и засаду организовать, вот для таких нетерпеливых, как ты. Пусть уж лучше пехота нас здесь отыщет, все равно они, наверное, с боноками справятся и тогда начнут обходить сбитые машины.

— Мы здесь как-то слишком уж…

— На ладони, — подсказал Рост. Джар, должно быть, от волнения заинтересовался, что эта фраза значит, пришлось ему объяснять. Джару это понравилась, он кивнул.

— Я так и знал, что ты из воинственного племени, не чета этим… — Он посмотрел на деревню, где бой, кажется, уже оборачивался в пользу нападающих.

— Как раз наше нынешнее положение доказывает, что они тоже неплохие бойцы, — отозвался Ростик.

— Мы их все равно сделаем, — отозвалась Синтра и вдруг навела пистолет на Ростика, а на ее лице появилось довольно сложное выражение. — Ты ведь не собираешься перебежать к ним, Рост-люд? — Она помолчала, Рост с интересом смотрел на нее. — Я не имею права потерять тебя.

Джар чуть отодвинулся в сторону, чтобы не оказаться под выстрелом Синтры, потом хмыкнул.

— Он еще оглушен посадкой, Син… Вспомни, он же был без ремней, когда я плюхнулся на землю. И надышался больше нашего.

А ведь и правда, подумал Рост, и только тогда понял, насколько он слаб и медлителен. Вероятно, часть отравленного воздуха, погубившего гребцов, все-таки попала ему в легкие, иначе он бы уже обдумывал новые сведения. Но… нет, скорее всего, дело было не в его замедленности. Предвиденье говорило: побег в этих условиях ничего не даст. Деревню все равно уничтожат, хотя под землей тут и имелись какие-то ходы, которые позволят немногим бонокам и солдатам-ламарам пробраться к лесу и скрыться.

Значит, все равно, если бы Ростик попробовал к ним перебежать, его бы, скорее всего, пристрелили, не размышляя, даже не по горячности, а потому, что у любого из ламаров не было бы возможности разобраться, что он, в общем-то, не губиск. В том-то и дело, что для них он — слишком похож на пурпурного… Нет, бежать сейчас было невозможно, тем более что и не справится он в нынешнем состоянии с Джаром и Синтрой. Оружия нет, а как рукопашник Рост не силен… Знакомая горечь от предательства и собственной слабости, неумелости и нерешительности затопила его, но Ростик не дал ей проявиться. Он остался спокойно-настороженным, даже слегка равнодушным.

— Дело не в той штуке, которой в нас плюнули боноки, просто я… — Он подумал и уже более уверенно завершил: — Когда вокруг слишком много смертей, я впадаю в апатию, мне трудно думать, трудно быть решительным.

— Он их чувствует, — слегка нараспев высказался Джар, поясняя Синтре, — и впадает в ступор.

— Ладно, — однако пистолет Синтра не убирала, и Джар к Ростику не приближался, — тогда потопали… К главному нашему отряду. Если уж ты чувствуешь ламаров на расстоянии десятков миль, то сможешь сообразить, где наших больше всего… Странно, что я не подумала об этом раньше.

Рост пошел перед ней, стараясь выглядеть таким же вялым, как прежде, размышляя об этих самых милях пурпурных. Строго говоря, они действительно были близки к человеческим милям, только не сухопутным или немецким, а морским. Основой послужил, как ни странно, кабельтов, который тоже был чуть больше земного.

Рост смотрел на траву, обмывающую, как зеленые волны, его полетные сапоги, иногда она поднималась до бедра. Откуда-то он знал, что эта трава была единственным, что могло противостоять клубням комши, единственным, что определяло — кто владеет этой территорией.

Нет, с раздражением на себя подумал Рост, нужно воспользоваться моментом и выяснить еще что-нибудь, что поможет в будущем убежать… Он вдруг понял, что его голова совершенно не слушается его, он был просто заморожен, но не ударом о землю, как думал Джар, а… неким присутствием в его сознании другого сознания, лояльного к пурпурным, или даже хуже — присутствием в себе чужой воли, которая не позволяла ему размышлять о побеге.

Вот это и было то самое, что нуждалось в выяснении. Росту следовало попробовать понять, что же с ним такое происходит? Следовало проанализировать и придумать, как избавиться от ментального пресса, который он теперь ощущал в себе.

Место сбора тех немногих пилотов, которые выжили после нападения боноков на антигравы, оказалось довольно далеко и, разумеется, не в стороне леса. Там-то как раз летающие лодки наткнулись еще на одну засаду, на группу пусть и менее подготовленных, но более многочисленных боноков. Они-то уж постарались… Там было сбито едва ли не больше машин, чем над деревней. Но и там бой уже иссякал. От десятка рухнувших машин лес загорелся, и теперь шлейф этого дыма едва ли не закрывал солнце.

— Джар, — спросил Ростик, — почему ламары… так называются?

— Ламарами называют тех, кого обработали для того, чтобы они уже никогда не смогли быть свободными, — мерно проговорил Джар. Впрочем, Ростик заметил, его левая рука покоилась за ремнем, поблизости от рукояти пистолета. Синтра, кажется, вообще не сводила свой ствол с Ростиковой поясницы, обращаться к ней сейчас не хотелось, она нервничала. — А вообще-то, сами себя они называют восхунами… Неужели ты об этом не читал в книжках?

— А квалики?

— Из них иногда тоже делают ламаров, — ответил Джар. — Но они поддаются лишению собственной воли гораздо хуже, чем восхуны.

Последнее слово Джар даже не выговорил, а выплюнул, словно кусок какой-то гадости, случайно попавшей ему в рот.

— Значит, когда-то я тоже был ламаром? — спросил Ростик.

— Ты вернулся, — сказала Синтра, постепенно она сознавала, что Ростик ведет их правильно, боевиков-губисков и вас-смеров вокруг стало побольше, градус опасности явно падал. — Поэтому ты стал не ламаром, а людом… Как сам себя называешь.

— Я думал, что ламары — это раса. А оказывается, это обозначение…

— Обезволенного, — договорил Джар. — Чтобы они жили дольше и были более выносливы. — Он вдруг закричал какой-то группе пурпурных: — Э-гей, сюда!

Солдаты пурпурных обернулись на крик, потом бегом бросились к пилотам, конвоирующим Ростика.

— Обычно от тех, кто вернул себе сознание, — продолжила Синтра, вообразив, что отвлеченные вопросы обсуждать сейчас проще всего, — стараются избавиться.

— Уничтожают?

— А разве у вас нет системы законного устранения вредных членов общины? — Помолчав, Синтра добавила: — Вернувшийся — это тот, у кого не сработали оба элемента ламарского изменения, ты стал умнее, как мне говорила Карб, и более упорным.

К ним подбежал один из солдат, у которого, к Ростикову удивлению, даже росло что-то вроде бородки, козлиной, реденькой, но все-таки бородки. Усов правда уже не было, либо они были совершенно бесцветными даже на этом пурпурном лице.

— Господин… Вы отловили пленного?

— Это не пленный, — тут же резко, повелительно и визгливо заговорила Синтра, — это наш. Просто окружите его и не спускайте глаз, пока я не доложу командиру.

— Слушаю.

Вот и все, лениво, но и с облегчением решил Ростик. Искушение возможным побегом отпустило… Теперь-то бежать определенно невозможно. Ну и ладно, пусть пока так и будет. А то уж очень обидно было бы получить выстрел от Синтры или от восхуна… Вообще, любой выстрел. Если уж бежать, то чтобы все непременно удалось. Он вздохнул и подошел к одному из трупов пурпурных, солдаты вокруг него, душ восемь, едва ли не в один голос взревели, но Джар, который тоже был поблизости, успокаивающе поднял руку и пояснил:

— Пусть посмотрит… Теперь можно. Теперь он может делать, что хочет.

Да, про себя, на самом возможном из низовых уровней мышления, решил Ростик. Пора и вам привыкать, что я рассматриваю трупы убитых, может быть, по той простой причине, что рядом с убитыми солдатами, как правило, можно найти оружие. А может, для того, чтобы контролирующий мое сознание умник, где бы он ни находился, не удивился, если я однажды попрошу в библиотеке анатомический атлас… Пусть привыкают, все-таки побочные действия, которые не приводят к сложностям, самых осторожных делают беззаботными и чуть менее осмотрительными.

Глава 14

Ростик узнал стол, на котором раньше стояла волшебная машина с чудесным шлемом, только теперь на нем не было ни коробок с непонятными лампочками, ни проводов, ни шлема. Он стоял всеми покинутый в углу какой-то комнаты, совсем не той, где располагался раньше, когда Ростика первый раз принимал Фискат. Та комната, как помнил Рост, больше походила на бальный зал. И пол в этой комнате сверкал так же, как в какой-нибудь «Гусарской балладе». Рост даже вспомнил: «Мазурка, ангаже мадам»… Как это давно было! «Фантомас», билеты на утренние сеансы в кинотеатр «Мир» по десять копеек. И как же он был одинок, если так присматривался к этому столику!

Он разозлился на себя. Не было причин так раскисать, у него была мама, у него был где-то в необозримой дали отец… Который и не знал, что с его самыми любимыми людьми и с Боловском такое произошло… А вот интересно, бросился бы он через весь этот холодный и жестокий космос, чтобы помочь нам, подумал Ростик. Нет, у него все, наверное, осталось по-прежнему, другая, но та же самая мама ждет его где-то на Земле, у него есть свой Ростик, он так же работает, веселится с друзьями-полярниками, ведь все эти люди, даже когда находятся дома, не могут найти себе места без знакомых, без друзей. Они разъезжают иногда по всему Союзу, чтобы недельку пожить с теми, с кем будут зимовать или летневать следующий раз. Сколько раз такое бывало и в их доме, и как тогда ворчала мама, и каким великодушным и красивым был отец…

Рост вздохнул и вернулся к действительности, к этому столику, например. Он даже погладил его пальцем, на рык охранника не повернулся: «Пошел он…» Этот охранник, кстати, пылал желанием стрелять, он мог бы застрелить Ростика, как собаку, если бы не боялся начальства и резкого понижения статуса. Про себя-то он считал, что будет вполне хорош на поле боя, полагал, что не умрет сразу, а может, даже выслужится до сержанта… Такие всегда бывали плохими солдатами, они оказывались к месту только в заградотрядах, которые в первые дни войны с насекомыми устраивал первосекретарь Рымолов.

Охранник не успокаивался, пересек чеканным шагом зал и сильно толкнул Ростика в плечо, чтобы непонятное существо со странными волосами шло дальше, в новую приемную к Фискату. Все-таки интересно, почему они убрали эту машину, без нее стало как-то не так даже здесь, на чужой вилле у крайне неприятного чегетазура. Машина, конечно, не была одушевленной, но что-то живое, почти человеческое в ней было, что-то очень хорошее… Еще бы понять, что именно, подумал Рост.

Снова поднапрягшись, Рост попытался сосредоточиться на деле, которое ему предстояло, на том, что его ожидало во время этого вызова к Фискату… Все-таки красивые имена придумывают себе живые существа этого мира, вообще все живые. Где-то в подсознании каждого из нас, разумных, сидит понимание, что мы не сами по себе, а лишь звено в цепочке жизней, и обязаны передать эту жизнь дальше, тем детям, которые, как хотелось бы думать, окажутся лучше и сильнее. И умнее…

Охранник снова ударил Ростика кулаком по затылку, да так, что тот влетел в следующий зал и тут же выпрямился в позе подчинения, руки по швам, рассматривая ослепительно яркое окно напротив. Рост сразу даже не заметил второго чегетазура, который лежал рядышком с Фискатом в чуть более низком кресле, чем владелец и господин этой виллы. Охранник подошел, чуть слышно ворча, и встал за спиной. Рост сжал кулаки.

Второй чегетазур оказался Савафом, который что-то докладывал своему начальнику, а тот слушал и, так сказать, внимал. Оба каменноподобных чудища благодушествовали, понять их ментальную речь было невозможно, настолько она была чуждой и быстрой. Но, может быть, это как раз и неплохо?.. Рост повернулся к охраннику и внятно на едином проговорил:

— Если ты, скот, еще раз до меня дотронешься, я тебя убью.

— Что?

А Ростик почему-то почти с галлюцинаторной яркостью увидел на голове этого звероподобного служаки… милицейскую фуражку. Охранник считал себя в безопасности, полагал, что имеет право бить всех, кого захочет, считал себя всегда правым и неуязвимым. В доказательство своего мнения он изо всех сил попытался ударить Ростика… Но тот, неожиданно для себя, ушел в сторону, а потом, вспомнив уроки старшины Квадратного, отпустил тяжелейший, очень размашистый, чуть не из-за спины, удар ногой в живот этого гада… Охранник, не выпуская оружия, согнулся, но Рост не позволил ему даже на миг очухаться. Он ударил другой ногой в затылок охранника, сверху вниз, добивающим рывком, так что даже колено заболело.

Все остальные охранники тут же выцелили Ростика, но на спусковой крючок никто не нажал. А Рост вдруг принялся молотить так, что разбил всю морду и горло охраннику, который все еще что-то злобно хрипел… Пусть вы меня уже через пару минут расстреляете на заднем дворике виллы, но этого урода я попытаюсь добить… Нельзя же, в самом деле, бросать слова на ветер, если обещал, что убью, то должен убить.

Его оттащил Лодик, мягко, но очень настойчиво взяв под руку. Отвел в сторону, а Рост уже запыхался, и бить эту груду вонючего мяса ему надоело, вот только почему-то он остановиться не мог… И еще, сам себе удивлялся — надо же до такой степени потерять контроль?! Или все-таки наоборот, выгадал момент, возможно, единственный, когда его не пристрелят на месте? И отомстить, пусть очень слабо, за всех убитых ламаров… Нет, за восхунов, их женщин и детей…

Он снова выпрямился в стойке подчинения, уперся взглядом в обоих чегетазуров, и только дыхание выдавало, что он не статуя.

— Превосходно, — проговорил второй чегетазур, все-таки это был именно Фискат. — А я не верил, что у этого… люда остались какие-то способности проявлять собственную волю. И гордость, — последнее слово Фискат проговорил почти с удивлением.

— Я же докладывал, что эти существа чрезвычайно изменчивы, — подтвердил Саваф. — Это и делает их, кажется, такими психологически пластичными… И уникальными.

Чегетазур в левом кресле, которого из-за слишком яркого света, льющегося из окна, было даже плохо видно, представил странный жест, но Рост прочитал его легко, словно только тем и занимался — разгадывал ментальную жестикуляцию абсолютно неподвижных уродцев, которым и жестикулировать-то было нечем.

— Это не совсем так, мой друг. Я отыскал еще примерно с дюжину разных существ той же расы.

Рост даже дышать забыл, оказывается, кто-то из тех людей, которые попали в лапы пурпурных раньше него либо сами попытались удрать к ним, как перебежчики, все еще живы! Кажется, его реакция была слишком сильной, оба чегетазура поняли его состояние и принялись его рассматривать. Наконец, Фискат решил, если человек их понимает, ничего очень плохого в этом нет.

— Они оказались совсем другими, пожалуй, ближе к ламарам, чем к аймихо.

— Я этого ожидал, когда недобитые племена «поучающих» попытались прорваться к ним на Россу, — снова согласился с хозяином Саваф, используя для обозначения аймихо очень странное, чисто чегетазурское словцо. Но в идентичности обоих терминов не было ни малейшего сомнения. — И все-таки мы остановили большую их часть…

— Нужно было остановить всех, — резко отозвался Фискат.

А Рост по-прежнему не понимал, почему они позволили ему узнать, что на самом-то деле не единственное племя аймихо попыталось добраться до Боловска, а несколько… И лишь одно дошло. Значит, остальных прикончили, скорее всего, даже не аглоры, а именно пурпурные. Это с их летающими черными крейсерами было нетрудно. Кто-кто, а Рост был уже в военном деле экспертом, сам не раз помогал губискам громить восхунов.

— По всей видимости, этот, — Саваф кивнул на Ростика, — учился у них. И весьма интенсивно, хотя и без необходимых теорий.

— Ему не теоретизировать следует, а работать практически, — кажется, по представлениям чегетазуров, это была шутка. — Следует признать, ему это удается.

Оба каменноподобных существа с любопытством посмотрели, как слуги быстро и сноровисто убрали тело избитого Ростиком охранника, за которым остались капли почти человеческой крови. Тут же появились какие-то слегка неопрятные ярки, от которых пахло совсем не так, как от Лодика, и вытерли чуть не человеческими тряпочками эту кровь, а затем еще заботливо протерли всю дорожку чем-то полупрозрачным, с сильным запахом свежести.

— Как ты обезопасил его от предательства? — вдруг спросил Фискат, вероятно, они о чем-то переговаривались и до того, но это почему-то осталось вне восприятия Ростика.

— Очень просто, — оповестил Саваф своего собеседника, а потом…

Это можно было назвать адом. Рост почувствовал такой сильный ментальный удар, что зашатался, и лишь кто-то из пурпурных, который, кажется, был к этому готов, поддержал его под руку. Но Рост все равно чувствовал, как его мышление, сама способность ориентироваться уплывает в сторону… А он мог только цепляться за желание избавиться от боли и надеялся, что это показательное представление полной его, Ростиковой, подчиненности воле и приказаниям Савафа не продлится слишком долго. Иначе он на самом-то деле мог просто умереть или даже хуже — слишком глубоко уйти в это состояние умственной невесомости… Лишь с огромным трудом Рост вспомнил собственные недавние мысли о маме, отце и Боловске, но и это его почти не поддержало. И еще одна мысль сверлила его опустошенное сознание — только бы не подумать о чем-либо на собственном, низовом, «подвальном» уровне, чтобы не выдать эту способность чегетазурам…

И тогда он понял, что держится за эту команду именно в том диапазоне… «частот», как сказал бы отец, который и относился к его «подвальному» мышлению. Но вот ведь какая штука, чегетазуры этого не заметили. И это было чрезвычайно важно, только это следовало бы проанализировать потом, в одиночестве, когда рядом не будет этих монстров… И вдруг, едва ли не с кристальной ясностью, которой вообще отличалась ментальная речь Савафа, он услышал:

— Нет, благороднорожденный господин мой, он не продается.

— Полагаю, все зависит от цены?

Слова эти прозвучали даже с каким-то эхом, словно действительно два враждебных и очень чуждых существа говорили между собой в огромной, пустой и темной пещере. И их голоса не замирали в этой темноте, а отражались от каменных стен… Или это были границы Ростикова восприятия, то, что эти сволочи сочли нужным ему оставить?

— Цена не имеет решающего значения…

Какие-то куски их речи все-таки терялись, ускользали, и Ростику пришлось сосредоточиться, чтобы возвратить себе способность понимать происходящее. Он даже сумел вернуть себе зрение, только вокруг все расплывалось, словно он только что выдержал сильнейший удар по глазам. Но, главное, он все-таки больше не падал к спасительному полу, а снова стоял, руки по швам, старательно фиксируя полное отсутствие какого бы то ни было выражения на лице… и в сознании.

— Поразительная способность восстанавливаться, — проговорил, кажется, Фискат. И тогда Рост понял, что за ним снова наблюдают.

— Меня предупреждали, — вдруг очень осторожно, словно он не был уверен, что имеет смысл хвастаться, добавил Саваф, — когда мы его «раскатываем», он… улыбается. Бессмысленно, как все эти улыбки в действительности и выглядят, должно быть, но все-таки…

— Что такое — улыбка?

— Мимическое выражение удовольствия, насмешки или презрения, которое они демонстрируют лицевыми мускулами.

— Удовольствия? Может быть, ему нравятся наши… атаки на его сознание?

— Нет, мне удалось разобраться в его ощущениях. Он испытывает сильнейшую боль, от такой иные из наших слуг сошли бы с ума.

— Тогда почему?.. Не хотите же вы сказать, что он испытывает презрение?

— Скорее всего, как это ни парадоксально, — Саваф даже чуть замедлил речь, чтобы подчеркнуть любопытную странность того, что он теперь знал об этом люде. — Да, он выражает именно презрение. Но я полагаю, что… к себе, к своей слабости.

— Не понимаю.

— Как мне в какой-то момент удалось выяснить, у людей некогда существовало другое племя, под названием эллины или эллинсы… Не знаю, как правильно звучит, чем-то напоминающее наших аймихо. Так вот, они любили умирать в бою, с оружием в руках, но главное — перед смертью они должны были улыбаться. В знак презрения к смерти.

— Презирая смерть, невозможно оценивать жизнь, — пробормотал Фискат. — Не понимаю. Тем более что очень уж склонными умирать они не выглядят.

— Они послали кого-то, чтобы взорваться над нашими кораблями, — вдруг шепеляво, как всегда, высказался Лодик.

Это мигом поставило обоих чегетазуров в сложное положение. Они не хотели делать замечание Лодику, чтобы он не вмешивался, потому что сами некоторым образом разболтались. Тогда Фискат чопорно заметил:

— За этого индивида из расы людов я предлагаю вам, любезный Саваф, двадцать талантов.

Между собой всякие титулы они опускают, мельком, все еще страдая остаточными болями, заметил Ростик. Очень разумно, хотя меня это не касается.

— Крупная сумма, — признался Саваф. — Больше я не получал даже за хорошо обученного ярка.

Стоп, вдруг сообразил Ростик. А ведь я мог бы сбежать за шесть талантов… Если поторговаться, удалось бы сойтись на пяти, как говорила та тетка из табиров-пилотов… И лишь тогда он действительно опомнился. Сейчас не стоило даже заикаться об этом, даже на нижних своих частотах, недоступных чегетазурам.

Тем более что этот эмоциональный всплеск Фискат почувствовал. Как бы параллельно с основным разговором, он спросил Савафа:

— Тебе не кажется, что с этим людом что-то происходит?

— Нет, обычно он так и выглядит после обследования вроде того, что мы ему устроили. А пробует восстановиться быстрее, чем обычно, потому что ему любопытно, будет ли он жив после нашего разговора.

Ха, подумал Рост, уж теперь-то я уверен, что не просто буду жив, но и что-нибудь выторгую для себя. Подчиненного, за которого дают двадцать талатов, просто так на заднем дворике не расстреливают.

И все-таки он слишком быстро попытался привести себя в норму после «обследования», которое ему на пару устроили чегетазуры. Просто грохнулся на пол как подкошенный, хотя и не выключился до конца.

А может, и выключился, хотя и продолжал почему-то думать, что немало узнал о чегетазурах и вообще о своем месте в этом мире. И в этом, как бы там ни было, заключалась его маленькая, но ощутимая победа. Впрочем, если подумать, не такая уж маленькая… Но насколько она значима, он сумеет понять и позже, когда будет чувствовать себя вне контроля чегетазуров, например, дома, под ласковыми руками Василисы.

Глава 15

Город, в который перевели Ростика после последнего «обследования», находился гораздо севернее Вагоса и назывался Висчен-Ца. С мрачной иронией он попробовал было называть его Венецией за полное отсутствие воды в окрестностях на многие сотни километров, но название не прижилось даже для него самого. Город был большим, по крайней мере тысяч четыреста разных существ в нем проживало, хотя основу, как обычно, составляли пурпурные, ламары и кузнечики. Правили в городе несколько очень злобных чегетазуров, создавших даже для цивилизации пурпурных впечатляющее подобие тоталитарного режима. Например, за нарушение комендантского часа можно было угодить на несколько дней в заведение, мало отличающееся от тюрьмы, а при повторном нарушении репрессии вообще были трудновообразимыми.

Вот этот режим Ростику и показался вполне подходящим для использования, он даже решил, что ему повезло. Потому что, как в каждом таком полугражданском-полувоенном лагере, почти никто никогда не задавал вопросов. Первым делом, конечно, Росту выделили комнатуху, довольно грязную, но и удобно расположенную, в здании с тремя выходами, где обитало до тысячи каких-то других губисков. Поразмыслив, Рост решил, что имеется еще и четвертый выход, через канализацию, но он был, разумеется, малоаппетитным.

Почему-то Ростика решили использовать не на полную катушку. Лишь пару раз покатали на антиграве, чтобы обследовать окрестности, но даже не слишком отругали, когда он объявил, что на двести миль, практически до лесов, уже возникающих на северо-северо-западе, никаких бродячих толп восхунов не наблюдается.

Пилотствовал на этот раз не Джар, а другой г'мет, очень мускулистый, но израненный до такой степени, что едва справлялся с управлением. Его постоянно мучили боли, и иногда он обмякал за рычагами, особенно после длительных перелетов. Как им удалось при этом не разбиться, Рост даже не брался угадать.

А однажды, когда их машина находилась на высоте в полтысячи метров, почти на пределе возможности дышать, пилот таки на несколько минут выключился. Тогда Рост взял управление на себя и в благодарность за это получил возможность сидеть в правом пилотском кресле. Причем все произошло при полном молчании этого самого коротышки. А как-то Рост увидел, что, получая полетное задание, он лишь кивает в ответ на приказы, вместо четкого их повторения, и догадался, что г'мет просто немой. Этот способ изолировать Ростика, вероятно, тоже был придуман местными чегетазурами.

Хуже всего было то, что Ростику однозначно отказали в пользовании библиотекой, как он ни просил, как ни пытался подать что-то вроде докладной записки хоть какому-нибудь начальнику. Зато, в условиях полного обеспечения, у него стало скапливаться немалое количество местных денег, и на этот раз они имели довольно необычный вид. Нет, конечно, это как были, так и остались градины из раковин, но каждая из них была с одной стороны аккуратно спилена, а на полученной поверхности было выбито что-то, похожее на клеймо, иногда довольно затейливое, иногда более грубое, но на местном рынке только эти вот надчеканенные градины и имели хождение. За использование обычных металлических жемчужин, как было в Вагосе, можно было опять же попасть под слишком пристальное внимание местных начальников.

А потом Рост почему-то оказался предоставлен сам себе. Он послонялся по городу, попал в пару каких-то передряг с местными, которые вполне могли окончиться серьезными неприятностями, потому что, как оказалось, зашел в районы, куда ни один губиск заходить не решался, и выпутался только потому, что очень уж отличался от пурпурных. А главное, он говорил на таком чистом по местным меркам, таком рафинированном языке, что даже уличные буяны не решились с ним связываться.

Здесь в ходу была очень старая речь, практически ничем не отличающаяся от древнего языка губисков. Как Ростику не раз казалось и прежде, она звучала грубее, чем та, на которой говорили в Вагосе, с простонародными интонациями, с выговором, уже весьма близким к языку несупенов. Вот этим-то Рост и решил воспользоваться.

Теперь он ходил по рынкам, по самым людным площадям этого города, по месту, которое почему-то называлось «набережной пустыни» — неширокой улице, протянувшейся прямо от главных ворот города на восток, в пески, пока не терялась в них. Почему-то именно тут сколько-нибудь зажиточные горожане любили прохаживаться вечерами, вероятно, с теми же целями, с какими прогуливались и люди — себя показать и других посмотреть. А при случае, и понравиться подруге одного с тобой вида, чтобы хотя бы грубовато пофлиртовать.

Сначала такая общность с человеческими обычаями Ростика позабавила, но потом он понял, что дело тут гораздо серьезнее. На этой самой «набережной» можно было, при желании, найти людей, которые способны были продать оружие либо какой-то запрещенный порошок, который, как утверждали торговцы, вылечивал от любых болезней. Можно было даже приобрести по сходной цене осколки талантов, за которые в цивилизации пурпурных можно было купить все, которые и служили некоторым неофициальным способом хранения накоплений.

Проблема, как Ростику стало ясно после двух туманных разговоров с такими перекупщиками и собственных размышлений, приведших к довольно сильному приступу всезнания, заключалась в том, что эти вот осколки были запрещены для свободного хождения. То есть пользоваться целыми талантами было можно, но ни у одного деляги из подчиненных рас не было возможности накопить достаточно средств, чтобы выкупить целый талант, вот и возникла система продажи осколков, что однозначно вело к распылению капиталов, обращающихся в среде пурпурных, и следовательно, была запрещена. Но она все равно процветала. Вот только денег, которые Ростику иногда выдавали на аэродроме, куда он регулярно, каждое утро обязан был являться, этих самых надчеканенных градин для покупки сколько-нибудь крупного осколка таланта было все-таки маловато.

Осколки продавались на вес, и мерой служили какие-то зернышки, едва видимые, но довольно тяжелые. Сначала Рост решил, что это какой-то вид надувательства, а потом вспомнил, что и гран, как мера веса, появился в Риме при использовании семян какого-то дерева, причем вес этих самых семян везде был совершенно одинаков, по крайней мере, в это верили римляне. Сами эти зернышки тоже служили «деньгами», более мелкими, чем металлические жемчужины.

Основной трудностью такой жизни оказалось то, что Рост совершенно разучился запоминать лица местных пурпурных. А уж об остальных расах и говорить не приходилось. Только по одежде или каким-нибудь побрякушкам он иногда узнавал на следующий вечер торговца, с которым разговаривал накануне. Было ли это следствием ментоскопии, которую устроили ему Саваф с Фискатом, или проистекало из других причин — он не знал.

А еще, хотя это оказалось довольно сложно, он сумел раздобыть пистолет. Очень маленький, всего с одной запасной обоймой, вставляемой через рукоять, что позволяло носить его незаметно. Опробовав его как-то в пустыне, Рост с радостью убедился, что пистолет может быть эффективен, хотя расстояние прицельного выстрела едва превышало двадцать шагов. Вычистив его и зарядив второй обоймой, Рост теперь решил ждать следующей разведки, но… Убедился, что его покупка не осталась незамеченной, потому что теперь на него определенно стали обращать внимание типы, каждый раз разные, но и в чем-то неуловимо похожие.

А еще через пару дней в его каморку рано утром ввалились… Падихат и тот самый ярк, которого Рост про себя уже привык называть Ободранным. Падихат все так же демонстрировал в отношениях с Ростиком резкое неприятие, зато можно было убедиться, что узнавать лица известных губисков Рост все-таки не разучился, просто обитатели Висчен-Ца оказались немного другой породы, как европеоиды и монголоиды среди людей.

Обыскивать обиталище Ростика вновь прибывшие не стали, зато поселились в каких-то соседних казармах и несколько раз вламывались даже среди ночи, поднимая Ростика с постели. Все это было бы даже забавно, если бы не мешало тому, что Рост про себя решил называть «поиском ключа»… Тех слов, которые позволяли любому чегетазуру вскрывать его мозги, словно банку консервов.

Но теперь, как Рост по зрелому размышлению понял, что у него уже есть некоторые фонетические наработки в древнем языке чегетазуров, на третий день, когда они втроем сидели в столовой, он обратился к Падихату:

— Вот ты постоянно злишься на меня, а ведь все не так уж плохо. По крайней мере, я постепенно врастаю в вашу систему.

— Ценное приобретение, — буркнул ярк.

— Мне-то что с того? — спросил Падихат.

— Полагаю, вас не просто так сюда прислали, а с некоторой долей ответственности за то, чтобы я… Ну, сделался более развитым или даже более образованным.

— Образование в любом виде, — ярк даже поднял свою лапку с четырьмя пальцами, чтобы подчеркнуть важность изрекаемой мудрости, — очень дорого стоит.

Рост вздохнул. Он и не надеялся, что все у него получится так легко.

— У меня тут завелись деньги, вот я и решил, что способен вам платить, если вы обучите меня…

— Чего? — Падихат сделал вид, что не понимает. — Что ты опять надумал, беломордый?

Последнее словечко Ростика повеселило, но он сделал вид, что проглотил его с униженно-удрученным видом.

— Я хотел бы узнать побольше о языке местных жителей.

— Ага, еще тебя учить их… джи-фиу! Нашел простака, — ярк даже попробовал засмеяться вслух, но определенно был заинтересован.

А Рост подумал, что незнакомое словечко определяет презрительное отношение к самым часто употребляемым звукосочетаниям в местном наречии и, следовательно, служит обозначением их речи.

— А если тебя завтра переведут куда-нибудь на юг, тоже будешь учить их балабольство?

— Да, это не совсем… разумно, — согласился Рост, помолчал. — Придумал! Давайте вы будете учить меня… древнему чегетазурскому. Новый я худо-бедно способен освоить сам, а вот древнюю речь… Она мне не дается.

— Она вообще не для дураков вроде тебя, — отрезал Падихат. И Рост понял, что г'мет и сам в ней не силен. Но ярк — другое дело, он даже дернул несколько раз хвостом.

— Древний чизгам-сар-кур… Ты не ошибся в выборе, беломордый? — ярк все еще улыбался, но уже определенно размышлял, сколько надчеканенных градин он сможет содрать за свои уроки.

Все-таки повезло мне, решил Ростик, еще как! И с городом, и с этими дураками. Лодик, кажется, уже через пару фраз все бы понял и, не исключено, донес бы, что люд-Рост проявляет нездоровый интерес к сферам, к которым не должен даже приближаться. А вот этот простоватый Ободранный вполне может купиться.

— Другого дела все равно мне пока не поручают, почему бы не провести время с пользой? — в упор спросил Ростик ярка. — Для нас обоих.

— Каждый урок будет стоить дорого, — решил ярк. — И если ты чего-то не поймешь, я не виноват.

— Конечно, — согласился Ростик.

К первому уроку он подготовился так, как, вероятно, не готовился к самым крутым испытаниям, которые устраивали ему аймихо. Он очистил сознание, поднял порог восприятия, обострил эмоционально-ассоциативное мышление и лишь тогда попробовал выставить ярку условие:

— Ты будешь приводить те слова, которые я сам у тебя спрошу, идет?

Они сидели в Ростиковой комнате, ярк в креслице, а Ростик на своей лежанке, с небольшим свиточком чистой бумаги в руках и двумя кисточками перед чернильницей с разведенной тушью. В окошко вливался свет полдневного солнца, откуда-то из пустыни ветер приносил песчинки, которые кружились в воздухе, прежде чем осесть. Рост чувствовал, что действительно начинает свою битву за свободу, настоящую свободу. Это было упоительное ощущение, куда более значимое, чем покупка дурацкого пистолета, который было почти невозможно использовать.

Падихат не очень громко расхаживал по комнате, томясь бездельем, но все-таки не уходил. Он чего-то ждал, хотя не был уверен, что не теряет время впустую. У него имелись более приятные занятия, то ли встреча с какой-то из местных г'мет не слишком строгого поведения, то ли болтовня в караулке при аэродроме, то ли возможность сделать ставку в рукопашном поединке между стиками, которые почти каждый день устраивали за городскими стенами гладиаторские стычки, но все равно томился тут, потому что не понимал ситуации.

— Начнем, — предложил Ростик. И начал вслух предлагать какие-то варианты глаголов, вернее, их искаженное произношение. Он рассчитал, что глагольных форм в любом языке не слишком много, а вот образований от них гораздо больше, и они приведут его… К чему это могло его привести, он не сумел бы объяснить и в самом глубоком трансе предвиденья.

Ярк честно работал, приводил слова, названные Ростиком, иногда произносил целые фразы, терпеливо ждал, пока Рост их запишет, иногда давал их побочный перевод на единый, а иногда — не давал… Должно быть, потому что и сам не знал либо не понимал его. Либо его вовсе не существовало. С тем, что перевода иным терминам древнего языка несупенов могло и не быть, Рост примирился давно, но именно в этих пластах языка ему и следовало искать.

Через полтора примерно часа Рост понял, что не способен продолжать урок, и остановился. Ярк получил два десятка полновесных градин, взболтал их в кулаке и удовлетворенно произнес:

— А ты смышленей, чем я подозревал. — Всмотрелся в Ростика и едва ли не сочувственно подвигал перьями на загривке. — Ты иссяк, как ручей в пустыне. Похоже, того, что ты вызнал, тебе надолго хватит для заучивания.

— Завтра в то же время? — спросил Ростик.

— Что? — не понял ярк.

— В то же время. Если уж начали, не годится… сбавлять обороты.

— Сколько у тебя денег? — быстро спросил Падихат. Он так и не ушел, ждал Ободранного.

— Еще на несколько уроков хватит, — решил Рост.

Так и пошло. Ободранный сидел и учил Ростика, а Падихат ждал, пока его приятель разживется деньгами, чтобы потом… Что они делали после урока, Рост не знал. Иногда оба по утрам появлялись необычно веселыми, и тогда не составляло труда догадаться, что вчерашние… возлияния еще не выветрились из их голов, а иногда — страшно подавленными, когда местное пиво или «лечебный» порошок выжигал в них всякую способность быть пригодными как для урока, так, вероятно, и для нормальной службы. Если бы она у этих двоих имелась. Тогда Рост отказывался от урока, на что с нявной неохотой соглашался и сам Ободранный. Падихат иногда протестовал, потому что безделье или, вернее, непонятная роль, отведенная обоим при Ростике, привела к тому, что они стали делать долги. Иногда довольно значительные.

Вообще, с деньгами и у Ростика стало не совсем хорошо, но он так мало тратил за последние недели, что сумел собрать увесистый кошель металлических градин… Вот только они слишком быстро таяли.

А как-то раз Рост проснулся среди ночи, словно от толчка в бок. Он поднял голову и осмотрелся, все было как всегда. В окошко несильно светил уличный фонарь, установленный, по местному обычаю, на перекрестке, его вещи лежали на стуле и столе, отбрасывая странные тени, знакомый потолок нависал над ним и не грозил обрушиться… Вот только Рост понял, что теперь знает что-то, о чем не подозревал, когда укладывался спать. Он сосредоточился, даже кулаки стиснул, словно собирался драться со всеми губисками разом, и тогда…

Это было всего лишь слово. Первое слово «ключа» к его сознанию. Оно звучало странно, Ростик произнес его вслух:

— Трампан.

Как всегда с языком несупенов, оно имело массу значений. Рост попробовал их перечислить, потом расширил поле значений, попробовал вспомнить фразы, в которых оно фигурировало… Но вспомнил только одну, ту, случайно проговоренную и не переведенную ярком, которая послужила для его узнавания.

Кажется, значение, которое оно могло иметь, ближе всего было к более современному для языка пурпурных слову Нуркес…

И что это мне дает, спросил себя Ростик. Да почти ничего, почти все осталось по-прежнему, вот только… Да, каким-то образом его обычные мысли теперь были чуть более защищены от «прослушивания» чегетазурами любого ранга и в любом его состоянии. Он изживал это ярмо несвободы мышления, он освобождался!

И вдруг, со всей очевидностью, какая иногда на него накатывала после сеанса прозрения, он понял, что второе слово ключа, как бы он ни использовал Ободранного, найти будет невозможно. Следовало менять тактику незаметно и, главное, мотивированно. Ему нужно было теперь сделать что-то такое, что позволило бы ему изменить ситуацию, в которой он оказался. Только так он сохранит свою игру в тайне, только так он сумеет выиграть.

Но в эту ночь Ростик ничего больше придумывать не стал, просто уснул, убаюкав себя радостью первой победы. Хотя ее использование требовало осторожности. Но теперь он был все равно уверен — он научится, обретет, вернет себе способность думать «по-своему». И никакие чегетазуры его в этом не остановят.

Глава 16

Иногда, особенно по ночам, Рост вдруг начинал чувствовать себя очень плохо. Причем это были какие-то внушенные ему на расстоянии, тяжелые, угнетающие образы, что-то бесформенное, способное довести его до галлюцинаций. В какой-то момент он даже стал бояться этой своей зависимости от кошмаров. Боялся, что однажды откроет после сна глаза и увидит… Допустим, стоящего около его кровати ярка или даже несупена, которого не будет на самом-то деле, но Рост вынужден будет почему-то подчиняться ему… Это было невыносимо.

Все-таки Рост был очень неплохо осведомлен о всяких медицинских сложностях жизни, поэтому вспомнил, что такая болезнь людей в его мире носит название шизофрении. Вот к ней, кажется, и несло его сознание, она-то ему и начинала угрожать. При этом он отлично понимал, что чем дольше и, так сказать, пристальней рассматривает эту возможность, тем более вероятной она становится. Ведь он так до конца и не разобрался, что в его предвиденьях было внушением, а что — самообманом, который воплощался именно потому, что он это выдумывал… А что действительно вычитывал неведомыми путями из объективно существующей реальности.

Рост знал, что скоро, очень скоро, если не сумеет себе помочь, превратится в одного из тех душевнобольных, какие, вероятно, получились из всех людей, перешедших в свое время на сторону пурпурных, удравших с ними от мести победившего человечества во время войн с губисками.

А днем с ним все было нормально, он бывал бодр, спокоен, иногда весел, хотя привык эту веселость не обнаруживать слишком явственно. Вот во время одного из таких приступов веселья он и решился на следующий шаг. Отправился на рынок и осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, купил новый, довольно большой свиток шершавой папирусной бумаги, три кисточки для письма и новую палочку туши. Тушь, кстати, оказалась плохая, с неприятным коричневым оттенком, в отличие от той, что он привез из Вагоса. Но старая уже заканчивалась.

В какой-то момент Рост даже подумал было купить себе новый письменный набор, но решил этого не делать из соображений экономии. И тогда в его сознании стал вырисовываться новый план, который, возможно, никогда не появился бы, если бы он не думал о другой туши.

К тому же ему, кажется впервые за много месяцев, вдруг не выдали денег. Возможно, потому, что его не использовали в разведке ламарских поселений, то есть он был бесполезен. А он рассчитывал на эти деньги, тем более что, увлекшись уроками Ободранного, перерасходовал свои средства. Сейчас же ему следовало подумать о том, чтобы элементарно не голодать.

Но получилось все иначе. Через пару дней Падихат и Ободранный вошли в его комнату необычайно спокойно и тихо, молча расселись, и на удивленный взгляд Ростика г'мет вдруг пожаловался:

— За нами скоро пошлют кого-нибудь… выбивать из нас долги.

— Мы проигрались, — добавил ярк.

Сердце Ростика отчетливо екнуло, потому что это была возможность сделать то, что он в своих мыслях уже обкатывал как вариант прибрать обоих своих соглядатаев к рукам.

— Много должны?

— Еще как, — с чувством подтвердил Падихат.

— Неудивительно. — Ростик посмотрел на ящера, на г'мета и спросил: — А какие существуют игры на деньги?

— Разные, — пробормотал Падихат и принялся изучать каменный, местами потрескавшийся пол под ногами. — Можно ставить на бои между гладиаторами, но это дорого. Дороже только бой до смерти одного из бойцов… Есть бой между земляными паукокротами. Есть игры в карты или в кости…

— Кости? — переспросил Ростик и понял: это то, что ему нужно.

Он порылся в своих вещах, достал изрядно отощавший кошель, хотя его и отощавшим назвать уже было нельзя. На донышке катались лишь три надчеканенные металлические градины и около десятка простых. Их ему всунули как сдачу, пользуясь тем, что он не привык их пересчитывать. Такие стоили чуть не треть от стоимости надчеканенных. Впрочем, при некоторой удаче их можно было продать.

— Все-таки, насколько велик долг?

— У меня тысячи три, за ним, — ярк кивнул на Падихата, — полторы.

— Я столько и за три месяца могу не получить, — отозвался Падихат и чуть трусовато оглянулся на входную дверь, из-за которой вдруг донеслись слишком громкие голоса. Но голоса утихли, это были соседи, выясняющие между собой отношения.

— Меня пустят играть, если я пойду с вами? — спросил Ростик.

Что-то в его сознании вдруг щелкнуло, и он отчетливо понял, что оба этих его надсмотрщика именно на такой оборот дела и рассчитывали. Но не потому, что верили, что он выиграет и поможет им расплатиться с долгами. А потому, что полагали, если они втянут его, то потом можно будет его, Ростика… продать. И объявить, что он сам запутался в долгах и сам попал в кабалу.

Из этого можно было довольно отчетливо вывести заключение, что все это было не просто так, и то, что этих дурачков обвели вокруг пальца местные, свидетельствовало о довольно интересном плане, разработал который, кажется, Фискат, чтобы заполучить Ростика… Но это было, в то же время, и не совсем реально, слишком все-таки человек по имени Рост был незначительной фигурой, пусть даже за него и предлагали в какой-то момент изрядную сумму.

— Пошли, — просто предложил Ростик. — Попробуем отыграться.

— Ты не умеешь играть, — отозвался Падихат.

— Ты забываешь, что говоришь с тем, кто умеет видеть дальше, чем все остальные из твоего племени, — ответил Ростик и на всякий случай малозаметным движением сунул под плотную хламиду свой пистолетик. Тот уютно улегся в карман, который Рост самолично для него подшил к подкладке под левой рукой.

Заведение, куда они пришли, выглядело неказисто. Большой сарай из плит каменного литья, с каменными же опорными колоннами. Зато тут уже всюду суетилось чуть не с сотню существ разных рас. Рост почти с удивлением увидел даже с десяток вас-смеров и нескольких ярков. Но больше всего было, конечно, пурпурных. Вот только гиганты-п'токи не играли, а определенно составляли охрану заведения. Скрестив могучие руки, почему-то полуголые, с тяжелыми дубинками на поясах, они стояли у выхода и буравили толпу перед собой тяжелыми и тупыми взглядами.

Сначала Ростик обошел игорные столы с картами, здесь оказались слишком сложные правила, в них непросто было разобраться и, следовательно, легко можно было нарваться на неприятности. Потом он обошел садки с боевыми зверьками, которые на едином назывались паукокротами. Здесь ставки были слишком велики, не для его кармана, к тому же и поединки начинались лишь после того, как собиралось не менее полусотни участников игры. Так он добрел до треугольных столов, чем-то похожих на бильярды без луз, около которых было больше всего народу. Во главе каждого из столов стоял, как правило, ламар, который, подчиняясь приказам одного из г'метов, кидал из кожаного стаканчика две, иногда три кости.

Кости тоже были простыми. На каждой из их граней были обозначены разные знаки: палочка, точка, крестик, стрелка, круг или ничего не было. Если хотя бы у одной из костей выпадала чистая сторона, то все ставки забирал распорядитель стола, тот самый пурпурный коротышка, который командовал и ламаром со стаканчиком.

— Давай, поставь чего-нибудь, — горячо прошептал Падихат. Он уже завелся, ярк выглядел чуть спокойнее, но по дрожанию его хвоста не составляло труда догадаться, что и он возбужден.

Рост выбрал себе самый спокойный, слегка грязноватый стол, у которого столпились почти все вас-смеры. Посмотрел, попробовал вызвать сеанс предвиденья, но получилось у него неважно. Тогда он расслабился и стал просто смотреть на игру.

Правила тоже были простыми. Если игрок угадывал хотя бы одну из названных граней, его ставка не «сгорала», если он угадывал грани на двух костях, тогда получал выигрыш, правда, должен был разделить его с теми, кто сделал такую же ставку. Если угадывал три, тогда получал очень много, с надбавкой от заведения. Угадывать три грани мог только один из делающих ставку, и это право автоматически переходило либо к тому, кто ставил больше других, либо оставалось у того, кто только что выиграл. Кто был судьей в возможных спорах, Ростик не понял, а разбираться, экономя силы, не стал.

Три кости мелькали в воздухе, замирая на отлично отполированной, темной древесине. Игроки, кто напряженно, кто нарочито спокойно, делали ставки, распорядитель стола присматривался к Ростику. У него отчетливо читалось желание выгнать непонятного чужака, но около Роста стояли Ободранный и Падихат, поэтому поднимать скандал он пока не решался.

И вдруг Рост понял, что способен угадать все три кости, и тут же поправил себя — он вполне мог приказать им выпасть на заданные рисунки. Он вытащил три своих надчеканенные градины, поставил их на комбинацию из стрелки и кружка. Потом подумал и сделал поправку — две стрелки должны были выпасть на зеленой и красной кости, а кружок на белой.

— Ты что, с ума сошел? — зашипел Ободранный. — Это же верный проигрыш — играть на цвете костей! Нам повезет, если ты хотя бы рисунок угадаешь…

Распорядить стола лениво ухмыльнулся и кивнул своему ламару. Тот собрал кости в стаканчик и принялся их перемешивать. А Рост отчетливо понял, что его пистолет, который, как он думал, окажется для всех не видим, этот распорядитель отметил и даже, кажется, определил его калибр и возможную ценность, если его, предположим, поставить на кон.

Кости завертелись, остановились, пурпурный распорядитель с разочарованием осмотрел стол. Все три кости легли именно так, как предсказал Ростик.

— Ха, — чуть не заорал Падихат, — теперь они должны будут выплатить тридцатикратный выигрыш.

Рост повернулся к более спокойному ярку:

— Ты собирай деньги, а я буду думать, как и что делать дальше.

— У него оружие, — громко закричал распорядитель стола на едином. — Ставка аннулируется.

Сейчас же к ним проломились через толпу душ пять охранников, один из них быстро общупал Ростика, пока двое других держали его за руки, но Рост и не пытался вырваться.

— Почему ты не сдал оружие на входе? — разочарованно заныл Падихат. — Теперь нас не то что вышвырнут отсюда… Еще и ребра намнут!

— Ставка не может быть аннулирована у этого стола, — вдруг отчетливо проговорил с резким шипящим акцентом один из вас-смеров. — Потому что здесь… Да, здесь находится более шести моих соплеменников.

— Что? — не понял распорядитель. — Правило…

— Это правило всех игроков, которые играют с вооруженными существами, — пояснил вас-смер, изображая на своем полузмеином-получеловеческом лице что-то вроде улыбки, от которой в любою жару могла замерзнуть вода. — Ведь ты не будешь высказывать сомнение, что мы постоянно вооружены.

— Но… — распорядитель не знал, как выпутаться из этой ситуации.

А Рост выискивал слова благодарности вступившемуся за него вас-смеру. Впрочем, все оказалось куда проще, чем он ожидал. Не обращая больше на распорядителя внимание, вас-смер повернулся к Ростику и прошипел ему почти в лицо:

— Мы поддержим тебя в этом маленьком споре, но половину выигрыша отдашь мне.

— Идет, — согласился Ростик.

Пистолет у него все-таки отобрали, но обещали вернуть, когда он будет уходить. А вас-смер получил, под сдержанное одобрение его соплеменников, половину выигрыша. Сначала Рост не понимал, почему за него вступились, и лишь на третьем кону вдруг понял: как все игроки на всем свете, эти существа радовались, что сумели немного нагреть заведение.

Получив в распоряжение довольно значительную сумму, он успокоился, поэтому, наверное, пару раз проиграл, поставив по десятке градин на двойные стрелки. И когда осознал, что все может окончиться довольно печально, то есть он ничего так и не выиграет, мобилизовался и сорвал три кона подряд. Это были отличные выигрыши, каждый раз им доставалось более трехсот градин, и Ободранный уже отправился искать какое-то подобие корзины, чтобы они не раскатились.

Потом Росту предложили посчитать его градины, выдали какие-то палочки, которые обозначали по сотне этих самых монеток, и перевели за стол, где игра шла крупнее. Хотя правила оставались теми же.

Он перешел, потом, когда количество палочек перевалило за три десятка, ему предложили выдавать металлические бляхи, уже откровенно напоминающие игорные фишки, чтобы он мог играть на другом, самом значимом для местного заведения столе.

Наконец, Ростик почувствовал, что устал. Теперь он не мог видеть три грани на костях и все реже начинал предвидеть, что получится даже с двумя. Но остановиться не мог. Отчасти потому, что вокруг него что-то зрело, какое-то напряжение среди обслуги казино, отчасти потому, что Падихат горячо шептал на ухо:

— Давай, люд, покажи им… Не упускай удачу, она к тебе благоволит.

Что это была за «удача», Ростик понял, когда к ним протолкался некий на редкость толстый г'мет с неприятным выражением лица. Хотя даже лицом то, что свисало с его головы, было трудно назвать — таким оно было морщинистым, складчатым и неприятно сизо-зеленым. Парень определенно был чем-то болен, но от этого совсем не стремился казаться более вежливым или спокойным. За его плечами незаметно выстроились все охранники заведения, и теперь их мрачная группа, похожая на боевое построение «клином», внушала опасения.

— Ага, Падихат, — заговорил морщинистый г'мет, — пришел отдать долг?

— Могу даже с процентами.

Не в силах сдержать улыбку, Падихат оттяпал у Ростика три бляшки и сунул их подошедшему. Тот не вытянул руку, бляшки исчезли в руке одного из охранников.

— Я тоже, пожалуй, расплачуть, — чуть лениво, как всегда, отозвался Ободранный и выволок из складок своего одеяния три фигуристых загогулины. Когда он успел утащить их из выигранной Ростиком кучи, осталось тайной. Они также исчезли где-то в стороне от морщинистого.

— Значит, — теперь подошедший был недоволен еще больше, хотя еще мгновение назад казалось, что больше некуда, — вы расплатились. Так… А это кто? — он почти рычал, разглядывая Ростика, но и Рост рассмотрел его очень хорошо.

— Вяленый, ты же знаешь… — начал было ярк, но Рост положил ему руку на плечо.

Ого, подумал Ростик, у них, как у наших людей в каких-нибудь уголовных романах, даже клички похожи. Это надо же придумать — Вяленый!

— Предлагаю сыграть последний раз, — вежливо и негромко сказал он. Но вокруг тут же установилась тишина. — Условия…

— Условия продиктую я, — пробормотал Вяленый, кажется, мигом успокоившись. — Если ты выиграешь, то больше никогда не будешь тут играть. Если проиграешь… Лишишься всего выигрыша.

Все, в чем я сейчас нуждаюсь, решил Ростик, это одно-единственное правильно увиденное распределение костей после броска. И тотчас ему пришло в голову, что он уже немного стал игроком, если начинает едва ли не молиться, чтобы не проиграть.

— Пожалуй… — Рост мысленно пересчитал выигрыш, по местным меркам немыслимый. Выходило, что у него имелось более тридцати бляшек, около полусотни палочек и горсть мелочи, которой он давно, не считая, набил свой кошель, чтобы при любом раскладе не уйти совсем уж с пустыми руками.

И тогда понял, что еще на одно предвиденье его хватит. Причем — по полной программе. Он еще не знал, как сделает ставку, но знал, что все равно угадает.

— Таковы правила, — пробурчал Вяленый. — У заведения есть такое право — сыграть последний раз на обозначенных условиях.

Рост нашел глазами вас-смера, который выручил его первый раз, а потом как бы невзначай весь вечер то и дело появлялся поблизости, иногда рядом с ним оказывались и другие вас-смеры. Нужно будет с ним познакомиться, решил Ростик, чем-то он мне здорово поможет.

— Это правда, — проскрипел вас-смер. — Таковы правила.

— Хорошо. — Рост медленно кивнул.

Тотчас распорядитель главного стола под взглядами всех окружающих собрал кости, поболтал их в стаканчике.

Но вас-смер не успокаивался, посмотрел на Роста и зачем-то добавил:

— Но тогда по всему полю, без ограничения.

Морщинистый сухо ухмыльнулся:

— Ладно, играем по всему полю, без ставки в пользу заведения, только ты и я.

Рост понял, что вступает в полосу неведомых правил, каких-то не понятных для него условий и договоренностей. Это было опасно. Но что-то еще было не так, как прежде…

И тогда он догадался. В окружении более высоких пурпурных гигантов, почти скрытый ими, стоял… ярк, но не обычный, а такой, который умел… Да, это был полудикий ярк, специально пригретый казино, потому что он умел двигать усилием воли. Не очень умело и не всегда успешно, но умел. Сейчас он собирался развернуть кости таким образом, чтобы Рост проиграл.

Рост зажал в руке три стопочки своих бляшек и сосредоточился. Вот этого ему, наверное, и не хватало, настоящего и прямого противостояния, а не глупого вываливания костей по глупым правилам. Сосредоточившись так, что у него в глазах потемнело, Рост блокировал силу этого существа, причем тот даже завертелся от внезапно обрушившейся на него волны. Он как бы оглох и ослеп одновременно.

А Ростик и сам вдруг оказался на краю состояния, за которым расстилалась уже полная нечувствительность, и тогда сделал три ставки, не понимая их. Краем уха он услышал, что его выбор показался всем собравшимся вокруг нелепым, небывалым, немыслимым… И все-таки он дернул одеревенелой шеей, чтобы кости были брошены, покатились по деревянной поверхности.

Их стук показался и отдаленным, и каким-то оглушающим. Рост даже глаза закрыл, чтобы получше концентрироваться, чтобы не растрачиваться и не отвлекаться от необходимости удерживать неизвестного ярка в узде, чтобы не дать ему проявить свою силу… Вздох ликования прокатился по всем, кто следил за этой дуэлью, а потом стало тихо, так тихо, что Рост наконец-то открыл глаза.

На деревянной поверхности лежали три кости, все три указывали пустые поверхности. Он проиграл трижды. Или и одного раза достаточно?

Он перевел взгляд на столик, где делались ставки. Все его фишки, сколько их ни было, лежали именно в секторе, обозначающем пустые грани. По стопочке на каждом из цветов костей — зеленом, красном и белом.

— Это же какой выигрыш вы теперь должны этому парню? — вдруг прозвучал вопрос «знакомого» вас-смера. — Тридцатикратный выигрыш, плюс трехкратное удвоение за выигрыш на «круге»…

— Круг — это… — казалось, морщинистого сейчас хватит удар, он покачивался и был серым, как труп. — Это же…

— Парень оговорил себе право играть по всему полю, и ты согласился, — мерно добавил вас-смер. — Мы свидетели.

— Я… — Вяленый попытался оглянуться, он определенно выискивал глазами своего ярка, но того уже не было, он, незаметный, как и раньше, куда-то подевался.

Рост отчетливо понял, что помимо левитации он еще умел каким-то образом оставаться невидимым для посетителей, не как аглоры, конечно, но определенно в чем-то используя их технику.

— Сейчас, сейчас, — ободряюще заговорил Ободранный, — тридцать бляшек, еще пятьдесят палочек, ну если и чуть больше, то это — так, мелочи… Еще удвоения… итого, в восемь раз больше… Ого, боюсь, Вяленый, тебе придется отдать нам и это заведение, и еще свой особняк в придачу. Ты как его оцениваешь? Допустим, в двадцатую долю таланта… Пойдет?

— Я… — Вяленый гулко проглотил слюну, попробовал выпрямиться, у него не очень-то получилось. — Я расплачусь.

— Ага, — буркнул Падихат, — как из Вагоса удрал, когда тебя обчистили, так и теперь попробуешь?

— Я расплачусь, если вы пройдете со мной вниз…

Внизу у него, определенно, имеется личный кабинет, отстраненно подумал Ростик. Больше всего ему сейчас хотелось уйти отсюда и унести хоть часть выигрыша, и чтобы все кончилось хорошо, чтобы его не пристукнули где-нибудь в подворотне, чтобы не ограбили его жалкую каморку… Он посмотрел на вас-смеров. Их стало больше, пожалуй, набралось с десяток.

— Я отряжу вам по двадцать бляшек, если вы поможете мне, — сказал он на самом чистом едином.

— Они теперь ничего не стоят, — отозвался кто-то сбоку. — Это заведение лопнуло.

— Тогда я прослежу, чтобы по ним расчет был произведен раньше, чем со мной, — предложил Ростик.

— Да, забот у тебя теперь немало, — кивнул вас-смер. — И главным образом с другими держателями игорных домов… Как бы они на тебя не разозлились.

Рост оглянулся, Вяленый стоял абсолютно каменный, словно умер на ногах. Охраны около него уже не было, самые свирепые и тупые из п'токов отходили в сторону, вероятно, служба тут потеряла для них всякую привлекательность. А уж связываться с вас-смерами они тем более не собирались.

— Для этого мне и нужна ваша поддержка, — вздохнул Ростик. Он почти с раздражением думал, что ему следовало бы раньше уйти отсюда, пока ничего не произошло, пока это было возможно без осложнений.

— Что же, — вас-смер оглядел собравшихся за ним соплеменников, — мы тебе поможем, — решил он наконец. Посмотрел на валяющиеся перед Ростом игральные кости, пустые, без обозначения рисунков по граням. — Кажется, теперь ты можешь себе это позволить. — Решительно добавил: — Мой тебе совет, верни первым делом свой пистолет… Или даже купи новый, помощнее. А то с твоим нынешним только попугаев стрелять, ни на что другое он не годен.

Глава 17

Новый пистолет себе Ростик решил не покупать. Пока шел окончательный расчет, его и без личного оружия охраняли так, словно он мигом стал едва ли не самой заметной фигурой в городе. А может, так и оказалось, потому что весть о его выигрыше разлетелась с такой стремительностью, словно ни у кого из жителей Висчен-Ца не было другого занятия, кроме как обсуждать новоявленного богача.

А богачом Ростик почувствовал себя едва ли не сразу, как его довели до дома. У входа расположился, и по всему довольно давно, какой-то г'мет с нагрудной пластиной, которая свидетельствовала, что он — офицер местной стражи. Он о чем-то негромко переговаривался с другим пурпурным, худо одетым, но смерившим Роста косым, оценивающим взглядом.

— Меня послали, — заговорил офицер стражи, мигом забыв о своем собеседничке, — чтобы помочь тебе…

— Кто приказал? — спросил Рост. У него почему-то дико разболелась голова.

— Кто надо, тот и приказал, — ответил г'мет, оценивая новоявленную стражу Ростика. — Наше дело — охранять…

Закончить он снова не успел, потому что тот самый вас-смер, который договаривался с Ростиком об охране и оплате, вдруг шипящим, почти как у ярков, тоном заявил:

— Знаем, как вы охраняете… Потом трупы по канавам вылавливаете, и виноватых никогда нет.

— Сделаем вот что, — сказал Рост твердо, словно вместе со своим выигрышем вдруг получил право распоряжаться, как когда-то в Боловске, а может, так и было, — эту ночь я буду спать у себя. А завтра доложим по начальству, какая… — Он чуть не сказал «беда со мной приключилась», но вовремя подкорректировал: — Какая удача меня постигла, и пусть они решают, что с этим делать.

— Так что же, ты не собираешься?.. — в голосе городского стражника зазвучала угроза, но вас-смер уже толкал его в плечо, чтобы он не загораживал дорогу.

— Сказано тебе, завтра приходи. Может, что и обломится, — вас-смер и не хотел, но сделал такую рожу, что стражника как ветром сдуло.

Ростик спал плохо, так уж получалось, что в его сны все время вламывались какие-то чужие, а иногда и откровенно враждебные мысли, поэтому поутру он поднялся, словно его всю ночь колотили палкой. Он, как уже привык, собрался было сходить на аэродром, чтобы там не решили ненароком, что он вздумал удрать или затаиться, но двое мирно дремавших у дверей вас-смеров, с довольно тяжелыми пушками на перевязях — и откуда они успели их раздобыть? — очнулись и принялись его уговаривать не глупить.

— Подожди, — предлагали они, — пока выяснится, что решено за ночь.

— А что может быть решено? — не понял Ростик, умываясь и пробуя палочкой и белой глиной чистить зубы.

— У тебя теперь будет несколько довольно сложных договоренностей, — пояснили охранники. — Хотелось бы понять, как все устроится.

Ростика как раз договоренности с Вяленым ничуть не интересовали, он размышлял одновременно о двух вещах. Внешне он усиленно заставлял себя соображать, как это его охранники могли стоя дремать у двери, вытянувшись, словно змеи перед атакой. А про себя продолжал размышлять, почти как шахматист, хорошо ли то, что получилось у него вчера, и как эту ситуацию использовать. Когда он додумался до этого, то понял, что рассматривает сложившуюся позицию скорее как выгодную, потому что у него неожиданно появилось гораздо больше возможностей. Ему на миг даже обидно стало, что он не сообразил устроить себе нечто подобное раньше, разумеется, качественно, а не второпях, продумав последствия своих действий.

В общем, охранники его так и не уговорили, но службу знали и Падихат с Ободранным. Оба, едва держась на ногах от недосыпа, вошли в его комнату, кажется, впервые за все время предварительно постучав. Впрочем, причина такой вежливости могла заключаться не в Ростике, а в вооруженных вас-смерах, что было в принципе понятно. Какие бы роли ни играли эти существа в цивилизации пурпурных, с ними привыкли считаться больше, чем с другими подчиненными расами, ну, может, кроме ярков.

— Дело такое, — начал Падихат, усаживаясь на единственный Ростиков стул, — Вяленый считает, что удвоить каждую ставку он может, считая от первоначального выигрыша, тогда ты получишь свой последний выигрыш и еще три таких же.

— Мы настаиваем, чтобы считали удвоение каждого последующего выигрыша, тогда получается, что первый выигрыш нужно удваивать три раза, и ты получишь восемь конечных ставок, — добавил Ободранный.

— Сколько это всего будет? — сонно, заметно перебарывая слабость, спросил Ростик. Этот разговор он считал ненужным, но закончить его было необходимо.

Ярк с Падихатом переглянулись, потом г'мет весело объявил:

— Что-то около восьми с половиной миллионов клейменых монет, а значит… Да, всего около одной сороковой части таланта, если удастся настоять на этой цифре.

Все равно очень мало, чтобы просто удрать отсюда, подкупив табиров, решил Рост. И сразу помрачнел.

— Есть другие варианты? — спросил он.

— Я доложил Пинсе, что у нас тут… заварилось, — объявил ярк, явно ожидая оценки своих усилий, но тут же вздохнул почти по-человечески. — Она отозвалась, что это ее не слишком интересует, но если нас хотят обдурить, то она обещала… Может быть, примет какие-то меры.

— Какие? — не понял Ростик.

— Она — несупена, она многое может, — высказался Падихат. — К примеру, весь этот город перевернуть, если у нее будет такое желание.

— Тогда мы — везунки, — ярк определенно был настроен веселее г'мета, предвкушая смену своих обязанностей стражника при непонятном бледнокожем типе на роль управляющего изрядным состоянием, может быть, и в самом деле немалым по местным меркам.

— Что сейчас можно сделать? — спросил Рост. Осознав, что его не понимают, пояснил: — Например, куда девать вот эти мешки?

Этими «мешками» он назвал несколько довольно больших кожаных кошелей, в которых находились надчеканенные градины, по сути, все деньги заведения Вяленого. Тот вчера был в такой прострации, что, вероятно, не нашел другого решения, как побыстрее сбагрить Ростика домой.

— И есть еще расписка… — вдруг вспомнил Рост. Покопался в письменных принадлежностях на столе, отыскал обязательство Вяленого доплатить проигранное помимо уже выданных денег.

— Тут… — Падихат довольно уверенно оглядел мешки, — тысяч четыреста, хотя лучше бы пересчитать. Мы-то вчера тоже ошалели, не очень и считали, забрали на вес.

— Это все можно отнести в банк, — предложил Ободранный. — Тут, не очень далеко… Разумеется, нужно немного взять на текущие расходы, тысяч сорок-пятьдесят. Этого, думаю, хватит на первое время.

Падихат посмотрел на него негодующе:

— Нужно поскорее забирать заведение у Вяленого. Оно, если договоримся, может быть оценено миллиона в четыре, остается еще его особняк…

Стать владельцем игорного дома — такое Росту даже в кошмаре не могло присниться. Вот идея насчет особняка ему понравилась больше, но тоже не особенно. Нужно было еще посмотреть, что тот собой представляет.

— Так, — решил он наконец, — давайте доставим эти деньги в банк, а потом я все-таки отправлюсь на аэродром. Отмечаться мне следует каждый день, вот и не будем отступать от правил.

— А на текущие расходы? — почти возопил Падихат.

— По паре тысяч давайте распихаем по карманам, а остальное… — Рост махнул рукой, — как получится.

Так и сделали, несмотря на всякие возражения ярка с Падихатом, которым отчетливо хотелось отложить «на текущие расходы» как можно больше, например, на случай, если их вовсе оттеснят от Ростика с его богатством.

В банке все получилось довольно быстро, даже расписки приняли довольно споро и, разумеется, открыли текущий счет, посоветовав открыть такие счета и обоим Ростиковым надзирателям, но не более определенной суммы, скажем, тысяч в пять-семь. Но это уже Ростика не интересовало.

Чувство времени у пурпурных было не слишком развито, но все-таки каждому было понятно, что на утреннюю поверку, если это можно так назвать, Ростик отчаянно опаздывал.

До аэродрома оба вас-смера его тоже проводили, объяснив довольно просто:

— Ты же не имеешь наследников… А у Вяленого разные друзья имеются, если он что-нибудь отчаянное предпримет, то может и вовсе твой выигрыш отсудить.

И на аэродроме все пошло совсем не так, как предполагал Ростик. Он-то хотел побыстрее разделаться с обычными записями в журнал явки и отправиться куда-нибудь, чтобы выспаться, если с его нынешней каморкой было не все понятно, то можно было завалиться в какую-нибудь гостиницу, ведь есть же в Висчен-Ца гостиницы… Но его продержали в комнате, где обычно собирались экипажи для полета, а потом вдруг посадили в антиграв и отправили в разведку куда-то на север. Без Падихата или Ободранного, с незнакомым экипажем.

Но нет худа без добра. Пока они летели, Рост сделал вид, что задумался, а на самом-то деле отлично выспался, даже немного с избытком. Никаких восхунов внизу он не заметил, а если бы даже они и были, то Рост находился в таком состоянии, что был абсолютно не способен их почувствовать. Переночевали в каком-то крохотном городишке, всего-то на несколько тысяч жителей, напоминающем обжитой форт, и на следующее утро снова вылетели. На этот раз оказались над лесом, так что Ростик даже стал присматриваться — что тут может быть интересного. Но снова ничего любопытного не нашел.

На третий день обнаружили какое-то племя восхунов, но они так решительно принялись отбиваться от единственного антиграва, на котором находился Ростик, что пилоты не решились на смелую атаку. А так как передать сведенья об обнаруженной группе восхунов было некому, то вернулись в уже знакомый Ростику полуфорт-полугород.

На четвертый день в нем собралось уже с три десятка обычных антигравов и даже два крейсера. Этой армадой и вылетели на штурмовку, довольно быстро определили цель и разметали обнаруженных восхунов, которые по непонятной причине не сменили даже направления движения, не попробовали спрятаться и поплатились за это. Их долбили, пока бой не затих по причине полного уничтожения противника. Но и восхуны эти оказались серьезными ребятами — три машины погибли и еще семь были изрядно повреждены.

После боя Роста почти без отдыха отправили назад. Он и тут не терял времени, медленно, осторожно, едва ли не на ощупь обдумывал, что и как он теперь должен сделать. В Висчен-Ца прилетели уже под утро, так что у него было время даже немного подремать, а главное, он вдруг почувствовал себя свежим, готовым к любым проверкам.

Поутру он решил на аэродром не ходить и настроился было выспаться по-настоящему, но к нему вошли сразу три городских охранника. Рост даже заподозрил что-то не слишком для себя веселое, но охранники тем не менее согласились подождать, пока люд, как он им сказал, приведет себя в порядок. Может, и не расстреляют сразу, раз уж позволили ему настолько не торопиться, думал Ростик, шагая впереди своих конвоиров.

Они пришли в относительно богатую часть города, где селились только зажиточные горожане, что как-то размывало обычный принцип разделения по расам, принятый в городах пурпурных. Дом, в который его ввели, был бы красивым, если бы не его аляповатая, местами откровенно скверная обстановка и странный запах, отдающий старым болотом. После чистых стен имения Савафа, огромных и отлично проветриваемых его залов Ростику все прочие дома представлялись слегка давящими, как каюты на корабле, где он провел слишком много времени.

Тут его ожидала Пинса, вот уж она-то расположилась с удобствами. Возлежала, почти как настоящий чегетазур, в обширном, обитом мягчайшей кожей кресле, более похожем на лежанку, и жевала виноградины, которые ей в рот накладывал Лодик. Тот тоже время от времени таскал ягоды, но не жевал их, а глотал целиком.

Она еще не потеряла возможности жевать, подумал Ростик, разглядывая несупену, в которой вдруг очень многое проявилось от каменноподобия Савафа.

— Явился, — объявила ему Пинса, в отличие от прошлых встреч, не ментально, а вслух. — Заставил отправиться в эту дыру… — Она перешла на какую-то ментальную скороговорку, но Рост не слишком в нее врабатывался, кажется, это была просто ругань.

Наконец Пинса закончила довольно странной репликой:

— Даже дом не мог выиграть получше.

Тогда-то Ростик и понял. Он еще раз оглядел комнату, в которой они находились, припомнил коридоры и комнаты, по которым его провели, и для верности переспросил:

— Это тот особняк, которым заплатили… за недостающую часть моего выигрыша?

— Именно, Рост-люд, — подтвердил Лодик. Он, как это ни удивительно, отчего-то веселился. Или просто наслаждался моментом, все-таки в нем было немало озорства или даже того, что люди называют юмором, хотя бы и специфическим. — И добавлю, — он мельком посмотрел на Пинсу и понял, что она не возражает против его участия в разговоре, — это было непросто. Никто, кроме несупены, не мог бы добиться, чтобы с тобой рассчитались справедливо.

— Значит, — сказал Ростик, обращаясь на этот раз к ярку, — это мой дом?

— Нет, это дом тех, кому ты принадлежишь, — пояснил Лодик и снова посмотрел на Пинсу. Для верности подложил ей еще горсть виноградин в ротовую щель. — Ты не имеешь права домовладения, потому что… В общем, это проблема юридическая, не стоит в нее вдаваться.

— Ты слишком хорошо натренирован в ментальном плане, чтобы играть, — проговорила Пинса, жуя. — Это и было главным возражением… прежнего владельца этой хибары.

— С домом — допустим, — кивнул Ростик. Ему и в самом деле это нелепое сооружение было ни к чему. — А что с деньгами?

— Тебе оставили некоторую их часть, — пояснил Лодик. — Остальное ты будешь получать по мере надобности. И с разрешения хозяев.

— Все-таки я не все понимаю, — сделал Ростик удивленное лицо, хотя стоял, как всегда в присутствии Пинсы, вытянувшись. — Что значит — я слишком натренирован, чтобы играть?

— По сути, все, что ты умеешь, принадлежит Савафу-то-Валламахиси, потому что именно он работает с тобой. — Лодик посмотрел на Пинсу, потому что дальше он не знал. Он вообще вдруг стал не слишком уверенным.

— Тогда я хотел бы понять, что со мной такого особенного сделали? — высказался Ростик, набравшись мужества.

Не потому, что он чего-то боялся, как-то он разучился в этом мире ценить жизнь. Но опасался того, что может напортачить, неправильно сыграть свою игру. А то, что эта игра у него неожиданно прорезалась, он вдруг увидел совершенно отчетливо.

Тонкая, на пределе его возможностей, слишком головоломная, чтобы ее продумать заранее, неверная и гораздо более сложная, чем задача, предположим, обыграть Вяленого в его же заведении, даже вместе с тем ярком, который был натаскан перекатывать игральные кости на нужную грань.

Но она давала в случае успеха какой-то результат, возможно, даже более интересный, чем Рост мог предполагать. Вот только к ней тоже следовало подготовиться. И он принялся готовиться. Да так, что у него даже желваки заболели, но уже через несколько ударов сердца он понял, что готов. Что способен пропустить едва ли не все мысли Пинсы, сколько их ни есть, через себя, свое восприятие. И на том уровне, какого никогда раньше не мог добиться, потому что теперь в его распоряжении имелось то слово из древнего языка несупенов, которое служило началом ключа.

А Пинса, неожиданно, может быть, для себя самой, пустилась в объяснения. Резко все-таки она разговаривала с рабом, очень быстро она принялась рассказывать на ментальном уровне все то, что дважды чуть не ломало Ростика, сначала, когда Саваф принял его в свою команду, и второй раз, когда его хотел купить Фискат. Она гнала это объяснение как сплошной поток образов, терминов и каких-то ментальных действий, в которых Рост понимал едва ли десятую часть. А может, вообще ничего не понимал. Но он смотрел на нее и старался все это понять, уж очень это было ему нужно… Это была жуткая работа, может быть, даже более скверная, чем подвергаться обработкам Савафа, но Ростик терпел. И пытался выдержать как можно дольше.

Потом он понял, что уже ничего не понимает, да и Пинса почему-то решила закруглить свою речь. Но при том для Ростика она вдруг раскрылась, как книга, хотя и на слишком многих страницах одновременно. На некоторых Рост пытался считывать ее объяснения и запоминать их. На других она оценивала его восприимчивость, и почему-то это вызывало у нее какое-то отстраненное, болезненное любопытство, словно, не умея сама испытывать боль от этой ментальной перегрузки, она сейчас кормилась его болью, пробовала ощутить ее как можно полнее… Да, чтобы чувствовать себя живой, а не каменной.

И еще своей «раскладкой» мышления она тренировалась, пробовала повторить действия Савафа от начала до конца… Вот с этим было труднее всего справиться, но, может быть, потому, что именно тут Ростик пытался понять как можно больше. Он еще не знал, зачем это нужно, но пытался, и ему это почти удалось…

Он очнулся, когда Джар прыснул ему в лицо водой. Это была слишком холодная вода, которая казалась какой-то масляной, и она сразу же высохла на коже… Вот только без нее было бы хуже.

— Что со мной? — спросил Рост.

— Ты опять отключился, — пояснил Джар, отступив от стенки, где он, оказывается, стоял.

Ростик поднял голову, чуть в отдалении стояла и Синтра, которая смотрела в окно, на чахлые кустики, окружающие этот дом. За ними, кажется, находился ее антиграв, тот самый, который принес сюда Пинсу. Ростик понял это с обычной резкостью, которая иногда возникала в его мозгах после перегрузки.

У самой двери, рядом с двумя вас-смерами стояли и тихо между собой переговаривались Падихат с Ободранным. Надо бы выучить его имя, лениво подумал Ростик и вдруг понял, что уже не надо. Это было так странно, что он даже не попробовал понять, чем это вызвано.

И тогда сообразил — перед Пинсой он предстал «нараспашку», как и она перед ним. Вот только несупена сохранила мышление, могла его понимать, а он оказался беззащитен… И тогда, еще раньше, чем он сообразил, что же собственно делает, он стал вспоминать волшебный шлем, подсоединенный к замечательной машине в доме Фиската. И вспоминать, как он тогда представлял полет над холмами Вагоса, о том, что таилось вдали… Что-то важное, многозначительное и очень, очень существенное для понимания этого мира.

Это была его защита. Пусть лучше они узнают, как этот шлем подействовал на него, чем попробуют понять, как не слишком умелое воздействие Пинсы помогло ему. Почему-то он был уверен — это необходимо скрывать. Как был уверен, что теперь он должен торопиться… Как был уверен, что никогда не увидит Василису… Но это тоже почему-то нужно было скрывать. От этого зависела его свобода, и потому следовало бороться изо всех сил.

Глава 18

Рост проснулся с тяжелой головой, как с похмелья, хотя давно отучился даже вспоминать, каково это — пить что-то крепче воды. Он был еще переполнен снами, когда понял, что знает нечто чрезвычайно важное. Вот так получилось — ложился спать и ничего не знал, а теперь проснулся и понял, что знает. Только следовало определить, что же он знает? Хотя бы приблизительно.

Сны опять были очень тяжелыми, за ним кто-то гнался, от кого-то Рост убегал, хотя отлично знал, что его все равно настигнут и… Вот что будет дальше, он не представлял. Скорее всего, его собирались прикончить. Но не просто расстрелять, а казнить изощренно, устроить нечто вроде тех китайских пыток, о которых как-то рассказывал Ким… Добрый, верный Ким, как же он оказался далеко, и насколько были слабы его силы, чтобы помочь. Если бы он мог хоть что-то сделать, он бы непременно попытался — в этом Ростик был уверен.

А потом Рост припомнил жуткие, похожие на вас-смеров фигуры, которые передвигались, словно плыли в воде, переливаясь мускульными жгутами, перекатывая тело волнами с немыслимой быстротой и точностью… И также грозили гибелью, как все эти вас-смерские пальцы, каждый из которых был направлен на него, на Роста. И у каждого из этих существ были такие же деформированные, но в целом чрезвычайно подвижные, почти человеческие лица… Рост остановился, потому что вдруг понял: он представляет не человеческие лица, а морды губисков, странным, почти нереальным образом сливающиеся с физиономиями несупенов… Или даже одной из них — Пинсы.

Но это была какая-то слишком мощная, просто огромная несупена, которая могла разможжить Ростиково сознание хотя бы из удовольствия посмотреть, как он будет корчиться, когда вдруг догадается, что окончательно утратил разум.

И тогда неожиданно все стало понятно — Рост узнал второе слово. Оно звучало необычно, что-то вроде… Да, похоже на иероглиф «Сим», с обозначением высокого понятия, как бы с заглавной буквы, если передавать его буквенным письмом. Оно обозначало, насколько Рост помнил, что-то вроде игры или ошибки, попытки, обреченной неудаче, а может быть, даже подразумевало некий вариант неизбежного провала… Что же получается, подумал Ростик, Саваф, оказывается, обозначил меня как «пробный проигрыш», или «необходимую пробу», или «нерасчетливый вариант»?.. Хотя, скорее всего, Ростика звали — «возможная ошибка».

Едва он представил эти слова вместе, с ним произошла удивительная метаморфоза. Его сознание оказалось заблокировано, он даже сжался в комочек, сложился в позу эмбриона, пытаясь защититься от всего, что существовало в этом мире. Но сознание все еще оставалось при нем, он не терял контроля над значительной частью своих способностей и потому принялся их расширять, раздвигать, расставлять… Пока не понял, что обливается потом, словно от тяжелейшей физической работы, хотя не двигал, кажется, даже зрачками под веками.

И еще: уже своей тренированной аймихо частью восприятия представил, что получил доступ не просто к «закладке», сооруженной Савафом, а к чему-то, что вступит в действие, может быть, через годы… Что это было — он не знал. Возможно, приказ о самоуничтожении или распоряжение нанести вред еще кому-то… А может быть, его уже превратили во что-то, не имеющее отношения к человеческой сущности, что было страшнее всего.

Но пока-то он оставался человеком, в этом не было сомнения, и, следовательно, имело смысл бороться. Вот он и боролся, возвращал себе утраченные представления о мире, расплывающиеся под тяжестью этих двух чуждых, ужасных слов — Трампан-Сим.

Трампан-Сим… Как просто, решил он наконец. Если их часто повторять, тогда, возможно, он снова обретет свободу, станет не вполне доступен для Савафа.

Рост вычленил эти слова из упражнений Пинсы, из ее не слишком умелых, хотя и старательных воздействий на него. Вот только… Была ли это ее ошибка, или кто-то, предположим, тот же Саваф, вообразил, что теперь можно впрыснуть в Ростика немного самостоятельности, чтобы он… Чтобы он — что?

Удрал, вернулся в Боловск, а потом, как робот, под маской своего человеческого облика перевернул их цивилизацию, разрушил ее, позволил пурпурным наконец-то одолеть ее каким-то пока неосознаваемым образом?.. Неужели я теперь даже вернуться домой не могу, думал Ростик с мукой, неужели мне так и суждено умереть тут, не увидев родных и даже похоронив надежду на возвращение?

Что же ему оставалось? Служить пурпурным и умереть в конце концов от тоски и одиночества, от экспериментов, которые каменноподобные вожди этой цивилизации проводили с ним? Или все-таки сбежать, вырвать их влияние с корнем, может быть, с помощью аймихо, которые не намного слабее в психотехниках, чем чегетазуры, а потом… Использовать добытые, выстраданные тут знания, чтобы обезопасить человечество, чтобы добиться паритетных отношений с несопоставимо более мощной цивилизацией пурпурных?

Рост не знал ответа и понимал, что, несмотря на все свое умение предвидеть будущее, ответ на этот вопрос останется для него нерешаемым, абсолютно неизвестным, может быть, до конца его жизни.

Он застонал, и звук собственного голоса немного помог ему. Он даже поднялся и принялся умываться, хотя за окном было еще темно. Солнце еще не включилось. И хотя Ростик был еще не в форме после травмы, нанесенной Пинсой, он все равно решил действовать, как задумал.

Так уж получилось, что появление в Висчен-Ца Пинсы вызвало в городе немалый переполох, а может, она и вправду задействовала высокие структуры управления городом и всей этой провинцией, которые не слишком умели торопиться, поэтому на некоторое время Ростика оставили в покое. Даже сделали некоторые послабления, например, предложили не являться каждое утро на аэродром. К тому же теперь, когда Пинса «разруливала» его дела с дурацким выигрышем дома и кучи местных денег, можно было отказаться от охраны.

Поэтому он попробовал отыскать более удобное жилье, хотя бы с подобием душа, что было непросто, потому что в этой пустынной местности вода слишком ценилась, чтобы тратить ее впустую, например, на частые омовения. Но все-таки, как во всей цивилизации пурпурных, иногда можно было добиться исключений. И теперь, по крайней мере пока у него не кончились деньги, Рост решил попробовать.

От услуг, иногда весьма настойчивых, Падихата и Ободранного он сумел отказаться, благо это было не сложно, потому что оба его соглядатая и сами хотели бы оказаться поближе к несупене.

В общем, активность он развил немалую. Главным образом потому, что ни на что другое не был способен. И потому, что давно заложил в себя, как программу, эти действия, хотя плохо представлял, насколько они способны привести к успеху. Но он действовал и даже торопился… Потому что с исключительной ясностью понимал — его нынешнее положение продлится недолго. Вполне могло оказаться, что Саваф или кто-нибудь еще из чегетазуров откроет, что Ростик знает о ключе к своей «закладке», что он расшифровал и освобождается от нее, а тогда… Ему вполне могли поставить новую «закладку», могли даже внедрить ее незаметно для него, предположим во сне. В том, что такое возможно, Рост не сомневался ни на мгновение.

Кстати, помимо прочего, ему следовало еще быть довольно осторожным, потому что не раз и не два он ловил на себе какие-то чересчур испытующие взгляды, как бы приходящие ниоткуда, даже когда вокруг никого не было, когда некому было за ним следить. Почему у него появлялось такое впечатление, он не знал, но догадывался, что слежка за ним теперь ведется какими-то новыми для него, более тонкими и изощренными способами. Поэтому торопиться все-таки следовало. Ведь пока он выиграл только время. Ну и еще, пожалуй, обрел некую неожиданную для чегетазуров сопротивляемость, что было, опять же, фактором временным… Хотелось бы, чтобы она иссякла не слишком быстро.

А потом у него состоялся дикий, ужасно изматывающий диалог с Савафом. Тот вломился в сознание Ростика неожиданно и исключительно агрессивно. Во время этого сеанса Рост только и сумел, что замереть, как какая-нибудь пичужка, увидевшая, что ее вот-вот сожрет более сильный зверь… Он сидел на веранде небольшой забегаловки, где готовили отличное мясное блюдо, напоминающее гуляш, и с аппетитом обедал, да так и застыл с ложкой в руке.

— Люд-Рост, — раздалось в его сознании не очень отчетливо, словно бы голос звучал из неимоверной дали, но от этого все равно было не легче. Голос давил, поглощал возможности правильно соображать, вообще правильно представлять себя и мир вокруг. — Ты плохо справляешься со своими обязанностями.

— Их в последнее время было не слишком много, — пролепетал Ростик, кажется, даже слегка в голос.

— Это потому, что там, где ты находишься, будет следующий этап наших действий, острие следующего удара.

Тогда и только тогда Рост понял, что Саваф переговаривается с ним из своего особняка в Вагосе. Он даже не покинул своего кабинета и не собирался его покидать, чтобы дотянуться до каких-нибудь усилителей этой трансляции, как поступал прежде.

— Я готов служить.

— Не уверен… — Или Ростику только показалось, что Саваф так подумал. Но чегетазур продолжил: — Наш план требует еще некоторой подготовки. Ты хочешь покинуть Висчен-Ца, чтобы поработать в другом месте?

Это была проверка. Потому что, если бы Роста перевели на новое место, он потерял бы все, что уже успел сделать, попытку освобождения пришлось бы начинать сначала, и еще неизвестно, будут ли у него такие исключительно удачные условия для этого. Поэтому он ответил по возможности равнодушно:

— Я готов служить там, куда меня направят.

— Неужели ты не оценил того, что я предлагаю тебе выбрать место по собственному усмотрению?

— Оценил, но, — Рост не придумал ничего лучше, чем внутренне принять позу подчинения, — это для меня слишком сложно… Я разучился пользоваться такой возможностью.

— Это… так, — вдруг заключил Саваф. — Тогда можешь пока оставаться там, где находишься.

Изо всех сил, словно от этого зависела жизнь, Рост попытался не обрадоваться. И судя по всему, это ему удалось. Прежде, пока он не знал второго слова командной «закладки», из этого ничего бы не вышло, он это отчетливо понял на низовом, «подвальном» уровне своего мышления и оценки происходящего.

А на поверхность своих чувств выкинул сожаление, что в последнее время его слишком мало посылали в разведку, что он был не слишком успешным в поиске ламаров… Хотя тут же оборвал себя, все-таки эта игра в послушность получалась у него довольно фальшиво. Ведь он все равно рассматривал диких восхунов как своих естественных друзей, и не следовало ему уж слишком радоваться их гибели, с его помощью, кстати говоря.

Вот эта борьба, которую отлично считал Саваф, кажется, и помогла Росту остаться не до конца расшифрованным. Чегетазур, почти как Пинса, когда она долбила Ростика своими внушениями, увлекся чисто человеческими всплесками эмоций и переживаний. Оказывается, этот флер был совсем неплохим туманом, который закрывал главное — способность думать по-своему, может быть, и вразрез с тем, что полагалось бы на его месте говорить.

Вообще, решил Ростик, следует подумать о том, насколько успешно получается «подкупать» чегетазуров на эмоции. И почему они так уверены в том, что он не способен лгать в своих мыслях? Возможно, пурпурные были не способны на это, и, столкнувшись с такой человеческой способностью, каменноподобные не сумели оценить важность этого качества людей, не разобрались в ней, остались слишком самоуверенными?

Все это было не то, и думать следовало о другом. Вот Рост и принялся думать о том, чтобы он своими мыслями выглядел как истукан, застывший и неповоротливый, а главное — не способный на лукавство, даже на прямую ложь.

— Я хотел бы предложить тебе, если уж ты так разбогател, как мне сказывали, — Саваф, похоже, издал что-то, имитирующее смешок, словно бы умел смеяться, — кстати, довольно неожиданно для меня, никогда не подозревал о таком побочном эффекте моих операций с тобой… Я хотел бы предложить тебе обзавестись настоящей женщиной из расы людей. Как ты на это смотришь?

— Не очень… вдохновляет, — признался Ростик. — У нас, людей, довольно сложные отношения с женщинами в режиме «нравится — не нравится». Вот у меня и имеется опасение, что — «не понравится».

— Но ведь ты принял…

— Васл мне понравилась, — признался Ростик, почти перебил Савафа. Оказывается, в очень дальних трансляциях это было реально.

— Перевести ее к тебе? Это можно сделать довольно быстро.

— Если… — Рост еще колебался, но все-таки решился, почему-то ему казалось, что он должен так поступить. — Если допускается, чтобы я выбрал себе товарища, я бы попросил тебя, Саваф-то-Валламахиси, прислать ко мне друга из расы пернатых под именем Шипирик. — Отвечая на едва намеченный вопрос, Ростик правдиво высказался до конца: — Мы вместе воевали, еще когда Валламахиси был поврежден… Но он остался жив, я видел его позже, в тюрьме на плавучем городе.

— Это непросто, — признался Саваф. — Он может быть на кораблях, которые теперь находятся за многие месяцы пути от Вагоса… Но я узнаю.

— Я был бы тебе благодарен.

Рост понял, что он снова является сам собой, а не живым подобием телефона или радиопередатчика. Он так и сидел за столом в той же забегаловке, перед ним стоял все такой же горячий гуляш, вот только стакан с водой, который он сжимал в левой руке, раздавился, причем некоторые из осколков глубоко вонзились в ладонь. Он сходил на кухню, вымыл руку и даже сумел перемотать ее полоской ткани, которую ему любезно предоставил владелец заведения. А потом доел гуляш, размышляя, каким образом понять, расшифровал ли Саваф его тайные мысли, или, если чегетазур этого не добился, как догадаться, что остался вне подозрений? То есть следовало ли ему действовать дальше в выбранном направлении или лучше затаиться?..

Чем бы ни обернулся разговор с Савафом, но Роста пару раз послали на разведку, и довольно далеко, в район лесов. Он отыскал несколько небольших стоянок восхунов и еще каких-то живых существ… Но определить их расовую принадлежность не сумел. Лес вообще оказался самой тяжелой средой для разведки. Даже более трудной, чем море. В нем обитало слишком много разнообразной живности, и не сразу можно было разобрать — кого же Рост чувствует, животное или разумное существо.

К тому же его изрядно ослабило понимание того, что Васл он больше не увидит никогда. Что-то там, в Вагосе, произошло, и хотя это осталось тайной, Ростик был совершенно уверен, что какую-то тень мыслей Савафа об этом он прочитал во время их «разговора».

Эту девушку Ростику было жаль. Он даже не подозревал, что привязался к ней, или просто его одиночество было тому причиной?.. Но если бы он мог хоть что-то изменить в ее судьбе, если бы он был на это способен, он непременно попытался бы. Вот только не знал, решился бы он пожертвовать своим планом, если бы перед ним возникла дилемма — помочь Васл или все-таки продолжать действовать так, как задумал?.. В целом, это были тяжелые мысли, но к трудности своего существования Ростик уже привык, даже научился не считаться с этим. Поэтому, скорее всего, он подумал бы прежде всего о себе. Ведь что ни говори, а пурпурные были врагами, даже Василиса, его случайная и странная подружка. Вот только от чувства сожаления и уже почти привычных угрызений совести избавиться не получалось.

А потом его вернули в Висчен-Ца, и Ростик обрадовался, потому что это не грозило разрушить его планы. Но и эта несомненная удача в один прекрасный день, как говорится, была заслонена другим событием. А именно, как-то под вечер, когда Рост делал выписки из анатомического трактата, который чудом выпросил в местной библиотеке, в его комнату, все ту же, поскольку в дом Вяленого Пинса так и не захотела его перевести, а новый дом с душем оказался редкостью даже за большие деньги, вошел…

Сначала вошел Ободранный, который в последнее время стал чуть толще, раздался в корпусе у хвоста, и даже перышки его больше не торчали в разные стороны, а сделались более приглаженными. А потом через порог переступил… Шипирик. Он был бледным, как показалось, стал ниже ростом, хотя должен был почти на метр возвышаться над следующим за ним Падихатом, который принимал воинственные позы, вероятно, потому, что предполагал, что конвоирует опасного пленника.

Рост слетел со своего стула, бросился вперед.

— Шипирик, — он заговорил по-русски и поразился, насколько странно и вместе с тем приятно это звучит. — Друг, как ты? Почему ты здесь оказался?

Шипирик не отозвался ни единым звуком, просто уселся на ноги, как делали все пернатые еще там, на забытой Россе, и опустил голову.

Рост принялся тут же готовить для него горячую воду, одновременно разыскал что-то из еды, одновременно что-то говорил, бессвязно, удивленно и… удрученно, потому что состояние его давнего друга и соратника из расы бегимлеси даже на беглый взгляд внушало тревогу.

Самым скверным Ростику показалось то, что у Шипирика почти все перья сделались белыми. И то, что он очень долго не поднимал голову. А когда поднял, Роста поразил его потухший, отсутствующий взгляд. Складывалось впечатление, что бегимлеси не осознавал, куда и зачем его привели. Он даже не слишком реагировал на Ростика, на друга, хотя и попробовал рассмотреть его отстраненным, немым, по сути, взглядом.

А Рост, когда он слегка обтер пернатого влажным полотенцем и принялся кормить, вдруг, не обращая внимания на Падихата, который за всем этим наблюдал, проговорил:

— Шипирик, ты солдат. И должен… Понимаешь, должен стать прежним.

Не поднимая головы от тарелки с совсем неплохой фасолью, бегимлеси едва слышно спросил:

— Зачем?

Говорил он на едином, с жутким птичьим акцентом, но понять его было нетрудно. В последнее время Ростик настолько хорошо заговорил на общем для всех Полдневных цивилизаций языке и наслушался таких разнообразных акцентов, что был способен воспринять почти любую речь. И тогда он сказал снова по-русски, но так, что Шипирик не мог не понять его:

— Кажется, скоро все это кончится.

Бегимлеси дрогнул, наконец-то поднял голову и посмотрел на Ростика:

— Это невозможно, Рост.

Ага, с удовлетворением подумал Ростик, все-таки он узнал меня. Подумал, очень хорошо подумал… Если бы за ним сейчас наблюдала Пинса, даже она бы все поняла, не говоря уж о Савафе. И объяснил:

— Мы скоро поедем домой.

Шипирик резковато, так что Падихат, кажется, даже вздрогнул, отодвинул миску.

— Я могу тебе помочь? — в его интонации вопроса почти не было. Он сомневался в каждом слове, которое произносил.

— Для того-то я тебя и выпросил… — Чтобы ненароком не выдать себя, Рост попробовал проглотить свое бешенство на пурпурных, которое сейчас, вот в этот момент, при взгляде на пернатого хлестало из него, как жар из большой печи. — Понимаешь, одному мне не справиться.

Часть IV

Побег

Глава 19

Шипирик восстанавливался медленнее, чем хотелось бы, Рост стал даже опасаться, возможно ли это вообще. Но пернатый все-таки обретал какое-то подобие интереса к жизни, причем скачками. То он целыми днями лежал, бездумно глядя в потолок, в позе, от которой даже Ростику становилось неудобно, потому что бегимлеси, вообще-то, никогда не лежали, если только у них имелись силы сидеть, нахохлившись по-куриному. А потом вдруг начинал проситься на улицу, и в его глазах возникал светлый блеск, хорошо знакомый Ростику, потому что с этими прирожденными бойцами у него было много разного, в том числе и тяжкие для человечества Полдневья войны.

Ободряло то, что Шипирик после таких скачков все-таки в прежнее состояние прострации не впадал. Только иногда снова становился вялым, когда уставал, но все-таки начинал помогать по хозяйству, а иногда даже готовил на крохотной Ростиковой кухоньке какие-то неведомые бегимлесские кушанья. Рост сначала опасался их пробовать, но все у Шипирика получалось вкусным, ароматным, и постепенно его опасения, что разница в системе пищеварения скажется после этих экспериментов, растаяли.

Пернатый даже устроил систему выносного окошка из сферического зеркала, чтобы готовить по привычной для себя методе — на солнечных лучах. Благо подоконник у единственного в каморке Ростика окна был изрядный, котелков для готовки можно было накупить на рынке сколько угодно, а уж с деньгами и вовсе проблем не возникало.

Вот только солнышко в иные дни грело так слабо, что даже Шипирик, который вообще редко разжимал свой клюв, а после тюрьмы пурпурных вовсе сделался молчуном, иногда все-таки жаловался. К тому же он сильно мерз, должно быть, отощал на харчах военнопленного и никак не мог вернуть мускулам прежнюю энергию и силу.

Рост объяснял ему, что наступила местная зима, что следует готовиться, может быть, к еще большим холодам, но так и не понял, как на это отреагировал пернатый. Шипирик лишь покивал и ушел в свой угол каморки, где обзавелся жесткими, как хворост, одеялами, покрывалами и кучей каких-то побрякушек.

Так они и жили, в общем, довольно удобно, хотя на Роста навалили очень много работы. На этот раз его усадили в одной из комнаток какого-то примыкающего к аэродрому строения, с большим столом и кучей полочек с разноцветными чернилами, и предложили по разнообразным картам, схемам и даже диаграммам определить, как, согласно его хваленой интуиции, вернее всего можно было бы потеснить обитающих в окраинных лесах восхунов.

Рост попробовал подумать об этом, разумеется, учитывая, чтобы атака пурпурных на новые территории не оказалась слишком уж эффективной. Первый вариант учитывал челночное, по принципу все большего удаления от Висчен-Ца, патрулирование с воздуха, при постоянных атаках на обнаруженные селения. Этот вариант он забраковал сам, потому что даже диким обитателям лесов не составило бы труда вычислить периодичность и последовательность действий пурпурных, а значит, у них появлялась возможность маневра. То есть Ростик слишком явно подставлялся сам, а это не входило в его планы, ему полагалось выглядеть сейчас послушным и даже исполнительным.

После этого он стал думать о том, чтобы разделить оговоренные для этой операции силы на несколько узких клиньев. Их следовало «вбивать» в территорию, которую предполагалось поставить под контроль пурпурных. При этом требовалось очень быстро подводить ударные армады черных треугольников и подавлять любое сопротивление, какое пурпурные могли встретить на этой территории. Это могло получиться, а значит, тоже не подходило для Ростика, который в действительности решил предложить не план удачной войны, а всего лишь кажущееся настоящим и обдуманным наступление.

Тогда он придумал вот какую штуку. Он решил предложить Пинсе выстроить три новых укрепленных города или хотя бы хорошо оборудованных форта, расположенных треугольником, с весьма протяженными, но и постоянно охраняемыми дорогами между ними. Расположение для одного из них он отыскал на каменистом плато, которое господствовало над значительной частью той местности, которую необходимо было завоевать. Второй город он придумал устроить в благодатной и весьма привлекательной долине, дающей доступ практически на весь остальной кусок территории. Третий город был необходим, чтобы обеспечивать наземную, а не только воздушную связь двух новых городов и Висчен-Ца.

В том, что этот план будет отвергнут, он почти не сомневался. Хотя он и выглядел довольно привлекательно, потому что, как Рост обнаружил почти случайно, примерно так же были выстроены города на территории, окружающей Вагос, следовательно, Рост использовал уже давние и опробованные пурпурными методы, о которых они и без того, вероятно, подумывали.

Но для строительства этих городов в принципе требовалось куда больше средств и ресурсов, чем ему, так сказать, отвели для использования. Кроме того, проект был долговременным. Рост не сомневался, что отселить в эти три города изрядно избалованных и привычных к относительному комфорту жителей Вагоса или каких-то близких к нему городов будет весьма затруднительно. Конечно, действующие в цивилизации пурпурных командные методы могли в этом случае принести свои плоды, но Рост сомневался, что у Савафа хватит на это сил и влияния.

В итоге, как Рост и предполагал, он выкрутился, причем Пинса даже сдержанно похвалила выбор места для строительства городов, о чем его немедленно известил Лодик. А Рост тем временем доработал план побега и был готов действовать в любой момент, вот только Шипирик его слегка притормаживал. Но однажды поутру, еще валяясь в кровати и разглядывая, как пернатый готовит завтрак и даже напевает что-то, он решился. — Шипирик, тебе пора, кажется, начать тренировки, — сказал Ростик, оттягивая неизбежный момент вставания.

— Мне-э не нж-но, — буркнул пернатый. — Я пчти г'тов мертвы, чем они м'ня потчевать в турма.

По-русски он теперь говорил куда лучше, чем все бакумуры, которых Ростик только мог припомнить. По крайней мере, в его словах всегда ощущалась твердость воли, которой многим даже из людей, по мнению Ростика, откровенно не хватало.

— Умереть мы всегда успеем, есть такая поговорка у нас, русских… Я хочу сказать, что для боя потребуется гораздо больше сил, чем у тебя сейчас имеется.

— Х'роша по-говорка, я за'пмнию-у, — Шипирик обернулся. — С-бираешь ша воевать?

— Мне кажется, у нас будет такая возможность.

Пернатый отложил большую ложку, которой перемешивал какое-то свое очередное варево, и даже подсел к Ростиковой кровати.

— Рост-люд, п'жалуста, придумай что-н'буд.

— Уже придумал, — отозвался Ростик и даже усмехнулся, чтобы подбодрить напарника. — Ты только мне помоги немного.

Шипирик внимательно, серьезно, насколько Рост понимал его мимику, рассмотрел человека и кивнул. Почти по-человечески. Вот именно, не присел в знак согласия, как бегимлеси, а кивнул. Потом вытянул свою огромную, потяжелевшую за последние недели руку и похлопал Ростика по плечу. Вернулся к готовке, но не раз Рост во время завтрака ловил на себе его испытующий взгляд.

А Росту пришло в голову, что Шипирика не зря так быстро к нему доставили. Вполне могло оказаться, что в пернатого, как и в него самого, вложили «закладку», и он в любой момент может попытаться, например, Ростика убить, если получит ментальный приказ… Но тут было два серьезных сомнения. Первое заключалось в том, что пернатого потому-то так долго и держали в тюрьме, что с ним не удалось провернуть операцию по оболваниванию, какой подвергся сам Ростик. Второе пришлось выяснять, благо момент был удачный.

— Шипирик, как получилось, что тебя так быстро перевели в этот город?

— Быст-ро? — переспросил пернатый, подумал и понял. — Не-а, не так б'стро, как ты дума-шь. Но с корабля м-ня сняли ч-рез немного дней, как убыл ты.

Рост снова принялся размышлять о своем пернатом друге. Из его слов выходило, что Саваф или кто-то еще более смышленый и рассчитывающий шаги дальше, чем на это был способен Рост, учитывал их дружбу… Может быть, информация о том, что во время своей не слишком продолжительной отсидки человек по-настоящему контактировал только с этим существом, дошла до верха? И кто-то решил, что будет полезно держать при себе Шипирика, чтобы заставить Ростика сотрудничать, например, если он слишком уж своевольно поведет себя во время операций против ламаров?

Нет, слишком сложно, тем более что в то время чегетазуры были склонны весьма быстро и радикально избавиться от человека, если он не продемонстрирует полного согласия к любому сотрудничеству с пурпурными. Так что же из этого следовало? Ответа Ростик пока не находил. Ему оставалось только ждать подходящего случая, чтобы начать свою игру. По сути, вызова к Пинсе, который и пришел дня через три.

Как Ростик и ожидал, его допустили к ней только после тщательного, даже чрезмерно дотошного обыска, но при нем ничего непозволительного не было, а потому он оставался спокойным. По крайней мере, так могло показаться несупене.

На этот раз она нежилась в лучах солнышка на открытой площадочке, выложенной из очень красивых полированных плит, в окружении каких-то местных кустиков. Ростик сделал вид, что отвык от кустов с поздними цветами, а потому принялся озираться, хотя отчетливо понимал, что этим проявляет неуважение к несупене. Но ему нужно было как следует рассмотреть расположение охраны, к тому же проявление легкого неподчинения было ему сейчас на руку, иначе все могло и сорваться.

Пинса рассмотрела человека своими глубоко посаженными глазами и произнесла вслух:

— Твои планы мне в целом понравились, видно, что ты старался.

— Я хочу быть полезным, — ответил Ростик.

Стражников было двое, оба с легкими, но на небольших расстояниях весьма эффективными ружьями. Одного попадания из них было бы достаточно, чтобы покончить с Ростиком раз и навсегда. На докторов для человека тут вряд ли расщедрились бы. Тем более для человека, который задумал не подчиняться.

— И не только мне они понравились, — добавила Пинса.

Еще бы, подумал Ростик, от тебя-то в операциях такого формата мало что зависит, несомненно, ты должна запрашивать кого-то более властного и полномочного, чтобы получить одобрение. Он думал на обычном уровне, вполне доступном для несупены, хотя она его в настоящий момент, кажется, не сканировала.

— Даже возник разговор, чтобы твои способности использовать более разумно. Возможно, тебя следует перебросить в другое место и поручить, после предварительного ознакомления с новыми условиями, разработку даже более масштабных проектов.

Рост пожал плечами, отлично сознавая, что этот жест останется для несупены непонятным. Просто не смог отказать себе в такой малости… А возможно, продолжал чуть-чуть злить ее.

— Я готов, вот только… Поиск ламаров, — он сознательно использовал уничижительно-пурпурский термин для обозначения восхунов, — которые способны оказать нашим планам действенное сопротивление, окажется более сложным делом, чем простое определение места их нахождения. Ситуация будет меняться чрезвычайно быстро, придется за ними внимательно следить, чтобы…

— У нас есть кому этим заняться в случае необходимости, — отозвалась Пинса. — Даже в лесных условиях.

Рост подумал о ярках. Недаром они с первого же взгляда показались ему похожими на тех ящеров, которые жили совместно с дварами.

— Возможно, слежка не самое главное, — высказался Ростик. — Тут следует определить каждому из наблюдателей цели и конкретные задачи. И может быть, даже определить методы стравливания племен ламаров, чтобы между лесными обитателями к тому же возникли межклановые войны за наиболее удобную для обитания территорию.

Все, что он говорил сейчас, почти не имело значения, потому что он медленно, но верно начинал понимать: ему не скоро удастся дождаться более удобного случая. Но для разговора с несупеной эта тема была в самый раз. Она отвлеклась от Роста.

— Методы стравливания? — идея определенно показалась Пинсе достойной рассмотрения.

— Это весьма тонкая работа, — кивнул Ростик. — Иначе возможно слияние, поглощение ослабленных нашими ударами кланов более сильными племенами, а это значит, что… Наших целей мы не достигнем, потому что ламары станут сильнее и решительнее.

— Ты придумаешь, как этого достигнуть? В твоих письменных докладах этот аспект не упоминается.

Все-таки каменноподобная несупена очень плохо разбиралась в психологии теплокровных существ, особенно гуманоидных, если не догадалась, что Рост предложил решать совсем не ту задачу, которую ему поставили. Либо она действительно весьма далека была от уровня сколько-нибудь сложных стратегических проблем, вот и не сумела пока осознать, что его предложение, скорее всего, неосуществимо.

— Я уже написал некий черновик… — Рост притворился, что смущен, — трактата о методах стравливания ламаров, о способах поддержки их наиболее агрессивных вождей, которые можно оказать, может быть, даже поставляя им незначительное количество оружия, которое они обратят против своих соплеменников.

— Оружие в руках дикарей всегда взывает к применению, — в живую беседку из растений, которые так понравились Ростику, повиливая хвостом, вошел Лодик. Он стал еще более франтоватым и вальяжным.

Рост улыбнулся ему, вытянувшись на миг, поздоровавшись таким образом и одновременно показывая, что рад видеть старого знакомого. Вот только настоящей радости он не испытывал, Лодика он не учел, этот тип уж слишком легко читал его мысли, привык, должно быть, когда обучал разным трюкам в начале Ростиковой карьеры в цивилизации пурпурных… А впрочем, его тоже можно было использовать. Главное, что он явился, кажется, слишком поздно, когда Рост уже решился.

— Оружие можно выдавать в обмен… на пленных ламаров, разумеется, намекнув, что они могут быть из другого племени, — подсказал Ростик.

Пинса посмотрела на человека, потом что-то в ее лице изменилось. Нет, конечно, о мимике этой глыбы не могло быть и речи, но выражение у нее определенно стало другим.

— Это очень хорошая идея, Рост-люд, хотя она и не отменяет твой перевод отсюда на новое место службы.

А Рост тихо соображал, как ему удалось почувствовать в ее взгляде новое выражение? Обычно это не удавалось даже яркам, но Рост почему-то сумел это заметить, и тогда он… Да, он сделал самую простую вещь на свете, неожиданно даже для себя он открылся. Причем полностью, как будто у него не было собственного, «подвального» мышления, как будто он на время стал совсем рабом. Никогда не возражающим, ни о чем не заботящимся, кроме как о самых простых вещах — чтобы была еда, место для ночлега и… расположение хозяев.

Только бы не переборщить, подумал Рост медленно, самой этой медленностью сделав эту мысль почти нечитаемой для несупены. Как показалось Ростику, это был довольно напряженный момент. И от него многое зависело, почти все… Успех его плана, действенность его скрытых ментальных тренировок и, разумеется, — сама его свобода. Оставалось только ждать, чтобы убедиться, насколько он прав…

И он выиграл. Потому что Пинса тоже чуть медленнее, чем обычно, с явственным привкусом неуверенности, прежде всего в его, Ростика, поведении, вдруг приказала:

— Пошли за своим трактатом, и немедленно. Я не хочу от тебя еще и неприятностей с тем, что ты пишешь какие-то тексты… Как это уже случалось.

— Разумеется, все, что я умею, принадлежит тебе и Савафу-то-Валламахиси, — отозвался Ростик, изо всех сил стараясь не выказать свою радость. И медленно нарастающую способность действовать жестко и решительно, как в бою. Да ему, собственно, и предстояло мобилизоваться к бою, потому что без этого у него ничего не могло получиться.

Глава 20

Ростику пришлось сидеть в кресле под охраной двух каких-то незнакомых вас-смеров, которые не давали ему практически повернуть голову. Он даже стал думать, что они — не простые охранники, а что-то почувствовали. От этого становилось не очень уютно, но делать было нечего. Все пришло в движение, и если что-то пойдет не так, он очень скоро будет мертв.

Еще он думал, что нигде, в общем, не допустил ошибки, и все, насколько это было в его силах, он разузнал и продумал. Теперь оставалось только положиться на удачу. Ох, как она была ему нужна.

Менее чем через час в зал, где находился Рост, вошел Шипирик, как всегда бледный, слишком слабый, чтобы по-настоящему выглядеть нормальным, почти без одежды, лишь с этими дурацкими побрякушками на шее, которыми он стал обзаводиться, едва Ростику удалось вытащить его в свою каморку. Без них пернатый чувствовал себя неодетым даже более, чем если бы Росту пришлось щеголять без штанов. В руках он нес рукопись нового трактата Роста, который Пинса потребовала доставить к себе. Все выглядело нормально.

Ободранный и Падихат следовали за ним, не отступая ни на шаг. Падихат, по привычке всех г'метов, старательно отворачивался от рукописи, даже делал вид, что не замечает ее вовсе. Страх перед написанным словом или иероглифом был сильнее, чем привычка не спускать с конвоируемого глаз. Ободранный семенил впереди, как и полагается ярку в компании столь низких существ, как Падихат и Шипирик.

С поклоном, вытянувшись в лучших традициях отношений раба и господина в цивилизации пурпурных, Шипирик протянул Ростику рукопись, состоящую из листов, свернутых рулоном вокруг деревянного барабанчика, впрочем, довольно неопрятного. Концы его торчали резными шишечками по разные стороны рулона. Тут-то Шипирик и сумел подмигнуть Ростику, хотя, может быть, глаз у него так дернулся.

Рост взял рулоны, осторожно, чтобы не рассыпались, подхватил листы и вытянулся перед обоими вас-смерами. Те смерили Роста своими непонятными, чудовищными глазищами, а потом один из них распахнул дверь, чтобы Рост мог войти к Пинсе.

Несупена обедала или поглощала поздний завтрак, в режиме питания несупен Рост так и не разобрался. Но это было ему на руку. Около Пинсы находились две служанки, одна из них, довольно изящная г'мета, суетилась чуть больше, чем нужно, даже подвигала тарелки с какой-то пастой, расставленные на столике на колесиках, ближе к своей госпоже, чтобы соблазнить ее видом этого неаппетитного, по мнению Ростика, лакомства. Пинса своими короткими ручками подхватывала что-то с тарелок, складывая свои слабенькие пальчики лодочкой, и подносила ко рту.

Увидев Роста, она подняла одну ручку и сделала странный жест, Рост прочитал в сознании приказ:

— Подойди, я могу есть и читать одновременно.

Рост подошел, оказавшись на расстоянии трех шагов от несупены. Вас-смеры не сдвинулись с места.

— Позволю себе показать одно интересное место в тексте… — заговорил Рост и тут же получил жесткую команду.

— Я сама…

Но Рост уже не слушал несупену, он сделал вид, что разворачивает свиток. Тут-то несколько листков из пачки и слетели, плавно качнулись в воздухе, упали сбоку от Пинсы. Рост спиной ощутил, как напрягся один из вас-смеров, кажется, тот, что был постарше. У него хватило опыта понять, что это — не совсем обычная ситуация.

Г'мета, прислуживающая Пинсе за столом, сделала шаг назад, вторая из пурпурных девушек, тоненькая габата, посмотрела на свою подругу и сделала то же самое. Более удобно разыграть эту ситуацию Ростик не мог бы, даже если бы репетировал ее со всеми участниками. Впрочем, он, как и с костями, ментально пытался помочь этим листикам папирусной бумаги лечь именно так, а не иначе.

— Я сам, — сказал он вслух, чтобы все поняли. Прошел оставшиеся до несупены три шага. Склонился, все еще как бы раскрывая свиток…

А потом выдернул одну из боковых чашечек и резко разбросал листы в разные стороны. В трубке, на которую был навернут свиток, находился разобранный на три части пистолетик, тот самый, который он когда-то купил у случайного торговца. Глаза несупены стали чуть более неподвижными, она еще не понимала, что происходит, и промедлила чуть-чуть дольше, чем следовало.

А Рост уверенными движениями, выученными и в темноте, и даже за спиной, и под любой, самой неудобной одеждой, соединил рукоять с затвором, а потом вставил в затвор ствол, повернул его, и оружие было готово. Потом он воткнул в приемник пистолета, находящийся в основании рукояти, деревянную рамку с однокопеечными, как говорили в Боловске, патронами. От этого движения взвелся затвор спускового механизма.

Вас-смерам, стоящим сзади, эти действия Роста были не видны, поэтому они и среагировали не сразу. А вот Пинса сделала то, что и должна была сделать, чего Рост ожидал и к чему тоже готовился. Она ударила его всей мощью своей ментальной силы, чтобы приковать, опрокинуть, может быть, раздавить этого непонятного светлокожего раба. И… у нее ничего не вышло.

Рост тут же вытолкнул это давление на периферию сознания, а сам лишь чуть медленнее, чем обычно, но все-таки верно, потому что он все это заложил в свободный от воздействия несупены «подвальный» раздел мышления, стал себе командовать. Разворачивайся, приказал себе Ростик, припади на одно колено, служанок пока можно не опасаться… Выискивай вас-смера, который постарше, у него лучше реакция, стреляй…

Выстрел прозвучал, как начало новой войны, ведь в каждой войне бывает первый выстрел… До этого выстрела ситуация еще выглядела обратимой, а вот после него всем осталось только сражаться.

Этот выстрел парализовал пожилого вас-смера, который замер, подняв свои ужасающие пальцы лишь до пояса, так и не сумев нацелить их на Ростика. А второй… Черт, от немыслимого, чудовищного давления несупены на сознание было трудно дышать.

Второй вас-смер немного расплывался перед глазами, словно Рост находился под огромной толщей воды, да еще до его цели кто-то старательно проложил несколько слоев не совсем гладкого стекла… Он нашел нервный центр вас-смера в прицеле, скорее нащупал его стволом своей пушки, и тут второй охранник начал выбрасывать свои лучи.

Рост сделал почти акробатическое движение за мгновение до этого, качнулся в сторону, вернее, перетек, а может, даже перенесся усилием собранной в кулак воли, подобно тому как он перекатывал кости на игорном столе, пока они не оказывались на нужной грани для выигрыша. И при этом выстрелил два раза, потом — для верности — еще один раз. У него в пушке было всего два выстрела на каждого из слизней-охранников. Но с первым ему повезло, чтобы не опасаться второго, он мог сделать один лишний выстрел…

Зато потом ему не повезло, на него вдруг с диким воплем, какой могла бы издать и человеческая женщина, напала г'мета. Она не умела драться, это не входило в ее подготовку, но ее толкал ментальный приказ Пинсы, поэтому она была готова царапаться, кусаться, неумело бить кулачками и ногами, чтобы хоть на время отвлечь Ростика.

Странно, но в этот миг Рост почему-то очень отчетливо подумал, что у него есть еще три выстрела, и взвесил, что проще — выстрелить этой девице в голову, снизу, со стороны подбородка, либо… Он ударил ее ногой почти в акробатическом шпагате, очень резко и жестко. И это помогло: г'мета отлетела, потом оглушительно, как показалось Росту, грохнулась на пол и замерла.

А Рост поднялся, почему-то пошатываясь. Так и есть, вдруг понял он, один из выстрелов второго вас-смера все-таки задел его, распорол бок, но по касательной, так что кроме физической травмы не нанес большего вреда, а ведь мог и парализовать, как вас-смеры обычно парализовали своими зарядами все, во что попадали.

Рост зажал рукой рану и подошел к Пинсе. Она смотрела на него внимательно, изучающе, по ее лицу ничего нельзя было понять. Потом медленно и почти торжественно закрыла глаза, превратившись в глыбу непробиваемого для его крохотного пистолетика камня. И тогда Рост сделал то, что давно придумал, что вычислил, как на Земле, вероятно, высчитывали невидимые спутники у далеких планет.

Он всунул руку с пистолетом между боковиной кресла и левым боком несупены. Если бы пистолетик был хоть чуть-чуть больше, он бы не сумел этого сделать. И вставил его ствол в незакрывающееся отверстие, предназначенное для дыхания каменноподобного существа, единственное незакрывающееся отверстие на всей этой огромной туше.

Ни в глаз, ни в ушные отверстия, ни даже в рот он не мог бы вставить этот ствол, потому что несупена стала неуязвимой перед любой атакой, кроме, может быть, пальбы из очень мощных пушек, калибром не меньше двадцатого. Но Рост знал, если подряд три раза выстрелить в эту складку под левой рукой несупены, они пробьют слабенькую по меркам этих существ диафрагму, и она умрет. Он вычитал это в тех трактатах, к которым получил доступ уже тут, в Висчен-Ца, и тут же понял, что и несупена поняла, что он это знает. И помочь ей будет некому, потому что глубокая хирургия у несупенов осталась неразвитой.

Он оглянулся, оба слизня чуть осели, но не упали на пол. Но оба были парализованы, им оставалось находиться в этом состоянии еще несколько минут, вполне достаточно, чтобы…

Распахнулась дверь, в комнату ввалились еще охранники, среди них три вас-смера и с пяток пурпурных. У всех у них имелось оружие, но Рост жестко и очень отчетливо приказал:

— Назад, или я убью ее.

Охранники замерли, один из вас-смеров, самый недогадливый, двинулся было вперед, но здоровенный п'ток обхватил его своей лапищей и придержал. Он все понял даже быстрее, чем Рост надеялся. Либо сама Пинса отдала им такой приказ. Все-таки, помимо Ростика, она всеми могла в этой комнате управлять почти как марионетками, почти так же, как она когда-то могла управлять Ростиком.

— Спокойно всем… — вдруг зазвучали в сознании Ростика слова, очевидно, их внушала несупена, но сейчас ее произношение неуловимо сместилось, оно стало каким-то… неправильным. А ведь она боится, с внезапным облегчением отметил Рост. — Чего ты хочешь?

— Все очень просто, — Рост говорил вслух, чуть медленно, чтобы все его понимали, несмотря на напряженность ситуации. — Вы приводите ко мне моего пернатого друга, все охранники выходят отсюда, подгоняете антиграв с Джаром за рулями. В трюме должно быть два тяжелых ружья с достаточным боезапасом к ним. И мы вдвоем… нет, конечно, втроем, с Пинсой, летим к восхунам.

— Это невозможно, — проговорил один из г'метов, — это просто невозможно.

— Если мне хоть на миг что-нибудь покажется невозможным, — холодно проговорил Рост, — я убью ее. И тогда всю вашу компанию растерзают самыми изощренными пытками.

— Тебя тоже, — буркнул один из вас-смеров, не тот, которого пришлось придерживать, чтобы он не бросился на Роста.

— Разумеется, — согласился Ростик. — Но я уже давно не живу, с тех пор как мои мозги подвергли обработке.

— Недостаточно глубокой, — вдруг проговорила Пинса тоже вслух. — Тебя бы следовало уничтожить, как предлагала Карб.

— Сейчас это не имеет значения, — отозвался Ростик. — Вы же ее не послушали и не убили меня.

В нем вдруг взыграло веселье, а может, ментальное давление Пинсы стало слабее, или ее страх вселил в него уверенность, что все может получиться.

— Решение о том, следует ли тебя выпускать из города, должна принимать не я, — снова произнесла несупена.

— Тогда, возможно, они тобой пожертвуют, — отозвался Ростик.

Он внимательно следил за охранниками и за второй служанкой, которая опустилась на колени к оглушенной Ростиком г'мете и пробовала привести ее в чувство. Хотя ее можно было не опасаться. Она была слишком тупой, слишком неразвитой, задавленной ментальными блокадами, которые так любили расставлять несупены и чегетазуры в сознании тех, кто их обслуживал.

— Если мы вылетим из Висчен-Ца, — название города, в котором они находились, несупена произнесла, словно выплюнула что-то на редкость невкусное, — что ты сделаешь потом?

— Мы долетим до леса, приземлимся, я с Шипириком высажусь, и Джар отвезет тебя назад, в город. Целую и невредимую.

— Какие у меня гарантии, что ты не убьешь меня?

— Ты знаешь мои мозги не хуже, чем эту комнату, — отозвался Рост. — Можешь все проверить.

— Оказалось, я недостаточно хорошо знаю все, что связано с тобой.

— Это правда, следовало учить получше, — согласился Ростик, веселье нарастало в нем и уже подходило к опасной отметке. К тому состоянию, когда он мог стать беспечным и случайно завалить всю операцию. Все-таки он договорил: — Я же выучил вашу анатомию, чтобы знать, как убить тебя из этой пукалки?

— Не понимаю, — сказала Пинса.

Только тогда Рост понял, что последнее слово произнес по-русски.

— Это неважно.

— Они тебя все равно убьют, — произнесла Пинса, постепенно она успокаивалась, или начинала думать, или действительно очень тонко, особенно не внедряясь в Ростиково сознание, исследовала его, вычитывая свое будущее, его намеренья, его способность исполнить обещание отпустить ее, когда они доберутся до леса.

И должно быть, по принципу обратной связи — хотя что это такое для телепатических контактов? — Рост осознал, что Пинса почему-то в первое мгновение опасалась, что Рост хочет только убить ее, а не вырваться на свободу.

— Возможно, убьют. Но если мои условия будут выполнены, ты останешься цела. Если их не выполнят, я успею убить тебя… И будь что будет.

Как же здорово, решил Рост, что можно даже с несупеной общаться словами, а не всякой там телепатией… Как это здорово! И вот тогда он понял, что она каким-то образом слишком глубоко внедрилась в его сознание. И произносит — да что там! — орет два слова, которые должны были поставить Ростика под ее полный контроль.

— Трампан-Сим, Трампан-Сим… Трампан-Сим!

Бесполезно, Рост разрядил эту мину и оттого, что не подчинялся ей больше, оттого, что это заклинание не имело над ним власти, усмехнулся. А потом рассмеялся, словно не смеялся никогда. Искренне, с удовольствием, с полным сознанием собственной неуязвимости.

— Чего вы стоите? — обратился он к пурпурным и обоим охранникам из вас-смеров. — Выполняйте! Я приказываю не приближаться ко мне с Пинсой ни одному вас-смеру ближе, чем на сотню шагов. Замечу, убью ее сразу же, без всяких колебаний. Это понятно? — Он посмотрел на отходящих от шока охранников, которых блокировал попаданием в нервный узел. — И еще, чуть не забыл, в антиграве должны быть два походных мешка с едой и фляги с чистой водой. Во время полета я заставлю пилота эти припасы отведать, и, если вы намешаете туда чего-нибудь, вы погубите свою госпожу.

А потом почему-то попытался представить, что сделают с охранниками, топающими к выходу, за то, что они пропустили захват несупены. Но тут же решил — стоп, этого знать не следует.

Охранники ушли, Рост остался в зале с Пинсой. Правда, проводив взглядами вышедших, у двери в каком-то темном коридорчике еще неуверенно топтались служанки. Но расстояние было слишком велико, чтобы они могли напасть неожиданно. А кроме того, Рост отчетливо понимал, что все их действия блокированы распоряжениями несупены, которая не хотела рисковать.

— Почему ты не хочешь с нами?.. — спросила Пинса, снова используя ментальную речь.

— Заткнись, — оборвал ее Рост, пытаясь по шуму в соседнем зале разобрать, что там происходит. В общем, ничего он не понял, но это было и неважно.

Потому что дверь раскрывалась, и в нее бочком, с каким-то полувиноватым-полуторжествующим видом втолкнулся Шипирик. Увидев Ростика, он просиял.

— Получилось, Рост-люд? — спросил он на едином.

— Шипирик, — начал Рост, — переходим ко второй фазе нашей… эвакуации из этого города… От всех этих пурпурных с их каменными повелителями. — Почему-то его понесло, он не мог не сказать этих слов.

Ага, понял он, теперь на него пытается давить уже не Пинса, а… Да, сам чегетазур. Очень издалека и, в общем-то, не сильно, но все-таки заметно. Он не сумел бы на таком расстоянии оказывать даже такого давления, но… Так, значит, Пинса уже не сама по себе, она служила ретранслятором. От этого можно было избавиться только одним образом.

— Пинса, — проговорил Рост, — если ты сейчас же не оборвешь связь с Савафом, клянусь, я прикончу тебя.

— Ты обещал…

— Никаких чегетазуров, — приказал Ростик. — Это условие я просто не успел довести до твоего сведения. — Он снова взглянул на пернатого. — Шипирик, я не могу отпустить ее ни на шаг от себя, поэтому тебе придется разведывать путь, когда мы двинем к гравилету.

Пернатый чуть присел в знак согласия:

— Это нетрудно.

— Верно, — Рост не удержался от улыбки, эта русская фраза у бегимлеси прозвучала очень чисто. — Все остальное ты уже сделал.

— Я лишь следовал твоим приказаниям, — пернатый снова чуть присел. И осмотрелся.

Подошел к служанкам, содрал с габаты платье из не очень плотной ткани, оставив ее только в каком-то подобие шароварчиков. Потом легко, словно они были сделаны из папье-маше, подхватил служанок за плечи и вытолкал в дверь. Снова осмотрелся, подошел к окну.

— Когда мы обсуждали то, что хотим сделать, — он заговорил, перебегая взглядом по кустам под окнами, по крышам дворовых построек, по окнам тех немногих зданий, которые можно было рассмотреть из этого сада, — я еще подумал, что лучше бы взять в заложники чегетазура. Не уверен, что из-за несупены они сделают, как мы хотим.

— Вряд ли они разменяют нас на нее, — отозвался Ростик. Веселье в нем испарилось почти так же неожиданно, как и появилось. Он мгновенно ощутил усталость, вернее, слабость, потому что кровь все-таки довольно здорово текла из его бока. — Да и охраняют чегетазуров получше.

Шипирик отошел от окон, платье габаты в его умелых и сильных пальцах превратилось в довольно широкую повязку, которую он старательно и умело наложил на рану Ростика. Похлопал по ней, словно Рост был сделан из дерева и не страдал от ранения.

— Так ты дольше продержишься. — Посмотрел Росту в глаза, раздвинул клюв в приветственной гримасе. — Люд, ты еще легко отделался.

— Знание — сила, — буркнул Ростик и отвернулся, чтобы не видно было, насколько быстро он слабеет.

Он снова попытался собраться, они же еще не выбрались отсюда, следовало приложить немало усилий, прежде чем они действительно обретут свободу. Но начало было положено.

Глава 21

Выйти из дома, в котором они находились, все-таки было до крайности сложно. Во-первых, Рост очень опасался вас-смеров, видел, как восхуны, в которых попадали лучи этих слизней, валились без малейшей способности сделать хотя бы движение. Во-вторых, в любой комнате можно было устроить засаду, причем такую, что никакие предосторожности, может быть, и не помогли бы… Слишком уж сложно было убить несупену. На три выстрела, даже так, как умел стрелять Рост, требовалось немало времени, до двух секунд, а их могло у Ростика не быть, если бы его атаковали достаточно уверенно и точно… И в-третьих, вокруг дома росли плотные кусты, в них можно было спрятать не то что одного вас-смера, но целую команду пурпурных п'токов, которые бы успели наброситься на Роста в его-то нынешнем состоянии, отвели бы пистолет от дыхательного отверстия Пинсы, и тогда… Да, тогда на пощаду рассчитывать не приходилось.

Но у него был Шипирик. Тот неожиданно воспрянул духом, осматривал каждую комнату, по которой Рост должен был вести несупену, даже крохотные вентиляционные отверстия у потолка исследовал и только тогда позволял Росту, так сказать, менять диспозицию, до двери следующей комнаты.

А вот у выхода из дома они подзадержались. Очень уж страшно было выходить, да и Рост как-то разом ослабел от своего ранения. Тогда Шипирик предложил:

— Хочешь, я буду петь наш старый военный гимн, — сказал он на едином, посверкивая глазами, — если запнусь или замолчу — стреляй.

Рост повернулся к Пинсе, та все поняла. Но при этом и она не бездействовала, Рост отчетливо уловил, что она куда-то транслировала все происходящее с ней, но на таких высоких частотах, что разобрать что-либо определенное было невозможно. Из всех ее переговоров с кем-то очень далеким и мощным он разобрал только слово — «недооценка…».

Но сейчас Ростика это не слишком заботило, он настроился на Пинсу, как мог, и пытался уловить только один сигнал, которым она, может быть, даст команду на свое освобождение. Только это и было важно в сложившемся положении.

— Пинса, молись, если умеешь, чтобы все прошло гладко, — все-таки сказал он. Хорошо сказал, и с угрозой, и с той степенью усталости, даже незаинтересованности в собственной судьбе, которая была даже лучше угрозы.

— Все пройдет хорошо, — отозвалась Пинса после некоторого колебания вслух, — если ты выполнишь свои условия.

Они вышли из дома, Рост попробовал быстро оценить окружающие его кусты и лишь потом понял, что смотрит на них не глазами, а как бы ментальным зрением Пинсы. Это было внове для него, но это было более эффективно, чем просто пялиться, ища тех, кто прячется за листьями.

К тому же, кажется, никого там не было. Что и подтвердил Шипирик, быстро, как терьер, обследовав едва ли не каждую подозрительную купу кустов.

Они двинулись по аллейкам садика к тому месту, которое было выложено плитами, где несупена всего-то с час назад принимала Ростика. Сейчас там не стояло ни кресла, ни столиков. А потом в воздухе раздался типичный звук летящего антиграва, и машина, тяжело переваливаясь, опустилась на плиты. Она была все-таки слишком велика для этого сада, поэтому кусты полегли под давлением, которое развивали антигравитационные блины.

Это была хорошая машина, с большим, чуть опущенным между блинами трюмом, с откидными ступенями и дверцей в боковой панели, как делали на пассажирских самолетах на Земле. Через лобовое стекло Рост увидел Джара, тот был какой-то не такой, как обычно, то ли бледный, то ли напряженный. Все-таки он тоже вверял свою жизнь Росту с этим непонятным пернатым, и ему совершенно неясно было, что из этого могло получиться. Но ослушаться отданных, скорее всего Лодиком, распоряжений он не мог. Никак не мог, хотя хотел бы оказаться от этого места за тридевять земель.

Пинса взобралась в трюм антиграва довольно привычно, она почему-то уже успокаивалась. Шипирик, конечно, проверил трюм, решил, что здоровый и совершенно голый ламар у котла не представляет опасности. Но прежде чем позволить Ростику с Пинсой подняться в трюм машины, пернатый все-таки привязал ламара двумя растяжками, чтобы тот не мог неожиданно броситься на Ростика во время полета. Рост нашел эту предосторожность излишней, к тому же очень уж неприятно было стоять между кустов, когда свобода гремела котлом антиграва так близко.

В трюме пришлось расположиться на самых задних скамеечках. Не отрывая пистолета от дыхательного отверстия Пинсы, Рост быстро осмотрел ружья и мешки, в которых помимо патронов было немного сушеного мяса и тыквенные фляги с водой. А Шипирик уже поднял ступени и хотел было закрыть дверцу, как из кустов неожиданно показался Лодик. Он подскочил к машине, набирающей обороты, и изо всех сил прокричал, словно Рост мог его не услышать:

— Я должен лететь с вами!

— Ты не полетишь, — твердо отозвался Ростик. — Прощай, и спасибо за все хорошее. — И вдруг, неожиданно для себя, добавил: — Если сможешь, позаботься о Василисе.

— О ком? — не понял ярк. — Ага, о той габате… Если ты возьмешь меня с собой, я сделаю все, что смогу, обещаю.

— Нет, — решил Ростик. — Ты сделай это… из доброты.

И Шипирик захлопнул дверь. Машина тут же поднялась в воздух. Ярк, оставшийся на плитах небольшой площадочки внизу, пригнулся, потому что стоял слишком близко.

Рост раздумывал о том, как странно он высказался, пока Шипирик, который устраивался в машине, словно собирался купить ее для личного пользования, вдруг тронул его за плечо. Рост посмотрел в окно. Около них, на расстоянии полукилометра, не больше, висел тяжелый черный треугольник, ощетинившийся пушками.

— С другого борта еще один, — сказал Шипирик. Потом сходил в кабину пилотов и оттуда прокричал: — И впереди — тоже.

Рост посмотрел на несупену, она прикрыла глаза и выглядела отрешенной от всего мира.

— Убери эти крейсеры, — попросил Ростик. Именно попросил, а не приказал, как у него получалось, когда они находились на Земле.

— Я прикажу, но ты должен убрать свой пистолет, — отозвалась Пинса. — Из-за него мне дышать трудно.

— Тогда я должен буду связать тебя, — согласился Ростик.

Пинса по-прежнему равнодушно ждала, пока Шипирик привязал ее ножки к опорам креслица, в котором она сидела, потом связал ее слабые и неуверенные ручки, и лишь после этого Рост вытащил ствол из ее дыхала.

Они полетели. Рост ощущал все большую расслабленность, он и сам не понимал, почему у него оказалась такая сильная реакция, если все прошло более-менее успешно. Он даже закрыл глаза, чтобы подремать, но потом сообразил, что Шипирик толком не знает, куда лететь, и пришлось снова включаться в происходящее. Хотя крейсеры и приотстали, они все равно болтались где-то недалеко, только теперь расплывались в сером мареве Полдневного неба. Рост решил, что до них километров двадцать или чуть больше.

Как Рост и обещал охране, он предложил Шипирику опробовать съедобность продуктов на Джаре, и пернатый быстро сообразил, зачем эта мера нужна. А потом принялся так деятельно поить-кормить пилота, что довольно скоро из кабины донеслись протестующие вопли, в Джара попросту не могло влезть столько, сколько пытался впихнуть в него Шипирик, чтобы быть уверенным во всех продуктах. К счастью, бегимлеси и сам скоро понял, что несколько перегибает палку, и решил считать этот приказ Роста выполненным.

Они летели уже часа полтора, когда ламар невнятными рыками сообщил, что у него кончается топливо, сходить за ним в самый хвост антиграва он не мог, потому что был привязан. Пришлось Ростику подниматься и самолично тащить полотняные мешочки с таблетками к котлу. Шипирик тем временем сидел в кресле второго пилота, следил за Джаром и время от времени выкрикивал Росту приметы местности внизу.

Потом Рост и сам разок слазил к Джару и показал ему по карте, куда и как именно следовало лететь. Тот покивал головой, показывая, что все понял, но не произнес ни слова. А Росту как раз с ним хотелось бы поговорить, объяснить, что он не враг ему, Джару, пилоту, с которым у него сложились такие отношения, что если бы не они, он бы в какой-то момент не выдержал одиночества. Но объяснить это было сложно, да и не к месту. Вот он и не сказал ни одного лишнего слова, как и сам пилот. Да и не следовало этого делать, иначе чегетазуры из жестокости могли что-нибудь с ним сделать после возвращения…

Рост понял, что дремлет, неудобно привалившись к обшивке антиграва, когда Пинса неожиданно проговорила на очень отчетливом едином:

— Тебя отдадут бонокам, и они сделают из тебя «овощ».

— Ага, боноки — это те прозрачные, которые воюют против вас? Я видел их разок, мне они понравились, их даже вас-смеры боятся.

— Когда боноки стреляют, они опасны. А вот когда они хотят кормиться, они… Обволакивают существо своими телами, и оно становится никем. Словно и не было его никогда.

— Но они же стреляли в ваших, — не понял Рост, должно быть, от слабости.

— Они воюют как наемники за того, кто платит. — Пинса открыла на миг глаза и посмотрела на Ростика. — Неужели ты думаешь, у нас нет своих боноков?

На том разговор и закончился. Рост встряхнулся после сна, заставил себя подняться, потянулся, выглянул в окно. Они летели уже над невысокими деревьями, которые обещали лес, темно-зеленой стеной встающий впереди. Помимо своего мрачного величия, он грозил новыми, возможно, даже более опасными испытаниями, чем все то, что Рост оставил за собой.

Почему вдруг Пинса заговорила? Ростик снова уселся, еще раз проверил свой пистолетик — три патрона, малый калибр. Но и это оружие было еще вполне пригодно, чтобы сыграть свою роль, если в этом возникнет необходимость. Рост посмотрел на несупену. Она снова закрыла глаза, как-то слишком уж демонстративно. Рост задумался.

И неожиданно осознал, что напряжение, которое испытывала Пинса, нарастало. Действительно, они ушли уже достаточно далеко, чтобы прервалась поддерживающая ее связь с Савафом. Она осталась в одиночестве. А для ментально развитого существа, каким была несупена, это было очень необычно, даже страшно. Возможно, они такими здоровыми кораблями и путешествуют по Полдневным океанам, потому что не способны отрываться от себе подобных, вяло подумал Рост.

Или дело было даже не в количестве ее соплеменников, какими бы они ни были, и не в ментальной поддержке Савафа… А просто антиграв входил в зону, где начиналось что-то еще, враждебное чегетазурам и несупенам, что приходило от существ не менее сильных, чем весь синклит каменных гигантов Вагоса и других близких городов. То есть у чегетазуров, какими бы непробиваемыми они ни казались, имелись враги. И их приходилось опасаться, причем так, что Пинса не могла сдержать свой страх.

Даже ее мозги стали вполне доступными. В них сейчас творилось что-то невероятное. Пинса представляла нечто, что заставило Ростика долго-долго смотреть на нее, чуть ли не разинув рот. Если бы хоть малая часть этого хаоса попала в его сознание, кто знает, возможно, он начал бы действовать, не задумываясь, и, конечно, очень жестоко по отношению к ней, к Пинсе. Но как раз свое воздействие на него она очень жестко контролировала.

Эта пертурбация каменной несупены была… Да, была как-то связана с металлом. И снова, как когда-то, когда Рост только учился своим предвиденьям, он понял, почему в этом мире такое значение имеет металл. Не только по причине его редкости… Как раз чрезмерно редким в Полдневье он не был, если принять во внимание способность местных моллюсков выращивать металлические шрапнелины. Это было отражением извечной, длящейся миллионы лет войны за главенство в Полдневной сфере.

Знать бы, что хуже — эти пурпурные или то, к чему мы летим, подумал Рост. И тут же сообразил, что мыслит в нормальном, вполне доступном Пинсе режиме, а не в «подвальном» регистре. Она даже слегка уколола его порывом своего внимания. Она за ним следила не менее внимательно, чем он за ней.

Ростик тут же, почти автоматически, принялся «маскироваться». Обратив все свое внимание на самые незначимые фрагменты действительности, например, на то, что он, Ростик, обычный человек, улетает из города, набитого невиданными существами, на гравилете с ручным приводом и попутно ведет беззвучную телепатическую дуэль с каменной глыбой, которую взял в заложники…

Нет, маскировка все равно выходила не слишком удачной, Пинса спокойно отметала ее и узнавала о нем, может быть, даже больше, чем за все их прежние контакты. Следовало менять тактику.

Рост поднялся на ноги, сходил к пилотам, убедился, что там все нормально. Правда, Джар изрядно выдохся, может быть, от вынужденного обжорства, но Шипирик ему помогал, да и сам пурпурный был не из таких слабаков, чтобы не выдержать перегон в пять сотен километров. К тому же на обратном пути у него, скорее всего, будет возможность отдохнуть. Присядет где-нибудь и сменится или хотя бы свежего помощника получит и снова поведет свою машину… если, разумеется, Пинса ему позволит. А она могла натворить разного, в том числе и от злости. Ведь как бы это дело ни рассматривали разные ее начальники, ее путь наверх, к положению чегетазура, теперь безнадежно омрачен…

Рост услышал чей-то смех и лишь тогда понял, что сам же и смеется. Все-таки его побег из Висчен-Ца потребовал от него гораздо больше сил, прежде всего ментальных, чем он подозревал. А рассмешило его соображение, что они еще даже не предполагают, с чем встретятся в лесу, к которому приближаются, а он уже едва ли не сожалеет о карьере Пинсы.

Деревья внизу стали почти так же высоки, как в лесу дваров. Нет, все-таки пониже, не больше разросшихся витых тополей, которые теперь росли около Боловска. До основного лесного массива оставалось еще километров двести, при той скорости, с которой, кажется, летела их машина, они должны были достигнуть его часа через два с половиной. Но что-то со всем этим было не в порядке… Или Рост так накручивал себя от слабости?

— Рост-люд, — зазвучала в его сознании Пинса, — посадка в лесу невозможна. Поэтому ты должен…

— Я ничего не должен, — разозлился Ростик: уж очень обидным ему показалось на миг, что несупена его по-прежнему контролирует. — А если и должен, то не тебе.

— Пришло время выполнить твое обещание, или ты не намерен?..

— Ты меня совсем за дурачка принимаешь, Пинса? Посадка в любом лесу возможна, мне уже приходилось это делать. А деревья… прикроют меня от крейсеров, которые тащатся за нами.

— Пусть так, — Пинса, кажется, немного отвлеклась от своего страха. — Тогда попробуй ответить — как далеко ты намерен углубиться в лес?

Оказывается, они разговаривали вслух, потому что Шипирик пришел из кабины и с интересом к ним приглядывался. Да и Джар неожиданно заговорил:

— Я ни разу не совершал посадки в лесу… Между деревьев. Думаю, это может и не получиться.

Вот это было уже серьезно, Рост и сам отлично начинал понимать, что Джару далеко до Кима, который как-то пробовал летать ниже веток самых высоких деревьев. Кроме того, у них тогда была почти безнадежная ситуация, а рисковать сейчас… Или все-таки в этой его уверенности было немало от внушения самой Пинсы?

Рост попробовал сосредоточиться, даже глаза закрыл, и тотчас понял, что внизу имеются какие-то наблюдатели, кто-то, способный оказать им немедленное сопротивление, если они попробуют тут приспуститься. Этого хотелось бы избежать. Эту опасность следовало как-то обдумать и обойти.

Впрочем, что тут долго думать, решил Рост, может быть, и вправду пора, наконец, высаживаться из «экипажа». Пинса неожиданно открыла свои глаза, похожие на пятна зеленого мха, и добавила:

— Рост-люд, если ты хочешь выполнить свое обещание отпустить меня живой, то это можно сделать только тут и сейчас. Впереди…

— Знаю, — Рост даже кивнул, хотя отлично понимал, что этот жест несупене не понятен, слабо они разбирались в людях. — Впереди все буквально кипит ненавистью… Но кто в этом виноват? Вы, несупены, чегетазуры, и больше никто.

— Софистика, — ответила Пинса. — Я говорю тебе об истинном положении вещей, а не об оценке того, что не нами начато и не нами будет продолжаться.

Значит, все-таки пора, решил Ростик… Ох, как же не хотелось покидать этот почти безопасный антиграв. Намного более безопасный, чем лес внизу. Но без этого не будет свободы, которая теперь почему-то представлялась Ростику более неверной, чем пару часов назад.

Он еще раз осмотрел ружья. Отличные, тяжелые, с большим запасом патронов, на каждое по два десятка обойм, в каждой обойме по десятку «пятаков»… Может быть, это поможет?

Он подхватил одно из ружей, другое придержал за ствол и крикнул вперед:

— Ладно, Джар, высаживай нас. Пора.

Тотчас шумно завозился Шипирик, он даже сходил вперед и похлопал пилота по плечу, что-то одобрительно прогудев. Антиграв пошел вниз. Рост еще раз посмотрел на Пинсу.

— Я тебя не осуждаю, — вдруг проговорил он, — но слишком уж неудобный мир вы создали. И для нас, и для пурпурных… И для вас же самих.

Глава 22

Ощутив под ногами упругий и вместе с тем податливый дерн, Рост чуть не раскис. Был у него такой порыв, сходный с тем, что он как-то наблюдал по телевизору, еще на Земле, конечно, когда какой-то из американских солдат, вернувшихся после Вьетнама, сойдя с трапа самолета, вдруг опустился на колени и уткнулся в бетонную поверхность посадочной полосы лбом. Вот и у Ростика почему-то возникло такое же желание, хотя это было глуповато еще и в том смысле, что он был слишком далеко от дома, за многие десятки тысяч километров, и до того момента, когда этот жест можно было бы повторить с полным основанием, нужно было работать и работать. И могло так получиться, что он вообще не доберется до дома, до Боловска, вообще не увидит свои края и родные лица.

К счастью, Шипирик не раскисал. Он деловито передал из антиграва оба ружья, мешки, вдруг сделал странный жест рукой, обращаясь к несупене, и, выпрыгнув, стал рядом с Ростиком. Почти тотчас взревел котел, и пришлось спасаться, чтобы антигравитационные блины не раздавили, словом, стало не до переживаний.

Подхватив оружие поудобнее, Шипирик повернулся к Росту и, чуть присев, спросил по-русски:

— К-ды'дти?

— Туда, — Рост махнул рукой к большому лесу, и они пошли плечом к плечу.

Правда, довольно скоро стало ясно, что предлесье, в котором они оказались, было не для легких прогулок, куда быстрее и удобнее было шагать гуськом, как и положено на такой местности.

Дорогу прокладывал Шипирик, он вдруг разом оказался более сильным, выносливым и разумным. Рост топал, глядя в его спину, и… медленно, но все ощутимей понимал, что эта земля, этот лес их не принимает.

Его сознание раздвоилось. В спину ему как бы дул несильный, но заметный для Полдневья ветерок, подталкивающий, естественно, вперед. Ощущение усиливало то внимание, какое он привык чувствовать в городах пурпурных. Возможно, это был ментальный взгляд кого-то из чегетазуров, не желающих выпускать Ростика из поля своего зрения. Но впереди возникла стена отчуждения и даже ощутимой угрозы. Она отталкивала и подсказывала — им бы лучше вернуться.

Однако возвращаться было нельзя, невозможно. Вот они и шли, а потом, когда стало совсем трудно, Шипирик вдруг побежал. Сначала не очень быстро, рысцой пересекая удобные для этого, лишенные слишком высокой травы прогалы между кустами. Рост попытался следовать его примеру, но быстро понял, что не выдержит этот темп. К счастью, иногда Шипирик все-таки притормаживал, или выбирая более удобный путь, или прислушиваясь, как толковый командир, к дыханию Ростика.

Но он все равно при первой же возможности переходил на бег, и Рост, если бы мог соображать, признал бы, что пернатый прав. За ними началась охота, теперь сзади не было никакого ветра, а веяло оружием и готовностью их уничтожить. Они бежали уже едва ли не в полную силу, а Рост с ошеломляющей четкостью, которой не мог похвастаться, когда жил среди пурпурных, понимал — нужно бежать еще быстрее, нужно убраться из этого возможного для наблюдения сверху редколесья.

На ходу он попробовал определить время. Хотя раньше ему это удавалось, сейчас он снова, как в Боловске, пришел в замешательство. По самым оптимистическим оценкам получалось, что до момента, когда выключится солнце и когда им можно будет хоть чуточку притормозить, оставалось часа два. Хотя, скорее всего, больше.

— Р-но выс'дилис-ш.

— Не рано, — отозвался Рост. — Береги дыхание.

Они бежали уже в полный мах Шипирика, а это значило, что Ростику было его не догнать, даже если бы он всю жизнь тренировался и был чемпионом по марафону. К сожалению, он никогда всерьез не занимался бегом, да и за годы жизни у пурпурных стал слишком мягким, неумелым и слабым. Он старался, но пользы от его старания было чуть.

— П'чему? — спросил пернатый.

А и правда, почему? Рост задумался над этим и некоторое время бежал уверенней, потому что отвлекся от самого бега, как от очень трудной работы.

Им нужно было войти в лес независимо от антигравов, они и так слишком близко к нему подлетели. Теперь, пожалуй, кто-то из местных — ведь есть тут местные? — не отпустит их просто так. Значит, какое-то значение в преждевременной высадке было, и Рост попытался больше об этом не думать.

Еще через час он наконец взмолился:

— Шипирик, давай чуть передохнем… Нужно хотя бы перевести дыхание.

— Т'да по-дем ш'гом.

Они пошли шагом, как сказал пернатый, но это оказался такой шаг, что он немногим отличался от бега. Кусты стали чуть выше, трава под ногами гуще, стало куда труднее выбирать выжженные солнцем прогалины, по которым можно было двигаться. Шаг на этой местности лишь сначала показался Ростику послаблением, очень скоро он понял, что и шагать за Шипириком у него не получается.

Тому-то что? Он топает, высоко поднимая свои лапищи, словно по болоту, и не замечает, как трудно поспевать за ним человеку. У него и в мыслях нет, что Росту, с его не слишком длинными и плохо приспособленными для ходьбы по неровностям ногами, это едва ли под силу. Он даже мельком пожалел, что в какой-то момент посоветовал Шипирику тренироваться. Если бы тот был слабее, может быть, он не был бы таким непреклонным.

— Я д-мал, ты ран-ше спотыкнеш ша, — высказал пернатый свое мнение. — М'л-дец.

Рост чуть не зарычал от разочарования, в действительности пернатый оказался более чутким и более умелым, чем он, Ростик, — было от чего расстроиться.

— Двигай давай… — ответил он. И добавил: — При первой возможности снова придется бежать.

Они снова попробовали бежать, но теперь, когда трава густо возвышалась зелено-коричневой вязью выше колен, это казалось так же трудно, как бежать, например, по бесконечной резиновой ленте, натянутой, словно батут. Подвернуть ногу было проще простого, это было лишь вопросом времени. А тогда… Вот тогда у них не останется никаких шансов, даже у Шипирика, потому что он, со своими слишком «независимыми» мозгами, вряд ли найдет общий язык с теми, кто ждал их впереди…

Стоп, чуть не заорал Ростик. И лишь тогда понял, что уже давно, может быть половину пути, который они проделали, ощущает кого-то, кто их разыскивает, устроив настоящую облаву со стороны леса. Может быть, волки, вернее, панцирные шакалы, подумал он с надеждой. Но это были не шакалы, это были существа весьма разумные, искушенные в лесном преследовании и в бою именно оружием, а не клыками или когтями.

Самое непонятное заключалось в том, что Рост очень хорошо понимал, что раньше с этими существами знаком не был. Это определенно были не восхуны, то есть дикие ламары, это были не пурпурные, не насекомые, даже не вас-смеры. Но кто же тогда?

Потом как-то сразу стало не до подобных размышлений. Давление сзади настолько усилилось, что перебороло враждебность впереди, и оба снова побежали, даже не переглянувшись. Теперь Росту очень мешало ружье в руках, он даже подумал было его бросить. Но все-таки не бросил, это было не намного умнее, чем остановиться и просто подождать, когда их обнаружат черные крейсеры пурпурных и прикончат слитным огнем своих пушек. А может, и снаряды для пушек тратить не станут, просто пройдут на бреющем и расстреляют из ружей.

Потом Рост понял, что лес вдруг стал чуть повыше, при желании под этими деревьями уже можно было спрятаться, хотя и ненадолго, уж очень точно кто-то сзади читал, где они могут находиться. Все-таки его, так сказать, ментальный образ был слишком хорошо знаком тем, кто теперь вычитывал его в этом лесу. Почти так же, как он в свое время искал восхунов… Все-таки бог есть, решил Ростик почти обреченно, вот и расплата за всю пролитую по моей вине кровь подходит…

А потом произошла странная штука. Один из крейсеров, который находился слева от раскинувшихся веером черных машин, который случайно оказался прямо у них за спиной и должен был выйти на беглецов, вдруг… получил довольно мощный удар с земли. Причем не наобум, не из глупой задиристости, а слитно и точно. Рост даже хотел обернуться, чтобы понять, как из ружей кто-то пытается приостановить боевые машины пурпурных. Но не стал, потому что уже запросто мог упустить Шипирика из вида, а терять время на поиски друг друга они не могли.

Снова удар, уже по центральному крейсеру, на этот раз Рост краем глаза увидел, что стреляли сразу из нескольких ружей, «сливая» их шнуры воедино, чтобы удар получился более мощный, как иногда очень удачно удавалось соединять свои выстрелы бегимлеси. Да, такое он видел только в тех войнах Боловска с пернатыми, а тут, на Вагосе, он ни разу не встречал ничего похожего.

Крейсеры стали огрызаться. Куда они молотят, думал Рост, не оборачиваясь. Ведь это так важно — узнать метод боя с крейсерами, который можно вести легким, стрелковым оружием… Но и Шипирик был не прост, он все-таки замер на миг, не двинувшись ни одним мускулом тела, повернул свою голову и снова побежал. На ходу оповестил:

— П'блнам.

— По антигравитационным блинам? — переспросил Рост, потому что это было странно… Хотя чего уж тут странного, почему-то человечество никогда не пробовало стрелять из легкого оружия по выставленным вниз, таким отчетливым лапам металлических антигравитационных зеркал. А ведь должны были придумать и такой способ в свое-то время, когда на них тоже налетали вот такие же черные треугольники.

Шипирик не отозвался, он снова набрал такой ход, что Рост за ним не поспевал. Теперь он бежал размашисто и устало, ветки хлестали по лицу, ноги путались в высокой уже траве, удерживать такой темп до конца дня было определенно невозможно. Но не сдаваться же? Тем более у них появились какие-то союзники… Хотя вряд ли союзники, просто враги их врагов. Что совсем не обещало союзнических отношений в будущем, если оно у них еще состоится — это будущее.

Где-то в отдалении загрохотали пушки крейсеров — не главные, а скорострельные, расположенные в крыльях. Скорее обонянием, чем затемненным от физической перегрузки зрением Рост понял, что неподалеку начинает гореть лес. Теперь огонь с крейсеров не утихал, он даже стал более плотным, кажется, стреляли уже три боевые машины.

С ними происходило что-то малопонятное. Потому что они вдруг поднялись на значительную высоту, почти до предела, а оттуда уже весьма трудно было вести нормальную охоту за любой подвижной целью на земле. Неужели неизвестные смельчаки способны справиться с крейсерами, думал Рост. Потом он все-таки подвернул ногу, теперь бежать стало невозможно, он и ковылял-то едва-едва, чуть не каждый шаг сжимая зубы, чтобы не стонать. Но постепенно «разбежался», даже немного легче стало, должно быть потому, что он уже не обращал внимания на хлещущие ветки…

Только теперь Рост вдруг понял, почему решил лететь именно сюда. Деревья были уже слишком крупные, чтобы антигравы сумели сесть. Да и полог леса тут стал достаточно плотным, чтобы укрыть беглецов, даже свет солнца, пробивающийся через листву, тут сделался полумраком, словно бы они окунулись в легкий туман, растворились в нем, или наоборот — он их принял в себя, что было не то же самое. Потому что Рост все отчетливей понимал — их по-прежнему ведут с враждебной настороженностью, хотя еще и не показываются им на глаза. В какой-то мере это было похоже, как за ними наблюдали жители Блесхумы, рыболюди, которые оставались за пределом видимости ныряльщика, отлично различая все его действия…

А потом он понял, что видит их. И почти сразу их стало довольно много… Но сколько их было на самом деле, определить было невозможно. Они оказались очень невысокими, меньше метра ростом, но с большими круглыми головами, хотя в остальном — вполне гуманоидного строения. Те же две руки, две ноги, широкий, даже слишком широкий для таких коротышек торс. С короткими, но очень мощными ружьями, пожалуй, такие могли бить как небольшие пушки, хотя и недалеко, впрочем, для лесного боя эти пушки подходили отлично.

На некоторое время в отряде карликов, который окружал Роста с Шипириком уже со всех сторон, возникла пауза. Но тут же кто-то совсем негромко, но твердо отдал пару приказов, и вот уже впереди довольно решительно кто-то стал сочно разрубать какие-то ветви, потом послышались такие же звуки сбоку, и вот уже отряд двинулся вперед.

И тут их все-таки обнаружили с крейсера. Как-то так получилось, что три треугольника зависли над ними и принялись поливать огнем… Рост даже голову пригнул, словно это могло его спасти. Не останавливаясь, карлики вскинули свои портативные пушечки, потом прозвучал слитный залп, хотя команды Рост не услышал… И к тому же карлики совсем не собирались рассыпаться, чтобы снизить возможные потери от этой атаки антигравов. Они по-прежнему прорубались вперед.

Залп, другой, третий… Один из крейсеров, не выдержав, резко ушел в сторону, мигом сделавшись недоступным за плотной завесой листьев. Чуть сбоку загорелось дерево, один из карликов свалился, как будто его вколотил в землю огромный молот. Ошметки горелого мяса разлетелись по сторонам. На это никто не обратил внимания, только кто-то сзади идущий легко подхватил его ружье, хотя оно тоже, как и его недавний владелец, очевидно, стало непригодно к использованию.

Карлики как-то очень дружно, снова без единой команды, перезарядили свои пушки, снова стали стрелять по крейсерам, и тогда второй крейсер вдруг отвернул в сторону.

А потом все кончилось. Деревья, которые теперь их окружали, выглядели даже выше, чем земные сосны, хотя по меркам Полдневья были так же невысоки, как и окружающие Роста карлики по сравнению, скажем, с нормальным бакумуром.

Темп, в котором работали те, кто прорубал дорогу, стал спадать, то ли подлесок стал реже, то ли можно было уже не так торопиться, потому что пурпурные отказались от преследования. Рост снова попытался передохнуть, но кто-то легко, — словно это он был мал ростом, а не их провожатые, — выдернул у него из рук ружье, потом подтолкнул в спину увесистым кулаком. Рост вытер пот, заливающий глаза, и попытался рассмотреть того, кто с ним так бесцеремонно обращался. И едва не закрыл глаза.

Потому что существа, которые оказали им помощь и, по сути, спасли, выглядели кошмаром. Главное, они чем-то напоминали людей, очень светлокожих, кажется, у некоторых даже подобие веснушек имелось. Но у них было три глаза — один во лбу и два на висках, выдающихся как очень неаккуратные наросты, но это были именно глаза, способные смотреть и по бокам, и вперед, и назад, и даже вверх. Теперь Росту стало понятно, как эти существа могли стрелять по цели, нападающей сверху, не поднимая голов. А вот шеи этих карликов оказались не очень подвижными, скорее, шей вовсе не было, а имелся лишь намек на них. Плечи у них тоже были не слабые, а руки… Да, такими руками мог бы гордиться силач-Калита, тот самый, у которого после Переноса вдруг в условиях Полдневья мускулы поперли, да так, что он и подкову-то стеснялся гнуть, скорее ему только рельс и подходил для таких упражнений.

— Кто й-то? — спросил Шипирик. Потом вдруг сообразил, что это неправильно в возникших обстоятельствах, и перешел на единый: — А у меня они ружье отобрали еще раньше, чем у тебя.

Рост тут же потрогал пистолет на бедре, но и его не было. Он еще раз вытер пот и попробовал осмотреться. В трех шагах от него стоял какой-то совсем уж кошмарный карлик, который небрежно вертел его пистолет в руках, на его лице без труда читалось презрение.

А Ростик думал, да так, что у него ноги сами собой ослабели, и он присел на корточки по стволу дерева, к которому, как выяснилось, прижался спиной. Хотя это и было неправильно — настолько отвлекаться от всего мира разом. Зато он возвращал себе способность понимать, что с ними произошло.

К тому же взявшие их в плен карлики почему-то ждали, что произойдет. И тогда Ростик вдруг понял. Оружие, которое они с Шипириком принесли в лес, из которого не сделали ни одного выстрела, сейчас, именно сейчас если и не спасет им жизнь, то, весьма возможно, позволит объясниться. В порыве предвиденья, какие с ним и в прежние времена не всегда случались, он осознал — если бы не оружие, которое было при них, карлики их бы просто грохнули, как какую-то непонятную дичь, и пошли дальше. Даже не оглянувшись на тех друзей и родственников, которые заплатили жизнями, чтобы Роста с Шипириком отбить у пурпурных. Это была не совсем привычная логика, но она была свойственна этим существам, а с ними приходилось считаться, да еще как!

— Это… это квалики, — проговорил Рост на едином, чтобы Шипирик понял его как можно лучше. Зачем-то добавил: — Наконец-то я понял, почему про них так мало написано в книгах пурпурных.

— Почему? — простодушно спросил Шипирик.

— Они умеют отгонять их крейсеры… И, кажется, не только оружием.

— Ментально?

— Они умеют создавать для пурпурных ощущение уязвимости. — Рост наконец-то выровнял дыхание, чтобы не заикаться на каждом слове. — Они их пугают. Даже огонь этих ружей кажется пурпурным… слишком сильным, хотя, по-видимому, его силы все равно не хватает, чтобы сбивать их машины. — Он еще подумал. — И они умеют противостоять чегетазурам.

Внезапно из-за спин воинов-кваликов выступил какой-то весьма торжественного вида коротышка. У него были длинные, совсем не подходящие для передвижения по лесу одежды, а на шее болталось множество бус и каких-то талисманов. К такому парню Шипирик сразу почувствует уважение, решил Ростик.

— Кто вы? — спросил на довольно внятном едином вождь карликов или, скорее, шаман. — И почему за вами гнались?

— Мы убежали из их плена, — с готовностью ответил пернатый, присев очень низко.

— Вы — воины? — спросил шаман. Оглянулся на оружие, отобранное у Роста с Шипириком, поразмыслил. — Значит, вы умрете немного позже, на сходе племени.

— А нельзя ли растолковать нам необходимость нашей смерти? — спросил Рост с тайной надеждой, что сведенья о пурпурных, которыми они с Шипириком могут располагать, покажутся этому типу в длинном халате сколько-нибудь интересными.

Но надежда эта тут же исчезла, потому что кто-то очень сильно врезал Ростику сзади по голове, и он понял, что земля, покрытая лесной травой, резко летит ему навстречу.

Глава 23

Ростик лежал на охапке очень пахучей травы. Сначала он подумал, что может даже задохнуться от такого резкого и противного запаха, но немного спустя попривык. В этом запахе было намешано очень многое — и какой-то металлический вкус, и тягучесть, и привкус синтетической пыли, из которой Шир Гошоды отливали свои камни, и лишь потом возникало ощущение лаванды, правда, не настоящей, а какой-то обманной, и еще немного масла, выступающего на сломе тех ярко-синих цветов, что росли у Цветной реки.

Рост попробовал вспомнить те цветы, когда они собирались отбивать Бумажный холм у пернатых еще в первых войнах с ними, когда не были союзниками, и не сумел. Получалось, что запах масла он выдумал, потому что память вдруг подсказала — те цветы пахли по-другому, нежно и, в общем, приятно. Тогда Ростик понял, что у него расстроилось обоняние.

И тут же на него навалилась такая страшная головная боль, какую он не испытал бы, даже выпив три стакана спирта, на котором в Боловске ходили машины с двигателями внутреннего сгорания. Это было что-то чудовищное, гораздо более скверное, чем он чувствовал себя после пойла, которым его как-то напоили аймихо, стараясь добиться предвиденья, как им уцелеть в атаке Валламахиси — плавающего острова пурпурных, собирающегося раздавить человеческую цивилизацию Полдневья. Тогда он стал понемногу о чем-то догадываться.

Он перевернулся на спину, вытянул ноги. Так и есть, над головой виднелась реденькая, как решето, крыша, сплетенная из прутьев и скрепленная травяными веревками. Оказывается, он лежал в позе эмбриона, что само по себе о чем-то говорило. Очень хотелось пить, он попробовал повернуть голову, чтобы найти хоть какую-нибудь плошку с водой, и лишь тогда понял, что глаза у него все время, пока он, как ему казалось, спал, оставались открытыми, как у мертвого.

Неожиданно рядом возникла твердая, шершавая, но дружественная рука. Его приподняли за голову и к губам поднесли… Да, это была вода, только отдающая все тем же неистребимым, ужасным запахом травы, на которой Рост лежал. Прежде чем напиться, он попробовал осмотреться и в редком свете, пробивающемся откуда-то со стороны, увидел Шипирика. Тот влил в Роста несколько глотков воды.

И Роста сразу же вырвало. Пернатый успел, однако, раньше, он перевалил Роста на бок, и подстилка осталась почти чистой, что было очень неплохо, потому что представить себе, как он будет перебираться на новую подстилку, Рост не мог. Потом Шипирик напоил его снова, и на этот раз, хоть и не надолго, стало легче.

Потом головная боль вернулась, но она уже была сама по себе. К тому же ужасная способность ощущать все запахи в округе, словно бы у Роста выросли усики насекомого, улавливающего каждый пахучий атом за много сотен метров, стала затихать. Рост улегся поудобнее, опершись головой о плетеную, как и крыша, стену сарая, в котором они с Шипириком лежали.

— Что?.. — дальше он не сумел говорить. Слова отзывались новым позывом рвоты, хотя желудок был пуст, в нем плескалось только с четверть кружки воды, которую следовало удержать в себе.

— Они вызвали тебя на допрос, — шепотом, на едином, стал говорить Шипирик. — Потом стали смеяться, сказали, что не верят, что твой рассказ ни на что не похож. Не знаю, что ты им рассказывал…

Рост попытался вспомнить, но на это не было сил. К тому же память его безнадежно отказала, он едва мог вспомнить, как его зовут. Это временное, решил он и все-таки поднял голову, чтобы посмотреть на сидящего около него пернатого. Тот понял и стал продолжать:

— Потом они сварили какое-то зелье, танцевали вокруг него, пели песни… Это было колдовство. — Он помолчал, прислушиваясь к чему-то, что творилось в лагере кваликов вокруг них. — Когда тебя напоили, ты тоже стал сначала смеяться, потом вдруг принялся рассказывать что-то. К счастью, ты половину слов говорил «п'рс-ски».

Последнее слово пернатый и сам проговорил по-русски. Только вышло у него это не очень. Росту, несмотря на боль, стало смешно. Он даже начал икать, чтобы не смеяться. Но это оказалась очень вредная икота, она никак не проходила. Шипирик, по-прежнему все понимая, напоил его еще раз и продолжил:

— Тогда они поверили, но… — Он очень боялся произнести именно следующую фразу, поэтому и оказался таким говорливым. — Поутру испытают твой воинский дух.

— Ага, — все-таки промямлил Ростик, — в моем состоянии…

— Ты не понял. Они хотят тебя пытать… до смерти, чтобы убедиться, насколько ты тверд и силен.

— Я? — Рост даже слегка удивился, хотя на это тоже не было сил. — Я не тверд.

— Хотя ты не понимал ни слова, они сказали, что почтут за честь убить тебя. — Шипирик вздохнул почти по-человечески. — Меня они решили не трогать, почему-то удумали, что я похож на них.

— Ты все время был в тюрьме… — Рост отлично понимал, почему квалики так решили. Пролитая по его вине кровь взывала к пыткам, а пернатый по этой логике остался в стороне.

— Не только, но и… Когда-то они дрались против пурпурных в союзе с такими же, как я. А вот похожие на тебя — всегда были им врагами.

— Они не понимают, что я другой?

— К сожалению, нет. — Шипирик напоил его еще раз, уже слегка успокоенный, отодвинулся. По его мнению, если существо пьет воду, значит, оно приходит в себя, даже такое странное существо, каким пернатый представлял человека.

Рост отлично понимал его мысли, что-то в этом вареве, которым «угостили» его квалики, было такое, что позволяло вламываться в чужое сознание…

М-да, положение было неважнецким. И все-таки Ростик еще чего-то ожидал, непонятно только чего… Что-то в его мозгах, даже задернутых плотной пеленой наркотического бреда, который заставили его испытать квалики, странно работало, хотя он и не мог уловить ни одной сколько-нибудь связной мысли. Какие-то эти мысли были неуловимые, словно натертые маслом.

— Что будем делать? — спросил Шипирик из тьмы.

Следовало немного отдохнуть, поэтому Ростик улегся поудобнее и снова, не замечая этого, свернулся калачиком. Закрыл глаза, попытался сосредоточиться, прошептал:

— Сколько осталось до рассвета?

— Думаю, часа три, хотя, может, и меньше.

Рост стал думать, пробуя миновать сознания тех кваликов, на которые все время натыкался. Он просто думал, даже не звал на помощь, да и какая тут, в этом стойбище кваликов, могла образоваться помощь?

Стоянка трехглазых была огромной, пожалуй, на две тысячи жителей. Больше половины этого стойбища составляли женщины и дети. Значит, это все-таки не временный лагерь, а подобие стационарной крепости, где обитали даже какие-то жрецы… Рост сосредоточился, откуда он знает о жрецах? И тогда вспомнил о шамане, которого уже видел и который, кажется, первый решил, что Ростика нужно убить не сразу.

Что ж, память понемногу возвращалась, и это было неплохо. Хотя что в ней сейчас было проку? Следовало не вспоминать, а позаботиться о том, чтобы оказаться завтра достаточно сильным. Кстати, и это было бесполезно. Такие вот примитивные, постоянно живущие бок о бок с опасностью ребята обещаниями трудной смерти не бросаются.

Рост все-таки мысленно обозрел лагерь, построенный концентрическими кругами. В самом центре находилось подобие общественного сарая, где обычно собирались вожди, если не хотели видеть, как женщины готовят пищу у костровых ям. Итак, главный сарай. Полукружьем вокруг него стояли домики вождей с их семьями. Потом уже в заметном беспорядке расположились дома воинов, от неженатой молодежи до семейных пар со своими выводками, устроившимися по самому широкому кругу. У женатых, как правило, имелось подобие хозяйства, в загонах хрюкали небольшие ящерицы с клювами, которых разводили на еду, похожие на чешуйчатых свиней, примитивные огородики и даже цветники. Вот эта-то растительность и создавала необходимость селить женатых по внешнему кругу.

Потом начинался лес. Сначала он был не слишком диким, пробитый тропками и какими-то просеками, хотя и очень небрежными. Кстати, вырублены были только кусты, деревья оставались нетронутыми, даже наоборот, именно в лагере эти деревья почему-то росли выше и уверенней, чем в остальном лесу, где многие из них все-таки погибали, не поднявшись над бесконечным пологом этого зеленого царства, протянувшегося на сотни километров… Нет, конечно, на тысячи километров во все стороны, кроме той, откуда пришли Ростик с Шипириком. До опушки с юго-востока было недалеко, километров тридцать, не больше. Хотя еще почти на две сотни километров протянулось редколесье, то самое, большую часть которого они пролетели на антиграве, когда еще удерживали Пинсу в заложницах.

Вот как они дошли до этого стойбища, Ростик не помнил. И не собирался вспоминать, это было неинтересно. Хотя память реденькими вспышками подбрасывала картинки: Шипирик, который топал с высоко вздернутой головой, словно пытался смотреть поверх подлеска, шаман, которого несли на носилках, солдаты, то и дело прорубающие тропу… И все время увеличивающееся количество воинов-кваликов, возникающих словно бы ниоткуда.

Неожиданно Рост понял, что спал. По крайней мере, ему снова хотелось пить, но как бывает уже после сна, а не после отравления. Он нашел глиняный кувшинчик с нешироким горлышком. Воды в нем было немного, но она показалась Росту на редкость вкусной. Значит, он все-таки восстанавливался. Это хорошо, решил он, будут силы, чтобы пожить подольше. Хотя, возможно, наоборот, следовало бы как можно быстрее отрубиться, чтобы не ощущать растущей боли…

То, что он не выдержит пытку, Рост не сомневался ни на мгновение. И надежды, что квалики в какой-то момент изменят свое решение, пощадят его, тоже не было. В общем, следовало готовиться к самому худшему и знать, что реальность окажется гораздо более скверной, чем все предположения.

А потом все как-то завертелось. Должно быть, Рост слегка отключился, хотя и не до конца. Какими-то гранями реальность все-таки пробивалась в его отчего-то жутко перенапряженные мозги. Так, он отчетливо видел, как в сарайчик, где их содержали с Шипириком, вошли три воина и подхватили его. А потом… Нет, он даже не пытался пробиться к нормальному восприятию окружающего, почему-то это снова было выше его способностей.

Кажется, он стоял перед всем племенем кваликов, которые теперь, когда их не скрывала трава, казались еще отвратительней. И все-таки, если бы они пощадили Ростика, он бы сумел к ним привыкнуть. Впереди расположились вожди, почти в таких же длинных одеждах, как и шаман, который буквально сочился ненавистью, почему-то удерживая в руках Ростиков пистолет. Сбоку от них пристроился Шипирик. Тот был украшен каким-то дурацким веночком из перьев и цветов, который был ему велик и все время спадал на глаза. Шипирик пробовал его поправлять, но его за руки держало сразу с десяток кваликов, некоторые буквально висели на нем, поэтому даже с этим справиться пернатому было затруднительно. Венок ему поправляли небольшим шестом с развилкой на конце какие-то очень толстые и полуобнаженные старухи.

Остальные женщины с детьми, а также девушки, худые и разрисованные цветной глиной и краской из пахучей коры, стояли отдельно. Девушки смеялись, им нравился праздник, который племя решило провести после того, как Ростик будет уже мертв. Дети кидались мелкими камешками и комьями грязи, воины иногда вскидывали свои ружья, но их, как почему-то отметил Ростик, было немного, в основном молодежь была вооружена копьями с металлическими наконечниками, похожими на древнеримские пилосы, только, разумеется, более короткими, под рост этих коротышек.

Потом — снова ничего. Лишь свет сверху да уже замеченный Ростиком туман над землей. Наконец он понял, что они идут по дороге к довольно заметному даже среди всей этой поросли холму. В его центре, на вершине, стоял голый столб из камня, испещренный какими-то письменами и украшенный ловко обвязанными лоскутами разноцветной ткани. Верхушку столба венчали как-то скрепленные воедино черепа. Прежде чем отстать от Ростика, шаман прошамкал на своем причудливом, но явственном едином:

— Старайся, чужак, чтобы твой череп тоже был вознесен на столб.

Вот и не собираюсь стараться, подумал Ростик и даже вслух подтвердил:

— У меня другие планы.

Почему он так ответил, он понял не сразу. Лишь когда его уже привязывали, он сообразил, что все время пока спал и когда его вели, а он не соображал, что делает, и вообще, еще раньше, пока его несли к этому стойбищу, он… Все-таки он взывал о помощи. К кому? И о какой помощи? Рост не знал, может быть, снова впал в свое не вполне вменяемое состояние. Но в конце концов это было не важно. Ему предстояло умереть, это он видел теперь со всей очевидностью.

К своей чести он мог бы сказать только одно — даже зная, что все получится так, как получилось, он все равно попробовал бы убежать от пурпурных, из их городов, образованных довольно развитой, но такой кособокой цивилизацией, от той жизни, на которую они обрекли его.

Окончательное просветление, если это можно было так назвать, у него наступило, когда он остался у пыточного столба один. Его руки довольно высокий квалик, почти по плечо Росту, с более темной кожей, чем у других, связал сзади, так что Рост теперь не мог сделать ни малейшей попытки освободиться. А он и не собирался — понимал, что слишком слаб для этого, и даже не пойло кваликов было тому причиной. Он слишком растратился, когда… медитировал, призывая пресловутую помощь, которой не было и не могло быть в этом лесу.

Он даже слегка расстроился, все-таки последний путь к эшафоту, каким бы он ни был, следовало проделать более осмысленно, наслаждаясь светом, испытывая какие-нибудь чувства… А так он даже это, как и многое другое в своей жизни, испортил. Или все-таки нет?

Чудная мысль, решил Рост наконец. И стал собираться, чтобы не пропустить, что с ним, все-таки, произойдет.

Привязав его покрепче, рослый квалик бегом сбежал с холмика, а затем… Шаман вдруг запел, затанцевал вокруг этого холма и время от времени стал плескать у его основания что-то темное, почти черное. Своим предвиденьем, которое теперь не покидало Ростика, он догадался, что это какая-то кровь, может быть, из тех животных, которые пойдут на праздничный пир, с травами, с кусками какой-то смолы или корой какого-то дерева, кажется, того же, из которого местные красотки делали себе свою ужасающую раскраску.

Шаман сделал три круга, поднимая голос, пока он не стал уже нестерпимо высоким, почти на грани слуха. И тогда случилось вот что.

Из холма, как из огромного муравейника, полезли, сначала неуверенно, но потом все более решительно, муравьи. Но они были огромные, тяжелые, на восьми ногах, как пауки, только не нормального, привычного вида, а отвратительного, с длинными жалами, которыми они, без сомнения, были способны рвать плоть живого существа. И еще Рост заметил, у них на брюшке имелись какие-то мешочки…

Он сразу сообразил, что это такое, хотя ни о чем подобном раньше даже не слышал. Это была жидкость, которой эти насекомые смачивали свою жертву, чтобы начать ее переваривать, не заглатывая. Итак, ему предстояло быть переваренным заживо и лишь потом быть разорванным на кусочки, чтобы эти паукомуравьи могли насытиться. Неприятная перспектива… Самое удивительное, что Рост по-прежнему думал об этом отстраненно, словно речь шла не о его жизни, не о нем самом, а о ком-то другом, далеком, незнакомом, может быть, даже неприятном ему человеке.

Он собрался с силами, чтобы подумать последнюю мысль… Вернее, снова, уже в который раз, кажется, послать призыв о помощи. Потом, решил он, попробую отключить, как это уже не раз получалось. Но при этом Ростик отлично понимал, что ни от капли своей способности соображать не откажется, что будет, скорее, вспоминать маму, отца, Любаню, рыжеволосую Еву, двух его жен-сестер из аймихо — Баяпошку и Винрадку, Ромку, Кима, Пестеля… Всех, кто сделал его жизнь насыщенной и радостной. Будет стараться, пусть это и совпадает с теми планами его смерти, которую ему придумал шаман кваликов, черт бы его побрал…

А потом произошла еще одна довольно странная вещь. Племя качнулось туда, сюда, потом отступило, словно не в их традиции было наблюдать самым пристальным образом за тем, как умирает обреченный. Рост понял — ничего еще не кончилось, что-то еще происходило… Но паукомуравьи-то ползли, некоторые из них подняли усики и стали принюхиваться к нему, что было так же отвратительно, как их вид, как эти квалики, как его казнь у каменного столба.

Но тут же он поймал себя на мысли, что не верит в свою гибель, еще миг назад верил, а вот теперь — нет. И еще он испытывал облегчение, не то, от которого заливаются слезами, не облегчение помилованного даже, а просто как от давно ожидаемого спасения, которое он, в общем-то, сам и заслужил. Ему даже хотелось сказать этому чему-то, что отозвалось на его зов о помощи, — почему так долго?

Но он лишь попробовал повертеть головой, и… не сумел. Сознание его все равно оставалось затемненным настолько, что приходилось ждать. Он и ждал, почти с интересом разглядывая насекомых внизу, под собой, которые ничего не понимали и по-прежнему пробовали отобедать. Некоторые уже стали взбираться по Ростиковым ногам, противно щекоча его коготками на кончиках лапок.

Но основная масса паукомуравьев уже раздалась в стороны, распалась, образуя проход. Для кого? Рост дернулся всем телом, пробуя стряхнуть наиболее голодных. Но это только их подстегнуло. Муравьи принялись тереться об него своими брюшками, выпуская жидкость для переваривания. Сказать, что это было больно, пока было нельзя, эта жидкость, даже в очень малых дозах, мгновенно парализовала нервные окончания, и сами раны не болели, но вот мускулы, даже, кажется, кости вдруг обдало таким жаром, что стало ясно — настоящая боль не заставит себя ждать, и все прежние ощущения Ростиковых ранений она способна затмить, как прожектор затмевает простую лампочку.

Скорее, позвал Рост своего спасителя, скорее… И это случилось. Паукомуравьи принялись отступать от него, даже те, кто уже сидел на ногах, попробовали слезть, хотя некоторым это не удавалось, жидкость прочно приклеила их к Ростиковой коже.

А по ногам Роста вдруг, вполне ощутимо царапая его, словно кошка, которая лезет по дереву, стало подниматься совсем небольшое существо. Почему-то Рост отлично теперь чувствовал его, с гибким, жарким и пушистым телом, с язычком, которым оно почему-то без всякого вреда для себя слизывало муравьев, разгрызая их панцири… Потом Рост понял, что у этого существа длинный, как у мангуста, хвост. Да это и был, как Рост увидел, мангуст, только большой, больше полуметра.

Зверь слегка озабоченно заглянул Росту в глаза, все еще пережевывая паукомуравьев, его темно-синие, почти черные глаза светились умом и участием. Потом зверь, изящно обнюхав Ростиковы губы, фыркнул, выражая неудовольствие, и… улегся, словно живой воротник, вокруг его голой шеи.

И тотчас сознание Роста стало проясняться. Даже боли в ногах, в общем-то, уже не было, исчезла дымка, которая мучила и обессиливала его в этом лесу. Теперь он все видел как дома — далеко и очень ясно. И так же мыслил, так же чувствовал этот мир. И у него разом прибавилось сил, он даже сумел не висеть в путах, которые держали его у столба, а выпрямился. И высоко поднял голову.

Он взглянул на кваликов. Все племя, включая шамана и вождей, лежало на земле, в знаке полного подчинения, который был един, вероятно, для всех гуманоидов, как бы они ни выглядели и какие бы казни ни придумывали своим собратьям.

Глава 24

Праздник у племени все-таки состоялся, только не по причине Ростиковой смерти, а наоборот — в его честь. Он был главной достопримечательностью этих низкорослых ребят, их главным гостем. С ним даже девушки пытались плясать, правда, после того, как почти с час вокруг него в каком-то жутком боевом танце топтались юноши с копьями.

Все это время Рост пытался отвлечься от болей в ногах, но главным образом пробовал сообразить, что же с ним делал неизвестный зверек. Квалики называли его кесен-анд'фа, и было непонятно, что это значит, потому что ни на одном языке, известном Росту, такое сочетание звуков или даже чегетазурских иероглифов ничего означать не могло. Любопытно, что после того, как зверь обосновался на Ростиковых плечах, так же стали называть и его самого. Даже Шипирик, хлебнув пива кваликов, сваренного, кажется, из белых кореньев с довольно резким запахом, пару раз так обратился к Росту.

— Ты это кончай, — сказал ему Рост по-русски, едва сдерживаясь, чтобы не быть резким от боли и от ревности по поводу слишком уж заметного внедрения пернатого в племя трехглазых. — Я человек, или люд, если хочешь проще. Но никакой не…

— Главное — ты жив, — ответил захмелевший бегимлеси, и с этим, конечно, было не поспорить.

Кажется, в самый разгар праздника, когда еще и середина дня не наступила, у Роста началась жуткая лихорадка. Его трясло, он пытался согреться, хотя знал, что ничего из этого не выйдет. Яд паукомуравьев отравил его, теперь ему следовало бороться еще и с этой напастью. Тогда его отвели в хижину, где несколько девушек принялись безуспешно кутать его, поить бульоном, иногда поливали водой, словно перегретый карбюратор.

Рост посмотрел на свои ноги, сожженные до белесых, довольно глубоких ран, и понял, что до конца жизни не избавится от этих шрамов. Теперь его ноги всегда будут носить следы его стояния у пыточного столба. Это мнение подтвердил и шаман, которого привели из-за общего «стола», чтобы он облегчил Ростикову лихорадку. Шаман долго и недоверчиво рассматривал человека, потом принялся жевать и накладывать на раны какую-то отвратительно пахнущую массу красного цвета, больше всего напоминавшую индийский бетель.

От мази легче не стало, скорее наоборот, лихорадка усилилась, но боль в ногах слегка уменьшилась. Если бы Рост не был так слаб, он бы перебарывал ее вполне достойно, а так он несколько раз застонал, чем привел девушек в неописуемое изумление. Рост без труда понял, что это никак не соответствовало их представлениям о мужчине, который неожиданно для всех стал чем-то вроде местной достопримечательности.

Мангуст кесен-анд'фа вел себя смирно и казался сонным. Даже не отвлекался на попытки девушек покормить его каким-то молоком в небольшой глиняной плошке с накрошенными туда бледно-розовыми дождевыми червями. Только пару раз поднимался, выпускал коготки, правда, тут же их прятал, зевал, показывая завидные зубы отнюдь не травоядного существа, поворачивался головой к другому плечу Роста и снова укладывался.

В какой-то момент Рост попробовал было его погладить или рукой понять, кто же его спас и как это зверьку удалось, но кесен-анд'фа только махнул лапой, отбиваясь, почему-то не позволяя к себе прикоснуться. Ладно, решил Ростик, буду здоровее, наверняка позволит себя потрогать. Но даже при этом мельчайшем контакте он отчетливо понял, что спас его не кто-нибудь, а самый редкий зверек этой местности, которому тут, на грани лесов, и вовсе водиться не полагалось. К тому же самец, парень, а не бесполое образование. То, что исполнять роль самок должны другие кесен-анд'фы, Рост понял с ясностью, от которой становилось даже слегка неуютно.

Последующие три дня Рост провалялся в лихорадке, причем видел все как бы со стороны и в неправильной пропорции. Квалики, их чудные и в то же время вполне понятные строения, оружие, утварь, даже Шипирик — все то увеличивалось, то до нелепости уменьшалась. Иногда даже казалось, что Рост видит не происходящее, а что-то растянутое во времени, потому что пернатый пару раз воспринимался в разных местах одновременно, чего, конечно, не должно было случаться.

Но стоило Росту немного воспрянуть, он принялся думать о том, что же теперь будет? Как с ним и Шипириком обойдутся теперь, ведь не оставят же при племени в качестве живого талисмана навечно? Неужели снова придется что-то выдумывать, чтобы удрать, теперь уже дальше той территории, которую контролировали квалики?

И почти тут же пришел ответ — не придется. Все уже устроилось, причем помимо его воли. Вернее, его-то воля сыграла свое, когда он избрал именно это направление для побега и когда высадился на краю леса. Тогда-то Рост, кажется, и сделал единственно правильный выбор. Теперь же от него мало что зависело.

Что это было и как должны были развиваться события, он по-прежнему не знал, но это оказалось неплохо. Потому что выздоровление вследствие этой беспечности пошло быстрее.

На пятый день после неудачной казни шаман выбрал почти два десятка самых крепких бойцов, и они принялись строить носилки. Причем такого размера, что не составило труда догадаться — они готовились нести на них Роста. Он попробовал возражать, объясняя, что если ему дадут чуть больше времени, он сам отлично сможет ходить и даже посоревнуется в скорости с кваликами, но его не слушали. То ли ему теперь, как важной шишке, не полагалось ходить, то ли лесные воины знали что-то о действии яда, о чем Рост не догадывался.

Наутро, после того как были закончены носилки и собраны припасы в дорогу, Роста, невзирая на его протесты, бережно, как хрустальную вазу, уложили на эти носилки, и все племя вышло его провожать. Без ритуала, пока он лежал на главной площади, а племя потихоньку собиралось, чтобы последний раз взглянуть на кесен-анд'фу, не обошлось. Как только народу собралось достаточно, шаман, так сурово обошедшийся с пленными вначале, вышел вперед и вынес… Ростиков пистолет. Только теперь он был отлично вычищен и покоился в искусно вырезанной деревянной кобуре, как маузер времен гражданской. Даже что-то вроде портупеи было к нему приделано, чтобы Рост мог носить его через плечо.

А потом все принялись плясать, кричать и размахивать копьями. Воины подняли носилки с Ростом на плечи, подвели Шипирика, которому эта суматоха чрезвычайно нравилась, — а может, радовала возможность все-таки убраться из этого места и от этого племени? — и поход начался.

Сначала квалики взяли не очень высокий темп, присматриваясь к Шипирику, потом, убедившись, что пернатый не сдает, резко взвинтили его. Вот тогда-то Рост и порадовался, что его несут, а он, как индийский раджа, полеживает себе, разглядывая листья над головой, да изредка уворачивается от наиболее низких веток.

Действительно, для леса, причем такого, через который приходилось прорубаться, они двигались с невероятной скоростью. За день, решил Рост, они наверняка смогут проходить до полусотни километров. А ведь вокруг была не равнина, на каждом шагу приходилось пробивать неподатливую, упругую и очень крепкую серо-зеленую стену растительности. Сколько же они смогут пробегать по равнине, туповато думал Рост, словно сам работал наравне с остальными…

Почему-то быть несомым, так сказать, тоже оказалось нелегким делом. Рост устал уже к первому привалу, а после второго постыдно уснул, хотя этого, похоже, от него все ожидали. Шипирику тоже приходилось нелегко. Но он был все-таки не человек, он был из другого теста, он держался даже мужественней, чем иные квалики, хотя все равно к вечеру его голова стала как бы поменьше, перья опустились, и весь он сделался словно бы прозрачный. Рост оценил его состояние и с тревогой стал думать, а выдержит ли его друг такой поход? Трудность заключалась в том, что уж его-то квалики определенно не понесут.

На третий день похода, когда сил у пернатого осталось не больше, чем у Ростика, к ним неожиданно присоединились еще два мангуста. Один был с белой грудкой, мягкий, как котенок, а второй — с бурой жесткой шерстью и выдающимся хвостом, даже более длинным, чем у первого кесен-анд'фы, который спас Ростика. Оба ловко запрыгнули в носилки к Ростику, обнюхали его с головы до ног, проявляя немного неприятный физиологизм, потом улеглись с видом победителей. Белогрудый приник головой к первому мангусту, бурый уютно свернулся на животе Ростика. Он даже немного испугался сначала, потому что не ожидал их появления, пропустил момент, когда они подкрадывались к их отряду. Зато потом сразу неестественно успокоился, даже боль в ногах впервые за все время почти прошла.

Появление обоих зверьков вызвало среди кваликов необычайный прилив энтузиазма. Они, обычно молчаливые в походе, как и полагалось настоящим лесовикам, приветствовали их воплями и потрясанием оружия, а затем прибавили ходу, да так, что Шипирика пришлось подталкивать, чтобы он не отставал.

Командир отряда, который до этого разжимал губы, только чтобы отдать очередной приказ, подошел к носилкам и сообщил радостным тоном на очень странном едином:

— Теперь на нас не нападет ни одна… — дальше шло какое-то совсем невразумительное слово. Но Рост понял, это был зверь, единственный, которого квалики в этих лесах опасались.

То, что командир знает единый, удивило Роста, и вечером, у костров, зажженных небольшими увеличительными стеклышками, почему-то действующими, даже когда над головой было много листьев, практически в тени, он спросил:

— Командир, я хотел спросить…

— Спрашивай, трижды кесен-анд'фа.

— Когда вы отбивались от летающих треугольников губисков, вы стреляли очень синхронно, так что лучи из вашего оружия сливались. Как вы это делаете?

— Я не был там, где мы сражались с летающими кораблями, которые охотились за вами, — командир их отряда выразительно посмотрел на Шипирика. — Я был в другом месте. Но не раз сражался так же.

— Как вы сливаете выстрелы из ваших ружей воедино? — Рост даже голос понизил, чтобы не выдать своего раздражения.

— Командир отряда прицеливается и нажимает на крючок…

— А остальные?

— Их ружья тоже стреляют, только сами.

Шипирик, который тоже сидел у костра и поедал вторую, кажется, порцию какого-то вареного мяса, здорово похожего на змеиное, тоже негромко спросил:

— Они не нажимают на курок?

— Я же говорю, они направляют ружья в нужную сторону и стоят поблизости, когда стреляет командир. Это не очень сложно. К тому же неумелых бойцов мы не берем на опушку леса.

Вот и поговори с такими, все-таки стал раздражаться Ростик. Отвечают совсем не на тот вопрос, который им задан. Потом его вдруг обдало, как из шланга, догадкой.

— Позволь мне осмотреть твое оружие.

Собственную пушку командир, впрочем, не отдал, но приказал одному из младших носильщиков, и тот нехотя протянул оружие. Судя по всему, оно было в отличном состоянии, а сзади у затвора прямо в приклад была вделана небольшая металлическая коробочка. Рост провел по ней рукой и понял… Улыбнулся Шипирику.

— Синхронизатор огня. — Он не знал, как это произнести на едином, поэтому сказал по-русски. Заметив, что Шипирик не понимает, зачем-то для верности добавил: — Автоматический.

Шипирик стал еще расспрашивать и скоро понял, что именно эта коробочка во включенном состоянии, когда воины находились на очень небольшом расстоянии один от другого, позволяла командиру стрелять словно бы из одного ствола сразу из множества ружей. И тогда их огонь сливался воедино. Ничего подобного Рост прежде не видел.

— А как она работает? — спросил он, когда Шипирик снова принялся за мясо.

Командир отряда пожал плечами почти как человек. Его устройство синхронизатора не интересовало.

— Ружья нам привозят и боеприпасы тоже.

На этом разговор закончился. Хотя Росту очень хотелось еще узнать, кто поставляет кваликам оружие, боеприпасы, чем они расплачиваются и всякое такое… Но слишком долгие разговоры этими вояками воспринимались как слабость, поэтому пришлось обойтись без продолжения.

Зато стала ясна причина, почему квалики не рассредотачивались даже под огнем черных треугольников — они стремились повысить эффективность своего огня. Если бы они рассыпались на значительной площади, накрыть из антигравов их было бы сложнее, но это устройство перестало бы действовать.

Рост уснул, тщетно пытаясь понять, где находится мастерская, изготавливающая такое совершенное и такое действенное устройство. Обеспечивающее, может быть, единственную возможность сопротивления перед лицом значительно лучше вооруженного, технически и организационно более продвинутого противника. Словом, тут была какая-то загадка, потому что ничто в деревне кваликов не позволяло предположить возможность создания такого компактного и действенного шедевра боевой техники. Да что там — синхронизатор? Судя по их образу жизни, у кваликов и стрелкового оружия не могло возникнуть. Однако же оно было.

Поутру, должно быть, не наговорившись предыдущим вечером или обеспокоившись истощением сил у Шипирика, командир подошел к Росту, который привычно устраивался на носилках с тремя мангустами, и проговорил:

— Осталось два дня, если мы будем двигаться с прежней скоростью.

Они снова тронулись в путь. Рост прикинул: они прошли, кажется, не менее двухсот километров. И еще осталось два дня пути, то есть еще более сотни… От опушки они ушли уже достаточно, чтобы обезопаситься от неожиданного налета черных треугольников пурпурных. Что же это значило?

Ответа он так и не нашел, наверное, потому, что мангусты неожиданно устроили возню. Причем нимало не стесняясь, что скачут прямо по Росту. Его они уже давно как бы превратили в свою лежанку. К счастью, у них почти не было блох, а те немногие, которые появлялись, выгрызали совершенно по-собачьи, что с их ловкостью и проворством было делом не слишком сложным.

Ойкнув пару раз, потому что их коготки слишком уж глубоко процарапали кожу, Рост вдруг понял, что обе примкнувшие к ним кесен-анд'фы — самочки, и обе надеются со своим новым мужем отправиться в какой-то далекий и интересный путь. Читать их подвижные и бойкие мыслишки было куда проще, чем идеи первого мангуста. Разглядывая, как он вдруг прыгнул на проплывающую прямо над носилками ветку, а потом тут же слетел вниз на потерявших его из виду подруг, да так, что повалил обеих, Рост понял, что ему придется вмешаться. Но… не сумел. Зверьки каким-то таинственным образом дали понять, что мешать им ему не разрешено. Главным образом потому, что он еще не прочитал… их имен.

То, что в Полдневье имеются существа, по виду никак не позволяющие догадаться о наличии у них разума, Рост уже привык. Но вот то, что разум этих мангустов поднялся до того, что они носили собственные имена, что свидетельствовало не о стаевой, а о личностной определенности, — это привело Роста в смущение. А ведь и правда, нужно познакомиться, решил он. И попробовал тут же.

Меня зовут Рост, я человек, старательно подумал он на русском. Мангусты по-прежнему скакали как заводные, не обращая на него внимания. Тогда Рост сознательно отвлекся, понимая, что прямая трансляция мыслей может быть этим зверькам незнакома, и вот по касательной, так сказать… Вдруг Рост отчетливо понял, как эти звери поутру, когда весь лагерь кваликов еще дремлет, поднимаются и сообща охотятся, наедаясь на весь день. Втроем у них это выходило легко, даже весело. Потом они возвращаются и, как правило, успевают до подъема воинов…

Если насытиться не удавалось, а такое частенько случалось с молодой и более легкомысленной Белой Грудкой, приходилось отбегать от прорубающихся кваликов во время движения, но тогда охотиться было трудно, потому что воины распугивали любую живность на сотни метров в округе. К тому же потом не всегда легко было догнать отряд, перескакивая с дерева на дерево, да и опасные для таких небольших зверей места они проходили, всякое могло тут встретиться.

Вот эти мысли и послужили спусковым крючком. Потому что мангусты разом успокоились, самец подошел к Росту, привычно опустился ему на плечи, и вдруг… Это было похоже на тот ментальный шторм, который ему устраивали чегетазуры. Давление какой-то отдаленной, но очень мощной, властной, даже более сильной, чем у каменноподобных истуканов, мысли, воли и… да, еще мудрости. В которой не было бы жизни, если бы не умение считаться с этим своим качеством и приглушать его, чтобы не умертвить слабые белковые существа, с которыми носителю этого разума приходилось иметь дело.

Все будет хорошо, все уже подготовлено, ничему не удивляйся, скоро все начнешь понимать… И что-то еще, что сломало Роста, как и ментальные атаки чегетазуров. Когда он очнулся, зверьки поблескивали на него своими шестью глазенками, ожидая возможности… Поговорить?

Нет, все-таки к разговору они были не приспособлены. Но каким-то усилителем ментальных сил Ростика, передатчиками чужой мысли они могли быть. Причем настолько успешными, что Рост определенно понимал — без них он был бы едва ли не слеп и глух для того сознания, которое, оказывается, приняло в нем участие, которое вело не только его, но и кваликов, которое было тут единственной противостоящей чегетазурам силой.

От этого становилось неуютно, словно Рост открыл, что ничем не отличается от муравья. Ему даже цивилизация пурпурных стала казаться чуть ближе. Все-таки, несмотря на агрессивность и жесткость внутреннего устройства, она была похожа на мир людей. А то, что так отчетливо увидел Ростик теперь, — это было нечто запредельное, нечеловеческое… Но каким-то образом оно больше благоволило к людям, даже к нему одному, может быть, именно по причине их непохожести.

Ментальный удар оказался все-таки слишком силен, хотя мангусты делали все, чтобы Ростик восстанавливался побыстрее. Теперь они, кажется, сообразили, что объект воздействия, которому они решили помогать, оказался куда менее крепок, чем хотелось бы. А поэтому решили впредь служить чем-то вроде предохранителей, снижая мощь своих передач. Рост сам удивился, что понял это, но дело обстояло именно так.

На пятый день путешествия Рост услышал, как командир отряда сказал Шипирику, который определенно держался уже из последних сил:

— Все, люд-пернатый, мы успели и пришли… Хотя наш друг задержал отряд больше необходимого.

Рост опять время от времени впадал в какую-то дрему, вызванную даже не слабостью, а нервной и мыслительной истощенностью, поэтому не сразу сообразил, что Шипирика квалики тоже считают немного человеком, может быть, даже видят его своими тремя глазами как-то иначе, чем видел его Ростик. То есть они оба, по мнению лесовиков, были похожи… Ну а «нашим другом» они определенно называли его, Ростика, хотя до этого обращались к нему только как к кесен-анд'фе.

Не успело солнце выключиться, как изрядно уставшие квалики с носилками, на которых возлежал Ростик с мангустами, и с Шипириком, который плелся теперь позади всех, вывалились… Пожалуй, поляной это можно было назвать с большой натяжкой. Но все-таки место было ровным, и его не загораживали от неба слишком широкие кроны деревьев. А кустарник и даже местами трава были тщательно… Выкошены? Вытоптаны? В общем, так или иначе, это была площадка и не иначе, хотя она и напоминала трубу, обращенную строго вверх.

Такое впечатление возникало из-за деревьев, которые были очень похожи на те, что Ростик видел в лесу дваров. Они были такими же мощными, словно толстенные колонны, такими же лишенными нижних сучьев и такими же вечными, как там, на далекой, недостижимой Россе.

Квалики расположились на краю поляны и принялись ждать. Только костерок запалили, чтобы подкрепиться каким-то отваром, который готовили себе, только если совсем уж уставали, и который был для них наилучшим лакомством.

Они ждали час, другой, уже и солнце выключилось, и все, даже кесен-анд'фы, успели поужинать, а ничего не происходило. И вдруг… Не очень даже громко, скорее с шелестом, но в то же время изрыгая небольшие сгустки огня, раздвинув свод листьев на неимоверной высоте, с неба стал опускаться… Рост протер глаза, но все, что он видел, осталось прежним.

На поляну, устроенную под деревьями, не заметную никакой воздушной разведке пурпурных, опускалась самая настоящая ракета, помогая себе выставленными на шести пилонах, как в револьверном барабане, довольно значительными антигравитационными блинами. Кажется, они и служили стабилизатором, чтобы ракета не опрокинулась во время посадки.

Рост даже уселся поудобнее, чтобы получше ощущать, как задрожала земля от этих реактивных струй, от этой замечательной мощи. Ему на колени, изрядно перепуганные, тут же вспрыгнули три мангуста. Шипирик тронул Ростика за плечо:

— Ты видел что-нибудь подобное? — от волнения у него даже единый стал четкий, словно у самого Роста.

— Я представляю, что это такое, — осторожно ответил Рост. В самом деле, кто же на Земле, хотя бы по телевизору, не видел ракет.

Двигатели мощной машины пошумели еще немного, потом пламя под ней угасло. И примерно в центре корпуса со звоном, о котором так много в земных книжках писали фантасты, открылась дверца, спустилась лесенка.

И хотя Рост догадывался, что ракета притащила кваликам и ружья, которых у них не могло быть, и много чего еще, он отчетливо понял, что главное ее назначение в другом — она прилетела за ним с Шипириком. Путь домой, в Боловск, был теперь возможен.

Часть V

Возвращение

Глава 25

Погрузку вели в полной темноте, но так быстро, что Рост только головой крутил. И ведь не видел почти ничего, но знал: все происходит как надо.

Из корабля сначала вынесли кожаные продолговатые тюки, не стоило и гадать, чтобы понять — в них оружие, много оружия. Тогда-то Рост и понял, что племя, которое он видел в этих лесах, определенно не пребывает в изоляции. А вот сколько требуется бойцов, чтобы использовать такое количество стволов, — об этом стоило задуматься, но не хотелось. Теперь это было не его дело. Он с Шипириком и своим мангустом улетал отсюда и вряд ли когда вернется. Это он знал наверняка.

Мангусты вообще как ошалели, скакали, прыгали под ногами, словно они были не дикими по сути зверями, а какими-то плохо прирученными собачонками. Рост еще мельком подумал, что его живой воротник пытается соблазнить обеих подружек продолжать путешествие в этой страшной, плохо пахнущей от сожженного химического топлива машине, а подружки не соглашаются. И чтобы обеспечить себе компанию, Ростиков мангуст их уговаривает, даже слегка насильничает, хотя нельзя сказать, чтобы с удовольствием, все-таки мирные они были звери, им бы все полюбовно сделать… Но главное сейчас было заставить обеих самочек войти в корабль, чего кесен-анд'фа все-таки добился. В конце концов Длиннохвостая и Белая Грудка на это согласились, хотя и капризничали при этом или откровенно боялись того приключения, в которое влипли.

После тюков стали выгружать связки каких-то сухих стеблей, плетеные коробки с патронами — их Рост определил по запаху, потом какие-то звенящие ракушки, нанизанные на веревочки, немного одежды и обуви, не простой, конечно, а той, что полагается надевать под доспехи, пластины, из которых эти доспехи можно было получить холодной ковкой, что-то еще… Рост уже стал уставать, когда к нему подошел командир сопровождающего их отряда кваликов и дружелюбно засветил кулаком в поясницу. Рост чуть не согнулся от неожиданного и внезапного удара, но понял, выпрямился и изо всей почти силы ударил в ответ, конечно, в плечо. Квалик даже не шелохнулся, лишь одобрительно крякнул и кивнул.

— Хорошо, что мы вас тогда не расстреляли. Вон какой бакшиш прежде расписания получили.

Значит, решил Рост, это своеобразный выкуп. Что же, и на том спасибо. Стали взбираться по лесенке, размещаться в ракете. А вот это было мудрено. Сама ракета оказалась уж очень маленькой. Хотя устроена была просто.

Две трети занимали двигатели, обложенные какими-то плитами, смахивающими на асбестовые, поверх них еще был выстлан войлок. На него уже можно было складывать кое-какие грузы. Что удивительно, некоторые мешки так и остались лежать в этом подобии трюма, никто их не разгрузил, они были нужны еще кому-то.

Трюм весь был увит неширокими и прочными сетками, привязанными к небольшим крюкам, углубленным в стены. Их уже можно было рассмотреть, потому что у самого люка из трюма, ведущего в кабинку управления, тускло светил темно-красный плафон.

Рост сначала думал, что их в этом трюме и потащат, но пилот заупрямился. Им оказался коротконогий и тощенький на вид карлик, правда двухглазый. Поднапрягшись, Рост вспомнил, что они называют себя табирами. Он решил блеснуть знаниями и вытянул вперед руку, когда пилот оказался поблизости, представился:

— Табир, меня зовут Рост, я из людей…

— Знаю, как тебя зовут, — неожиданным басом отозвался пилот, — только я не из табиров, мои дальние родственники аглоры… Зови меня Гесиг.

Рост не поверил. Высокие, антично-красивые, очень сильные невидимки в нузах, ниндзя Полдневья, как когда-то сказал Ким, и этот коротышка, едва метр тридцать росточком… Как-то не вязалось это. Но раз он так сказал, приходилось с этим считаться.

— А пернатый у нас Шипирик, — представил Рост коротышке протискивающегося во внешний люк бегимлеси.

— У него самого языка нет? — с непонятным раздражением отозвался пилот, потом скептически посмотрел на обоих пассажиров. — Вы под куст… когда ходили? Учтите, в полете мы будем… часов тридцать.

Пришлось бегимлеси, а за ним и Росту выбираться и справлять свои нужды под ближайшими кустами. Рост еще подумал, вот будет хохма, если это — хитрость пилота, выдуманная, чтобы не брать с собой двух усталых, израненных и дурно пахнущих чужаков. Да еще с кесен-анд'фами вдобавок. Но Гесиг не обманул, дождался, пока они снова не показались, обвешанные флягами с водой и парой копий, которые запасливый Шипирик как-то сумел обменять у кваликов.

А может, все дело было в мангустах, может, как раз их Гесиг и не хотел упустить. Уж очень они были редкими. Это несложно было понять даже в темноте по тому, как к скачущим и взволнованным зверькам сам пилот присматривался.

Укладываться на относительно мягкие тюки Гесиг разрешил только пернатому и очень туго запеленал его своими сетками. Ничего пояснять не стал, но и без пояснений было понятно — иначе перегрузки размолотят Шипирика о стены ракеты, как зернышко в мельнице.

Потом заправил, словно патрон в обойму, Ростика с его кесен-анд'фами в кабине управления между своим креслом и задней стенкой. Для верности прихватил парой сеток, но при желании Рост мог бы самостоятельно из них выбраться. Потом проворчал:

— Мне из-за тебя к некоторым приборам тянуться придется.

Кресло-то было вращающимся, чтобы можно было все эти рукоятки и кнопки доставать, а Рост своей неимоверно большой тушей для этого помещения заклинил его намертво. Вот Гесиг и ворчал, правильно, кстати, ворчал, потому что, когда стали прогревать двигатель, разгонять вспомогательную антигравитационную тягу, работать ему пришлось не меньше, чем мангустам на охоте.

Потом ракету вдруг повело в сторону, словно по льду, ее прошило несколько довольно зловещих ударов и затрясло. Чуть повернувшись к Росту, Гесиг через плечо закричал, перебарывая рев своей машины:

— Нагрузили неправильно, с перекосом… Ничего, все равно стартуем! Потом переложим!

Тяжесть, нагрузка на все тело, так что даже кесен-анд'фы показались весящими под тонну каждая… Потом стало еще хуже, если бы не сетки и прижимающее его к стене кресло, Ростика бы просто размазало в кисель. А так и киселю некуда было деться, вот он и уцелел… кажется.

Потом сделалось чуть легче. Кесен-анд'фы немного воспряли духом, Белогрудка даже соскочила и попробовала рассмотреть с Гесигом то, что можно было увидеть за лобовым окошком. Тот ее попытался прогнать, но зверек не очень-то его и послушал, пока не удовлетворил любопытство и не вернулся на относительно мягкого Ростика, чтобы дремать после всех треволнений.

А Роста выворачивало наизнанку, потом как-то заколотило в компактный снежок, только не из снега, а из мяса, костей и нервов, которые отзывались постоянной, непрекращающейся болью.

Потом стало еще тяжелее, даже Гесиг обмяк в своем кресле и руку поднимал, только чтобы дотронуться до какого-то рычага, похожего на самолетный, перед собой. Роста все-таки вырвало, слишком много воды выпил перед стартом, не подумал, как это будет тяжело. Рвотная масса как-то быстро расплющилась под ним и ушла в какие-то пазы, хотя запах, конечно, остался. Но, видимо, они с Шипириком так благоухали, что чересчур общую атмосферу даже это не испортило. По крайней мере, Гесиг ничего не сказал, лишь какую-то маску надел, но потом от перегрузки все-таки снял, и без нее его голова вдавливалась в плечи — это как раз Ростику было видно.

Очнулся Рост оттого, что Гесиг требовал, чтобы он перебрался в его кресло, а он должен был заглянуть в трюм. Рост подчинился, хотя каждое движение давалось ему с таким трудом, что он даже не сразу понял — они в невесомости.

Перебраться на новое место ему в конце концов помог Гесиг. А потом сдвинул люк и с любопытством заглянул в провал, из которого светило темно-красным светом. Покричал что-то туда, у Роста в ушах так пульсировала кровь, что он не понял ни слова.

Снова располагаясь в кресле, Гесис наклонился к Ростику и прокричал, чтобы тот все-таки услышал:

— При посадке труднее будет… Твой приятель выдержит, а вот ты?

Дальнейшие его предупреждения было не разобрать, Рост и не пытался. Он стиснул зубы и приготовился к тому, что с корабля будут снимать кровавую лепешку, словно корова на крота наступила. Почему-то этот немудреный образ так его насмешил, что он даже попробовал смеяться, лишь потом понял — если сдвинет челюсть при смехе, назад ее может уже и не поставить.

Снова ускорение, перегрузки, а потом, через бездонные перевалы времени, когда они шли на маршевых двигателях, посадка. Тогда-то Рост, кажется, готов был сломаться окончательно. Уже был готов. Весь в кучку собрался, чтобы хоть умереть достойно, но…

«Не нужно бояться, человек». Он даже головой покрутил, чтобы понять, откуда исходит этот голос, но так и не догадался. Только тогда и понял, что звучит у него в сознании. Ясно, чуть замедленней, чем он привык, выслушивая приказания, например чегетазуров, но определенно на едином, без ошибочных интонаций, даже слегка красуясь произношением, словно девчонка по улице идет и знает, что ее провожают взглядами.

Ты кто, спросил Ростик, лишь чуть-чуть заикаясь. И дождался ответа — тот, кто выволок тебя из лесов, кто послал за тобой эту машину с пилотом. А теперь…

Дальше все пошло совсем не так, как Ростику хотелось бы. Поговорить с этим чужим существом, так спокойно и уверенно обратившим к нему свою речь, не удалось. Потому что на лицо как бы натянули маску с хлороформом, хотя некоторое время Рост еще мог соображать…

Он думал, что, похоже, куда-то переправляют не его, человека, а семейку кесен-анд'фов, и он лишь исполняет функцию чемодана при них. Еще он представил, что вот прилетят они на место, у этих зверьков будут красивые дети, которые очень понравятся Бояпошке с Винрадкой, но больше всего они подружатся с его собственными детьми, которые где-то ведь уже родились и успели подрасти… А потом он решил, что может вот сейчас и умереть, без всяких дураков, просто перейдет в какое-то иное состояние и никогда больше не увидит Боловска и людей, которые там живут…

Очнулся он от того, что Гесиг старательно, словно не Рост перед ним лежал, а какая-то сложная машина, протирал ему лицо. Тряпка в руках пилота воняла то ли смазкой, то ли пороховой копотью. Рост застонал, вытянул руку, перехватил эту тряпку и уже сам вытер себе шею и щеки. Они были в крови, видно, натекла из ушей.

Тогда он сразу прислушался, нет, не оглох, какие-то звуки до него все-таки долетали — повизгивания мангустов. Они носились по ракетному пульту и голосили о своем, кажется, хотели выбраться из этой железной бочки, чтобы никогда больше в нее не забираться. Рост поднял голову, кивнул пилоту. Тот осторожно попытался улыбнуться.

— Ты как? — Это и были его слова.

— Я-то? — Рост себя все-таки не очень хорошо слышал. — Хреново. Помоги подняться.

Гесиг выволок его из-за кресла, усадил на краешек пульта, в само кресло Ростик бы все равно не поместился. Наклонился, сдвинул люк и пропал там. Рост обернулся, лобовое стекло не давало обзора по сторонам, но они определенно не летели. Над Ростом мягко светилось серое Полдневное небо, и в нем на очень длинных и нешироких крыльях, похожих на лезвия мечей, летали птицы. Они кружили, словно чего-то ждали, может быть, трупов, которыми можно будет закусить?

Вытащить из трюма Шипирика, который был в сознании, но не мог двигаться, Гесигу не удалось. Он честно пытался, но без успеха. Тогда пилот быстренько скользнул до выходного люка, открыл его, сбросил лесенку и с этого постамента огляделся по сторонам. Обернулся к Ростику.

— Запаздывают они что-то, — оповестил он. — А ведь тут торопиться надо, иначе прихватят и кончат, даже воды напиться не успеем.

Неожиданно, словно из-под земли, появились трое… Похожие на людей, только диковатые на вид, перемазанные в земле и саже, хотя и без оружия. Они ловко стащили Ростика на землю, уложили у одной из посадочных ног ракеты, словно тюк с грузом, а не живого еще человека. Снова тут же пропали во входном люке.

Ростик лежал у горячей после посадки ракетной ноги, чувствовал ее жар, следил за мангустами, которые затеяли обследование поля вокруг. Кстати, было на что посмотреть, это в самом деле оказалось какое-то странное место.

С той стороны, куда Рост мог взглянуть, склоны не слишком высоких холмиков были сожжены очень сильным и точным огнем. Велся он прицельно, об этом говорили попадания по верхушкам холмов, раздробленные и почерневшие от жара камни, прорубленные в почве полосы. И опять же над ними кружили птицы, те самые, которых Рост уже видел. Тут, на открытом воздухе, они не понравились ему еще больше — определенно относились к падальщикам, не иначе.

Шипирика стянули по лесенке, словно он был еще легче Роста. Или он как-то помогал своим носильщикам, хотя и незаметно. Потом Гесиг постоял над Ростом и вполне мирным тоном, уже не пытаясь кричать, пояснил:

— Я — на дозаправку. Может, для последующей переброски для вас найдут машину пошире.

Роста с пернатым отволокли в сторону, Гесиг тут же легко ушел в небо, оставляя за собой чуть видимый розово-серый хвост отгоревших газов. Командир группы, которая выволокла Роста и Шипирика из ракеты, что-то резко пролаял, сейчас же появились новые… люди. Роста подхватили за руки-ноги, понесли чуть не бегом. Направление вся команда держала к низким скалам, отливающим странным серо-черным блеском. С полдороги Шипирика попробовали вести, но в конце концов снова понесли, хотя и придерживали при этом очень неловко. Он невнятно ворчал и пытался вырваться, чтобы самому бежать, хотя и заплетающимися ногами. Мангусты семенили неподалеку от Роста и не пытались влезть на него, хотя им всем было очень страшно.

И тогда Рост увидел… Из-за одного изрытого пальбой холмика показались… Да, это были комши, гигантские пауки. Но какие! Огромные, раза в два больше, чем из тех гнезд, что стояли на континенте Боловска, увешанные какими-то защитными доспехами или оружием, которое они, как и те, уже знакомые Росту, придерживали под брюхом, в нижних лапах, приспособленных для тонкой работы. Передние их ноги были угрожающе подняты, они и бежали только на задних, чем существенно раздвигали возможный сектор обстрела.

И хотя до них было далеко, Рост опустил голову: этих пауков следовало бояться. А главное, оставалось непонятно, на что же рассчитывали его носильщики.

Вдруг откуда-то издалека, пожалуй, с трех-четырех километров, ударили зеленоватые лучи. По паукам стреляли из крупных пушек, но на таком расстоянии этот огонь их, в общем-то, уже и не пугал. Они и не опасались, догоняли людей, как на лыжах с горки. Некоторые даже пробовали достать беглецов огнем своих ружей, но и для них было еще далековато.

Командир группы спасателей снова что-то проговорил, Рост скорее догадался, чем понял:

— На этот раз успели… Все-таки Гесиг слишком далеко от входа садится, нужно ему будет сказать.

И тотчас, словно в подтверждение этих слов, Рост услышал неприятный, лязгающий звук, где-то поблизости металл скрипел по металлу. Значит, слух к нему постепенно возвращался, это было хорошо. Потом Рост увидел это устройство, когда оно оказалось в поле его зрения. Это были толстенные ворота, даже не сваренные, а словно бы выплавленные из цельного куска металла. Но какими массивными и прочными они были! А поворачивались легко…

Теперь пауки молотили без передышки, но пока ни в кого не попадали. А ведь носильщики с Ростом и пернатым стояли так плотно, что хватило бы даже не выстрела, а лишь его рикошета, когда толстый луч вдруг рассыпается на несколько мелких, бьющих в разные стороны брызг… Ворота закрылись, и почти тотчас где-то над ними, за перекрытиями, заработала мощная, уверенная пушка. Рост, лежа на каменном полу, повернулся к командиру:

— Они, кажется, тоже слишком близко подошли и теперь попались.

Командир кивнул, присел, провел пальцем Росту по лбу и шее, стирая пот, словно бы знакомился… на ощупь. Выровнял дыхание, тоже вытерся тряпочкой, которую извлек из рукава:

— Мне говорили, ты никогда не боишься.

Рост разлепил губы.

— Дай воды… — Подумал. Снова спросил: — Разве мы знакомы?

Командир улыбнулся, посмотрел на своих солдат, те тоже подвыдохлись, но пара из них поглядывали одобрительно. В их глазах не было враждебности.

— Про тебя-то мы уже кое-что знаем. — Пауза. — Даже многое знаем… Достаточно, чтобы сгонять за тобой ракету.

Это интересно, подумал Ростик. А вслух спросил:

— Я-то думал, вы меня для коллекции сюда доставили. — Поднялся на локте, голова закружилась, но он все-таки спросил, вглядываясь в пернатого, который, как и человек, лежал на голом бетоне и тяжело дышал, даже перья у него на плечах и шее поникли. — Как Шипирик? — И лишь тогда повторил: — Так даст мне кто-нибудь воды?

Глава 26

Ростик все присматривался к существам, которые втащили его в этот бункер. Сначала они показались ему совершенно похожими на привычных, виденных в Боловске людей, только с чуть другими выражениями лиц. Или на аймихо, в крайнем случае, уж это он знал очень хорошо, потому что две девушки из этого племени стали его женами. Казалось бы, кому как не ему быть экспертом по аймихошкам? Но чем дольше он смотрел и думал, чем больше перед ним проходило этих ребят, тем сильнее его одолевали сомнения.

Возможно, дело было в том, что он уже очень давно не видел не то что аймиховского, но просто человеческого облика, привык глаз к губискам, их пурпурной коже, ярким зеленым глазам и почти всегда белым, как бумага, волосам. Вот и казалось ему, что его от ракеты несли люди… Ну, почти люди.

А может, все было еще проще. Это были солдаты, причем хорошо обученные, в единообразных, мешковатых комбинезонах. И это значило, что их облик в чем-то неуловимом сходился, совмещался, они все делались похожими как братья и сестры, на разные лица и характеры, но… общая стать закаленных бойцов, суровое, немного даже непрошибаемое выражение, внимательный и одновременно чуть расслабленный взгляд солдат, находящихся в относительной безопасности, которая, впрочем, может рухнуть в одну минуту. От них даже пахло как-то одинаково — начищенной кожей, оружием и потом не слишком хорошо вымытого тела.

Ростик поднялся на ноги почти сразу после Шипирика. Только у бегимлеси это получилось более естественно, все-таки он был намного здоровее человека, даже Ростика. Оставалось только удивляться, как некогда с таким вот здоровенным бойцом, как Шипирик, голыми руками расправился сержант Квадратный? К тому же ему достался еще более мощный… образец, ведь он дрался с вождем, предводителем, тренером остальных пернатых.

Рост понял, что стоит, раскачиваясь, придерживаясь за стену. Шипирик со странной заботой рассмотрел его:

— Вид у тебя, Рост, как у разбитого яйца.

— Ты хоть понимаешь, что это значит по-русски? — спросил Рост. Вот она, гарнизонная жизнь, даже пернатый заговорил на… не совсем «печатном» языке.

— Что? — не понял пернатый. Он-то, вероятно, имел в виду что-то совсем другое, бегимлеси ведь действительно из яиц вылупляются.

— Ладно, неважно. Ты лучше вокруг осматривайся, непонятно же, куда мы попали?

— Почему непонятно, вполне пригодный для обороны форт, — уверенно заявил Шипирик, делая плавный жест рукой, охватывая весьма немалый тамбур, в котором они стояли. — Ты, люд, такие же строил.

Рост все-таки постарался сосредоточиться. Действительно, бункер, в котором они оказались, был изрядно похож на те крепости, которые люди строили под Боловском, когда пытались защититься. Толстые стены, то ли из литого камня в пару метров толщиной, то ли… что-то вытесанное из хорошо пригнанных блоков. Много металла, стрелковые щели сделаны с умом, позволяют и круговую оборону держать, и во все стороны смотреть, не давая противнику шанса для внезапной атаки.

Только какая же тут атака, неужели пауки тут умнее тех, с которыми воюют люди? Но тогда — могут ли пауки вообще умнеть?

Гулкие шаги по коридору произвели на тех солдат, кто находился неподалеку, странное впечатление. Они подтянулись, присевших от усталости у стен словно подбросило вверх. Это была, конечно, не стойка «смирно», но нечто на нее похожее. Рост тоже попробовал выпрямиться, зачем-то проверил пуговицы у шеи, лишь тогда вспомнил, что он по-прежнему одет в хламиду кваликов, которая походила на военный комбинезон, как фартук домохозяйки.

Из бокового прохода появился офицер. Из оружия у него был только небольшой пистолетик, но по властному выражению глаз, по уверенной походке сразу стало понятно, кто тут главный. Офицер щурился, видно, в переходах этой крепости было темновато, даже свет тамбура его слепил. Нашел Роста, мельком оглядел пернатого, что-то негромко сказал остальным бойцам. Все стали еще прямее, едва ли не в шеренгу построились.

— Гесиг вас очень неудачно подтащил, — сказал он таким будничным тоном, словно речь шла об обычном тут деле — подвозе из лесов непонятных… бродяг в странной одежде.

— Зато ваши ребята нас очень удачно вытащили, — сказал Ростик, тщательно скопировав последнее слово с произношения офицера.

Тот говорил на очень внятном едином, вот только интонации были какие-то слишком певучие на гласных, но от этого его речь почему-то становилась еще более грозной, с тем же ощущением властности, которое чувствовалось во всем этом человеке.

— Не слишком, — буркнул офицер. — Теперь вас очень сложными ходами придется отправлять дальше.

— Командир, — негромко позвал наблюдатель у одной из бойниц. Офицер, не повернув голову, добавил:

— К тому же срочно. — Подошел к бойнице, посмотрел секунд десять, вздохнул. — А у меня стрелков даже для хорошего чаепития не хватит.

В общем, он сказал какое-то другое слово, но Рост его понял именно так, а может, и неправильно понял. Он отлично сознавал затруднение этого офицера, посылать неизвестно кого с одним провожатым ему казалось неправильно, а отсылать сразу несколько бойцов — не вовремя.

— Если вы дадите нам оружие… — начал было Шипирик и странно присел, выражая подчинение по жестикуляции бегимлеси.

— Оружие полагалось бы свое иметь, — буркнул кто-то сбоку, явно сержантским тоном.

— Там, откуда мы прибыли, не то что ствол, даже копье — редкость, — для убедительности Шипирик потряс своими, вымененными у кваликов. В его руке они казались штопальными иглами. И как он их не забыл в ракете, подумал Ростик.

— Посмотрим, — вдруг согласился офицер. — По местам. К бою!

И тут же бросился в тот же проход, из которого вышел. Рост попробовал поспевать за ним, но куда там… Хорошо хоть верный Шипирик подхватил его под локоть и поволок за собой, едва ли не как куклу, Ростик даже не всегда успевал ногами перебирать.

В переходах действительно было темно, к тому же они были очень тесными и низкими. Ростик попробовал понять, куда следует двигаться, и тогда, к своему удивлению, выяснил, что они поднимаются по пологому пандусу, скрученному в спираль. Понятно, решил Рост, если бы не подъем, я бы, может, и успевал.

Патерны несколько раз делились, но офицер явно бежал вверх и только вверх. Шипирик, когда впереди стало чуть светлее, оставил Роста, да и трудно было в иных узких местах тащиться рядышком. Ростик пошел, отчетливо наблюдая всю несуразную, но такую дружескую и знакомую фигуру пернатого. Потом спереди ударил выстрел.

И тотчас откуда-то снизу, сбоку и даже сверху ударили другие выстрелы. Сколько же на нас навалилось восьминогих, удивился Рост.

Первую же пушку, похожую на крупнокалиберный пулемет с сиденьем для стрелка, с несоразмерно длинным стволом, как показалось Росту, занял Шипирик. Тот сразу стал разбираться, как вставлять в приемник рамки с патронами и как целиться, что для него было довольно трудно — уж очень он отличался от обычной тут обслуги этого инструмента. Рост прошел дальше и оказался у входа в довольно широкую башню, с которой во все стороны смотрело пушек семь или даже больше, пара из них палили так, что из-за закиси азота не совсем понятно было, кто же сидел за стрелков. Но стрелки били отменно — экономно, зло и, вероятно, очень точно. Рост догадался, что стрелки тут имели возможность тренироваться годами, причем в самых натуральных, а не учебных условиях.

Он дотащился до пустующего кресла перед небольшой спаркой, плюхнулся в него так, что даже самому стала противна собственная слабость, и принялся осваивать пушку, как это пару минут назад делал Шипирик. Прицельная рамка была привычной, затвор чуть другой формы, чем помнил Ростик, но планка очень правильно легла под большие пальцы. Рост нашел противника и тихо присвистнул.

Их было слишком много, пожалуй, несколько сотен, даже под тысячу, и это только с его стороны. Если пауки не уймутся, нам их не сдержать, решил он. И, отыскав патроны в сумке под сиденьем, принялся стрелять, тщательно, даже слишком старательно надевая одного паука за другим на свои жалящие, горячие, пахнущие сгоревшим воздухом лучи. Стрелять было просто, пауки даже не притворялись, что собираются прятаться. Они рвались вперед, как бегуны, лишь слегка приседая к земле, но это им, конечно, не помогало, они все равно оказывались на виду.

Первая волна атакующих была чуть задержана, зато вторая… Она докатилась до крепости, и в ход были пущены какие-то очень короткодействующие, но весьма мощные лучеметы. Сначала Рост даже не поверил своим глазам, но потом убедился — пауки резали… стальную поверхность крепости, вырывая огромные куски еще раскаленного металла. Отодрав кусок килограммов в двести-триста, паук быстро убирался за спины других атакующих и несся что было сил назад, за холмы.

— Эдак они всю крепость по кусочкам растащат, — крикнул Шипирик поверх пальбы.

— Потом за нас примутся, — проорал сбоку еще кто-то.

Нужно будет спросить, как зовут офицера, подумал Рост… Попадание вышло очень точным, пожалуй, даже чересчур. Башню заволокло дымом, в котором уже не очень понятно было, кто где может находиться. Рост перезарядил пушку и стал поливать собравшихся пауков внизу, пробуя убивать их сразу по двое, а то и больше. Другим глазом, как ни странно, он выискивал — откуда же прилетел этот чрезмерно точный выстрел. И увидел…

На холме, прямо над крепостью, задом к ней, двигалось что-то весьма неопределенное, огромная квашня, из которой сочилось… нечто, похожее на тесто. На очень слабых для такой туши ножках она ворочалась, в чем ей помогали, как муравьи, паучищи, некоторых из них, кажется, эта квашня даже давила своей массой. Но все равно из комши никто не разбегался.

А туша, несомненно живая, пыжилась, стараясь, словно собиралась выбросить из себя все дерьмо, которого в ней, конечно, должно было оказаться немало… И вдруг верх этой квашни в самом мягком месте раскрылся, как крышечки на спинке божьей коровки, и оттуда ударил безобразный, переливающийся в воздухе комок огня и еще чего-то очень плотного, что, как ни странно, поддерживало этот заряд в воздухе. Он прочертил плавную траекторию и ударил в боковую пристройку крепости, где пауков было поменьше, чем в других местах.

Лишь тогда Рост понял, что пытался огнем своей пушки приостановить или даже вовсе сбить эту огромную… ракету, но безуспешно. Она проглотила все четыре снаряда, которые Рост в нее всадил, без малейшего для себя вреда. Стало ясно, что эти попытки смысла не имеют, поэтому Рост снова принялся поливать пауков, которых почему-то стало поменьше, то ли набрали металла и удрали в тыл, то ли оба выстрела великанской квашни оказались для нападающих не менее разрушительными, чем для стрелков крепости.

Неожиданно кто-то вполне вежливо, даже интеллигентно проговорил над ухом Ростика:

— Все, друг, бей по комше… Сегодня они только одного каваху привели.

Рост дострелял обойму до упора, поднял голову. Рядом стояла невысокая, очень привлекательная девушка… М-да, привлекательной бы она была, если бы не жесткая складка губ и морщины у глаз, как у человека, привыкшего тревожно смотреть в сторону врага.

Ростик попытался выбраться из кресла стрелка, которое занял самовольно, но неудачно, слишком для такого гимнастического упражнения его растрясло в ракете. Поэтому просто подобрал новую обойму и вставил ее в казенник.

— Рост, люд с континента Росса.

— Я знаю, — девушка поправила прядку волос, которая совсем по-человечьи упала ей на глаза. Вздохнула, даже, кажется, зубами скрипнула. — Командира убило, — пояснила она и добавила со злой, как вкус горчицы, резкостью: — Теперь я здесь распоряжаюсь… Продолжай, у тебя неплохо получается.

Вот так, решил Рост, продолжая стрелять, но и думать одновременно. Если бы мы не прилетели сюда, тот парень был бы жив и не было бы этого боя… Кажется, я приношу одни неприятности.

Бой затихал, но как-то неопределенно, так бывает, если боевая инициатива находится у противника, а не у тебя. Когда это стало окончательно ясно, девушка подошла к Ростику еще раз, на этот раз она была категоричней или справилась с эмоциями. Или, что вернее всего, выяснила состояние теперь уже ее крепости.

— Все, люд, или как там… Не хватало только, чтобы тебя зацепило шальным выстрелом. Слезай, я перевожу тебя вниз.

Рост с неохотой сполз с сиденья, ноги дрожали, руки тоже, просто удивительно, как он не мазал — такими-то руками. А впрочем, такое тоже бывает, к счастью, с хорошими солдатами только после боя.

Шипирику первым выстрелом кавахи, как девушка назвала гигантскую стреляющую квашню, разбило пушку, и один из отлетевших кусков пробил ему ногу повыше колена. Молча, не очень верными пальцами он перевязывался. Заметив, что Рост смотрит на него, он оповестил:

— Идти-то я смогу, а вот нести тебя…

— Смотри, как бы тебя нести не пришлось, — почему-то разозлился Ростик, хотя пернатый этого явно не заслуживал.

Внизу, в другом уже тамбуре, собралось бойцов двадцать. Некоторые из них были перевязаны, их бегло и как-то очень жестко осматривала другая девушка, похожая на командиршу крепости как две капли воды. Убитых отнесли в другое место, поэтому Рост даже не смог последний раз посмотреть на того парня, который здесь командовал прежде. Зачем-то ему это было нужно.

Та девушка, что подходила к Росту, разбирала итоги боя:

— Они ударили отсюда.

Она обвела возвышенности на подробном и тщательном макете пальцами, между которыми Рост только сейчас заметил явственные плавательные перепоночки, к тому же измазанные гарью от стрельбы. Макет был, как во всех штабах, установлен на широкий неуклюжий стол. Глядя на него, Рост понял, что крепость, где они с Шипириком оказались, была подготовлена для круговой обороны. Со всех сторон ее обступали холмики, некоторые с явно искусственными прорезями, чтобы можно было ближе подбираться к крепости. По ним, похоже, паукам удавалось проводить даже кавахи, хотя и не везде. Вообще, инженерное обеспечение у восьминогих страдало какой-то незаконченностью, может, поэтому они и несли такие огромные по любым меркам потери. И поэтому этим ребятам, кажется, еще удавалось отбиваться.

Либо возможные потери не слишком интересовали восьминогих, пусть даже сама эта крепость не могла считаться слишком важной, потому что практически ничего не защищала. Рост еще раз подумал, что, если бы не посадка Гесига, если бы не попытка прикрыть Ростика с Шипириком, этого штурма вообще бы не было.

— Пожалуй, нужно просить подкрепления, — проворчал уже знакомый Росту сержантский голос.

— Не исключено, что нас вообще отсюда выведут, — спокойно отреагировал еще кто-то. — Тяжелые пушки у нас выбиты, а остальными мы не отобьемся.

— Они уже треть наших стен раскурочили, тут и защищать-то нечего, — брякнула девушка-санитарка. Ей, как медику, было очень обидно, что людей, которых она безусловно уважала, даже любила, приходится лечить… И, конечно, хоронить.

— Когда придет приказ, тогда и будем обсуждать, сколько у нас стен осталось, — оборвала дискуссию командир. Снова сосредоточилась на макете. — Пожалуй, нужно будет попробовать заминироваться отсюда, если они сегодня атаковали здесь, то кавахи сумеют накопить силы только с этой стороны.

Рост не понимал ее, но все остальные, кажется, внутренне соглашались. Неожиданно в зал втащился Шипирик. Ему было очень плохо, санитарка сразу подлетела к нему, зачем-то заглянула в чудовищный клюв, обмяла ногу. Выхватила из сумочки на бедре что-то, напоминающее одноразовый шприц, сделала инъекцию прямо в рану. Уж на что пернатый был крепким парнем, а и он чуть не взвился под потолок от этого лечения. Но руки его по-прежнему были плотно прижаты к бокам, санитарка восприняла это как должное.

— Да, нужно уводить этих ребят, — командир небрежно кивнула в сторону Ростика и Шипирика. Она посмотрела санитарке в глаза. — Справишься?

— Придется пневмо, — ответила та. — Идти ни один из них не сможет.

— Тогда при возвращении с базы доставишь нам…

Дальше Рост не слушал, его почему-то стала раздражать та легкость, с которой его отправили в тыл. Но с другой стороны, если из-за него тут творились такие дела, то избавиться от него было самым правильным решением. Он бы и сам так поступил на месте этой командирши.

Санитарка еще что-то обсудила с двумя другими парнями, потом повела качающегося Шипирика и Ростика какими-то переходами вниз.

Теперь-то они не считают, что нас необходимо сопровождать, подумал Рост, если уж мы посидели за их пушками. Теперь к нам относятся со снисхождением и даже, кажется, с доверием. Он похлопал санитарку по плечу, чтобы она не так торопилась, потому что Шипирик явно не успевал.

Девушка обернулась, вгляделась в Роста. Достала из своей сумки какой-то пузырек из гибкого, эластичного материала:

— На-ка, прысни себе под язык и жуй.

— Я хотел спросить, где же другие раненые? — Рост послушно проделал предложенную операцию, и, действительно, стало чуть легче. Какой-то мускульно-сердечный тоник, решил он, прожевывая густую, похожую на мятную конфету массу.

— А больше никого нет. — Санитарка еще раз по-хозяйски окинула взором пернатого. — Эти штуки или сразу… Или достаточно перевязки.

Они шли, шли, а потом, уже совсем в глубине, пожалуй, метров на пятьдесят под поверхностью, вышли в большой, гулкий, облитый каменно-металлическими тюбингами, словно метро, зал. Здесь и в самом деле под низкими потолками был проложен рельс, только необычный. Рост готов был поклясться, что внутри у него проходят какие-то кабели и много чего еще.

В дальнем конце платформы на рельсе висел металлический цилиндр. Он был не очень велик, как две шахтерские вагонетки, и внутрь его вела отодвинутая вбок дверца.

— Вползайте, — приказала санитарка.

Шипирик с удовольствием вполз, тут же растянулся на рифленом металлическом полу и закрыл глаза. Рост примостился на узеньком откидном стульчике, но так, чтобы ему было видно хоть что-нибудь в крохотные окошки в торцах цилиндра. Девушка протиснулась к месту водителя, похлопала по каким-то кнопкам, потом сдвинула с усилием пару рычагов. Вернулась и задвинула дверь. Стало темно, боковых-то окошек не было, а если бы и были, снаружи определенно не имелось ни одного фонаря. Даже те, что горели над платформой, выключились после того, как задвинулась дверь цилиндра. Санитарка снова уселась в кресло водителя, обернулась, посмотрела разом уставшими глазами на Ростика.

От нее пахло лекарствами так, как Ростик привык с самого детства, сколько себя помнил. И этот взгляд он, кажется, узнавал. Это был взгляд медика, разом обрубившего самообладание, давшего себе разрешение на усталость, чтобы быть готовым, когда потребуется, снова помогать больным или раненым.

— Ты пристегнись, — предложила санитарка, набрасывая на себя какие-то ремни через плечо и вокруг талии. — Я должна вернуться быстро, поедем на предельной скорости… Если они еще пути не обломали.

— А если обломали? — глуповато спросил Ростик.

— Тогда мы об этом не узнаем, — хмуро отозвалась девушка и дала ход. — Не успеем.

Цилиндр мягко, пожалуй, даже слишком нежно, тронулся, но скорость стал набирать уверенно.

Странные они тут, решил Рост, безнадежно проваливаясь в дрему, потому что в поле его зрения ничего не происходило, даже окошко пилота санитарка закрыла, как пробкой бутылку. Воюют с пауками, которые разделывают их крепость, словно мясную тушу… И вдруг он понял, понял, почему насекомые в первое же лето после Переноса таскали у людей металл. Этим же занимались и пауки тут, только в больших масштабах и с лучшим, так сказать, обеспечением. Значит, те рои насекомых, которые вообще очень восприимчивы к чужим мыслям, попросту скопировали эту войну, восприняли ее установку как приказ.

Но тогда чей приказ они выполняли? И что это были за ребята, которые отбивали металл у пауков ценой собственной жизни, совсем как люди в Боловске? И чем все это должно закончиться для них, для Ростика с Шипириком?

Почему-то пришла уверенность, что скоро он все узнает. И тогда он уснул уже спокойно, хотя избитое, измочаленное тело кричало от боли, даже «прыскалка» санитарки-аймихо не слишком помогла.

Глава 27

Мягкая живая подушечка улеглась вокруг Ростиковой шеи, и тотчас стало легче. Ростик даже повернулся, чтобы этому мангусту было удобнее. Но что-то пошло не так. Кто-то другой, с такими же острыми коготками деловито взобрался по нему и стал прогонять первого мангуста… Рост открыл глаза, вокруг него устроилась Белогрудка, на нее довольно рассерженно огрызался его главный кесен-анд'фа, пробуя занять свое место. Было непонятно, когда они успели проскочить в цилиндр.

Спина санитарки по-прежнему маячила впереди, только теперь они летели по тоннелю, все-таки изредка освещаемому слабыми фонариками, поэтому ее силуэт то и дело обрисовывался, словно вырезанный из черной светонепроницаемой бумаги.

Белогрудка наконец уступила, хотя и с ворчанием, и кесен-анд'фа улегся на Роста с полным на то правом, как показалось, даже с облегченным фырканьем. И сейчас же Рост стал растворяться в удивительном, ни с чем не сравнимом воздействии этого зверька. Первой его мыслью было, что он пришел сюда не просто так. И оказался…

Наконец-то ты тут, возникло в сознании Роста. Это был сильный и четкий сигнал. Мангуст улегся на Ростиковых плечах поудобнее. Существо, транслирующее эти мысли, все ощущало по-своему и было куда «весомей», чем чегетазуры. Кажется, оно даже присутствовало в обоих диапазонах Ростикова мышления одновременно — в чегетазурском и в том, который прежде назывался «подвальным».

Я тут, отсигналил Рост.

Тебе придется многому научиться, пришел ответ.

Я готов, на всякий случай отозвался Ростик, хотя отлично понимал, что ни черта он не готов, что таким слабым и беспомощным он уже давно не был… Но вместе с этими сигналами, в отличие от команд чегетазуров, к нему приходила какая-то сила, ясность и острота понимания, которой никогда не было в цивилизации каменноподобных гигантов.

Мне стоило труда добиться, чтобы ты был тут, сказал неведомый Некто. Это было трудно еще и потому, что я в тебе не уверен.

Испытай меня, предложил Рост прежде, чем понял, что же он, собственно, сказал. И тут же стал ментально голосить, требовать, чтобы его все равно, как бы ни испытывали, что бы про него в конце концов ни решили, отправили домой, в Боловск.

Об этом поговорим потом, решил голос в сознании. Пока мне нужно… А вот что ему было нужно, Рост совершенно не понял, просто абсолютно, напрочь. Что-то такое этот мыслитель делал с ним, что-то из него выкачивал и при этом внушал, может быть, даже более скверное, чем «закладку», которую когда-то пытался использовать Саваф. Но вот что?.. Рост и так и эдак напрягался, пробуя разобраться в этом программировании, но безуспешно. Наконец, он получил приказ, прозвучавший холодно, вежливо, но и весьма резко — не пытайся сопротивляться.

Рост понял, что изнемогает, он даже откинулся назад, придавив неудачно устроившегося кесен-анд'фу, и принялся думать, что пора найти самцу-мангусту имя. С его девушками-то сразу все получилось. И тогда тоненько, словно из брюшка детской игрушки «уйди-уйди», возникло слово — Табаск. Так, значит, думал Ростик, это и есть имя… Конечно, имя, если его следует писать с большой буквы. Почему он так подумал, он даже не стал гадать, просто принял предложение и решил, что остальное — не его ума дело.

У Ростика много что-то в последнее время таких дел набралось, которые были не его ума. Впору было протестовать, только как и перед кем? Нельзя же протестовать просто так, в пустоту, это уже попахивает шизофренией. Уж в чем-чем, а в этом Ростик разбирался, недаром мама была медиком.

Давление на сознание не ослабевало, даже сделалось более мощным, и стало ясно, что долго Рост в таком состоянии не продержится. Но у него почему-то была уверенность, что когда он по-настоящему устанет, этот сигнал уйдет сам собой, вернее, его прекратят транслировать на его истощенный мозг, чтобы он не надрывался. Что-то в этом диалоге, если это можно было так назвать, наводило на такую уверенность, в отличие от сигналов чегетазуров, которые всегда были грубыми, приказными и изнуряющими.

Гуманисты хреновы, со смешком подумал Ростик, потому что в этом способе общения не было ни грана гуманизма, но теперь он мог рассчитывать хотя бы на временные передышки, на пощаду со стороны своего нового… Хозяина? Не в том смысле, что Ростик оставался рабом, а в том, что он оказался под его воздействием, как бы пришел в гости… Хотя, наверное, и в первом смысле слова тоже — все-таки он слишком долго был рабом, чтобы сразу излечиться от комплекса подчинения.

Теперь уставать стал кесен-анд'фа, вернее Табаск. Он заерзал, и хотя ему было очень неудобно, он сидел тихо, только сейчас стал возиться, вытягивая лапки и ворочая головой. Все-таки он был очень приятным зверьком на ощупь. И на мысль, если так можно выразиться, тоже. Что бы я без тебя делал, вдруг с нежностью подумал Рост, но гладить зверя не стал, тот и так понял, как Рост к нему относится.

— Пробудился? — почему-то немного сонно спросила санитарка. — Правильно, пора, уже прибываем.

Рост стряхнул последние остатки сигнала, который теперь приходил к нему весьма неопределенно, даже можно было от него отгородиться, поднялся и попробовал через плечо девушки рассмотреть, куда они, собственно, прибывают.

Теперь они ехали по очень широкому коридору, рядом пролегали какие-то другие пути, и они сливались воедино. Стало ясно, зачем именно тут нужен был свет, чтобы пилоты таких же капсул не столкнулись случайно во тьме. Все напоминало подводку путей железной дороги к очень большой станции.

— Кажется, нас не ждут, — оповестила санитарка, но что-то в ее тоне заставляло усомниться, что она действительно так думает. Скорее всего, она знала, что их ждут, и даже с нетерпением.

Рост опять почувствовал запах этих странных людей. Сладковатый, немного кислый, но и горький, словно бы перечный, как ему и показалось в той крепости, из которой они выехали. Девушка неожиданно повела плечом, сидеть с налегшим на нее Ростом ей было неудобно.

— Пахнет от тебя… — Она снова усмехнулась, напряжение, которое потребовал от нее бой у крепости, а потом и эта долгая дорога, постепенно оставляло ее. Наверное, в обычной жизни она была смешливой и очень трогательной девчонкой. — Впрочем, для тебя, наверное, тоже.

— Тоже, — подтвердил Рост и отодвинулся, но стоять и не всматриваться вперед было глупо, поэтому он вернулся на свое место.

— Как вы себя называете? — спросил он. — Ваша раса?

— Выр-чх, — небрежно, с совсем другим выговором отозвалась девушка и сильно выдохнула воздух через ноздри, наверное, выгоняла остатки неприятного для нее запаха.

Шипирик заворочался, поднял голову со своим ужасающим клювом. Попробовал осмотреться, но для него света было еще маловато, кажется, он ничего не разобрал.

— Не знал, что такие штуки существуют, — объявил он. — И тем более не думал, что когда-нибудь увижу что-то подобное.

— Придется привыкать, — бросила через плечо санитарка.

— Э-э нет, — резковато вскинулся Шипирик. — Мы домой собрались, задерживаться тут не собираемся. — Поискал своими совершенно слепыми в темноте глазами Ростика, спросил: — Ведь мы домой едем?

— Это уж как придется, — сказала девушка и своими перепончатыми лапками принялась стучать по клавишам управления, двигать какие-то рычаги. Капсула стала сбавлять ход.

Света стало немного больше, Рост довольно бесцеремонно поправил на шее Табаска, чтобы он лежал удобнее для себя и для шеи, и тут же почувствовал полное доверие мангуста к себе. Это было очень определенное ощущение, как покалывание слабого тока в кончики пальцев. Только приятное.

Шипирик наконец-то увидел его, попробовал кивнуть или даже чуть присесть, словно он стоял, а не лежал пластом.

— Л-ру, Рост-люд, — зачем-то серьезно оповестил он.

— Привет, друг, — улыбнулся Ростик. — Кажется, тут войны нет, передохнем немного, перед тем как домой тронемся.

— А-ага… — протянул Шипирик в высшей степени неопределенно.

— Обязательно поедем домой, — серьезно высказался Ростик. — Для этого мы тут и потребовались. — Он подумал. — Хотя и непонятно, какую службу за это с нас стребуют.

Они прибыли в действительно большой город, где было много разных существ. Главными были, конечно, те, которых Рост с Шипириком уже видели в крепости. Эти самые вырчохи оказались вообще главенствующей расой, хотя и не совсем. По привычке шагая следом за носилками, на которых покоился Шипирик, — у него нога распухла так, что даже он с его выдержкой не мог шагать, — Ростик высматривал другие расы и после весьма непростого марша по каким-то каменно-металлическим переходам пришел к выводу, что тут есть еще два типа разумных. Очень высокие, какие-то ломкие, кажется, даже с суставчатым телом, как у насекомых, почти трехметровые гиганты, обряженные в жесткие, словно хитиновые, неприятно шуршащие плащи. И полупрозрачные, похожие на медуз, в еще более жестких одеяниях или даже скафандрах, источающих слабо светящийся туман, существа. У них даже головы были какие-то непомерно широкие и плоские. Но вот их щупальцы, количеством не менее двух десятков, вероятно, были отлично приспособлены для самой тонкой работы, так что в сознательности и разумности «медуз» сомневаться не приходилось.

Поместили Роста с Шипириком в небольшой, довольно уютной и отлично проветриваемой комнате — или палате, — в которой имелись даже зеркало и окно. Зеркало было очень большим, висело себе на стене, и лишь на второй день Рост вдруг понял, что оно — металлическое. А еще спустя несколько дней сообразил, что оно не просто так висит, что через него или посредством него кто-то наблюдает… Скорее всего, то существо, которое он «встретил», так сказать, еще в капсуле и которое своим внушением разрядило все и всяческие опасения Роста. С Шипириком было проще, он уже давно убедился в ментальном превосходстве Ростика и доверял ему, а заодно и реагировал так же, как реагировал на происходящее «люд».

Оба лежали в довольно удобных, хотя и неуловимо смахивающих на больничные кроватях, иногда к ним приходили вырчохи в светло-серых или салатовых комбинезонах, с очень чистыми руками. На поясе у некоторых висели какие-то поблескивающие приборы, которыми эти, с позволения сказать, медики обследовали и человека, и бегимлеси. Но чаще всего они просто ощупывали их своими перепончатыми ладонями, выясняя то температуру тела в разных местах, то пульсы от макушки до пальцев ног. Что они при этом думали, как могли диагностировать обоих, увидев их впервые, оставалось для Ростика загадкой, но по привычке доверять таким вот серьезным ребятам с явными следами постоянной заботы и ответственности за других живых и разумных на лицах, благодушно подчинялся им.

Вид из окна наводил на разные мысли, которые Рост попробовал было обсудить с Шипириком, но у него не слишком получилось. Диковатый бегимлеси действительно никогда не видел ничего подобного, даже не предполагал, что бы могла значить та или другая особенность их нынешнего места обитания, поэтому приходилось до всего доходить своим умом. Рост, конечно, расспросил бы кого-нибудь из обитавших тут вырчохов или тех, других, высоких и ломких, если бы они подвернулись под руку, но… Кроме врачей, к ним никто не заходил, а выбираться из палаты было затруднительно, потому что найти способ, как можно открыть раздвижные двери, Рост не сумел. Самое обидное было то, что он знал — их не заперли, при желании можно было отправиться в путешествие хотя бы по госпиталю, завернувшись, например, в простыню, но… Не удавалось.

А вид из окошка демонстрировал довольно неприятный лабиринт — уходящие вверх стены, в которых лишь изредка были пробиты окна. Днем этот лабиринт освещался солнцем, значит, он был выстроен уже на поверхности, как и человеческие города. Но в том, что гораздо более важные и разветвленные конструкции расположены под землей, Рост тоже не сомневался. Видел, даже проехался на одной из машин, которые были там, под поверхностью.

Но даже не эти вот стены и как-то неровно выстроенные улицы, на которых очень редко показывался кто-то живой, наводили на всяческие неприятные сомнения. В отдалении, может быть, в нескольких десятках километров из их окошка можно было увидеть уже совершенно циклопическое сооружение, даже более высокое и сложное, чем башни, которые возводили комши на Россе.

Поразмышляв, Рост решил, что его тихая боязнь и отторжение этого места проистекает из той простой причины, что стены были выстроены из металла. Он-то привык, что металл — самая большая ценность в Полдневье, и такое малоразумное его использование вызывало напряженность. Из металла могли строить только существа, абсолютно не способные к иному строительству, более дешевому.

Нет, конечно, Рост помнил, что значительная часть тех построек, которые он видел, например, крепость, где они оказались сразу после перелета, была сделана и из камня. Но там камень прошивала металлическая арматура или даже конструкции… которые выглядели какими-то живыми. У них не имелось ни сварных швов, ни заклепок, ни болтовых соединений… Стоп, как-то после тонкого сна сказал себе Ростик, вот в том и дело. Даже не сам металл кажется тут неприятным, а эта заглаженность, ребристая, как стебелек травы, поверхность каждой стены, словно части этих сооружений не обрабатывались на прокатном стане, не отливались и уж тем более не ковались, а… росли сами по себе прямо из земли. Но как металл может расти, словно дерево? И что значит оказаться внутри такого строения, как бы внутри огромного живого существа? Подсознательно Рост мог это понять только так — этот живой металлический монстр их с Шипириком… переваривает?

В общем, удобству комнаты, всему этому месту Ростик не доверял. Даже присутствие трех мангустов не меняло его ощущений, хотя было очевидно, что они спокойны и помогают Росту принять все эти странности, как умеют. А умели они немало. Табаск вообще научился чуть ли не объяснять Ростику, что он сам думает по поводу всего, что с ними происходило.

Думал он, кстати, вполне ясно, только редко. Но если уж начинал соображать, то Росту приходилось нелегко — слишком этот мангуст сложно и непривычно представлял себе мир. Нет, разумеется, это была не высшая математика, не абстракции и даже не конкретное представление каких-то вещей, хорошо мангусту знакомых, как, например, деревья. Но цвета, запахи, формы мира, в которых Табаск существовал, способны были довести до расстройства любое человеческое восприятие. Не раз и не два, когда Табаск пробовал поделиться своими «идеями» с Ростом, приходилось буквально просить пощады, иначе он перегрузил бы Ростика куда серьезней, чем его во время обучения на роль Познающего, например, перегружали аймихо.

А потом Рост понял, что период рекреации завершен и пора переходить к чему-то другому, ради чего их сюда, собственно, и притащили. Вернее, конечно, вытащили.

Для подготовки он неплохо помедитировал по схемам все тех же аймихо, сначала сам, потом с Табаском. С ним уже установился такой плотный контакт, что Рост, даже не очень напрягаясь, чувствовал, как посредством этого зверька в него вливается непонятная, но в целом благотворная энергия, и совершенно этому воздействию не сопротивлялся. Он поверил в Табаска, и мангуст это понял.

Однажды дверь в их… апартаменты раскрылась, и через порог ступил один из тех высоких, ломких и совершенно незнакомых типов, которых Рост уже видел раньше и даже почему-то хотел бы с ними познакомиться. Шурша жесткими одеяниями, существо поклонилось почти по-человечески, а потом на очень чистом едином заговорило:

— Можешь обращаться ко мне друг-Докай. Так ко мне могут обращаться все, кому я не открыл своего личного имени.

Понятно, решил Рост, сидя, как обычно, у окна и пытаясь оставаться спокойным, даже расслабленным. И внимательным, чтобы все замечать и потом, если потребуется, все вспомнить.

Друг-Докай подошел к Ростику, Шипирик, осознав, что здесь что-то произойдет, подтянул одеяло под самый клюв, у него это получилось едва ли не по-человечески, даже по-детски. Рост почему-то был ему за это благодарен.

Докай постоял, а у Роста возникло ощущение, что он впервые встретил расу, которая способна не только сотрудничать с людьми, но и быть им чем-то вроде руководителей. Более того, они естественным для себя образом внушали нечто вроде вполне родительского верховенства и ответственности за происходящее. Это было удивительно, аймихо, при том что они были гораздо более умными, развитыми и цивилизованными, чем люди, никогда не вызывали у Роста подобного к себе отношения. Друзья — да, партнеры и сотрудники исключительной квалификации — тоже да. Но вот чего-либо родственного они не вызывали в людях. А этот парень как-то сразу оттранслировал именно подобный тип отношений. Рост даже позавидовал Шипирику, который мог спрятаться под одеяло.

— Ты отлично подготовился, Рост-люд, мы тебе благодарны.

Рост хотел было спросить, кто это «мы», но не сумел. Он ждал, ему показалось, что Докай сейчас погладит его по голове, как в детстве любил его гладить отец, не всей ладонью, а одним пальцем завернет ему волосы на макушке… Рост и забыл, как это было приятно, насколько в этом жесте было много такта, удовольствия и признания за ним, Ростиком, какого-то высокого, благородного смысла и значения.

— Мы пришли к выводу, что воздействовать на вас, как на другие существа, например выр-чх, бесполезно, — продолжил Докай, убедившись в полном Ростиковом понимании. — Вы слишком странные существа, у вас нет никакого фокуса, вернее, у вас много фокусов взаимодействий с природой. Может быть, поэтому… — Он умолк.

— Продолжай, — попросил Рост. Ему были неприятны все умолчания этого… друга. Он действительно не хотел, чтобы самые ценные, самопроизвольные его мысли пропадали в недоговоренностях.

— Поэтому вы, кажется, и способны так здорово воевать, — договорил Докай, который, конечно, все понял.

Рост и не заметил, как поднялся на ноги и теперь стоял, задрав голову, разглядывая лицо этого существа. Вблизи оно казалось некрупным для такого тела, слегка размытым, но в нем отчетливо проступали очень человеческие черты и свойства, например мимика. Или он специально готовился к тому, чтобы говорить с человеком, спросил себя Рост.

— Немного специально, но не слишком, — проговорил Докай. Тогда-то стало понятно, что он читает Ростиковы мысли, причем незаметно, легко и совершенно свободно. И еще: новой волной возникло ощущение доверия, потому что это свое превосходство над Ростом Докай и не думал скрывать.

— В чем конкретно вы видите нашу странность?

— Понимаешь, это сложно, но если объяснять упрощенно… Существуют создания, которые действуют преимущественно за счет инстинктов, это самая сильная форма взаимодействия с миром, хотя и слегка ограниченная. Такие существа страдают ксенофобией… Кажется, так называется это свойство на вашем языке.

Рост был потрясен, этот друг-Докай очень легко и почти без акцента произнес слово на древнегреческом, совершенно медицинский термин, и даже не улыбнулся при этом.

— Другие ощущают мир главным образом на уровне эмоций, они вчитываются в тех, кто генерирует сильные чувства, и это следует признать самой слабой формой взаимодействий, хотя и необходимой. Кстати, за ослабленность прочих своих контактов с окружающей средой такие существа расплачиваются значительной степенью подчиненности.

— Третьи — думают, верно?

— Вот именно, — согласился Докай. — И возникают, как мы теперь понимаем, еще очень странные существа, которые находятся где-то в середине этого треугольника. Кажется, это вы — люди.

Опять он произнес слово правильно, а Рост и отвык от его множественного числа. Вообще, он переживал легкий шок и очень качественную заинтересованность. Он был почти в подвешенном состоянии, как после воздействия самых сильных внушений аймихо или после той гадости, которой напоили его квалики. Но сейчас он пришел к этому сам, от простых и весьма внятно изложенных идей. Как такое могло получиться, он не знал. Должно быть, Докай вызвал это состояние простой… ну, почти простой «доверительностью». «Потом обязательно разберусь в этом феномене, — дал себе обещание Рост, — иначе внушат невесть что, а я и не замечу».

— Прежде мы таких не встречали.

— Мне показалось, что вырчохи умеют отлично воевать, — отозвался Рост. — Не уверен, что мы могли бы действовать лучше, чем они, даже если вы весь Боловск перетащите сюда.

Докай рассмеялся.

— Отлично, — он еще немного посмеялся. — Ты, кажется, уже готов заключать какие-то договора, ставить условия и выяснять собственные позиции… Я имею в виду вашу общую позицию, всего человечества Полдневья.

— Мы своих не бросаем, — рассудительно отозвался Рост. — Если бойцы оставят Боловск, если вы перетащите его сюда, он станет уязвимым… И люди, которые, может быть, там останутся… — Куда-то его не туда понесло, решил он и умолк.

— Ты преувеличиваешь наши возможности, — неожиданно суховато отозвался Докай. — Мы не собираемся переносить сюда целую цивилизацию, тем более… такую неординарную и неспокойную. — Он помолчал. — Мы собираемся вас, конечно, использовать, но только тем способом, который вы сами изберете.

— А если мы не сумеем правильно его избрать? — Рост замялся. — Ну, с вашей точки зрения?.. — Он-то был абсолютно уверен в добром отношении этого существа, как и того, кто разговаривал с ним телепатически, но вот как убедить в этом других людей, даже тех, кто ему, Росту Гриневу, вполне доверяет? Этого он не знал. — У нас всегда следует считаться с возможностью недопонимания, которое может обернуться… трениями и взаимными претензиями, а в конце концов приведет и к враждебности.

Нет, определенно, он был сегодня какой-то тупой, или просто пробовал думать о вещах, к которым не был готов, или воздействие на него этого места и всего, что с ним происходило, выходило за рамки его способности элементарно адаптироваться.

— Ты думаешь, мы можем быть настроены против некоторой части людей? — прямо спросил Докай, но лишь для того, чтоб выиграть время и немного подумать.

— Именно так.

— Вот для этого, кажется, меня к тебе и послали. Я должен немного пообучать тебя философии, которой мы руководствуемся, — признался Докай и слегка вздохнул. — Другого способа, кроме убеждения, мы не придумали. — Он даже чуть голову приподнял, чтобы Росту было трудно прочитать выражение его глаз. — Понимаешь, мы очень заинтересованы в вашем участии в одном нашем плане.

Рост посмотрел на пернатого. Тот сидел на своей кровати, свесив ноги, обычно бегимлеси так никогда не сидели, всегда в их ступни должно было что-то упираться. Но он был заинтересован, он просто пылал желанием узнать, что попытается усвоить Рост с «подачи» этих самых докаев, разумеется, со своей колокольни, с точки зрения бегимлесского отношения к миру.

— При этом обучении должен присутствовать мой друг, — Рост указал почти церемонным жестом на Шипирика. Тот слегка засмущался.

— Разумеется, — быстро согласился Докай. — Мы даже рассчитываем на это. — Он вдруг улыбнулся. — В том, что вы необычайно дружелюбные и коллективистские существа, мы уже убедились.

А Рост вдруг затосковал, ему показалось, что даже этот Докай чуть было не назвал людей «зверенышами» или как-то похоже. Немного унизительно с человеческой точки зрения, хотя, может быть, и совершенно нормально для этих вот… продвинутых.

Но он также знал, что вынужден с этим примириться. Потому что главное было — вернуться, снова оказаться в Боловске. А если они допускают мелкие бестактности, это вполне можно списать на огрехи его, Ростикова, понимания чужого языка. Да, именно так, будем считать, что это недостатки, которые можно не замечать.

Глава 28

Ростик сидел перед тем самым зеркалом, которое показалось ему подозрительным. Теперь на его поверхности возникали видения, от которых у нормального человека давно пошли бы мурашки по телу и от которых вообще иногда хотелось спрятаться. Докай расхаживал и свободно, легко, даже с удовольствием объяснял Росту то, что он видел. Шипирик сидел сзади, за Ростиковым плечом. В этом было внутреннее признание его превосходства и даже того факта, что он, Шипирик, собственно, оказался тут случайно. Он просто подглядывал, хотя от него ничего и не скрывали.

Росту было неприятно, что пернатый так неточно ведет себя, ставит себя ниже его, Ростиковой, человеческой природы. Но зато, подумалось мельком, пернатый сохраняет достаточно сил, чтобы шляться чуть не по всему этому городу, причем его нигде не останавливают и, как он недавно оповестил, частенько приветствуют. О нем уже знает чуть не вся живая… если так можно выразиться, одушевленная часть города. А неодушевленную он практически не чувствовал, хотя признавал, что она тоже существует.

По вечерам они долго разговаривали перед тем, как уснуть, перегруженному впечатлениями пернатому это было необходимо. А Рост не мог спать потому, что его регулярно, как кассетную боеголовку, как обойму для очень грозного оружия, заправляли сведениями, каждый раз новыми, на понятийном, а не «программном» уровне, так что он в последнее время даже слегка заскучал.

Он сидел перед этим экраном по много часов подряд, понимая, что другого такого материала он не получит нигде… Ну, может, такие же сведения были заложены в библиотеке Шир Гошодов, но прочитать их человечество было не способно. Поэтому Ростик каждый раз с утра пытался подготовить себя к тому, что должен запомнить все, что сообщит ему Докай. В итоге уже к полудню у него начиналось легкое головокружение, а к вечеру он был так вымотан, что ни при каких условиях не мог составить Шипирику компанию. Росту и хотелось пройтись по этому городу, хотелось хоть немного разобраться в месте, где они оказались, но…

У него просто не было сил. Нервная выносливость у него оказалась настолько слаба, что он даже злился на себя… пока не понял, что именно это и входит планы Докая или того, другого, который «общался» с ним еще в капсуле пневмометро.

С таким положением вещей оставалось только примириться, возможно, Докай был слишком увлеченным учителем, или сам Рост оказался невосприимчивым, или это было не под силу никому. И в этом тоже был какой-то расчет, в котором Рост не мог разобраться.

— Следующие существа, с которыми ты должен познакомиться, заочно, разумеется, — боноки. Это такие лесные медузы, которых вы в своем спектре зрения почти не способны видеть. Они охотятся, стреляя парализующим веществом либо спрыгивая с деревьев на наземную живность, к которой относитесь и вы, люди, для того чтобы, обволакивая их своим телом, переваривать внешним образом, — говорил Докай.

Рост даже головой покрутил, чтобы избавиться от воспоминаний о том, как его «внешним образом» пытались переварить паукомуравьи у пыточного столба кваликов. Это перебило даже мелькнувшее было, не очень четкое представление о том, что однажды Ростик уже видел боноков во время боя с племенем восхунов.

— У них есть зачатки коллективного, безусловно синхронного разума. Поэтому у них имеется свое искусство, которое отлично представил в своей работе «Спектральная живопись боноков» Сам-Вел Ка-Шли-Шург. С исключительными работами этого докая я знакомил тебя на прошлой неделе. Этот его труд сначала оказался незамеченным, но послужил зерном понимания их философии, которую мы сейчас подробно разберем.

Рост старался все запомнить… Нет, правда, ему все это казалось важным, может быть, именно это самонастроение так изнуряло его. Кто бы мог подумать, что обучение, даже в привычных, почти человеческих рамках, — такой дикий, едва ли не невероятный труд, подумал он. И снова попытался сосредоточиться на том, что говорил Докай. Самостоятельно, Табаска еще не позвал… Впрочем, обе самки мангустов, Белогрудка и Длиннохвостая, уже сидели у него на коленях.

Рост погладил зверьков, он их действительно любил теперь, они изрядно помогали в его нынешней работе… Правда, обе почему-то испытывали к нему не вполне платонические чувства, Белогрудка так вообще требовала, чтобы он ее гладил на ночь, иначе она плохо спала, ворочалась, однажды закатилась к нему под бок, и он ее чуть «не заспал», как это, кажется, было названо у Толстого в «Восемнадцатом году», когда Даша потеряла своего мальчика от Телегина… Нет, так учиться нельзя, решил Рост и снова изо всех сил попробовал сосредоточиться.

— Философия же боноков довольно проста, они не способны выдумывать собственные идеи. Возможно, они не понимают, не способны признать убедительной ту мысль, что математика и философия — науки, которые черпают силы для саморазвития в состоянии общества. Иногда к нам доходили вести, что наиболее умные из боноков для поддержания персонального мышления питаются травой ихна, которая, как я тебе уже рассказывал, сплетаясь корнями, создает достаточно объемные образования. Они обладают возможностью передавать энергию и информацию на расстоянии, а следовательно, образуют живой фонд знаний. Некоторые даже признают за этими образованиями подобие нейронно-информационной организации, то есть речь может идти о полуразумной основе этой травы… Кстати, именно ихна, взаимодействуя с деревьями леса уже неплохо тебе знакомых дваров, вдохновляют их, что привело к их обожествлению ящерами. Еще раз, тут следует очень четко понимать, что в этом симбиозе — трава и деревья — первично, а что является следствием этой способности травы ихна не терять множественного, утвержденного в среде этих клубней знания и фактов. Даже после тления, в виде гумуса…

Вид бонока на экране неожиданно сменился какой-то схемой, которую Рост, будь он даже не семи, а девяти пядей во лбу, никогда бы не запомнил.

— Что-то не понятно? — с проклятой участливостью спросил Докай.

— Я не совсем… Генетическую память живого мира я способен признать, но в растительной среде…

— На самом деле, — почти обрадованно начал очередное отступление Докай, — живая память — основной вид оперативной, изменяемой памяти во вселенной, возможно, это и приводит к необходимости создания жизненных образований. Насколько я могу судить, ты неплохо понял, что растительность, особенно трава, деревья и уж тем более их сообщества, в итоге накапливает то, что мы назвали всеобщим сверхсознанием. Потому-то трава и является первоосновой питания, находится в самом начале пищевой пирамиды для многих животных. В свою очередь…

Рост снова отключился, ему это было интересно, да еще как! Но он был не в силах осознать схему мироустройства, которую выстроили для себя докаи, за слишком короткий промежуток времени. Он с силой откинулся назад, демонстрируя этим, что — все. Он — в ауте, говоря по-нашему, по-русски.

— Что-то случилось? — вежливо, издевательски-хладнокровно спросил Докай. И все протесты Ростика, которые, возможно, могли проявиться, исчезли.

— Нет, ничего, просто я… немного перегрузился. Но я постараюсь разобраться.

— Ты постарайся, — серьезно ответил Докай и продолжил: — Итак, как я уже тебе объяснял, вы, люди, занимаете очень сложное положение в этой системе. Вы всеядные, и у вас совершенно неоднозначное отношение к пище. Которое свидетельствует о вашем внутреннем понимании того, что опыт пищи, которую вы потребляете, непроизвольно ведет к серьезным психологическим наводкам, может быть, даже деформациям, возникающим, как мы говорим, в идеальном образце вашей расы.

Теоретики — худшее наказание мира, решил Ростик. Эти типы, которые знакомы только со мной, вывели постулат идеального человека, а ведь они еще не знают женщин… От этого ему стало смешно, но он не рассмеялся. Почему-то для этого требовалось другое состояние духа, а смеяться фальшиво Рост не собирался, не хотел предавать неискренностью это очень человеческое качество — смех.

А может быть, все наоборот, сказал себе Ростик, будь ты поумнее, ты бы уже выискал здешнюю библиотеку и читал ученые трактаты о том, что эти ребята напридумывали. В том, что здешняя библиотека не считалась «закрытым» объектом, как в цивилизации пурпурных, он был уверен. Наоборот, здесь приветствовали каждого, кто хотел бы хоть немного продвинуться в изучении мира, но не исключено, что отслеживали бы книги и авторов, которыми увлекается такой необычный читатель… М-да, решил Рост, возможно, это справедливо. Все-таки война идет, причем тяжкая, с непомерными потерями и уступкой влияния, даже с признаками отступления… Хотя до полного проигрыша, кажется, еще далеко.

Вот тогда, кажется, он и решился. Он сказал:

— Друг-Докай, все это очень здорово. Но вот ведь какая штука, не могу избавиться от впечатления, что это вам нужно для какой-то цели. Да ты и сам кое в чем признавался во время нашей первой беседы…

Шипирик за плечом даже зашипел от такой бестактности. Но Рост был уверен, что он делает все правильно. Более того, он почему-то сразу, едва произнес эти слова, понял — Докай готов к такому повороту событий, даже рассчитывал на него. А возможно, ему кто-то подсказал, что так и должно получиться.

Докай все же помрачнел, потом слегка небрежно произнес:

— Я еще многого не досказал, чему хотел тебя научить. Но если так получилось… Вы, люди, вообще слишком торопитесь.

— Расскажи, друг-Докай, чего вы ждете от человечества? — попросил Ростик, уже остывая после своего эмоционального всплеска. Добавил: — Чего вы ждете от меня?

Докай молча походил перед экраном, который уже не был экраном, а показывал какие-то разводы, довольно интересные для глаз, но вполне бессмысленные. Рост, кажется, уже знал это молчание своего учителя. Оно показывало, что он пребывает в сомнении.

— Чем я оказался для вас интересен настолько, что вы, не считаясь с трудностями и затратами…

— Хорошо, — серьезно отозвался Докай. — Ты единственный, кто видел…

— Лучше я сам, — вдруг проговорил еще чей-то голос.

Рост огляделся в поисках динамика, но не нашел его, вероятно, он был очень здорово замаскирован. Пернатый сжался в своем полукресле-полулежанке, ему стало очень страшно.

— С кем я говорю? — вежливо поинтересовался Рост, не сомневаясь, что помимо динамика тут находится и микрофон.

— Я — Саа-вюрмп-то-нуакола, — проговорил голос с совершенно непонятным выговором. Он вообще произносил слова без ударений, с некоторой механической старательностью.

— Кто ты?

— Металлолабиринт, как ты назвал меня в одном из своих размышлений. Я разговаривал с тобой, когда тебя только подвозили сюда.

Вот теперь Росту было впору сжаться в своем кресле, чтобы не так видно было, насколько он ошеломлен.

— Весь город… разумен?

— Более того, я единственный действительно разумный среди вас всех.

Будь в этих словах больше выражения, можно было бы подумать, что металлолабиринт, служащий основанием всего этого города, а может, и всех других циклопических строений, которые Рост с Шипириком видели на горизонте, хвастается своей силой и могуществом.

Рост перевел дыхание и спросил:

— Чего ты хочешь… Никола?

Так уж у него получилось. Он и не хотел ерничать, но все длинное, с невозможным выговором слово уложилось в одно русское имя. Докай неожиданно хихикнул. Он продолжал читать сознание Ростика, словно это была открытая книга.

— Ты… — голос помедлил, — можешь меня так называть. — Снова молчание, во время которого для этого существа, вероятно, проходили геологические эпохи. Почему-то Рост отчетливо понимал, каким чудовищным, невероятным по человеческим представлениям разумом, какой интеллектуальной мощью обладает это металлическое образование. — Ты единственный человек, вообще единственное существо на этом континенте, кроме очень доверенных чегетазуров, кто видел, где в их цивилизации находятся… площадки складирования окаменевших «думающих камней».

Рост не понял его, но потом, возможно, из-за сигнала, который пришел от мангустов, вспомнил… Он действительно что-то видел, в той самой странной машинке, установленной на специальном столике в имении Фиската. И угораздило же его… А может, только так и нужно было поступить? Кто бы его вывез от пурпурных, если бы он тогда не сунул свою голову в шлем?

— Речь о старых чегетазурах, — еще раз пояснил Никола.

— Я ничего не помню из того, что видел там, — признался Ростик. — Вы ошиблись, я не могу служить источником каких-либо знаний.

— С твоей помощью, — неожиданно мягко вступил в разговор друг-Докай, — мы способны восстановить эти видения, реанимировать их. Если ты позволишь, конечно.

Кто когда-либо спрашивал разрешения залезть в мои мозги, хмыкнул про себя Ростик, но внешне серьезно ответил:

— Разумеется, я разрешаю. Но ведь не только для того, чтобы узнать, где находятся эти площади, вы возитесь со мной? Достаточно одного толкового разведчика, того же Гесига, если у вас трудности с другими ракетолетами, и вы бы получили… Так что давайте уж начистоту — зачем я вам нужен?

— Ты не представляешь, как они защищают эти пространства, — сказал Докай.

— Летатель ничего бы не принес, — своим механически-мерным тоном сказал Никола. — Во-первых, мы даже приблизительно не знаем, где искать. А во-вторых, они умеют очень неплохо сворачивать пространство. На их картах, которые иногда тоже попадают к нам в руки, это видно, я даже думал, что ты уже подошел к этому пониманию.

— Если и подошел, то неявно для себя, — буркнул Ростик. — Я видел только то, что было там изображено. Кажется, действительно, там было поле, довольно значительное, в десятки квадратных километров, уставленное этими самыми менгирами… Но как его можно спрятать в пространстве? — Он вдруг спросил в упор, не замечая, что его тон стал резким, чуть ли не приказным: — Почему это для вас так важно?

— Правильно, — отозвался Никола. — Ты и к этой идее уже почти подошел. Еще бы немного, и ты… Видишь ли, Рост-человек, Полдневная сфера обладает только двумя конструкциями, удерживающими ее в состоянии общей, едва ли не живой чувствительности. При желании ты можешь назвать это ее нервной системой, помимо тех систем, которым тебя пытался научить друг-Докай.

— Так системы менгиров и есть…

— На первое место я бы поставил систему металлолабиринтов.

Кажется, Николе понравился этот термин, хотя словцо было далеким от того, чтобы оказаться правильным. Скорее, это образование следовало бы называть металлогородом или одушевленной железкой… Стоп, решил Рост, они меня читают, не нужно слишком веселиться. Останемся пристойно серьезными.

— Поэтому вы ведете с ними войну? — спросил он.

— Для обеих этих систем, как оказалось, маловато места даже тут, в Полдневье. — Никола помолчал. — Если бы вашу цивилизацию занесло в другую точку Полдневной сферы, вы бы никогда не влипли в такую ситуацию, когда приходится так много воевать. Осваивать новый мир, распространять свое влияние — с этим вам бы пришлось столкнуться. Но не воевать, да еще с таким сильным, изворотливым и жестоким противником, как пурпурные.

Он вообще все термины, которые Ростик полагал «своими», внутренними, человеческими, применял без ошибок. Вероятно, уже давно в них разобрался и сейчас, как взрослый ребенку, объясняет Росту то, что для него абсолютно ясно, и в выражениях, которые могут быть понятны ему, человеку.

— Отсюда и война за металл, и общая напряженность места вокруг Боловска, его враждебность не только к людям, но и к аймихо, например…

— И многое другое, что ты узнаешь в свое время, — мягко подсказал Докай.

Нет уж, стоп, чуть не заорал Ростик. Сосредоточился и с легкостью мощного порыва всезнания спросил осторожно, словно ступал по тонкому льду:

— Но ведь не только для того, чтобы выкачать из меня эти сведения, как сказал друг-Докай, вы удерживаете меня здесь?

В комнате повисла тяжкая тишина. Даже возникшее где-то потрескивание не столько нарушило это молчание, сколько подчеркнуло его. И как это прежде я не замечал шум, свойственный только очень хорошим динамикам под напряжением, подумал Ростик. Хотя, возможно, раньше это устройство оставалось незадействованным.

— Верно, — согласился Докай. — Ты проявил необыкновенную проницательность, друг-люд.

Рост ждал, объяснением эти слова, конечно, быть не могли.

— Я бы хотел, человек, чтобы ты сослужил мне, именно нашей цивилизации, одну службу, довольно непростую, — проговорил Никола. — Чтобы ты принял решение сознательно и с пониманием, на что я обрекаю не только тебя, но и всех людей тоже…

— И наших союзников, — буркнул Ростик, покосившись на Шипирика, который отошел в самый дальний угол комнаты и присел в ожидании.

— И ваших союзников, разумеется, — согласился Никола. — Вы все равно скоро осознаете, что до того, как мы вмешались в ваш мир, вы жили иначе. И были центром притяжения, объектом действия совсем иных сил. Видишь ли, прежний ваш мир был организован иначе…

— Я понял, — отозвался Рост. Неожиданно для себя он перешел в атаку. Такое объяснение, вообще такая щепетильность, если это можно было так назвать, для этой цивилизации было нормально. Для пурпурных же с чегетазурами было немыслимо. Но они и не нуждались ни в чьей помощи, они все хотели решать самостоятельно, без участия воли или желаний других подчиненных рас. — Я только думаю, что помимо моей… вербовки вам еще необходимо было время. Возможно, оно вам все еще необходимо.

Нет, тут же появилась волна уверенности, больше им не следует тратить время, они даже ждут, что Рост это поймет и предложит какую-то другую игру. Вот только бы знать, что это за игра такая?

— Время нам больше не нужно, — согласился Никола. — Насколько я понял твои мысли и воспоминания, у вас, в вашей цивилизации, имеется немалое количество сырого железа, других металлов, возможно, множество всяких прочих элементов. Вы прибыли из очень богатого минеральным сырьем мира, человек.

— Что из этого следует?

— Мы вырастили зерно, — сказал Никола. — По моему подсчету, этого металла вам как раз хватит, чтобы зерно разрослось и пришло в полуразумную форму. Это значит, что полностью металлолабиринт развиться не сможет, у вас не хватит ресурсов. Но некую промежуточную его стадию, к тому же способную к размножению, вы получите. А это является основным признаком того, что мы можем вас использовать как плантаторов нашего продолжения.

У него есть единственная форма в обозначении себя, мельком подумал Ростик. Но он использовал множественную… Что же это значит?

— Что это даст нам, кроме бесконечной, очень опасной для нашей цивилизации войны с пурпурными? — спросил он. — Ведь если им станет известно, что вы наградили нас своим зерном, тогда война станет неизбежной?

— Вы найдете способ защититься, — твердо, очень категорично, как никогда не бывало раньше, высказался Докай.

— Все-таки я повторяю, что это даст нам?

— Вы быстро убедитесь, что это дает вам, помимо опасности, массу преимуществ, — сказал Никола. — Я не знаю, какие формы для того места, куда мы тебя с твоим другом переправим, то есть в Боловске, примет неполное существо моей породы, моей расы. Оно может быть ориентировано исключительно на войну, но может придать вам способность, например, к мгновенному переносу определенных существ за тридевять земель, туда, где есть другие… металлолабиринты. Это означает включение в общеполдневный цикл наших городов и других цивилизаций.

— А если… — договорить Рост не успел, Докай его опередил, ответив:

— Нет, влиять на зерно вы не сможете, оно выберет специализацию самостоятельно.

— И когда это произойдет? — спросил Рост, решив, что любые, даже вот такие глуповатые вопросы сейчас не могут быть лишними.

— Не скоро, по вашим меркам. Мы, — Никола слегка щелкнул в динамике, — можем расти и развиваться в срок до двадцати тысяч лет, а живем… Если нас не убивают, мы вообще не умираем.

— Это что же получается, мы должны будем защищать твое зерно двадцать тысяч лет, прежде чем получим реальные результаты и действенную помощь?

— Долгое восхождение во взрослое состояние в данном случае неприемлемо, — отозвался Никола. — Я заложил в свое зерно программу очень быстрого развития. Но насколько оно будет быстрым, ответить не могу. Признаюсь только, я сделал все что мог, что было в моих силах.

— А знает и умеет он немало, — добавил Докай.

— Так, — Рост думал. Его способность предвидеть будущее подсказывала ему, что это очень опасно, что теперь, когда у пурпурных будет представление, во что может превратиться человечество в реальном союзе с такими, как Никола, война пойдет уже не для того, чтобы тупо воровать металл с вагоноремонтного завода или захватывать рабов, которые им едва ли нужны. Их целью будет уничтожение, причем не из-за чьих-то амбиций или из-за чегетазурской привычки к главенствованию в той области сферы, в которую волей случая попал Боловск, а всерьез, по системным, самым высоким требованиям, по условиям их выживания.

Но с другой стороны, получить мощного союзника, возможно, будущее убежище, если что-то пойдет не так, создать систему, работающую на оборону, возможно, дающую несравненные преимущества во всем, чего люди когда-либо тут, в Полдневье, сумеют добиться, — это тоже было серьезным аргументом.

Рост вдруг ощутил тайную, но весьма явственную неприязнь к этому живому городу из металла, к этому Николе или как его там… Он подставлял человечество, причем очень небрежно, зная, что людям некуда деться, кроме как согласиться. И подстава эта могла оказаться очень опасной, без малейших шансов на выживание всего, что Ростик любил, чему он привык радоваться. Он вздохнул.

— Хорошо, давайте для начала найдем те поля скрытого, как вы говорите, пространства, где складируются полумертвые чегетазуры. Как вы можете мне в этом помочь?

Сейчас же на экране бессмысленное мельтешение самых разных расцветок и форм сменилось… почти на ту же картинку, которую Рост когда-то, много месяцев назад видел в магическом экране чудесной машины Фиската. Это было то же самое место, с чего он тогда начал свой необъяснимый, прекрасный полет. Хотя что-то в ней было не так, что-то отсутствовало.

— Смотри, — мягко проговорил Докай. Все-таки не удержался, видимо, Никола покинул их, уже не участвовал в их… тренинге, и добавил: — Все-таки, друг-Рост, я учил тебя неплохо и многое успел в тебя заложить.

— Друг-Докай, займемся делом, — попросил Ростик очень вежливо.

— Да, — обреченно вздохнул Докай. — Что в этой картинке напоминает тебе то, что ты видел тогда, и что тут неправильно? Не спеши, думай тщательно, я тебе помогу. И вспоминай подробно, вплоть до цвета почвы, до теней от кустов или деревьев.

Табаск подошел, одним движением мордочки согнал обеих своих подруг, улегся у Роста на шее и успокоился. А Ростик принялся вспоминать. Почему-то сейчас это ему казалось вполне возможным — вспомнить то, что он видел тогда. С помощью кесен-анд'фы и Докая, разумеется. А может быть, и с тайной, но действенной помощью Николы. Уж лучше его величать по-русски, мельком подумал Ростик, не так страшно влезать в эту кашу… Или во что он там в действительности вляпывается?

Глава 29

Рост и пернатый сидели вдвоем под очень пышным кустом, который почему-то образовался прямо тут, чуть ли не в центре металлогорода. Шипирик хмурился и довольно озабоченно поглядывал на происходящее, а Роста это почти не интересовало.

Консультации с Николой, если это так можно было назвать, привели его в редкостное для него состояние расслабленности, покоя и благодушия. Он даже почему-то вспоминал фразу, которая всегда казалась ему странной, — «тих, как день ненастный»… Там дальше еще было что-то про печаль. Ненастье он привык воспринимать совсем не как «тихость», но вот оказалось, что великий поэт был прав.

— Все довольно просто, — сказал Ростик после паузы. — Чегетазуры потому и посадили меня рисовать те дурацкие карты и якобы разрабатывать наступательные действия против восхунов, которые были им совершенно ни к чему, чтобы понять, что же я видел в их компьютере.

— В чем? — не понял Шипирик.

— Так машинку Фиската назвал Никола, — Рост пожал плечами, — наверное, ему виднее, он в этом больше смыслит. Вот что меня удивляет, — он понимал, что этого его заявления Шипирик не поймет, но поделиться идеей очень хотелось, — как менгиры до такого изобретения додумались? Та машинка им же совсем не нужна, у них другие параметры мироощущения… — Помолчал. — Наверное, срисовали эту идею у Николы или у кого-то вроде него.

Пернатый покрутил головой, он действительно ничего уже не понимал. Но Рост безжалостно добавил:

— А может, они просто проверяли, способен ли я видеть те закрытые пространства, где они устроили склады омертвевших чегетазуров. Значит, и поставили ее сознательно, чтобы меня оттестировать. Значит, и карту склада менгиров могли подсунуть фальшивую, ненастоящую, чтобы я приволок сюда дезу, а не подлинное расположение тех полей. Если даже способен был усвоить эту информацию.

— И как оказалось, — спросил Шипирик, — способен?

— Не-а, — ровно отозвался Рост. — Не очень даже понимаю, как это возможно — оказаться в других измерениях и освоить иные пространства. Тут еще один вопрос — пурпурные почти такие же, как мы, люди, а вот ведь ходят туда и обратно, и даже не очень сложно у них это получается… Не понимаю и не уверен, что когда-нибудь пойму.

Пернатый привстал, но сидеть в тенечке было очень приятно, поэтому он снова присел, как курица, на ноги, или, если не быть расистом, на корточки.

— Что же из этого выходит? — в голосе его звучала безнадега.

— Может, когда-нибудь найдем туда ход, и тогда мы тоже… Нет, это вряд ли, нет у нас таких средств и, скорее всего, никогда не будет.

Около ракеты, в которую грузили какую-то довольно сложную деревянную конструкцию, появилось десятка два тех самых медуз, которых Рост встречал в городе и раньше, но с которыми познакомиться так и не сумел. В сторонке от них, явно опасаясь чего-то, стояли три Докая. Эти тихонько между собой переговаривались, хотя один из них явно менталил, не раскрывая рта. Рост попробовал было уловить его сообщения, но не сумел: или Докай использовал какую-то недоступную человеку частоту, или закрывал свои мысли от прослушивания. Что тоже было непонятно, потому что на силу сигнала действовало только расстояние, а на сотне метров Рост мог бы улавливать даже ментальный шепот.

Вот тогда-то и появилась эта процессия. Впереди очень медленно двигался уже знакомый Ростику и Шипирику друг-Докай. Он руководил изрядной группой вырчохов. Они на больших носилках из светлого металла, но, вероятно, не тяжелого, по крайней мере вполне подъемного, волокли… Да, это было зерно. Большое, продолговатое, с прожилками по неровному корпусу, как у рисинки… Вот только размера она была такого, что Рост даже присвистнул. Получалось, что втащить эту «рисину» в ракету будет невозможно. Или у табиров есть другое место транспортировки, кроме трюма?

А пилот, уже знакомый Ростику Гесиг, с вполне объяснимой тревогой следил за тем, что происходило вокруг его корабля. Рост, все еще настроенный на ментальное подслушивание Докаев, поймал его растущую волну протестов и отчаяния. Хотя и знал, что все равно Докаи или кто-нибудь еще сделают по-своему.

— Ты не знаешь, скоро стартуем? — спросил Шипирик лениво и даже прикрыл глаза. Он не хотел лететь, очень уж это было трудным делом, но Рост не сомневался: ради того, чтобы вернуться домой, пернатый сделает все, что нужно.

— Вот это зернышко погрузим, и сразу.

Процессия с носилками подходила. Рост отчетливо видел, как медузы вдруг выстроились каким-то непростым строем, образовав то ли четырехлучевую звезду, то ли подобие неровного круга, и принялись думать о чем-то своем… А потом, да, так и было, хотя у Роста возникло желание протереть глаза. Потому что зерно неожиданно поднялось над носилками, повисело в воздухе, словно испытывая свои способности к полету, и медленно поплыло к ракете.

Гесиг что-то выкрикнул и быстро, как обезьяна, спрятался в кабине ракеты, видеть такое у него не было сил. Зерно медленно придвинулось к ракете, повисело, повертелось вдоль своей продольной оси, потом стало подниматься, чтобы занять место на корпусе кораблика, выше дюз, но и значительно ниже головной части.

Прозрачным медузам приходилось нелегко, некоторые из них покачивались от напряжения, другие просто дымились от прилагаемых усилий. Этот туман, вероятно, был каким-то особенным, потому что троица Докаев быстро убралась от него подальше.

Из ракеты выдвинулись крепления, похожие на огромные многосуставчатые манипуляторы. Они повисели в воздухе без дела, потом подставились, и зерно опустилось на них с явственным металлическим звоном.

— Погрузились, — выдохнул Шипирик, оказывается, происходящее интересовало его больше, чем он показывал.

Манипуляторы прихватили зерно, прижав его к корпусу.

— А почему его не в сам летающий корабль засовывают? — спросил Шипирик.

— Выгружать-то нам придется. И как ты это сделаешь, если оно будет внутри? Животной левитацией мы не обладаем.

— Что?

— Нет, это я так, не обращай внимания, — отмахнулся Рост. Помедлил, все-таки поднялся. — Пошли к ракете, только не подходи близко к медузам.

Теперь медузы расслаблялись, некоторые из них стали даже ростом пониже, и уж дыма из них выходило больше, чем прежде. Они даже что-то схожее с небольшим светящимся облаком образовали, которое несильный ветерок теперь сносил в сторону степи, окружающей эту часть Николы.

Пилот-табир снова высунулся из люка и принялся кричать своим высоким, несильным голоском. Топающий сзади Шипирик поинтересовался:

— Чего это он?

— Говорит, что взлетать будет сложно, потому что ракета перегружена. Да еще на один бок. То есть у нее центровка нарушена.

— И как же он?

— Прикажут — сделает, — твердо отозвался Ростик, который не сомневался, что нервическое поведение пилота объясняется недостатком его самообладания, а не технической немощью ракеты.

Вблизи ракета показалась куда больше, чем прошлый раз, что-то ей добавили, решил Ростик. Двигатели стали какими-то раздутыми, и блины… Да, что-то случилось и с этими металлическими блямбами, которыми ракета, кажется, управлялась.

Внезапно со стороны стоящей стайки Докаев пришел сигнал, четкий и очень теплый. Он означал одно — можешь лететь, человек, и будь здоров. Рост повернулся и помахал рукой. Ему было немного смешно прочитать в сознании перевод на единый этого очень русского пожелания, но и грустно. Докаи ему нравились больше, чем аймихо, которые стали почти людьми, и даже больше, чем аглоры. Даже жалко было, что он никогда, может быть, не увидит вот этих высоких и ломких, как сухое печенье, ребят, обладающих таким изумительным тактом и доброжелательностью… Интересно, подумал он, каковы они в бою? Да и могут ли вообще воевать? Кажется, нет, решил он, слишком у них высокие этические постулаты, а этика с войной… плохо совместима.

И полез по лесенке в кабину пилота. Тот все еще не мог успокоиться. Сидел, что-то бормотал сквозь зубы, едва ли не плевался прямо на управляющие панели своей ракеты.

— Привет, Гесиг, — поздоровался Ростик.

— Ага, вот и вы… — пилот даже не обернулся. — Обещали, что сделают из моей машины что-то исключительное, а сами, сами… — Дальше шло непереводимое, и, кажется, правильно, что непереводимое.

Кабина как была маленькой, так и осталась, но люк, который вел в трюм ракетки, расширили. И, заглянув туда, Рост почти с облегчением увидел два креслица, сделанных из какого-то металлического плетения, словно корзинки из проволоки. Еще в них было аккуратно уложено два довольно толстых на вид спальных мешка. Угадать, кому из обоих пассажиров какая корзинка предназначена, не составляло труда.

Увидев корзинки, Шипирик облегченно вздохнул, видимо, ему здорово досталось во время первого перелета, если он так заметно обрадовался. Гесиг по-прежнему ругался, Шипирик, выяснив свою перспективу с полетным креслом, чуть озабоченно поглядел на Роста. Тот пожал плечами, настроения пилота были важной составляющей, но почему-то Рост был уверен, что все пойдет хорошо.

Пока оба пассажира усаживались в кресла, пристегивались кстати оказавшимися ремнями, оглядывали контейнеры, расставленные вдоль бортов ракеты, видимо, с водой, пищей и даже, как показалось, с канистрами для отходов, Гесиг со звоном захлопнул внешний люк и принялся трудиться над управлением. Его ругань стала громче, потом вдруг стихла. И стало понятно, что все и правда будет хорошо — как дошло до дела, табир мигом успокоился, сделался холодноватым, расчетливым и очень собранным.

— Эй, вы там, готовы? — прокричал он сверху. Мог бы и не кричать, в ракете стало тихо, как в погребе.

— Готовы, — отозвался Ростик. Шипирик тоже что-то проклекотал по-своему.

Снаружи накатил какой-то гул, потом он стал более резким, Рост хотел было поднять руки, чтобы закрыть уши, но передумал. Воспоминания о перегрузках на старте способны были примирить его с любым визгом.

Гул стал едва выносимым, но ракета не двигалась. Затем по ней прошла волна дрожи, и все стало более тяжким, даже глаза стали плохо видеть, но… Они не взлетали. Что-то было не так.

— Гесиг, скоро? — спросил Ростик. И лишь тогда понял, что они уже летят.

Пилот не отозвался, он работал, да так, что у него не было времени отвечать на глупые вопросы.

Ракета поднималась, причем так плавно и уверенно, что Рост даже головой покрутил от удивления. Похоже, что после переделки, которую упомянул Гесиг, она в самом деле стала неотличимой от пассажирского лайнера. Впрочем, если присмотреться, то можно было понять, что взлетает она боком, видимо, вес металлического зерна в самом деле был немалым. Но не страшным, зря Гесиг так уж нервничал. Или не зря?..

Хотя ремни, удерживающие тело в кресле, изрядно мешали, Рост поднял голову и попробовал рассмотреть хоть что-нибудь в иллюминаторе перед пилотом. Да, они поднимались, потому что освещенность слегка менялась, смещалась в сторону, это могло получиться лишь оттого, что они поворачивались боком к солнцу.

— Приготовьтесь, — приказал пилот. И сделал несколько очень резких движений.

По ракете снова прошла дрожь, но теперь более сильная, какая-то неудержимая, перегрузка сразу стала оглушающей. Лишь спустя пару минут Рост понял, что это не только перегрузка, но и звуковое давление, которое теперь мерно доносилось снизу, видимо, включились маршевые, ракетные двигатели.

Шипирик от удивления покивал, ему очень нравилось лететь и не страдать так, как прошлый раз. Он даже попробовал было что-то сказать, но вдруг у него в уголке клюва появилась кровь, он почувствовал ее вкус и ничего говорить не стал, решил подождать.

А потом ускорение так вмяло Ростика в плетеную корзинку, что он, кажется, ощутил каждый прутик, из которого она была сделана. И его сознание поплыло. Все-таки, как он понял, они поднялись над городом-Николой, и теперь Гесиг дал волю своей пилотской тяге к скорости и лихости, а заодно решил и мощность новых двигателей проверить. Вот в этом он переборщил…

Когда Рост понял, что снова может нормально воспринимать этот мир, они почти парили. Лишь откуда-то со стороны доносились осторожные, царапающие звуки. Он повернул голову, удивляясь, как после этого отчаянного жеста она не свалилась с его плеч.

По металлическому помещению трюма носились, распушив хвосты и с трудом цепляясь коготками о стенки и потолок, кесен-анд'фы. Им очень нравилась невесомость, хотя использовали они ее своеобразно — устроили настоящую щенячью потасовку. Должно быть, приятно быть таким вот мангустом, подумал Рост и тут же снова почти отключился. Хотя на этот раз, кажется, не полностью, потому что отлично слышал, как Гесиг прогоняет мангустов, которые решили обследовать его самого и, кажется, пилотский пульт.

А потом Рост уснул, уже не от слабости или перегрузки, а потому, что так было нужно, потому, что это было самым лучшим действием с его стороны. Проснулся он оттого, что кто-то всовывал ему между губ горлышко фляги. Рост открыл глаза, Шипирик парил над ним чуть в карикатурной позе и пытался его напоить.

— Ты чего? — не понял Ростик.

— Ты же пить просил, — отозвался пернатый. — Интересная штука, — он осторожно огляделся. — Тут нужно не пить, а всасывать. И бутылка — смотри, сжимается, чтобы выдавливать жидкость.

Рост поднялся, воспарил над креслом, повисел, справляясь с головокружением, потом уверенно двинулся вверх и вперед — к пилоту. Гесиг снова впал в дурное настроение и не собирался от него избавляться, что в целом чрезвычайно успокаивало. Он мельком осмотрел Роста, нависшего над ним и пультом, буркнул:

— Спать ты горазд.

Сам пилот выглядел не ахти, глаза его запали, он даже под полетным комбинезоном стал каким-то костлявым, хотя для этих миниатюрных коротышек терять вес было, вероятно, мудрено. Рост спросил его, потому что впереди, в пилотском окне, не было ничего интересного, одна только серая муть:

— Слушай, а почему у нас веса нет?

— По инерции идем, — нехотя ответил пилот. Потом вдруг ухмыльнулся: — Они требовали, чтобы я форсировал, но топливо — не пиво, его экономить нужно.

Пристрастие табиров к пиву еще в Вагосе вызывало у Роста веселое удивление, поэтому он хохотнул. Но потом стал думать.

Это что же выходит — над Полдневьем имеется некая область, где можно лететь по инерции? И скорее всего, она простирается не слишком высоко над поверхностью? Эдакая сфера Лагранжа, выражаясь в терминах земной физики? Но ведь это очень важно, потому что позволит, если преодолеть собственно притяжение у поверхности, летать с очень малым запасом топлива? Тем более что преодолевать ее можно, кажется, с помощью антигравитационных блинов, с которыми человечество уже неплохо научилось обращаться.

— Все-таки странное у сферы устройство, летать, наверное, интересно, — высказался Рост.

Теперь ему понятнее становилась общая, весьма упрощенная конструкция ракетки, на которой они летели. Действительно, даже с точки зрения человечества у нее не было чрезмерно сложных элементов… Это было чертовски важно, Рост даже задышал как-то иначе, потому что Гесиг снова попросил:

— Иди вниз, водички выпей, эти полеты на новичков всегда так действуют. — И добавил: — Ты лучше не о полетах думай, а о том, где мы ваше сокровище будем сбрасывать.

Рост послушно спустился в трюм, мельком спросил Шипирика, который ужинал или обедал:

— Сколько я спал?

— Почти сутки, — был ответ.

Ого, здорово меня измотали друг-Докай с хозяином-Николой. Давненько такого не было, решил Рост.

— Гесиг, а за нами пурпурные не погонятся? У них ведь тоже имеются подобные ракеты…

— Что? А, ты о моей машине… Нет, не погонятся. Я иду по очень широкой дуге, меня еще в Нуаколе предупредили, чтобы я не напрямую перся. — Он вздохнул. — Расходы воды и воздуха, конечно, огромные получаются. Но это лучше, чем напороться на их патруль. — И доверчиво сообщил: — Пушек-то у меня нет, если попадемся, они со мной разделаются, как с дыней.

Мышление этого типа определенно было изысканным, как у земного таксиста, решил Рост. И сразу, как бывает, когда хорошо, правильно отвлекаешься от главного, пришло решение, над которым давно думал.

— Гесиг, я знаю, где мы высадим наше зерно. Вот только… Они его несли очень аккуратно, даже слегка дрожали над ним. Ты уверен, что сумеешь его выгрузить, не ударив о поверхность?

Пилот повздыхал, поднялся над креслом, отстегнувшись, повернулся к Росту, даже слегка свесился в люк и разразился речью:

— Они к этим самым зернам относятся, как… мамаша к младенцу. Даже хотели устроить нечто вроде прощального торжества. — Он снова хмыкнул. — Но нам удалось улететь без этих поклонов и прочего. Я бы не выдержал, если бы они еще и расставание устроили.

Рост очень сомневался, что вырчохи вздумали бы танцевать вокруг ракеты с зерном Николы, как квалики перед их с Шипириком отбытием из племени, и еще меньше он подозревал в этом Докаев, но кто его знает, может, Гесиг знает, о чем говорит.

— Поэтому ты выбери место, а там я освобожу немного нижние манипуляторы, придержу верхними, зерно и скатится… Падать до поверхности ему не придется. Так что не расколется. Мне рассказывали, его можно даже с парашютом сбрасывать, а там удар куда сильнее, чем у нас, получится.

Над пультом, сразу в трех местах, вдруг запищали и замигали какие-то устройства. Гесиг рванул к креслу. И, уже пристегиваясь, заорал:

— Беловолосые нас засекли, но мы… — дальше шло нечто неразборчивое. — Уходить придется… сурово.

Шипирик, а за ним и Рост среагировали тоже довольно бурно. Пристегиваясь, Рост отчаянно сигналил кесен-анд'фам, чтобы они где-нибудь укрылись. Они успели еще раньше, чем он устроился в кресле.

А потом начался кошмар. Перелет от кваликов в Николу мог бы показаться нежной прогулкой по сравнению с тем, что стал вытворять Гесиг. Теряя сознание от перегрузок, Рост с мрачным удовлетворением подумал, что проблема, как сгружать зерно, отпадает, если оно выдержит то, как им теперь доставалось, да еще и… не сломается при этом.

О том, что Гесиг может сбросить его на одном из своих рывков, Ростик даже не думал. Он был уверен, что этого табир не сделает. Хотя, конечно, кто его знает?

Глава 30

Из странного розово-серого тумана выползала какая-то мысль, Рост сосредоточился на ней. Идея была простая. Если на ракете Гесига были антигравитационные блины, значит, где-то находился и котел, чтобы они могли работать, но его никто не крутил, он работал сам, от механического привода. Следовало расспросить табира об этой конструкции… И лишь потом Рост подумал, а как там Гесиг вообще уходит от торпед пурпурных? Ведь он же не мог, как Рост, отключиться, он должен был работать на своих рычагах и кнопочках?

Почему ему в голову приходила торпеда, а не, к примеру, ракета класса воздух-воздух, он не знал. Плохо ему еще было, очень плохо.

Наконец он понял, что кесен-анд'ф Табаск отлично понимает опасность и делает, в его-то положении, что может, то есть отлично, почти без затруднений, вызванных перегрузкой, транслирует ему мысли Гесига или просто так настроил мозги Ростика, что он читает пилота, как все, кому не лень, в прошлом читали его собственные, человечьи мозги.

А пилот откровенно думал, что сами-то корабли пурпурных до него не доберутся. Двигатели его машины, которая несла сейчас не столько человека и пернатого бегимлеси, сколько зерно Нуаколы, были не хуже, чем движки перехватчиков пурпурных, и расстояние между ними практически не уменьшалось, хотя все форсировали ходовые части своих машин так, что только визг стоял. Неприятный, кстати, визг, металлический и не очень ровный, словно где-то что-то готово было сломаться.

А вот пальнуть пурпурные могли, но не делали этого, расстояние было неподходящим. Стрелять с такой дистанции — себе дороже, потому что стоили эти ракеты при относительно примитивном хозяйстве цивилизации чегетазуров уйму денег, вот пилоты на корабликах пурпурных и экономили их, вернее, все еще пытались подойти поближе, чтобы действовать наверняка… Но Гесиг делал все, чтобы не позволить им оказаться ближе, на расстоянии достоверного выстрела, и не собирался им этого позволять…

Снова беспамятство. А когда Рост опять пришел в себя, хотя так можно было выразиться с большой натяжкой, ситуация, кажется, разрядилась. Они уходили, запас топлива у них был куда больше, чем у машин губисков, и тратить его они могли щедрее, и легче были, несмотря на жалобы Гесига о перегрузке при старте. Получалось, что они все-таки уходили.

На этот раз я не буду вырубаться, как полено под забором, чуть мрачно потребовал от себя Рост, просто усну… Он так и соскользнул в беспамятство, мягко и пробуя управлять этим состоянием, когда Гесиг еще немного поддал жару своим двигателям, уходя от очередного, уже последнего рывка перехватчиков пурпурных.

На этот, третий раз после старта Рост очухался оттого, что кого-то неподалеку отчаянно рвало. Он открыл глаза, хотя это было мудрено. Увидеть удалось немного, к тому же и кровавая пелена по-прежнему плыла перед глазами, даже как-то светилась, закрывая полупрозрачным занавесом мир. Конечно, рвало Шипирика, он склонился над контейнером, в который пытался выплюнуть содержимое желудка, и следовало признать, это ему почти удавалось. Едва ли не половина того, что он изливал из себя, оказывалась все-таки в канистре, а не на полу… Потом вонять будет, решил Рост, примирившись с неизбежным. Требовать большего от бедняги-пернатого в этих условиях было бы жестоко. Все-таки Шипирик не поленился, встал из кресла, чтобы подтащить одну из этих… бочек.

Только бы он еще канистру с водой не перепутал с той, что предназначена для отходов, медленно, с трудом подумал Рост, и тогда будет совсем молодец, я бы на его месте так церемониться не стал, блеванул прямо в кресле… Хотя уже и почти невесомость стояла в их кораблике, но все равно двигаться было трудновато для измочаленного тела.

Нет, не невесомость, решил Рост наконец, а почти нормальное ускорение. И они по-прежнему живы, что-то это да значило… Только бы еще сообразить, что именно. Он сосредоточился и вспомнил — глаза у пернатого были абсолютно красными, полными крови от лопнувших сосудов… Нет, не то. И вдруг сообразил — они живы, значит, Гесиг все-таки ушел от пурпурных. Молодец.

Он едва был способен чувствовать онемевшими мускулами мангустов, сидящих у него на коленях, испуганных, но все-таки не за себя, а за него. Им-то, лесным зверям, эти перегрузки были не так страшны, как ему, неловкому и слабому человеку… Но они опасались остаться без него в этом чужом и враждебном мире, что и давали ему понять осторожными, вкрадчивыми мыслями.

Кто будет о них заботиться, кто приведет их на новое место обитания, ведь им нужен лес, им нужно, чтобы вокруг была трава, ветви замечательных, полных живности и пищи деревьев. Ведь не этот чудовищный, почти не понимающий их пернатый?.. Значит, нет уж, человек, лучше не впадай больше в такую муку, а то и умереть в таком положении недолго, с твоим-то слабым сердцем и едва справляющимися со своей работой легкими.

Хорошо, решил Рост, больше не буду. И мангусты сразу обрадовались. Рост даже открыл глаза и присмотрелся к ним, потом повернулся к пернатому. Тот уже озирался, нашел Ростика, разлепил клюв, все-таки он у него чудовищно некрасивый, решил Ростик и прислушался.

— У тебя глаза — в крови, — пояснил пернатый, кажется, с десятого раза… И что-то еще хотел добавить.

Рост усмехнулся, потом понял. Оказывается, его бывший соглядатай, а теперь друг на всю жизнь, волок к нему флягу с водой. Рост спросил:

— Ты чего?

— Пей, ты же просил… — объяснил бегимлеси.

Кажется, такое уже было, решил Рост, но деталей вспомнить не сумел. Он стал просто пить. Оказалось, Шипирик все-таки позаботился, чтобы выворачиваться в нужный контейнер, не в тот, в котором была вода. Потому что пить воду, которую он поднес, было очень приятно.

Рост напился, попробовал было посмотреть, как там наверху Гесиг, но не сумел задрать голову и отказался от этой попытки. Уснул он почти спокойно.

А когда проснулся, сразу же понял, они уже давно летят и даже, кажется, подлетают. Вернее, им осталось лететь еще немало, но… Они были уже далеко от того мира, который мог обернуться для них смертью. Это читалось и по сознанию Гесига, и по тому, как скакали по всей ракете мангусты, и как с пилотом почти на равных разговаривал Шипирик. Он-то висел где-то в голове машины и клекотал что-то, едва ли не басовито. Рост и не знал, что у него имеется такой голос.

А Рост просто думал, мягко и умиротворенно. Это было приятно — не ощущать, как перегрузки выжимают из тебя саму способность соображать, а просто лежать.

Шипирик как-то почувствовал, что Рост приходит в себя, и радостно помог ему с водой. У него это стало дежурной реакцией — поить человека, который оказался на его попечении.

Приведя себя в относительный порядок, Рост снова улегся в кресло. То, что творилось впереди, его еще мало интересовало, слишком он был вымотан. Все-таки он понял главное, провозглашенное пернатым:

— Знаешь, мы вместо девяноста часов, как обещал Гесиг, дойдем с теми рывками часов за сорок. Он и не ожидал, что мы с тобой этот темп выдержим, все боялся, что тут кончимся.

Не кончились, думал Рост, разглядывая квохчущего вокруг него пернатого. Не дождутся, не выйдет, не получится у них… У кого — «у них», было понятно, у пурпурных губисков. На этот раз его зачем-то усыпили сами кесен-анд'фы, видимо, решили, что так для него будет лучше.

Проснулся он уже почти нормальным, хотя до настоящей его нормы, конечно, было еще далеко. Шипирик пришел в себя быстрее, чем он. Пернатый был уже едва ли не весел, даже глаза у него больше не заливала кровь, он и клекотал, не переставая, должно быть, от вынужденной скуки:

— Ну, люд, поднимайся. Посмотри, какая внизу панорама расстилается.

— Да чего смотреть-то, — отозвался сверху и спереди Гесиг. — Море и есть вода.

Рост слабо усмехнулся. Шипирик, которому это мимическое движение было отлично знакомо, покивал головой.

— Ты спал больше тридцати часов, мы уж и беспокоиться устали.

— Зато теперь я… — дальше Рост не знал, что сказать. И потому ничего не добавил, уж очень любое его заявление походило бы на хвастовство.

Шипирик, как бы по долгу дружбы, потолокся немного около него, потом все-таки снова ушел наверх, к пилоту. Благо, невесомость позволяла ему висеть над пилотом и почти не стесняла его. Мангусты, которых совсем недавно напоили и накормили досыта, резвились вовсю, на Роста они почти не обращали внимания. Значит, не так уж плохи мои дела, решил он.

И отлеживаясь, пробуя восстановиться почти по методике аймихо, неизбежно принялся соображать. Странные это были мысли.

Что же я делаю, думал Рост. Что делаю?.. Ведь волоку в Боловск, в свой родной город самую большую и непонятную проблему, которая только может тут с нами случиться… По сути, везу то, что приведет к возникновению очень долгой, бесконечной войны между людьми и пурпурными. Зерно металлолабиринта, нового образования расы Николы и ему подобных…

Или нужно проще? Ну, привез, сбросил, оно вырастет, самоорганизуется, и пусть уже потомки думают о том, как с этим обходиться? Ха, какие потомки? Вполне может случиться, что еще я увижу, как это зерно прорастет и станет тем, чем должно стать.

Почему-то он не был в этом уверен, его хваленое предвиденье ничего не подсказывало ему. Да он и не очень пытался, слишком был слаб и слишком мало в нем оставалось необходимого для прозрений азарта. Поэтому на этом он задерживаться не стал.

Итак, потомки, думал он дальше. А что, собственно, это значит? Да всего лишь то, что будут еще какие-нибудь люди, мои дети, по сути, мои родные человечки, которым придется разруливать эту ситуацию… Вот и попробуем ее решить сейчас, а не когда она созреет. Да, отнесемся к ней ответственно и в высшей степени стратегически.

Слишком мало как-то в России, у нас, русских, вообще принято думать в стратегическом плане. Все больше пробуем просто вывернуться, сделать так, чтобы вот сейчас, при нас было хорошо, а о цепочке жизней, о людях, которым придется существовать после нас, не думаем. А это значит, что не думаем, по сути, о тех, за кого, хочешь или нет, но все равно нужно отвечать.

Что-то у него с головой творилось не очень внятное. Он то ли полагал, что отвечает за весь человеческий — и не только, но еще и с союзниками — мир в целом, или… Или имел все-таки право устраниться от того, каким этот мир будет в будущем. Нет, решил он наконец. Никуда я от этого решения не денусь, придется соображать тут и сейчас…

Ладно, решил Рост наконец, все-таки будем действовать так, как было обещано Нуаколе. Ведь он узнает, как Рост поступил, непременно узнает, пусть и не сразу. А получать двух мощных врагов — пурпурных и металлолабиринт — для человечества многовато. Вот и выходит, что лучше стать на одну сторону, и будь что будет… Все-таки следовало что-то предпринять, чтобы не ощущать себя совсем уж пешкой в их игре.

И тогда Рост понял, что знает, как поступит. Он вывалит зерно не на заводе, как думал вначале, среди обильной и удобной для зерна пищи — всех человеческих запасов металла, а… Да, на Олимпе.

И он вспомнил, что всего лишь повторяет мысли, которые приходили ему раньше, что он уже придумал, что следует вывалить зерно подальше от города. Но тогда он был в лучшей форме, и это далось ему проще…

— Рост-люд, кажется, мы оба молодцы, — оповестил Шипирик.

Рост открыл глаза. Значит, ощущение, что они приближаются к дому, стало явственным и для пернатого.

— Там наших земель не видно? — спросил Рост, отлично понимая, что еще рано. Но уж очень хотелось спросить.

— Я пробовал, — серьезно ответил Шипирик. — Не получается.

Со зрением у этих ребят всегда было худо, подумал Рост и решил уже было сам подняться в кабинку пилота, чтобы выглянуть из его иллюминатора, но неожиданно выключилось солнце. И все исследования пришлось отложить на завтра.

А поутру, приходя в себя, Рост понял, что давление в кресле стало каким-то иным, он чуть ли не подлетал в нем, значит, ускорение стало обратным, вернее, конечно, уже торможение. В этих условиях тоже не очень-то хотелось вылезать из кресла, кроме, разумеется, самых необходимых гигиенических процедур. Наконец, уже ближе к обеду, когда даже пернатик извелся от нетерпения, Гесиг прокричал своим пассажирам:

— Эй, кто-нибудь из вас сверху свои края узнает?

Они ломанулись в кабину, разом забыв об элементарной выдержанности. В дверях Шипирик все-таки уступил, что-то в нем еще осталось от субординации, которую он поддерживал в городе Нуаколы.

Рост попытался понять, что же он видит за хмарью, густо размазанной по поверхности под ними. Он даже не сразу сообразил, что заходят они не с условного запада, как он почему-то предполагал, а чуть ли не с юга. Почему так получилось и как это теперь придется понимать по отношению к континенту, с которого они удрали, Рост не понял, но и не особенно старался в этом разобраться.

Под ними оказалась какая-то полоса очень редкого, просвечивающего до самой почвы леса, начинающегося у моря и заканчивающегося перед темными, густыми и значительно более высокими деревьями, словно бы обрамляющими эту полоску суши. Сбоку от нее Рост без труда различил равнину, бесконечную и очень гладкую… Он не сразу догадался, что это Водный мир, огромная болотина, протянувшаяся за олимпийской грядой, если считать от Боловска.

Насмотревшись, Рост пустил к окошку нетерпеливого Шипирика, а сам спросил Гесига:

— Сколько до поверхности?

Карликовый пилот ответил в том смысле, что точно не знает, потому что его приборы не слишком совершенны, но думает, около… Рост перевел названную им цифру в привычные метры и получил примерно километров восемнадцать или чуть больше. Потом пернатый снова пустил к иллюминатору Роста, изображая разными телодвижениями, каких прежде за ним не водилось, свою радость. По сути, он танцевал, только это был такой странный танец, что Рост поскорее отвел глаза, да и занятие у него было поинтереснее.

Внизу, на полосе земли, ограниченной двумя лесными массивами, принадлежащими, без сомнения, дварам, — Водным миром и безбрежным океаном, — стали видны реки. Их было много, Рост без труда насчитал пять штук, призадумавшись при этом, почему вода из болот стекает в море? Нет, на самом-то деле, ведь привычный еще со школы круговорот воды в природе для Водного мира был не слишком действенным законом, из-за слабости Полдневной атмосферы тут обычных дождей почти не было…

И тогда вдруг он увидел, что где-то впереди, вдали, куда едва протягивалось зрение, мелькнуло что-то знакомое. Всего лишь на миг, но и этого было достаточно. Рост заголосил, потом опомнился и сбавил тон:

— Гесиг, кажется, я видел Олимп!

— Если ты пояснишь, что это такое, — сухо отозвался пилот, — я, возможно, пойму твои переживания.

— Это гора… — Рост уже взял себя в руки. — Гора, на которую следует выложить зерно, которое мы получили от Нуаколы.

— Всего-то, — пилот зевнул и стал вполне решительно отпихивать пассажиров от своего пульта. Близкая твердая поверхность начинала действовать ему на нервы.

Потом они еще снизились, еще… Наконец, пилот приказал им вернуться в кресла и безо всякого стеснения, хотя Рост и пернатый еще не устроились в вонючем трюме как следует, выключил ходовые движки. В ракете сразу стало иначе, на уши перестал давить тот шум, который после перелета уже и не воспринимался как звук. Определенно они пошли на антигравитационной тяге.

Шипирик наконец-то перестал незаметно для себя танцевать, зато принялся как-то не очень уверенно и тихо подвывать. Не составляло труда догадаться, что он запел. Ну что же, решил Рост, у каждого свое выражение счастья.

Тем временем ракета пару раз качнулась из стороны в сторону, а потом… вдруг так сдвинулась с курса, что Рост и пернатый зависли чуть не вниз головой. На Роста это произвело странное воздействие, он вдруг словно бы выделился из своего тела и… увидел ракету со стороны.

Она приближалась к верхушке Олимпа хвостом вперед, потом накренилась и поползла, словно пятилась, продолжая при этом снижаться. Все шесть антигравитационных ее блинов развернулись на консолях, как весла в уключинах, и работали на полную мощь.

Ракета проплыла последние километров сто, которые ей оставались до цели, замедляясь, затем полетела строго горизонтально. Очень осторожно и медленно. Рост обратил внимание, что зерно металлолабиринта оказалось под брюхом машины, словно балласт на яхте. А может, так само собой получилось, все-таки очень уж тяжелым оно было, перевернуло ракету согласно неизбежным законам гравитации. Вот только человек с бегимлеси при этом оказались перевернутыми, повиснув в ремнях перед глухой стенкой трюма. Почему-то при этом, не расставаясь с «посторонним» виденьем, Рост вспомнил, как они с отцом ходили в парк на аттракционы. Тогда на некоторых из этих приспособлений тоже приходилось висеть самым немыслимым образом, особенно, кажется, на «иммельмане», было когда-то в их «Металлисте» такое устройство, которое потом почему-то разобрали задолго до Переноса.

Ракета подошла чуть не к самой верхушке Олимпа, Гесиг еще немного снизился, вдруг что-то получилось не так, корабль дернулся, да не вверх или вбок, а вниз, прямо на скалы. Пилот выругался, и Ростик про себя с ним согласился. Шипирик, который мало что понимал, дрогнул, очень уж на него давило это замкнутое пространство, но быстро вгляделся в лицо Роста, понял, что бояться пока рано, и немного расслабился.

Гесиг снова подвел ракету, которая превратилась в вычурный антиграв, примерно к тому же месту, где пробовал уже выложить зерно, видимо, нашел его самым безопасным для трюка, который задумал. Еще ближе, еще ниже… И вдруг дрогнули захваты, удерживающие зерно, они разворачивались, отпуская его. Зерно покачалось, потом натужно заскользило вниз, скрипя металлом о металл. Теперь Гесиг перестал дышать, Ростик тоже.

Зерно сползло почти на самый конец захватов, повисло, удерживаемое едва ли не чудом. Гесиг на очень короткое мгновение снизился так, что даже пыль полетела от земли, разогнанная действием антигравитационных блинов, и сделал незаметное движение, утопив какую-то клавишу на панели перед ним. Захваты широко разошлись, зерно перекатилось и завалилось в ямку, которую пилот, конечно, высмотрел заранее, и которую Рост просто не заметил. При этом было непонятно, как табир все видит и понимает.

Ракета тут же, словно воздушный шар, освобожденный от груза, дернулась вверх, Гесиг перехватил ее, остановил подъем, вытер пот. Зрение у Роста стало почти нормальным. Он сразу же посмотрел на своих кесен-анд'ф, которые мирно лежали перед ним на каких-то мешках с продовольствием, но они были разумно-спокойны. Все же, вероятно, это они постарались, чтобы он сумел все видеть.

Для верности Ростик зачем-то погрозил им пальцем, было бы неприятно, если бы они привыкли так управлять им. Но в данном случае ругаться не имело смысла, они все сделали правильно.

Гесиг обернулся:

— Куда вас высадить?

— Сразу же за этой горой, где мы не задохнемся, — отозвался Ростик.

Конечно, было искушение прилететь в Боловск на этой машине, сразу же увидеть и родные улицы, и знакомых людей… Вот только они, скорее всего, не разобравшись, примутся палить, нервничать, и вообще ничего хорошего из этого не получится. Лучше уж он дойдет до дома на своих двоих, тем более что ракету уже почти наверняка заметили и сюда идет какая-нибудь экспедиция, чтобы выяснить, что это за странная машина метеоритом вторглась на их территорию. В этом он был уверен, хотя тоже — непонятно почему.

Гесиг пошуровал над своим пультом, снова вытер пот с лица. Это было странно, худенький, привыкший к самым разным перегрузкам табир, и вдруг — потеет. Видимо, то, что он только что сделал, и ему далось нелегко. Но зато выполнил он этот маневр отлично, даже виртуозно, как и предполагалось. Зерно не грохнулось, не ударилось, а мягко скатилось и теперь лежало, поблескивая неровными боками, в удобной лунке, незаметное со стороны.

Шипирик вдруг стал отстегиваться и искать оружие. Без оружия он не решался выйти из ракеты даже на своей земле, а может, и правильно, решил Рост. Не хватало еще стае панцирных шакалов в зубы попасть после всего-то, что они уже пережили.

Гесиг высадил их с немного торжественной миной, даже люк открыл как-то замедленно, словно подчеркнул важность момента. Посмотрел на Роста, на Шипирика, поднял руку в прощальном жесте.

— Все, моя служба на этом кончается, — сказал он.

Рост по-простому, по-человечьи пожал ему руку, что табира немного взволновало, но он и это вытерпел. Шипирик подзадержался, накладывал в импровизированную торбу, сделанную из покрышки одного из кресел, побольше еды. Но и он что-то проклекотал пилоту, а потом присел перед ним в жесте прощания и благодарности.

Они спустились по лесенке, ступили на знакомый краснозем. Вот тут бы Росту и следовало опуститься и прижаться к нему лбом, как он уже разок хотел сделать, когда вырвался из плена пурпурных, но было не до того. Ракета готовилась к старту, следовало от нее убраться подальше, а потом, когда она уже взлетела, — какое же прижимание и вообще — символические глупости? Они просто проводили ракету взглядами, повернулись и стали спускаться с Олимпа, не слишком торопясь, потому что воздуха тут было еще маловато и дышать было трудно. Но это был свой воздух.

Наконец, Рост снова почувствовал, что может набрать полные легкие без труда, и почти сразу же заболело все тело. У него закружилась голова, он даже вынужден был присесть, чтобы ненароком не свалиться. Шипирик послушно постоял рядом, мангусты резвились, выискивая каких-то мелких зверей в траве, принюхиваясь к миру, который отныне должен был стать их домом. Мир этот им не слишком нравился, тут оказалось много опасностей и слишком мало деревьев, а кроме того, непонятно было, что тут можно есть, а от чего следовало держаться подальше.

Рост послал им утешительный сигнал, мол, будут вам деревья, и попробовал подняться. Это вышло у него не очень грациозно.

— П-ра дви-ахать, Рост-люд, — сказал Шипирик по-русски. — Вот тол-к к'да?

Действительно, идти можно было в трех направлениях. К Боловску, к алюминиевому заводу, благо Гесиг высадил их почти с той стороны Олимпа, где нужно, видимо, заметил на горизонте город, или к крепости на перевале.

А Рост пощурился, посмотрел на солнышко, вгляделся вдаль, где этот самый завод должен был располагаться, оглянулся туда, где находился Боловск, и вдруг растянулся на траве, словно решил устроить тут привал. Даже свое ружье отложил.

— Не нужно никуда идти, — сказал он наконец. — Они сами скоро подойдут, целым отрядом.

Он лежал вытянувшись, прикрыв локтем глаза от солнца. Тело болело больше, чем он хотел бы в этом признаться. Пернатый его понял, присел рядом, скинул ремень с пушкой, покачал головой.

— Это хорошо, а то мешок тащить… — говорил он на своем едином, из которого только половина букв звучала правильно, и Рост усмехнулся. Слишком уж бегимлеси был рассудительным, даже в такой момент. — А когда они?..

До подхода высланного из алюминиевого завода отряда оставалось часа три, не больше. Те, кто должен был двинуться из перевальской крепости, должны были подъехать чуть позже, но на какой-то машине, которую сейчас активно готовили к бою, еще не зная, что боя не будет. Почему Рост знал это, он не понимал, да и не хотел сейчас в этом разбираться. Будет еще время…

До встречи с людьми, скорее всего знакомыми, едва ли не родными, оставалось часа четыре, и то если посланные на разведку будут не в меру осторожничать. Можно было подождать, они с Шипириком ждали больше трех лет. Но теперь с этим покончено. В этом Рост был уверен, вернее, знал наверняка.

Их подберут еще до того, как выключится солнце.

Экспансия

Часть 1

Сходить, не зная куда

Глава 1

Рост потянулся, руки, ноги, даже шея и торс – все стало «не своим», от долгой и вынужденной неподвижности такое случается. Но в том, что происходило, было что-то еще, более сложное и малопонятное. И сразу же услышал приказ Баяпошки:

– Не вертись.

Ростик немного рассердился. Но скорее от смущения, которое он теперь почему-то постоянно испытывал перед этой красавицей, его бывшей женой, аймихошей и художницей, матерью его второго сына Гаврилки, сестрой его нынешней жены Винрадки. Она сидела с задумчивым видом перед огромным, чуть не в половину чертежного стандарта, листом шершавой бумаги и старательно водила по нему толстым черным карандашом «Кремль». На Роста она почти не смотрела, но иногда он чувствовал идущую от нее волну горячего внимания. А ведь обещала не усугублять…

– Ты кого рисуешь? – спросил Рост, давая выход смущению. – Меня или как договаривались?

– Как договаривались, – быстро отозвалась Баяпош-хо. – Не злись и не волнуйся, все получится.

Договаривались они о том, что Баяпошка будет рисовать всех тех, кого Рост встречал в своем плену, – чегетазуров, несупен, ярков, вас-смеров, кваликов, вырчохов, Докай, боноков и тех, других мдуз, которые ходили по Нуаколе в жестких прозрачных скафандрах и иногда выпускали какой-то пар, от которого все прятались. Словом, тех, кого он был способен отчетливо вспомнить, хотя, если бы он действительно постарался, вспомнить, разумеется, смог все – тренировки аймихо, которым Гринева когда-то подвергали, не прошли даром.

– Ты им случайно не портретное сходство придаешь? – снова спросил Ростик, потому что успокиваться не собирался. Правда, при этом он ни на мгновение не сомневался, что действительно у Баяпошки все получится. Но беда-то была в том, что у него не слишком выходило, вернее, он просто не желал вспоминать многое из того, что с ним случалось в плену.

– Я рисую, чтобы потом можно было выгравировать их на стали. Этими гравюрами мы набьем твою книгу, и тогда…

Что тогда, Рост не стал слушать.

– Я не против иллюстраций, но зачем? Кому это нужно?

– Ты не спорь, ладно? – Баяпошка слегка прищурилась, тоже, вероятно, от избытка чувств. – Не тебе решать, что важно и кому нужно.

– Именно мне. – Он уже сдался, но на словах признавать этого не хотел. – Посадите десяток людей за ненужные гравюры, оторвете от более насущных дел… Не понимаю.

– А как их узнать, если кто-то, не ты и не мы, аймихо, их увидим? У тебя есть более дельное предложение? – холодновато спросила Баяпошка. Вздохнула, добавила: – Так что не вертись. Когда ты вертишься, тебя читать труднее.

Дело было в том, что Ростик, когда действительно понял, что вернулся, что вырвался из плена пурпурных, для посвящения всего честного народа написал книгу. Сначала он, конечно, хотел просто дать отчет о своем житье-бытье, которое в плену было не слишком веселым и сладким. А потом увлекся и накатал огромный текст, иногда даже слишком подробный, почти роман, который теперь, по словам тех, кто приезжал к нему, читали все подряд. На самом деле – все, кому не лень.

Но вот описания разных существ, которых он видел и которых сам-то представлял очень живо, ему не удались, вероятно, все-таки он был не романист. Тогда и родилась идея, которую озвучил, кажется, Сатклихо, чтобы Баяпошка сосредоточилась на его, Ростиковых, мозгах и вычитала из памяти подлинный вид различных разумников. Этим теперь они и занимались. К слову сказать, Баяпошка за те годы, пока Роста не было, стала не только женой Эдика Сурданяна, не только родила еще четырех ребятишек, помимо Гаврилки, но и сделалась штатной художницей Боловска. Что было необходимо, потому что после Переноса восстановить процесс фотографирования не выходило, вероятно, не удалось получить в достаточном количестве требуемую для этого химию. А старинные технологии, например, на асфальте, как было когда-то, когда фотографию только изобрели, оказались напрочь забыты.

Кстати, имена этих четырех ее детей Рост при всем старании и знании трех иных языков Полдневья, кроме русского, выучить так и не сумел. Должно быть, подзабыл природный язык аймихо, да и не слишком хорошо узнал его, когда из него делали Познающего. А их русские аналоги… Да, русский он тоже, как с удивлением обнаружил, трудясь над манускриптом, изрядно запустил. Для его уха русский теперь частенько звучал необычно, чуждо, и если вслушаться, то Рост даже некоторые слова произносил неуверенно.

– Я вообще не соображаю, что ты меня читала, – буркнул Рост, пробуя снова сосредоточиться на внешности вычохов.

– Чувствуется великий стилист, – отозвалась Баяпошка, не отрываясь от своего листа бумаги. – И с сильнейшим романическим уклоном.

Действительно, и это за Ростиком теперь водилось. Он иногда такие пируэты на родном-то, на русском закладывал, что только держись. Объяснялось это, конечно, тем, что слишком много лет ему пришлось даже думать на едином, а на этом языке его фраза не резала бы слух. Собственно, она могла прозвучать абсолютно правильно, он был в этом уверен.

Баяпошка подняла голову, почерневшими пальцами, которыми размазывала зачем-то карандаш, острожно убрала прядь волос с глаз.

– Что с тобой делать? Ведь не хочешь мне помогать. Как я могу чего-нибудь добиться?

Конечно, кто-то должен был подойти. Только она обостренным своим внутренним видением поняла это раньше Роста. Но теперь и он понимал, что вот сейчас…

Они сидели на берегу моря, чуть в стороне от Храма. Дальше их на песке возились дети под присмотром Ждо. С десяток бакумуренышей, дети Баяпошки, которых она приволокла с собой в Храм из Чужого города, где ее новое семейство ныне постоянно обитало при Эдике, а еще дальше Гаврилка да трое детей мамы – Пашка и Машка, почти уже совсем взрослые, и их младший брат Степан. Кстати, эти трое последних приходились родней и самому Ростику, только он не мог, не хотел в это поверить.

Еще в этом импровизированном детском питомнике обреталась его дочь от Винрадки, получившая диковатое, но приятное на слух имя Роса. Роска обихаживала его вторую дочь от Винрадки, свою сестрицу – Дарью Ростиславовну всего-то трех лет от роду. Это и была новая поросль Боловска, хотя скорее все-таки Храма, его обиталища, его дома.

Рост присмотрелся, так и есть, около людей совершенно по-человечьи кружили дети аглоров, все шестеро, только их было почему-то плоховато видно, хотя некоторые были без плащей невидимости. Впрочем, троим из них плащи были сделаны уже полностью, и теперь оставалось только менять куски на вырост… Нет, это Степка возился с Гаврилой в плащах, а аглоры были как раз без нуз.

Выучить бы мне весь этот выводок, решил Рост и обернулся в другую сторону, к Храму. Из-за пристройки, в которой обитали аглоры, вылетел выводок молодых мангустов, возглавляемый Табаском, что тоже было необычно. Кесен-анд'фы только плодиться приходили в Храм, а обычно обитали в лесу, особенно молодняк, которому уже мешала слишком плотная опека старших.

В первый год Рост очень опасался, что гигантские ящеры начнут на его мангустов охотиться, но потом выяснилось, что боялся зря. Кесен-анд'фы и для дваров были животными священными, и для всех прочих обитателей леса, которые могли им доставить неприятности. Двары вообще, когда узнали, с какой добычей вернулся к ним Рост, захотели ему даже какой-то праздник устроить, едва удалось отвертеться. А то что бы он делал на празднике ящеров, чествующих трех юрких зверьков?

Рост поразмыслил и решил – Табаск бежит рядом с кем-то из аглоров, вернее, с двумя, кажется, с Ихи-вара и Бастеном. Каким-то образом он теперь умел понимать, кто из прозрачных бойцов Полдневья к нему приближается. Или это увидел Табаск и просто оттранслировал ему в сознание?

Но в то же время Рост сомневался, чтобы из-за двух аглоров Баяпошка стала отрываться от дела. Что-то во всем этом было не то и не так, как обычно.

– Дай посмотреть, что получается, – попросил Рост примирительно.

Художница послушно откачнулась от листа, Рост дошел до нее и заглянул через плечо.

На него смотрела хищная, выразительная голова, чем-то неуловимым схожая с человеческой, но больше смахивающая на голову выдры. Такой же низкий лоб, гладкая, очень мускулистая шея, врастающая в неширокие плечи, огромные миндалевидные глаза, способные подавлять волю каждого, кому это существо было врагом, жестковатые, как у настоящей выдры, усы, приподнятая губа, открывающая чудовищные зубы… Сбоку были нарисованы те же выдры, вернее, вырчохи, в разных позах. Некоторые держали оружие, некоторые с разворотом, как во время движения, демонстрировали свои комбинезоны, у пояса увешанные подсумками.

– Похоже? – спросила Баяпошка, но даже не дождалась подтверждения. – А ты в своей книжке написал, что они тебе очень напомнили людей.

– Тогда мне так казалось… Да, конечно, похоже. Очень. – Рост помялся. – Только, знаешь, я ведь тогда уже и забывать стал, какие люди бывают.

– Знаю, – кивнула Баяпошка. Неожиданно она хмыкнула. – Ты их толком и не видел, только запах запомнил. Я по запаху и рисовала.

Аглоры подошли уже совсем близко, Бастен откинул капюшон нузы. Его лицо показалось Ростику на редкость бледным, хотя и прекрасным, как всегда.

– Рост-люд, – заговорил он по-русски не слишком внятно, женщины-невидимки говорили чище, – тебе нужно мобилизоваться. К нам приближается гравилет. Конечно, по твою душу.

Рост перевел взгляд на Баяпошку.

– Ты не знаешь, зачем?.. – Она сделала очень задумчивое лицо. Пришлось добавить: – Зачем кому-то лететь сюда, да еще, как полагает Бастен, по мою душу?

– Знаю, – ответила аймихоша и мельком посмотрела на Бастена. Тот сразу же закрыл голову капюшоном и стал абсолютно невидимым. Это был знак того, что людям нужно поговорить наедине. Почему-то аглоров тут, в Храме, никто не стеснялся, видимо, трудно было их учитывать, особенно потому, что они могли быть всюду. Даже там, куда, по человеческим нормам и правилам хорошего тона, заходить все-таки не полагалось.

Жаль, что следы аглоров на этом твердом песке почти не видны, вдруг они уже пошагали к детям или вообще – в степь, высматривать непонятный антиграв.

– Рассказывай, – попросил Ростик.

Баяпошка убрала рисунок в папку на тесемочках, в каких в детстве Ростика ученики музыкальной школы носили свои ноты. И где она такую только выискала?.. Вздохнула, посмотрела на море.

– Видишь ли, возникла идея как-то тебя использовать. Жалко, что боец и организатор с твоим опытом болтается на окраине и занимается невесть чем.

– Я фермер, – сухо ответил Ростик, – кормлю семью. И это не окраина, тут мой дом. – Он все-таки не удержался: – Когда-то тут был и твой дом, поэтому… Больше уважения, Бая, просто – уважения.

– Семейство может прокормить и Винрадка, как кормила все те годы, пока ты отсутствовал. А фермер из тебя… Как из меня аглор, наверное.

С этим приходилось согласиться. В то время, как Рост пребывал в плену, Винрадка хозяйствовала в Храме и ждала его. Вот Баяпошка окунулась в жизнь Боловска, вторично вышла замуж, нарожала детей, стала художницей. А Винрадка… Да что там, и так все понятно.

– Еще раз, потому что тебе это не ясно, – продолжала Баяпош-хо. – Тебе казалось, что ты отсутствовал три года с небольшим. Так? На самом деле тут, в Боловске, прошло семь лет, причем почти месяц в месяц, и не спорь с этим.

Вот это у Роста в голове не укладывалось и, может быть, не могло уложиться. Он точно понимал, что не мог так здорово ошибаться. Время, когда он был запрограммирован в раба, составляло чуть более двух лет. Потом он год болтался в подручных Савафа, потом несколько месяцев готовился к побегу, который в итоге удался. Сюда можно прибавить еще несколько недель, в крайнем случае – пару месяцев, когда он побывал в плену у кваликов, а потом его обучал друг-Докай, и несколько дней, когда они летели сюда, на их континент, где находится Боловск. Если точнее, летели они чуть больше сорока часов… Откуда же семь лет?

Но все, с кем Рост разговаривал, утверждали в один голос – его не было семь лет. Ерунда какая-то.

– Потом ты почти год приходил в себя, потом писал свою книгу, – продолжала Баяпошка, – потом пробовал заниматься, как ты говоришь, фермерством, хотя даже у Гаврилки это могло бы получиться лучше. Но ведь с твоего возвращения прошло уже четыре года! И следовательно, по вашему продолженному исчислению сегодня началась осень тысяча девятьсот восемьдесят шестого, и ни днем меньше.

– Все-таки ты это к чему? – спросил Ростик, потому что аймихоша замолкла.

– Пора приниматься за дело. – Она вздохнула. – Так было решено начальством, и я тоже так считаю. Поэтому возникла маленькая интрига. Я как бы с тобой тут рисую картинки, а между тем… Разрабатываю твое сознание, чтобы ты снова мог… Служить. К чему, собственно, и предназначен.

– Значит, ты не для книги рисовала?

– Для книги, – Баяпошка даже слегка вскинулась, все-таки аймихо терпеть не могут лгать. – Это правда. Эти рисунки я использую на благо всех… Кому придется по твоей книге учиться, познавать, как устроено Полдневье за пределами нашего континента. Но вторая цель – вернуть тебя в строй.

– Я не согласен, – ответил Рост и повернулся, чтобы идти в Храм, хотя Баяпошка крикнула ему в спину:

– Ты стал каким-то деревянным! – Она подождала, пока он оглянется на нее. – Пойми, я не хотела такой роли, просто больше никого не было, чтобы… Привести тебя в чувства.

– Чувства тут ни при чем.

– Еще как при чем. – Она заторопилась, видимо, женская часть ее природы все-таки проявилась, не все же время ей быть художницей, нахальной и в высшей степени требовательной: – Да, когда ты пропал, я не стала ждать… Но я любила тебя и сейчас люблю, Рост. Ты не понимаешь, как это трудно было – оказаться без тебя. Вот я и…

– Я же сказал – чувства и даже наши поступки, продиктованные ими, тут ни при чем.

И вдруг с необычайной отчетливостью понял, что теперь вот случится у него такая полоса, когда все на свете будет диктоваться – или неявно зависеть, но все равно зависеть! – от всех и всяческих любовей, связей, браков, прежних увлечений… А это было неправильно, потому что слишком по-женски, с неистребимым девчоночьим отношением к миру через привязанности или, наоборот, неприязни. Слишком это затуманивало мир, в котором он привык существовать, но с этим теперь приходилось считаться. Может, пришел такой возраст, когда всяческие переживания настигают и мужчин?

Одно он знал точно. Раньше такого не было, все получалось само собой. И он бы с превеликим удовольствием обошелся без этого впредь.

Баяпошка смотрела на него исподлобья, словно формировала его мысли, как с ним это некогда происходило в плену, когда он был рабом. Или она все-таки угадывала его настроения, ведь женщины-аймихо склонны к эмпатии. Иногда даже слишком. Уж кому как не ему в этом разбираться, побывав мужем двух сестер из их племени?

Он пошел к Храму. Баяпошка почти в отчаянии поднялась, под ее ногами заскрипел песок.

– Ростик, если тебе будет лучше, я могу признать, что… Если бы знала, что ты жив, я бы…

Он отмахнулся от нее, как от докучливой мухи. Про себя подумал, все, больше никаких рисунков, какую бы ценность они, по словам аймихо, не представляли. Он с этим завязал. Как и с возможной службой Боловску в чине… Кстати, какой у него там чин имеется, кажется, дослужился до капитана. Невелика птица, смогут обойтись.

Но кто-то догонял его бегом, а потом взял за руку. Это была Роса, Росинка, Роска… Она заставила его остановиться, потому что запыхалась. Серьезно посмотрела в глаза, у нее были чудесные глаза, гриневской породы, серые и слегка настороженные. Сильные глаза.

Она вся была очень складненькая и быстрая… И расчесанные на прямой пробор волосы, и две косицы, спускающиеся чуть не до коленок, и тверденькая, в цыпках, ладонь.

– Пап, – сказала она, – только не злись ни на кого.

– Да вы что, сговорились? – Сердиться на нее он не мог, в этом, наверное, и был расчет этой пигалицы, его дочери.

– Нет, просто я почувствовала… А еще дядю Бастена. Он вообще очень здорово опасность чует, мне бы так.

– Чувствует, – рассеянно поправил ее Рост.

– Ну да, чувствует. – Она торопилась, потому что хотела высказать как можно больше. – Только он рад тому, что произойдет, а ты – расстраиваешься… Я вот что хочу сказать – ты соглашайся. – Она подумала, отвела взгляд, всматриваясь уже не в него, а в то, что ощущала сама. – Это будет правильно.

– Таким, как ты, еще нельзя советовать взрослым, – ответил он и пошел дальше. Обернулся – она стояла, переживая за него. – Придет время, я с тобой во всем буду советоваться, но нужно подождать.

И вот Росинка вдруг вполне толково и даже серьезно отозвалась, это после его-то, так сказать, родительской отповеди:

– Смотри, не пропусти, когда это время придет.

А он и растерялся. К счастью, чрезмерно реагировать уже не было времени, где-то далеко в степи действительно разлился шум приближающейся машины. Кажется, все-таки не антиграва.

Глава 2

Машина была довольно необычной, таких прежде Ростик не видел. Небольшой треугольник, очень плоский, с открытой кабиной спереди, на которую, впрочем, можно было натягивать кожаный верх, как на старинном автомобиле, отец говорил, до войны такие были. В обоих крыльях находилось по антигравитационному блину, сзади между ними на вертикальной штанге крепился толкающий винт с воздушным рулем. Машина ходила над землей, как экраноплан, оба пилотских кресла были заняты. Сзади у нее имелось еще одно, небольшое место, хотя скорее багажник, сейчас пустующий.

Машина плавно снизила скорость, поюлила туда-сюда носом и улеглась на траву в паре десятков метров от первых построек со стороны степи. Эти будочки Рост давно подумывал снести, но места в самом Храме было маловато, вот он и не решался, слишком уж разрослось здешнее население. Хотя, с другой стороны, при обороне они бы скрывали нападающих, давая возможность подобраться к главному зданию… Вот только от кого защищаться?

С одной стороны машины вышагнул Перегуда, потянулся, опасливо стал приглядываться, куда ему следует спрыгнуть. С другой лихо, чуть не по-ковбойски вылетел Ким. Он, уже на траве, похлопал машину по гладкому носу, посмотрел на Ростика и махнул рукой. Рост опустил пушку, хотя и держал ее, вероятнее всего, чтобы встретить гостей в полной форме, по здешней, Полдневной, традиции. И лишь тогда понял, что автоматически бормочет себе под нос:

– Л-ру, брат. – Он имел в виду, конечно, Кима. Перегуда в данной ситуации означал какие-нибудь неприятности.

Бывший начальник обсерватории, а ныне просто один из основных советников Председателя, которым последние годы бессменно являлся Дондик, зашагал вперед, выставив руки. Так просто, на всякий случай. По его лицу гуляла улыбка, он ничего тут не опасался.

Но в его улыбке чувствовалась напряженность. К тому же он нашел глазами кого-то сзади Ростика, чуть вскинул подбородок, словно спрашивал – как? Рост, не оборачиваясь, понял – там стоит Баяпошка. Что она ответила взглядом, его мало интересовало.

С Кимом они обнялись, причем тот тоже помалкивал, не заорал что-либо, что приятели всегда орут при встрече, не хлопнул по спине, просто притиснул к груди и тут же отодвинулся в сторону. Дипломат, решил про себя Рост, сукин сын, все понимает и даже не одобряет, может быть, но участвует.

Винрадка уже наготовила угощений. Ничего особенного, но в Боловске даже самые продвинутые из функционеров питались черт знает как, поэтому свежим овощам, маринованной жирафятине, похожей на буженину, знаменитому Ростикову пиву и, конечно, сухой рыбе, которая таяла во рту, словно подсоленный снег, оба гостя обрадовались. Ким налег на рыбу с мясом одновременно, а Перегуда устроил себе подобие салата, обильно сдобренное давленным из подсолнечника маслом. С этого и попробовали начать разговор.

– Рост, – заговорил Перегуда, как старший по возрасту и положению, – и как тебе удается такой подсолнечник вырастить? Ведь он, говорят, сухость любит, а у тебя тут сыро из-за моря. И ветра замечены лютые.

Про ветра в Полдневье он загнул, не бывало тут ветров сколько-нибудь сравнимых с теми, что случались за Земле. Не та атмосфера, не те процессы, совсем другое место.

Рост посмотрел, как Баяпошка клюет что-то со своей тарелки, и промолчал. Винрадка с Кирлан, главной женой Винторука, чуть обеспокоенно смотрели на происходящее. Они поняли, что пир горой не получится, Рост к этому не расположен. Вот и соображали, бедняги, – почему?

Ким по старой привычке уволок что-то из тарелки Винта, который тоже молчал, как немой, даже не ворчал на Кирлан, что у него в последнее время вошло в привычку. Посмотрел на Роста в упор, спросил:

– Небось л-ру говорил, да? – Он засунул за щеку кусок рыбы побольше и добавил: – Не расслышали мы.

– Стрельбу же не устроил, – мельком обронил Перегуда. Усмехнулся, мол, шутка. Только шутка получилась начальственная, свысока. Он и сам это заметил, только вида не подал.

– А я вот думал перед тобой новой машиной похвастать, – продолжал Ким. – У нас в последнее время научились делать отличные редукторы, легкие и выносливые. Понимаешь, происходит отбор мощности с разгоняющегося вала антигравитационной мельницы и передается по коленвалу на винт. Отличное устройство, только регулировать иногда тяжело. Фрикцион… – Он замолчал, сник, покосился на Перегуду, все-таки договорил: – К тому же эти редукторы и храповиком могут служить, помнишь, как мы мучились, когда первые антигравы-автоматы делали, ну, без ручного привода? Вот этими редукторами теперь и выходим из положения. – Он жевал уже без аппетита, хотя определенно не наелся. – Поликарп придумал.

– Хочешь, мы сейчас тебе это волшебное слово скажем? – спросил Перегуда.

– Рост, перестань, – чеканно, с металлом в голосе проговорила Баяпошка. Видимо, не забыла еще, что могла тут хозяйствовать на правах жены. Повернулась к гостям. – У нас как раз сегодня объяснение произошло.

Винторук поднялся, подмигнул Росту вместо благодарности, такая привычка у него тоже завелась недавно, хотя это и выглядело с его-то глазищами ужасно, ушел и унес с собой тарелку. Винрадки с Кирлан уже и видно не было, спрятались в кухне.

А Рост даже не чувствовал ничего. Ни угрызений, ни разочарования, ни опасения. Он даже не придумывал, как себя вести, просто сидел.

– И как он отреагировал? – спросил Ким, словно Роста не было рядом. А может, и вправду – не было.

– Разозлился.

– Хорошо, – решил Ким, – когда он злится, это всегда обнадеживает.

– Но сейчас-то он не злится. – Перегуда не поднимал головы от тарелки.

– А вот это уже не обнадеживает. – Ким как был трепло, треплом и остался.

– Что же делать? – спросила Баяпошка. И повернулась к Ростику. Все-таки она очень красивая, решил он. Особенно когда вот так смотрит, у нее даже глаза немного косят, и пресловутая прядка падает на лицо.

– Просто скажите, зачем приехали, – проговорил наконец Рост.

– Возникла одна идея… Вернее, идей как таковых не много, но вот проблем, которые мы хотели бы… – Перегуда не мог не усмехнуться. – Представить на твое рассмотрение, действительно хватает. Но выделяются две.

– По нашим данным, пауки очень уж здорово размножились за последние годы, что-то с этим следует делать, – высказался Ким. – И еще немало беспокойств нам стали доставлять пленные пурпурные. Они тоже усиленно размножаются, а вот дела, чтобы им поручить, нет. Так как ты теперь у нас эксперт по пурпурным, хотелось бы узнать – нет ли какого-нибудь заветного средства, которое ты вынес оттуда. – Он неопределенно мотнул головой в сторону леса, хотя Вагос находился совсем в другом направлении, где-то на юго-юго-востоке, или, может быть, на юге. – Чтобы с ними справиться, конечно.

– Что ты вообще по этому поводу думаешь? – добавил советник Председателя.

– Пауков вы оставили в их природной среде, они не могли не размножиться. А что касается пурпурных, так их вообще, кажется, приватизировали, если я правильно произношу это слово.

– Что ты имеешь в виду?

– Галя Бородина, присвоив алюминиевый завод, кажется, в нагрузку получила и поселение пленных губисков… Или я ошибаюсь?

– Те времена давно прошли, – махнул намасленными пальцами Ким.

– А завод остановили, – добавил Перегуда, – за ненадобностью. У нас и прежде потребности в металле были невелики, теперь же… Об этом никто, кроме тебя, и не вспоминает. Своих «залежей» на вагоноремонтном заводе хватит еще лет на тридцать.

Снова сидели молча. Рост понимал, что не прав, что плохо принимает гостей, которые, в общем, его друзья, но… поделать ничего не мог. Вернее, не собирался ничего делать.

– Как можно выйти из положения? – спросила Баяпошка. Теперь она тоже не отрывалась от тарелки, почему-то чувствовала себя виноватой. Хотя Ростик знал – никто ни в чем не виноват, особенно она.

– Что вас конкретно волнует в пурпурных? Я слышал, они все-таки понемногу встраиваются в наше хозяйство?

– Встраиваются, разумеется, вот только… – Перегуда почесал за ухом, при этом вид у него стал озабоченный. – Их много, больше сорока тысяч оказалось, когда их захватили. Какая-то часть из них сбежала через лес дваров. Мы рассчитывали, что уйдет половина… не стрелять же их на самом-то деле? Но уйти решились всего несколько сот, может быть, тысяча наиболее решительных.

Или наиболее зависимых от той подпитки, которую оказывают в их цивилизации несупены и чегетазуры, подумал Ростик. Так тоже бывает – смелость из-за слабости, хотя, конечно, кто его знает?

– Помнишь, мы как-то видели, что к нашим дварам прилетают за кующимся деревом целые орды пурпурных с проходящих мимо кораблей? – спросил Ким, снова принимаясь за еду.

Рост помнил, но никак не отреагировал на эту вставку.

– Сейчас за счет детей их не меньше стало, а больше. Из них, по нашим прикидкам, тысяч пять-семь обретаются в Боловске. Они там организовали вполне успешную коммуну, занимаются строительством, торгуют брикетированным торфом, их п'токи, самые здоровые и послушные, сотрудничают с заводом. Потом…

– Кто ими управляет? – спросил Рост. – Кто у них верховодит?

– В том-то и дело, что они самоорганизовались. И кто в их иерархии какую позицию занимает, мы не знаем.

– Это твое мнение, или так Герундий, наша славная милиция, докладывает?

– Герман пытался навербовать среди пурпурных кое-какую агентуру, – невесело хмыкнул Ким. – Кончилось тем, что нескольких вербовщиков серьезно побили, а всех, кто как бы дал согласие на сотрудничество, из города вымело, словно помелом. Их не убили, но есть данные, что они оказались в другом месте и в другом качестве. По крайней мере мы так думаем.

– Сейчас вы совсем не контролируете пурпурных в городе? Или есть еще попытки что-то предпринять?

– Расскажи ему про банды, – попросила Баяпошка.

– Тут все просто. Лет семь или чуть больше назад в городе завелись бандиты из пурпурных. Черт его знает, как они дошли до такой жизни, но, в общем… Ходили, многое узнавали и грабили дома. А потом их всех выловили, причем в пару недель, скорее всего, выдали свои, которые решили жить и работать в Боловске. После того как из них организовали штрафные роты, так сказать, и отправили к Бабурину, где они протянули не дольше двух лет, никакого бытового криминала с их стороны не наблюдалось.

– Все погибли? – ровным тоном спросил Ростик.

– Не все, я слышала, три-четыре десятка все еще у него работают, как-то выжили, – отозвалась Баяпошка.

– Как их использовали?

– Наземными разведчиками «алмазных звезд».

Да, это было серьезно. «Алмазными звездами» назывались такие животные, которые отравляли все вокруг себя на многие годы. По-настоящему отыскать их и выжить после этого можно было, только если разведка производилась с воздуха, все остальные варианты отпадали. Использовать пурпурных против них на земле, по сути, было запланированным убийством.

– Сейчас их держат как первый, самый внешний заслон против диких пернатиков и бакумуров. Тоже не сахар, но по крайней мере считается, что они свой долг обществу заплатили. К ним даже время от времени пополнение удается забросить, просятся из большого лагеря.

Баяпошка высказала все это, отвернувшись, все-таки ей было жалко даже тех безалаберных или наиболее неумелых из губисков, от которых пришлось избавляться таким вот образом. А может, она подозревала, как всякий эмпат, что, обрекая на смерть таким образом несколько сот пурпурных, люди, возможно, гораздо больший вред наносили себе. Ведь нельзя убивать и не нести за это никакой кары, хотя бы психологически.

– С уголовниками разобрались, что остальные?

– Еще почти десять тысяч примкнули к Еве Бахтияровой на Бумажном холме. Шляются вдоль Цветной речки, гонят спирт, формуют бумагу, выжимают масла, которые необходимы для машин. С этими, кажется, все обстоит самым благополучным образом. – Перегуда вдруг потер глаза, и Ростик вспомнил этот жест у Рымолова, первого Председателя Боловска, которого он пробовал сместить, за что и поплатился, хотя тот и сам довольно быстро рухнул. – Также весьма успешным оказался опыт Мурата, которого, кажется, еще ты сослал в Перевальскую крепость, по использованию пурпурных для доставки в город торфа. Они отлично наладили это дело, и, по последним сведениям, там почти двенадцать тысяч тех, кто этим занимается. Они даже проложили дорогу от Перевала в Боловск и не без успеха разводят волов, с которыми приехали к нам аймихо. – Он уставился на Ростика так, что мигом стало понятно, какое давление оказывала на него вся неясность ситуации с пурпурными. – Ты пойми, мы не знаем, что происходит с остальными пятнадцатью тысячами. Они находятся на том же месте, где мы их поселили, остались практически военнопленными. Они там почти город построили, ведь от борыма им тоже нужно отбиваться. – Перегуда отвел взгляд, посуровел. – Они развели небольшие фермы, что тоже неплохо, если сами себя прокармливают… Ну, часть, допустим, получает продукты, одежду и кое-какие вещи из города, от перевозчиков и от тех, кто работает у Бахтияровой. Их, предположим, отпустили, так сказать, на заработки. Но не все же на нас работают… И еще, у них явственно создается какая-то структура, причем жесткая, способная оказать на нас воздействие, даже способная к сопротивлению нам, если им это будет необходимо.

– Почему ими всерьез не занимались прежде?

– Не знаю, – Перегуда поскучнел, но этот вопрос необходимо было задать. – Может, ждали, что вот-вот прилетит кто-нибудь от пурпурных и предложит их перевезти куда-нибудь. Все-таки они – их граждане.

Рост вспомнил, что верхушку Валламахиси, того плавающего города, на котором почти все эти пурпурные были захвачены, расформировали с понижением. Конечно, тем было не до пленных, оставшихся у людей, они пытались спасти остатки своих кораблей и своего влияния.

– А потом… Они полезны, очень полезны для города. Без них мы бы не знали, что и делать, рук-то для самых необходимых работ не хватает. И одними бакумурами тут не обойтись. А пурпурные могут быть весьма трудолюбивы, если… Не принимать в расчет, что они были врагами.

– Я вот чего не понимаю, почему они не идут в фермеры какие-нибудь, хотя бы батрачить, если сами в сельском хозяйстве не очень?.. – даже не спросила, а констатировала Баяпошка. – Там-то рук точно не хватает. Любой толковый работник будет сыт и при деле.

– Батрачество, как мы считаем, прочно захватили бакумуры, – отозвался Ким. – У них это лучше получается. И на свободе, и живет привычным образом, и в то же время, как ты сказала, сыт со всей семьей. – И добавил нехотя: – Они даже пробуют уже свои хозяйства организовывать, вот только… Торговать в городе позволено только людям.

– В городе бакумуров много осталось?

– Тоже немало. – Чем дольше Перегуда объяснял, тем менее уверенным и спокойным выглядел. – После твоего нововведения, чтобы устроить для бакумурчиков школы, считай, появилась у волосатиков почти интеллигенция. Только они все равно не дотягивают… Слишком мы с ними разные.

Или слишком цивилизованные, подумал Ростик и решился. Сосредоточился, чтобы понять, как будет развиваться эта ситуация и каким образом человечеству разумнее всего поступить. С ходу ничего не придумывалось, никаких особых порывов предвидения на него не снисходило.

– Значит, дело в том, чтобы разобраться с этими пятнадцатью или чуть больше тысячами губисков, которые занимаются непонятно чем. – Он ждал. В сознании что-то брезжило, но очень неопределенно. – И вы хотите, чтобы с этой проблемой повозился я.

– Ты получишь любую разумную поддержку города, – осторожно сказал Перегуда. Видимо, боялся обещать слишком много или полагал, что Рост непременно затребует такое, чего ему и предоставить не сумеют.

– У тебя есть представление, как взяться за дело? – так же выжидательно спросила Баяпошка.

Вообще-то, Рост уже кое-что придумал, причем рассудком, а не таинственно-мистическим образом. Вот только говорить об этом с бухты-барахты не хотелось, он к этому просто не был приучен.

– Вообще-то, я бы их не трогал. Они не мешают, все ваши опасения вызваны скорее непониманием, нежели реальной угрозой.

– Их число сравнимо с числом жителей Боловска. – Напряжение не покидало Перегуду.

– Все равно мне кажется, что динамика роста людского населения куда выше, чем у пурпурных. Если и растет их численность, то только у тех, кого можно считать послушными и даже необходимыми Боловску, всей нашей цивилизации. – Рост чуть усмехнулся, глядя, как прищурился Ким. – Я их знаю, они… плохие любовники.

– Ты поконкретней, пожалуйста, – все-таки проговорил Ким, расцепив зубы.

– Я бы на вашем месте совместил обе задачи, которые вы тут упомянули. Во-первых, попробовал ограничить зону обитания пауков и, во-вторых, сделал бы это силами тех пурпурных, которым обещал… Ну, не знаю, например, собственный город, свою делянку, где они могут жить уже не под влиянием человечества.

– Почему? – не слишком определенно спросила Баяпошка. Но Рост ее понял.

– Сами же признаете… Вернее, подозреваете, что у них сложилась какая-никакая, но действенная структура общества. Пока ее не затрагивают, она поддерживает сосуществование наших рас. И на весьма приемлемых условиях, насколько я понял.

– Да не так все! – почти рявкнул Ким. – А если они?..

– Понимаю, – мягко отозвался Ростик. Ким сразу умолк. Зато заговорила Баяпошка:

– А как можно ограничить пауков?

– На краю их пустынь следует высадить траву ихну, – просто сказал Ростик. – И сделать это отлично могут пурпурные.

– Пауков ограничивают только двары.

– Когда двары узнают, что речь идет об этой самой траве, они пойдут на все, может быть, даже на прямую вооруженную поддержку. Потому что там, где есть эта трава, растут их деревья.

Баяпошка понимала больше, чем остальные. Все-таки она была аймихо, у нее был такой пласт знаний об этом мире, которого, вероятно, не было даже у Ростика. Конечно, для этого ее сюда и заслали, улыбнулся Рост про себя. Своего рода советником при советнике. Интересно, кому это пришло в голову? Кому-то в высшей степени разумному, может, Сатклихо? Или сам Дондик до такой степени поднаторел в интригах? Впрочем, он всегда был непрост, и его прежняя работа обязывала, и сам он имел к тому склонность.

– Тут нет этой травы, – осторожно пояснила Баяпош-хо. Повернулась к Росту. – Как мы ее достанем? Может, у дваров?

– У них тоже нет. Пока я тут «устраивал» мангустов, пока общался с лесовиками чуть не по поводу каждого из… котят, мне многое стало известно.

– Тогда что ты предлагаешь? – Ким определенно привык задавать этот вопрос. Он у него слился во что-то маловразумительное. Или он действительно изрядно нервничал, хотя даже движения рук этого не выдавали.

– Нужно попытаться ее раздобыть, – сказал Ростик. – Может быть, отправиться к ближайшей суше… К тому острову, что находится на севере от нашего залива. Там есть цивилизация, у них почти наверняка имеются образцы этой культуры. Оттуда треугольники прилетали, и вообще…

– Мы до нее на нашем топливе добраться, конечно, сможем, но вернуться… – Ким постучал кулаком по столу, раздумывая. – Задача трудная. Риск слишком велик, потому мы до сих пор и не решались.

– Здесь нужны технические средства, я в них мало смыслю, – спокойно отреагировал Ростик. – К тому же, мне кажется, тогда, возможно, решится и проблема переполненности Боловска пурпурными… Как бы сама собой.

– То есть ты предлагаешь их туда сбагрить? – Ким определенно был в своем амплуа.

– Или даже продать, все-таки в их цивилизации существует рабство. – Рост чуть вздохнул, этот разговор требовал от него немалого напряжения, может быть, этического. – Да, сначала нужно предложить кому-нибудь их выкупить, выплатить Боловску, так сказать, контрибуцию или, возможно, плату за переправку пурпурных через море.

– Через море нас не пустят викрамы. И наши, из залива, за что-то на людей разозлились, – отозвался Перегуда. – Но если с ними все-таки еще возможно договориться, то… Нет, океанские викрамы, кажется, даже местных торговцев не пускают. Наши наблюдатели докладывали о спаде активности в том направлении.

– Тоже – техническая проблема, – твердо отозвался Ростик.

Перегуда посидел, насупившись, но не составляло труда понять, что он доволен. Вот только не хочет, чтобы Рост это почувствовал. Наконец Ким чуть подрагивающим от облегчения голосом произнес:

– А что? В целом план как план. – И резко повернулся к Росту. – Вот и начинай его разворачивать.

– Как я уже сказал, – добавил Перегуда, – поддержку мы тебе обеспечим. Любую, только попроси.

Рост не удержался и хмыкнул. Он-то отлично представлял себе, каково это – «только попроси». Ни хрена не дадут, как до дела дойдет. И людей пожалеют, тем более что почти все его старые приятели, на которых он мог положиться, уже при постах, и с них их никаким калачом не сманишь. Да и ресурсов у города тоже не ахти какая прорва.

– Борис Михалыч, – проговорил Рост, старательно модулируя голос, – я писал в своей книге, что мне нежелательно поручать сколько-нибудь ответственное задание. Во мне может быть еще не одна «закладка» чегетазуров… В итоге окажется, что именно я являюсь той самой угрозой для всех нас, а никакие не пленные пурпурные, которые сидят в своем лагере и стараются, чтобы их лишний раз даже с воздуха не разглядели. Я…

– Об этом позволь судить нам, – сухо возразил Перегуда.

– Вот как? Мое мнение вас, естественно, не интересует?

– Рост. – Ким даже руку положил ему на плечо. – Соглашайся, а? Ведь можно попробовать.

Рост набрал в легкие побольше воздуха. Ч-черт, если бы он увидел в своем предвидении, что он этим занимается успешно и весело… Тогда бы, конечно, можно и согласиться. Даже если и не слишком успешно… Все-таки и ему поднадоело сиднем сидеть, изображая, что он занят высокими размышлениями, когда даже Росе понятно, что ничем он особенным не занят, чуть ли не дезертировал, если называть вещи своими именами.

Но если его опасения имеют под собой почву? А они определенно возникли не просто так… Что тогда?

– Значит, так, – проговорил он, вздохнув. – Надо подумать. И если уж соглашусь, тогда, разумеется, нужно не пробовать, а делать. Или не стоит и начинать.

Глава 3

Пару дней гости оставались в Храме, гуляли вдоль моря, почти всегда втроем. Рост слегка злился, потому что эти их променады лишили его привычного места, где он чувствовал себя лучше всего, – на той песчаной косе, где когда-то, сразу после прибытия, купалась молодежь аймихо.

«Вот я уже и стал думать о тех днях в выражениях, выдающих возраст, – невесело размышлял он. – Подумать только – молодежь, привычное место… И для чего? Для ничего – вот как».

К нему отчего-то все чаще стала приклеиваться Роса. Остальная поросль как жила своей жизнью, так и осталась сама по себе. Рост дочку гнал, не сердито, но с претензией на решительность. Она чем-то вмешивалась в его видимость размышлений, и это было сейчас не ко времени.

Иногда он поневоле обращал на гостей внимание. Видел, что они недовольны, Перегуда всегда насуплен, Ким размахивает руками, как ветряная мельница, Баяпошка ходит в очень строгом платье, которое стянула, кажется, у сестры. И всегда чуть отворачивается от своих спутников. А то и вообще отстает, рассматривая море.

Как-то под вечер, когда Рост очень поздно ужинал, чтобы опять-таки остаться, может, только с Винрадкой, Кирлан, Винторуком и кем-нибудь из всегда незаметных аглоров, в большой зал из спален, где обитало гостившее начальство, спустилась Баяпошка. Она была слегка растрепана, чего за ней отроду, кажется, не водилось. Видимо, переживала.

Посмотрела на Роста, окинула тихим взглядом бакумуров, и те сами собой утекли из комнаты, как вода. Винрадка повздыхала, видимо, уже знала, о чем пойдет речь, и тоже ушла в спальню. Рост, по своему обыкновению, молчал, хотя был же у него повод – он все-таки жевал.

– Завтра мы улетаем, – оповестила Баяпошка. Ростик сдержанно кивнул, она продолжила: – Хотелось бы знать твой ответ.

– Ответа не будет.

– Почему? – Оказывается, она была к этому готова.

Рост пожал плечами. Что ей ответить? Что он все равно убежден, что не должен заниматься никаким делом здесь, в Боловске? Так они его не в город зовут, а предлагают заниматься самым что ни на есть «внешним» делом, без всяких возможных пересечений даже с начальством, организовать это нетрудно. Или высказаться в том смысле, что ему на все нынешние проблемы человечества наплевать? Это будет неправдой, ему было дело до всего, что он мог бы узнать, просто… Он не умел это правильно выразить, как-то разучился быть выразительным.

– Они предложили мне быть при тебе на связи, – сказала Баяпошка. – Надеются, если ты останешься как был – сам по себе, – может, все же согласишься.

– Мне с тобой будет только труднее.

– Понимаю, – прошептала она. – Хорошо, пусть так. Тогда я пришлю… Можно прислать кого-нибудь, кто не вызывает у тебя всяких грустных ощущений.

– У меня нет грустных ощущений. Я теперь могу только радоваться или… Ничего не ощущать.

– В том-то и дело, – Баяпошка отвернулась, она так и осталась на ногах, даже не присела. – Рост, ты нам нужен.

– Слабый довод.

– Только ты, – она и не собиралась его слушать, – можешь с этим хоть как-то справиться. И не наделаешь ошибок. – Она подождала, может, он что-нибудь ответит, но он не собирался. – Они почему-то считают, что ты злишься, потому что отстал за эти годы в развитии… Вернее, в карьере. – Она хмыкнула почти безнадежно. – Я пыталась объяснить, что ты развивался так, как никто бы другой не сумел, даже там, а может быть, именно там… Что это для тебя важнее, чем карьера, что любой предлагаемый тебе пост не имеет никакого значения, но они не верят. Толкуют, что предложить тебе большего не могут. Только это – шеф операции по удалению пурпурных.

– Надо же, чего только люди не выдумают от глупости, – буркнул он, дожевав фасоль с рыбой. Взялся за квас, сваренный Кирлан из дикого боярышника, заросли которого были непроходимы со стороны леса, оказывается, он не только на сидр годился.

Баяпошка его сканировала, почти откровенно пыталась что-то выискать. Он даже хотел поежиться, но решил и этого не делать. А то она еще с полчаса будет тут разговаривать… На деле – сама с собой.

Поутру гости улетели, причем Баяпошка все-таки что-то такое про себя решила. Скорее всего, зря, подумал Ростик, и с этим настроением пошел к морю. На этот раз даже Роса осталась дома, видимо, тоже что-то почувствовала.

А Рост уверился, сидя на камешках, по которым за последние несколько дней даже немного соскучился, что все-таки он молодец. Отказался, отбился от гостей, отбоярился от предложений, какими бы интересными они внешне ни казались. Да, он молодец, с этим приходилось только согласится.

И вдруг он очнулся, солнце выключилось, получалось, он так и просидел на берегу весь день. И как это у него вышло? Может, он уже настолько сумасшедший из-за всяких передряг с мозгами, что не контролирует течение времени? Рост поднялся, тело, как после самых свирепых сеансов Баяпошки, ощущалось как чужое, очень хотелось пить или есть… Да, есть тоже хотелось, но меньше.

Он пошагал в темноте к Храму. «Чем же я занимался? – думал он. – Что это было? Чего теперь ожидать от себя, если даже не помнишь, как и почему прошел день?»

Лежа в кровати с открытыми глазами, рассматривая слабый огонек ночной масляной лампы, он опять попробовал подумать, что это было. Винрадка на эту ночь тоже пришла. Она устроилась у мужа на плече и дышала во сне так, что мир начинал казаться едва ли не справедливым. Рост сосредоточился, еще и еще крепче, еще сильнее… Нет, просто он нагоняет напряжение, а никаких полезных идей при этом появиться не может.

И лишь когда он проснулся, то понял – вчера он вызывал Фоп-фалла. И этот «думающий водоросль» настолько серьезно его закрепостил, что у Роста и своих мыслей не осталось за весь вчерашний день. Так, кстати, было с первопоселенцами Одессы, когда Фоп только появился. Ох, и напугал же он всех тогда. Вот и теперь, кажется, Ростика тоже напугал. А ведь он знал Фопа, знал, на что тот способен, и было время, когда они почти осмысленно разговаривали… Стоп, вот оно что! Они о чем-то говорили. Хотя оставалось неясным, о чем же именно?

Еще пара дней выдалась довольно горячих, нужно было лущить фасоль, очередную часть урожая, которую приволокли с поля сборщики – Ждо и с полдюжины детей Винторука, которые за время отсутствия Ростика вымахали почти во взрослых бакумуров. Конечно, Рост мог бы отказаться, никто бы его не стал упрекать за безделье – мало ли о чем он думает? Но ему показалось, что нехитрый ручной труд будет сейчас самым полезным для него занятием.

И вдруг среди ночи он услышал вызов. Резкий, даже какой-то грубый, от чего отвык за четыре года мирного и спокойного житья. Он быстро собрался, Винрадка с Ждо тоже его почувствовали. Ждо даже попыталась составить Росту компанию, но более тонкая Винрадка ее не пустила.

Ростик вышел к морю, оно было, как всегда в Полдневье, очень спокойным. Растянулось безбрежным черным бархатом, под которым творились таинственные и незнакомые людям дела. Из-за того, что все в Полдневье располагалось едва ли не по идеальной плоскости, оно нависало над берегом и над человеком на берегу, конечно.

Росту даже не потребовалось сосредотачиваться, он сразу понял, Фоп-фалла уже готов говорить с ним. Только вот странный это был разговор. Совсем не такой, насколько помнил Рост, как получалось у них прежде. Тогда, в давние годы, они действительно почти разговаривали на Ростиковом языке, он о чем-то спрашивал, что-то мог даже уточнять в человеческих терминах… Теперь же на него навалилось знание, в котором он даже не пробовал барахтаться, понимал, что все равно ничего не выйдет. Он просто постигал, и это было трудно.

Оказалось, Фоп-фалла, который терпеть не мог викрамов, иногда охотился за ними и питался, как добычей, все-таки нашел способ с ними пообщаться. Разумеется, какая-то часть его, которая звучала, как оркестр, на разные голоса, хотя немного и в унисон, при этом жаловалась, что Рост задал ему такую невыносимую задачу. Ведь он привык с ними не церемониться… А они сообщили ему, что в том, кто обещал им помощь в войне с океанскими викрамами за то место, которое они считают самым удобным, то есть на юго-восточной оконечности их континента, где имелись очень удобные для жизни их племени шхеры, они ошиблись. Именно он обманул их, а вовсе не всякие другие люди, тот, кто обитает теперь в священном для этого берега месте, – Познающий. То есть он – Ростик Гринев, и никак иначе.

Ведь только это и было условием, при котором они помогли тогда справиться с плавающим городом, прибывшим сюда уничтожать все, до чего летающие лодки с этого острова могли бы дотянуться… Да, все так и было. Он не помог викрамам, не сумел, потому что попал в плен на этом самом острове, который выговаривался по-викрамски совсем не похоже на привычное имя Валламахиси…

Но это ничего не меняло, и его плен не служил оправданием, ведь он все-таки вернулся. Его не съели там, в этом плену, ему удалось удрать, значит, он мог бы помочь и с войной за шхеры… Теперь они и не подумают не только помогать людям, но даже за молоком от ящерокоров не приплывут. Тоже еще, была охота рисковать встречей со смертельно опасным Фоп-фалла, чтобы торговать с тем, кто нарушает обещания…

Рост понял, что зверски устал от этих контактов с «плавающим» Фопом, только когда его почему-то под руку подхватила Винрадка. Ей помогал кто-то из аглоров, кажется, это была Зули. Она вообще проявляла о Ростике несвойственную невидимкам заботу, видимо, в память о том, что он ее спас, столкнув с Валламахиси, когда она вполне могла погибнуть.

Она даже немного посидела в их спальне, пока Ростика укладывали в кровать, словно маленького. Или раненого. Он слегка разозлился на нее, но спорить с аглором – это хуже, чем спорить с дваром. Или даже с целым племенем дваров. У него была в этом возможность убедиться.

Когда включилось солнце, Винрадка сидела рядышком на стуле и вязала что-то для детей на зиму. Благо шерсти у них теперь было навалом, местные козы давали такую нить, в которой не замерзли бы даже викрамы. Ха, подумал Ростик, ну и юмор у меня стал, под стать боловским начальникам, по крайней мере в этом я с ними совпадаю.

– Ты спал целые сутки, чуть больше, – отозвалась Винрадка на приветствие.

Рост сразу затосковал, опять выпадения сознания, опять пропадающие дни, и на что он после этого годится? Его уныние по поводу своей слабости не скрасил даже отлично приготовленный бульон с какими-то специями, которые осенью на целый год впрок набирала Ждо. Даже жареная картошка – страшный деликатес в Полдневье – не в радость пошла. Все-таки он спросил:

– А картошка откуда?

– Фермер, – фыркнула жена и, ничего не поясняя, ушла на кухню, чтобы нацедить квасу.

Рост ждал, ждал, уже решил подняться, как вдруг в его комнату, улыбаясь во все зубы, вкатила… Нет, вы только подумайте – Ладушка, Ладка собственной персоной. Когда-то она была у него чуть не личным пилотом, пусть и слабенькая еще была, по тогдашним-то нормам питания.

– Ага, проснулся… не запылился! – провозгласила она. Уселась вместо Винрадки. – Мы сюда еще вчера прилетели, с Кимом.

Рост промолчал, как-то сразу замкнулся, хотя с Ладушкой это было… Да, пожалуй, это было жестоко. Она ведь была в него влюблена, совершенно по-девчоночьи, на расстоянии, с примесью обожания и восторга, что именно он, дуралей-дураковский, почему-то подарил ей такое дивное и новое для нее тогда переживание – эту самую любовь.

– Ну, спрашивай, почему мы здесь? И какой в этом смысл?

– Было время, ты больше молчала, чем говорила, – вздохнул Рост почти по-отечески.

Она хмыкнула так, что он чуть не дрогнул. Все, теперь держать отеческий тон с этой девой у него не выйдет. Она уже даже не дева, она девушка, со всеми вытекающими для… хотя бы для этого разговора последствиями.

– Ох, и любила я тебя тогда, – мечтательно проговорила Лада, ничуть не смущаясь. А впрочем, нет, немного разнежилась. – Пока тебя не было, и пока ты тут от всех прятался, Гринев, я… В общем, я опробовала курс биологии в универе, у Пестеля, и ничего у меня не вышло, если тебя это интересует. Потом я проучилась у Поликарпа, стала, если так можно сказать, инженером-механиком… Хотя, знаешь, все еще люблю летать. – Она чуть вызывающе вздернула подбородок. – И у меня это получается, что бы там ни говорили разные… – «Пигалицей была, такой и осталась, – подумал Ростик. – И как ты еще этими рычагами двигать умудряешься». Не дождавшись от него ответа вслух, Лада продолжила: – Еще я сходила замуж. За Серого Изильметьева, ты его, кажется, не знаешь. Он, когда ты тут всем командовал, был еще юн, чтобы его начальство замечало. Хотела даже стать второй женой Полика Грузинова, но Любаня не пустила.

– А сюда зачем?

– Так я почти два года все пороги обивала, чтобы меня к тебе назначили. – Она чуть поежилась. – Так хотелось… Хотя бы посмотреть на тебя… Только посмотреть – ты не пугайся.

«Так я тебе и поверил», – решил Рост. Снова, как в разговоре с Баяпошкой, эта вот почти хищная женская направленность вывела его из равновесия. И что за напасть такая?

– Конечно, и Баяпош-хо начальство отговаривала… А тут, представляешь, вдруг сама ко мне приходит и спрашивает, не хочу ли я оказаться вторым пилотом у Кима, который летит к тебе. И дня не прошло, как она обо всем договорилась, и вот я тут. – Лада посмотрела на дверь. – Только Ким что-то задерживается, но скоро все равно зайдет.

– Ты вот что, – сказал Ростик. – Ты выйди, мне одеться нужно. Не такой уж я изможденный, чтобы вас в спальне принимать.

– Так тебя едва живого с берега увели, – с дурацкой улыбкой, которой прежде за ней не замечалось, пояснила Лада. – Винрадка говорит, тебе еще дня два лежать придется.

– Не придется, – окончательно разозлился Ростик, и это решило спор.

Впрочем, в главный зал он протащился, придерживаясь для верности за стену. Не хватало еще грохнуться на лестнице или вовсе на ровном месте…

Ким, Винрадка, Лада и незнакомый Росту балумур в робе гребца на антиграве, больше похожей на древнеримскую тунику или женскую ночнушку, чем на почтенное одеяние, сидели за столом и чинно пили квас. Но Росту это было не так интересно, как вопрос, который он и задал:

– Ким, колись, почему решил вернуться так скоро? Ведь я русским языком сказал – нет, нет и нет… – Он не выдержал, покосился на Ладу. – И ее зачем приволок?

– Как зачем? – удивилась Лада. – Ведь я тоже как-то тебе года два назад сказала и тоже русским языком – если поманишь хоть пальцем, я буду тут как тут. Неужели забыл, Гринев?

Конечно, пару раз, кажется, она его видела, когда он бывал в Одессе или в Боловске, когда книгу начальству всучивал или когда за детьми ездил, чтобы привезти их на лето в Храм… А ведь она боится, что он ее прогонит, вот и частит, как Трындычиха. Он вздохнул, все менялось в этом мире, особенно Лада.

– Звучит не очень прилично, – пробормотал Ким, посмотрев на Винрадку.

Но Ладу такое пассивное сопротивление остановить не могло.

– Ким, а я уже такая, что о приличиях – ни слова.

Ким фыркнул, конечно, но довольно вежливо. Винрадка была спокойна. Все-таки какая непобедимая стойкость у этих аймихошек, решил Рост.

– Ладно, ну их, все эти нюни, – решительно заговорил Ким. И в упор, словно стрелял, спросил: – Это ты колись, Рост, что будем делать?

– Если для контакта с Фопом я почему-то не гожусь, тогда… – начал Рост и вдруг понял, что знает, о чем следует говорить.

Глава 4

Вкакой-то момент дело покатилось не так, как хотелось. Ростик, когда предложил слетать к пернатым бегимлеси, даже не думал, что получится неудачно. Он-то, вспомнив, что пернатики отлично уживаются с викрамами, решил у них просто проконсультироваться, и ребята эту идею поддержали. Сами они об этом не подумали, вернее, у людей, которые меньше, чем Рост, жили в окружении других разумных, просто не выработалось такой свободы в обращении даже с дружественными расами.

В общем, прособиравшись еще дня два, хотя, скорее всего, просто восстанавливаясь, Рост объявил, что готов лететь. Ким со своим загребным все это время отъедался, а Лада откровенно крутилась около Ростика. Причем так, что даже Кирлан стала ворчать, мол, нельзя мужчин настолько опекать, у них от этого все разлаживается. И, как ни смешно, сглазила.

Полетели, правда, легко, едва ли не весело. Когда волнения расставаний утихли и подошли к Одессе, Росту захотелось посмотреть на корабли, отбитые от Валламахиси. Два из них приткнулись чуть не к берегу, в самом глубоком месте, сбоку от реки, возвышаясь бортами не выше самых высоких домов города. Два других, откровенно притонувшие, не доползли до берега километров двадцать, так и оставшись у островов, на которых Рост с Кимом и кем-то еще однажды вынуждены были заночевать во время войны с невидимками, то есть с викрамами, про которых тогда и не подозревали. Не составляло труда догадаться, что это были поврежденные корабли, которые, насколько помнил Рост, викрамы подорвали снизу, из воды. Зато пара остальных… Вот над ними Ростик, сидя в пушечной башенке, и попросил повертеться.

– Ты же бывал в Одессе, неужто не насмотрелся. – Ким не понял его любопытства, а может, просто выяснял состояние друга. Но тут же получил тычок от Лады.

– А ты попробуй, рассмотри их с берега.

Все-то она понимает, подумал Ростик. Но Лада была права. Эти две огромные, как авианосцы, туши стояли настолько далеко, что не помогла никакая оптика, которую Рост пытался использовать, выпросив ее на время у Казаринова.

Рассмотрев все как следует, Рост спросил все-таки, чтобы быть уверенным:

– Эти, кажется, в норме?

– Ага, – согласился Ким, – хотя на тех заводах, которые внутри, не работают за ненадобностью. Просто выставили охрану и законсервировали, как могли, по требованию Казаринова. Он же, почитай, этим всю жизнь занимался.

– Не только, – буркнула Лада, слегка обиженая, и всем стало ясно, что уж ей-то, дипломированному инженеру, по полдневным меркам, это известно лучше других.

– Почему же их производственные мощности не используют? – спросил Рост, но договорить не успел.

– Заводы сняли с двух других, которые ближе к городу стоят. Для остального не хватает ни рук, ни решимости.

Полетели дальше, к вечеру нашли один из дружественных городов бегимлеси, в который, как сказал Ким, людей пускали почти свободно, даже ребятню отгоняли, чтобы она не путалась под ногами, и приземлились. В городе и вправду было мирно. На людей внимания не обращали, женщины возились по хозяйству, мужчины делали вид, что охраняют территорию, на которой что-то произрастало, хотя здесь, между других городов, защищаться практически было не от кого. Но так уж были созданы эти пернатые, с этим приходилось считаться.

Рост так устал за перелет, что даже не стал осматриваться, хотя, с другой стороны, что смотреть? Или он городов бегимлеси никогда не видел?

Его уложили в какой-то выгородке, больше похожей на лежбище экзотического зверя, а не разумного пернатика, и оставили в покое. Но к вечеру к нему зашла слегка возбужденная Лада и объявила:

– Они тебя тут страшно уважают. Уж не знаю, почему, – блеснула глазищами. – Готовится пир на три, кажется, города, будет о чем рассказать дома, я на таких… гм, мероприятиях еще не бывала.

– Плохо, – вздохнул Ростик, потому что это значило – серьезных разговоров, пока не отпируют, пернатые вести не станут. Нужно было ждать. На третий день в городе появился Шипирик, старый дружище, с которым вместе бежали из плена. Он-то и взял переговоры с Ростиком на себя. Но и он, выслушав просьбу Роста, посмотрел ему в глаза, потрепал по плечу и куда-то ушел, сославшись на необходимость отдать какие-то распоряжения.

Рост хотел было увязаться за ним, но быстро понял, что это невежливо. А к вечеру следующего дня, когда даже Ким вконец измаялся бездельем, праздник наконец начался. Весь город уселся за огромные покрывала, выложенные прямо на земле затейливым лабиринтом, и если не знать, как пройти, то можно было и заблудиться. Перепрыгивать через них, разумеется, было нельзя, за это самых беспокойных маленьких пернатиков шлепали, правда, только для вида, потому что даже средняя мамаша бегимлеси могла запросто гнуть подковы своими ручищами.

На покрывала выложили горы снеди, а потом расселись, и тоже не просто так. В центре лабиринта оказались бегимлеси в серых балахонах и гости. И каково же было изумление Роста, когда Шипирик, который и руководил гостями, тоже оказался в сером. А может, он прикидывается, почему-то с тревогой подумал Ростик. И лишь потом понял, что даже глупость должна иметь пределы, которых он, кажется, не соблюдает. Так надувать каких-то пришлых без перьев, ломая одно из самых важных установлений общества, бегимлеси, конечно, не стали бы.

Во время трапезы, когда все, кажется, кроме Роста и вот этих в сером, ели и пили от души, Рост обратил внимание еще на одну особенность. Шипирик стал говорить на едином с таким тяжелым акцентом, словно никогда не слышал этого языка прежде, а сам выдумывает все эти звуки, а они никоим образом не желают складываться в слова. Остальные в серых балахонах, украшенных поверх них разнообразными бусами и амулетами, даже не пытались выяснить, зачем люди пожаловали к ним.

Эти ребята вообще оказались молчунами, даже больше, чем Рост от них ожидал. Он-то не оставлял надежды поговорить с ними на интересующую его тему и несколько раз заводил речь о викрамах, но с таким же успехом мог бы обращаться к глиняной тарелке, стоящей перед ним.

Внезапно Лада повернулась к Росту и в упор спросила:

– Гринев, а тебя этот Шипирик так же кормил, когда вы обитали в городе пурпурных? – Рост непонимающе посмотрел на нее. – Ты в книге написал, что этот малый взял на себя ведение твоего хозяйства, когда… – Она поежилась и помяла себе живот. – Ты чего смеешься?

– Странно звучит твое определение Шипирика как «малого», с твоим-то ростом.

– А если по сути? – решила настаивать Лада.

Вот тогда Рост и понял. Все понял, едва ли не до самого донышка. И загрустил, конечно. Настолько, что спустя еще пару перемен всяческой снеди, когда и Ким, кажется, уже не мог впихивать в себя переперченную рыбу, сухие коренья и почти сырые зерна, обратился к Шипирику:

– Друг, мы и так у вас загостились, извини. Нам следует улетать, причем довольно быстро. Лучше бы даже сегодня.

Шипирик посмотрел на Роста одним глазом, потом другим, дернул головой и едва ли не чище, чем мог бы выдать образованный бакумур, по-русски ответил:

– Сей-счас.

Потом что-то едва слышно сказал остальным в сером, те с каменными выражениями на клювастых физиономиях рассмотрели Роста, потом один из них, почти в таком же балахоне, как у Шипирика, без бус и нашивок, прикрыл глаза, и все было решено.

С командой из трех, не больше, мамаш племени Шипирик вывел гостей между полотнищами и продолжавшими веселиться бегимлеси к антиграву и тут на всякий случай спросил, тоже по-русски:

– Н'чго не зб'л?

– Нет, что ты, друг, все при нас, а из машины мы ничего почти и не доставали, – фальшиво уверил его Ростик и обнял за плечо.

Тут Шипирик дал волю чувствам. Он тоже так стиснул Роста, что у того захрустело в позвоночнике, и сдержанно, очень тихо, на едином попросил:

– Не сердись.

– Какие между нами счеты? – механически отозвался Ростик. Потом сообразил, что на его родном языке это звучит несколько двусмысленно, добавил на едином: – Все будет хорошо, Шипирик, не сомневайся.

Тот еще раз хлопнул Роста, потом сдержанно присел перед Кимом, Ладой и даже перед загребным, и ничего не оставалось больше, как улетать.

Уже в воздухе Ким стал жаловаться:

– Я никогда не чувствовал себя большим дураком. И ведь понимаю, что они расстарались, но… Мне и в голову не приходило, что можно есть такое. Теперь, наверное, неделю с горшка слезть не смогу.

– Скорее неделю на него взбираться… без надобности, – откомментировала Лада.

– Не-а, жрать… кя-к пэсн шп'ват, – вдруг вмешался загребной. Он был немного навеселе, мурлыкал себе под нос что-то, отдаленно похожее на звук работающего на максимальной мощности антигравитационного котла.

– Микрал, – неожиданно разозлилась Лада, – ты бы поменьше разглагольствовал.

– Всегда она так, – заступился за бакумура Ким, – кричит на загребных… Это потому, что незамужем.

– Рук-атса, – не теряя хорошего настроения, подтвердил загребной и стал петь потише.

Молчание в кабине наступило настолько тяжелое, что даже скрип управляющих штанг машины показался зловещим. Через полсотни километров Ким не выдержал:

– Рост, так мы добились хоть чего-нибудь?

– Нет, – спокойно отозвался Рост.

– Они тебе отказали? – удивилась Лада, да так, что Ким прыснул. Все-таки очень двусмысленным оказался вопрос, особенно от Лады.

– Зачем отказывать, когда можно устроить пиршество, от которого… Забудешь дорогу в гальюн.

– Они все сделали вежливо и… в высшей степени эффективно, – пояснил Ростик.

– Не понимаю, – продолжала удивляться Лада.

– Они решили не ставить свои отношения с союзными викрамами под сомнение.

– Черт знает что! – возмутилась пилотша. – Мы ведь тоже союзники. А с этим Шипириком ты даже…

– Вот поэтому нам и отказали в такой вежливой форме. По сути, – убежденно досказал Ростик, – максимально вежливо.

– Кажется, все правильно, – согласился Ким. Помолчал немного. – Даже странно, как я раньше не понял.

– Но что-то же они тебе отвечали, когда ты спрашивал их?

– Отвечали вполне стандартно, – нехотя отозвался Ростик. – Посоветовали приглядываться. Я только не понял, к викрамам или к ним, к бегимлеси. Можно было понимать их заявление и так и эдак.

– Халтурщики, – с чувством сказал Ким и вдруг бросил рычаги, Лада едва успела их подхватить, поднялся и всмотрелся в Ростика. – Ты им как-нибудь пальчиком погрозить не мог бы? Или чем-нибудь посущественнее?

– С ума сошел? – поинтересовался Ростик.

– Нет, на самом деле… Мы в них нуждаемся, и не в зеркалах каких-то, а в совете, в дружеской помощи. И они вместо этой самой помощи устраивают представление! И как мне показалось, даже разговаривают сквозь зубы.

– У них нет зубов, – невесело заметила Лада.

– Садись, дипломат, – хмыкнул Ростик. – И давай правь куда-нибудь подальше.

Ким так и сделал, хотя сердился уже, кажется, на Ростика. Он его не понимал. Рост и сам не очень-то понимал себя. Одно он знал наверняка – ставить под удар отношения с пернатиками, в приниципе дружественные и союзнические, из-за их нежелания помочь в отношениях с рыболюдьми нельзя. Это было недопустимо. Это была бы страшная, ужасная ошибка, исправить которую удалось бы с большим трудом.

– Так что же делать? – спросила Лада.

Рост не отвечал. Ким резко и даже зло поднял скорость, направляясь на Боловск. Только тогда Рост понял, что их на отдалении, выказывающем нежелание быть даже внешне агрессивными, сопровождало с десяток птиц с седоками. Но все сопровождающие были вооружены, их пушки явственно отсвечивали на вечернем солнце.

«А я и не заметил, – подумал Ростик, – теряю бдительность, что ли? Или так избаловался безопасным житьем в Храме, что дальше некуда?»

Птицы, следующие за антигравом людей, тоже поднажали, но Ким скоро стал от них уходить. Да и не хотели пернатые демонстрировать свое присутствие или надеялись, вернувшись в городок, из которого вылетели, снова расположиться за полотнами со снедью, попировать вволю. В общем, часа за два до того момента, как выключилось солнце, они исчезли с горизонта. Ким немного сбавил скорость, давление воздуха на лобовое стекло и на ограждение кабинки с пушкой спало.

– По твоей книге у меня сложилось мнение, – неожиданно заговорила Лада, – что Шипирик какой-то вождь. Служака, офицер. А он на празднике сидел в жреческом балахоне.

– Он и был солдатом. Но, наверное, солдату можно переходить в касту жрецов, – ответил Ростик.

– А назад?

Рост подумал.

– Не знаю, но кажется, нет. Понимаешь, эти жрецы у них, как и у людей в древних сообществах, подчеркивают балахонами свою бесполость, принадлежность к служителям идеи… Нет, ни в чем не уверен.

– И откуда у разумных, казалось бы, существ эта страсть к воздержанию? – невесело пошутила Лада, и снова в кабине установилось молчание.

Полный провал миссии, думал Ростик. Более явной и показательной неудачи добиться мудрено. Даже если постараться. Но как же теперь быть?

Слева, очень далеко мелькнула на мгновение узенькая полоска воды. Это была Цветная река. Рост присмотрелся, но больше она не выглядывала из бесконечных зарослей кустов и диких, каких-то необузданных цветов.

– Слушай, а может быть, с этими викрамами?.. – начал было Ким.

– Нет, – сдержанно прервал его Рост. Потом пояснил: – Ты хочешь лишиться всех наших кораблей, которые пока стоят себе, и никому в голову не приходит, насколько они уязвимы?

– Они не посмеют.

– Только потому, что мы их отбили когда-то у пурпурных?.. Не смеши.

– Их защищает Фоп-фалла.

– Он и не подумает их защищать, если викрамы организуют настоящую атаку или какую-нибудь хитрость.

– Но он же ими питается, – вмешалась Лада.

– Ты тоже питаешься, предположим, овцами, но, когда они жуют свою траву, предпочитаешь не вмешиваться в их развлечения, верно?

– Ни хрена не понимаю, – с чувством сказал Ким и занялся своими рычагами.

«Я и сам не очень-то понимаю», – признал про себя Ростик. Но все-таки какой-то смысл в его высказывании был. И даже больше, чем просто смысл, в его словах была правда.

Микрал сзади завозился шумнее, наверное, отправился за очередным мешком с топливными таблетками. И тогда, может быть, под влиянием этих звуков, Рост решился.

– Ким, знаешь, давай-ка повернем к Бумажному холму. Это и ближе, и… Там заночуем.

– Там Ева, – Ким даже повернулся, чтобы посмотреть на Ростика. – Старая любовь не ржавеет?

– По-человечески прошу, сворачивай, водила.

– Так точно, господин капитан, уже сворачиваю.

И Ким действительно несколько раз энергично дернул рычагами, чтобы изменить курс. Машина плавно развернулась и пошла строго на юг, хотя очень-то уж близко до Бумажного холма не было. До Одессы, например, было ближе.

Глава 5

Садились уже в полной тьме, причем, если бы перед входом в нагромождение кубов не горели факелы, а над всякими наклонными поверхностями на крышах крепости не светились световые люки, они бы могли и вовсе проскочить ее. А так все стало понятно километров за пятнадцать-двадцать.

– Зачем они так факелят? – спросила Лада.

– Топливо, считай, дармовое, – отозвался Ким, – отчего же не жечь?

Правильно, решил Рост, если бы мог думать, как следует, сам бы и догадался. Но отчего-то он сейчас ничего не соображал, не получалось у него. Вообще, считай, ничего толкового не выходило.

Может, я и не могу уже ничего, в сотый, наверное, раз спросил он себя. И тут же добавил – а если отказаться? Инвалидам ведь полагается какая-нибудь поблажка. Вот и он сделался инвалидом… умственного труда. Так, бывало, говорил отец, хотя подразумевал под этим просто дураков. Ох, мудрым он был, наверное, отец, жалко, что… Не думай об этом, приказал себе Ростик и сразу же послушался. Тем более что Ким заходил на посадку.

Посадку произвели чуть не в трехстах метрах от крепости, при этом пальнув пару раз из ракетницы, обозначая себя. Ракеты падали, оставляя в прозрачном воздухе дымные следы, но выглядели мирно. А сколько было других таких же, которые свидетельствовали, например, о боязни оказаться застигнутым врасплох вражеским нападением. Или просьбу о помощи… Странно, решил Ростик, я даже к ракетам приглядываюсь, словно никогда их не видел.

Сидели в машине минут десять, прежде чем появился патруль. Бодрый паренек, который командовал тремя девушками и одним… пурпурным. Этот был просто носильщиком, почему-то Рост понял сразу, но от его присутствия все равно стало не по себе. Парень убедился, что нежданно прибывшие гости не представляют угрозы, и повел их, запалив факелы, к крепости.

– Строго тут у вас, – удрученно сказала Лада.

– Осенью всегда так, – пояснил парень, – слишком много всяких разных шляется.

Скорее всего, он имел в виду диких бакумуров либо пернатых. И, скорее всего, все было правильно. Дружба и сотрудничество – это хорошо, но безопасность важнее. У ворот в крепость, которые были настоящими воротами, в чем-то даже схожими с теми, которые Ростик видел в форте вырчохов, когда его перевозили в Нуаколу, пришлось немного подождать, пока стражники убеждались, что все без обмана и прибыли свои, а потом еще немного, пока Ким перегонял летающую лодку и осторожненько вводил ее под башней в крепостной двор. Тогда стало ясно, что крепость закрыта сверху сплошным сводом. Это же подтвердило и гулкое эхо, когда они пошли дальше.

Рассмотреть все это чрезвычайно разросшееся строение, закрытое даже сверху, чтобы, вероятно, не попасть под атаку летающих страусов бегимлеси или прозрачных китов, Ростику не удалось. Их как-то очень быстро взяла в оборот высокая и хмурая девушка, которая держалась бы еще отчужденней, если бы не Лада. Она быстро разговорила девушку, и лед стал подтаивать.

Потом они посидели в довольно большом и пустом зале, где было чуть душно, потому что факелы горели тут как-то слишком вонюче. Но все-таки посидели не зря, потому что к ним неожиданно вышла очень чистенькая пурпурная девушка и предложила поужинать. На ужин у них оказалось что-то похожее на жареные кабачки с котлетами. Ребята, которым за весь день пришлось отведать только малосъедобное угощение пернатиков на пиру, набросились на еду, как стая панцирных шакалов. Только Микралу и удалось сохранить при этом какое-то достоинство, но он-то и у пернатых заправился как следует, так что очень голодным не был.

– Знаешь, я думаю, – проговорил Ким с набитым ртом, – нужно было аглора какого-нибудь взять. Или мангуста, они все от мангустов в восторг впадают.

Лада посмотрела на Ростика и ответила вместо него:

– Это же был визит дружбы. Аглора все равно пришлось бы представлять пернатикам, которые нас принимали.

– И что? – не понял Ким.

– А напряженка от этого не упала бы, – ответила Лада. – Только поднялась, наверное.

Вот, обреченно решил Рост, теперь она за меня и отвечать взялась. Но ответила она почти правильно, так что он не расстроился.

Девушка, которая привела их в зал, вернулась в одиночестве. А Рост надеялся, что к ним выйдет Ева. Но что-то у них там происходило, и не хотелось гадать, что именно. Вздумают, сами скажут.

А потом он вспомнил… И только вздохнул. Почему-то вот именно такие простые вещи теперь в голове не укладывались. Забыл, начисто забыл.

Звуки шагов были тяжелыми, вкрадчивыми и неправильными одновременно. Она вышла из какой-то темной ниши, чуть прищурившись. Как и прежде, изумительно красивая, с прямой, как стрела, спиной, гордо вздернутой головой, отбросив назад свои несравненные волосы темно-красного цвета. Ни у одной другой девушки в городе таких больше не было, хотя аймихоши тоже очень заботились об этом атрибуте женской красоты. В руке у нее была палка, которую она почему-то чуть придерживала сзади, не выставляла вперед.

Подошла, медленно обвела всех взглядом, и глаза у нее остались прежние, такие же светлые, как у пурпурных, хотя при этом свете они казались серыми… А были какими? Он этого не помнил.

Она чуть тяжело села, вытянула ногу в армейской брючине, потерла колено. И только когда все было продемонстрировано, подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Улыбнулась чуть бледными губами.

– Здорово, Рост, рада тебя видеть. – Посмотрела на девицу, которая тут была за распорядителя. Это было понятно, передвигалась Ева действительно с трудом, даже при ее железной выдержке не набегаешься.

Рост хотел сказать, что он тоже рад ее видеть, что прекрасно понял, какой спектакль она устроила и как принялась защищаться вот этой ногой, как когда-то защищалась смехом и потряхиванием гривы…

– Болит? – на правах старой знакомой спросила Лада вместо приветствия.

– Да, Ладушка, болит. – Помолчала. – Что-то они там плохо зашили. Или не зарастает, как они надеялись… Говорят, придется, скорее всего, делать третью операцию. Может быть, выше колена.

– Плохо, – вздохнул и Ким. – Нам бы медицину получше.

– Медицина у нас такая, какой мы и не заслуживаем. Просто… Под выстрелы лезть не рекомендуется.

Рост, конечно, знал эту историю. После боя над Валламахиси, когда крейсер Евы чуть не в одиночку справился с воздуха со всеми лодками, которые успели к тому моменту взлететь, она получила рану, плохую рану… Но из боя не вышла, просто передоверила кому-то место главного пилота, а сама села за второго. Когда вернулись в Боловск, рана была уже неоперабельна. Отняли сначала лодыжку, потом, как она только что призналась, еще разок отрезали кость. Теперь речь шла о третьей операции, уже по поводу колена… Черт, и почему ее, а не меня, например, подумал Ростик. И не нашел ответа.

– А если уж лезешь, то лучше – чтобы сразу, – как-то жестко, вероятно, десятки раз обдумав эту идею, проговорила Ева.

– Это ты брось, – промямлил Ким.

– И бросать тут нечего. – Осмотрела Ростика уже внимательно. Все-таки ее выдержке и силе духа можно было позавидовать. Вот ведь, княжеская кровь, взяла себя в руки и стесняться перестала. Хотя чего же тут стесняться? Нужно просто терпеть и надеяться… Например, что хотя бы колено останется. – Зачем пожаловали?.. Ага, знаю, – она улыбнулась, на этот раз веселее, – Ростик придумал?

– Аймихо помогали? – спросил он неожиданно.

– Без них мне бы вообще каюк тогда настал.

Он долго-долго смотрел ей в глаза, она их не прятала. В них отражались блики факелов, но главное – умещалось очень много боли. И еще, он хорошо это видел, она почему-то не простила себе эту покалеченность, не смогла согласиться с ущербностью. И потому рана не зарастала, как должна была бы. Сложно тут все, вздохнул Ростик.

– Дай-ка я посмотрю. – Смело поднялся, подошел, вытер руки, жалея, что их негде вымыть. А вымыть очень хотелось, это существенно повышало чувствительность.

Ева дрогнула, но позы не изменила. Он поднес правую ладонь к колену, вобрал в себя все, что она выбрасывала в виде невидимых, но таких иногда явственных полей, токов, лучей боли и незарастающей ауры. Левую поднес к ее плексусу, попробовал закоротить на себе, образовав из них двоих единый контур.

Да, так и есть, она сама не хочет, чтобы это зарастало. Не позволяет, не дает телу сделать свою работу, зачем-то борется, хотя бороться тут нельзя, от этого будет только хуже… Он почувствовал, что если еще немного останется с ней связанным, то придется скорее найти сортир и весь его ужин вывернется из него целиком. И все-таки он что-то мог бы изменить тут, только нужно, чтобы она сама на это согласилась… Нет, не согласится, именно потому, что это он – ее бывший друг, сослуживец и любовник.

Отдернулся от нее, едва не застонав. Сел на место, подавил дрожь в желудке, не хотелось слишком-то раскисать. Ева насмешливо смотрела на него, потом улыбка ее стала делано-ядовитой.

– Как, эскулап, придется колена лишиться?

– Не знаю точно… Что-то не то и не так, как… Как ты говоришь. – Он провел рукой по лбу, это тоже было неправильно, впитанные ладонями миазмы теперь почти наверняка вызовут крапивницу, а то и наградят на ночь головной болью. – Тебе нужно ждать, ждать… – Он сам не совсем понимал, о чем говорит. – Почему-то мне кажется, это можно починить.

– Этого никто не починит, даже господь.

– Я очень прошу тебя, жди. Просто успокойся и жди.

– Не понимаю, – прошипел Ким. – Чего ждать?

– А ты и так умеешь? – спросила Лада, чтобы перебить его. И правильно сделала, решил Ростик.

В зал торопливо вбежал Лешка Астахов. Про него говорили, что он считается, так сказать, соправителем Евы на Бумажном, но вот отчего-то ему, видимо, не сразу доложили. Или он был где-то еще, не в крепости, но поспешил…

Раскланялись, пожали руки. Леха почти тотчас, как освободился от неизбежного ритуала, тут же подошел и встал за спину Евы. Даже одну руку положил ей на плечо, показывая – это мое, не сметь претендовать.

Ева чуть смущенно – даже сгорбилась – похлопала его своей ладонью, той, что не придерживала костыль. Осмотрела пустые тарелки и кружки. Тряхнула головой.

– И все-таки – зачем пожаловали?

Рост почесал свою бороденку, наверное, уже можно было пользоваться и руками, и внятно, очень кратко объяснил. Есть такое задание, достать травы ихны, увести пурпурных, рассадить ее с той стороны континента, установить максимально приемлемые отношения с тамошними дварами.

Леха Астахов не удержался, все-таки задал пару вопросов, Рост не поморщился, но отчетливо понял, парень просто хочет участвовать, хотя все и без его наводящих понятно. Ева сообразила это раньше других, а может, привыкла уже немножко к его чуть медлительному мышлению и слишком торопливой речи.

– Рост, почему ко мне?

– Очень просто, – внятно отозвался Ростик. – Ты теперь, почитай, главный в Боловске спец по отношениям с пурпурными. Может быть, в наших условиях даже лучший, чем я. К тому же без хороших офицеров и браться за это не следует.

– Рост, – Ева набычилась, – посмотри на меня.

– Если захочешь, все получится, – сказал он. И тут же пожалел, что не умеет говорить долго и убедительно, как когда-то. Слишком их разговор смахивал на скороговорку, которой обмениваются очень хорошо и давно знакомые люди. Астахову это показалось почти вызывом.

– Гринев, да ты просто… – От возмущения, хотя и наигранного, у него действительно не было слов.

– Подожди, – мягко сказала Ева и снова похлопала мужа по руке. – Ты сказал, что летал к бегимлеси за советом, как я понимаю. И что они?

– Ничего.

– Вот и от меня, похоже, ты ничего не добьешься. Даже совета. – Она смотрела в сторону, прятала глаза. – Понимаешь, я отбилась у Боловска от рук, наверное, это единственная для меня сейчас сколько-нибудь комфортная среда… Свой, так сказать, колхоз. И люди, за которых я отвечаю, и плановые поставки, и сдерживание дикарей… Нет, вот и весь сказ. – Все-таки подняла голову. – Да и офицер теперь из меня липовый. Я просто не выдержу того, что тебе предстоит. Физически не выдержу.

– Ты могла бы…

– Ничего я уже не могу, понятно? – Ответа не стала слушать, тяжело завозилась, с помощью Астахова поднялась, тяжелее, чем прежде, оперлась на палку и, отбрасывая ногу вбок, помаршировала в ту же нишу, из которой пришла. Перед пятном тьмы все же обернулась. – А знаешь, твои манипуляции помогли… Хотя, должна признать, совсем немного.

– М-да, сурово нас тут встретили, – сказала Лада. Но по голосу ее легко можно было определить, что чрезмерно она этим не расстроена.

– Если я когда-нибудь стану таким, ты меня лучше пристрели, – простодушно прошептал на весь зал Ким.

– Она не такая, как ты подумал… – тут же вскинулась Лада. – Девушкам такие вещи труднее даются.

– У них дети есть? – спросил Рост, как ему показалось, ни к селу ни к городу.

Вопрос остался без ответа, и это было самым красноречивым ответом. Лада завела какую-то речугу, в которой пыталась обосновать положения о девчоночьей стойкости духа, но, в общем, это было уже неважно. Их отвели в общую, хотя и очень небольшую каморку, и предложили укладываться. Ким с Ладой устали, улеглись довольно быстро. Почти не обращая внимания на условности, вызванные таким вот совместным ночлегом. Микрал, как выяснилось, еще раньше ушел спать к своим. Рост все-таки умылся с помощью пурпурной девушки и как следует вымыл руки. Головной боли пока не было, но на лбу выступила красная и немного жгучая полоса. Хорошо хоть желудок успокоился.

Рост улегся, слушая ленивые, сонные уже переговоры Кима с Ладой, которые почему-то принялись обсуждать преимущества гравилетов перед экранопланами, и стал думать о том, что, может, у него такая вот полоса приключилась, что его никто всерьез не принимает… Или, возможно, наоборот, все подряд, не оказывая ни грана помощи, почему-то считают, что он со всем справится? И даже лучше, чем с их-то советами.

Но тогда, спрашивается, куда делось его умение входить к людям в доверие, убеждать их в своей правоте, поднимать на действия, которым он и сам когда-то удивлялся?

Может, вправду, он и в этом виноват? Как тогда сказала Баяпошка – стал деревянным? А хорошо ли приниматься за такое задание, не умея исполнять самые простые штуки, например, правильно разговаривать с людьми?

Глава 6

Дом в Боловске показался ему с самого начала немного чужим. Знакомым, но чужим. И жить в нем отчего-то не хотелось. Ведь сам выстроил, хотя бы начинал сам строить… Знал тут каждый наплыв литого камня, знал каждое дерево в саду, а вот поди ты… Правда, решил он, кусты уже появились незнакомые, раньше их не было, мама ожесточенно выдирала с корнем, все больше цветниками развлекалась.

Мамы, кстати, в городе не было. Она устраивала где-то на краю обитающего тут человечества больницу для фермеров, которым, конечно, недосуг было слишком далеко ездить в город лечить разные хвори и неизбежные для Полдневья травмы. А еще, как Ростик недавно с удивлением узнал, мама очень стрательно и добросовестно занималась лошадьми. Он-то, пока жил в Храме, об этом и не догадывался, а сама Таисия Васильевна, когда приезжала, многого о себе, как выяснилось, не рассказывала. Зато ему эту «новость» с большим вкусом и обстоятельностью расписала Рая Кошеварова, которая как была библиотекарем в универе, так и осталась, поэтому у нее была масса времени для разговоров.

Впрочем, очень-то осуждать ее не хотелось, она растила семерых весьма крепеньких потомков, из которых пятеро оказались мальчишками. Поликарп, ее муж, твердо взявший в свои руки вагоноремонтный завод, должен был ощущать себя счастливейшим отцом семейства, как, наверное, и было на самом деле.

Рост провел в безделье два дня. Вернее, он пробовал размышлять, чтобы решить, берется он за дело, ему порученное, или подождет… влезать в эту кашу. И ничего не мог придумать. Для вида он занялся самообразованием. Порылся в книжках отца, но там было слишком много справочников по радиосвязи, изданных, разумеется, еще на Земле, и совершенно бесполезных тут, в Полдневье. После этой неудачи Рост попробовал понять, что читает мама, но ее часть библиотеки состояла из книжек по медицине, из которых Росту понравился только анатомический атлас человека, который он помнил столько же, сколько помнил себя, и по которому когда-то пробовал самостоятельно научиться читать, не подозревая, что все эти очень наглядные и красивые картинки описываются чуждой латынью.

Зато в дальнем углу поверх шкафа нашел чудом сохранившиеся после борыма выпуски «Роман-газеты», на которую отец регулярно подписывался. Выбрал для себя роман в желтой обложке с интересным названием «Убить пересмешника». Но к вечеру отложил. Переживания горстки ребятишек с невообразимого теперь американского Юга показались слишком далекими, хотя написано было интересно.

Просто походил по дому, в котором все выглядело немного забытым и сильно отдавало маминым одиночеством. Ростик уже знал по разным сплетням, что доктор Чертанов спустя несколько лет после Ростикова пленения неожиданно для всех женился на какой-то молоденькой девчонке, и мама его, конечно, прогнала. Больше он у них и не показывался, может, опасался каких-то слов, которые мог услышать, а может, тоже был занят. Врачи, они всегда немного перегружены, такая у них судьба.

Понаблюдав за тем, как стоят разные вещи, Рост пришел к выводу, что мама, пожалуй, скорее довольна таким оборотом дела, чем раздражена или вынашивает какие-то слишком уж горестные мысли. В общем, она и в этой своей жизненной перипетии оказалась куда прочнее, чем он о ней мог бы подумать… Вернее, он знал, что она сильнее, чем кажется, но как-то стал это забывать… Вот теперь и вспомнил.

А осознав это, решил, что все, что произошло, – правильно. И ему только оставалось принять простую истину, что мама была у него самоотверженной и спокойной. Или, если еще проще, – работягой, каких поискать. Только жалко было все-таки, что она, такая умница, и вдруг осталась без поддержки, да еще с тремя новыми детьми на руках. Рост повздыхал, попереживал за нее немного и решил больше за этой незнакомой теперь для него жизнью не подглядывать. Просто смирился, что потому так и получилось у его Таисии Васильевны, что она умна, у таких женщин частенько не все получается в жизни. К вечеру второго дня, когда он уже становился противен себе из-за депрессии, или как там еще называется такое состояние, к нему неожиданно громко и уверенно пришел Ромка. Да не один, а с приятелем Виктором. Рост его знал немного, вернее, знал, что это старший сын Раечки, всего-то на пару месяцев старше Ромки. А так как обе матери были подругами с детства и жили на одной улице, ничего не было удивительного в том, что и эти двое существовали, как близнецы, даже не душа в душу, а угадывая мысли и обходясь без слов. Они даже чем-то были похожи, как иногда и Рост почему-то становился похожим на Кима, хотя рожи у них определенно были разные – у одного славянская, у другого отчетливо корейская.

Ромка был в каком-то полувоенном темном комбинезоне, похожем на танкистский, а Витек пришел в цивильном костюме, пошитом еще на Земле, из которого он определенно вырастал. Пиджак, наброшенный на футболку, был короток, и прежде всего в рукавах. Виктор вообще выглядел нескладным, что только подчеркивало его слишком молодой, почти подростковый вид.

Стоп, остановил себя Ростик, накрывая чай гостям и себе на столе под их знаменитой вишней, они и есть подростки. Им всего-то… да, по восемнадцать, если считать по местным, боловским меркам.

– Пап, – заговорил не очень уверенно Ромка, – ты чего молчишь?

– Я должен что-то говорить? – удивился Рост.

– Нет, но я подумал, что ты мог бы… хотя бы спросить, зачем мы пожаловали?

– Вы сами скажете. – Рост плохо помнил себя в этом возрасте, но, кажется, он был таким же… активным.

– Ходят слухи, Ростислав…

– Можешь называть меня капитаном, по званию. Если осмелишься, конечно.

– Кап… капитан, – с трудом проговорил Витек, – вы собираете команду, чтобы совершить очередной поход на юг, к пурпурным и паукам.

– Я еще не решил, что соглашусь на это.

– Но все говорят, – горячо вмешался Ромка.

– Понятно, – кивнул Ростик, принимаясь за чай, – Ким подсказал.

– Возьмите нас с собой.

– Виктор, а тебя мама пустит? – усмехнулся Рост.

– Вот, я же говорил, что с этими родителями…

– А если серьезно, – Рост понял, что допустил ошибку, которую приходилось теперь исправлять, – вы не подготовлены для такого похода. Вы же учитесь, кажется, в универе? И что-то я не слышал, что вы получили хоть какие-нибудь дипломы, или что там теперь выдают вместо них.

– Да кому они нужны?! – Ромка определенно опережал события. – Эти дипломы…

– Допустим, мне.

– Нет, так дело не пойдет, – проговорил сын, как-то очень смахивая в этот момент на отца. – Ты скажи, чего мы там не видели? Или ты все еще цепляешься за формальное образование?

– Пожалуй, да, цепляюсь. Потому что сам остался неучем.

– Да ты… Гораздо толковее, чем все наши преподаватели, кроме Пестеля, конечно. Но ведь он же из вашей компании.

– Спасибо, – Рост усмехнулся и тут же спросил: – Вы у него учились?

– У кого же еще? – хмуро спросил Витек.

– Понятно, биология не задалась, вот и решили сбежать на войну.

– Под твоим командованием мы гораздо скорее научимся чему-то настоящему, – выдал Ромка.

– Не уверен. Кроме того, дисциплина – это не только умение строиться, но и…

«А ведь я им нотацию читаю, обыкновенную родительскую нотацию». И тут Рост сам собой умолк.

– Ты покажи ему, что мы принесли, – подсказал Витек, который к нотациям, видимо, не привык. Поликарпа дома было не застать, он дневал и ночевал на работе, а Раечка была слишком мягкой, чтобы использовать такой рискованный способ воспитания.

Ромка поднялся, сходил к крыльцу и принес с собой папку, почти такую же, в какую складывала свои рисунки – или иллюстрации, как она их называла, – Баяпошка. Отодвинул чашки и чайники, раскрыл.

Это оказались его, Ростиковы, рисунки, когда он еще пытался что-то изображать как рисовальщик. Он и забыл, что было время – стоило выдаться свободной минутке, как он начинал рисовать.

– Вот Шир Маромод, вот… – начал было Ромка, но Витек дернул его за рукав, и тот все понял.

Рост поднял один лист, другой, полистал блокнот, который брал с собой в разные передряги, например, в их поход со старшиной Квадратным к Олимпу. Точно, тогда они еще Олимп открыли, Перевал и, кажется, Водный мир. Еще, если не изменяет память, впервые опробовали гелиограф. Кто теперь из этих ребят поверит, что они были когда-то такими отчаянными первопроходцами.

Рисунки были беспомощными, сейчас бы он сумел сделать что-то получше. Точнее, выразительнее, даже, пожалуй, определеннее. Но такой свежести взгляда точно не добился бы. Это вот и можно принять за похвалу, решил Рост и спросил:

– Откуда?

– Мама как-то пришла к бабушке, они посидели, поболтали о тебе немного, и мама принесла их к нам. Я их с детства разглядываю.

Рост нашел еще один блокнот, где он рисовал план города, когда они с Кимом сидели на горе, выслеживая, как пернатые варят вогнутые зеркала. Неожиданно рука его дрогнула, рисунки на миг размазались, словно очень близко что-то взорвалось.

Он понял, что, как бы он теперь ни делал вид, что не согласен с предложенными ему заданиями, бросить это дело не сможет. Так и будет носиться туда-сюда, но в конце концов пойдет туда, зная куда, пока окончательно не сделает то, что нужно. Хотя, возможно, это окажется совсем не то, чего от него ждут.

«Интересно, – отстраненно подумал Ростик, – почему?» Ведь это не было обычным его предвиденьем, это было что-то иное… Или все-таки очень хорошо сбалансированное, почти подчиненное его волей предвиденье? Без обычных болей, тошноты, темноты в глазах?

Но чем оно вызвано? «Нужно вспомнить, – решил Рост. – Так, я думал о том, делая эти рисунки, что, если даже мы не выживем, кто-нибудь найдет нас, и обязательно, хоть в таком виде, но разведанная нами информация станет известна людям. И тогда…»

Эта нехитрая идея и оказалась ключом к его очередному всплеску, и он увидел… Нет, не увидел даже, а почувствовал, руками, ладонями, кожей, хотя и глазами тоже увидел, что на рисунках вокруг почти каждой из нарисованных фигур присутствует еще что-то. Какая-то аура, которую он выразил не четкими линиями, а специально как бы размытыми следами карандаша, хотя иногда определенно рисовал это и напрямую, почти как иконописец выводит вокруг головы святых нимб.

«Неужели же я даже тогда это видел? – удивился Ростик. – Ведь ничего почти не понимал, не мог бы даже словами описать, а вот оказывается – видел».

Он еще раз пересмотрел рисунки и понял, что он действительно нарисовал то, что видел, но почему-то эта особенность стала заметнее только после того, как его рисунки много лет рассматривал Ромка. И не он один, наверное. Что происходит с рисунками, вообще с изображением, когда их рассматривает множество людей в течение долгого времени?

Нет, решил Ростик, нужен конструктивный подход, какая-нибудь философия… И едва он это про себя решил, как почти сразу же понял – в его рисунках, которые он для экономии бумаги делал на одном листе чуть не поверх друг друга, все – Шир Гошоды и махри, бакумуры и пернатики, двары и даже викрамы – все чем-то разделены. И только люди, которые иногда были прорисованы весьма схематично, объединяют их.

То есть с точки зрения формальной композиции именно люди определяли единство того, что Рост изображал, иногда даже вовсе о том не думая. Но эта особенность прослеживалась, она была, иногда даже казалась немного навязчивой.

– Так, – Рост отложил рисунки и посмотрел на своих нежданных гостей. – Ты молодец, что принес эту папку.

– А что? – как бы невинно спросил Витек.

– Долго пояснять, – отозвался Ростик.

Но впервые за все последние дни отчетливо представил, что из него, кажется, потому и не мог получиться художник, что он рисовал что-то иное, не то, что видели глаза. А то, что он понимал о мире другим, не переводимым в изображение образом.

– Главное, – он снова осознал, что небрежничает, а ведь не терпел этого, и когда сам был в возрасте мальчишек, и теперь презирал в людях едва ли не больше, чем трусость. Да ведь это и было трусостью, только неосознаваемой, а потому как бы прощаемой… Если люди настолько недисциплинированны, что позволяют ее прощать. – Я понял главное. Что на острове по ту сторону нашего моря есть трава ихна. – Он подождал, пока ребята переключатся на новый оборот их разговора, и убежденно добавил: – Она там есть, нам нужно только ее выменять на что-то… Или отвоевать, если не будет другого выхода.

Часть 2

Новая земля

Глава 7

Ростик оглядел собравшихся почти с тоской. Все были ребята технической направленности – Казаринов, Поликарп, который отпустил бороду с усами, вероятно, из нежелания бриться хилыми и очень ненадежными бритвами c его же завода. А может, у него было так много интересов, что вид собственной многомудрой головы его просто не заботил. Еще за столом сидел Сергей Дубровин, тот самый, которого Рост помнил еще по временам, когда обеспечивал алюминиевый завод торфом для выработки электроэнергии. Тогда он ему понравился, но на этот раз бросал на Роста чересчур внимательные взгляды, что несколько смазывало внешнюю дружественность их отношений. Последним был незнакомый паренек, очень юный, почти мальчишка, чуть старше, чем Ромка или Витек. Но у него на боку была довольно навороченная пушка пурпурных, и почему-то сразу становилось ясно, что обращаться с ней он умеет. Все называли его Серым, и лишь однажды Дубровин окликнул его по фамилии. Это оказался тот самый Изыльметьев, про которого Рост уже что-то слышал, только не хотел припоминать, от кого и по какому поводу.

Поликарп, по установленной в этой четверке табели о рангах, расстелил на столе свернутые трубочкой листы сероватого ватмана и придавил их с трех сторон, чтобы они не сворачивались. Для четвертого угла он не нашел достаточный груз и придерживал его пальцем.

Собрались в городском доме Кошеваровых. Сам Илья Самойлович был где-то на работе, по своим управленческо-мэрским делам, но чувствовалось, что он в этом кабинете больше не работает. Отдал его, видимо, Поликарпу в полное и окончательное распоряжение.

Рост приглядывался к Полику, если называть его прежним именем, с интересом. Помимо растительности на лице, он стал сутулым, оплывшим и выглядел гораздо более взрослым, чем Рост его помнил. Прямо даже неудобно было называть его Поликарпом, все время хотелось присоединить к имени отчество. Впрочем, Рост не помнил его, но не сомневался, что ребята подскажут. Так и оказалось. Сережа Дубровин, которого, чтобы избежать путаницы, называли по фамилии, спросил с заметной долей почтительности:

– Поликарп Осипович, это уже исправленный проект или старый?

Ответить Полик не успел, потому что в кабинет, толкнув дверь попой, вкатилась Раечка, улыбчивая и довольная жизнью, как Ростик уже давно ни у кого не видел. Она тащила поднос со стаканами темного чая, причем все стаканы были в подстаканниках и с ложечками. Еще на подносе стояла старая селедочница, доверху засыпанная домашним печеньем типа «хворост». Селедочницу Раечка использовала потому, что, вероятно, не нашла другой компактной посудины.

– Рай, я же просил не беспокоить.

– Ты просил, а ребята, может, чаю хотят. – Взгромоздив все принесенное на угол стола, где сидел Дубровин, она хлопнула Роста по руке и заговорщически улыбнулась. – Ты сразу не уходи, меня отыщи, поболтаем.

Поликарп тут же разгладил хмурые морщины на лбу и с интересом уставился на Роста, потом на жену. Что он при этом думал, Ростик не захотел угадывать.

– Конечно. – Он кивнул и улыбнулся Раечке, так умело управляющей мужем без его ведома.

– Старый, кажется, – отозвался неожиданно Казаринов, приглядываясь со своей стороны стола к чертежам. Ворчливость его подействовала на молодых, Дубровин и Серый, накинувшиеся на чай и печенье, тут же попробовали хрустеть потише.

Рост посмотрел на машину, которая была начерчена на бумаге. Это было что-то странное, такого он прежде не видел. И хотя он не очень умел читать чертежи, общий план выдавал в этой конструкции немалые размеры.

Поликарп вдруг улыбнулся и взял свой стакан, помешал лежащий на его дне мутным слоем мед, чтобы было послаще, отхлебнул, дернул губами. Чай был горячим. Передал еще один стакан Росту. Казаринов от чая отказался, сердито мотнув головой, по его мнению, они теряли время зря.

– Итак, – начал Поликарп уже спокойнее, – что мы тут имеем? Практически совмещенную с боевым крейсером платформу, сделанную как весьма здоровый экраноплан. Профилированный и собранный по всем законам аэродинамики, чтобы можно было лететь над водой, используя подъемную силу.

Машина действительно была невероятной. Широкое крыло, на котором сверху жесткими растяжками был пристегнут треугольный антиграв.

– Вот эти блины крейсера, как видно на проекции снизу, работают напрямую, в прорези в самом корпусе экраноплана. Помимо нормальной подъемной силы, они обеспечивают еще и раскрутку вот этих антигравитационных мельниц, – он посмотрел на Ростика, – как мы теперь их называем, которые посредством системы валов передают крутящий момент на два толкающих винта. Винты здоровые, на пределе прочности имеющихся у нас материалов.

– Да какой у нас материал, – буркнул Казаринов, – кованое дерево с окантовкой из алюминия. Самое главное, не прочность, а чтобы они были хорошо отбалансированы.

– Ну да, и это тоже, – добавил Дубровин.

Теперь и Ростик заметил, что под блинами крейсера в крыле были отверстия, а под задними еще чуть сбоку и сзади стояло два обычных маховичка с грузами, которые вследствие усиленной гравитации раскручивались, подобно тому, как водяные мельницы начинали крутиться под давлением воды. Система передач была довольно любовно прорисована еще на одном листе и включала в себя и какую-то пирамиду из храповиков, шестеренок, валов с роликоподшипниками и даже, как показалось Росту, что-то вроде системы смазки, которая гоняла масло между всеми трущимися деталями конструкции.

– Редукторы, разумеется, повышающие, чтобы добиться наибольшей скорости вращения винтов. Практически, – Поликарп снова отхлебнул чаю, почти решительно поставил стакан на край стола, наконец, как четвертый необходимый ему груз для чертежей, – мы можем идти с расчетной скоростью километров сорок или даже сорок пять в час.

– А крейсерская скорость? – спросил Изыльметьев.

– Крейсерская чуть больше тридцати. Но, – Полик поднял палец, – испытаний никто толком не проводил, это зависит помимо технических особенностей и от мастерства пилотов.

– Мало, – вздохнул Серый. – Нам бы километров шестьдесят, тогда бы викрамы точно не успели нас атаковать, мы бы оказались просто за пределами их скоростных возможностей.

– А зачем вообще вся эта конструкция? – холодновато, все-таки втайне боясь показаться олухом, спросил Рост.

– Очень просто, – отозвался Поликарп. – Обычный крейсер не способен поднимать груз, который был бы достаточным, чтобы смотаться на Новую Гвинею, как ее теперь все называют, и обратно, да еще полетать над самим соседним островом. Поэтому мы придумали эту машину, – он кивнул на расстеленные перед ним чертежи, – ради грузоподъемности. Сейчас, по расчетам, получается, что эта вот штука может тащить в режиме экраноплана груз раза в четыре больше. И это, соответственно, не позволит океанским викрамам атаковать его из-под воды. Кроме того, когда вы прибудете на место…

– Если прибудем… – чуть слышно отозвался Изыльметьев.

– Это крыло вы сможете использовать как базу, оставив ее на воде или даже на берегу, если сумеете на него выползти. Выставите охрану и… Да, облетите весь этот остров в целях разведки, или что там у вас получится… Помимо усиленного экипажа, вы сможете также принести назад какой-нибудь груз, который вам там удастся получить. Разумеется, уже за счет сожженного топлива и прочего использованного обеспечения.

И тут, вместо того чтобы слушать Поликарпа, мысли Роста вдруг слегка поплыли. Он и попытался было вернуться к пониманию этой лекции, но как-то не очень решительно, словно бы она была не слишком важна. Хотя, скорее всего, как раз для него как для командира все было очень серьезно.

Сообщив Дондику, что он готов взяться за предложенные ему проблемы, Рост подчеркнул, что существуют трудности со средствами путешествия на Новую Гвинею. Дондик объявил, что займется этим сам, и тогда… Возникло это совещание.

– Груз можно разместить в этих пазухах крыла, вернее, его лучше назвать трюмом. – Поликарп посмотрел на смутно слушающего его Ростика.

– Грузы оболочку не продавят? – спросил Изыльметьев. – Какая вообще обшивка в этой части крыла?

– Двухмиллиметровый дюраль, – вздохнул Казаринов. – Дерево мы пытались использовать, но… Не хватило жесткости.

– Для тебя должно быть важно, – поучительно повернулся Поликарп к мальчишке, – что грузы тут можно свалить почти любые. Но ходить все-таки желательно вот по этим стланям. Чтобы не продавить обшивку и не нарушить аэродинамику.

– И чтобы не перегружать его, что неизбежно скажется на маневренности, вообще на управлении, – добавил Казаринов.

Рост попробовал сосредоточиться. На столе теперь был расстелен лист, изображающий конструкцию в разрезе. Вдоль крыла, к его обеим оконечностям, по стрингерам, через какое-то подобие нервюр, создающих профиль крыла, действительно проходили стлани, как в обычной гребной лодке.

– Знаешь, – вдруг решил Поликарп, – там места очень много, и хотя придется ходить, согнувшись, все-таки… Пожалуй, я нарисую тебе эскиз, как следует располагать груз наиболее безопасным способом. А то вы наворотите чего-нибудь.

– Загружаться-то они будут у меня, в Одессе, – буркнул Казаринов. – Научатся, если захотят.

– Отлично, – почти безнадежным тоном признал Изыльметьев. – Тогда следующий вопрос: зачем нужны вот эти два киля, или как их там можно назвать?.. И почему ими нельзя управляться во время полета над водой.

По концам крыла действительно имелись два опускаемых киля, да еще вооруженные поплавковыми сигарами.

– Ты представляешь, какие силовые конструкции должны передавать управляющие движения, если бы мы вздумали устроить водяные рули? – спросил Полик. – Нет уж, чтобы все было проще и легче, мы выставили воздушные рули за каждым из винтов и, уверяю тебя, получили усилия намного меньше, а эффект почти такой же. Это проверено.

– А что, если антиграв собьют? – спокойно спросил кто-то, и лишь тогда Рост понял, что вопрос задал он сам. – Как экипаж этого… экраноплана сумеет вернуться?

Все, сидящие за столом, переглянулись.

– Тогда дело плохо, – признал Дубровин.

– Нет, теоретически, конечно, мы можем оснастить плавающую часть машины воздушными змеями, на которых ходят по морю местные купцы. Но… Тащить их туда – это лишний вес. К тому же постановка этих высоколетящих змеев не всегда получается даже у лучших пилотов с использованием малого антиграва. Если крейсер будет недействующим… – Полик нахмурился. – Если вы его потеряете, то возвращение станет невозможным.

– Вот и я о том же, – сказал Рост твердо. – Нам следует продумать хоть какую-нибудь связь с Одессой, чтобы вызвать в случае малейшей неудачи подкрепление. Например, еще один крейсер.

– Еще один крейсер переоборудовать для того, чтобы его можно было безопасно укрепить на крыле, довольно сложно, – сказал Казаринов. – Это же не обычная штатная машина. Это черный треугольник, в котором мы слегка изменили внутренний каркас, и теперь он имеет специальные приспособления для крепления растяжек, фиксаторы для блинов при полете в режиме экраноплана… Нет, второй такой мы быстро построить не сумеем.

К Росту мигом вернулся интерес.

– Так вы что же, не только в чертежах эту идею обсасываете? Что-то из этой конструкции уже исполнено?

Казаринов и Поликарп переглянулись. Ответил Полик:

– Крыло практически готово. Мы его лет пять назад для сверхдальних разведок стали строить, по заказу Дондика. Правда, ходовых испытаний не проводили, почему-то это все стало не слишком для него интересно… А крейсер, раз ты поднял, по своему обыкновению, очередную волну, мы, пожалуй, сумеем доделать на днях.

Рост посмотрел на обоих этих хитрецов, которые строили в ангарах Одессы такие замечательные штуки, по обыкновению, никому в этом не признаваясь.

– Тогда, если всем все понятно, – он мельком посмотрел на Изыльметьева, – последний вопрос. А нужны ли эти ходовые испытания? Или мы сможем испытать все, что вы тут… наваяли, в реальном походе?

– Сразу в поход? – с огромным сомнением спросил Казаринов. Ему определенно было жалко отдавать Росту такую замечательную машину, над которой, вероятно, он и размышлял все упомянутые Поликом пять лет. Хотя кто же знает, над чем в действительности размышляет Казаринов?

– Промедление нежелательно, – спокойно, даже лениво продолжил Рост. – Помимо прочего, не хотелось бы попасть в осенние шторма.

– Шторма тут не слишком страшные… – проговорил Дубровин и осекся под взглядом Роста.

– В заливе, – объяснил Ростик. Подумал. – Кроме того, хорошо бы поскорее выяснить проблему этих семян, чтобы марш на тот конец континента совершать зимой. Почему-то мне кажется, что поход при сниженной сезонной активности всякой живности в близости Водного мира пройдет спокойнее. Да и к весне хорошо бы уже подготовиться к севу… – И лишь тогда осознал, что присутствующие могут не знать ни цели этого похода, ни плана переселения губисков. – Но это пока избыточная для вас информация.

– То совсем ничего, забыли даже, то вдруг сразу – давай! – проворчал Казаринов.

– У Гринева всегда так, – без осуждения, просто принимая ситуацию как данность, отозвался Поликарп. Посмотрел на Роста круглыми глазами. – Без ходовых испытаний и доводок все-таки нельзя, конструкция новая, а ведь даже маленькие экранопланчики требуют доводки. Так что умерь свой пыл… хотя бы на пару недель.

Рост посчитал про себя так хорошо известное ему море, погоду и сроки.

– Двух недель давать вам не намерен, – вздохнул он. – Даю неделю, если нужно, требуйте у Дондика людей и работайте по ночам. – И уже про себя добавил: «И этого времени жалко… А когда мы там окажемся, за него вообще платить придется».

И все вдруг сразу поняли, что это не блажь, не перестраховка или командная нетерпеливость. Рост поднялся со стула и пошел к двери. Повернулся, обвел всех твердым взглядом, попрощался.

И лишь когда вышел из дома, вдруг вспомнил, что Раечка просила его заглянуть к ней. Но возвращаться не хотелось. К тому же это была дурная примета.

Глава 8

Ходить по корпусу крыла можно было только в кедах, к счастью, на складах каким-то чудом еще осталось несколько десятков пар, и из них удалось выбрать подходящие размеры почти для всего экипажа, разумеется, кроме бакумуров. Иначе тонкая обшивка проседала, и на белой поверхности оставались следы каблуков. А лучше всего было ходить босиком, что команда, набранная Ростом, быстро раскусила. Хотя по времени года было уже холодновато.

Без ходовых испытаний не обошлось. Главным образом потому, что необходимо было оттренировать экипаж огромного экраноплана. Рост этим и занялся. Почти неделю гонял людей, чтобы они умели быстро поставить на растяжки крейсер, а потом так же быстро его освободить и подготовить для полета. Старт с качающейся на воде платформы тоже представлял немалую трудность. Приходилось вертикально и довольно резво набирать высоту, чтобы не разрушить хрупкий экраноплан антигравитацией, которая у крейсера была существенно мощнее, чем у обычных лодок. А ведь и те иногда серьезно травмировали людей, оказавшихся слишком близко, или даже ломали на бреющем полете подвернувшиеся ветки деревьев.

Тренировки оказались полезными, тем более что уже на третий день, посмотрев на все это, Казаринов с задумчивым видом походил среди ребят и, отозвав Роста в сторонку, сдержанно объявил, что некоторые крепления и даже систему смазки редукторов придется усовершенствовать. И Рост едва не отказался, потому что бывший главинженер отделения консервации паровозов все время был недоволен машиной, все время что-то хотел в ней улучшить. Создавалось впечатление, что, дай ему волю, он вообще эту самоделку в поход не выпустит. Но пришлось согласиться, и уже через пару последующих тренировок он понял, это было правильное решение, управление упростилось, а скорость выросла. Да и ребята смогли отдохнуть за ту пару ночей, пока механики работали, что тоже было не лишним.

Ребята подобрались толковые, Рост даже внутренне поздравил себя с тем, что они достались ему для этого задания. Главным «приобретением» был, как оказалось, Игорь Изыльметьев. Этот русоволосый и сероглазый парень, по которому, несмотря на его относительную молодость, уже вздыхала половина девиц Одессы, оказался крепким орешком. Он влезал во все технические проблемы и, по утверждению Кима, был одним из лучших пилотов, какого только можно было сыскать в городе. За рычагами крейсера, а Рост полетал с ним немного, он вел себя на редкость уверенно. И не допускал ошибок, с первого же раза научившись правильно заводить летающую машину на неверную платформу, проседающую на волнах.

Вторым номером к Изыльметьеву Рост приставил Ладу. Она бы не простила ему, если бы он не взял ее в этот поход. И она была ему для чего-то нужна, это Рост уже привык чувствовать, как знаешь, что для некоторых действий нужно две руки или даже хорошо бы – три, а то двух не хватает.

На пятый день обкатки летающе-плавающей машины в Одессу неожиданно приехал на грузовике Катериничев, которого Ростик помнил по первым войнам с губисками. Тогда он был хлипким и не очень уверенным в себе пареньком, который даже не знал, как командовать отделением подчиненных ему солдат. Сейчас же он передал Росту привет от Квадратного, который, как всегда, пытался чрезвычайно малыми силами контролировать едва ли не всю территорию, где обитали фермеры, и у которого Катериничев служил заместителем. Это была рекомендация. Такого бойца, как старшина Квадратный, было поискать, в этом Рост убеждался не раз и даже не десять. Если Квадратный прислал этого молодца, значит, его следовало принять с благодарностью, и никак иначе.

Катериничев привел с собой еще несколько людей, весьма интересных, на взгляд Роста, но, конечно, их еще следовало проверить делом. Самым маленьким, но авторитетным в этой компании, как Рост быстро понял, был Игорь Израилев, который обожал оружие и про которого все говорили, что больше всего ему не хватает футбола. У него и кличка была – Футболист. Стрелял Израилев почти как Рост, даже получше многих проверенных стрелков, и потому безоговорочно должен был занять место главного пушкаря на крейсере.

Конечно, Рост и сам хотел бы занять это место, но Лада с Катериничевым и примкнувший к ним Изыльметьев, которые все оказались давними приятелями, дружно восстали против этого, когда Рост попробовал с ними обсудить расстановку людей. Поворчав, Рост вынужден был признать, что требование правильное, но заявил, что иногда все-таки будет с Футболистом меняться.

Еще в эту компанию входил Яша Якобсон, очень чернявый и темнокожий, чем-то смахивающий на юного Пушкина, если не считать роста. А был он такой длинный, что его дразнили не очень приятным прозвищем Складной. Яша обижался, совершенно по-еврейски замыкаясь в себе, и не поднимал глаз, поэтому когда его не хотели задеть, то величали Яхой. На это он реагировал благосклонно.

Еще Ростиково внимание привлекла девушка, которую притащила к нему буквально за руку Лада, звали ее Люба Просинечка. Она была очень худенькая, маленькая, но когда за полчаса вдруг разобрала левый редуктор крыла и, краснея, отчитала Казаринова за какую-то небрежность, которую Ростик не увидел бы, даже если бы провел всю жизнь с этими железками, он решил, что такой человек будет им полезен. Люба же осмотрела и весь крейсер, попутно что-то сотворив с двумя шинами, которые отходили от котлов к крайним блинам, и очень долго возилась с винтами, предложив со вздохом понимающего человека на всякий случай захватить с собой как минимум еще один запасной.

Последним в этой компании, прибывшей с Катериничевым, оказался Ромка. Он был хмур, вероятно, опасался, что Рост его выгонит, и поэтому привез с собой письмо от Любани, где она не столько подтверждала, что разрешила сыну пока не тратить время в университете, если он сам не хочет учиться, сколько умоляла Роста приглядеть за ним. Несмотря на то что Ромка добился своего, он был недоволен тем, что ему пришлось расстаться с Витьком. Но делать было нечего, если бы Ромка не поехал сейчас, он бы не сумел больше вырваться, как он признался за ужином Росту, и потому пришлось решаться. Как выяснилось, он тоже совсем неплохо стрелял, хотя до Израилева ему было далеко, но Рост все-таки поручил ему командовать кормовыми пушками, сразу повысив до сержантской ответственности. Ребята над этим пошутили, посмеялись и, в общем-то, приняли как должное. Рост с удивлением отметил, что сыграла свое фамилия Гриневых.

К концу недели экипаж крейсера как-то сам собой утвердился, и расстановка оказалась, по наблюдениям Ростика, совсем недурственной. Скорее наоборот – очень… ничего. Такими ребятами он даже немного загордился, хотя тщательно скрывал это от всех.

Чтобы убрать лишних людей, он несколько раз тщательно перетасовал экипаж крейсера и экипаж экраноплана. В основном это получилось, потому что именно из кресла главного пилота треугольника и приходилось управлять всей машиной, когда обе конструкции были в связке.

За всеми этими хлопотами, доводками, переделками и донастройками незаметно прошло дней десять. И сентябрь неожиданно обернулся октябрем, как Ростик этого ни опасался. Зато экипаж сработался, ребята выучились, и даже Ромка, к которому Рост присматривался особо и которому все было внове, больше не тыкался как слепой котенок, а действовал разумно и целеустремленно.

Наконец настал день, когда Рост объявил, что они обкатывают машину по заливу последний раз и на предельной скорости. Поэтому без торжества не обошлось. Построив экипаж, как старшая по званию Лада доложила Ростику, мол, экипаж к выполнению готов, и неожиданно все заметили, что посмотреть на это испытание вышло население чуть не всей Одессы, без малого две тысячи человек, а с бакумурами и пурпурными чуть не пять. Ребята занервничали, пожалуй, только Лада не выказала волнения.

Казаринов тоже пришел проводить, так сказать, свое детище на контрольную проверку. Он даже подошел к Росту и попросил, как всегда, хмуро:

– Ты только не сразу рви, дай железкам разогреться, что ли.

– Как раз сегодня собираюсь рвать, чтобы где-нибудь порвалось.

Казаринов сразу отошел, кажется, недовольный. А Ростик все равно считал себя правым, потому что лучше уж поломать что-нибудь здесь, в заливе, где можно вернуться в Одессу, а не там, где не будет никакой помощи и поддержки.

– Лада, – Рост посмотрел на лица ребят, выстроившихся перед ним, еще сонных и каких-то теплых даже на этом осеннем ветру с моря, – все загружено?

– Можно в поход пускаться, – Лада не удержалась, улыбнулась ему глазами, – а не проверку устраивать.

Ох, хлебну я еще с этой девицей, со сдержанным неудовольствием подумал Ростик, но делать нечего, женщины тоже служили в Боловске, без этого было не обойтись.

– Кто пойдет на котлах?.. Кто будет командовать гребцами?

– От людей главным будет Людочка, а от бакумуров Микрал. Ты его знаешь.

И это называется дисциплина, снова посочувствовал себе Рост. Пригляделся к рослым бакумурам позади людей, нависающим над ними даже не головами, а чуть не третью торса. Некоторые из них были в кожаных фартуках, которые почему-то в последнее время стали носить их женщины.

– Тогда все на машину. И командуй, как будто меня нет поблизости.

Лада принялась командовать, а Рост пошагал к сходням, переброшенным с причальной стенки на корпус крыла. Машина выглядела слишком большой и нечеткой, или над водой висел туман. Осенью такое бывало, вода остывала после лета. На металлической обшивке крыла образовались крохотные капли. Лишь на поверхности черного треугольника их не было, дерево впитывало влагу, даже после проковки.

Лада расположилась за Изыльметьевым, посадила справа от себя Просинечку, а слева Якобсона. Катериничев забрался заряжающим в башню к Израилеву, хотя должен был проверить расстановку других стрелковых команд. Но если он так уверен, усмехнулся Ростик, тем лучше для меня… И для дела, разумеется.

Котлы заработали, закрутились пропеллеры, Микрал с Ромкой отдали носовой и кормовой швартовы, быстро забрались в крейсер, машина медленно тронулась, потом чуть не на месте развернулась, хотя как это удалось Изыльметьеву, было для Ростика загадкой, вода за кормовым обрезом крыла вскипела, и они двинулись к выходу из гавани.

Лада мельком посмотрела на Роста. Бросила рули, в плавучем положении это было возможно.

– Что-то не так? – спросила она. Чертовски чуткая девушка, Рост никак не мог усмирить свое так некстати возникшее раздражение. Или это была обычная настороженность перед трудной работой?

– Я бы заставил ребят убрать кили по концам крыла, а потом снова опустить их, для тренировки.

– Операция не слишком сложная, мы ее уже сотни раз делали.

Рост махнул рукой, Лада вернулась за рычаги второго пилота.

Машина вышла из гавани, грациозно обошла трофейные корабли, которые были полуразобраны, и стала набирать скорость. Рост прикинул, километров пятнадцать в час они уже делали. Хотя, кажется, еще не поднялись над водой. А потом… Да, он ошибался, скорее всего, и скорость была уже выше, и висели они, словно мост, хотя и не опирались на опущенные поплавки, а скорее подвесили их, разрезая спокойную воду.

Рост прошел в корму, тут за главной пушкой слегка напряженный сидел Ромка. Рост молча отпихнул его от смотровой щели стрелка и убедился, что после них след на воде тянется не как от катера. Антигравитационные блины крейсера оставляли за собой лишь остренькие волны и легкую взбаламученность, словно они подняли в этом не слишком глубоком месте ил со дна.

Машина развивала скорость довольно уверенно. Роста даже пару раз отжало назад, как бывает во время скоростных рывков на антиграве, но все же машина шла на редкость плавно. Можно было даже прицеливаться без труда. Рост прижал к щеке приклад Ромкиной пушки, выцелил сзади, между сверкающих на солнце крыш, какое-то строение в Одессе.

– Когда вернемся, напомни мне, чтобы на твою пушку и на два других орудия поставили ограничители, иначе вы винты собьете.

– Не собьем, мы же видим их.

– Ни черта вы не увидите в горячке боя. И винты расплываются, и сами вы стрелки аховые.

– А как же, – Ромка проглотил слюну, – в полете?

– Они должны быть съемные, в воздухе пушки будем освобождать. Проверка этого штатного положения ограничителей отныне будет твоей обязанностью. А сегодня, что бы ни случилось, стрелять запрещаю.

– Есть, – совсем не уставным голосом отозвался Ромка.

– Ты чего? – не понял Рост.

– Ты, оказывается, и в самом деле… Такой, как про тебя рассказывают.

– Разговорчики, рядовой.

Потом Ростик пригляделся к гребцам на котлах, в целом они правильно работали. Вернулся к пилотам и стал чуть сбоку от Изыльметьева. Тот на миг поднял голову, улыбнулся, ему очень нравилось все, что вокруг него происходило. Рост не удержался, хлопнул его по плечу, одобряя.

– На максимальной идем, – сказал Серый Изыльметьев.

– Часа два покатаемся, потом сделаем несколько рывков. Только от души делай, чтобы до конца разгон-торможение прочувствовать.

Они прошли законсервированные корабли, пожалуй, слишком близко прошли, и оказались в акватории, которая принадлежала викрамам. Машина слегка дрожала, но на легкой волне это было нормально.

Рост опустился на палубу крыла через кормовой люк крейсера. Пригнувшись, вышел из-под черной плоскости, нависшей над головой, придерживаясь за растяжки. Они пели, как струны, и от этой упругой силы казались вполне надежными.

Он постоял, продуваемый встречным ветром, уселся на слегка поддавшийся под ним дюралевый корпус, скрестил ноги и попробовал сосредоточиться. Медитация не получалась, что-то мешало… Может быть, обилие работающей техники.

Вдруг сбоку как-то очень естественно появились викрамы. Рост их почувствовал, а они его, скорее всего, еще раньше определили. Он попробовал с ними заговорить, примерно так же, как разговаривал с Фоп-фалла, но… это было бесполезно. Они не слушали, они слегка презирали людей, которым нужны были такие сложные и ненадежные машины, чтобы двигаться над водой.

Все-таки он сделал главное, как-то сумел им передать, что они не враги, просто пробуют свои возможности и ни в коем случае не претендуют на их воду, не собираются диктовать никаких условий и ждут, ждут их реакции, несомненно, дружественной.

Очнулся он от того, что его за плечо тронула Лада. Она была встревожена. Перекрикивая давление воздуха, она сказала:

– Ты уже продрог весь, пошли внутрь.

Как жена, с неудовольствием решил Ростик, но послушался. За те четверть часа, что он сидел на палубе экраноплана, он действительно замерз от ветра, его едва не трясло. Он знал, конечно, что времени у него будет очень мало, но как-то увлекся… В общем, хорошо, что Лада о нем заботится, пусть иногда и так вот – по-хозяйски.

Вернулись в крейсер. Лада продолжала ворчать:

– Если ты такой сумасшедший, Гринев, я тут чайник заведу. С настоящей печкой, чтобы отогревать тебя.

– Спокойно, лейтенант, – буркнул Рост. Ему было неприятно, что Лада и тут, в присутствии экипажа, не может утихомириться. – Нужно было предупредить викрамов.

– Ага, – чуть обалдело призналась Лада. – Тогда, командир, все хорошо.

– И не забывай время от времени посылать Просинечку осматривать крейсер и трюмы крыла, а особенно все растяжки. Если заметит хоть что-то необычное…

– Знаю, доложить тут же. – И Лада улыбнулась, хотя забота о нем все еще плескалась в ее глазах.

Ростик посмотрел на нее и вдруг увидел, какая она красивая, пусть и веснушчатая, словно ромашка. Все-таки не идет девушкам служить в армии, решил он, и пошел отогреваться к котлам, которые на ходу всегда были горячими.

Глава 9

Давно Ростик не участвовал в таких заседаниях, ему все было внове, словно он присутствовал тут впервые. Дондик хмурился, Перегуда поглядывал озабоченно, Казаринов, как казалось, вообще спал. И все-таки крик стоял такой, что было трудно вставить хоть слово. Горячились в основном Смага и почему-то Поликарп.

Ну, с Поликом было понятно, осложнение ситуации требовало от него работы, немалой и срочной, вот он и пытался от нее отбояриться. Зато Смага, возможно, просто драл глотку.

– Да ты понимаешь, что это значит? – орал он, наливаясь дурной кровью. – Это же значит отложить поход на весну, и то еще… Неизвестно, получится ли?

– Если не получится, придется придумывать что-то другое, – твердо отозвался Рост.

– А может, мы все-таки перестраховываемся? – грубовато спросил Поликарп. Он мало что понимал, если дело не касалось железа, устройств разной степени сложности или хотя бы приборов. Нет, определенно его сомнения можно было объяснить. Рост даже внутренне простил его, хотя сейчас он и мешал, ох как мешал.

– Мы не можем сделать это так, как задумали, следовательно… – вежливо, как и вначале, до всех этих криков, продолжил Ростик, но договорить ему, конечно, не дали.

– Гринев, ты вечно что-то придумываешь, причем так, что у всех разом возникает куча проблем!

Дондик хлопнул ладонью по столу. Оглянулся, посмотрел в окна. Психолог, подумал Рост. Но бывший капитан госбезопасности действительно знал, что делает. В комнате установилась тишина.

Они сидели в кабинете Председателя, и Дондик смотрел в окна, выходившие на главную площадь города, где когда-то стоял огромный Ленин с простертой вперед рукой. Только сейчас Рост почему-то понял, что он указывал на Дворец культуры, так что его неизбежно нужно было демонтировать, тот еще был… культурный деятель. Впрочем, когда-то на его руку они повесили вечевой колокол, который потом Рымолов снял, опасаясь за свою власть, хотя это ему все равно не помогло.

Пышность кабинета, возникшая при Мураде, теперь испарилась без остатка. Кабинет был строго функциональным, кресла, стулья по стеночке, стол Председателя, пара полок с какими-то папками. В углу небольшая вешалка для тех, кто пришел с улицы и не успел раздеться в приемной – тоже признак демократизма и умной распорядительности. Дондик попросил:

– Гринев, давай еще раз.

– Все просто. Викрамы нас не выпустят. Они считают, вероятно, что акватория залива, кроме узкой полоски воды, где стоят наши корабли, их собственность. А так как они настроены к нам сейчас весьма недружелюбно, то…

– Тебе кажется или ты твердо знаешь? – спросил Смага, не мог промолчать.

– Ничего твердо знать нельзя, – ответил ему Рост, потому что повторяться не хотел. – Особенно когда дело касается викрамов.

– А если все-таки пойти на прорыв? – спросил Перегуда. – Скорость, которую развивает наш экраноплан, ты говоришь, позволит проскочить залив часов за пять.

– Скорее за семь, – поправил его Поликарп. – Машина не обкатана…

– Если она сломается, нам все равно хана, сломаемся мы в Новой Гвинее, посередине моря или в центре залива, – ответил Рост.

– Все-таки есть разница, – с деланым возмущением высказался Смага.

– Никакой, – чеканно произнес с ближайшего к выходу стула Катериничев. Вот он действительно не привык к таким совещаниям, потому и говорил как-то невпопад, обращая на себя внимание, чего совершенно не хотел.

– Не понимаю – почему? – спросил Перегуда. Ему действительно хотелось понять, он просто не мог усвоить высказанное Ростом мнение сразу, ему требовалось привыкнуть к этой новости.

– Викрамы поняли, что у нас есть новая машина, которая… Которую они все-таки могут достать из-под воды. Скорости у них для ее преследования, конечно, не хватает, но они умеют действовать широкими охватами, выстраиваясь в цепь. Так загоняют косяки, они знают об этой тактике больше, чем мы когда-нибудь узнаем. Это первое. Второе, они настроены враждебно. Не напрямую, но воспримут попытку прорыва как открытые военные действия. И попытаются ее блокировать. Что они умеют делать с кораблями, мы видели на примере плавающего города пурпурных. За час с небольшим они взорвали два корабля, да так, что их разметало в клочья.

– Мы же сами тогда дали им эти взрывпакеты, – вмешался Смага.

– А если они научились по придуманной тогда рецептуре делать собственные взрывпакеты? – ответил Поликарп мельком.

– Да, разницы никакой, – согласился Дондик задумчиво. – Вот только… Мы же тогда их с трудом придумали, ты сам и придумал. – Он посмотрел Росту в глаза.

– Они разбираются во вкусе воды, они умеют определять содержание почти любого химического состава с точностью до долей процента, я в этом уверен… – Рост не выдержал. – Что-что, а уж в химии они настоящие мастера, даже Шир Гошоды так не умеют. – И тут же подумал, что когда-нибудь они это используют, если получится. – Доступ к берегу дваров у них имеется, так что добыть первичное сырье несложно, и время было, а возможно, и желание… В общем, я уверен, они умеют делать эту взрывчатку. Это значит…

– Но прорыв экраноплана предполагает использование фактора неожиданности, – снова вступил Смага.

– Уже нет, – ответил Рост. – До серьезных ходовых испытаний можно было попробовать, после – я не рискну. Просто не хочу потерять людей и машину.

– Ага, это же по твоему требованию машину испытывали, а теперь, после испытаний, сразу стало нельзя. – «Как же успокоить этого Смагу?» – почти с раздражением подумал Ростик. – Значит, ты и виноват, вот и расхлебывай теперь…

– Испытание проводилось по моему настоянию, – не раскрывая глаз, сказал Казаринов. – Гринев как раз пробовал сопротивляться, но… разум победил.

– Это правда, – согласился и Поликарп, который, конечно, был в курсе всего, что творилось даже в Одессе, ведь дело касалось железок. – Его уговаривать пришлось, и весьма упорно.

После этих слов на Смагу с неудовольствием посмотрел даже Дондик. Потом он повернулся к одному из старцев аймихо, который спокойно сидел в уголке комнаты.

– Что ты думаешь, Ложни-хо?

– Ему виднее, – ответил аймихо. – Он уже давно не Познающий, а лучше… Я прошу вас ему верить.

Дондик кивнул.

– Значит, посмотрев на наш экраноплан, они будут его поджидать и… Попробуют его остановить? Понятно. Что же делать?

Рост посмотрел на Казаринова, на Поликарпа и сказал:

– Стартовать с полуострова пернатых. Послать кого-нибудь, кто с ними хорошо умеет разговаривать, и объяснить наши затруднения. Думаю, против того, чтобы мы использовали пустынный кусочек их берега, бегимлеси возражать не будут.

– Экраноплан туда своим ходом не дойдет, – по-прежнему сонно отозвался Казаринов.

– А если устроить разведку самой гладкой и ровной дороги? – спросил Перегуда.

– Все равно, – ответил Поликарп. – Как ни разведывай, а все эти холмы-буераки – не для такой громоздкой машины. Ее даже высокая трава может повредить, не говоря уж о камнях.

– Скорость к тому же должна быть максимальной, – добавил Казаринов, – иначе экраноплан не поднимется. А это значит, что управление должно быть безупречным. Малейшая ошибка пилота… И все, у нас нет машины.

– Что же вы такое сделали, если она даже над землей ходить не может? – буркнул Смага.

– Сделали с учетом Полдневных океанов, – спокойно объяснил Казаринов. – Для океанов Земли, например, она бы уже не подошла. Пришлось бы, вероятно, устраивать подводное крыло или…

– Стоп, – попросил Дондик, – без технических деталей. Рост, как ты хочешь выполнить свое условие?

– Машину, если она не может ходить над землей, следует перенести по воздуху. – Он посмотрел на инженеров и твердо добавил: – Просто-напросто перелететь туда, может быть, с помощью пары других крейсеров. Разумеется, используя и основной треугольник, который позволит управлять всем крылом и добавит скорости.

– Это возможно? – спросил Дондик у Поликарпа.

– Считать надо, – вздохнул инженер. – Можно максимально облегчить несущие крейсеры, чтобы увеличить до предела подъемную силу и скорость, как подсказал Ростик… То есть считать динамически… Не знаю пока.

– Траверсу все равно придется делать, – высказался Казаринов. – На мягких подвесках, потому что синхронизировать работу трех пилотов – это, я вам скажу, не намного проще, чем без единого контакта с грунтом провести экраноплан своим ходом несколько сот километров.

– Значит, все-таки возможно, – удовлетворенно высказался Перегуда.

– Тогда о сроках, – кивнул Дондик. – Даю вам на решение этой проблемы… неделю. Если за это время не справитесь, отложим поход до весны. И так-то не слишком надежно получается, а с этими штормами – и вовсе, особенно на обратном пути, когда экраноплан пойдет груженым.

«Если пойдем и если гружеными», – подумал Ростик, как, наверное, и все подумали, включая самого Председателя.

– За неделю можем не успеть, – попробовал спорить Поликарп, но Дондик только кивнул ему, и все встало на свои места.

Потом Председатель посмотрел на Ростика.

– А ты займись-ка поисками травы в лесу дваров.

– Как это? – не понял Смага.

– Он же разведчик, – ответил ему Дондик. – Пусть ищет эту ихну в лесу. Заодно и экипаж свой слетает, тоже не последнее дело.

– Экипаж лучше бы нам поручить, чтобы мы научили их тащить экраноплан на траверсе, – начал было Поликарп, но Перегуда жестковато отозвался:

– Для этой операции возьмите других людей, у нас их два десятка на аэродроме почти без дела болтается. И дрессируйте, сколько влезет…

А он не слишком любит служивых, понял Рост и хмыкнул. Хотя перспектива две недели висеть над лесом дваров и искать, не зная чего, была не из лучших. Но, кажется, тут уже все решили, что ему можно отдавать приказы. Или это к лучшему, иначе какая к черту дисциплина, если не приказывать? Кто он – свободный художник или все-таки офицер?

Этим Рост и занялся. Прежде всего еще раз проверил крейсер, на котором собирались отправиться через море, а потом принялись летать над лесом, словно не было у них никакого другого дела. Иногда часов по четырнадцать висели в воздухе. Почти сразу же возникло два затруднения.

Первое касалось летающих китов, которые по осени собирались над лесом такими стаями, что иногда приходилось от них улепетывать. Устраивать с ними корриду у Роста не было ни желания, ни возможности. Хотя к черным треугольникам эти почти невидимые и весьма голодные звери относились с большим уважением, чем к простым лодочкам. Но все равно могли броситься.

Вторая трудность возникла, когда к Росту совершенно неожиданно прибыли Пестель с Кимом. Пестелю приказали принять участие в этих поисках, может быть, потому, что Дондик не очень-то верил, что Гринев возьмется за полеты над лесом всерьез. А вот от Кима пришлось отказаться, объяснив ему, что Рост слетывает экипаж, и участие такого классного пилота, как Ким, который не пойдет с ними через море, все-таки нежелательно.

– А можно, я просто так посмотрю, как твои ребята действуют? – заныл Ким, когда понял, что Рост намерен дать ему от ворот поворот.

– Когда тебя учили, очень здорово опекали? – спросил Ростик. И сам же ответил: – Нет, потому что если кто-то такой авторитетный, как ты, рядом, тогда… Даже Изыльметьев начнет нервничать.

– Знал бы я, какой ты непреклонный, – зашипел Ким, – я бы его тебе ни в жизни не отдал.

– За то, что отдал, спасибо. А что тебе нельзя с нами, возможно, сам виноват. Нужно было с самого начала считать это делом решенным, тогда бы никто и не подумал, что без тебя можно обойтись.

Ким повздыхал, еще немного поныл, но в конце концов признался:

– Меня сейчас не особенно-то и отпускают в дальние походы… Знаешь, скучать начал.

– В начальники выбился, вот и терзайся, а меня, пожалуйста, не трогай.

В общем, плоховато получилось, но Ким-служака в конце концов подчинился. И даже, по старой дружбе, не слишком обиделся.

Изыльметьев, который очень нервно наблюдал за тем, сменит его Рост на Кима или нет, облегченно перевел дух, а потом так явно обрадовался, что временами даже Лада за это его подначивала. А Рост вспоминал, как этот мальчишка улыбался, когда вел на ходовых испытаниях экраноплан и считал, что все сделал правильно. Таким, как Серый, трудно оставаться без дела, в тылу, в бесконечных и не очень уже нужных ему учениях.

Но сколько они ни летали, Рост, несмотря на все свои попытки сосредоточиться, так и не сумел уловить даже намека на то, что искомая трава внизу имеется. Сам он этому совершенно не удивлялся, зато другим показалось странным, что как-то во время полета и попытался прояснить Катериничев. Он вторгся в кабину с главными пушками, где сидел в тот момент Ростик, и спросил не слишком громко:

– Командир, я вот чего не понимаю. Ведь тут есть леса дваров. И на той стороне континента тоже. Ты говоришь, что эти деревья растут только в том случае, если есть трава. Так как же они могли тут вырасти, если деревья есть, а травы – нет?

– Спроси Пестеля, он у нас спец по биологии.

– Он даже не знает, как эта трава выглядит.

– Признаться, я тоже не знаю, – сказал Ростик. – Видел один раз на экране в Нуаколе, когда мне о ней лекцию читали… И все.

– А определить-то ты ее сумеешь? А то кружим, как заведенные…

– И еще до конца недели будем кружить, – признался Ростик. – Возможно, над тем лесом тоже пройдемся, чтобы удостовериться, что я не ошибаюсь. – Он помолчал, пытаясь своим таинственным, необъяснимым образом осознать, может, действительно, слетать на тот конец континента, и тогда все мигом разрешится? Вдруг, пусть не в ближайшем лесу, а в дальнем ихна имеется… Но понял, что и там нет, потому что тогда бы она и тут была.

– Так сумеешь ее определить? – вернул его из размышлений Катериничев.

– Надеюсь, что смогу.

Рост действительно не знал толком, как она выглядит. Не знал, как она распространяется по свету, не сумел бы отличить от других ее семена… Но в одном он был уверен – если он ее увидит, то поймет, что это – она. И все. Другие аспекты этой проблемы в нем как-то не умещались.

В некоторые дни Пестель ворчал больше обычного. Ему было жалко оторваться от своих экспериментов в универе, своих учеников, которых теперь учил вместо него кто-то другой. К тому же он сомневался, что их научат правильно и тому, чему следует. Пару раз себе в подкрепление он взял Сатклихо, но даже мудрый старик не знал, как это – искать траву ихну с крейсера. Аймихо старался, прилагал все усилия, но… Результат его не слишком отличался от того, чего «добился» Ростик. После второго вылета он признал:

– Наверное, Рост, ты прав, ихны тут нет. Она сама выбирает места, где следует расти.

Поэтому даже от этой не слишком эффективной помощи пришлось отказаться. Старик уставал, к тому же у него была какая-то странная апатия по отношению к этому заданию. Поразмыслив, Рост понял, что дело в простой перегруженности, которая сваливалась на аймихо, когда они летали над такой полной жизни территорией, как леса. У него, как ни печально, не было навыков разведки, он не умел смотреть мельком и сразу по большим площадям… В общем, со всей отличнейшей подготовкой и высоченной квалификацией у Сатклихо ничего путного выйти не могло. А может, потому и не могло, что он был слишком квалифицированным и, следовательно, высокоспециализированным ментатом. Хотя до конца его специализацию Рост осознать не умел.

Однажды для полетов в самые труднодоступные из-за китов части леса Рост даже упросил составить ему компанию разведчика дваров Арнака. Но когда они как-то довольно удачно опустились на подвернувшуюся полянку и он с дваром попробовал найти кого-нибудь из местных ящеров, выяснилось, что язык этих местных совершенно Арнаку не знаком. То есть они, конечно, не стреляли, но очень четко обозначили тем, как его придерживали, что присутствие чужаков тут нежелательно. К счастью, ситуация все равно завершилась благополучно, потому что у дваров для того, чтобы начать стрелять, имелся целый кодекс, который обе стороны, разумеется, неукоснительно выполняли… Но при этом и попытка переговоров с этими ящерами, стремление Ростика добиться чего-нибудь осмысленного от этого контакта провалилась.

Но труднее всего, как ни странно, Росту пришлось от постоянно находящейся поблизости Лады. Девушка бывала странной, то смеялась слишком громко, то затихала так, что ее буквально расталкивать приходилось. К тому же она еще и кокетничала с Ростом, слегка, как многие другие девушки в Боловске, где мужчин почти не осталось, что считалось в их среде само собой разумеющимся делом… Но что-то заставляло думать, что с Ладой происходит другое, и Рост все отчетливей начинал понимать, что долго не продержится. Слишком уж мощную волну она гнала, когда смотрела на него, этой энергией можно было айсберги растапливать, а не просто мужика смущать…

Бедная Винрадка, думал при этом Ростик, она и не знает, что… Всякое с моей-то и без того хлипкой верностью может произойти. Но все-таки для чистоты совести старался отодвинуть этот момент насколько возможно. Он даже всерьез раздумывал, чтобы вообще обойтись без Лады, но с очевидностью понимал, что делать этого нельзя. Она бы не выдержала этого отказа, она бы… Неизвестно, конечно, что бы с ней произошло, Ростик слишком скверно разбирался в женской психологии, но твердо был уверен – делать этого нельзя. И не отсылал ее. Постепенно привыкая к своим угрызениям.

К исходу недели, так и не слетав в дальний лес дваров, Рост с чистой совестью доложил, что ихну не обнаружил. Как ни странно, никто этому не удивился. Радости особой начальство, конечно, не выказывало, но ни слова попрека тоже не последовало, может быть, потому, что Пестель с Сатклихо подтвердили, что Ростик искал старательно.

Глава 10

За неделю, которую дал Дондик, ребята, конечно, не успели. Но, опоздав всего на день, они справились. Рост походил, посмотрел на странную, ажурную конструкцию, которая лежала во дворе завода, но так ничего в ней и не понял. Она казалась бессмысленной, громоздкой и совершенно ненужной. Ни для какой цели она подойти не могла.

А потом с аэродрома подошли две грузовые лодки, очень чистенькие, чуть ли не смазанные маслом, как оружие на складе, без пушек и с минимальными экипажами – только пилоты и гребцы на котлах.

Над ними еще вилось два крейсера, угрожающе ощетинившиеся пушками, и Рост догадался, что это эскорт. Против китов или другой какой нежданной напасти. Все было правильно, он бы и сам так предложил, если бы кто-нибудь спросил его. Может, даже предложил бы три эскортных антиграва, а не два.

На присевшие на землю грузовики завели целую прядь каких-то тросов и канатов, потом с помощью интересно устроенного посередине полиспаста, который должен был компенсировать какие-то неравномерности в работе грузовиков, потянули эти тросы, чтобы они легли равномерно, машины заработали и… Вся эта ажурность повисла в воздухе, словно поперечина огромного козлового крана. Грузовики, снабженные радио, доложили, что у них все нормально, и вся эта штуковина тронулась в путь.

Рост вынужден был лететь на третьем грузовике, который волок людей с завода, какие-то еще приспособления на всякий случай и топливо, очень много топлива.

К Одессе подошли уже перед обедом. Главным образом потому, что крейсеры, облетая связанные вместе антигравы с двумя котлами, то и дело сообщали, что развелось слишком много китов и нежелательно идти напролом. Ким даже буркнул, все еще сердясь за то, что Рост обошелся в последние две недели без него:

– Не понимаю, как над лесом-то ходили? Если тут столько червей, то сколько же их на пастбищах?

– Как-то обошлось, – отозвалась Лада, которая сидела с ним за второго пилота.

Рост, по своему обыкновению, на этот выпад не отозвался.

В Одессе перекусили, плотно и со смаком, потому что несколько следующих дней должны были кормиться сухим пайком. А те, кто уходил на Гвинею, вообще должны были обходиться сухой кормежкой, вероятно, несколько следующих недель. По крайней мере продуктов взяли с расчетом на месяц, не меньше.

Потом стали запрягать крейсер на крыло, чтобы он тоже помогал, расставляли людей, разгружали этот крейсер, чтобы не давать лишнего давления на траверсу, и вообще, готовились.

Провозились до вечера, почему-то не получалось с запчастями, да и грузовой антиграв, который должен был нести все, разгруженное с основного крейсера, определенно не справлялся с таким весом. Пришлось срочно думать, распределять обеспечение по крейсерам, которые предназначались для эскорта.

Поэтому Казаринов, который руководил загрузкой всего и вся, чуть озабоченно спросил Роста:

– Ты не против, если мы завтра вылетим?

– Теперь уже не имеет значения, – признал Ростик. – Все равно опоздали, лучшее время ушло.

Казаринов, кажется, знал, что говорил, потому что ребята из Одессы с ним во главе проработали половину ночи, переваливая из машины в машину разные экспедиционные грузы. Но поутру стало ясно, что возились не зря. Машины действительно поднялись легко и даже, как показалось Росту, надежно.

Из-за лобового стекла грузовика, который на этот раз вел какой-то незнакомый паренек, Рост видел, что крыло с крейсером на нем повисло в воздухе, подрагивая. Траверса иногда довольно здорово раскачивалась, но держала и крыло, и сам походный крейсер. Оба грузовика, образовавших летучий кран, тоже, по всей видимости, справлялись. Эскортные крейсеры ходили аккуратными кругами чуть выше и в стороне, один над морем, другой ближе к полуострову пернатых. Все было нормально.

Рост крутанул рукоять динамки, подпитывающую его радио, запросил:

– Говорит главный, доложить о готовности, прием.

– Левый грузовой, все в норме, – высказался Ким.

– Правый, что-то у меня тут здорово скрипит, – Рост узнал голос Лады, – но до места доберусь.

– Изыльметьев с крыла, работаем на полную мощь, придется где-нибудь присесть, если не доберемся до океана за три часа.

Черт, решил Ростик, за три часа не выйдет. Ходу у них будет часа четыре, а то и пять, как сказал Казаринов. Он, кстати, во главе своей команды стоял внизу, на земле, и все эти люди, задрав головы, смотрели вверх, на тех, кто отправлялся в полет. Между домами можно было увидеть и часть населения Одессы, которое вышло посмотреть на событие. Оркестра только не хватает, мрачно, без тени усмешки подумал Ростик.

– Не слышу отзыва с крейсеров наверху! – гаркнул он так, что даже у самого… наушники заложило. – Прием!

– А, что?.. У нас все в порядке.

– У кого у нас? Прием, черт побери!

– Не нервничайте, Гринев, что у нас может быть? Штатная ситуация. – Так и осталось непонятным, кто же ему докладывал.

– Второй крейсер, норма.

– Всем, держать прием, если нечего сказать. Слушать мои команды, и без дури, ребята, прошу соблюдать протокол общения в эфире.

Он перевел свое радио на прием и откинулся на кресло. Паренек, что сидел за главного пилота перед Ростиком, чуть дрогнувшим голосом тоже доложился:

– У меня все хорошо.

Рост подавил раздражение, снова покрутил динамку и приказал:

– Всем, в выбранную точку идем кратчайшим путем. С максимальной скоростью, какую развивают грузовики на траверсе. Все, поехали.

Кто-то, кажется, первый крейсер, все-таки не удержался от ехидства:

– Не поехали, Гринев, а полетели.

Грузовики стали разворачиваться на условный северо-восток. Левый грузовик должен был совершить более сложный маневр, но Лада, похоже, Кима не очень-то ждала, рванулась сильнее необходимого. Траверса выдержала, только крыло качнулось. Рост представил, что говорит по этому поводу сейчас Изыльметьев. А может, ничего не говорит, лишь улыбается счастливой улыбкой мальчишки, которого наконец-то взяли играть во взрослую сборную, о чем он так долго мечтал.

Пошли над морем. Рост попробовал было понять, как работают на рычагах Ким с Ладой, которым помогают незнакомые ему вторые пилоты, и не сумел. Молчание было напряженным, но все-таки никто голоса не подавал. Вероятно, все было пока вполне… достойно.

Перешли береговой обрез полуострова пернатых. Из рощиц стали подниматься стаи птиц, среди них было несколько летающих страусов с седоками. Как бы эти бегимлеси сейчас не вздумали выяснять, по какому праву мы тут таскаем всякие свои железки, с опаской подумал Рост и сразу же догадался, что никаких неприятностей не будет. Переговоры с вождями о том, что людям придется стартовать с берега пернатых, были переданы этим стражникам. Поэтому они просто покрутились поблизости, посмотрели на диковинную летающую связку машин и быстро отстали.

Неожиданно пошел дождик. Второму пилоту пришлось вручную подвигать рычажок, который позволял убирать капли с лобового стекла. Первый из летчиков грузовика при этом зашипел от досады, он-то правил как проклятый, даже вспотел, потому что тащить едва ли не перегруженный грузовик без второго номера было той еще работой. Рост даже подумал, а не помочь ли им, не подменить кого-нибудь, хотя бы на время, но… Его делом было следить, чтобы все шло нормально, и держать не только людей и технику, но и ответственность. А он от этого отвык, теперь приходилось привыкать заново и не лезть с помощью, тем более что для этих ребят перелет должен был оказаться не слишком трудным.

– Первый крейсер, вижу большую стаю китов, прием, – донеслось из динамика.

Рост покрутил рукоять динамки, чтобы подзарядить свое радио.

– Крейсер, точнее, где, на какой дистанции? Прием.

– Десять часов по курсу, на высоте метров шестьсот, на дистанции километров семь. Прием.

Близко, слишком близко.

– Держать прежний курс. Второй крейсер, занять позиции рядом с первым. Изготовиться к бою, следить за китами. Прием.

– Вас понял.

Второй крейсер, который шел справа, со стороны грузовика Лады, мягко перешел на левую по курсу сторону. Оба крейсера разделяло теперь всего-то метров двести или даже меньше. Ростик попытался в специальное стеклышко рассмотреть летающих прозрачных в обычном свете китов, но увидел лишь их тени. Молодец первый крейсер, хоть и ехидничает, но… Умеет, решил он, я бы не увидел.

Шли уже часа три. Внизу проплывали Столовые горы, на одной из которых однажды они с Кимом и Квадратным сидели две недели, наблюдая за пернатыми. До выбранной полоски берега оставалось еще километров шестьдесят или даже сто. Плохо, это значит, хода еще часа два. Значит, если в походном крейсере на крыле заканчивается топливо, все-таки придется садиться и перебрасывать часть мешков с таблетками.

– Изыльметьев, доложить, сколько еще можешь продержаться на ходу, прием.

– Да как сказать, – послышалось чуть не через минуту, видимо, пилот отослал кого-то на разведку в корму своего крейсера. – Может, и дойду до места. Почему-то топлива пока хватает.

Ясно, усмехнулся Ростик. Не рассчитал мальчишка, недостаток опыта сказался, но это простительно… Вернее, без этого не обойтись. Ничего, год-два послужит и уже не будет нервничать попусту.

Дождь кончился так же неожиданно, как и начался. Потом они вдруг столкнулись со странными порывами ветра, идущего с океана. Даже скорость упала, да так, что и Рост это заметил. Парни на рычагах грузовика определенно подвыдохлись. Они встретили эти порывы, скрипнув зубами. И Рост все-таки подменил второго пилота. Оба мальчишки приняли эту помощь с благодарностью, первый на пару минут даже выпустил свои рычаги и, как пианист, потер онемевшие ладони, в которых от напряжения упала чувствительность.

А Ростик тем временем в одиночку сражался с тяжелой и непослушной машиной, удивляясь про себя, как же удавалось этим молокососам продержаться так долго. Потом повели вдвоем с первым летчиком, стало полегче, хотя все равно трудно.

Порывы ветра перешли в сплошное давление по фронту, почти в лоб. Но море уже опрокидывалось им навстречу. И как, думал Ростик, рассматривая всю массу воды перед собой, ребята ориентируются? Ведь перед этой гладью, уходящей, кажется, в бесконечность, поневоле потеряешь свое положение в пространстве или вообще вмажешься в землю… И одного прибора искусственного горизонта, так он, кажется, называется, для этого недостаточно. Или все-таки налетанным пилотам хватает?

– Изыльметьев всем, машина теряет скорость, что-то слетело в левом редукторе крыла. Прием.

– Людочка Просинечка, сходить к нему по крылу не сумеешь? – А Рост почему-то и не думал волноваться, ну, сломалось что-то, придем на место, ребята починят. Разумеется, зачалиться нужно, чтобы не слететь, и все такое… – Прием.

– Ким, – голос Лады, – как думаешь, а он сам бы мог устроить тут воздушный цирк… Если бы хоть что-нибудь понимал в редукторах?

– Это у него – коронный номер. – Это Ким, ябеда. Потом уже серьезнее: – Рост, а чинить она тоже должна будет на ходу?

– Ладно, Просинечка, отставить. – Кажется, он уже вспомнил, как рявкать. – Наверное, не стоит рисковать… Бессмысленно, если ремонт невозможен. Соблюдать радиотишину, всем на прием.

– Изыльметьев грузовикам на траверсе, не слишком гоните, у меня левый винт тормозит. До места дойду, но не спешите. Прием.

Неожиданно стало видно, что по морю ходят довольно серьезные для Полдневья волны. Нет, конечно, это был не шторм, для этих не слишком глубоких морей волна в рост человека – уже необычно. Но все-таки…

– Откуда такая буря? – послышался голос первого крейсера.

– Ребята, я не предлагал соблюдать порядок, а приказал. Разницу кто-нибудь понимает? – сказал Рост.

Долетев, довольно долго, почти четверть часа, выбирали место, куда плюхнуть крыло с крейсером Изыльметьева. Парень командовал, да так удачно, что Ростик решил не вмешиваться, сделал вид, что тому виднее. И, конечно, Серый догадался, что сразу опускать крыло на воду не стоит, трудно будет открепиться от грузовиков. Опустился наполовину в воде, но все же на берегу.

Как ни голосили друг на друга Ким, Лада и Изыльметьев, крыло плюхнули довольно жестко. Даже из своей кабины, находясь в двустах метрах от места, Рост расслышал тугой и звонкий удар, прокатившийся по всей обшивке экраноплана. Второй пилот грузовика даже пробормотал:

– Вот, тащили-тащили, а теперь, может, обратно нести… На ремонт.

Рост только посмотрел на него, но это была не шутка. Ребята вымотались, а кроме того, похоже, не привыкли летать с «грозным» начальством и молчать так долго.

Грузовики Кима и Лады приземлились по сторонам от крыла, прижимаясь к берегу. Рост уже выскочил на галечник и шагал к экраноплану. Ким тоже вывалился из своей машины, отдувался, и он подустал. Первым делом брякнул, оправдываясь за жесткую посадку:

– Тросы нужно было делать длиннее.

– Ага. – Оказалось, что и Лада уже неподалеку, даже расслышала. – Тросы-то стальные, и весят они… Подлиннее сделали бы, считай, они бы нас и перегрузили.

Рост присел у хвоста экраноплана, со стороны винтов, пытаясь рассмотреть его брюхо. Это было бесполезно, вода на волнах поднималась до пояса.

Приземлились все, даже крейсеры. Народ из них выползал какой-то разморенный. То ли устали, хотя чего бы, ведь для них-то этот переход был простой прогулкой, даже не тренировочной, а в развлечение, то ли тоже понервничали. Поэтому в проблемы начальства никто не хотел вникать.

Рост нашел глазами Людочку, она уже бродила с задумчивым видом, словно ромашки на поляне собирала, вокруг левого вентилятора. Потом куда-то пропала, когда Ростик увидел ее снова, она разговаривала с каким-то высоким парнем. Ага, понял Ростик, это и есть командир первого крейсера. Парень повернулся, это был Леха Астахов, муж Евы.

Людочка поймала взгляд Ростика, бойко подскочила.

– Редуктор починить, доложить, почему сломался, и опробовать, чтобы не сломался в походе.

– Да я…

– Отвечать следует одним словом – есть.

– Есть, командир.

Пилоты обоих крейсеров вслед за своими экипажами понемногу подошли к экраноплану. Рост нашел командира второго крейсера. Им оказался незнакомый паренек, не слишком молодой, сутуловатый, с висячими хохляцкими усами.

– Вас попрошу не улетать назад, пока мы… – Он повернулся к крылу. – В общем, поможете столкнуть его в воду.

– Вручную? – спросил Астахов. Вблизи, а не по радио, у него нахальства поубавилось. Но не прошло окончательно, впрочем, теперь это было не так важно, как в воздухе.

– Может быть, вручную.

Людочка уже командовала, организовывала людей, чтобы освободить тросы с траверсы, которая теперь лежала поперек походного крейсера на крыле, словно брошенный гигантский пролет забытого и ненужного моста. – Людочка, – снова прокричал Ростик, – нужно проверить днище, вдруг треснуло…

– Уже проверила. Вся часть, которая под водой, пока сухая. Думаю, обошлось лучше, чем можно было надеяться… Наверное, вода помогла. Хотя следующий раз лучше выкладывать эту штуку, – она как-то очень ловко одним жестом обозначила все крыло целиком, – на песок.

«Да, на песок было бы лучше. Может, и зря все перевалил на Изыльметьева», – подумал Ростик.

Выставили охрану со стороны суши. Сбросили с траверсы тросы, на которых болтался экраноплан. Отвели грузовики подальше на берег. Потом соединенными усилиями, подключив даже бакумуров, уперлись в крыло. Изыльметьев перегрузил пару мешков топлива, загнал своих волосатиков к котлам и попробовал развить максимальную подъемную силу. Экраноплан приподнялся лишь на пару сантиметров, не больше. Но Рост скомандовал, и… Все еще раз уперлись в его гладкую, зализанную поверхность со стороны кормы, еще немного поднажали…

Крыло сползло в воду и закачалось на волнах. Иногда, во время самых сильных порывов, его несильно стукало о галечник. Изыльметьев осторожно отвел его метров на сорок от берега, чтобы все-таки можно было добраться до него, погружаясь не больше чем по грудь, заякорился через две лебедки, которые, как оказалось, имелись в оконечностях крыла.

Рост, когда и эти треволнения улеглись, спросил Людочку:

– Как думаешь, что с редуктором?

– Не думаю, а знаю – пустяки там. Всего-то одна шпилька разогнулась и выскочила или срезалась, вот шестеренка и слетела с оси.

– Чтобы такого в походе не было.

– Главное, ничто не поломалось, а перебрать… – Людочка, кажется, впервые за все время, что Ростик ее видел, улыбнулась. – Работы на час, не больше.

Ночью Рост приказал выставить двойное охранение. Он не очень-то опасался, что пернатые неожиданно нападут, у них была более удобная для этого возможность, когда люди несли крыло через их территорию, а эта часть берега… Считай, что им не принадлежит, следовательно, общая. Но все-таки лучше быть готовым ко всему. Обидно было бы напороться на осложнения по беспечности.

Засыпая под звездами в спальном мешке, сухом и теплом, Рост думал, что его ждет на той стороне моря, в Гвинее. Почему-то ничего предвидеть он не мог, просто понадеялся, что найдет там кого-нибудь, с кем удастся переговорить. А если никто этого не захочет, тоже не беда. В конце концов, если эта трава растет там в достаточном количестве, можно высадиться, набрать корешков и отчалить… И вообще, главное – проложить дорогу. А отношения можно и потом как-нибудь наладить.

Хотя то, что это не так, доказывали проблемы с викрамами, но сейчас Рост решил об этом примере не вспоминать. И без того забот у него хватало.

Глава 11

Хотя Рост нервничал, что океанские викрамы, заметив еще на берегу их экспедицию, предпримут попытку перехвата, опасения оказались напрасными. Провозившись всю ночь и подготовив экраноплан к походу, люди падали с ног, но Рост все-таки стартовал часа за два до того, как включилось солнце. И оказался не прав, потому что в темноте, ориентируясь по приборам, среди которых, как всегда в Полдневье, компас показывал что угодно, только не правильное направление, они заблудились.

Ростик все это время сидел в башенной кабинке сверху крейсера и пытался определить, что таит клубящаяся, быстро ставшая совершенно однотонной, тьма. Море было на месте, машина тоже работала, как зверь, но вот с управлением ничего не выходило, он это чувствовал… В общем, когда солнце все-таки включилось, стало понятно, что они все время шли не на северо-северо-восток, а вдоль берега, даже, пожалуй приближаются к скалам, и через час-полтора вполне могли бы потерпеть позорное крушение, разбившись о камни.

Рост разозлился на Изыльметьева и не смог сдержаться, высказал пару слов, хотя и понимал, что парень не виноват. Ну, не было у него ориентира, и он, естественно, ошибся. Пошипев немного, успокоившись, он попросил всех подумать, как можно держать курс по ночам, потому что этот переход должен был занять суток трое, а может, и больше. Судя по расчетам Перегуды, за это время они должны были пройти более трех тысяч километров, и следовало точно соблюдать направление, чтобы это расстояние не увеличилось до совершенно безразмерной величины.

Лада, увидев Роста в гневе, попробовала его утихомирить.

– Следующий раз зажгут маяк, они же обещали, будем по нему корректировать направление.

Рост действительно попросил ребят, сидящих на самой высокой башне под Одессой, являющейся приемным звеном в цепи гелиографов, протянувшихся из Боловска, раз в полчаса палить из огнемета в сторону, чтобы и башня не пострадала, и огонь доходил до высоты хотя бы метров ста или чуть меньше. Этого, если сжигать спирт в течение минуты-двух, должно было хватить, чтобы увидеть его в самых неблагоприятных условиях. Но Рост опасался, что туманы, покрывающие в это время года море плотнейшим одеялом, скроют и этот огонь. Нужно было придумывать что-то еще, но что?

Радио, на которое и сначала-то была слабая надежда, сдохло, едва их экраноплан отошел от берега на полсотни километров, и то Изыльметьев считал, что им повезло, обычно радиопередача практически любой мощности почему-то затухала в Полдневье еще в зоне прямой видимости. Определяться по солнцу, разумеется, было невозможно… В довершение всего, думать следовало очень быстро, в течение дня.

И вот, незадолго до того, как вторая команда гребцов на котлах приступила к действию, у Роста родилась смутная идея, даже не идея, а так, идейка… Он вызвал к себе всех офицеров, усадив за главного пилота Яху Якобсона. И начал свою почти лекцию:

– У нас есть всего четыре ориентира в условиях ночи, по крайней мере я насчитал четыре, может, кто-нибудь из вас придумает еще что-то, тогда сразу доложите, будем думать… Первое – направление волн. По их рисунку и характеру можно определить, насколько здорово мы уклоняемся от желаемого направления. Мелкие погрешности не в счет, главное все-таки приближаться к Гвинее. Второй способ – направление ветра. В некоторых затруднительных ситуациях можно останавливаться и пробовать на палубе ветер всем известным наслюнявленным пальцем, какой-нибудь шелухой от зерна или пылью топливных таблеток.

– Понятно, – кивнул Изыльметьев.

– Третий способ – течения. Будем полагать, что у нас тут течения преимущественно не меняются по всему морю между нами и Гвинеей. Но тогда придется заякориваться и довольно долго оставаться без движения, чтобы выбросить что-нибудь плавающее, а это нежелательно… Особенно в виду того, что нашу обшивку один океанский викрам может при желании распороть ножом, которым они обороняются от акул, да так, что мы отремонтироваться не сумеем.

– Они этого не знают, – высказался Катериничев.

– Лучше думать, что они об этом догадываются, – решил Ростик. – Они умны, и это самое скверное. Четвертый способ, конечно, определение направления по огню, который будут жечь под Одессой, но, если туман не позволит нам рассмотреть его, придется… Только не жалуйтесь, подниматься на крейсере повыше, чтобы над туманами рассмотреть это пламя.

– Каждый раз освобождать крейсер, разводить пары, взлетать… Потом крепить крейсер на место… Это займет с полчаса, – буркнула Лада.

– В случае, если не будет другого выхода, попробуем и этот способ.

– А как пурпурные ориентируются в океане? – спросил Катериничев.

– На это не обратили внимания, когда разбирали их суда, – отозвалась Людочка.

– В общем, прошу всех думать над этой проблемой, замечать все, что может в этом плане пригодиться, и главное – не допускать таких ошибок, какая случилась сегодня утром.

Снова расселись в походном порядке, Изыльметьев поднажал, потом еще…

Ночью почему-то стало спокойнее. Рост вышел на палубу экраноплана, походил немного, вглядываясь в разные стороны, и понял, что викрамов поблизости нет. Откуда-то возникла надежда, что они отказались от преследования, хотя это еще следовало проверять и перепроверять. Картина почти человеческой руки, покрытой зеленовато-чешуйчатой кожей, как у всех рыболюдей, которая ножом вспарывает их днище, словно консервную банку, не давала ему покоя.

Вторую ночь прошли лучше, то ли пилоты пригляделись к направлению невысоких волн, то ли Рост действительно и сам справлялся, как рассчитывал еще в Боловске, просыпаясь через каждые час-полтора и обращаясь своими необъяснимыми способностями к ощущению всего живого и мыслящего, поправляя при этом курс… В общем, они почти не уклонились от требуемого направления. Вот только Ростик не выспался и потому весь последующий день хмурился больше, чем обычно.

Зато всем стало ясно, что некий тип радара у них все-таки имеется – сам командир. Выспавшись как следует, даже с запасом, после обеда, Рост был готов просидеть всю ночь почти без сна.

Дважды он подходил к пилоту и чуть-чуть, не больше чем на четверть румба, советовал изменить направление, что с их скоростью и на том расстонии, которое им следовало пройти, было все-таки значительной поправкой. Огонь из Одессы они увидели всего один раз, и то даже не сам огонь, а какое-то зарево, на миг блеснувшее где-то в неимоверной дали. Конечно, оно расплывалось в тумане, но в целом позволило довольно точно определить курс, после этого почти три часа можно было без труда выдерживать оптимальное направление.

К исходу третьего дня, когда они зашли в море уже совсем далеко, Лада, сменившая Изыльметьева, вдруг доложила, что видит странные облака впереди, вероятно, это и есть цель их похода. По карте их курс, едва ли не наобум прорисованный Израилевым, действительно должен был уже подходить к соседнему острову, а следовательно, они не слишком здорово ошиблись.

Среди ребят это вызвало некоторое возбуждение.

– Америку открываем, – ликовала Лада.

– Какая же это Америка? – удивлялся Яха. – Командир же сказал, что тут кто-то живет.

– Америка тоже была населена, – не сдавалась Лада и на меньшее, кроме как на другой континент, не соглашалась.

А Рост тем временем пытался понять, не ошибка ли это. Уж очень все хорошо получалось, особенно принимая во внимание их низкую квалификацию как мореходов. Он так и стоял, на краю крыла, разглядывая волны, когда к нему подошел Серый Изыльметьев и подвел с собой, чуть не за руку, невысокого, но плотно сбитого паренька.

– Командир, – позвал пилот. Рост обернулся. – Это вот Гена Гартунг.

Рост скептически осмотрел паренька, от чего тот почти поежился.

– Сколько тебе лет, Гартунг?

– Это неважно, – брякнул Серый. – Он хочет спросить кое-что.

– А сам обратиться не сумел?

– Вы, – парень даже воздуха побольше в легкие набрал, чтобы не сбивалось дыхание, – когда мыслящих разных чувствуете, ощущаете их тепло или видите как светящиеся точки?

– Ч-чего? – не понял Ростик.

– Он спрашивает, вы видите всяких мыслящих как светящиеся точки? – очень разумно «перевел» Серый.

– Не понимаю.

– Очень просто, – сказал Изыльметьев. – Он, когда мы совершали ночные переходы, подсказывал, куда идти, потому что видел где-то впереди…

– И сзади, от берега дваров, даже, кажется, от Одессы, – чуть не шепотом, как подсказку на уроке, уронил Гартунг.

– Ну да, от Одессы тоже. В общем, он видит эти города на огромном расстоянии.

– Видит?

Ребята повесили головы. А Рост внутренне ахнул, значит, никакие не волны, ветер, зарево почти невидимого факела над башней в заливе и, скорее всего, не его подсказки… А вот этот паренек со странной фамилией, выдающей немецко-прибалтийское происхождение, и был их радаром, благодаря которому они не заблудились. Хотя, по всему, должны были. Росту захотелось обнять этих обоих.

– Что же ты раньше-то молчал?

– Он не молчал, он все эти ночи сидел рядом с пилотом и работал.

– Как тебе удается? Ты раньше что-то подобное испытывал?

– Нет, – отозвался паренек. – Но я думал, что вы это лучше меня сознаете, потому что… Вы же и настояли, чтобы я принимал участие в этой экспедиции.

Ростик был сражен.

– Я? – Он помолчал. – Да я даже не знаю, на каком ты посту стоишь по боевому расписанию.

– На передней пушке правого крыла, – тут же, даже с некоторой привычно-докладной лихостью отозвался этот самый Гена.

– Это правда, – подтвердил Серый. – Вы его почему-то разглядели во всей команде Казаринова, а потом… Включили в нашу команду. Мы решили, что вы о чем-то догадались уже тогда, на берегу.

Рост этого не помнил. Вернее, что-то такое по перестановке людей было, но в ряду прочих его решений. И ни о каких особых способностях Гартунга он не догадывался, мог бы в этом поклясться. Хотя… Кто же знает, не совершает ли он некоторых действий, не отдавая себе отчета в их подлинном значении, практически на ощупь?

– Гартунг, – серьезно сказал Ростик, – ты молодец. Перевожу тебя в заряжающие в башню к Израилеву. – Он повернулся к Серому. – Катериничев пусть подменяет Яху как второй пилот, у него это тоже получается.

– Есть.

Оба паренька ушли, Рост, скрестив руки, с силой потер плечи, как иногда делала мама, чтобы было не так холодно, и тоже пошел в крейсер. Теперь у них появилась надежда, хотя – что это была за надежда? Меньше чем в шестьдесят килограммов живого веса и ниже, чем Росту по плечо? Но она была и неплохо объясняла, почему переход прошел так спокойно и удачно.

Утром следующего дня, когда они уже, снизив скорость, шли вдоль берега Гвинеи, километрах в сорока, не больше, Рост вызвал к себе Гартунга. Для разнообразия он сидел на рычагах справа от второго пилота, помогая на пару Ромке, которого Лада решила научить и на летающих машинах работать.

– Ген, – почти по-товарищески обратился он к парню, – а на берегах этих ты ничего не заметил?

Он и не знал, что так сложно задавать вопросы всяким таким вот… необычным подчиненным. И тут же вспомнил, как осторожно вел себя в подобных случаях Ким.

– Я при свете ничего не вижу, только в темноте, – вздохнул рядовой. – Но незадолго до того, как включилось солнце, я понял… Один город, довольно большой, находится на том берегу острова. А другой неподалеку, километрах в трехстах. – Он подумал и добавил: – А подальше от берега они тут всюду.

На том и порешили. Дошли до замеченного Гартунгом города, попробовали войти в гавань, подняв на выдвигающейся антенне, которая находилась в центре корпуса крейсера, белый флаг со схематичным рисунком человека, взятого со знаменитого чертежа Леонардо, где он определял основные пропорции тела. Флаг этот, как догадывался Ростик, придумал кто-то в универе, и ничего против него не имел, вот только цвет показался ему смахивающим на капитулянтский. Но об этом, похоже, мудрые универские головы не подумали.

Едва они направились ко входу в гавань, обозначая свое намерение, как с береговых башен тут же принялись палить. Правда, не прицельно, скорее показывая, что не примут незнакомый и странный корабль. Поманеврировав, пришлось уйти мористее и продолжить путь вдоль берега.

Подходящую бухточку нашли еще до обеда и, хотя она показалась слишком близкой к городу, расположились в ней. Крейсер сняли сразу после очень непродолжительного отдыха. На этот раз Рост поместил в крейсер полный боевой расчет, и, как выяснилось, не зря.

До вечера они облетели значительный кусок острова и почти повсюду видели поселения. Но что это были за постройки! Глухие, ступенчатые или гладкие, как египетские пирамиды, лишь чуть ниже в пропорциях, чем те, земные, ощетинившиеся стволами пушек, неизменно открывающие огонь, едва незнакомый крейсер оказывался на дистанции поражения.

Зато их было много, в первый же вылет Изыльметьев насчитал более тридцати пирамид, а Рост при помощи своей невесть откуда берущейся способности к ориентировке решил, что их тут под сотню по всему острову или даже больше сотни.

Вернувшись на крыло и отдав приказ найти спокойное место, лучше всего где-нибудь на близком к Гвинее островке, разумеется, с хорошей стоянкой для их крыла, он принялся думать. Свои соображения высказал Ладе:

– Необходимо найти такие пирамиды, в которых засели пурпурные. Хотя они и будут самыми трудными при первичном контакте.

– Зачем нам пирамиды пурпурных?

– Не забывай, мы же хотим, помимо травы, выискать и способ сплавить всех наших… гм, лишних пленных.

Лада развела по этому поводу целое обсуждение, но… Рост знал, что все эти слова можно было бы и не произносить. Потому что теперь все зависело от того, на кого они тут наткнутся. А значит… Да, необходимо было найти кого-нибудь, кто согласился бы их выслушать, даже в идеале что-то посоветовать, зная обстановку на острове.

Хотя, ладно, черт с ней, с этой обстановкой, задача-то у них была вполне конкретная. И вот ее они должны были решить обязательно. А значит, ему следовало как-то очень точно и совершенно безошибочно настроиться, чтобы решить – как и что делать. Возможно, следовало бы взять какого-нибудь языка, или перехватить какой-нибудь караван для первичного разговора, или… еще что-нибудь.

А пока, пользуясь относительно спокойной стоянкой, хотя она тоже, в общем, не внушала чрезмерного доверия, они облетали остров, попутно составляя его карту, отмечая ориентиры и разные поселения. Рост не мог бы даже сказать, что он делает, вглядываясь в эту землю, расстилающуюся под ним, усеянную признаками присутствия разумных существ и… такую чужую и враждебную. Но он летал, смотрел, и в нем зрело ощущение, что его опыт, приобретенный еще в плену у пурпурных, как-то и тут скажется.

Например, он почему-то отчетливо видел, что, помимо явно пурпурных пирамид, тут имеются и другие, и даже двух типов. Некоторые из пирамид были все-таки окружены многочисленными постройками явно деревенского типа, хотя и сбитыми в плотные… слободы? Вторые имели слабое вооружение, но куда более обширные поля, чем это можно было представить по размерам пирамид, и, следовательно, многочисленное население.

Наконец Рост решил, что в городках со слободами обитают существа, недалеко ушедшие от их лесовиков, может быть, даже ящеры, только меньшего размера, чем двары, скорее похожие на ярков. В тех, где имелись обширные поля, возможно, жили Шир Гошоды, разумеется, вместе с махри, потому что на этих полях червеобразные с небольшими лапками вдоль тела действительно наблюдались в значительном количестве.

Проболтавшись над Гвинеей дней пять, Рост наконец решил, что пора приступать ко второй фазе, налаживать контакты. Вот только… Не следовало ли походить над этой землей еще, чтобы удостовериться в том, что он не ошибается?

Но, с другой стороны, он отчетливо ощущал, что чем больше времени его незнакомый тут крейсер будет разгуливать, тем скорее кто-то предусмотрительный предпримет какие-нибудь меры. Или вызовет крейсера пурпурных, или как-нибудь натравит океанских викрамов, чтобы они атаковали эту досаждающую всем помеху, или сделает еще что-нибудь. Что могли сделать местные против неизвестных пришельцев, не хотелось даже гадать. Уж в чем, в чем, а в изобретательности местного населения Ростик нимало не сомневался.

Глава 12

Витоге сделали просто, по не раз уже опробованной схеме.

Но лишь после того, как Рост у одной из пирамид, где на поле шириной чуть не в пять километров привычно, должно быть, трудились махри, заметил… Да, ему не привиделось, он увидел Докай. Это был какой-то не слишком крупный экземпляр, в странных висячих одеждах, подобных хламидам жрецов у пернатых бегимлеси. Он расхаживал по опушке леса и время от времени углублялся в заросли, то ли разыскивая какие-то растения, то ли занимаясь другими, таинственными, в представлении Ростика, делами.

Крейсер сел чуть не на поле, причем махри, разумеется, разбежались, но вот этому Докай деться было некуда. Рост приказал выбросить пандус, а потом, тщательно успокаивая дыхание и мысли, вышел из крейсера. Оглядевшись, поправив ремень с пистолетом, он твердо двинулся в одиночестве по траве, которая, как родная, зашуршала о сапоги, в сторону, где обретался неизвестный друг. Хотя – друг ли?

Рост вышел примерно в ту точку, чтобы его видел Докай, и остановился. Принялся думать о том, что ему предстояло сделать. Он простоял довольно долго, прежде чем ветки кустов сбоку дрогнули и на ту же полянку вышел Докай, в окружении… От облегчения у Ростика даже руки дрогнули, потому что Докай шел в окружении пяти боевых махри, с их в косички заплетенными волосами, с копьями в руках и с довольно примитивными ружьями на плечах. Ружья они почему-то не снимали, вероятно, надеялись справиться с чужаком в случае чего только копьями.

Докай, как Рост и ожидал, шагал спокойно, размахивая руками. Поглядывал с любопытством и уже очень толково оценивал сознание человека, мягко вторгаясь в его представление о мире, выстраивая собственное мнение, кого же он, собственно, тут встретил.

Рост поклонился, старательно удерживая руки подальше от оружия.

– Л-ру, – произнес он слово мира.

Ширы принялись рассматривать его еще внимательнее. Докай мягко улыбнулся, раскрыл руки, словно бы для объятия, сделал еще несколько довольно сложных движений, потом скрестил их на груди.

– Кто-нибудь говорит на едином? – спросил Рост, выговаривая слова медленно и тщательно.

Ширы дернулись, их копья повисли почти в боевой готовности, но Докай сделал жест, и его охранники немного успокоились. Хотя все время оглядывались, вероятно, выискивая ловушку или засаду в соседних кустиках.

– Из летающего треугольника я вышел в одиночку, – снова проговорил Ростик, – мне нужно поговорить, а потом… Мы решим, возможно ли прийти к соглашению и взаимному пониманию.

– Если этого не случится? – с сильным и незнакомым акцентом спросил Докай.

– Мы попробуем договориться с другими обитателями вашего острова, друг-Докай.

От этого обращения Докай улыбнулся, его глаза встретились со взглядом Ростика. Как ни была напряжена, даже раскалена ситуация, Ростик снова почувствовал теплое, очень приятное ощущение внимания, товарищеского любопытства и мягкого участия, которое излучал этот парень в бурой хламиде.

– Ты не против? – спросил Докай, и почти тотчас Рост почувствовал, как теперь уже без всякой маскировки в его сознание вторглось чужое внимание.

Оно не изменило своего дружеского настроения, но теперь было откровенно изучающим и, может быть, способным понять о нем, о человеке по имени Ростислав Гринев, нечто такое, чего не знали даже аймихо.

Эта неприятная для Роста, но такая необходимая операция длилась всего несколько минут, но, как и во время прочих ментальных атак, как и с чегетазурами или несупенами, она показалась Росту почти нескончаемой. Внезапно ворота пирамиды, виднеющейся в центре расстилающихся по округе полей, стали раскрываться. Из них чуть не в боевом порядке показались… Да, это были вырчохи, с ружьями, со странными щитами, а некоторые даже верхом на каких-то животных, разглядеть которых Ростик не сумел.

Докай резко приказал что-то одному из Широв, тот тут же перехватил копье и бросился бежать навстречу выходящим из пирамиды солдатам. Он несся так, что Рост только завистливо вздохнул, ему бы так бегать.

– Поговорим тут, – решил Докай, оценивающе понаблюдав и за войском, вышедшим ему в помощь, и за реакциями Роста.

– Мы бы хотели установить нечто вроде постоянного контакта, чтобы в будущем не пришлось нашим кораблям искать места для посадки и необходимого разговора.

– Это не та причина, по которой ты оказался тут, – мягко отозвался Докай, поглядывая теперь на крейсер, видимо, подсчитывая, сколько на его борту находится людей.

– Верно, – легко согласился Ростик и тут же подумал о семенах травы ихна, о пурпурных, которых было бы неплохо сбагрить кому-то из здешних, но Докай считал совсем не то, о чем человек так старательно размышлял.

– Скажи, друг, нет ли у тебя с собой экземпляра книги, где ты описываешь свое пребывание у пурпурных?

Рост насторожился. Такое совершенство в технике чтения любого, даже малознакомого существа, было для него неожиданностью. Ведь как легко этот вот самый, ломкий и высокий, вычитал его… И более того, теперь почему-то был уверен, что поймет текст, написанный на русском. Невероятно. А что он еще мог прочитать в его мозгах?

И тут Рост понял, почему Шир Гошоды так настороженно вели себя. Этот парень определенно что-то знал и про аглоров. А потому они думали, что при всем видимом спокойствии Роста где-то рядышком от него находится ниндзя Полдневья, смертельно опасный, умеющий воевать лучше всех из известных разумных существ, практически неуязвимый и невидимый.

– Я тут один, – на всякий случай повторил он.

Докай сдержанно улыбнулся. Его недоверие тоже можно было понять. Замковая организация всех, без исключения, увиденных на острове поселений вызывала в памяти давние книжки о средневековой Японии, где каждый с кем-нибудь воевал, где бои и даже массовые сражения не утихали веками, где искусство обмана и маскировки перешло уже в какое-то иное, несвойственное другим землям качество.

Рост обернулся к крейсеру и крикнул:

– Он требует мою книгу о губисках! – Он сделал это из простой предосторожности. Пусть, во-первых, Ширы понимают, что он находится в постоянном контакте с крейсером, а во-вторых, все-таки следовало известить ребят, что пока все идет нормально.

Высланный Докай бегун встретился с войсками где-то посередине между местом встречи и пирамидой. Войска стали двигаться уже не так быстро, а скоро и вовсе встали, правда, боевой строй у них не нарушился. Определенно, они ждали.

Рост тоже чего-то ждал. И вдруг… Да, на землю по пандусу сошел Изыльметьев, который в руках бережно нес… Нет, этого не могло быть. Рост и предположить не мог, что его приказ брать с собой только самое необходимое таким едва ли не кощунственным образом был нарушен. Потому что в руках Серый нес экземпляр его, Ростиковой, книги. Невероятно, невозможно, немыслимо.

Изыльметьев передал Росту книгу и тут же направился к крейсеру. Он чего-то опасался или полагал, что присутствие двух людей перед Докай с его охранниками как-то сдвинет равновесие, возникшее между обеими… высокими договаривающимися сторонами.

Докай кивнул, один из охранников перехватил у Роста толстенький кодекс. Его деревянистые пальцы сухо скрипнули по грубому картону переплета.

– Тебе будет трудно выучить язык на расстоянии, которое разделяет наши острова, – сказал Рост.

– Не это должно беспокоить тебя, – ответил Докай, поглядывая на книгу едва ли не с большим любопытством, чем на ее автора.

– Верно. – И Рост уже решился было выложить все, что он думал о траве и пурпурных вслух, как вдруг Докай осторожно добавил, может быть, опасаясь немедленного отказа:

– Могут ли люди направить часть Фоп-фалла в наши города, которые находятся тут?

Значит, города принадлежат вырчохам и Докай, решил про себя Рост, но неожиданно… В приступе невероятно ясного и, пожалуй, жесткого предвидения понял, что следует ответить откровенно, чтобы тут хоть что-то получилось, чтобы с людьми продолжали контакт хотя бы в минимальном качестве. Докай с интересом оценил Ростиково состояние и кивнул:

– Верно, человек. Тебя хорошо учили, должен заметить.

– Меня не столько учили, сколько дрессировали, – буркнул Рост, понимая, что это его ворчание будет правильно понято. И тут же добавил: – За Фопа я не могу ручаться, он сам принимает подобные решения. Мне бы лучше поговорить о траве. И о значительном количестве пурпурных губисков, которых мы взяли в плен и теперь… Не знаем, что с ними делать.

– Ты правильно поймешь мою просьбу немного позже, – спокойно отозвался Докай. Помолчав, добавил: – А вот с пурпурными мы вам помочь ничем не сумеем. Появление в наших землях такого количества отлично приспособленных к бою губисков приведет… к изменению миропорядка, который и без того поддерживается у нас со значительными трудностями.

«Жаль, – решил Рост, – может, было бы проще, если бы города у моря принадлежали все-таки пурпурным, тогда появление полутора десятков тысяч бывших пленных прошло бы с меньшими возмущениями?» И тут же устыдился этой мысли. Если бы эти города принадлежали пурпурным, возможно, это имело бы куда более тяжкие последствия в первую голову для человечества. Может быть, и война бы не кончилась так, как она сейчас, похоже, завершилась, – относительной безопасностью людей и их спокойствием в продолжение уже более десятка лет.

– Следующий раз, – довольно мирным тоном посоветовал Докай, почти так же неожиданно, как он все произносил в этой странной беседе, – прилетайте после того, как киты потеряют активность. А теперь тебе лучше уйти.

Он употребил обозначение летающих червяков, которое Росту уже попадалось, правда, в виде несупенских иероглифов, но это не имело значения.

– Я уйду, – согласился Ростик, – но вы подумайте о том, чтобы передать нам корни травы.

– Прилетайте через три дня… Нет, лучше через четыре. Мы за это время успеем известить тех, кто может принять это решение. И если оно будет удачным для вас, мы соберем корни в количестве, которое покажется нам разумным.

Рост, может быть, и надеялся на большее, но Докай по-своему тоже был прав. Он и так пошел на какое-то страшное нарушение невидимых, непонятных для Ростика связей и особенностей жизни на этой земле.

Поэтому Рост поклонился, повернулся и пошел к крейсеру, почти не беспокоясь, что кто-нибудь из охранников выстрелит ему в спину. Вернее, он знал, что этого, скорее всего, не последует.

Они взлетели сразу же, потому что котлы антигравитационной машины все время оставались под парами, как это по понятной аналогии называлось у летунов.

Докай смотрел, как крейсер поднимается, взвихривая песок и мелкие камешки, как он набирает высоту и ложится на курс, ничего общего не имеющий с тем направлением, в каком находился экраноплан. Но Изыльметьеву такая не слишком сложная маскировка представлялась необходимой.

Пролетая теперь над островом, Рост понимал, что ему не следует терять время, а лучше бы вглядываться в эти пирамидальные крепости, оценивать плотность населения по размерам полей, выискивать постоянные связи между ними, рассматривая состояние дорог, которые иногда внизу все-таки виднелись. Но он просто лежал в креслице кормового стрелка, согнав с него Ромку, и ни о чем не думал. Вернее, думал о том, что все получилось неплохо, даже удачнее, чем он рассчитывал, когда только пускался в этот поход.

И, в общем-то, он так раздумывал зря, потому что, отыскав крыло в условленном месте, сразу понял: что-то вокруг изменилось, чувствовалась какая-то напряженность, неуверенность и даже опасность, которая иногда прорывалась непонятным образом в поведении людей. Они стали не слишком дружелюбно разговаривать и плохо переносили обычные в слишком тесно размещенном коллективе насмешки.

Поэтому, не дождавшись вечера, Рост приказал крепить крейсер и сниматься с якорей, чтобы сменить дислокацию. Они отошли от места прежней стоянки всего-то на сотню километров, как его позвала Лада.

– Посмотри туда, – она махнула рукой в направлении кормы.

Рост послушно сходил в главную башенку, приник к «глазку» оптического прицела и попробовал привычными плавными движениями пушки осмотреть горизонт. То, что он увидел, не могло его обрадовать, потому что в том месте, которое они только что оставили, кружилось… Да, там было с десяток крейсеров, которые хищно выискивали незнакомых пришельцев, опустив носы, чуть не пропахивая море. И с явно выраженными воинственными намерениями.

– Командир, ты как почувствовал, что нас могут атаковать? – с интересом спросил потерявший в последние пару дней свою обычную стеснительность Гартунг.

Рост попробовал объяснить, но никто его, кажется, не понял. Хотя Гартунг и задумался над его словами.

Теперь, когда пурпурные острова обозначили свои намерения, стало немного спокойнее, потому что теперь им не грозила опасность внезапного нападения, они были как бы предупреждены и потому готовы. Но при этом, как ни странно, стало понятно, что переговоров о сдаче большого числа пурпурных больше не будет. Что-то в этом компоненте задания Ростик сделал неправильно, хотя и не понимал, где же он мог ошибиться.

Они ходили вокруг острова все назначенные другом-Докай четыре дня, каждый раз располагаясь на ночевку в новом месте, всегда скрытом от всех попыток обнаружить их с воздуха. И даже обезопасившись от атак из-под воды, потому что они выползали из моря на берег, чтобы сбить с толку викрамов.

Конечно, не до конца, потому что стартовать с берега, как оказалось, огромное крыло было почти не способно, ползло на брюхе, не отрываясь от земли, пока не развивало достаточной скорости, чтобы хоть немного приподняться. Просинечка по этому поводу даже доложила Ростику:

– Командир, еще пару раз так стартанем, и я за сохранность днища не поручусь, протрем его до дыр.

– Что же наши-то умные головы считали, когда этот аппарат проектировали? – глуповато ответил на это Ростик, отчетливо понимая, что это та область использования техники, где ему отчетливо не хватает знаний.

– Считали как раз правильно, – хмуро отозвалась пигалица-инженер, – с учетом подъемной силы, а не так – только на антигравитации… У каждой конструкции есть свои пределы возможностей. Теперь вот такой заштатной ситуацией и рассматривай старт с твердой поверхности.

Делать нечего, пришлось рассматривать, поэтому всегда выбирали берег, который был не только относительно мягким и покатым, но и на котором можно было развернуться, чтобы нос был направлен к морю. Это позволяло, помимо прочего, вручную спихнуть корабль на воду. Впрочем, Изыльметьев так настропалился работать на рычагах, что подвешивал машину то одним крылом, то другим, и в целом с такой раскачкой с этой проблемой можно было справиться.

И конечно, каждую ночь выставляли дозоры, чтобы не пропустить противника, но основная нагрузка пала, конечно, на самого Роста и Гартунга. На удивление, Геннадий не только не ворчал, но даже развеселился, скорее всего, потому, что сделался таким вот незаменимым.

Постепенно люди успокоились, прежней нервозности больше не наблюдалось, а приказы выполнялись на «ять», даже Росту теперь не к чему было придраться. Люди, мигом все осознав, воевали, хотя в этой незаметной стычке не было произведено еще ни одного выстрела.

К полудню четвертого дня Рост на крейсере с полным экипажем слетал в то место, где он разговаривал с Докай. Каково же было всеобщее удивление и радость, когда на этой полянке оказалось показавшееся сначала несметным количество корзин, наполненных чем-то вроде очень молодого картофеля. Только очень мелкого, когда каждый корешок, или плодовое тело, как это, кажется, называлось у ботаников, было не больше металлической жемчужины и спокойно умещалось на ногте мизинца даже у Людочки Просинечки.

Они перегружали эти самые корзины, многие из которых оказались с крышками, почти пять часов, работая без передыха. Расставить их было мудрено, Рост даже стал опасаться, что в какой-то момент придется слетать к крылу, чтобы оставить там первую порцию корзин. Но делать этого уж очень не хотелось, потому что знакомый Росту друг-Докай мог бы посчитать, что больше людям этих кореньев не нужно, и их вполне могли забрать. А оставлять охрану означало недвусмысленно рисковать людьми… Нет, нужно было придумать что-то другое. И Лада предложила грузить корешки россыпью, хотя, судя по отношению к ним местных жителей и особенно по тому, что их хранили в представляющих немалую ценность корзинах, а не в мешках, делать этого не следовало.

Но выхода не было, последнюю треть всего количества корешков засыпали, как могли, в крылья и, перегруженные сверх всякой меры, взлетели.

На крыле перегрузка этих самых картофелин заняла почти всю ночь, просто потому, что люди вымотались и работать в ускоренном темпе не могли.

Зато, когда с этой задачей справились, рванули домой так, что только свист стоял в растяжках, крепящих крейсер к крылу. И никто ни разу ни полсловом не обмолвился о своей усталости после почти суточной тяжеленной работы и еще предстоящей работы по переходу через осеннее море. А может быть, уже и подготовленное к их насильственному, с применением оружия блокированию.

И Рост это отлично понимал, как понимал, вероятно, каждый из тех, кому выпало даже без минутного отдыха встать на ходовую вахту. Но все же, как бы там ни было, они возвращались, они шли домой… Почти успешно выполнив свое задание.

Часть 3

Возвращение к пережитому

Глава 13

Рост и не знал, что в Белом доме имеется такая комната, обширная, хорошо освещенная световым люком, который, однако, пропускал не прямые лучи через прозрачное стекло людей, а рассеянные, словно бы матовые, через световой люк конструкции Широв из Чужого. Хотя, подумал Ростик, какой он теперь Чужой, он-то теперь дружеский, нужно менять название. Но, по стародавней традиции, подхваченной еще с Земли, названия менять было сложно, слишком человечество было склонно к привычкам.

Свет падал на карты, расстеленные на огромном, как три бильярда, столе, и рассматривать их было чистое удовольствие. Сделаны они были подробно, даже с каким-то изяществом, которое, несомненно, мог оценить даже любитель, а не только тот, кто знал в них толк. Но сейчас Ростика занимало не их совершенство, а нечто другое, в чем он даже не очень-то хотел себе признаваться.

Дверь раскрылась, в комнату вошли Дондик, Перегуда, Смага и Пестель. Рост посмотрел на свою команду, Лада с Изыльметьевым разглядывали карты, а Катериничев, Людочка Просинечка и Гартунг, рассевшись по стульям у стен, негромко переговаривались. Тут был и Ромка, но он не прибивался ни к одной из групп и был немного сам по себе.

Дондик встал напротив Ростика через стол и окинул его веселым взглядом.

– Хорош, – сказал он, – по всему хорош. Сходил на другой остров, как в магазин, и все мигом привез.

– Это было непросто, – отозвалась Лада немного напряженно, с начальством все-таки разговаривала. – Если бы не Рост… То есть не капитан Гринев, может, ничего бы и не получилось. Он…

– Знаю, – улыбнулся ей Дондик, – из докладов. Они, правда, немного эмоциональны, но все на месте, акценты правильные, информация ценная.

Рост посмотрел на Дондика и удивился: чего он веселится? Или у него такая манера, чтобы люди не слишком в его присутствии напрягались по стародавней русской традиции всегда опасаться начальства?

– Что с Фоп-фалла?

– Так из-за этого и ждем, – сказал Смага.

Словно подслушав эти слова, дверь снова раскрылась, и вошли трое аймихо. Одну женщину, по имени Туадхо, Ростик знал, она была из группы, которая учила его и делала Познающим. С ней было еще два старца, вымотанных до истощения. Они все слегка церемонно поклонились и тут же расселись на стулья, потому что стоять им было тяжко. Один из стариков даже дышал, приоткрыв рот, чего Рост никогда прежде у этих людей не видел.

Дондик впился взглядом в аймихо.

– Я просил вас провести переговоры с Фоп-фалла, чтобы он выделил часть своего, гм, тела и отправил его…

– По условиям, которые предложили Росту на ближнем острове, – кивнула Туадхо, – мы провели эти переговоры, но без результата.

– И все-таки? – сдержанно спросил Ростик.

– Он сказал, что не хочет выделять часть своего тела, потому что ему хочется расти тут, и, кроме того, его пугает переход через море.

– Что может такому зверю помешать переплывать море? – спросил Смага.

– В этих водах всякое может водиться, – сказал один из старцев, не тот, что сидел с приоткрытым ртом.

– Верно, если у нас тут, на земле, водится… разное, то в море, возможно, всяких чудищ еще больше, – согласился Пестель.

– Но викрамы?.. – Договорить Смага не сумел.

– Переброски бывают не только с разумными существами и их городами, – медленно пояснила Туадхо. – Мы знаем, что гораздо чаще и куда более обширными районами в Сферу переносятся разнообразные части, так сказать, дикой природы, в том числе и океанов. Со всей живностью, которая оказывается в переносимом объеме воды. Иногда это приводит сюда ужасных зверей.

– С этим не поспоришь. – Дондик посмотрел на Роста в упор. – Но ты ведь и не обещал Докай успеха. Ты согласился только поговорить с Фопом.

Рост кивнул, потому что тон последнего замечания был все-таки вопросительный. И тут же высказался:

– Нужно было мне с ним разговаривать.

– Ага, – безмятежно согласилась Лада, – а потом тебя опять месяц пришлось бы выхаживать.

– А если мы предоставим ему некую степень защиты, нашими наличными силами, разумеется? – ни к кому не обращаясь, спросил Перегуда.

– Кроме того, Фопу не нравится, что часть его может обратиться против него самого, – добавила Туадхо.

– Как это понимать?

– Другие эмоции, другое окружение, иные мысли живущих рядом разумных существ, – пояснил Рост. – Это может сформировать иное отношение к отцовскому телу этого… растения. И не обязательно дружественное.

– Но ведь они делятся, как-то размножаются? – Пестель или ничего не понимал, или притворялся.

– Я же сказал, это будет уже другая личность, сформированная иными условиями. – Росту все было ясно, и его почему-то раздражала непонятливость других участников совещания.

– Он еще и личность, – фыркнул Смага.

«А этого зачем привели сюда?» – подумал Рост, но тут же решил, что привели правильно. Вот такие «глубокомысленные» замечания часто и делали проблему более понятной для начальства. Они служили своего рода черновиком вопросов, которые начальники не решались задавать без ущерба для авторитета. Странная роль, но лучше уж иметь дело со Смагой, чем с кем-либо еще, более тугим и несгибаемым.

– Значит, считаем, что пока у нас это дело не получилось? – спросил для ясности Перегуда.

– Нужен мощный передатчик между этими двумя частями Фопа, – почему-то проговорил Ростик, – чтобы он не чувствовал себя по-настоящему разделенным.

– Как это? – спросил Пестель.

– Не знаю, – просто отозвался Рост. – Но если у нас будет власть над этой частью моря, тогда… Проблема уговорить Фопа отпадет, он сам с радостью отправится к новым берегам. Частично, конечно.

– И как ты это себе представляешь?

Рост пожал плечами. Глупые вопросы, на которые ни он, ни аймихо не знали ответов.

– Стоп, – скомандовал Дондик. – Будем считать, что эта часть наших попыток зашла в тупик. Ведь так? – Он посмотрел на аймихо. Те не дали ответа, даже лица у них оставались неподвижными, но, видимо, Председатель умел уже понимать эту неподвижность как согласие, потому что быстро глянул на Ростика. – Тогда продолжим, что ты выяснил про эту траву?

– Тут все понятно. – Рост вздохнул, потому что сейчас была его очередь многословных и бестолковых объяснений.

Пока они шли через море, Рост, должно быть, из-за внешнего безделья или из-за ощущения, что они все-таки справились, сделали свое дело, много думал об этой самой траве ихна. Он вертел в пальцах семена, даже пробовал на вкус, который оказался горячее, чем болгарский перец, и наконец, уже перед самым приходом в Одессу, вдруг все понял, а может быть, и придумал в приступе одного из своих прозрений. Хотя об этом очень мало написал в отчете, ему не хватало уверенности. Должно быть, потому это совещание и оказалось необходимо для Дондика, который все хотел для себя уяснить.

– Траву эту полагается сажать плодными телами, – Рост повернулся к Пестелю, – так, кажется, говорят биологи, довольно равномерно, практически на любой почве. Сажать, как картошку, проткнул землю палочкой, опустил эту…

– Луковичку, – подсказал Пестель.

– Да, луковичку… Присыпал землей, полил водой – и все. Расстояние от лунки до лунки должно быть не ближе двух метров, но и не дальше пяти, иначе они почему-то хуже будут расти.

– Ты не писал в отчете, что Докай тебе об этом рассказывал, – заметил Смага.

– Он не рассказывал, – Рост вздохнул и провел пальцами по лбу, подавляя раздражение, лишь потом понял, что это чисто аймиховский жест, – я сам это понял.

– Продолжай, – попросил Перегуда.

– Дальше все понятно. У нас примерно шесть миллионов луковиц, мы их пересчитали. Ширина поля, которое мы хотим создать перед лесом дваров на той стороне континента, по этой карте, – Рост кивнул на карту, – составляет километров двести, вряд ли больше. По крайней мере я предлагаю в любом случае засеивать именно такую полосу перед их лесом. Это значит, что на один ряд у нас уйдет тысяч сорок луковиц. Но так как пять метров – предельное расстояние, то сажать придется чуть плотнее, тем более что, пересыпав луковицы в мешки, мы как-то нарушили режим их хранения, и это скажется на… на всхожести? – Он снова посмотрел на Пестеля, тот кивнул, соглашаясь с непривычным для Роста термином.

– Как-то многовато сельскохозяйственных подробностей, – пробурчал Смага, но его никто не поддержал.

– Примем за данность, что на ряд у нас придется тысяч пятьдесят луковиц, это дает нам сто двадцать рядов, так сказать, в глубину. Если опять же считать по пять метров, то всего-то шестьсот метров, а скорее всего, пятьсот. И если мы создадим такой вот «фронт», мне кажется, его будет довольно просто удерживать.

– Это как же? Ведь двести километров не пропатрулируешь, даже если мы туда целую эскадру антигравов зашлем…

Нет, все-таки Смага дурак, решил Рост. Вслух он проговорил довольно хладнокровно:

– Двары из того леса, когда поймут, что мы делаем, сами будут защищать эти посадки. Мобилизуются, может быть, даже соседние кланы из глубины леса подключат, но непременно будут сражаться на нашей стороне.

– Откуда знаешь? – быстро спросил Пестель, потом хлопнул ладонью по столу. – Вопрос снимаю, извини. Тогда другое, а нельзя ли получить хоть небольшую часть этих луковиц, чтобы поэкспериментировать тут, у нас, а не там?

– Какая разница? – спросил его Ростик.

– У нас безопаснее.

– Ерунда, – отозвался Дондик, и Пестель хмуро опустил голову.

– А если их там кто-нибудь жрать примется? – Все-таки он не умел сдаваться. – Те же двары, например, или бродячие бегимлеси? Или пауки? Нет, вы как хотите, а это мое особое мнение – такой ценный продукт следует частично разводить и у нас, например на специализированных фермах.

– Да, – кивнул Перегуда, – и оформлять госзаказ, выкупать весь урожай…

– А если в этой траве есть какие-нибудь ценнейшие качества? Например, лекарственные? Ведь не зря же ее на том острове разводят?

– Возьми немного, – Дондик тоже был из упорных, – и сей себе эту траву на здоровье… на участках универа. Можешь студентов в это дело запрячь.

– А если…

– Все, Пестель, действуем по плану Гринева.

Перегуда, который любил цифры, негромко спросил:

– Рост, а как она будет размножаться?

– Я почему-то предлагаю считать, что трава будет удваивать площадь своего… обитания дважды в год, весной и летом, – сдержанно отозвался Ростик.

– Ого! – искренне изумился Перегуда.

– Да, велико завоевание, – Смага решил, что спорщики слишком долго обходились без его участия. – Всей площади – двести кэмэ по фронту и половинка, не больше, от леса.

– Ты не понимаешь, – Перегуда повернулся к нему, – уже через три года эти полкилометра превратятся почти в полсотни, а через пять лет эта трава выстрелит, другого слова не подберу, почти на полтысячи километров. Да мы этих комши сметем с нашего континента, если Гринев, конечно, не ошибается.

– Скорее всего, – Рост хотел быть рассудительным и осторожным, – все будет непросто. И пауки не станут смотреть, как мы их сметаем с континента. И увеличение площадей будет не в нужном нам направлении… Но в целом да при условии, что пауки не окажут какого-нибудь эффективного сопротивления, мы с ними разделаемся. – Он вздохнул. – Скорее всего.

– Что тебе не нравится? – Дондик хитро прищурился.

– Не знаю. – Рост посмотрел на аймихо, про которых все, кажется, забыли. Но помощи от них не дождался. Пришлось решаться самому. – Мне почему-то представляется, что вот этот промежуток между лесами на западном берегу континента очень опасен. Что-то в нем есть такое…

– Рек там полно, – отозвался Смага. – А больше ничего особенного никто не заметил.

– Смага, – негромко позвал Перегуда.

– Да что он… все усложняет? Место, видите ли, ему не нравится!

– Если бы все было так просто, то леса дваров непременно сошлись бы, – ответил Ростик. – А этого нет. Кроме того, когда я просил послать кого-нибудь из дварских гонцов, чтобы на той стороне континента знали о нашем появлении, ящеры почему-то очень не хотели этого делать. У меня даже сложилось впечатление, что они… боятся этого перехода. Именно в этом месте, между лесами, там, где, по нашим наблюдениям, только речки разные текут.

– И трава там какая-то хилая, – в тон Росту добавил Катериничев, но его замечание прозвучало как скрытая насмешка. Лада тут же сделала что-то такое, от чего паренек вздрогнул, может, ущипнула.

– Но все-таки они послали гонца? – спросил Смага, которого, как оказалось, в подробности не посвящали.

– Послали отряд бойцов самого высокого класса. А до этого очень просили, чтобы мы перевезли кого-нибудь из их авторитетных вождей на антиграве.

– Но ты уговорил же их! – почти вскричал Смага. И чего он нервничает, подумал Ростик, но вработаться в его состояние не захотел.

– В общем, я уговорил, хотя… Все равно как-то все криво вышло.

– Что ты думаешь, как они прореагируют?

– Я уже говорил, если у нас получится с этим переходом, тогда, возможно, будут даже защищать наши посадки.

– Как я понимаю, обязательных для исполнения договоренностей с теми дварами у тебя не было? – спросил Перегуда. – Я имею в виду, что не люди там появятся, а пурпурные…

– Об этом разговора не было, – буркнул Пестель, который одно время летал над лесом с Ростом.

– Мне почему-то кажется, если мы будем с пурпурными вместе, тогда…

– Это понятно, – махнул рукой Дондик. – Не важно, кто сажает траву, если на всех переговорах с ними главным будет Ростик… То есть капитан Гринев. Это меня не волнует.

– А что тебя волнует? – спросил Смага.

И Председатель так посмотрел на него, что и без слов стало ясно, главное беспокойство у него вызвало вот это упоминание о странности района между лесами. Это поняли все, а Дондик наклонился над вычерченным чуть грубее «коридором». Он рассматривал его довольно долго, потом поднял голову и посмотрел на Роста. Но задал неожиданный, хотя и закономерный вопрос:

– Кого ты решил себе забрать?

– Да вот они, почти все офицеры, – Рост указал на ребят, которые теперь сплошным рядом стояли вдоль стола с картами. – Кроме Ромки и Людочки Просинечки… Остальных попрошу по мере надобности.

– Какой такой надобности? – спросил Смага.

– Все зависит от того, что и как получится в городе пурпурных, балда, – весьма отчетливо проговорила Лада и тут же зажала рот, не ожидала, что ее слова прозвучат настолько слышно для всех. Смага побагровел.

– Гартунга тоже не отдам, – сказал Дондик. Он обернулся, чтобы посмотреть на паренька внимательнее. – Будете двигаться по картам, навигатор тебе не понадобится.

Гартунг почти испуганно повернулся к Росту, даже немного приподнялся на носки, но Лада решительно похлопала его по плечу.

«А ведь Дондик поверил мне, – решил Рост, – поверил, что поход не будет легким, и выводит из группы наиболее ценных, по его представлению, людей».

Лада это тоже поняла, а может, и все поняли. Но она разулыбалась чуть не до ушей. Почему-то побаивалась, что ее могут не взять.

– Мне нужно много людей, – спокойно сказал Ростик. – Взять в оборот лагерь пурпурных с непонятной структурой – это вам не фунт изюму.

– Ты справишься, – как-то слишком уж спокойно уронил Перегуда.

– Мне нужны еще люди, – требовательно напомнил Ростик. – Желательно уже работавшие с пурпурными.

– Хорошо, – вздохнул Дондик. – На алюминиевом заводе у нас имеется охрана. Не слишком боевые и не очень-то молоды, постарше тебя будут…

– Вы же обещали, что город окажет любую помощь… – Договорить Рост не сумел.

– С людьми всегда непросто, – Дондик чуть заметно поежился под его взглядом. – Нет у нас людей. Все, кто чего-нибудь стоит, уже заняты. Не снимать же… В общем, Гринев, не устраивай мне тришкин кафтан, бери тех, кто есть.

– Кто там главный? – спросил Рост, осознав, что большего не добьется.

– Там есть группа вояк под начальством Иечки Просинечки, – подсказал Смага. – Но ее лучше тоже оставить на месте.

– Сестра Людочки? – спросила Лада. Не дождавшись ответа, добавила: – А еще там есть, кажется, Сонечка Столова. Она там с сыном.

– Я слышал, у нее роман с Мурадом. – Смага повернулся к Ладе. – Она больше в Перевальской крепости сидит, чем на алюминиевом.

– Она отвечает за поставки торфа в районе Олимпа, – задумчиво отозвался Дондик, – и вольна сама выбирать место пребывания.

И тогда Рост решился. Он еще раз взвесил свою идею и все-таки нашел ее разумной.

– Тогда так. Мне нужен заместитель, авторитетный и имеющий к начальству прямой доступ. Предлагаю передать под мое командование капитана Смагу.

Дондик посмотрел на Роста удивленно и почти весело, действительно весело. Уже без той наигранной и начальственной покровительности, которую изображал в начале.

– А Катериничев?

– Он у вас чинами не вышел, всего-то старлей. Смага на этой должности будет предпочтительнее.

Дондик посмотрел на Смагу, застывшего почти с раскрытым ртом. И веско уронил:

– Согласен.

Смага проглотил слюну и вдруг едва ли не дал петуха, когда спросил:

– Гринев, а ты аглоров в этот поход захватить собираешься?

Рост чуть не поморщился, но следовало привыкать к такому… заместителю, поэтому он сдержанно ответил:

– А ты сам как думаешь?

Глава 14

На алюминиевом заводе Ростик оказался к вечеру следующего дня, часа за три до выключения солнца. Его привезла туда, конечно, Лада, которая лихо правила старинным, еще земной постройки мотоциклом с коляской, переделанным под спиртовое топливо. Росту показалось, что он помнил этот мотоцикл, даже разок на нем уже ездил, хотя лучше бы то время забылось.

Третьей с ними отправилась Людочка Просинечка, которая получила какое-то новое задание, кажется, связанное с машинами, которые без дела пылились в цехах завода. Но все оказалось немного сложнее.

Когда они подъехали к высоким, чем-то напоминающим старинный город стенам и Лада побибикала, Людочка с волнением сползла с заднего сиденья и откровенно принялась прихорашиваться. Рост даже глаза на нее вылупил, она это заметила и отвернулась, потому что не переставала наводить на лице подобие чистоты и красоты.

– Брось, – предложила Лада, – пыль без воды не сотрешь, а он тебя все равно любит.

Людочка фыркнула и снова покосилась на Ростика.

Огромные, как в цехах, ворота завода распахнулись, хотя достаточно было для их-то транспорта приоткрыть всего одну створку. И в проеме, улыбаясь до ушей, появился… Да, где-то его Ростик определенно видел, большой, сильный, не намного мельче, чем, скажем, когда-то был Коромысло или Калита, хотя в нем было видно меньше старательности эти самые мускулы развивать, похоже, он вообще не обращал на них внимания. И смотрел он только на крохотную Людочку. Рост удивился: так, значит, ради вот этой глыбы мускулов Людочка и прихорашивалась? Впрочем, ради такого любой девице стоило почистить перышки, или как они там это называют?

– Людочка… – негромко проговорил счастливый командир неработающего завода, словно не мог поверить своему счастью, и только потом стал прямее, заметив Роста. – Капитан Гринев… Въезжайте, я потом доложусь.

Они въехали, закрыв ворота с помощью пары каких-то довольно старовидных служивых, из которых один оказался женщиной. Командир подошел к Росту, который разминал ноги, и попробовал доложить по форме. Пришлось отдать честь. Затем парень осторожно, как все привык делать в этом хрупком для него мире, протянул руку, представился:

– Мы с вами не слишком пересекались, но все же… Меня зовут Стас Рындин.

– А полностью Станислав?

Здоровяк кивнул.

– Ладно, тогда скажи мне, лейтенант, сколько вас тут и здесь ли Соня Столова?

– Нас пятеро, включая Столову.

Служивые тоже подошли к начальству. И тут у Ростика приключился приступ дежа вю. Ему показалось, что такое уже с ним было, причем давно, когда они с Кимом еще сами не выпускали из рук «калашниковы». Он вспомнил и пост на дороге к планетарию, куда они с Кимом вдвоем как-то притопали за разговорами к Перегуде, бывшему тогда директором этого самого планетария. Или с ним был не Ким, а Пестель? Или они оказались там втроем?..

У этой девушки тогда была коса, она командовала отрядом каких-то девиц и еще не хотела их пропускать, даже требовала какие-нибудь документы.

– Здравствуйте, – поздоровался с ней Ростик.

– Ага, Гринев прибыл, значит, что-то готовится, – уронила девица. Она была хоть и с солдатскими погонами, но устав так и не выучила. Или намеренно его игнорировала.

– Ия Просинечка, – чуть торопливо, извиняющимся тоном, а может, объясняя то, что Ростику было неизвестно, произнес Рындин.

– Ия Саввишна, – девица протянула руку.

Да какая она девица, подумал Рост, механически эту руку пожимая. Женщина в расцвете, а может, уже приближающаяся к своему бабьему лету.

– Ефим Мазанов. – Второй служака повторил «подвиг» Людочкиной сестры с рукопожатием и тут же почему-то добавил: – Я из Перми.

– Он хочет сказать, что он из мордовцев, – добавила Ия.

– Вот что, ребята, – объявила Лада сзади, – сдается мне, вы переходите под командование вот этого самого… капитана.

Рост посмотрел на нее, потом заставил Рындина отвести его к Сонечке. Но до самой Столовой главный тут командир его все-таки не довел, слишком горело ему вернуться туда, где осталась Людочка. И он передал Роста очень молодому пареньку, в лице которого Гринев тоже заметил что-то знакомое. И лишь когда увидел Сонечку, которая, как и в молодости, улыбалась, демонстрируя ямочки у губ и великолепнейшие зубы, все понял.

Столова смотрела на мальчика так, что становилось ясно – сын. Единственный и обожаемый. Тогда Рост и понял, что это сын Бойца, того самого Пушкарева, который первым завалил черный треугольник губисков, разменяв его на собственную жизнь.

Пока Рост рассказывал о своем задании и о том, как он собирался его выполнить, они поднялись на стены, потому что в этой полукрепости-полузаводе по всему периметру были организованы площадки для обороны. За ними, не отставая ни на шаг, следовала и Лада.

Выслушав Ростика, Сонечка сдержанно прокомментировала:

– Ию с Мазановым, конечно, забирай. Солдаты они неплохие, хотя большого прибытка в службе не сыскали. – Тогда Рост вспомнил, что Сонечка была с Украины, правда, ее выговор теперь немного пообтесался, но тамошние выражения, как видно, она изжить не сможет никогда. – А Фрема я тебе не отдам.

– Кого?

– Она Ефрема Даниловича так называет, – подсказала Лада. – Он почему-то с детства себя Фремом называет.

– У тебя же дело сложное получится, даже кровавое… А он у меня один. – Вывести из себя Сонечку было сложно или невозможно. – Ты же Ромку, предположим, не берешь.

– Он сам напросился, – с неожиданной гордостью объявил Ростик.

– Значит, у вас порода такая, Гринев, – процедила Сонечка, и почему-то так грустно стало, что Рост поскорее повернулся к лагерю пурпурных, который был с этих стен отлично виден.

– Почему Рындин сказал, что вас на заводе всего пятеро? – спросил он и указал на десятка два губисков, которые шастали по двору завода, определенно куда-то направляясь. – Волосатики не считаются?

– Мы тут на фронтире, – ответила Сонечка. – И напряженно у нас, так что лучше только людей считать. Остальные… Сегодня здесь, завтра – нет их. С ними вообще только Стас и может справиться, его-то они уважают… Без него тоже не обойтись, – неожиданно добавила она и сменила тему: – Ты когда к пурпурным сунешься?

– Как только подойдут аглоры, – ответил Ростик.

Разговор определенно не получился, вернее, он вышел не таким, как всем им троим хотелось, но с этим теперь ничего поделать было нельзя.

Аглоры прибыли ночью, когда Рост мирно спал в отведенном ему помещении, пропахшем пылью, старой, еще земной смазкой из нефти, а не из масел растений и сухой ветошью. Кровать, правда, была удобной. Поэтому Рост спал в свое удовольствие, пока не проснулся от того, что понял – он в комнате не один.

Старательно, медленно он запалил плошку с маслом, огляделся. Так и есть, на стульях сидели трое – Бастен, Ихи-вара и Зули. Все трое откинули из вежливости капюшоны нуз, поэтому лица их было хорошо видно.

– Я же говорила тебе, что он почувствует, – с небрежным, как показалось Росту, смешком проговорила Зули.

– Давно вы тут? – спросил Рост.

– Охраняют волосатые, а они – не самые бдительные, – бесстрастно, совсем не на вопрос Ростика, ответил Бастен. – Мы тут, как ты просил. Что будем делать?

Итак, невидимки прибыли. Поэтому, не дожидаясь подхода остального отряда, которому Рост отдал массу приказов и который был завален работой по горло, он отправился в лагерь пурпурных следующим же утром.

Внешне все выглядело вполне мирно. Он шагал с привычным солдатским сидором на плече, рядом маршировала Лада. За ними, то и дело переругиваясь по поводу забытых на заводе вещей, не то чтобы очень уж поторапливались, но и не отставали Ия с пермяком Мазановым. Где находились аглоры, было непонятно.

Мотоцикл Сонечка попросила оставить при заводе, ей транспорт был нужнее. Взамен она предложила Ростику выделить десятка полтора волосатых или пурпурных, чтобы те помогли донести вещи. Но Ростик рассудил, что плохо будет, если люди сами не способны шагать со своими вещами, и отправился, к вящему неудовольствию старшей Просинечки, без носильщиков.

Пройти пришлось более тридцати километров, поэтому в лагерь военнопленных губисков они прибыли лишь после условного полудня. Впрочем, хотя все и называли это скопление строений Лагерем, иногда с большой буквы, это уже давным-давно был город, немного беспорядочный, бестолковый, грязноватый, потому что близкий ручей для обеспечения такого значительного населения оказался все-таки маловат. В основном он состоял из многоквартирных казарм, смахивающих на те, что Ростик помнил по Вагосу, но чуть в стороне имелись и отдельные дома, чем-то напоминающие те виллы, в которых обитала знать цивилизации пурпурных. Рост даже посочувствовал пурпурным, для которых кто-то из высокоумных выбрал такое неподходящее место. Можно было бы отыскать их поселению более удобное расположение.

Фермы пурпурных, которые тут уже попадались на каждом шагу, Росту тоже не слишком понравились. Они были какими-то… неумелыми. Даже в Храме у Ростика, вернее, конечно, у Винрадки дело было поставлено более основательно. Слишком многие из живущих тут не соорудили себе даже нормальных домов, а обитали в землянках, правда, во всех имелся световой люк по технологии Широв, способный открываться настежь и с отводом дыма от очага, а в некоторых случаях – пропускающий достаточно света, чтобы готовить пищу на зеркалах, как у пернатых.

Поля, которые должны были кормить население лагеря, Росту тоже не пришлись по душе. Они были и худосочными, несмотря на самую плодородную тут почву из всего района, контролируемого людьми, и выглядели мелковато. Чувствовалось, что для выращивания собственных сельхозпродуктов пурпурные особых усилий не тратили. Рост даже стал задумываться, а как же эти самые горе-колхозники смогут сажать его траву, и пришел к малоутешительным выводам.

И лишь осмотревшись как следует, он вдруг понял, что Лагерь был выстроен на рубеже осенне-зимних атак борыма. Иногда вал саранчи Полдневья не успевал сюда добраться в значительном количестве, иногда, вероятно, все-таки докатывался, хотя вряд ли бывал в таких случаях сильным. К тому же близкий лес гарантировал и немалое количество летающих китов, которые борымом отлично умели кормиться, ослабляя его и прекращая его действие, хотя, следовало признать, в близком соседстве тоже были не подарок.

В центре города, на небольшом возвышении, словно Белый дом Боловска, стояло явно человеческое строение, вместилище администрации и гарнизона. На подходе к нему почему-то обосновался небольшой базарчик, причем Рост и все остальные за ним подошли так неудачно, что пришлось это скопление пурпурных форсировать поперек. К Росту тут же подскочил какой-то г'мет, который, дернув Роста за ремень ружья, стал что-то орать ему в лицо, пытаясь продать, кажется, вяленую жирафятину или вообще предлагая завалиться в какой-то подозрительного вида кабак. Рост оттолкнул настырного парня в грудь и негромко проговорил:

– Запомни, г'мет, если еще раз прикоснешься к моему оружию, я тебя арестую.

Пурпурный замолк, уставившись на Роста своими зелеными глазищами, он не ожидал услышать такой чистый единый от одного из людей. Потом, развернувшись на месте, чуть не фальцетом, что было признаком угрозы у этих существ, запищал:

– Это начальник, тот самый!

И растворился в толпе. Остальные пурпурные, которые и до этого кидали на людей не слишком благодушные взгляды, вообще стали умолкать, прерывая свои споры или торговлю, рассматривая Роста. От этих взглядов Лада поежилась.

– Как ты с ними столько времени прожил… там, – проговорила она, – и не свихнулся?

– Может, и свихнулся, только это не всем заметно.

Девушка неожиданно хлопнула Роста по плечу, хотя прежде таких фамильярностей не допускала, но, видимо, хотела подбодрить.

– Еще не все потеряно, если шутишь… Или возвращаешься к привычному окружению, и это тебя бодрит?

Группу местных надзирателей, о которых говорили в Белом доме, Рост нашел сразу. Пришлось, правда, немного подождать в небольшом холле у входа, пока Лада собирала их и выстраивала, мигом приняв командование. Местных командиров она не признавала.

А зря, между прочим, потому что главным тут по всему был Паша Иванов, которого Рост когда-то для себя прозвал Тельняшкой. Сейчас-то он был в простой гимнастерке и слегка располнел. Но Рост без труда мог его вспомнить более подвижным и задорным. Тем более что гонору в бывшем маримане не убавилось, он даже кобуру с командирским пистолетом носил не за правым бедром, как полагалось бы русскому офицеру, а «по-немецки», почти на брюхе. На Роста он смотрел, прищурившись.

– Ты с какими полномочиями? – спросил он, пока они поджидали, когда Лада соберет местных служивых.

– Прибыл забрать у тебя людей, Паш. Чтобы…

– Я твое задание знаю, – буркнул Тельняшка. – Мне об этом уже все уши прожужжали. Я про полномочия.

– И я об этом же. Кто у тебя в замах?

– Чепенина, Марта Львовна, – проговорил Тельняшка, – но с ней вот какая проблема, Гринев, у нее тут, почитай, целый выводок… – Он уловил непонимание Роста. – Она тут опекает трех других… остолопов, стирает им, воспитывает, иногда даже поколачивает, без нее я бы с ними не справился. Вот и тебе не советую их разлучать.

Такое бывало, что-то в не вполне настоящей армии Боловска предполагало длительную совместную службу самых разных людей, и начальство при Дондике, кажется, стало это учитывать. Вероятно, сказывалось то, что все эти люди потеряли своих родных, оставленных на Земле, а потом стали терять товарищей… И многих еще, кажется, могли потерять в будущем. Да, все было правильно, с этим Ростик внутренне согласился.

Когда гарнизон наконец построился и Лада доложила, Рост прошелся вдоль шеренги людей, за которой, как обычно, выстроились и волосатики, хотя их было всего-то с дюжину. Но эти уже имели ружья, что значило немало.

Для себя Рост мигом определил всех этих людей как измаявшихся бессилием понять жизнь, кипевшую вокруг, и откровенно страдающих бездельем. От одного из них даже на расстоянии трех шагов попахивало спиртным. Рост посмотрел на женщину, которая с погонами младшего лейтенанта стояла правофланговой.

– Младший лейтенант Чепенина, – проговорил Рост медленно, – выйти из строя, ко мне.

Чепенина вышла, неумело поводя плечами при отмашке, подошла.

– Будем служить вместе, – пояснил Рост. – Представьте мне людей.

Марта попробовала представить. Как и оказалось, команда собралась совершенно разношерстная. По сути, это напомнило Росту свалку вещей, которые жалко по-настоящему выбросить, но и пользоваться которыми уже не хочется. Вот только это были все-таки не вещи.

Пьющего парня Марта представила как Чвирю. Он был в наколках, и что-то в его стойке подсказало Ростику, что он из сидевших, может быть, и правда из блатняков. Но Рост тут же подумал, что блатные тоже разные бывают.

Стоящего не по росту рядом с ним верзилу она определила как Табелькова Васю. Табельков показался на первый взгляд не слишком умным и упорным, плохо представляющим себе службу, но и похожим на Хвороста, одного из пилотов, глупо погибших в первой войне с черными треугольниками. Что-то в нем было детское, несамостоятельное, если бы он сразу попал к хорошему командиру, из него определенно получился бы солдат на загляденье.

Еще одного рядового Марта назвала Драгасиновым Ильичем, хотя в скулах и глазах человека можно было заметить что-то восточное. Этот самый Ильич определенно был болтуном и, может быть, даже заводилой всей этой гоп-компании. Остальных Марта представила по фамилиям, из чего можно было заключить, что особого почтения к ним она не испытывала.

Рост прошелся вдоль шеренги еще раз, встал перед строем. Назвал себя, коротко пояснил, что теперь работать придется больше и целью этой работы является установление нового порядка в городе пурпурных, что позволит увести большую и самую активную часть населения в поход на противоположную сторону континента.

При этом он серьезно раздумывал, стоит ли брать Чепенину с ее «выводком». Поступать так не хотелось, но, с другой стороны, если увести вот этого Чвирю, который слишком уютно тут обосновался, его приятеля Табелькова и, конечно, Марту с Драгасиновым, может быть, Иванову будет проще управлять остальной командой? Все-таки, решил Ростик, так и придется поступить, потому что связь с лагерем у него и у пурпурных, которые отправятся с ним в путь, должна быть очень надежной. А значит, лагерь будет тылом, и его лучше укрепить, хотя это выглядело и не слишком перспективно для самого Роста.

Он провозился с этой проблемкой до вечера, разговаривая с каждым из четырех отобранных кандидатов. Еще он поговорил немного с Ивановым, но тот был, как всегда, сам себе голова.

– Ты за меня-то не волнуйся, – пояснил он. – В крайнем случае я всегда обращаюсь к Квадратному, а если по хозяйственной части, то к Сонечке… Виноват, к старшему лейтенанту Столовой.

– Хорошо, уговорил, беру этих четырех. – Рост сделал вид, что только теперь на этот ход и решился. – Кто еще?

– Больше я тебе никого не отдам. – Иванов от волнения даже ворот гимнастерки застегнул, потом, правда, опомнился и снова принял свой не слишком командирский, слегка расхристанный вид, зато больше не поднимал глаза от стола, который был в его комнатухе устроен из уложенных на какие-то ящики плохо струганных досок.

– У меня приказ, – сдержанно высказался Ростик.

– У всех приказы, – скривился Тельняшка. – Не отдам, хоть застрели.

– Пойми, когда мы на том конце континента обоснуемся, тебя со всем твоим отрядом все равно переведут.

– Это бабушка надвое… К тому же – если обоснуетесь, – проговорил Тельняшка, сделав ударение на «если». На том и пришлось завершить новые назначения, Иванов был настроен серьезно.

Потом расположились на ночевку, причем, как Рост и ожидал, никого дежурить на ночь в холле единственного в лагере пурпурных человеческого дома, конечно, не осталось. Пришлось исправлять и это упущение по службе. И потребовать от Иванова, чтобы так впредь никогда не случалось, без напоминаний.

А следующий денек выдался, кажется, первым по-зимнему холодным, хотя еще и солнечным, так что уже к полудню небольшие лужицы снежной крупы, собравшейся в ямках окаменевшей грязи, растоптанной тысячами ног местных обитателей, все-таки растаяли.

Рост вышел на крылечко, посмотрел на какую-то снулую ярмарку, которая клубилась на площади перед ним, и выстрелил в воздух. Пурпурные сразу слегка угомонились, наиболее смелые даже подошли ближе, чтобы посмотреть на Роста, а может быть, и послушать его. На это Ростик и рассчитывал. Начал он спокойно и не слишком громко.

– Я капитан Гринев, пришел к вам, чтобы выполнить приказ нашего Председателя. Итак, этот лагерь, ставший рассадником болезней, бедности и даже мелкой преступности, я должен переместить на новое место, которое вы сами выберете на другом конце нашего континента. – Он помолчал, отметив, что фраза получилась не самая удачная. В рядах слушающих его пурпурных словно бы из глубины проявились новые лица, уже не простовато-торговые, а внимательные, и Ростик заговорил жестче: – По моим прикидкам, первую волну переселенцев должны составить тысяч семь-восемь, и лучше, если это будут добровольцы. Хотя, в общем, мне все равно, кто отправится со мной, а кто останется тут. Если добровольцев будет маловато, сам выберу остальных. Но пока это решение остается за вами. Могу лишь сообщить, что те, кто отправится со мной, получат немалые льготы.

– Оружие выдадут? – спросил кто-то из толпы.

Рост сделал вид, что не заметил выкрика. Постоял, обдумывая, что бы такое еще сообщить. Придумал.

– Пойдем пешком, с обозами, обслуживать которые тоже придется вам. Необходимое обеспечение на зиму и на обустройство на той стороне, конечно, Боловск предоставит. Детей предлагаю не брать, женщинам участвовать можно, но им, разумеется, в походе будет трудно. – Он помолчал, разглядывая губисков. – На размышление осталось дня три. Как только подойдет первая группа снабжения, мы начнем формировать маршевые колонны, но лучше бы сделать это заранее. Все.

Он повернулся на каблуках и ушел в здание.

Несмотря на приказной тон, он вовсе не чувствовал, что поступает правильно. Будь его воля или если бы он меньше знал пурпурных, он бы предпочел другой путь – не приказа, а какого-нибудь демократического решения в пользу этого похода.

Но пурпурные всегда жили под давлением чужой воли, например, исходящим от чегетазуров. И Рост, обдумывая в последние дни свое поведение, почему-то пришел к выводу, что в этой среде, в тех ограниченных по времени условиях, в каких они оказались, невозможно построить эффективное самоуправление, считай, демократию. А может быть, думал он иногда, демократия только и строится приказным методом, иначе она оказывается ненастоящей, непродолжительной.

Остаток дня он провел, разглядывая лагерь с высоты наблюдательной башенки их дома, пытаясь на ощупь осознать, что происходит среди пурпурных. Внешне казалось, что ничего не происходит. Но Рост определенно понимал – все не просто, что-то произойдет, и, скорее всего, очень скоро.

Глава 15

Отряд, который должен был доставить первичные припасы и оружие, хотя бы для тех, кого Рост собирался выбрать в командиры для походных колонн, прибыл к вечеру второго дня их пребывания в лагере. Смага был деятелен, покрикивал на всех подряд, попробовал таким же тоном разговаривать с Ивановым, но тот лишь посмотрел на него внимательно и пошел заниматься своими делами. Рост, понаблюдав за этой картиной, сказал:

– Хотелось бы, чтобы ты не наломал дров, Смага.

После этого заместитель вдруг сник, и каждому, кто что-то понимал в армии, стало ясно, что Смага и сам был не уверен в том, что не наломает дров. А этого командиру ни под каким видом, ни в каком состоянии нельзя демонстрировать. Росту даже стало его жалко. Но в целом он признавал, что пока Смага был полезен.

К сожалению, только до ночи того же дня, когда они прибыли. А началось все неожиданно, действительно внезапно. В какой-то мере причиной этого послужила Лада. Она где-то пропадала вторую половину этого дня, с кем-то из местных разговаривала и вообще что-то задумала.

А совсем под вечер вдруг появилась с девушкой, габатой, чуть медлительной, слегка растерянной из-за резкой смены обстановки, но старающейся держаться.

Эта габата была так ошеломительно похожа на Василису, что Рост сразу же и обратился к ней этим именем. Девушка чуть удивилась, но по-человечески поклонилась, а не вытянулась, что было хорошим признаком. Только после этого Рост спросил у Лады:

– Ты зачем ее сюда?

– Рост, – Лада была серьезна, только в глазах плясал какой-то странный огонек, – ты не заметил, ты уже стал припахивать. А командиру положено быть чистым, спокойным и выбритым. Вот пусть она за тобой и стирает. – Она чуть скривила губы в странной гримаске. – Не мне же за тобой ухаживать, кто меня после этого будет слушаться?

Рост подумал и решил, что Лада была права. Он почему-то забыл о том, что должен быть, как она сказала, чистым и выбритым. На всякий случай он спросил:

– А вот брить себя я ей не позволю. Пока, во всяком случае.

Лада пожала плечами и удалилась устраивать девчоночью часть их отряда на постой. Это было ее обязанностью, она сама это чувствовала и собиралась выполнять.

Новая Василиса стояла в сторонке, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, что с ней произойдет. Рост пояснил ей:

– Я случайно обратился к тебе по имени старой знакомой, ты на нее похожа.

– Пусть так и будет. – Девушка, несмотря на растерянность, уже осматривалась. Или Росту так только показалось?

Пока же ему ничего не осталось, как отдать ей свою тельняшку и кое-что из форменной одежды, чтобы она занялась делом. Но девушка уже и сама потихоньку включалась в его быт, поэтому одновременно с затеянной стиркой принялась убираться в его комнате, нимало не беспокоясь, где будет спать сама.

А Роста эта проблема жутко волновала, он даже раздумывал над ней минут пять, пока не решил, что Василису, если уж она согласилась на это имя, придется расположить не в его комнате, но где-то по соседству. Лучше было, уж раз ей придется видеть его не в самом приглядном виде, держать ее поближе и использовать, кроме прочего, как адъютанта. К тому же Рост почему-то сразу решил, что она отлично готовит, а дать чай или накормить кого-нибудь из подчиненных – святая обязанность командира.

Так он и просидел до вечера, полуголый, над картами, раздумывая над самыми выгодными маршрутами, над расположением поклажи в обозе, надо всем, что теперь на несколько недель должно было сделаться его постоянной заботой.

Василиса, когда выключилось солнце, принесла миску супа из бобов с каким-то мясом. Рост есть почти не хотел, но решил себя заставить. И только он это решил, как вдруг понял, что-то не так.

Девушка хихикала и стояла слишком близко. Рост вернулся к реальности и абсолютно неожиданно для себя увидел… Девушка действительно стояла слишком близко, но лишь потому, что он привлек ее за талию к себе, хотя и не вставал со стула. Более того, он поглаживал ее по… по затылочку. А это у пурпурных, особенно у габат, было самым откровенным сексуальным приглашением! Черт, а он и не заметил…

Смутившись, он принялся было за приготовленный ее руками супец, но тот оказался слишком наперчен, и есть расхотелось окончательно. Да и сами собой накатывали мысли, что слишком долго он, оказывается, шлялся по Полдневью, не заглядывая к Винрадке… На сей раз из этих странных мыслей его вывело отчетливое осознание, что в городе что-то изменилось.

Он накинул офицерский бушлат, который несколько дней назад получил со склада, на голые плечи и поднялся на наблюдательную башенку. Тут уже находилась Лада. Она была хмурой.

– Смотри, капитан, они собираются в кучи.

– В толпу, – поправил он ее, солдатский полуюмор-полугрубость был ему в Ладе особенно неприятен.

Более сотни пурпурных внизу, под стенами здания, действительно сбивались в компании, и трудно было разобрать, о чем они говорят, потому что над площадью кипела раздраженно-убыстренная речь, изредка прерываемая гневными криками. И все-таки, включившись в эту речь, как он включался в речь Фоп-фалла, Рост различил, что некоторые из этих губисков внизу четко отдавали приказы. А если еще прислушаться, то нетрудно было разобрать и лязг оружия.

– Лада, ты вот что… – Он и сам не знал, как поступить, поэтому решил элементарно подстраховаться. – Спускайся. Прикажи закрыть все двери, собери всех наших в холле. И нужно, чтобы там были аглоры. – Лада поежилась, она побаивалась прозрачных бойцов, даже в таком простом задании предпочла бы с ними не связываться, но Рост знал, случись что-то серьезное – без них не обойтись. – Тех, кто знает это здание, разошли как наблюдателей. Должны же у них в этом строении быть наблюдательные посты… И пришли ко мне Чепенину. Выполняй.

А когда Лада с Мартой снова появились на башне, почему-то с кирасой и шлемом, вероятно, забежав в Ростикову комнату, ему было уже очень плохо. Он даже не сумел остаться на ногах, не замечая ничего вокруг, сполз по главной поддерживающей колонне, зажав горевший адским пламенем живот обеими руками.

– Рост, – Лада ничего не понимала, – ты… куда ранен?

– Василису, эту новую… Найди.

Марта тоже склонилась над Ростом и вполне хладнокровно прояснила ситуацию:

– Ага, это у них тюбаном, кажется, называется. – Для верности она спросила: – Ел что-нибудь с перцем?

– Суп был… с перцем сверх меры.

– Точно тюбан. Они собирают какие-то грибы у опушки леса, толкут…

Дальше Рост не понимал. Лишь разобрал целую вечность спустя, как его несут и кто-то басовито и уверенно объясняет:

– Надо воды побольше влить в него. Хотя, скорее всего, дело швах, от этой гадости спасения не бывало пока… У нас в Перми такого случиться не может.

Ростик лежал и сквозь рвоту, которая выворачивала его наизнанку то ли от обилия воды, которую кто-то в него вливал, то ли из-за боли во всем теле, чуть не в каждом мускуле, слышал:

– Командир, они навалились, мы пробуем отбиться… – Провал, хотя сразу стало ясно, что недолгий, потому что тот же голос, похожий на голос Смаги, по-прежнему вещал: – Приказать что-нибудь ты не способен. Поэтому…

Когда Рост снова пришел в себя и увидел смутное пятно лица над собой, он прохрипел, потому что горло было забито какой-то горячей гадостью:

– Не атаковать, только защищаться…

– Да ты что, Гринев? Они же на форменный штурм пошли!

– Пошумят день и успокоятся. А они нужны… Только защищаться… Не пускать в здание и… Ждать.

– Совсем сбрендил, – опять голос Смаги. И снова он что-то добавил, что ускользнуло из сознания, как только что выловленная рыбка вырывается из рук в воду. Но в его словах была какая-то опасность… Которую следовало остановить.

Должно быть, из-за этой мысли Рост и пришел в себя куда раньше, чем должен был. Или он действительно слишком мало съел этого самого супа, что, вероятно, и оказалось его спасением.

Он лежал на своей кровати, странно спокойный, потный, как мышь, но расслабленный и, главное – живой. Он был даже способен думать, хотя думалось ему тяжело, ничего труднее в жизни он, кажется, не делал так мучительно, как выстраивал в мыслях нынешнюю способность понимать ситуацию.

Кроме того, мир вокруг отвлекал его, принимая избыточно цветные и расплывчатые формы, хотя как раз сейчас Ростик предпочел бы больше определенности. Наконец он сумел приподнять голову. Потому что в углу кто-то всхлипывал.

Этот тюбан, или как его там назвала Марта, почему-то вызывал способность видеть в темноте. Или ему только казалось, что в комнате темно? Но, в общем, он видел, хотя и не слишком надежно.

В углу сидела, связанная так, что могла пошевелить только пальцами ног, Василиса и плакала. Она готовилась к чему-то очень скверному, что должно было с ней теперь произойти. В порыве понимания мира Рост осознал, что ей просто приказали сделать то, что она и сделала с ним. Но никто не позаботился сообщить девушке, как лучше всего убежать из этого здания сразу же после ужина, вот она и попалась… Хотя поймали ее, конечно, невидимки.

Аглоры, ниндзя Полдневья… Черт, а ведь они сейчас расправляются с городом, сообразил Рост, только как-то слишком уж замедленно и спокойно подумал. Он же просил не высовываться, защищаться, но… Все было плохо, очень плохо. И скоро могло стать еще хуже.

Он попробовал подняться, это было нелегко. Но он поднялся на локте, потом спустил ноги на пол. Отчетливым голосом, который порадовал его самого, он проговорил:

– Василиса, только я смогу прекратить бойню, которую сейчас устроили наши в лагере. Если их не остановить, до утра они уничтожат всех, может быть, даже детей… Ты это понимаешь?

Девушка не ответила, по-прежнему всхлипывала. Пришлось продолжать:

– Я собираюсь всех отозвать назад, понимаешь? Меня они послушают. Но если ты, воспользовавшись моей слабостью, выстрелишь в меня, остановить их уже будет некому. Согласна?

Она хотела теперь оставаться в стороне, но что было делать, если никого другого поблизости просто не было. Никто не имел возможности заглянуть сюда еще много часов, почему-то в этом Ростик был уверен. Поэтому он все-таки заставил себя подняться на ноги.

Дойти до Василисы он, конечно, не сумел, свалился где-то посередине пути, который наметил себе, зато не очень ударился, или тело под действием отравы стало каким-то на редкость нечувствительным, поэтому он мог ползти. Он и дополз.

Непослушными пальцами принялся распутывать веревки и только тогда вдруг понял, что вполне мог произнести свою полную патетики и сострадания к гибнущим пурпурным речь по-русски. И Василиса, возможно, не поняла в ней ни слова. Но повторить ее Росту не удалось бы ни за какие коврижки.

Так вот, вспоминая, на каком же языке он ее убеждал, Рост и справился с узлами. А потом… Эта девушка, габата из чужого народа, который сейчас убивали на улицах и в домах этого нескладного города, вдруг бросилась ему на шею как к единственно близкому и знакомому человеку на свете. Она уткнулась, как нормальная, человеческая девица, куда-то в шею и принялась реветь. Она совершенно размякла или очень испугалась всего, что совершила, но, может быть, еще больше боялась того, что творили другие.

– Успокойся, на это у нас нет времени. – Рост погладил ее по плечу. Оперся, попробовал встать. Она тут же пришла немного в себя и, все еще размазывая слезы по лицу, вскочила и помогла. К пистолету, лежащему на столе, она не проявила никакого интереса, значит, все-таки он говорил на едином. – Веди меня наверх, в башенку, я буду показывать дорогу.

На смотровой башенке никого не было. Но пахло тут ужасно, или Рост, все еще под действием этого самого тюбана, так воспринимал обстановку? Нет, все-таки пахло – кровью, болью, сгоревшими гильзами от выстрелов из крупнокалиберных ружей, которые были разбросаны по всему полу. Даже сильный запах нормальной гари казался почти приятным. Рост попробовал не валять дурака и восстановить зрение.

Город внизу горел, причем с трех концов, полыхая в низкое и серое полдневное небо тугими языками пламени. Из-за дыма разобрать что-то было мудрено, но это было необходимо. На главной площади, где губиски торговали, теперь грудой лежали тела, многие из них казались… скомканными. Рост присмотрелся, так и есть, это действовали аглоры, которые в таком вот близком бою предпочитали мечи. Рост поежился, в своем странном состоянии он слишком хорошо вспомнил, как вспыхивает на миг клинок, а потом человек иногда разваливается поперек туловища надвое.

В одном из углов площади все еще лениво постреливали, скорее всего, бой там уже заканчивался, но почему-то никак не мог закончиться. Рост набрал в легкие побольше воздуха, собираясь заорать, и лишь потом понял, что это ему не под силу. Оперся на Василису поудобнее и послал ментальный сигнал, даже приказ, еще толком ничего не ощущая, кроме вот этих дурацких и мешающих запахов.

– Назад, – скомандовал он, – всем, кто меня понимает, – назад. – Естественно, никакого отзвука, смерть слишком широко разлилась между этими домами, в темноте, к тому же заполненной дымом. – Все равно – назад!

И дождался, как молокосос в первом бою. Стрелять вдруг стали по нему, откровенно выцеливая длинными зеленоватыми, довольно яркими во тьме лучами. Он не сумел сообразить, что происходит, не успел спрятаться за парапет, как почувствовал тупой удар.

Еще и этого не хватало. Он притянул к себе Василису, посмотрел в ее глаза и понял, посылать ее нельзя. Даже Лада не разберется, что теперь девушка выполняет его приказ, а не пытается сбежать… Остальные и разбираться не станут.

Зачем-то ощупал себя, пуля попала по касательной в правый бок, и так там было все сожжено прежними ранами, а теперь и вовсе… А если задета печень, тогда тут, в Полдневье, это – все. Можно ни о чем не волноваться.

И тогда произошла странная штука, Ростик понял, что врет себе, что ему не все равно, даже если от его печени теперь остались только угольки. Он содрал с себя свежую майку, очень простую, как на Земле, и почти белую. С помощью Василисы, которая оказалась довольно умелой, перевязался.

Затем выискал в кармане блокнотик и огрызок карандаша, очень старательно попытался написать на листочке: «Всем – вернуться, на пальбу не отвечать. Ждать».

Слова «на пальбу» у него совсем не вышли. Тогда он просто продолжил эту фразу, как будто она имела какой-то смысл. И подпись у него не получилась, так, пара каких-то раскоряк, и все, пальцы уже не слушались, онемели вконец. Да и не пальцами он теперь писал, а всей рукой, от плеча, словно стрелял без приклада.

Вырвал листик, сунул Василисе в мокрую ладонь, чуть приподнялся над парапетом, удерживаясь за него подбородком. Указал туда, где еще перестреливались. И прошептал одно слово:

– Людям. – И снова, кажется, по-русски прошептал.

А после этого оттолкнул девушку с белыми, как лен, волосами и зелеными глазищами на пол-лица, которая только сегодня пыталась его отравить и по всему должна была думать не о том, что он ей приказывал, а как бы удрать подальше, чтобы ее не прикончили за это…

Василиса исчезла. А Рост принялся просто лежать, иногда прислушивался, но даже не слышал ничего толком, что-то у него сделалось и со слухом.

Первой прибежала, конечно же, Лада. Трудно было увидеть ее лицо, но руки Рост узнал. Да, это была она, Ладушка. Он почему-то так ослабел, что тайком, словно она могла и не заметить, тихонько прижался к ее запястью губами, то ли поцеловал от предсмертной любви, то ли поблагодарил за что-то… Он уже на самом деле плохо соображал, что делает, словно пьяный.

А она заговорила при этом о чем-то таком, от чего хотелось отмахнуться. Хотя позже Рост прекрасно вспомнил ее слова, или ему показалось, что вспомнил:

– Что же ты наделал, Ростушка?.. Под выстрелы полез! Без меня!..

Еще он вспомнил, как в приступе стеснения попробовал ее оттолкнуть, выговаривая шепотом:

– Останови истребление… Главное – останови… всех наших.

– Нет уж, главное… – Снова непонятно. Но в конце она добавила кое-что обнадеживающее: – Этим занимаются. А я буду заниматься тобой.

И только после этого он успокоился. Настолько, что выпал из этого мира, чтобы было не так больно.

Глава 16

Должно быть, неожиданно для тех, кого Росту удалось отозвать назад в дом людей, к утру все стихло. Не было ни суеты в городке, ни выстрелов, никто даже не пытался тушить пожары. Поэтому они ширились. Лишь после того, как включилось солнце, их неуверенно попытались погасить. Откуда-то появились пурпурные разных типов и званий и попробовали вполне по-человечьи выстроить цепочку от местного грязноватого ручья, чтобы передавать к огню воду в ведрах.

Когда Росту об этом доложили, он неожиданно для себя выругался, но так затейливо, что потом и сам не понял, что сказал:

– Черт побери этих губисков, ну не могут не создать себе неприятностей. Как русские.

А потом, когда с огнем в целом стали справляться, на главной площади постепенно собрались те, кто решил больше пожаром не заниматься, а выяснить другую, не менее животрепещущую проблемку – что теперь сделают люди? Должно быть, это были самые любопытные или самые ответственные, которые осознавали, что произошло. А может, как раз те, кому терять уже, кроме жизни, было нечего и кому поневоле приходилось рассчитывать на помощь людей.

В них никто не стрелял, Смага почему-то уснул, должно быть, от переживаний, по крайней мере так Рост думал. В раскаяние этого горе-офицера поверить было трудно.

Сам-то Ростик был плох, когда он все-таки очнулся, то прежде всего стал мучиться больной головой, потом она немного затихла, зато снова затошнило и стало сильно печь в брюхе. Василиса, несмотря на грозные взгляды Лады и всех других людей, теперь от него не отходила. Она и смотрела на него так, что, когда он видел ее глаза, почему-то вполне по-дурацки начинал улыбаться. Черт, давно на него никто так не смотрел, а это, оказывается, иногда бывало приятно.

Ладушка, разумеется, попробовала ее пошпынять, но, заметив этот взгляд габаты, внезапно стала добрее. Что-то в этом было от девчоночьей магии, их всепонимания, которого, конечно, никто и уразуметь был не способен, кроме самих девчонок, причем определенной породы, к которой относились и эти обе.

А когда толпа на площади стала совсем большой, Рост понял, что нужно подниматься. Он и поднялся, с неуютным чувством позволив Василисе обтереть себя какой-то мокрой ветошью, чтобы избавиться от болезненного пота и от слабости. Слабость этот массаж габаты почти не снял, но Рост уже знал: когда придет время, он сумеет почти не качаться.

Смага к тому времени тоже проснулся и влетел было в комнату к Ростику с какими-то многословными требованиями, но тут на высоте оказалась Лада. Она так на него шикнула, что никаких споров вести не пришлось. Этого Рост уже не выдержал бы. Он лишь кивнул, когда из коридора услышал резковатый до повизгивания вопль Лады:

– Ты уж молчал бы… Кто тут командует?!

Действительно, как-то всем разом стало ясно, что командует именно Рост и что это свое назначение он никому уступать не намерен.

Они вышли из здания, незаметно окруженные аглорами, как бы вчетвером – Рост, Лада, Василиса, которая поддерживала Ростика сзади, но не слишком заметно, и Смага. Он не хотел, собирался отсиживаться в здании людей, предлагая в случае чего организовать поддержку, но Ростик решил, что такого рьяного и туповатого лучше держать под рукой, чтобы он еще чего-нибудь не натворил, и оставил в тылу Тельняшку.

Они вышли, постояли перед пурпурными, потом Рост двинулся вперед. Хотя это все еще было небезопасно. Наверняка в этой толпе были те, кто пылал теперь ненавистью к людям, настоящей ненавистью, готовый мстить за смерть родных и знакомых, и кто, вполне вероятно, выцеливал их из-за крыш домов, едва удерживаясь от стрельбы. И все же толпа расступилась. Росту было нелегко поднять голову, нелегко было шагать, просто переставлять ноги, но важнее всего теперь было смотреть на лица этих самых пурпурных.

Он смотрел, хотя глаза плохо фокусировались, все время что-то плыло, и с направлением возникали проблемы. К счастью, помимо Василисы, рядышком вышагивала Лада. Она и держала строй, насколько это было возможно.

Они прошли толпу насквозь, Рост, облизнув запекшиеся губы, попросил:

– Теперь туда, где прозрачные поработали.

– Стоит ли? – усомнилась Лада.

– Необходимо.

– Ты прямо как Наполеон, после сражения объезжающий поле, – буркнул Смага, но его никто не слушал.

Дома были разрушены, некоторые, впрочем, еще можно было восстановить. Пожарища дымились и отвратительно пахли горелым деревом и сожженными телами. Но тела были повсюду, на улицах, в проемах между домами, и не было ничего необычного в том, что некоторые из них оказались в домах, которые сгорели.

Пара трупов особенно поразила Роста. Первый был ребенок, кажется, г'мет, который совершенно обуглился, словно его спалили напалмом, он и застыл в какой-то на редкость чудовищной позе. И второй, п'ток, с оружием в руках, которое тоже оплавилось, сгорел телом, хотя почему-то сохранилась голова, только волосы обгорели. Он стоял на колене, приготовившись стрелять, да видно, так и не выстрелил, не успел, меч аглора рассек ему грудину, и из нее теперь вывалились легкие и сердце, пропеченные, как у цыпленка на сковороде. Отвратительное зрелище.

Впрочем, остальные были не лучше. Росту стало невмоготу удерживать рвоту, но он как-то справился, хотя даже Ладу определенно тошнило. Смагу же вывернуло пару раз вполне определенно. Рост не смотрел в его сторону, но сам мстительно подумал, что так ему и надо.

Некоторые пурпурные из толпы следовали за ними на расстоянии и по-прежнему не стреляли. Они ждали, и правильно ждали.

Потому что Ростик неожиданно понял, неопределенным жестом подозвал к себе одного из этих, которые двигались сзади, спросил:

– Где остальные жители?.. – Он хотел сказать, мол, жители города, но не сумел. К счастью, пурпурный габат его понял.

– Они собрались в поле, за городом.

– И что там делают? – снова ворчливым и привередливым тоном спросил Смага, когда Василиса вдруг вполне отчетливо перевела этот ответ на русский.

– Ждут смерти, – отозвался подошедший, неожиданно уяснив вопрос или продолжая свое сообщение, и поскорее вернулся к своим.

У Ростика как-то смещалось теперь представление о языках. Говорил-то он на едином, в этом он не сомневался, но вот как это понимали остальные, он объяснить бы не сумел. К тому же очень уж удивительно было, что Василиса так толково все понимает, может быть, незаметно для него она и переводила? Он даже повернулся к ней и спросил:

– Как тебе удается?

– Я джумр, – пояснила девушка. Рост припомнил, что так назывались габаты, которые подвержены амоку, как ему когда-то объясняли. Довольно неожиданно это же поняла и Лада. Вероятно, он упоминал об этом странном свойстве клана джумров в своей книге.

– Нашла чем гордиться – скрытым безумием, – буркнула она.

– Это не безумие, – попробовать объяснил Ростик. – Это эмпатия и, возможно, повышенное чувство собственного достоинства… Или высокий коэффициент интеллекта.

Объяснение тоже не удалось, плох он был еще. Но Василиса снова его поняла, стала совсем близко к Ростику и погладила его по плечу, по руке. Да так, что Лада зашипела:

– Ты потише тут, вчера еще пыталась его на тот свет отправить…

Василиса вдруг отозвалась почти по-русски:

– К'т зж зт'нал, чт-е н т'к?..

Тут уж Рост пошел дальше, потому что выдерживать подобные неуставные отношения определенно не собирался.

Он хотел осмотреть весь город, но Смага с раздражением заметил:

– У тебя опять кровь пошла.

Ростик провел рукой по боку, да, из-под тугой, как ему казалось, и надежной повязки снова текла кровь. Да так, что гимнастерка вполне заметно залипла. Пришлось возвращаться.

На крылечке дома, где их с явным нетерпением ждали остальные – и люди и пурпурные, он повернулся к толпе и старательно твердым голосом объяснил:

– Оружие у вас пока остается. Думаю, вы не скоро снова захотите стрелять в нас. Тех, кто сбежал в поле, вернуть, тех, кто удрал дальше, тоже вернуть. Причем срочно. Как вы это сделаете – не знаю, но сделаете. Второе. Трупы убрать, Лагерь отстраивать заново, чтобы к холодам у всех была крыша над головой. Через три дня предоставить мне пять тысяч готовых двинуться в поход. На каждую тысячу назначить по командиру, желательно, чтобы они знали русский язык. Потому что при каждом будет один человек из наших. – Он подумал и решился: – Советую подчиниться. Иначе поставки продовольствия сокращу, а это значит – голод. – Снова подумал и опять договорил: – Хотя мне этого не хочется.

Уже к вечеру того же дня начались передряги, но они были другого рода, чем прежние. В здании людей, которое Лада теперь упорно называла префектурой, возникла некая перестановка, и главным образом потому, что теперь тут собралось чуть не два десятка пурпурных, которые хотели приступить… к составлению списков тех из губисков, которые надумали перейти на службу к людям, кто собирался вступить в Ростикову команду.

Эти пурпурные не понимали почти ничего из установлений новой власти, откровенно косились на Смагу, даже на Ладу, которая, за неимением лучшего, не отпускала от себя Василису и с грехом пополам использовала как переводчика. Хотя девушка все время посматривала наверх, где Рост пытался прийти в чувства.

Ночью эти пурпурные тоже не захотели расходиться, опасаясь, пока ситуация не устоялась, что кто-то сместит их и придется подыскивать с утра другое занятие. Тогда-то Росту и пришлось спуститься вниз первый раз после прогулки по городу.

Он походил, приглядываясь к новым сотрудникам, и приказал расположить их в отдельной каморке, хотя потребовал от Тельняшки, чтобы посты были расставлены в усиленном варианте и чтобы их время от времени обходил какой-нибудь офицер. Быть захваченным врасплох Росту больше не улыбалось. Пришлось подрядить на роль командира охраны Марту, потому что сам Павел и Лада падали с ног, да и обязанности у них теперь были другие – организовать пресловутые пять тысяч пурпурных, а это требовало сил, много сил.

В конце концов каким-то образом на должности распорядителя людьми оказался Смага, а у него в помощниках – Катериничев. Уже с утра они принялись так деятельно распоряжаться, что Рост сумел проваляться весь следующий день в кровати, это ему было необходимо, как бы он ни крепился.

Через пару дней списки были в целом составлены, командиры из пурпурных назначены, и даже за городом стали проводить кое-какую подготовку. Начали, разумеется, с учета оружия, построений, назначения ротных и прочего в том же духе. Смага даже вполне серьезно предложил, не выдать ли этой орде еще и приказ немного потренироваться в шагистике, чтобы они привыкли подчиняться командирам и, вообще, сделались управляемыми. Но в городе было слишком много работы, так что тренировки пришлось отложить.

Вот только две вещи выходили пока плохо. Первое, поступив на службу к людям, все пурпурные полагали, что теперь и кормежку должны были организовать люди. С этим в целом полагалось считаться. И вторая штука очень раздражала Роста, хотя в большей степени Ладу. Народу они набрали очень мало, чуть больше трех тысяч, остальные из губисков лишь присматривались и ждали. Хотя Росту хотелось бы, чтобы его приказы выполнялись быстрее и точнее.

Поэтому в Боловск пришлось отрядить посыльных, и с донесением о попытке бунта, и с требованием о помощи, прежде всего продуктами питания. Хотя склады в лагере от огня пострадали мало, их основательно пограбили, и не составляло труда понять, что теперь искать виновных было бы неправильно, просто неразумно.

К концу недели прибыли первые фуры с едой для организующейся армии Роста, и тогда уже к концу дня списки стали совершенно безразмерными. По первым, не очень точным прикидкам Лады, получалось, что теперь в их команде числится почти семь тысяч пурпурных, что было гораздо больше, чем хотелось бы. Но больше – не меньше, тем более что Рост и сам сначала требовал семь-восемь тысяч первопереселенцев. Лишь потом, убедившись в том, что аглоры слишком… «проредили» Лагерь, решил снизить эту цифру до пяти тысяч. Но как выяснилось, расчеты его оказались неверны, либо об общем количестве пурпурных в Лагере у начальства Боловска были неверные представления. В общем, он приказал Ладе записывать пока всех, кто изъявляет желание числиться под его командованием. Писарчуки работали, не покладая рук.

Довольно неожиданно для него этой писарской рутиной вполне толково занялся Ромка, который даже нашел себе еще одного переводчика с единого на русский, хотя тот был куда менее расторопен, чем Василиса. Но на время это сняло проблему языкового барьера.

Рост на этот раз выздоравливал медленно, куда труднее, чем надеялся. Но Василиса его чем-то отпаивала, и он постепенно оклемывался.

Чтобы как-то занять себя в ожидании вестей из Боловска, он решил читать уже составленные списки и обнаружил там интересные подробности. Так, некто Манауш оказался лейтенантом, пилотом на летающей лодке, имел семнадцать благодарностей и наград и просил дать ему в подчинение хотя бы взвод. Но записали его почему-то рядовым, должно быть, потому, что у него не было оружия.

Другой, по имени Нифрат, был лоцманом прибрежных вод, в далеких походах отвечал за лов рыбы и просился на какое-нибудь морское задание, хотя на время соглашался поработать и в береговой службе.

Рост читал списки, пока у него не начали слипаться глаза. Наконец он приказал перебелить их, строго разграничив офицеров, заслуженных летчиков, моряков и всех остальных. Разумеется, списки уже изменились, кое-кто, отъевшись за прошедшие дни, решил с человечеством и его планами не связываться, но Ростик ожидал этого и не слишком переживал. Его гораздо больше занимала проблема присяги на службу человечеству. Но как привести к присяге весь этот базар, да еще и не задействованный сколько-нибудь серьезным делом, что для любой армии хуже, чем иное поражение, Рост пока не придумал. В конце концов он решил с этим вообще не связываться. Потом можно будет привести к присяге тех, кто доберется до того берега и таким образом докажет свою способность к службе.

Потом из Боловска прилетел Герундий, он походил по лагерю, потолковал с Павлом, Ладой, Катериничевым и Мартой Чепениной, отдельно и очень долго разговаривал со Смагой и, не сказав ни слова в поддержку, улетел назад. Но пообещал, что теперь у Роста в распоряжении будет небольшая летающая лодка, чтобы его донесения и требования доставлялись Председателю оперативней. На эту лодку сразу же, разумеется, напросился Изыльметьев, выбрав себе вторым пилотом Футболиста-Израилева. Росту не хотелось разбазаривать ответственных ребят, вот он и предложил вторым пилотом задействовать Манауша, но Изыльметьев уперся, соглашаясь в крайнем случае только на Яху Якобсона или Ромку. В общем, рассудив здраво, Рост все-таки настоял на пилоте из пурпурных, зато согласился посадить стрелком Футболиста. Хотя функции у этой лодочки были прогулочно-курьерские, хороший стрелок был необходим из-за близости леса и сезонного обилия летающих китов.

Фуры с пищей теперь прибывали довольно регулярно, и эта забота с плеч Ростика спала. Лагерь понемногу восстанавливался, дома отстраивались, кое-где даже наладился вполне обычный для губисков быт, и Рост подумал, что, если и не удастся создать команду по переходу через континент, все равно его деятельность тут можно будет расценивать как полезную. Ведь он медленно, но верно завоевывал этих… людей, приучал их к тому, что с Боловском можно иметь дело и в служении человечеству нет ничего экстраординарного. Он даже попробовал было найти причину тому, почему такую попытку никто раньше не предпринял, и, помаявшись из-за этого натуральной головной болью, понял.

Ему-то было просто, он знал язык пурпурных, знал их привычки и считался с теми сложностями во взаимоотношениях, о которых узнал за годы плена. А каково было другим из людей, даже таким в целом дружеским и тонким, как Лада? Она просто не принимала того, что некоторые кланы способны служить только среди своих. Или того, что кто-то из пурпурных ни в какую не соглашался учить русские команды, хотя это все равно было необходимо. Или такую особенность, что пурпурные обедают небольшими и строго отобранными между собой группами, наполняя общую столовую едва ли не на треть, хотя это и растягивало время трапезы чуть не вдвое.

Когда эти первичные проблемы оказались разрешены, как-то к Росту в префектуру, поздно вечером, когда уже выключилось солнце, пришла немалая группа немолодых губисков. Было среди них и с полдюжины женщин, тоже все весьма пожилые, давно растерявшие свойственное пурпурным очарование. Рост не сомневался, что и по клановому принципу эта делегация сбалансирована весьма тщательно, но в такие сложности уже не вдавался.

Они все вместе расселись в холле здания, куда Рост приказал вынести побольше лавок из столовой, а сам сел к ним лицом, ожидая, может быть, непростого разговора, от которого многое будет зависеть впредь.

– Ты плохо выглядишь, командир, – начал вместо приветствия один из стариков со сложным шрамом, может, от ожога из лучевого ружья.

– Кто-то из ваших постарался, – буркнул Рост, стараясь успокоить мысли и чувства.

– Мы тебе не доверяли.

– Похоже, все по-прежнему довольно сложно.

– Это правда. Но ты остановил уничтожение.

– Это – тоже правда. – Он уставал от подобных церемоний, но без них, кажется, было не обойтись. Он и забыл, что иногда пурпурные ведут переговоры, как какие-нибудь арабы на Земле, без малейшего желания прояснить ситуацию, зато с неистребимым желанием по возможности ее запутать или замаскировать.

– Списки ты написал, но многие ждут большего, – вмешалась одна из женщин. – Дела, за которое служивые начнут приносить домой еду, чтобы семьям стало легче.

– Я не могу раздавать аттестаты, не оказавшись дурачком. Мне нужно сначала понять, кто действительно будет служить, а кто – просто собирается надуть нас.

– Ты говоришь по-нашему очень хорошо, только… Немного по-человечьи.

– Неважно. Главное, чтобы я понимал вас. – Внезапно он решился. – Кто из вас приказал устроить нападение на нас? И, разумеется, повинен в ответной бойне?

– Их тут нет, они не пошли с нами, – пояснила женщина, но Рост решил, что она лжет. Те, кто попробовал поднять восстание, тоже были тут и присматривались. Но и женщина сразу поняла, что ее уличили во лжи, поэтому слабо усмехнулась.

Рост покосился на Василису, она в углу зала что-то оживленно переводила Ладе, Смаге, Павлу, Катериничеву, Марте, Изыльметьеву и Ромке. Улавливает ли она эти нюансы? Наверняка улавливает, но не переводит, не хочет переводить.

– Ты оставил нам оружие… Можно получить больше? Хотя бы тем, кто будет служить с тобой? – Этот г'мет определенно выделялся властностью, что было признаком заслуженного солдата. Рост так всматривался в него, что он вдруг добавил: – Я лейтенант, меня зовут Манауш.

– Я выделил твое имя из списков, лейтенант Манауш. – Он подумал. – Оружие будет, но раздавать его я планирую только на марше, когда появится необходимость. И после принесения обязательства, что оно никогда не будет обращено против людей.

– Это разумно, – неожиданно согласилась женщина, которая заботилась о семьях и аттестатах.

– Сейчас у нас один ствол на пять бойцов, – сказал Манауш.

– Тогда… Да, остальным – готовить арбалеты и холодное оружие. Ему тоже найдется применение.

– Какое? – тут же последовал вопрос. Вероятно, как бывало иногда и с Ростиком, без оружия Манауш-лейтенант чувствовал себя неуютно.

– Пока не знаю, – признался Ростик, – я не способен предвидеть всего, что с нами случится в походе. – Он помолчал и все-таки добавил: – Одно обещаю, дело для него найдется.

– У нас нет металла, – ворчливо, как показалось Росту, проговорил один из самых пожилых пурпурных.

Они пришли даже не поговорить с ним, а о чем-то попросить. Только о чем? Тогда Рост и решился.

– Вас интересует не металл. Что вам все-таки нужно? – Все помалкивали. – Если вы не спросите, я не узнаю, о чем вы думаете.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Мы объясним это почти как люди, – вздохнула какая-то другая женщина. – Я Рола, специалист, как вы называете, по выращиванию молдвуна. На кораблях осталось очень много техники, и она простаивает без пользы. Если вы доставите нам хотя бы десяток автоклавов или позволите снять их и перенести сюда, мы были бы застрахованы от голода.

– А вода, а питание для молдвуна, а прочие части этой системы?

– Я все продумала, – проговорила Рола, – выпускать тут молдвун, хотя бы и не слишком хорошего качества, возможно.

Рост покачал головой. Посмотрел в потолок, потому что смотреть в эти лица сидящих напротив него пурпурных он не решался. Едва ли не откровенно трусил.

– Вы ведь тоже получите часть продуктов, которые мы тут создадим, неужели у вас нет голодных, которым сгодится наша пища? – спросил Манауш.

– Я буду думать, – отозвался наконец Ростик, и это послужило концом разговора.

Когда последний из делегации пурпурных ушел, к Росту придвинулась Лада, которую почему-то сопровождал Бастен, откинув капюшон. Аглора интересовало выражение Ростикова лица, а девушка, удостоверившись, что Василиса сбежала готовить ужин, в упор спросила:

– Рост, я не думала, что ты… Ты чего такой жадный?

Ростик посмотрел на нее, потом опустил голову.

– А если они расплодятся? Не те, кто с нами работает и по-серьезному не голодает, а вот эти… Сознательно не принимающие участия в нашей жизни, не желающие встраиваться в нашу культуру, пожалуй, что ненавидящие нас, способные на бунт?.. – Он потер лоб, потому что у него неожиданно и привычно начала болеть голова. – Я пока не уверен, что именно голодом их не следует перетащить туда, куда сначала поведем силой приказа.

Лада посмотрела на него с сомнением.

– Ну ты и интриган.

И тогда вдруг заговорил Бастен. Своим мелодичным, очень спокойным голосом он оповестил:

– Возможно, он прав. – Повернулся и пошел наверх, к своим.

После этого Ладе как-то комментировать Ростиково высказывание расхотелось.

Глава 17

Огромный, по мнению Ростика, обоз медленно тащился по каменному карнизу вдоль южных склонов Олимпийской гряды на запад. Движения пурпурных были какие-то замедленные, впрочем, так могло показаться. Наверное, Рост и все его подчиненные из людей просто были более «заведенными». Им приходилось поспевать повсюду, как на войне, собственно, и полагалось.

То, что это было каким-то неявным началом войны, понимали даже некоторые из пурпурных. Так уж вышло. Манауш и Нифрат теперь составляли общую с людьми верхушку управления, в том числе и обозами, хотя этих двоих пока было мало. Рост с горечью иногда по вечерам размышлял, что знает теперь только командиров колонн, которых было пять. Иногда он, поднапрягшись, мог вычленить из общей толпы беловолосых людей с пурпурной кожей с пяток командиров рот, или компаний, как они между собой называли эти аморфные образования, которые настоящими ротами, конечно, не были. Но этого было мало, мало. Поэтому Ростик и сердился на себя, стараясь не показать эту рассерженность другим, потому что следовало бы знать в лицо унтер-офицеров и толковых сержантов, но с этим было уже совсем туго.

На антигравитационных повозках, которые привели из Боловска аймихо, помимо необходимого расходного материала и продуктов, везли три довольно серьезных сооружения из глины, металла и древесного угля. Смысл этих сооружений заключался в том, что они позволяли производить некипяченую, но вполне фильтрованную питьевую воду. Для такого количества людей это было чрезвычайно важно – не хватало еще устроить в этом скоплении не слишком опрятных переселенцев дизентерию или холеру.

Конструкции эти придумал Бабурин, честь ему за это и хвала. На пурпурных эти установки произвели, кстати, немалое впечатление. Они впервые увидели, что о них не просто заботятся, но прилагают для этого немалую технологическую выдумку. Хотя Ростик и не хотел так думать, но вынужден был признать, что отчасти дисциплина, которая понемногу налаживалась, покоилась именно на этом изобретении. Особенно серьезно «водокачки» восприняли пурпурные женщины, которые, конечно, больше всех страдали от недостатка хорошей, здоровой воды.

Именно здоровой, потому что всякой болотной жижи вокруг было полно, всего-то в трех-пяти километрах в сторону от пути их колонн плескался Водный мир, где чего-чего, а уж воды-то было в избытке. Хотя и такого качества, что, как ее ни кипяти, до половины стакана все равно оседала какая-то голубовато-коричневая муть. Голубоватый цвет был вызван обилием всякой микроскопической живности, амеб и вообще планктона, а вот коричневатость появлялась из-за глины, от которой никаким кипячением, разумеется, избавиться было невозможно. Поэтому, наготовив относительно хорошей воды, в конце каждого дня фильры приходилось промывать. Но, как ни удивительно, от болезней эти средства защиты пока спасали.

Всего телег было до сотни, с десяток из них приходилось охранять, потому что там были пища и оружие. Стволы, как Рост решил еще в лагере, он пока не раздавал. Хотя предлог и, может быть, даже некоторая необходимость в этом уже возникла.

Дело в том, что в поле видимости от их охранительных отрядов появились двары. Не слишком много, десятка полтора вооруженных ящеров, как всегда, производящих впечатление силы и неуязвимости, поблескивающих своими вычурными доспехами. Пока они не предпринимали никаких агрессивных действий, только наблюдали, но кто знает, до какой степени двары склонны сохранять этот вооруженный нейтралитет и не бросится ли какой-нибудь из этих не вполне уравновешенных лесовиков на пурпурных, хотя бы по той причине, что они нарушили сложившиеся границы?

Впрочем, с лесными ящерами была договоренность, но как все получится – бог весть. Иногда Рост гораздо больше волновался о том, чтобы кто-то из его пурпурных не пальнул в ящеров с целью выяснить их реакцию или просто из озорства, но это случалось нечасто, слишком уж все его подчиненные бывали измучены под вечер… Хотя, с другой стороны, пальнуть могли именно из-за усталости.

Только спустя десяток дней Нифрат как-то рассказал, что ящеры пурпурным в целом понравились, причем настолько, что они рассматривают их как потенциальных союзников… ну, когда-нибудь потом, не сейчас, когда бунтовать нет ни сил, ни особого желания. Подумывая об этом, Ростик решил, что некоторые беглые пурпурные, которые пытались выбраться к своим через лес и вынуждены были вернуться в Лагерь, рассказали о гостеприимстве дваров. И у губисков то ли возникла какая-то отдаленная ассоциация с несупенами, то ли еще проще – пурпурные приняли мелких древесных ящериц за подобие ярков, тех самых, с красивыми глазами. А возможно, ярки и мелкие двары на самом деле были в некоторой степени родственниками, и вот это напоминание о доме многим из пурпурных показалось хорошим признаком, как будто они приближались к их потерянному в пространствах Полдневья дому, месту, где они не будут изгоями или пленными, а станут жить, как будто весь кошмар их пребывания у людей закончен.

Рост даже жалел, что не может, предположим, переодевшись, отправиться как-нибудь к кострам пурпурных, чтобы послушать их разговоры за ужином, когда всегда такие вот байки, заблуждения и слухи и рассказываются. Слишком он был заметной фигурой, слишком его хорошо знал в лицо самый последний из пурпурных заморышей.

А детей в колонне каким-то образом оказалось чрезвычайно много. Даже непонятно было, как женщинам и семейным удалось их протащить с собой, когда выступали из Лагеря. Может, некоторые специально вернулись за ними, что бы Рост по этому поводу ни толковал им про грядущие опасности и трудности устройства на новом месте. Да, вероятно, так и получилось, и теперь с этим оставалось только примириться.

И женщин в походных колоннах было едва ли не больше мужчин. Но Ростику, который за годы службы в войсках Боловска привык к любым гендерным соотношениям, это постепенно стало казаться само собой разумеющимся. Он даже подумывал, если поход получится удачным и эти ребятишки с самого начала начнут привыкать к тому городу, который будет построен на другом конце континента, это будет правильно. Тем более что детей организовали в какое-то подобие детсадиков, где помимо ребятни всегда обретался кто-то из вооруженных пурпурных и, разумеется, воспитательницы.

В этом Рост тоже не сразу разобрался, но потом сообразил, что вызвано это близким соседством различных кланов пурпурных, именно что разделенных не по размерам тела, на г'мет, габат и п'токов, а по кланам, в которых иногда очень непросто относились к подобному соседству.

Что интересно, когда нужно было получать выдаваемые людьми вещи, например, пайки или обмундирование, клановых различий не возникало, действовал заведенный еще в лагере списочный ордер. А вот между собой эти пурпурные… Впрочем, в эти передряги Рост старательно не вникал, ему это было не нужно и не интересно.

Во время похода поддерживался не слишком строгий порядок. Нет, за нарушение походного графика, за выход из колонн, например, Рост ругался и наказывал, как мог. Хотя и это получалось у него не очень, не привык он ругаться, тем более кого-то наказывать. А вот во время стоянок каждый желающий мог подойти к нему и выложить все, что накопилось. Иногда требования были совершенно абсурдные, например, по поводу разделения топлива, тогда он просто пожимал плечами и отсылал к командирам рот. Иногда довольно серьезные, когда требовалось, например, отправить кого-нибудь из заболевших в Лагерь, хотя, следует признать, по мере ухода с прежнего места обитания таких просьб возникало все меньше. Пурпурные пробовали лечиться своими силами, благо бывших войсковых медслужбистов среди них оказалось немало, удалось даже создать подобие передвижного госпиталя все на тех же антигравитационных телегах.

Связь с самим Лагерем пока не нарушалась, Боловск прислал три антиграва, два грузовых, которые занимались постоянными поставками пищи и всего прочего. А вот третий Рост реквизировал для связи, он все равно был маловат для использования его в качестве грузовика, зато летал быстро и позволял перебраться через Олимпийскую гряду за считаные часы. Кроме того, с него очень уж удобно было осматривать вытянувшуюся цепочку телег, пурпурных и к тому же можно было определить скопления наблюдающих ящеров. Вот этим Ростик преимущественно и занимался.

Этот же антиграв, на котором почти бессменным пилотом была Лада с загребным Микралом, время от времени доставлял почту из обоза в Лагерь и обратно. Пурпурные писали немало, пожалуй, даже больше, чем хотелось бы. Но это Рост рассматривал как один из главных факторов дисциплины. Пока те, кто остался в городке губисков, получали эти письма, они вели себя спокойно, пока те, кто вышагивал теперь по карнизу вдоль Водного мира на запад, мог запросто связаться с оставленным позади Лагерем, они тоже не чувствовали себя ущемленными тем, что согласились на это предприятие. Так что возить послания, иногда совершенно нелепые, было необходимо. В какой-то момент Ростик начал было заглядывать в эту почту, тем более что многие из писем были сложены простыми треугольничками, как люди складывали свои письма во времена Отечественной. Но, просмотрев с полсотни этих кривых, иногда откровенно неграмотных текстов, отказался от самой идеи. Они все были об одном и том же – кормят не слишком, но жить можно, оружия пока не выдали, воды хватает, спать приходится на земле, ноги стерты, потому что дорога – сплошь камень, конца переходу не видно, скорее всего, это только начало. Передай… Дальше шли чуть не русские пожелания или сетования, что какой-нибудь Афас не согласился идти в поход, потому что с ним было бы легче, или что следовало передать сержанту Жнаду, если он будет приставать к Мабурке, то автор послания вернется и потолкует с нахалом по-свойски.

Среди человеческого состава к вышедшим в путешествие пурпурным установилось в целом добродушно-снисходительное отношение. Рост подозревал, что оно было продиктовано его собственным отношением к губискам, его уверенностью в них и, с другой стороны, языковым барьером, откровенным непониманием всего того, что происходило в их среде. Как-то Лада в полете во время общего разговора ни о чем, заведенного просто так, со скуки, обозвала всех отправившихся на переселение пурпурных гуронами. Рост оторопел, он даже высказал ей, что она сама гурон… Но потом, заметив эту кличку еще раза три или четыре, поневоле покорился, хотя сам ни разу ее не использовал. Что-то в этом отношении людей как главенствующей расы было неправильное, но что именно – он не мог сформулировать.

Погода ухудшалась. Становилось все более заметно, что скоро грянет зима, и хотя Рост был почему-то уверен, что она не окажется слишком суровой, все равно, по давней русской привычке, это вызывало напряжение. Зима – время, когда гибнут слабые, когда приходит голод, когда трудно с топливом, хотя бы потому, что его требуется гораздо больше.

За сутки караван проходил чуть больше двадцати километров, как Рост ни погонял всех, кто попадался под руку. Иногда лишь по карте удавалось дойти до точки, отстоящей от предыдущего места ночлега на двадцать пять километров, но Рост и сам видел неточность этих карт, так что подобным «рекордам» не слишком верил.

Лишь надеялся, что суточные переходы не станут уменьшаться, это было бы скверным признаком. Рост вспоминал, как они с Квадратным отшагивали, бывало, до пятидесяти километров пешком, а то и в доспехах и даже не особенно при этом гордились, подразумевая способность волосатиков проходить до сотни километров за длинный световой день Полдневья. А тут… Но с этим ничего поделать не удавалось.

Должно быть, с досады Рост принялся часто летать с Ладой в Лагерь пурпурных, потому что туда неожиданно доставили, по его просьбе, шесть баков для выращивания молдвуна. Он решился на эту меру, предположив, что это станет известно в караване и поднимет дисциплину.

Действительно, кто-то из пурпурных даже попробовал было поблагодарить его, что он не оставляет вниманием нужды Лагеря, но Ростик только отмахнулся.

В этом решении было что-то, чего он и сам пока не понимал, нечто сходное с однажды проявившейся у него способностью формировать будущее. Эти чаны для грибковой культуры показались ему важными для каких-то отдаленных, пока неясных, может быть, вообще невыразимых целей.

Он попробовал обсудить это с Ладой, но она даже не поняла, о чем Рост говорит. А когда он выговорился, вполне подчиненно заметила:

– Командир, ведь считается доказанным, что ты просто так ничего не делаешь.

– И что? – не понял Рост.

– А то. Если ты на это решился, – она многозначительно помолчала, – значит, так будет лучше.

На том пока и пришлось успокоиться. Хотя разные, порой тревожные идеи Ростика не покидали. Пришлось и от них отмахнуться, как от незаслуженных благодарностей пурпурных. Слишком мало в этих раздумьях было смысла, хотя какой-то смысл определенно имелся.

Неожиданно на гравилете с очередной порцией продовольствия пришло послание Председателя, в котором сообщалось, что лагерь стал после восстания и ухода команды Ростика гораздо спокойнее, то есть их план в целом сработал. Но тут же Дондик высказался, что после переписи, которую они провели сразу после ухода обоза, оставшихся все равно насчиталось более десяти тысяч, слишком много, и, следовательно, задача Роста оставалась недовыполненной. Он так и написал – «недовыполненной».

Рост подумывал даже слетать в Боловск, чтобы объясниться по этому поводу. Но потом раздумал, в конце концов, он и так делал, что удавалось. А кто может, пусть сделает лучше. Только он почему-то был уверен, что такого человека вряд ли удалось бы сыскать.

Глава 18

Ростик стоял у той границы, от которой начиналось непонятное поле, где практически ничего не росло. И ведь краснозем был не хуже, чем на самых благодатных полях под Боловском, и воды хватало, даже с избытком, и камни под ногами, которые доставляли столько несчастий пурпурным, казались мельче, идти по ним было легко, а вот ведь – не росло, и все тут.

Был ковыль или что-то, очень похожее на земной ковыль, иногда, словно маяки, виднелись напоминавшие репейник высокие травяные стебли, ныне сухие, как из проволоки. Даже что-то смахивающее на кактусы, словно в мексиканской пустыне, поблескивало глянцевой зеленью там и сям. А больше – ничего.

Рост еще раз посмотрел на непонятную границу и отвернулся к обозу. Отряды заграждения выстроились слева и справа. Четыре колонны уже подошли к границе, где он высадился из антиграва, чтобы рассмотреть эту землю, и тоже остановились. Пятая колонна, та самая, к которой с повышенным вниманием относилась Василиса и которую Рост про себя называл кланом джумров, подтягивалась, но тоже замедляла ход. Эти были самыми слабосильными, часто отставали. И болели там чаще, чем в четырех других колоннах, и вели джумры себя так, чтобы определенно не смешиваться с сородичами… Но и тут все было на первый взгляд в порядке.

А он… Он боялся повернуться лицом к границе этой непонятной земли, вероятно, потому, что не понимал ее. Ну ничегошеньки в ней особенного не было, только трава другая, только голая земля и серое Полдневное небо над ней… И все-таки что-то было, непривычное, не такое, как везде.

Лада топталась рядом, совершенно неожиданно к ним подошла и Василиса. Она была серьезна, только пыталась это скрыть. Рост неожиданно рассердился, она опять, вероятно, подумала, что у него что-то разболелось, например, старые раны. Или просто почувствовала его страх и забеспокоилась. Нет, с такими девицами очень трудно живется, они слишком чуткие, чтобы ими командовать или вообще – держать на расстоянии.

– Давай, говори, – попросила Лада.

А Ростик и не знал, что сказать. Собрался с силами и все-таки повернулся к этой земле, которая расстилалась перед ними. Василиса дотопала, встала рядом, слишком близко, решил Рост, но отодвигаться не стал.

– Не думаю, что понимаю, что сейчас скажу… – Он не просто боялся, он еще и паниковал, кажется. Только тихо, так, что никто этого, похоже, не замечал, ну, может, кроме Василисы.

– Главное, не стесняйся, – подбодрила его Лада. И даже усмехнулась пыльными губами.

Василиса кивнула. Она за последние три-четыре недели очень ловко стала понимать по-русски и говорила почти без акцента, лишь в ударениях ошибалась, талантливая девчонка, даже слишком.

– На нас кто-то смотрит… Плохо смотрит, оценивает, и даже не как солдат, а как… Да, оценивает как пищу. Словно мы – жареные цыплята на сковороде или вообще – шашлык ходячий. И остается только выбрать, кто будет вкуснее и сытнее. – Ростик подумал немного. – Бред.

– А если?.. – Но даже Лада после его последнего замечания договаривать не решилась.

– Что делать? – вдруг по-русски спросила Василиса. И моргнула своими зелеными глазищами, она вообще начинала мигать очень редко, когда нервничала.

– Значит, так. Боевое построение, очень жесткое, оружие – к бою, постоянно. – Рост помялся, никогда с ним такого не было. А если и было, то он отвык от этого состояния. Посмотрел на Василису, потрогал ее за руку, внутренне попросил, чтобы она не слишком трепалась среди своих. – Якобы, – он подчеркнул это голосом, – против дваров. Нет… Лучше пусть приготовят все клинки, ножи даже… То есть пусть приготовят холодное оружие, оно будет тут, кажется, полезнее. – И признался: – Не понимаю, почему… И какие против дваров клинки?

– Они нас уже досюда пропустили, – с сомнением проговорила Лада.

– Я же пояснил – якобы.

– А на деле?

Рост еще раз подумал, то, что приходило в голову, очень ему не нравилось, но ничего другого не было.

– А пока залезаем в бочку и летим к дварам. Попробуем у них выяснить, что тут не так.

– С вами? – снова спросила Василиса.

– Места для тебя нет, – отрезала Лада. И чего она на девчонку взъелась? Ведь сама же ее привела, или выбор оказался слишком удачным?

Отыскать дваров труда не составило. Рост, правда, предложил Ладе не мелочиться, долететь почти до леса, но в предлеске они приземлились у первого же ящера, который задумчиво сидел перед костром, скинув половину доспехов.

Двар на отдыхе, это было необычно. Но еще необычнее, что он развел костерок. Нет, определенно ящерам огонь был известен, но в лесу они им практически не пользовались, да и незачем им было, преимущественно вегетарианцам.

Пока они тихонько, стараясь не выглядеть быстрыми и решительными, заходили на посадку, ящер натянул на себя все доспехи, которые до этого были сложены на земле кучкой. Уселись они от него метрах в ста. Лада не удержалась, все-таки взяла пятиметрового гиганта на прицел пушками, которые были установлены под днищем ее лодки, других пушек на машине не было, башенка наверху была снята, чтобы повысить маневренность и скорость этой лодочки.

Рост выполз из люка, поднял обе руки, пошагал вперед. Еще издали прокричал:

– Л-ру, друг!

Двар все-таки перехватил пушку, кажется, пятнадцатого калибра, которая казалась в его лапищах игрушкой, и что-то прорычал, малочленораздельное.

– Л-ру, – еще раз проговорил Ростик. Подошел, остановился метрах в десяти и заговорил на едином: – Я – Рост, люд. Я дружу с твоим народом.

– Зн-ю, – прорычал двар.

– Мне нужно переговорить с кем-либо из вождей твоего племени. – Для верности добавил: – Из того племени, которое живет поблизости от этой земли.

И мотнул головой, показывая тот промежуток между лесами, который остался после перелета где-то на юге, километрах в десяти, а то и в пятнадцати.

Двар рассматривал Роста неохотно. Даже начинало казаться, что он с большим удовольствием пристрелил бы его, а потом разделал, как молочного поросенка.

– Кесен-анд'ф… фыр, – пробормотал двар, видимо, отказываясь от мыслей пообедать наглым пигмеем. Повернулся к лесу и куда-то двинулся. В его направлении читалась четко понимаемая цель.

Рост расположился у огня. Погрел руки, хотя очень холодно сегодня не было, так, скорее промозгло. Настоящие холода еще только должны были накатить. Все-таки по местному календарю ноябрь еще не прошел.

Сзади захрустела мерзлая трава. Подошла Лада, тоже присела. Почему-то вздохнула.

– Трудно с тобой, командир. – Он промолчал, ее слова не требовали ответа. – То ты – как ураган, все знаешь, делаешь такое, от чего голова кругом, и тебя не сбить ни на йоту даже пушкой. А в другой момент, ты – кисель, плывешь, хотя ничего вроде бы не происходит.

Рост наконец нашелся:

– Эдакий Печорин?

– Что? А, ты о том романе, – Лада вздохнула. – У нас его и читало-то человека три из группы, хотя курс русской литературы, кажется, предусматривался. – Она имела в виду, вероятно, ту учебную группу, в которой училась в универе. Погрела красноватые, натруженные руки. – Я серьезно, командир. Ты бы побольше разговаривал с нами, побольше объяснял свои решения или высказывал мысли, пусть даже с подозрениями. Правда, тебя невозможно понять… – Она вдруг по-волчьи щелкнула зубами. – Ну, почти… Только эта зеленоглазая что-то и разбирает.

– Учись, – буркнул Ростик. – Не век мне командовать, когда-то и тебе придется.

– Ты молчуном стал, у тебя не научишься.

Она высказалась, выпрямилась, зашагала к гравилету. И правильно, по ситуации там и было ее место. А еще лучше, если бы она вообще взлетела. Но этот приказ Ростик решил все-таки не отдавать. Слишком тут было много прозрачных китов, которые ходили над лесом, еще не всю листву скинувшим, могли и неприятности устроить одинокой, почти беззащитной лодочке.

Вождиха, самка с огромным выпуклым брюхом, которое прикрывала необъятная хламида, разрисованная концентрическими кругами, появилась в сопровождении десятка дваров в полном боевом облачении. Рост посмотрел на нее и сразу понял, что она-то и занималась от племени пропуском его отряда по территории, контролируемой ящерами. И находилась она, судя по всему, не слишком далеко, скорее всего, у первых действительно высоких деревьев леса.

Она подошла к Ростику очень близко, почти нависла над ним. Раскрыла пасть, рыкнула слово мира, потом смерила его умненькими, какими-то даже не дварскими глазами. В них было что-то очень притягательное, их хотелось разглядывать, как драгоценный камень, а еще лучше, как невиданную, гениальную картину, написанную очень странным и самобытным художником. Она вызывала уважение.

Рост тоже проговорил, мол, мир, на всякий случай поклонился. И заговорил на едином. Вождиха помахала лапами, объясняя, что не понимает его. Рост выразительно поискал глазами кого-нибудь в ее свите, намекая, что неплохо бы обзавестить в таком случае переводчиком. Вождиха поняла и сделала пару движений, чтобы Рост не обращал на прочих внимания, объясняя этим, что переводчика среди них нет.

Рост немного расстроился, но достал из-за ремня дощечку, замазанную пластилином, выволок заранее приготовленную острую палочку. Таким приспособлением он пользовался еще во времена первых переговоров с Шир Гошодами, с пернатыми и викрамами. Он и не думал, что она пригодится сейчас, прихватил случайно.

Нарисовал их отряд, поле с пятью реками, лес дваров, к которому они прилетели, потом довольно схематично изобразил трех наблюдателей от ящеров, в полных доспехах, как мог. Масштаб он не особенно соблюдал, да и табличка была для гигантской мамаши все-таки маловата, но зрение у всех дваров было отличное, он сам в этом убедился, когда к нему в Храм иногда приходили их разведчики, так что в эффективности своего рисунка был уверен.

Вождиха вдруг рыкнула, вытянула палец с длинным и острым ногтем, одним движением обвела всех дваров-наблюдателей овалом, а вернее, подобием картуша, и медленно, словно обозначая движение, провела одну очень глубокую линию вбок, в сторону схематично изображенного леса.

Рост поднял голову, пытаясь еще раз рассмотреть ее глаза.

– Вы… уходите? Но почему? – Он вдруг понял, что ничего тут не добьется, и все-таки добавил: – Я же за тем и прилетел сюда, чтобы понять.

Вождиха снова посмотрела на него, дернула уголком пасти, в котором собралась слюна. Повернулась и решительно зашагала назад, двары-охранники последовали за ней. Один, впрочем, вышел из отряда и принялся старательно гасить костерок.

Рост вернулся в антиграв, на вопросительный взгляд Лады ответил:

– Теперь они отойдут, чтобы… – дальше он не знал.

– Чтобы что?

– Непонятно все это. Может быть, чтобы не мешать? Но чему?

Они вернулись к каравану, когда до темноты оставалась всего-то пара часов. Этот бездарный полет к дварам и обратно занял почти полдня драгоценного времени, за которое они успели бы прошагать километров десять.

Еще в воздухе стало ясно: случилось что-то из ряда вон. Пурпурные жались в плотном построении, костры, около которых можно было обогреться, горели почти напрасно, даже котлов над ними, в которых на привале обычно варилась фасоль, было раз-два и обчелся.

Лада посадила антиграв напротив командирской палатки, установленной на не самой широкой платформе.

Волы, которые обычно вели себя очень спокойно, ревели, как сборище пароходов, многие из пурпурных не выпускали из рук оружие. Бастен и Ихи-вара встретили его с откинутыми капюшонами нуз. Впрочем, не составляло труда догадаться, что и Зули находится где-то поблизости. Но первой к Ростику бегом добралась Василиса. Еще на бегу она зачастила на едином:

– Одного из детей что-то утащило прямо в центре лагеря. Из ниоткуда выпрыгнуло, обволокло и… Все.

Бастен сдержанно спросил:

– Это – то, чего ты боялся?

Ростик опустил голову. Он хотел бы скрыть, что чувствует. Но это было непросто. Потому что теперь всем, даже Смаге, придется что-то объяснять. Почему он не мог этого предвидеть, хотя… Все-таки чего-то опасался.

Смага, кстати, в компании с Мартой, Катериничевым, Изыльметьевым и кем-то еще тоже подошли. Даже слишком резво, не дали времени подумать. Смага сразу спросил:

– Гринев, что это было? Пурпурные боятся, им нужно объяснить… Иначе дисциплина развалится.

Рост набрал побольше воздуха в грудь. Все смотрели на него.

– Боюсь, это боноки, – сказал он. – А они, как я пытался объяснить в книге, атакуют незаметно, но не как аглоры, а… Не знаю, не уверен, но, кажется, атакуют… – Он все-таки не решался произнести эти слова, словно они, раз произнесенные, сделают ситуацию необратимой. – Да, из другого пространства.

– Не понимаю, – проговорил Изыльметьев.

– Тут и понимать нечего, – продолжил Рост. – Посмотрите, как стоят пурпурные. Тесно, плотно, как только возможно, чтобы не дать им возможность для маневра. Чтобы оказать помощь, если кто-то вдруг среди этой толпы появится.

– Но ведь это?.. – Катериничев тоже не решался об этом думать, почти как сам Ростик. – Держаться вместе, как они сейчас, на марше, к тому же постоянно… Нет, это невозможно.

– Нужно же, например, собирать хворост для костров, – добавила Марта. – И всегда есть отстающие, кто ноги сбил или устал. Наконец, есть дети, которых не удержишь…

Они снова замолкли. Рост обвел их взглядом.

– Попробуем пройти по самому краешку этого поля.

Теперь он мог повернуться к этой земле, на которой почти ничего не росло. Теперь угроза была явной, и он почему-то ее больше не опасался, он знал, чего ждать, и пытался заставить себя побороться с ней. Другого выхода все равно не было.

– Значит, не поворачиваем назад? – спросила на едином Василиса.

– Идти придется очень быстро, – объяснил ей Рост, – насколько возможно. Чтобы этот кошмар скорее кончился.

Но решимости даже у Роста хватило только до первой переправы через реку, которая пролегала на их пути. Река была широкой, неглубокой, как все водоемы Полдневья, но все-таки достаточно быстрой, чтобы представлять собой серьезную проблему.

Основную массу людей перевезли гравилетами, обоими грузовиками, которые носились челноками на тот берег и сразу же на этот. А вот повозки переправить оказалось непросто. Запряженные в них волы повели себя необычно, они сбивались, путались, иногда поддавались течению и уходили вбок, не слушая никаких управляющих тычков острыми палочками, а иногда вообще ложились в воду и только рожки с ноздрями оставляли на поверхности. Впрочем, не исключено, что платформы оказались перегружены, потому что Рост приказал навалить на них все, что только не вмещалось в тесноватые трюмы грузовиков.

В конце концов, отчаявшись заставить волов работать как полагается, Рост решил расставить на каждую из платформ по два десятка п'токов и шестами, отталкиваясь от дна реки, перетащить их на другой берег. Волов предполагалось перевести отдельно и вплавь, плотно увязав, чтобы они не валяли дурака.

План был в целом разумным, так же через море преправились аймихо, когда подходили к Боловску, хотя и использовали вместо шестов весла. Но то ли у аймихо было какое-то ноу-хау, например, как не тонуть в воде, то ли течение оказалось чрезмерным, но повозки при этом растащило сразу же. Некоторые из них отнесло ниже по течению чуть не на три-четыре километра. И лишь половина переправилась так, как Рост и хотел, то есть причалив к месту, где расположились колонны пурпурных.

Конечно, сразу же за отбившимися антигравитационными телегами была снаряжена спасательная команда, включавшая в себя чуть не две тысячи бойцов. И все равно, когда они добрались до первых повозок, стало ясно, что дело плохо. Часть охранников с шестами была заживо съедена боноками, да и волам досталось. Но они еще как-то справлялись, по-видимому, оказались слишком крупными для выпрыгивающих из ниоткуда прозрачных медуз, тем более что рядышком находились куда более лакомые жертвы.

Когда же нашли последние из повозок, отнесенные рекой дальше других, даже Ростика замутило. Это действительно было страшно – груды костей, полуобглоданные трупы, выражающие страшную муку и боль…

На этой переправе потеряли чуть не две сотни губисков. Причем, разумеется, не всех боноки пытались съесть в повозках, хватало и случаев нападения в толпе, когда медузы атаковали, казалось бы, плотно окруженных детей. Однажды атаке подверглась даже Зули. Но аглорша не растерялась, она располосовала бонока на десяток не слишком правильных кусков, за что ей досталось от Бастена. Рост сам слышал, как он ей выговаривал за то, что такое количество лишних ударов она могла нанести, только пребывая в неподдельной и неконтролируемой панике.

Сам Бастен с Ихи-вара тоже накрошили своими страшными мечами с десяток медуз, но их удары были взвешенными и очень разумными. По ним впервые и удалось посмотреть, что же эти, местные боноки собой представляют.

Они оказались довольно странными созданиями. Какая-то помесь вас-смеров и боноков, уже виденных Ростиком на Вагосе. Но те хоть как-то походили на привычного облика живые существа. Эти же представляли собой один сплошной желудок, почти как летающие киты. Их нетолстая, всего-то в несколько сантиметров оболочка оказалась очень эластичной. Стало ясно, как им удавалось захватывать свою жертву целиком, прежде чем парализовать ее выделениями пищеварительного секрета и утащить в тот мир, из которого они выходили, где можно было расправиться с добычей без помех. На раскрывающейся спереди полупрозрачной мантии сверху умещалась маленькая, едва различимая для таких размеров хищника головка.

Почти весь вечер занимаясь похоронами погибших и недоеденных, рассматривая трупы боноков, Рост понял, что это враги, которые, возможно, окажутся хуже комши. Что-то в этих существах было более ужасное, чем в пауках, что-то, не поддающееся осознанию. Лада это прокомментировала так:

– В тебе говорит страх перед теми животинками, которые тебя чуть у столба живьем не сожрали.

Рост даже пожалалел на миг, что описал свои приключения на другом континенте чересчур подробно. Но делать было нечего, что случилось, то случилось, оставалось только правильно на это замечание прореагировать. Он сделал это – то есть не ответил, даже попытался остаться невозмутимым. Но, возможно, это ему плохо удалось, потому что Василиса, некстати оказавшаяся рядом, погладила его по плечу, как маленького. Могла бы – до головы дотянулась, совсем очеловечилась, решил Ростик.

И самое главное было в том, что он твердо был уверен, даже знал – сгоняй он сам или пошли кого-нибудь за кесен'анд-фами, ничего путного из этого не выйдет. Не испугаются эти боноки мангустов, не дрогнут, не оставят их в покое. А то и попытаются сожрать кого-нибудь из этих хвостатых, просто чтобы лишить людей единственного средства, способного определить их атаку еще до того, как жертва упадет, захлебываясь болью, кровью и всей этой мутно-прозрачной пакостью.

Настроение в лагере определенно падало, сразу же возникли сложности с дисциплиной, начались какие-то клановые разборки, хотя и без оружия. Пока.

Чтобы поправить дело, Рост отправился в сопровождении Ромки, Драгасинова, Табелькова и Чвири, вооруженных до зубов, бродить по лагерю, подсаживаясь к кострам тех пурпурных, кто был испуган более других. Впрочем, никаких «более» не было, они все боялись, до тошноты, до дрожания рук.

Разговаривал Ростик, как правило, спокойно, стараясь этот страх если не полностью погасить, то хотя бы загнать подальше. А что он еще мог сделать? Не скрывать же, что впереди еще как минимум четыре переправы?

И надежды, что удастся вытребовать у Боловска достаточное количество грузовиков, чтобы перебросить пурпурных по воздуху к выбранному месту, не было. Если бы у них хватало на это топлива и пилотов, то Председатель давно бы об этом заговорил. Да и поздно было, не возвращаться же? Тогда вся орда пурпурных окончательно разочаруется, никакие последующие подачки вроде котлов для молдвуна не вернут им уверенность в победительной сущности человечества.

Но если не эвакуировать хотя бы самых слабых, то возникал вопрос – сколько пурпурных он приведет к тому, другому лесу? И приведет ли вообще?

Часть 4

Чужое пространство

Глава 19

Третья по счету река, через которую они переправились, оказалась шире других и, пожалуй, более бурной, несмотря на морозы. Лед закрыл ее только у берегов, но и этот лед оказал при переправе существенное сопротивление. Как пурпурные сумели преодолеть его, упираясь шестами в скользкое, каменистое тут дно реки, Ростик представлял с трудом, но они все-таки справились. Должно быть, сработал старый трюк, придуманный, кажется, Кимом, когда с гравилета доставляли от берега веревку попрочнее и вытаскивали антигравитационные платформы не столько усилиями толкачей, сколько объединенными силами всех, кто оказывался поблизости.

Волов тоже приходилось переправлять на платформах, идти в студеную, свинцово-серого цвета воду они теперь боялись, хотя во всем другом держались молодцами – и траву умело выковыривали из-под снега, и, сбиваясь в стадо, грелись самыми студеными ночами, и умирали безропотно, если их силы приходили к концу.

Люди тоже умирали, иногда замерзали, свалившись в воду, а иногда просто от безысходности, сдавшись подступающей смерти в этих безжизненных, совершенно голых степях, тому враждебному давлению, которое было разлито, как казалось, в самом воздухе.

С топливом было очень плохо, иногда его приходилось даже подтаскивать грузовым антигравом, смотавшись то к одному, то к другому лесу. Но его все равно не хватало, особенно для обогрева. Пищу-то готовить пурпурные научились на зеркалах, что, с одной стороны, было неплохо, а с другой… Иногда, чтобы поймать лучи седого, зимнего солнца, приходилось останавливаться за два-три часа до наступления темноты, что сказывалось на величине суточных переходов самым катастрофическим образом. Готовить пищу сразу для всех, на платформах, как Рост ни пробовал, почему-то не выходило. Пурпурные как были разбиты на кланы, так и не смешивались даже в таких сложных обстоятельствах, они просто не умели преодолевать этот барьер. А возможно, тут было что-то другое, например, нежелание делиться пищей, чего при общей готовке было все-таки не избежать. Сказывались жесткая организация общества пурпурных, которую Ростик помнил еще по плену.

Боноки атаковали по-прежнему и даже, следовало признать, активизировались. Но вот ведь как вышло, пурпурные в какой-то момент стали на них реагировать гораздо меньше, возможно, сработал фактор привыкания, или хватало других угроз, от которых защититься было невозможно, – холода, почти постоянного голода, непрерывных смертей и безбрежных расстояний, которые следовало пройти. И все равно, несмотря на морозы, несмотря на постепенно возросшее умение пурпурных отбиваться от них, медузы нападали и кормились, чаще всего – чрезвычайно успешно.

Из-за них приходилось идти по не самому удобному маршруту, а подальше забираясь в Водный мир, где было почему-то немного спокойнее. Вот только реки форсировать на территории, где они вытекали из Водного мира, было невозможно. Реки собирали свои воды с такого огромного пространства, создавая почти настоящие озера или болотины, что проще было все-таки спускаться вниз по течению, где река входила в преодолимые берега.

Но двигаться петляя, то отходя от безжизненной земли к Водному миру, то снова вынужденно ныряя в странные степи, где хозяевами были невидимые медузы, тоже было неправильно. Это слишком увеличивало расстояние, которое караван должен был преодолеть. Особенно плохо получилось между второй и третьей рекой, когда Рост решился на марш по дуге, разведанной с антиграва, и ошибся, так что пришлось проделать не менее лишней сотни километров.

Ростик успокаивал себя тем, что во время этого марша все немного отдохнули от нападений из ниоткуда, и это же позволило сохранить, вероятно, не одну сотню жизней, но в целом он понимал, что более толковый командир выбрал бы другой путь. Смага первый высказался по этому поводу, протестуя, как всегда, немного беспорядочно. Но на этот раз его поддержали Катериничев и даже Лада. Как Росту удалось отбиться от них и настоять на своем, он и сам не понял, так вышло, должно быть, потому, что он ни на что другое не соглашался.

Во время обсуждения этого Ростикова плана Лада, умница-разумница, предложила вообще уйти подальше от области боноков, как следует разведав возможность движения поперек Водного мира. В этом был резон, в некоторых местах болота промезли чуть не до самого дна, и с антиграва казалось, что среди этих нагромождений твердой земли и низин, забитых льдом, можно найти дорогу. Но Рост и этот план отверг, потому что прекрасно осознавал – стоит им чуть глубже войти в болота, как их атакует борым. Тогда их беззащитному отряду сразу, может быть в одночасье, настанет конец. И никто не спасется, даже деревянные платформы будут съедены, одни железки останутся.

А вот там, где они шли, борыма почему-то не было. Рост даже пару дней раздумывал над этой загадкой, пробовал найти хоть какое-то объяснение, но и тут потерпел фиаско. Слишком мало он знал об этом месте, слишком плохо разбирался в летающих крысятах, чтобы прийти к однозначному выводу. Одно он уяснил, кажется, – борым не привык направляться в эту сторону их континента, потому что тут его ждала несомненная голодная смерть. Безжизненность территории боноков служила сейчас лучшей защитой для пурпурных людей.

Даже если все эти валы летучих тварей обладали зачатками коллективного сознания, караван был слишком ничтожной наживой, вот борым… и не прилетал. Хотя пару раз Рост видел тучи саранчи где-то на горизонте, километрах в ста или чуть больше. Причем однажды они закрыли полнеба, поднявшись так, что даже пропало впечатление раздела между твердью и небом, вернее, воздухом и поверхностью. Объяснить это Ладе не удавалось, она слишком переживала за пурпурных детишек, которых пожирали медузы, но слушать ее все равно было нельзя.

Так они и шли между двумя зонами смертельной опасности: с одной стороны от прозрачных прыгунов неизвестно откуда и с другой – от массы летающих крыс, способных сожрать все на свете, кроме камней.

К этому моменту пурпурных осталось уже чуть более четырех тысяч, и они были близки к тому, чтобы выйти из подчинения. Это Рост понимал обостренным командирским чувством и усиленно размышлял, как это перебороть.

Вот почему вечером того же дня, когда все расположились передохнуть после переправы и не думая продолжать поход, даже несмотря на то что находились в районе атак медуз, он решился. Вызвал к себе тех из пурпурных, кто оказался поблизости, и приказал собраться в центре лагеря. Народ собрался, хотя некоторая часть из них, особенно женщины с детьми, осталась у костров: и мерзнуть не хотелось, и жаль было жечь драгоценное топливо впустую, не используя его для готовки ужинов и каких-то согревающих отваров, которые губиски использовали вместо чая.

Построения тоже не вышло, все скорее столпились, разделившись не на колонны, а на кланы, на привычные, родственные сборища. Рост вышел к ним из своей палатки, почему-то прислушиваясь к скрипу снега под ногами Лады, Смаги, Катериничева, Василисы и всех остальных, кто держался поблизости, даже аглоров. Ромка, Футболист-Израилев и Марта со своим выводком все-таки построились у антигравов, хоть этим не нужно было приказывать, что необходимо строиться. Митинг, да и только, подумал Ростик мельком, усмехаясь замерзшими губами.

До выключения солнца осталось не более получаса, а то и меньше. Небо, как матовый колпак, нависало очень низко, из него сыпалась обычная для Полдневья снежная крупа, твердая, как сосульки. Со стороны Водного мира дул ветер, подгоняя вихристую поземку.

– Я собрал вас всех для одной цели, – начал он не слишком уверенно, размышляя, что пора уже придумать формулу обращения к этим людям. – Нам приходится плохо, поход оказался более трудным, чем мы предполагали. Гибнут самые незащищенные: дети и те, кто по разным причинам утратил способность сопротивляться, кто не может сражаться, кто пал духом. – Его голос разносился не слишком симметрично, ветерок, хотя и несильный, все-таки сносил его слова. Те, кто находился слева, немного придвигались, но все равно им было плохо слышно. Рост попробовал говорить громче. – Но я должен был построить вас, чтобы сообщить – мы посередине той полосы, которая находится между двумя лесами нашего континента. – Помолчал, решил, что необходимо сказать что-нибудь еще. – И мы форсировали сегодня самую большую реку, самую опасную, которая тут протекает. А это значит, что мы проделали путь, с которого уже бессмысленно возвращаться. Назад идти дольше и труднее, чем идти вперед.

Оглядел всех, кто стоял перед ним, замерзших, усталых, с резко выступившими чертами темных лиц, в обыкновенных русских ватниках, по виду лагерно-уголовных, обмотанных какими-то шарфами, в плохо связанных шертяных шапочках и рукавицах, даже в шкурах, почти не выделанных и торчащих на теле угловатыми горбылями. Многие даже теперь не выпускали из рук подобие палашей или больших ножей на случай атаки медуз.

– Я надеюсь, – Ростик не удержался, все-таки опустил голову, – что теперь мы пойдем быстрее, потому что быстрее следует оказаться в более безопасном месте, где сумеем основать постоянное поселение, центр вашей новой цивилизации. – Он оглянулся, Смага ухмылялся, по своему обыкновению весьма ядовито, Лада не понимала, зачем он все это говорит, а Катериничев слушал по стойке «смирно», хотя тоже пока не понимал. – Для того чтобы эту середину нашего пути вы ощутили как серьезное достижение, приказываю выдать каждому по семьдесят граммов спирта на мужчину и по пятьдесят для каждой женщины. – Снова помолчал. – От себя лично хочу поблагодарить вас за проявленное мужество, силу духа и настойчивость в выполнении своего долга.

Больше он ничего придумать не мог, был не способен добавить хотя бы слово. Просто кивнул Катериничеву, тот понял. Вышел вперед, вытянулся еще ровнее, прокричал:

– Выдача начнется после ужина. А сейчас, отряд, слушай мою команду. Смирно!.. Вольно, разойдись!

Рост поневоле выпрямился, как Катерничев, потом кивнул еще раз, успокаивая себя после своей дурацкой речи, и потопал к палатке. Лада догнала его, хотя, скорее всего, рядом прежде нее оказались аглоры, Рост это определенно увидел по провалам их ног в рыхловатом снегу.

– Рост, – Лада была настроена решительно, – ты что, с ума сошел? Мы же еще километров пятьдесят до середины этой полосы на наших картах не дошли?

– Да и там, на другой стороне, еще неизвестно, сколько придется блуждать, пока мы действительно найдем безопасное место, – буркнул Смага.

– И поить их… – Катериничев покачал головой. – Прошлый раз попробовали отпаивать промокших после переправы, так из них потом почти десяток к утру замерзли. Они же не понимают, что тут пить – себе дороже. Обменивают выпивку, надираются до чертиков и…

– Это необходимо, – сказал Ростик, входя в палатку и пропуская Ладу с Василисой. Остальные сами могли подержать клапан, чтобы он не хлопнул им по физиономии. Но прежде чем прошли девушки, Рост ощутил перед собой слабое движение воздуха, это аглоры успели проскочить внутрь, и как это им удается?

В палатке посередине горел довольно жаркий костерок, сбоку была устроена лежанка для людей на коробах с топливными таблетками. В дальнем углу громоздились мешки запасной фасоли и сухофруктов, укрытые кусками брезента и старыми шкурами. Перед костерком на низких козлах были разложены доски, на которых лежали карты. Эту палатку Ростик не снимал даже во время движения, так ее и волокли на платформе самые сильные волы. На стоянках просто выключали котлы, и платформа ложилась на снег, иногда продавливая наст и оказываясь ниже его уровня, но так было даже теплее.

– И потом, они же ничего не соображают, как какие-нибудь эскимосы. – Лада повысила голос. – Они же детей поят, едва сумела добиться, чтобы хоть разбавляли спирт перед этим…

Полог снова распахнулся, в палатку вошли Израилев, Ромка, Марта с остальными. Эту процессию замыкал Микрал, у которого на морде повисли не слишком аппетитные сосульки по обеим сторонам губ.

– Марта, Игорь, образуете две команды по выдаче спирта после ужина, я думаю, через полчаса после того, как выключится солнце. Не раньше. Самим не пить, проверю. Потом будете обходить весь лагерь, и не по двое, как прошлый раз, а все вместе. – Он осмотрел людей, которые стояли перед ним. – Марта, ты в первой команде за главную, Израилев, ты командир второй группы.

– Опять не спать, – выдавила из себя Марта Чепенина с долгим вздохом.

– Ничего, завтра дам отоспаться в повозках до полудня, не растаете, – сказал Смага, почему-то принимая на этот раз сторону Ростика.

Вторая группа, помимо выводка Марты, как-то сама собой составилась из Израилева, Ромки, Яхи Якобсона, Микрала и переводчицы, которую Ромка отыскал для себя еще в Лагере. Кажется, ее звали Самбука, или как-то похоже, но все чаще ее величали просто Самба, и это африканское имя так прижилось, что она и сама все охотнее на него отзывалась.

– Оружие из рук не выпускать, обходить посты не реже чем раз в час.

– И чего эти посты-то обходить, все равно они в центре лагеря нападают, – пробурчал Мазанов.

– А нам кого из переводчиков отрядишь? – спросила одновременно с ним Марта.

– Команды они и по-русски понимают, – сказал Смага.

– В случае необходимости можете использовать Василису, – решил Ростик. И тут же продолжил, повернувшись к тому месту, где должны были, по его представлению, находиться невидимки: – Бастен, каждую из групп во время обхода должен сопровождать кто-то из вас. Одного все время держите в палатке, иначе…

Он не договорил, но и так было понятно. Если потери от нападения боноков среди пурпурных вызывали ощущение бессильной ненависти, то гибель кого-нибудь из людей вообще окажется бедой, слишком тяжко отразится на дисциплине среди губисков. Вот и приходилось во время сна сторожить в этой палатке одному из аглоров. Впрочем, этот порядок установился уже так давно, что Ростик мог бы об этом и не вспоминать.

Бастен снял с головы капюшон своей нузы, он оказался совсем не там, где думал Ростик, а чуть ли не за его плечом. Лада невесело хихикнула. Бастен серьезно кивнул и тут же снова скрылся за плащом невидимости.

Смага с Изыльметьевым и Катериничевым изучали карты, разложенные на импровизированном столе Ростика, словно никогда прежде их не видели.

– Что-то ты тут новое намудрил, командир, – высказался наконец Катериничев.

Рост подошел к ним.

Василиса с Ладой и даже, кажется, с Зули-вара принялись деловито греть на огне что-то похожее на застывшую от жира фасолевую кашу, ухитрившись рядом привесить еще и котелок для липового чая. Впрочем, Зули в последнее время откровенно экспериментировала с травами, которые в сушеном виде тащили в своих повозках пурпурные, и иногда у нее получалось нечто, что пить было приятно. Хотя и не так часто, как хотелось бы.

Внезапно клапан палатки распахнулся, Ильич и Чвиря, которые прятались по привычке за Мартой, шарахнулись в разные стороны. Но вошли, довольно мирно вытянувшись, Манауш с какой-то странного вида габатой, чем-то неуловимо похожей на Марту, вернее, на то, что сейчас от морозов и плохого питания Чепенина собой представляла.

– Командир. – Видно было, что Манауш настроен решительно. Впрочем, с тех пор как он стал летать вторым пилотом у Изыльметьева, он научился держаться с людьми поуверенней. – Наши требуют ответа на простой вопрос. Почему нас всех не переправили на тот берег континента антигравами. – Он осмотрел всех и все-таки твердо закончил: – У нас же каждый десятый умеет летать, даже лучше ваших. Мы бы…

– Мы обсуждали эту проблему, – немного подбоченившись, как он частенько говорил с пурпурными, отозвался Смага, когда Василиса что-то прошептала ему на ухо, видимо, перевод вопроса. – Но, видишь ли, недостаток топлива…

– Ты бы познакомил меня с этой… женщиной, – попросил Ростик негромко, и Смага умолк, словно ему заткнули рот кляпом.

– Это Рола. – Манауш даже не оглянулся на свою спутницу, которая была на две головы выше его. – На кораблях она была главным технологом, кажется, так это может называться, по производству молдвуна. Она хотела спросить…

– С антигравами, – Рост помедлил, – все просто. Мы бы попробовали их вам доверить, если бы вы так глупо не восстали. – Этот вопрос действительно все время возникал в среде пурпурных, Рост слышал его уже не раз, хотя вот так, в лоб, его сформулировали впервые. – Кроме того, никто не ожидал, что мы напоремся на такое сопротивление в этих… степях. – Последнее слово Ростик произнес по-русски.

– Ты этого ожидал, – неожиданно проговорила Василиса.

– Я ожидал неизвестно чего… Но мне не поверили, и я сам себе не поверил. – Он оглянулся, понимая, насколько это слабое оправдание перед теми, кто потерял в походе родных, друзей или, что самое скверное, детей. – А сейчас уже поздно. Вывозить отсюда весь наш отряд, сам понимаешь, никто не станет. У нас есть только один выход – дотащиться до цели. И тогда, – он вдруг обрел уверенность, что имеет право сказать то, что хотел сказать, – тогда, я обещаю, последующие команды будут переправляться только по воздуху.

Манауш кивнул, видимо, соглашаясь.

– Тогда еще вот что, эта вот Рола, она просится слетать в Лагерь. Она лучше других может наладить там производство молдвуна и его подготовку для переброски сюда, тогда голод станет… терпимее. – Он снова окинул Ростика оценивающим взглядом. – Хотя, разумеется, для этого нужно, чтобы вы выделили пару антигравов, лучше грузовых, и достаточно топлива. А пилотов и гребцов мы уж найдем сами, среди своих.

– Я, – Ростику был неприятен этот разговор, тем более что по всему Манауш, этот боец и вполне обученный офицер, был совершенно прав, – и сам не знаю, заработали ли котлы в Лагере. Десяток раз собирался слетать посмотреть, что из этого вышло, но… не сумел.

– Когда это выяснится? – спросила Рола. Голос у нее неожиданно оказался грудным, словно медовое сопрано, ощутимо низковатым для габаты.

– Я этим займусь, – вдруг предложил Ростик. – Обязательно.

Внезапно где-то не слишком далеко от их командирской палатки послышался дикий, захлебывающийся крик.

– Опять на кого-то медуза напала, – уронил Катериничев.

Рола и Манауш переглянулись и тут же вылетели из палатки. Ростик только проводил их взглядом. Хотя и ему было важно знать – успели пурпурные отбить очередную жертву или нет. Но это можно было выяснить и позже, завтра, когда съеденных придется пересчитывать. Заниматься каждым отдельным случаем было труднее, почти невозможно.

Глава 20

Василиса, добрая душа, готовила какое-то пойло все время, постоянно подносила горячий чай, который Ростик и прихлебывал, едва ли не чаще, чем дышал. Это было необходимо, потому что, когда Рост задумывался, он начинал замерзать быстрее, чем успевал это заметить. То есть стоило ему серьезно задуматься, как потом он вдруг обнаруживал, что его трясет от холода, от которого можно было спастить только одним способом, почаще пить вот эту горьковато-сладкую воду, обжигая губы и руки об алюминиевую солдатскую кружку.

Еще Василиса все время пыталась укутать его, почти как ребенка, даже на голову пробовала накинуть кусок пледа, который очень уважала за мягкость и сине-черные клеточки. Это был тот самый плед, под которым Рост когда-то спал в саду, еще на Земле. И в ночь Переноса он тоже спал под ним, а теперь плед как-то сам собой перешел в ведение Василисы, чем та, несомненно, гордилась.

Рост смотрел на карты, разложенные перед ним, почти не обращая внимания на покачивание антигравитационной повозки, почти не прислушиваясь к скрипу старенького котла, который каким-то образом работал, крутился, получая вращение от выброшенного сзади почти велосипедного колеса, или чего-то похожего. Этого колеса хватало, чтобы повозка плыла над снегом. И как такие вот хитрости получаются у аймихо? Конструкция-то была ими придумана. Правда, на остановках приходилось туговато, но волы, тянущие все устройство вперед, привыкли не останавливаться.

Василиса вдруг присела рядышком, погладила по руке. Рост повернулся к ней. Она почти улыбалась, по крайней мере вокруг ее глаз собрались морщинки.

– Ты чего?

Она вдруг вытянулась, привстала и поцеловала его в губы, к его чести, он выдержал это испытание, не дрогнув. Лишь мягко отстранился.

– Если бы я была тут одна у тебя, ты бы был… – Дальше она ничего не говорила, поднялась и пошла, кажется, за снегом, чтобы растопить еще воды.

Кажется, опять эта борьба женского в ней и… необходимо служивого. Вот чертовщина, голодные, согреться нечем, тащатся по заснеженной равнине, словно муха по стеклу, а все равно… Влюбляются, кажется. Хотя он старательно не давал им ни малейшего повода. А может, потому и влюбляются, что дело стало очень плохо, причем сразу, неожиданно, внезапно, обвально, как лавина.

Он снова присмотрелся к карте, заставил выбросить из головы все остальные мысли. Наконец решился, взял линейку, не слишком удачно выструганную из плоской планки. На ней с одной стороны даже зарубки были, сантиметровые, перебиваемые более мелкими, полусантиметровыми. Проложил ее между двумя точками, повертел в руках карандаш. Нет, не так, к морю, а вот так, поперек, по их маршруту. Провел, снова провел, снова, получилась дуга, неявная пока. Если ее не упрощать, то она была и не дугой, а извилиной, жирно прочерченной поперек карты.

Провел общую линию, от руки, стараясь не дышать, чтобы получилось точнее, насколько возможно. Экстраполировал, так сказать. На всякий случай провел еще одну линию параллельно, вторая вышла лучше. И тогда, прикидывая, как на эту вторую дугу лягут касательные, в точках самых активных нападений медуз стал набрасывать от них тонкие перпендикуляры. И тогда лишь понял, зачем это делает. Они все сходились в одной области, в нижнем течении третьей реки, теперь уже форсированной, хотя и крайне неудачно – слишком много трудов там затратили и слишком много пурпурных потеряли.

Область была – так себе, ничем не примечательная, довольно обширная, но… Что-то в ней было. Еще бы знать – что именно?

Клапан палатки откинулся, вошли Лада с Изыльметьевым. Лада сразу накинулась на Роста, Серый присел у костерка, грея руки. Они дрожали, сам он тоже выглядел не очень. Никаких полетных норм питания не хватало этим ребятам, вот они и уставали. Ростик вздохнул, потому что эти самые полетные нормы в его караване были… мягко говоря, тоже не слишком питательными.

– Вась, – заговорил Серый, щурясь от полутьмы, которую не мог развеять даже свет пасмурного дня через полиэтиленовые окошки, – ты бы хоть иногда тут проветривала, угореть же можно. Василиса принялась что-то бурчать на едином, что выражало ее крайнее несогласие с этим нежданным упреком.

– Что? – спросил Ростик, отлично понимая, что мог бы и промолчать.

– Впереди, километров на сто, равнина, потом еще одна речка, обойти ее можно, но придется изменить направление, двигать вот сюда. – Изыльметьев поднялся, дотянулся до стола и грязноватым пальцем уверенно провел линию на карте перед Ростиком, обозначая приближение к той самой области, которую он определил своими тонкими линиями, у моря на западе и чуть сзади того места, где они находились. И вдруг склонился очень низко, после дневного света он в палатке еще плохо видел. – Что ты тут, командир, учудил?

Лада тоже склонилась сбоку, сделав карту совсем темной, потому что с третьей стороны ее закрывал сам Ростик.

– Да, что это?

– Если бы мы знали об этой вот области в районе третьей реки, – медленно ответил Рост, – мы бы избежали многих жертв. Мне кажется, как только мы к ней приближаемся, нападения боноков становятся чаще.

– Ерунда, – резковато отозвалась Лада, сконфузилась. – Ой, Рост, я не хотела… Просто это слишком новая для меня идея.

Изыльметьев поднял голову, он был строг, как перед боем.

– Командир, ты понимаешь, что… – Подумал. – А что, если их бабахнуть сверху, прямо вот тут, где ты нарисовал?

– Ага, бабахнешь их… Тут же область километров пятьдесят на сто, не меньше, – отозвалась Лада. – Туда придется вылететь и посмотреть все вблизи, – пояснил Ростик. Оглянулся на Серого. – А идея «бабахнуть» мне тоже приходила в голову. Может, хоть тогда мы их несколько… усмирим.

Это соображение действительно грызло его уже неделю, еще до того, как он устроил всему составу выпивон после переправы через третью реку. Причиной было то, что он всем своим командным нутром предчувствовал – нужно что-то сделать с боноками, причем резкое и безусловно ломающее уныние пурпурных, чтобы они не выглядели, в своем представлении, как безвольные жертвы.

К сожалению, его речь, произнесенная перед условным праздником, когда они отметили половину пройденного пути, не дала результата, скорее, наоборот, настроение пурпурных, всех без исключения, пошло вниз. А ведь казалось, что хуже быть не может, и вот вышло, что – вполне.

– Значит, вот почему ты эти нападения отмечал? – слегка уныло, хотя и бодрясь, высказалась Лада. – А мы-то гадали – зачем это?

– Ты сразу это понимал? – спросил Изыльметьев. – Что они атакуют из какого-то гнезда?

– Гнездом я бы это не назвал, – пояснил Ростик. – Но тут что-то есть, что дает им какие-то возможности… Которые хотелось бы ограничить. Еще бы понимать, как это происходит, тогда у нас была бы более конкретная идея, чем просто «бабахнуть» по всему этому пятну.

– Что именно? – спросила, понимая их разговор с пятого на десятое, Василиса. Но Ростик промолчал, не знал, как ответить.

– Вообще-то врезать им хочется, – признал Серый Изыльметьев. – А то обнаглели совсем. Мне вчера Зули призналась, что даже на нее нападали, она просто говорить никому не хотела, воинского гонора в ней не меньше, чем в Бастене… – Помолчал, прикинул, поняли ли Рост с Ладой, что он им в действительности высказал.

Сообщение и вправду стоило того, чтобы о нем подумать. Если уж на аглоров кидаются, значит… дело зашло далеко. И все-таки следовало выяснить еще кое-что.

– Так, а прежнюю догадку проверил? – спросил Рост.

– Ты был прав. – Изыльметьев вздохнул. – Черт знает что… Вот мы прошли над вчерашним и позавчерашним маршрутами. По показаниям всех наших курвиметров, мы проползли километров пятьдесят. И по карте так, и по полетному времени… Скорость, как ты и просил, мерили тахометрами, ошибки быть не может.

– А по шагомерам, – тут же вмешалась Лада, – больше восьмидесяти. И на колесах, которые крутят котлы на повозках, на которые ты заставил нас поставить велоспидометры, тоже примерно восемьдесят. – Она пожала плечами. – Не понимаю, что здесь, пространство выпрямляется, что ли? В воздухе оно – нормальное, а по поверхности…

Рост этого тоже ожидал, если допустить какое-то «соседнее» пространство, которое наличествует тут, в этом районе, откуда боноки и совершают свои атаки, почему не допустить, что тут и пространство способно выпрямляться. Или, наоборот, сворачиваться, когда на степи с высоты смотришь… В общем, это было непринципиально, хотя и скверно, даже очень.

Но так у него выходило уже давно, едва он принялся очень точно отмечать их маршрут по картам. Этим и объяснялись немалые их трудности, с которыми они столкнулись при каждодневных переходах, и истощенность пурпурных, вынужденных преодолевать значительно большие расстояния, чем Рост, да и все остальные, вначале рассчитывали пройти.

– Что же тут творится?.. – Лада поежилась. Вдруг добавила: – Не заблудиться бы нам.

– М-да, – согласился Серый. – Прошли мы километров тысячу восемьсот, если не больше. А по карте – едва половину перевалили. И ведь расчет строился, что придется миновать едва три тысячи, даже с этими уклонениями… Откуда же еще более полутысячи появилось?

Палатка снова распахнулась, в помещение в сопровождении трех вооруженных ружьями охранников вкатила Рола. Она, правда, тут же опомнилась, повернулась к двум габатам и одному п'току, тут же стала их выгонять, чтобы ее появление не было неправильно воспринято. Рост остановил ее:

– Рола, пусть отогреются.

– Ладно, пусть греются, – согласилась Рола. Она деловито подошла к Ростику и почти по-военному выпрямилась.

Она вообще после того вечера, когда Манауш привел ее в эту палатку и представил начальству, значительно осмелела. Приходила, советовалась, подавала реплики, из которых следовало, что авторитет Ростика и всех остальных людей уже давно дал трещину. Но ее замечания звучали дельно, информация, которую Рола приносила о походном житье-бытье, бывала неоценимой, и вообще, Ростик был рад, что у него появилась такая помощница вдобавок к суховато-немногословному Манаушу и, наоборот, излишне эмоциональному Нифрату. Хотя воспринять эту эмоциональность бывшего рыболова мог, разумеется, только Ростик, который знал пурпурных, понимал их и мог оценить не только то, что они говорят, но то, как они выражают свои впечатления.

– Господин командир-капитан, – начала Рола, – наши хотят знать, на каком основании ты просишь сдать стрелковое оружие на склады?

С оружием была проблема. Расставаться со стволами, очень ценимыми пурпурными, никто не хотел. Побаивались, что потом не получат свое добро назад со складов, а стоило оно, по боловским меркам, бешеные деньги. Чтобы на самый простой пистолет накопить, приходилось работать, вероятно, не менее полугода. Но избавить пурпурных от пушек было необходимо, хотя бы на время.

– Рола, ты же знаешь… – Рост взглядом подозвал Василису, которая тут же подошла к чуть отступившей Ладе с Изыльметьевым, принялась в четверть голоса переводить им разговор. – Когда медуза нападет на кого-нибудь из ваших, вы принимаетесь палить. Выстрелы пробивают оболочку медузы насквозь, у меня есть данные, что многие из атакованных боноками умерли именно из-за этих ран. Поэтому я предлагаю, чтобы вы в случае такого нападения действовали холодным оружием, а не расстреливали того, кому не повезло быть охваченным…

– Это ты объяснил всем, но мы все равно против, – отчеканила Рола. – И я имею честь доложить, что наши поголовно отказались сдавать ружья и пистолеты.

– Стоп, – попросил ее Ростик. – Дай подумать. – Потер лицо, у него слегка онемела кожа на носу и на щеках, обморозился он уже недели две назад, но кожа почему-то не желала восстанавливаться, должно быть, постоянные морозы не позволяли ей вернуть чувствительность. – Допустим, ваши стрелки не сдадут свои стволы. Но тогда все ваши командиры должны обещать мне, что больше по людям, атакованным боноками, вы стрелять не будете, а научитесь наконец выходить из положения только клинками.

Собственно, это было почти невозможно. Рубиться, резаться на ножах и том подобии широких мечей, которые многие из пурпурных выковали себе еще в Лагере, не умели даже п'токи. Г'меты вообще не признавали свои мачете за оружие, должно быть, им не хватало сил размахивать этими железяками. Даже люди не слишком умели их правильно использовать… Это удавалось только аглорам, но на то они и аглоры.

– Бывает трудно сдержаться, когда… Видишь перед собой, как умирает кто-то из знакомых. – Рола не отвернулась, но теперь смотрела мимо Ростика и немного вниз.

– А без этого… – попробовал настаивать Рост, но договорить не сумел.

– Мы понимаем, что ты можешь быть прав, но сдавать ружья все равно не будем. Нам их потом не вернут.

– Не только вернут, но даже еще дополнительные выдадим, – сказал Ростик, – когда прибудем на место.

Вообще, то, что они вынуждены были тащить с собой чуть не пять телег с пушками всех калибров и боеприпасами к ним, что они готовились к привычной войне и не учли необходимость холодного оружия, было явным его просчетом. Пять тяжеленных телег совершенно бесполезного груза создавали неизбежные трудности, а кроме того, служили источником раздражения всех пурпурных. Но и бросить их теперь было непозволительной роскошью.

А кроме того, Ростик отлично понимал, что еще неизвестно, как развернутся события там, куда они со временем все-таки придут. Могло оказаться, что на том берегу океана без этих ружей они станут еще в большей степени жертвами, например, мясом для пауков, чем были теперь ходячей кормежкой для медуз.

– Ножей, или, как вы говорите, мачете, – последнее слово Рола проговорила по-человечески, но с ужасным выговором, – все равно не хватает.

– А это мы попробуем исправить, – сказал Рост. – И как можно скорее. Только ты должна обещать мне, что ваши бездумно стрелять больше не будут.

– Я буду это объяснять, – согласилась наконец Рола. И вдруг поскучнела. – Некоторые из наших пробуют отогнать прыгунов, стреляя верхом, но они… не слишком боятся.

– Учитесь лучше ножами размахивать как следует, – буркнул Рост. – Точнее, вернее, надежнее, чтобы спасать, а не добивать своих-то.

– Тогда – все, – подвела итог переговорам Рола и, развернувшись на каблуках, ушла со своими охранниками.

– Тяжко тебе с ними. – Лада стояла рядом, положив Ростику руку на плечо. И ему, как командиру, оставалось только смущенно улыбнуться.

Лада мгновенно подобрела, даже какой-то блеск в ее глазах заиграл. Она уже и вторую руку готова была вознести на Ростика, но Василиса твердо, словно сержант на плацу перед новобранцами, поставила на доски Ростикова стола очередную кружку горячего чая. Прямо на карту, чуть колени ему кипятком не обварила. Лада тут же смущенно отступила, улыбка ее стала слегка нервной.

А Василиса тут же, словно в ее действиях не было никакого намека, предложила свежего чая и Ладе с Серым. А потом выставила угощение, пресноватое печенье, в тесто которого был добавлен мед и какие-то зернышки, похожие на тмин. Рост тоже не устоял, принялся хрустеть печеньем, хотя думал совсем о другом.

Лада с Изыльметьевым ждали, тихонько, чуть не шепотом переговариваясь о чем-то своем. Наконец Ростик решился. Отодвинул кружку с недопитым чаем, и без того нахлебался так, что в брюхе плескалось.

– Вот что, ребята, как вы ни устали, а придется вам еще сегодня вылетать в Боловск, – объявил он. – Туда заберете копию вот этой карты, мои линии можете не перерисовывать, достаточно обозначить вот этот квадрат…

– Скорее прямоугольник, – подсказала Лада.

– Нет, скорее овал, – не согласился Рост. И твердой рукой обвел область, где, по его мнению, должен был находиться центр местного влияния боноков. – Это значит… – Он измерил своей линейкой размеры, прикинул, посчитал в уме. – Нужно накрыть кусок территории километров сто восемьдесят на шестьдесят. Это, если грубо, девять тысяч квадратных километров. Если бить правильно и равномерно, то нужно… – Он вздохнул. – Много, бомб триста, в крайнем случае двести пятьдесят. Никто нам столько не выделит.

– Что же делать? – спросил Изыльметьев.

– Ты и реку захватил краем, – подсказала Лада.

– Нет, у реки бомбить не нужно, – признал Ростик. – Если мы ее испачкаем нашей химией, то… И рыбу погубим, и в море вынесет эту гадость, а она и за десять лет не очень-то вымывается. Значит… – Он снова подумал и уже очень уверенно, сам не зная почему, обвел гораздо более мелкий овал к северо-востоку от центра большого. – Тут хватит бомб пятьдесят, думаю, за пару ходок Бабурин эту площадь накроет.

– От него это потребует почти по полторы тонны груза, – прикинула Лада, – если в две ходки бомбить.

– Много, – признал Изыльметьев, – трудно будет через полконтинента тащить, да еще и бомбиться. Может, мы ему поможем?

– Нет, пусть они нам помогают, – сказал Ростик резче, чем хотел бы. – Без нашего участия обойдутся, у нас другая задача. – И окинул взглядом пилотов. – И пусть сделают это быстро, иначе… Нам тут пурпурных в подчинении не удержать.

– Да что они могут сделать? – мельком спросила Лада и тут же посмотрела на Василису.

Изыльметьев, который все понимал, усмехнулся бледными, обветренными губами.

– Они и выяснять этого не станут, – объяснил он.

И с этим оставалось только согласиться.

– Да, – Рост снова потер лицо, оно оказалось еще более занемевшим, чем прежде. – На обратном пути захватите, сколько можно, ножей и этих… мачете, кажется. – Он удивленно покачал головой. – И кто такое дурацкое название придумал?

– Ты же и придумал, кто же еще? – Твердо отставив кружку после чая, Лада кивнула Изыльметьеву, принимая командный вид. – Ладно, ужинать будем в полете, сухим пайком, может, в Боловске отъедимся… – Посмотрела на Ростика. – Вылетим через полчаса, если ты не возражаешь. – Рост ничего не хотел говорить. Она это поняла. Добавила: – Ты тут без нас – не очень-то. Так и думай, если захочешь лишний раз рисковать – мол, пригодишься еще в будущем. – Она попробовала улыбнуться, но определенно беспокойно. – И скорее всего еще не раз пригодишься.

– Ладно – Изыльметьев тоже был готов, застегивал куртку. – Он и сам все знает, пошли уже.

Когда они вышли, Ростик понял. Вот его и отставили от практического участия в делах, к которым он привык. И так это незаметно, но неизбежно произошло, что оставалось только диву даваться.

Глава 21

Лада с Изыльметьевым вернулись только на третий день, после дневного привала, который с легкой руки людей почему-то все пурпурные называли «об'ед». Лада выглядела усталой, хотя и пыталась бодриться. Но под глазами у нее залегли глубокие тени, лицо еще больше покрылось морщинками, на этот раз не от морозов, а от того, что кожа стала почему-то сухой. Хотя и от морозов, наверное, тоже, ведь в Боловске стояла зима, и не в Белом доме они просидели все время, наверное. Серый Изыльметьев был поуверенней, только стал еще моложе на вид, совсем мальчишка, едва ли старше Ромки. Между собой они переглядывались как-то смущенно, но Ростика не интересовало, что между ними произошло. Он просто встретил их антиграв, провел к себе в палатку и терпеливо ждал доклада.

– Значит, так, – начала Лада как старшая по званию. – Мечей мы привезли около трехсот штук, ножей с сотню, больше не нашли, не кухонной же утварью их вооружать для такого дела.

– Какого дела? – не понял Смага. Но ему никто ничего не объяснил.

– Привезли еще с полсотни нагрудных доспехов и боевых касок, – продолжила Лада. – У тамошних начальников от наших докладов сложилось мнение, что боноки не нападают на тех, на ком много железа. Мол, медузам тяжело с металлом иметь дело… Вот Пестель и предложил попробовать, посоветовал пока водружать эти каски на малышню как на самых уязвимых.

– Это они-то уязвимые? – почти возопил Смага. – Да их всем лагерем охраняют, они сейчас…

– Господин офицер, – Ростик был вполне официален, – помолчи, пожалуйста.

– Вообще-то я капитан, – буркнул разобиженный зам Ростика, – как и ты.

– Виноват, – тут же признал свою ошибку Рост. Но Лада озорно блеснула глазами, поняла, что психологически Ростик уже выиграл, причем по всем статьям. – Что слышно от Бабурина?

– Он получил наше целеуказание, сказал, что за неделю подготовится и сделает.

– Неделю? Я правильно расслышал? – Рост начинал, кажется, кипеть, но показывать еще не хотел, сдерживался. – Они не понимают, что за неделю мы потеряем более двухсот человек или даже больше, если что-то пойдет не так, как хочется?

– Они, кажется, вообще не рассматривают потери пурпурных на марше как большую беду, – грустно высказался Серый. – Почему-то не принимают этого в расчет.

– А если у нас тут восстание снова вспыхнет? – поинтересовался Смага. – Теперь-то они аглоров не слишком боятся, привыкли, да и выбора у них особого нет…

Ростик пристально посмотрел на него, Смага замахал руками, показывая, что больше не будет.

– Ну, может, пораньше справится, – не слишком уверенно отозвалась Лада. – Он же все-таки твой друг, и общую ситуацию до него донесли, вдруг постарается поспешить?

– Как он планирует меня подхватить, чтобы я показал ему?.. – начал Ростик.

– Он прислал послание в Белый дом, где утверждает, что от мороза стекло капсул стало слишком хрупким, что бомбить тут придется на специальной машине, уже зараженной всякими ядами, и экипаж должен быть в войсковых химкомплектах. – Изыльметьев был этому, кажется, даже рад. – Назвал на всякий случай свою частоту для связи и сообщил, что тебя они подхватывать не собираются. Якобы эта операция требует экипажа с особыми навыками, которыми ты, командир, не обладаешь.

– У нас и радио нет, – все-таки не сумел смолчать Смага.

– Рация у нас имеется, – отрезала Лада, – на всякий случай. Только слабенькая и… как всегда, тут бесполезная.

– Та-ак. – Ростик был удручен. – Кажется, ребята, нас задвинули за угол.

– Может, к лучшему? – спросил Катериничев. – Ты же обозначил им район, где бомбиться.

– Надо бы слетать туда, – вздохнул Ростик. – Просто торопился очень, и целый день не хотелось тратить… Но лучше бы все-таки слетал.

– Да, еще они требуют, чтобы во время бомбежки ты там не показывался, чтобы вообще никто из наших там не крутился, – добавила Лада. – Эти бомбы стали слишком опасны, а высоты в три-четыре сотни метров может не хватить, чтобы мы не наглотались этой гадости.

– Что-то слишком уж Бабурин развел… безопасность. Ладно, не хотят – не надо. Главное, чтобы все-таки сделали свое. Что еще?

– От Таисии Васильевны тебе привет, – неожиданно грустно сказала Лада. – И от твоей прежней жены тоже, спрашивает, как Ромка, я ее уверила, что парень – молодец и что я из него настоящего пилота сделаю.

– Что еще?

– Лекарства от простуды привезли, – буркнул Изыльметьев. – Я уже попросил ребят Марты их перегрузить на платформу к больным.

– Так-таки от простуды? – не поверил Ростик.

– Ну, они сказали, что оно от переохлаждения и обморожения тоже помогает. Правда, что и как – не уточнили. Только назвали дозу – две таблетки в течение суток взрослым и по половинке – детям.

– Ладно, отдыхайте, завтра в вычисленный район смотаемся, пока его не разбомбили, – решил Ростик.

На следующий день, когда основной караван уже двинулся по маршруту, Рост забрался в кабину легкой лодочки, улыбнулся Ладе, которая по-прежнему была хмурой и непонятной, и приготовился.

Взлетели легко, подняв вихри снежной крупы, закрывшие ближайшие повозки. Ростик даже удивился такому старту, уж слишком нервно и избыточно мощно все получилось. Микрал даже рыкнул что-то непонятное от котла, но Лада его не слушала, ее что-то грызло. Рост не стал в нее вчитываться, захочет – скажет, не захочет – так тому и быть. Он и сам-то не слишком уверенно себя чувствовал.

Заснеженная степь под машиной стала привычно разворачиваться дальше, дальше… Конца ей не было, по крайней мере за то время, что Рост не летал, у него опять, уже в который раз, возникло чувство страха перед этим пространством, именно перед пространством, а не перед боноками или холодом. Его сознание отказывалось воспринимать эту беспредельность, глаза не видели ничего дальше пятидесяти километров, хотя воздух был чист и прозрачен, как бывает тут, должно быть, только зимой. Летом-то тут и пылевые тучи ползали, поднимаясь уж точно выше полетного потолка их машины, и дождики, вероятно, крапали чаще, чем в том месте, куда перенесло Боловск, все-таки вон сколько тут речек и болотин.

Лада твердой рукой вырулила на курс вдоль третьей по счету реки, которая темно-серыми штрихами нарисовалась на севере.

– И как ты ее разглядела? – удивился Ростик.

– Привычка, – буркнула Лада. Посмотрела на него, вздохнула. – Поработать рычагами не хочешь? А то ведь забыл, наверное, каково нам приходится.

– Ты лети давай, если почувствую, что устаешь, помогу, конечно. Но не раньше.

– Строгий ты, даже с избытком.

Рост хотел промолчать, но, так как им предстояло полдня крутиться над этим снежным пространством и лучше было не отмалчиваться, выдавил:

– Какой есть.

Река понемногу приближалась, Лада вела антиграв, словно танцевала на паркете, словно вчера и не перегоняла нагруженную машину за полторы тысячи километров или лишь немногим меньше, что им же удалось срезать над Водным миром. Хотя бы и с таким помощником, как Изыльметьев.

Ростик порылся в карте, вроде бы все было правильно и хорошо. Они действительно должны были накрыть обозначенный им маленький овал, и довольно скоро, часа через четыре, может, чуть раньше. Рассматривать внизу действительно было нечего, даже караван остался слева и сзади, его могла теперь видеть только Лада, и то, если привстанет с пилотского кресла и приникнет к окошку.

Котел сзади ощутимо грел воздух, Рост расстегнул офицерский бушлат, снял танкистский подшлемник, в котором в последнее время привык ходить, как в шапке. Главное удобство заключалось в том, что Василиса его отлично научилась стирать и, пока высыхал один, выдавала Ростику второй, чистый. Она вообще была чистюлей, каких поискать, вспоминая изрядную грязь, которая обычно царила в городах пурпурных, Рост только удивлялся этой особенности своей денщицы.

– Микрал, ты как там? – вдруг выкрикнула Лада. – После вчерашнего не устал? А то нам, может быть, долго там крутиться придется.

– Не-а, съес'т мног скус, здрв.

– Вот и ладушки. Раз вчера наелся, значит, сегодня в форме. – Она посмотрела на Ростика. – Уверен, что не хочешь погреться?

– Топка греет. – И тогда Ростик решился. – Знаешь, Ладушка, я должен признаться… В общем, пока вас тут не было, у меня с Василисой… – Как продолжить, он не знал. – Наверное, я распущенный и к тому же совсем… один оказался.

Лада молчала долго, даже с каким-то ожесточением.

– Понравилось тебе? – вдруг спросила она.

– Не знаю… Нет, знаю, понравилось. Очень. Она такая искренняя, что я… Очень ей благодарен. – Он выдохнул воздух. Все-таки признаться было лучше, чем скрывать. Вот только – почему? – Теперь она как бы моя женщина, понимаешь?

Дальше летели совершенно молча, как в могиле.

На место прибыли даже раньше запланированного времени, прошли над рекой, от нее и стали плясать, выискивая обозначенный Ростом район. Ничего тут не было, ни малейшего сигнала. Равнина и медленные, заряженные снегом тучки над головой. Даже травы, торчащей из-под снега, не было, да и снега было мало. Почти везде плотный наст перебивали серовато-коричневые разводы голой, закаменевшей земли.

Лада развернулась, снова набрала скорость.

– Чувствуешь что-нибудь?

А Ростик ее почти и не услышал, напрягаясь так, что только зубы не хрустели. Пытался найти хоть что-нибудь, хоть малейшую зацепку, чтобы… Вот зачем он это делал, было непонятно. Пустота, бескрайняя, словно он заглядывал в бесконечный тоннель, и все, больше ничего. Ни малейшего признака, подтверждающего, что имело смысл сюда прилетать. Рассчитывал на большее, но оказалось, он всего лишь вычислил это место по карте, почувствовать ничего не мог.

Лада пошла еще раз над этим местом, теперь по широкой дуге, словно обозначала пространство со стороны. Наконец Ростик сдался.

– Возвращайся, все это бесполезно.

Они пролетели почти с полчаса, прежде чем она спросила:

– Но бомбить-то будем? – Поежилась, хотя от нее едва пар не валил, так она работала на рычагах. – А то не хотелось бы ловить Бабурина, да и сложно это, ведь неизвестно, каким он маршрутом пойдет, через лес или сразу в Водный мир заглубится, чтобы над болотами лететь. Он ведь от своих пещер пойдет, а это, как говорится, две большие разницы.

– Мне говорили, что рация зимой лучше работает, – рассеянно отозвался Рост.

– Все равно, считай, перехватывать его – еще та проблемка.

– Что? – Рост постепенно включался в действительность. – Да, конечно, нужно попробовать отбомбиться. Хуже не будет… Хотя, может, и будет.

– Хуже-то? – усомнилась Лада. И вдруг всхлипнула, да так, что Рост повернулся к ней. – Рост, я тоже должна сказать… Я тоже не выдержала. Ты же меня, как козу на веревочке, водишь вот уже три месяца.

Ростик смотрел на нее очень внимательно.

– В общем, мы с Изыльметьевым остались в городе вдвоем, в казарме, и… Примерно то же самое, что и у тебя. Только мне меньше понравилось. Я же тебя высматриваю. – Добавила: – И продолжу высматривать.

– Мне кажется, это нестрашно.

– Еще как страшно. – Она была откровенно расстроена. – Только я думала, что ты мне изменил раньше, гораздо раньше. Может быть, еще в Лагере. – Помолчала. – Зря я эту Василису привела тогда. И чуть не отравила она тебя, и теперь вот…

– Я не тебе изменил, а Винрадке. Не забывай, она – моя жена.

– Этим-то проще, у них… да, у аймихошей все проще. – Она снова замолчала, надолго. Потом подвела итог: – Ты мне изменил. Но я по-прежнему буду надеяться.

– Ладушка, милая, наверное, это глупо теперь.

– А это уж не твоя забота. Я нагрешила, сама и попробую исправить.

Рост не знал, что сказать. Не мог же он признаться, что она ему не нравится. Она ему нравилась, еще как. Но… все-таки рассматривать Ладу в качестве второй жены он был не способен. Даже как на временную подругу не мог на нее смотреть, она заслуживала большего. И поэтому, вероятно, ей ничего не достанется от него, решил он, и сам расстроившись. Плохо он понимал, какой в этом смысл, слишком подобные сложности были необычны для него, он не умел с ними справляться.

Они прилетели, Лада на целый остаток дня зависла где-то в палатках, которые, кажется, везли раненых, что она там делала, было непонятно. Но Рост был этому рад. Пробовал успокоиться, даже приказать себе, мол, эти квазисексуальные проблемы сами придут в норму, хотя бы относительную.

Шли они теперь довольно резво, должно быть, потому, что пурпурные на самом деле находились уже на последнем издыхании и могли только идти, идти… Так бывало с Ростиком, он помнил это состояние по своему плену, когда бич бывал самым эффективным орудием заставить кого-то сделать больше, чем он был способен. Конечно, за это приходилось расплачиваться невыносимой болью, а для него сейчас – еще и угрызениями разного рода, но он знал – так он, возможно, спасет кого-то, вот и следовало продолжать… ожесточаться.

Два дня шли в каком-то совершенно диком темпе, подбираясь к отметке сорока километров за переход, кажется, даже аймихо на это не бывали способны зимой. Еще Рост считал дни до момента появления Бабурина, хотя это выглядело глупо, еще не пришел назначенный им срок, ведь он же отчетливо отозвался – неделя, очень много в условиях, в которых они оказались…

И все-таки он что-то чувствовал и внутренне готовился. А также готовил и отряд. Расставлял посты, сам их иногда обходил, не доверяя выводку Марты Чепениной, иногда даже Катериничеву не доверял, почему-то вот так у него получалось. И тогда произошло…

Он вернулся с вечернего обхода, который затянулся, потому что увеличенный темп плохо переносили ребятишки и пришлось зайти к ним в детсадики. За время последних переходов возникла возможность распределить детей по повозкам, чтобы им было полегче и безопасней. Конечно, и тут следовало соблюдать неявные, но такие действенные клановые различия, выделять и назначать дополнительную охрану, что грозило изменением порядка уже на марше, и выслушивать разные реплики по поводу общественного статуса разных родителей этих детей, своего рода табели о рангах, хотя некоторые из пурпурных с ним уже не считались, но который все равно оставался значимым явлением… В общем, Рост устал.

Зули даже предложила ему руку, когда он неожиданно провалился почти по колено в острый, как каменный, наст и не сразу сумел выбраться, проклятая кромка снега все время проваливалась, пришлось лечь и выкатиться из дыры, в которой он оказался, да еще и ноги почему-то промочил, должно быть, попал в лужу, подпитываемую под снегом незамерзающим даже при нынешних морозах ключом.

В общем, когда он подходил к палатке, то был не в лучшем настроении. Но в палатке что-то происходило. Он оглянулся на Зули, которая поняла этот взгляд и набросила капюшон, оба подумали одно и то же – нападение, и никак иначе. Добежали, отдернули полог…

Посередине его командирской палатки, с другой стороны через костерок от его стола, за которым он обычно работал, стояла почти невероятная жестяная лохань, полная воды, от которой поднимался пар. В лохани сидела довольная и намыленная Ладка, а Василиса усиленно терла ей спину, закатав рукава до плеч.

Рост и Зули замерли как вкопанные. Ростик, впрочем, успел порадоваться, что отослал Катериничева и Ромку, когда обход подходил к концу. Надо же, какие глупые мысли лезут в голову, решил он, когда… ситуация складывается глупо.

– Задерни клапан, холодно же, – буркнула Василиса почти без акцента по-русски.

Зули, разумеется, проскочила раньше, Рост с некоторой задумчивостью сделал то же. Клапан на всякий случай даже застегнул на все деревянные шпенечки, устроенные вместо пуговиц, чего обычно почти никогда не делал.

– Чего смотришь? – спросила Лада, обмывая лицо, улыбаясь, словно сделала что-то очень умное и хорошее.

– А-а… почему у меня тут баню устроили?

– Все, командир, пришла тебе пора отвечать за все грехи, – бодро, хотя немного и нервно, оповестила Лада. – За то, что девушку мытарил, за то, что не любил ее и не холил. – Она даже немного просела в лохани, так что коленки ее вылезли из мыльной пены наружу. – Будет у нас сегодня первая брачная ночь, никуда я тебя больше не отпущу. – Она оглянулась на его лежанку. – Я уже и подушку принесла, и свое меховое одеяло. Теперь твою репутацию поправит только честное исполнение… специфически мужских обязанностей.

Рост посмотрел на Зули, та снова откинула капюшон, что с ее стороны было знаком вежливости, и хотя лицо ее почти не изменилось, но в том-то и дело, что почти. Она смеялась глазами, да и мечами, которые незаметно выхватила из-под нузы, когда они бежали к палатке, – делала ими какие-то слишком уж легкомысленные движения.

Ростик прошествовал к своему табурету, сел, ссутулившись. Посмотрел на Ладу, на Василису.

– Мы тут веревку протянули и набросили на нее брезент, так что теперь у тебя будет отдельная комнатка, – сказала пурпурная габата, его первая за много месяцев любовница, нимало не смущаясь, скорее даже в некотором запале, почти с восторгом, которого Ростик бы никогда не понял, проживи он хоть тысячу лет. – А если и этого недостаточно, могу на сегодня уйти в какую-нибудь из повозок, вот только… – Она снова окунула руки в парящую воду, обмывая мыло. – Ты же по утрам в снегу купаешься, так что все равно чистый. А я… Господин, – это она так по-своему подлизывалась, хотя для Ростика это звучало неприятно, – можно я тоже искупаюсь в этой воде, такую горячую и мыльную жаль просто так выливать?

Лада подмигнула Зули, поднялась, постояла в рост. Рост понял, что она не просто красива, от нее глаз невозможно было отвести. И как это удается самым обычным девицам, даже тем, которых, казалось бы, знаешь и с которыми вместе столько всего пройдено под серым полдневным небом?

Василиса решительно набросила на Ладу какую-то толстую простыню, придерживая нижний край, чтобы не намочить. Лада, как принцесса, стала еще красивее. Рост только нос потер.

Босиком, по ходу обтираясь, Ладка, вредная девчонка, прошлепала к его лежанке, полузадернула полог, который они тут вдвоем соорудили, весело отозвалась из-за него:

– Лежанку придется пошире сделать, ничего, я завтра Мазанова попрошу, он топором, как поэт, работает.

Василиса быстренько раздевалась, хотя и повернулась к Ростику спиной, нырнула в лохань, подняв целый шлейф пенных брызг. Зули отозвалась неожиданно:

– Не волнуйся, я отведу ее к палаткам пурпурных. А тут Бастен на страже останется.

– Бастен? – Рост повернулся к ней всем телом, никак не мог прийти в себя.

Аглор на миг блеснул в воздухе ладонью, как-то выдернув ее из плаща, показывая, что он тоже тут находится.

– И этот был тут все время? – Лада высунула взъерошенную после купания голову из-за брезентовой занавески. Нахмурилась, потом смирилась. Даже попробовала улыбнуться, нашла взглядом Ростика и тогда улыбнулась по-настоящему. – Представляешь, словно королева, которая не может даже ванну принять, чтобы придворные вокруг не толпились… Нужно будет купальник себе сделать, что ли?

Зули вышла, полог палатки оставался открытым чуть дольше, чем ей было нужно, вероятно, с ней ушел и Бастен. Василиса проговорила на своей жутковатой смеси русского и единого:

– А может, я голову подушкой накрою, чтобы ничего не слышать, все равно ведь уже теперь?

– Я… – Ростик действительно не знал, что сказать. Как-то они эту партию слишком здорово разыграли. Если бы он стал ругаться и что-то выяснять, то определенно еще раньше, чем девчонки, почувствовал бы себя дураком. – Нет уж, лучше все-таки отправляйся сегодня к своим.

– Они меня плохо принимают, считают, что я слишком удобно у тебя устроилась, – делано-равнодушно отозвалась Василиса. – Так что они теперь не вполне мои, они меня вашей считают. – Блеснула белоснежными зубками в улыбке. – Вернее, конечно, твоей.

– Интересно. – Ничего другого в голову Ростику просто не приходило. – Вообще-то, Лада, я привык сам добиваться чего-то и не люблю, чтобы мной так… манипулировали.

– Да знаю я, но ты же… лопух. Ничего в любви не понимаешь, только воевать умеешь.

– Хватит. – Рост поднялся. И тогда Лада, сама искренность и честность, оповестила:

– Нет, Ростик, уходить от тебя я не намерена.

Василиса с упоением плескалась, как выдра, соскучившаяся по воде. Ростик обошел ее осторожненько и понял, что сам виноват, что впустил этих девиц в свое логово, в свое обиталище. Они всего лишь воспользовались ситуацией, понимая ее… специфически по-женски. И зачем эта бодяга, и почему люди так устроены, и так ли уж это им необходимо?.. Дальше причитать было бесполезно, Ростик прошел за занавеску. Лада раскинулась, как какая-нибудь испанская маха, едва прикрывшись, несмотря на холод, царивший в этом углу палатки из-за занавески, наверное, которая не пропускала токи разогретого воздуха. Поднялась, стала стягивать с Роста его куртку, которую он от волнения и расстегнуть забыл.

Потом Ростик, немного стесняясь, присел на свою же кровать, на самый краешек. И вдруг Лада… Да, железная, прошедшая испытания, от которых и боевому офицеру могло стать не по себе, вот эта Лада… Расплакалась. Сквозь слезы она пояснила:

– А я так боялась, что ты меня прогонишь…

Глава 22

Изыльметьев орудовал кувалдой, скинув свою куртку на снег. Ромка ему помогал, придерживал что-то, Израилев пытался совместить штангу дырками с проушиной крепления к корпусу антиграва. Ребята работали увлеченно. Даже Микрал что-то мычал одобрительное, у него опять усы обросли не слишком аппетитными сосульками.

Рост стоял рядом, приглядывая, как работают ребята, Лада придавливала его своей спиной, то ли грелась, то ли не могла отойти ни на шаг. Она вообще, после того как Ростик взял ее в жены, потеряла всякий стыд, прилюдно демонстрировала, что между ними теперь все не так, как прежде, когда они оставались только сослуживцами.

Ромка по этому поводу только хмурился, но ничего не высказывал. А Изыльметьев, видимо, догадавшись, что Лада обо всем про них рассказала Росту, усиленно изображал занятость, стоило к нему хоть немного приблизиться. Вот и сейчас именно он махал кувалдой, хотя обычно такими делами занимался бакумур-загребной.

– Дело ведь как получилось, командир, – объяснял он, не поворачивая головы, избегая смотреть Росту в глаза, – на снег садиться очень трудно. Эти вот выносные «ноги» с блинами только против потоков вниз придуманы, если снег проваливается, если посадочные полозья не держат, то они выворачиваются, вот и погнули консоль… Ничего, прежде чем караван передохнет и тронется на второй дневной переход, мы уже будем тип-топ.

Манауш, который тоже стоял невдалеке, разговаривая с пустотой, а может, и с кем-то из аглоров, умолк, прислушался, наверное, что-то понял по-русски и продолжил говорить, теперь посматривая на привал, где роились пурпурные, занятые приготовлением обедов и исполнением всех тех неизбежных дел, которые возникали после первого, как теперь было принято говорить, дневного перехода. То есть перехода от утра до привала.

– Если не справитесь, – высказался Ростик, – сообщите, я с вами на всякий случай аглора оставлю. Ему наши нормы похода – плевое дело, запросто догонит.

Он уже хотел идти к стоянке, чтобы выслушать те доклады, которые созревали у всех командиров компаний только во время стоянок, на ходу обычно Роста не дергали. Но тут…

Где-то поднялся обычный вой, суета, даже пару раз кто-то выстрелил, на этот раз, как Ростик того и требовал, в воздух, лучи ушли над головами, хотя второй выстрел был слишком низкий, непонятно зачем и в кого сделанный. Может, от нервов, да, определенно из-за волнения.

Потом, почти сразу же… Тоже суета, в другом конце стоянки, у самой слабой колонны, где было много джумров, соплеменников Василисы. Лада оторвалась от Ростика, всмотрелась, толкнула его плечом. Потом перевела взгляд на него, глаза у нее стали какими-то необычными – слишком пристально она его разглядывала. А Рост, хотя сознанием еще и оставался тут, с этими ребятами, уже был не вполне тут.

Он знал, что-то произошло, причем настолько худое, что они, пожалуй, и не готовы к этому. Но он приходился командиром всему отряду и обязан был что-то придумать… Оказывается, он и не заметил, как произнес:

– Сейчас что-то случится.

Лада подняла руку и, не коснувшись его, опустила. Потому что сразу в двух, нет, в трех местах снова – нападение. Изыльметьев все-таки повернул голову, рассеянно уронил:

– Что-то они сегодня чересчур…

Дальше он не успел. Рост смотрел на все происходящее, словно был отделен от этого мира, от всего, что существовало вокруг него, толстенным, непробиваемым и очень прозрачным стеклом. Плохое сравнение, подумал он мельком, особенно после того, как появились медузы…

Став на миг видимым из-за поднятой в воздух снежной крупы, по белой скатерти равнины уже несся к стоянке кто-то из аглоров, оставляя за собой следы, тот, с кем разговаривал Манауш. Сам г'мет тоже семенил в не очень удобной, мешковатой одежде следом, все больше отставая от аглора.

– Продолжай, – сказал Ромка Изыльметьеву, не поднимаясь с колен, – там хватит народу, чтобы справиться…

Дальше все произошло мгновенно. Откуда-то сверху и чуть сбоку, пожалуй, даже со стороны, где стоял Ростик с Ладой, возникло что-то серовато-мутное, едва видимое даже в этом странном зимнем свете через холодные облака, которые действовали как гигантский световой люк, остужающий землю, поднявшее тем не менее слабые снежные вихри. Вот если бы не эти вихри, возможно, Ростик и не успел бы… А так он даже не понял, почему в его руке появился палаш, который он уже заносил чуть вбок и вниз, придерживая его клинком к себе.

Холодное марево накрыло Изыльметьева, сразу от ног до головы, отделив его от всего мира, как Росту казалось мгновение назад, что отделен он сам.

Рубашка на Изыльметьеве, чуть влажная от пота и растаявшего снега, облепила тело, сделав его каким-то хрупким и тающим, а потом… Да, он стал пропадать, растворяться в воздухе, словно привидение… В этом было что-то запредельное, невиданное, почти мистическое.

А Рост уже прыгнул вперед и, хотя опоры под ногами не было, уже ударил, что было, кстати сказать, непросто, потому что, изогнувшись всем телом от боли, Изыльметьев стал выпрямляться, но… Не мог этого сделать, потому и корчился, наверное, или дергался от невыносимой боли, захлебываясь сумасшедшим, нечеловеческим, звериным криком.

От дергающегося Изыльметьева мутная пелена, покрывшая его, стала видна всего на один краткий миг, не дольше удара сердца, но Игорек Израилев уже стоял рядом и ножом, как мешок, снизу вверх, пытался этот полупрозрачный полог нащупать и вскрыть.

Палаш Роста просвистел в воздухе, определенно встретив какое-то препятствие, хотя ничего по-прежнему видно не было. Он перехватил палаш двумя руками и взмахнул еще раз, на этот раз стараясь срезать с тела Сереги рубашку, которая еще немного была видна на фоне снега, хотя должна была вот-вот истаять, как и все остальное, бывшее некогда лучшим пилотом отряда. Снова клинок врезался во что-то прямо в воздухе, чего быть тут не могло. Рост развернул клинок и рванул его вниз, туда, где должны были находиться ноги человека, попавшего под атаку медузы…

Он снова ощутил слабое сопротивление мечу, и еще… Да, определенно это была какая-то жидкость, брызнувшая ему на рукав бушлата. Почему-то, вместо того чтобы драться, освобождать Изыльметьева, Ростик очень хорошо увидел эти самые капельки мутноватой жидкости, поверхность ткани под ними мгновенно размягчилась, превращаясь в неправильные, остро пахнувшие в морозном воздухе дыры.

Рядом с Израилевым уже стояла Лада, деловито орудуя ножом, ей было проще, потому что теперь тварь, напавшая на человека, была немного заметнее. Лохмы ее прозрачного тела раскрылись и потеряли свою абсолютную невидимость.

Ромка каким-то образом, соединив усилия с Микралом, выдернули Изыльметьева, вернее, то, что должно было им оказаться, наружу из распоротого мешка… Рост еще раз двадцать ударил в то место, где на снегу шевелилось нечто, похожее одновременно на кучу легкого тряпья и на тающую медузу. Теперь-то он отчетливо понимал, почему боноков так называли.

– Быстро мы с ним расправились, – сказал Израилев. – Любо-дорого… – Его зубы еще были ощерены, как у зверя. Он боялся, но не хотел этого показать.

Сбоку, всего в шаге, Лада склонилась над Изыльметьевым. Что-то она делала, хотя было непонятно, что именно, потому что над ними, изогнувшись, словно арка, нависал Микрал, он даже свою лапу положил девушке на плечо, чтобы быть к ней ближе.

Ромка поднял голову, вытирая руки снегом, который черпал почти до локтей.

– Пап, ты посмотри…

Ростик посмотрел, ничего не увидел.

– Ты же ему, считай, полголовы снес, наверное, первым же ударом… Потому и быстро. – Ромка повернулся к Израилеву, который дышал, как конь, выбрасывая фонтаны пара в морозный воздух. Потом он еще раз зачерпнул снег, оценил, как Рост чистит свой палаш о сугроб, и посоветовал: – Пап, сними полушубок и как следует промой, этот их желудочный секрет – страшная штука, считай, всю органику проедает, как кислота. Дойдет до руки, плохо придется.

– Откуда ты все знаешь? – уже с усмешкой, слегка покровительственно спросил Израилев.

– Он же биологом был, – пояснил Ростик, тоже отходя от запала борьбы. – Хотя и недоучился.

Сзади в лагере уже творилось что-то невообразимое, как во время первых, еще не очень сильных нападений боноков, когда они не умели быстро справляться с паникой… Хотя нет, что-то более скверное, общее, словно стоянку атаковали сразу со всех сторон, даже волы ревели, как сирены, а пурпурные, которые предпочитали не смешиваться, на этот раз сбивались в кучу, одну общую толпу, не различая ни каст, ни прочих различий.

– У него все лицо обожжено, – подняла голову Лада. – Глаза бы спасти… На щеках и на лбу шрамы, кажется, останутся. – Она вздохнула и поднялась на ноги, вот только Микрал все равно ее от себя не отпускал. – Я такое уже видела… Правда, у пурпурных.

– Это, считай, первое нападение на людей, да? – спросил Израилев, хотя сам отлично знал ответ.

– Вот что, пока бросаем ремонт и несем Серого на госпитальную повозку, – решил Рост. – Только держаться надо рядом, как можно плотнее.

– Это понятно, – буркнул Израилев, ловко расстилая куртку Изыльметьева и укладывая с помощью Лады его на эти носилки.

Они подхватили, понесли, хотя Рост думал, что лучше бы его нес один бакумур, уж очень незащищенными выглядели спины ребят, когда они топали такой вот растопыренной толпой, чтобы каждому достался уголок, за который можно было бы нести Изыльметьева.

Теперь Микрал определенно нависал над Ростом, но тому это было почти незаметно. Он пытался определить, почему Серый не приходит в себя. То, что обожжен, как Ромка сказал, желудочным секретом медузы, это понятно. Но почему всего за несколько мгновений, пока они его вырубали из тела прозрачного прыгуна, он так основательно отключился?

Внезапно он все понял. Скомандовал:

– Нет, ребята, несем его в мою палатку.

– Зачем? – не понял Ромка.

– Там рация.

До командирской повозки они дотопали нормально. У нее с какими-то импровизированными протазанами, больше похожими на косы, стояли четыре бакумура. Они жались друг к другу, как испуганные псы, и никуда бежать, помогая отбивать нападение медуз, не собирались. Рост снова скомандовал:

– Возьмите двоих из этих охранников, несите Изыльметьева дальше, пусть его там как следует обиходят, когда он сможет говорить, известите, я хотел бы его расспросить.

– Он теперь не скоро сможет говорить, – подсказала Лада.

– Лада, на всякий случай останься со мной, ты с рацией лучше всех работаешь, – приказал Рост. Чего греха таить, он и сам боялся теперь оставаться в одиночестве, даже удивительно было, как до сих пор разгуливал без опаски. – Только держись как можно ближе.

Жестом приказав двоим бакумурским охранникам следовать за собой, они вошли в палатку. Тут все было, как обычно, даже Василиса возилась у огня над двумя котелками, словно ничего с Изыльметьевым и не произошло, словно ничего не происходило со всем караваном. Будто она оглохла. Лишь подойдя к ней, Рост заметил, что у нее дрожат губы, оказывается, она тоже боялась.

Лада довольно быстро отыскала в углу, за мешками с топливом, армейскую рацию с динамомашинкой, выставила все устройство на стол. Рост сел, Лада угнездилась почти ему на колени, рядом с обоими волосатиками с заметным облегчением устроилась и Василиса. Оба бакумура переглянулись, один остался у плеча пурпурной, а другой прислонился к Ростику, возвышаясь так, что едва не загородил весь свет. Теперь стал отчетливо ощущаться его запах от свалявшейся шерсти, ставшей за зиму длинной, как у таежного волка.

Покрутив динамку, Лада поднесла наушник к виску и прижала ларинг к шее.

– Все, кто слышит меня, прием.

Треск, обычное шипение, обычный фон пустой, не наполненной человеческой речью аппаратуры. Ростик взял другой наушник.

– Говорит караван Гринева, прошу отозваться, если в зоне слышимости, прием.

И вдруг вполне отчетливо донеслось, хотя приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:

– Это Бабурин, слышу вас хорошо. Даже не надеялся, что тут такая связь. Прием.

Лада тут же передала ларингофон Росту, тот поерзал им по шее, ощущая, как борода мешает точно определить место голосовых связок.

– Костя, ты где? Что поделываешь? Прием.

– Часа два, как отбомбились по твоему квадрату. Топлива очень мало, потому что несли полную нагрузку, поэтому заглянуть не могу, уж извини. Прием.

– Это первая бомбежка, прием?

– Нет, мы выпросили у начальства три грузовика. Один про запас… Так что сумели уложиться в одну ходку. Весь тобой отмеченный овал завалили, хотя я и не понимаю, зачем?

– Кость, ты передай по начальству, что после твоей бомбежки у нас тут форменная война началась. Они атакуют массово, именно – всеми силами. Кажется, уже не для того, чтобы есть, а чтобы убивать. Пурпурных теряем десятками, среди наших тоже есть жертва – Изыльметьев. Он плох. Может, все-таки завернешь к нам, а топлива мы тебе подбросим?

– Не заверну, Рост. У нас одна ампула раскололась, когда мы от китов над лесом уворачивались. Как могли, почистились снегом, но, сам понимаешь, стоит мне у вас приземлиться, и к прочим неприятностям мы свои принесем. Потравим твой народ к чертовой бабушке.

– А если оставить Изыльметьева одного, сумеешь его…

Что-то в приемнике щелкнуло. Лада усиленно крутила рукоять, но связь не восстанавливалась. Ростик на всякий случай кивнул ей, чтобы она не останавливалась.

– …больше химкомплектов не захватили, так что завернуть его будет не во что. Кроме того, вы лучше всех эти раны, наверное, научились лечить…

Они пробовали вызвать Бабурина еще с четверть часа, пока Лада не проговорила:

– Наверное, все, больше связи не будет. И так, считай, повезло.

– Повезло, – признал Ростик. – Это же на какое мы расстояние Бабурина выхватили? Километров на триста?

– Нет, если он уже возвращался, считай, мог немногим менее двухсот мимо проходить, если через Водный мир вдоль хребта.

– Определенно повезло, – признал окончательно Ростик.

Клапан палатки распахнулся. Ввалился Ромка, очевидно, с аглором за спиной, потому что пропустил нечто неопределенное, прежде чем застегнуть «двери» на средний колышек.

– Они напали даже на одного из аглоров, – доложил он. – Кроме того, валятся, как из прохудившегося мешка, иногда бросаются, распахнувшись как можно шире, на любую толпу, травят своим соком сразу трех, а то и пятерых пурпурных. – Он подсел к огню, не обращая внимания на Василису, которая чуть посторонилась, пуская его под защиту бакумура. Он погрел занемевшие, вероятно, еще от работы у антиграва, руки. Мальчишески шмыгнул носом, хотя по всему держался молодцом. – Никогда такого не было.

– Что с аглором?

– Бастен изнутри разорвал его в клочья, хотя сам, как признает, теперь должен будет подлечиться… – Ромка проводил неопределенным взглядом что-то, что мокрыми следами отправилось в угол платформы, поближе к котлу. – Какими-то своими способами.

Бастен скинул капюшон, не поворачиваясь доложил:

– В целом я в порядке, но они задели своими испарениями легкие. Лучше я пару часов помедитирую и правильно подышу, это поможет.

– Бастен, они сильные?

– Если бы я не понимал, что должен это сделать, возможно, и не удалось бы. – Аглор уже возился, устраиваясь на какой-то подстилочке. – Человеку это не под силу, даже бакумур не сможет.

Полог снова приоткрылся, хотя его никто и не расстегивал. В образовавшуюся щель просунулась головенка Самбы. Она окинула помещение прищуренным взглядом.

– Ты что, сдурела, – тут же бросился к ней Ромка, чтобы впустить вторую переводчицу, – в одиночку расхаживать?

Василиса, смешно наморщившись, изогнувшись, как змейка, посмотрела на Ростика. Да, видно, не у одного у меня проблемы с женщинами, признал он, хотя Ромке… рановато еще.

Самба что-то залепетала, ее смесь единого с русским была еще более невразумительной, чем у Василисы. Но Ромка ее отлично понимал.

– Входи же и садись вон там, поближе к аглору… Только не мешай ему, он лечится. – Потом поймал взгляд Ростика. – Пап, ты как, не против?

– Я для тебя тут… все-таки командир, в крайнем случае капитан.

– Да, извини, я от волнения… Командир, больше не повторится.

Лада соскользнула с Роста, выпрямилась, посмотрела на Ромку так ласково, словно у нее и другого дела не было, кроме как любить все, что ее окружало.

– Командир, – она чеканила каждый слог, – что делаем?

– Как нам ни хреново, а двигать вперед нужно, – решил Рост и стряхнул с себя еще и бакумура. – Поэтому давайте-ка, братцы, уберем рацию, прихватим обоих бакумуров, хватит тут для защиты и одного Бастена, хотя он и в медитации, и отправимся искать наших. Чтобы антиграв доделать и передать приказ – выступаем через час. Не позднее.

– А если?.. – начала было Лада, но Рост ее оборвал:

– Никаких если, Ладушка. Останемся тут, вообще костей не соберем. Поэтому, повторяю, выступаем через час.

– А если ты прав и это уже не кормежка, а война?.. – Лада не хотела угомониться.

– Тем более если это война. – Рост поправил свою задубевшую после «стирки» в снегу куртку и хотел было уже идти к выходу из палатки.

– Есть еще и третье дело. – Лада была как паровоз, резко тормозить не умела. – Вас, мальчики, без стальных нагрудников и касок я больше не отпущу. – Она поежилась и добавила: – Да и сама в них обряжусь.

Глава 23

Особенно скверно каравану пришлось на переправе через четвертую реку и сразу после. Кажется, за одну неделю, пока переправлялись, пока пытались убежать от этой, в общем-то, не самой широкой и бурной реки, потеряли почти тысячу человек. Одно только было хорошо, научились спасать детей. Как, каким образом – Ростик не слишком вникал. Почему-то всем караваном принялся, и не всегда наихудшим образом, командовать Смага, выбрав себе в помощники Катериничева. Они действительно сработались, причем Игорь даже не слишком при этом страдал. Вероятно, многие из идей, распоряжений и поступков Смаги не вызывали у него раздражения. Или сам он их придумывал и внушал своему командиру, такое тоже в армии бывает. Потому что для Смаги главным было, чтобы не Гринев это придумал, хотя для самого Роста было странно, почему у его зама возникала такая реакция.

Ростик довольно долго приглядывался к этому удивительному тандему, но потом подумал, что это было наилучшим решением. Все-таки он подвизался только на этот поход, а следовало уже начинать думать дальше, что будет после него. И получалось, что Смага, со всей его командной манерой, с его очевидной механикой думать всего-то на шаг вперед и ни миллиметром дальше, с работой в целом справлялся. Даже пурпурные каким-то образом выделили ему еще одного переводчика, паренька всего-то с метр ростом, очень юного, но не по годам смышленого. Смага даже немного ворчал, потому что совершенно неожиданно для Роста воспылал любопытством, каково это – иметь пурпурную подругу. Но это уже были мелочи, в которых сам же Смага и должен был разобраться.

Вот что немного показалось Ростику неприятным, так это тот простой факт, что Самба ушла в адъютантки к Катериничеву. Тот немного оторопел от такого оборота дела, Ростик даже застал их как-то за серьезным «выяснением» в палатке, которая служила общей казармой для летного состава, когда Игорек пытался то ли оправдываться, то ли что-то горячо объяснял. В общем, это тоже было неинтересно, потому что на Ромку это никакого впечатления не произвело. Он как был еще зеленым и слишком юным для этих перипетий, таким и остался.

В день после переправы через четвертую речку боноками была предпринята еще одна атака на человека. На этот раз на обходящий ночные посты «выводок» Чепениной. Жертвой оказался Вася Табельков. То ли ребята были сонные, то ли шли неправильной, слишком раздробленной группой, но нападение оказалось успешным, Табельков исчез. И атакующая медуза даже не поплатилась за это. Как призналась во время разбирательства по этому случаю Марта, она, когда поняла, что теряет человека, даже выстрелила в то место, где бонок накрыл Васю. Выстрелила, хотя, по ее же словам, отлично помнила приказ огнестрельным оружием прозрачных прыгунов не останавливать.

– И понимаешь, командир, его там уже не было… Не было! Вернее, обоих не было, и Васьки, и той твари, что его охватила, – объясняла она, растерянно поводя глазами с командира на потолок, как ученица на уроке, которого не понимает.

Рост покивал, опечалился, но не слишком. Он плохо знал Табелькова, да и весь отряд Чепениной не слишком уважал. Хотя потерять человека все-таки было… неправильно.

Странным образом эта гибель, в отличие, например, от первой атаки, на Изыльметьева, примирила пурпурных с людьми, может быть, вернее, чем все речи Роста перед ними, все его решения и даже медленное подтаиваивание языкового барьера.

Изыльметьев, кстати, поправлялся, медленно, хотелось бы побыстрее, но все же выходил из того ступора, который нагнала на него та атака. Когда он совсем пришел в себя и Рост его посетил, он смущенно объяснил:

– Капитан, они как-то душат… И включают в себя, становишься даже не собой, а этим… Боноком становишься. Словно бы сознание тебе – раз, и стерли. – Он ежился под больничным одеялом от воспоминаний. – Страшно. И еще… Ничего при этом не чувствуешь. Даже боли особенной нет, есть только… Какая-то вспышка, которая угасает перед глазами. Вернее, не так, не вспышка, просто свет меркнет.

А Ростик во время этого монолога рассматривал своего лучшего пилота и отлично понимал, что ожог на пол-лица, включая весь лоб, подбородок и особенно нос, превратился у этого человека в какую-то маску, словно бы с него содрали кожу, деформировали все мускулы, да так это и затвердело. Отец говорил, что иногда так же страдали танкисты в Отечественную, если их успевали вытащить из горящего танка. Но в отличие от них у Изыльметьева, кажется, уцелели глаза, хотя легкие слегка прихватило. Но это могло со временем и пройти. Видимо, во время атаки он инстинктивно глубоко вдохнул побольше воздуха, в котором уже слишком много оказалось желудочного сока этой твари. У него даже голос изменился, стал резким и грубым, и через нос ему тяжело было дышать, как он признавался.

Лада, добрая душа, просиживала с ним дольше других, если у нее не было другого дела. И мучилась, вероятно, но, как каждая сильная девушка, сделав выбор, постепенно перебарывала эмоции и приходила в норму. Все же она один раз призналась Ростику, когда они укладывались спать:

– Он красивый был, даже очень… Ты не замечал, но он был на тебя здорово похож, ну, не сейчас, а на того, каким ты был когда-то. Даже улыбался так же.

– Просто старая любовь не ржавеет, – сварливо, должно быть, отозвался Ростик.

– Нет, – она была печальной, – не так. Таким, каким он был, я могла бы… Да, – она тряхнула головой, хотя ее короткие волосы совсем не требовали такого жеста, – я могла бы его как любовника держать. В мужья – нет, не согласна. Мужем у меня можешь быть только ты.

– А мое мнение тебя не интересует?

– Во-первых, – она смеялась, – ты бы ничего и не узнал. А во-вторых, полигамия – дорога в обе стороны, ты не находишь?

И Рост тоже улыбнулся, даже не потому, что ему было весело, а потому, что очень уж приятно было видеть эту смеющуюся рожицу. И еще, кажется, несмотря на… деревянность, он все-таки влюблялся в Ладку. Слишком их физическая близость оказалась обжигающе-прекрасной. И теперь, вот когда он это понял, ни за что бы не отказался от нее, не сумел бы обойтись без этой замечательной борьбы-единения. Даже если бы Ладка ему вздумала изменять, он бы… Возможно, примирился бы на время, хотя не исключено, что попытался бы вытравить свое отношение к ней, сделаться снова доброжелательным и равнодушным… Вот только пришлось бы бороться с собой.

– Я буду думать, что ты по натуре – изменщица.

– Думай, – она снова смеялась, – как и я о тебе то же самое думаю. – И тут же она потянулась, целуя его уже огневым поцелуем. – Только мою любовь это не отменит никогда.

Но подобные всплески относительно хорошего настроения, полноты ощущения мира были редки. Ситуация становилась трагической, и Ростик почему-то здорово заряжался этим, пока за дневные переходы работал с пурпурными, да и с людьми тоже. Насыщался, как губка, может быть, потому-то Ладушка и казалась ему необходимой – не давала совсем и окончательно провалиться в депрессию. Чего командиру нельзя допускать.

Перед пятой переправой, разведанной Ладой почему-то с Ромкой, из которого у нее получилось сделать второго пилота, атаки стали чуть слабее. Большая часть пурпурных восприняла это как добрый знак, но Росту затишье показалось не слишком убедительным. И не зря.

Во время пятой переправы они испытали такой штурм, какого, кажется, еще не знали. Они даже не предполагали, что такое возможно. Всего за несколько часов они потеряли почти с полтысячи душ, и при этом атаки были так здорово организованы, что куда-то пропало чуть не треть повозок. Раньше они умели их защищать, отбивали, чего бы это ни стоило. А сейчас…

Вероятно, кто-то из «возниц» и даже переправщиков попросту сбежал, растворились в общей массе пурпурных, оставив телеги на тех, кто, защищая их, погиб. И пурпурные не стали выдавать виновных, хотя Ростик уже полагал, что может обсудить любое дело с формальными командирами губисков. Или на них подействовало, что они не могли даже уследить, куда боноки теперь утаскивали свои жертвы, как утащили Табелькова. Раньше они оставляли кости или изуродованные тела… Теперь же люди и предметы просто растворялись, и следов практически не оставалось.

Поразмыслив над этим, Рост решил, что понять, куда исчезают боноки с жертвами, он не способен. Было что-то такое в устройстве их мира, чего он никак не мог осознать, даже если стимулировать свои «прорывы» всезнания. Вероятно, и для него была очерчена граница, за которую тренированное и неплохо зарекомендованное ранее представление о мире не допускалось.

Или, что было еще хуже, боноки тоже учились нападать, совершенствовали свою технику боя с людьми и пурпурными. В самом-то деле, не все же людям обмысливать противника. У медуз, кажется, тоже хватало соображения, чтобы анализировать, делать выводы, распространять «удачные» приемы среди тех, кто решил поохотиться на оказавшийся на их территории караван.

И вот, когда они уже переправились через пятую по счету и по карте реку, на третий, кажется, день, когда и пурпурные стали замечать, что снег стал более тяжелым и комковатым, словно бы весна уже обещала свой приход, хотя в календарном отношении до нее было еще больше месяца, они вышли… к новой реке.

Это открытие, неожиданное для всех, включая даже Роста и остальных людей, которые лучше других ориентировались в происходящем, заставило караван остановиться намертво. Даже не на берегу реки, а километрах в десяти от нее, в той точке, откуда определенно стало видно, что впереди – река.

Больше всех почему-то разволновался Смага. Или он вообще был склонен к неожиданно бурным реакциям, что не замедлил проявить.

– Рост, мы заблудились, определенно заблудились. Если мы не найдем разумного объяснения, я… Думаю, пурпурные вообще перестанут подчиняться приказам.

Страшнее он, конечно, ничего придумать не сумел. Но это в самом деле требовало объяснений, решений и – главное – действий. Рост и принялся действовать. Приказал расположиться лагерем, хотя положение было не самым лучшим, слишком близко от разбомбленной Бабуриным зоны, а значит, атаки снова грозили обернуться массовым избиением павших духом губисков и, возможно, даже новыми атаками на людей. В последнее время Росту это казалось даже более возможным, потому что если боноки принялись воевать, то разумнее всего выбивать командиров, как поступали солдаты всех армий в сражении.

Убедившись, что лагерь худо-бедно, но устойчиво и относительно безопасно выстроился, Рост вместе с Ладой отправился на разведку. Вылетели на лодочке без верхней башни, хотя было понятно, что они уже подобрались так близко к другому, дальнему от Боловска лесу, что приходилось принимать в расчет и прозрачных китов над ним.

Рост решился на это главным образом потому, что остальные машины были в разгоне, должны были подтащить к каравану очередную порцию продуктов и топлива для повозок, а основной антиграв, оказавшийся под рукой, тот самый, который они чинили перед нападением на Изыльметьева, ни один пилот не любил. Что-то они в этой левой передней «ноге» сделали неправильно, и все, кто работал на рычагах, жаловались, что лодку уводит в сторону и тяга распределяется настолько неравномерно, что компенсировать ее приходится дополнительными усилиями.

Лодочка, взвихрив снег, поднялась, и Лада тут же пошла к виднеющейся уже даже через пелену сырого воздуха кромке леса. Она так лихо разогналась, что Рост прикрикнул на нее:

– Ты особенно-то не торопись, может, имеет смысл сгонять к пятой реке, чтобы понять…

– Ага, ты еще к первой сгоняй, чтобы пересчитать их сначала.

Формальное уважение, когда они оставались вдвоем, Лада к Росту потеряла окончательно. И почему командирство с любовью так плохо совмещается? Или это, так сказать, фигура обороны, которую поневоле должны принимать обе стороны, если слишком уж сближаются?

Но в замечании Лады был резон. Даже если бы они слетали к предыдущей реке, не исключено, это ничего бы не прояснило. Подняться бы повыше, где воздух прозрачнее, тогда можно было бы в хорошую оптику рассмотреть все реки, но… Потолок дыхания для людей тут составляли несчастные четыре сотни метров, а по зимнему времени даже меньше. Да и оптики подходящей в караване не было, подзорная труба, которой страшно гордился Смага, была все-таки слабовата, чтобы смотреть на много сотен километров, пусть даже на реки, которые полосами темной незамерзшей воды были нарисованы на бумаге этих степей.

– Тогда дуй вниз по реке, – приказал Ростик.

– Эй, командир, не желаешь девушку покатать?

– Работай, лейтенант, а то начальству пожалуюсь… на бунт среди подчиненных.

– Смотри, Рост, я и так уже сильнее тебя. – Лада хихикнула. – Сколько раз убеждалась… в совместной борьбе. – Ох, и любят девицы не к месту вспоминать… про всякое, мрачно подумал Ростик. – Будешь отлынивать от упражений, я тебя окончательно покорять стану.

Чтобы смахнуть интонацию угрозы, Лада неожиданно вытянула руку, погладила его по щеке, но вдруг схватила за ухо и довольно сильно дернула. Тут же снова захихикала и придержала рычаг, который, пока его не контролировали, медленно качнулся, грозя опрокинуть машину.

Рост только посмотрел на нее, но она была и этим довольна. Она даже улыбнулась, потому что могла так с ним обращаться. В общем, она была счастлива.

Летели они не слишком долго, километров семьдесят, как все разъяснилось.

– Так, – решил Ростик, – это не река, это один из притоков. Понимаешь, тут, наверное, толком и не летал никто. Просто наметили пять рек, пересчитали, кстати – правильно, окинули взглядом и нарисовали на картах.

– Ничего себе, такой вот… исток не увидели?

– Истока для этих рек, считай, нет. Они же из болот выходят, то есть у них скорее водосбор имеется, а не исток. Вот и пропустили… Обычное дело для вас, пилотов. Теперь, пожалуй, иди к лесу.

Лада удовлетворенно кивнула.

– Хочешь быть героически съеденным китами?

– Нет, перед лесом держись степи, примерно там, где мы должны будем пройти караваном.

– Там уже горы намечаются. – Лада почему-то не хотела идти в ту сторону, или на нее напал стих неподчинения. Или она в самом деле хотела, чтобы Ростик помог ей тягать рычаги, чего он делать не собирался.

– Вот именно.

Лада и это поняла, протяжно вздохнула, вывернула лодку на юго-восток, и они пошли над степью, которая теперь почему-то показалась не такой светлой, как обычно. Они летели уже довольно долго, когда Ростик спросил:

– На твой тренированный взгляд, сколько до леса?

– От притока – километров сто с небольшим. За полтора часа придем к углу леса, где он, судя по картам, сворачивает на юг. Но опять же, Рост, там – горы. Проход между их вершинами и лесом может оказаться слишком узким. Если уж приток не заметили… Значит, действительно никто тут «толком не летал».

Они прошли от леса километрах в сорока и особенных гор не разглядели. Зато тут имелось плато, довольно обширное, хотя по полдневным меркам – пятачок, на котором и город-то строить было бы неправильно, слишком мало пахотной земли.

Впереди что-то заискрилось, должно быть, на мгновение солнце пробило тучи. Или… Нет, все-таки это какое-то слишком изысканное освещение, решил Ростик, до моря еще далеко. Он снова попытался определить расстояние до моря и снова понял, что может здорово ошибиться.

– Море видишь? – спросил он.

– Километров триста, – спокойно ответила Лада. – Или чуть меньше. Вот эти горки мешают.

Рост удивленно окинул горы, которые теперь находились от их антиграва почти строго на востоке. И ничего они не заслоняли, но, может, Лада определяла расстояния не просто так, а как-нибудь… панорамно, тогда они для нее становились помехой. Или, как каждый пилот тут, в Полдневье, она чувствовала в них угрозу своему полетному всемогуществу, потому что они могли оказаться выше слоя воздуха, которым можно дышать, и, следовательно, представляли непреодолимое препятствие.

По заснеженной степи с той стороны гор определенно текла река. Только была она какой-то чересчур неровной, странной, не такой, как реки, к которым он привык. И еще этот блеск дурацкий…

– Иди вдоль гор с южной стороны.

– Зачем?

Неожиданно он рассердился, сейчас Лада ему мешала, он работал на пределе своих сил, а она явно развлекалась. Даже не устала еще от полета, а пристала…

– Затем.

Она благодушно кивнула, вышла со стороны склонов, обращенных к морю. Теперь стало ясно, что горы действительно великолепны… И слишком высоки. Преодолеть их было невозможно. Придется тащиться по плато, хотя это и слишком близко к лесу, решил Ростик. Но к местным дварам все равно придется обратиться… Правда, он бы предпочел слетать туда на антиграве, может быть, даже крейсер из Боловска для этой цели затребовать, чтобы местные лесовики больше уважали…

Внизу открылась река. Она вытекала из узкого каньона и по камням довольно бурно устремлялась на юг. Лада взглянула на Роста, что-то несердито буркнула и плавно развернула перед ним всю панораму, направившись под углом вдоль реки. Теперь они шли на удивление близко к поверхности, всего-то метрах в двустах или даже меньше.

– Здешние горы-то повыше будут, чем наш Олимп, – решила Лада.

– Олимп тоже никто не измерял.

Внезапно открылся водопад, сначала Рост заметил его по странной, седой радуге, которая заиграла в водной пыли. Лада опять не сумела удержаться:

– Здорово!

Водопад они все-таки обошли стороной, не хватало еще обледенение на корпусе машины подхватить.

После водопада река изменила характер. Теперь это была полноводная, тяжелая, у берегов даже примерзшая река, которая становилась все шире. Впрочем, ее настоящие размеры трудно было оценить из-за сплошного белого покрывала, которое закрывало переход льда в степь.

– Весной тут, наверное, красотища.

– Для нас, – от приступа сварливости Ростик и не собирался избавляться, он по-прежнему работал, а это в его положении не позволяло любоваться окрестностями, – важно только то, что луковицы ихны тут сажать не придется. Все равно не приживутся.

Река стала уже очень широкой, и странный блеск, заметный издалека, стал слепить.

– Это же лед, – удивилась Лада. – Озеро… И какое огромное!

Да, озеро, которое эта река образовала, было велико. Пожалуй, километров тридцать на десять, и то, если принимать во внимание узкую часть. А ведь есть же еще, наверное, заливные луга или какие-нибудь заливчики по обеим сторонам.

Лада чуть обеспокоенно посмотрела на Роста. Едва снова рукой не потрогала, чтобы обратить его лицо к себе, чтобы всмотреться в глаза. Он почувствовал это ее желание, но лишь отодвинулся к правому окошку, он работал. Лада поняла, фыркнула и вдруг подняла скорость, да так резко, что сзади что-то прошипел Микрал, видимо, он крутил котел без привязи, вот его и качнуло назад.

Озеро стало сужаться, до тех пор пока снова не перешло в водопад, на этот раз не очень высокий, метров двадцать, но все равно это был настоящий «водяной молот», как, кажется, называли водопады на одном из африканских наречий на Земле. Этот «молот» прорубил узкое русло, стенки которого поднимались почти вровень с уровнем, на котором на озере лежал лед.

Рост проследил реку дальше, но мало что разобрал в ее потоке. Повернулся к Ладе.

– Новые водопады видишь?

– Нет. Скалы, которые на берегу торчат, вижу. А ты нет?

Они подошли ближе к этим скалам, Лада немного успокоилась, сбросила скорость, а перед скалами они даже повисели в воздухе. Собственно, скалами эти возвышенности назвать было бы неправильно, скорее это были какие-то остроугольные горы, которые почему-то возносились на крутых и узких тут берегах реки, бывшей, вероятно, очень глубокой.

Пока они висели, а Ростик удерживал лодку, Лада легко сбегала на корму, выяснила количество топливных таблеток, которые они сожгли, и, кажется, еще по какому-то делу, которому все пилоты учились едва ли не сразу, – наплевав на приличая, справлять нужду с высоты, – а потом вернулась.

– Все, командир, нужно возвращаться. Я же не знала, что мы так далеко разведывать станем, вот и взяла топлива не в полную загрузку… В общем, пора домой.

Они пошли назад, по уже проложенному в воздухе пути. Только какие-то невидимые и непонятные для Ростика углы Ладушка теперь срезала, экономя и топливо, и силы.

К каравану они подлетели, когда уже выключилось солнце, хотя Рост этого совсем не ожидал. Он, правда, время не высчитывал, но полагал, что еще пара часов у них в запасе имеется. Оказалось – ошибался.

Смага доложил, что пытался провести полную перекличку по листам, составленным еще Ромкой с подручными в Лагере, но из этого мало что вышло. Или слишком многих они потеряли во время похода.

Ночь прошла как обычно, с многочисленными атаками, криками и борьбой… которая, теперь это следовало признать, была малоэффективной. Рост спал тяжко, что-то ему мешало, к тому же и Лада пару раз его очень неудачно придавливала. Наверное, она в самом деле была сейчас гораздо сильнее, чем Рост думал.

Поутру он не сумел встать, приподнялся на локте и рухнул. Лада, которая уже знала, что с ним, веско поставила диагноз:

– Опять растратился, командир. Только не пойму – где? Вернее, на чем?

Он попробовал объяснить, что пытался вглядеться в разницу между зоной боноков и нормальными местами, но запутался. Его трясло, он чувствовал, что замерзает, и в то же время потел. Лада привела кого-то из пурпурных медиков. Маленький, даже по принятым меркам, г'мет общупал Роста, предложил обтереть его тряпкой со спиртом, объявил, что у него жар, и удалился.

Лада убежала командовать или еще что-то делать, обтирать Ростика выпало, как ни удивительно это теперь для него было, Василисе. Но хотя он смущался и пробовал протестовать, она отлично со всем справилась. Потом Рост понял, что он действительно не сумеет оклематься до полудня, на что втайне надеялся, и уснул, тем более что повозку с его палаткой очень успокоительно качало. Переправа через реку и дальнейший поход по разведанным ими вчера степям проходили без него.

Потом он почему-то выспался и полночи лежал без сна. Смотрел в скаты палатки, которые то приближались, то неимоверно удалялись, как бывает только при очень большой температуре. Даже обтирание спиртом, что должно было сбить жар, мало помогло. Чтобы он уснул, Василиса с Ладой как подручной снова его ворочали, мучили ледяной тряпкой так, что это напоминало не лечение, а пытку. Но после этого он все-таки уснул.

Кажется, караван потом снова двигался дальше, хотя в этом Ростик был уже не слишком уверен. Вполне возможно, что его самого как бы раскачивало, а все крики, рев животных, чьи-то команды он воспринимал просто потому, что у него обострился слух.

И все-таки… Все-таки он проснулся, и, хотя был так слаб, что не смог бы нокаутировать и только что вылупившегося цыпленка, чувствовалось, что кризис миновал. Теперь имелась уверенность – он пошел на поправку.

Даже солнышко сквозь брезентовый потолок светило как-то весело, по-февральски. И над ним стояла Лада. Она улыбалась и выглядела просто прекрасной, какой ухаживающая женщина бывает сразу после болезни. Рядышком с ней немного деловито, вернее, неподвижно, словно стесняясь чего-то, возвышалась и Василиса. Но она заметила его взгляд и отступила назад, выпав из поля зрения. А Лада говорила что-то, шевеля губами. Рост прислушался, заставил себя понять ее.

– Ростик, милый, за ночь не было ни одного нападения… Неужели мы прошли? Как думаешь?

От полноты чувств Ладка, вредная девчонка, наклонилась и крепко, хотя и без страсти, поцеловала его в губы. Ведь знала же, видела, что он слабый, что малейшее прикосновение доставляет ему боль… Или почти боль, а все равно – целует. Да и грязный он был после болезни, от засохшего на коже пота его самого чуть не тошнило…

– Неужели – все? – снова спросила она, вглядываясь в него, выдыхая воздух у самого его лица.

И вот тогда Ростик сделал штуку, которую и сам от себя не ожидал. Он пожал плечами. Говорить и объяснять что-то еще не хотелось, или он не мог внятно что-либо объяснить, но определенно знал – теперь-то главное и начнется.

Например, сумеют ли они заложить город? Как поведут себя местные ящеры? Как отреагируют на весь поход пурпурные, после стольких-то потерь? Ведь они-то подчинялись только потому, что им деваться было некуда… А что будет теперь, когда относительная свобода действий для них возникнет неизбежно?

Да, определенно, главные трудности только начинались. Но чтобы в них вникнуть, следовало выздороветь. Чем Ростик и занялся, закрыв глаза, чтобы уснуть. Или хотя бы попытаться.

Глава 24

Они стояли на опушке нового, как все говорили – Другого леса уже дня три. Люди отдыхали. Рост как-то незаметно отошел от командования караваном, хотя совершенно обособиться не удалось, то и дело к нему приходил кто-то из пурпурных со своими делами, иногда жалобами. Рост их принимал, но с приказами уже не лез, просто советовал Смаге, что и как сделать. Тот ворчал, но при этом стал заметно добрее.

Вообще, в караване теперь многое изменилось. Пурпурные стали какими-то менее пугливыми, Смага научился отдавать даже прямые приказы тоном совета, и в них можно было, по словам Василисы, разобрать интонации Роста, Изыльметьев поправился настолько, что пробовал ходить без поддержки волосатиков, Ромка рылся с командой из дюжины пурпурных, которых он понимал, наверное, лучше других, в степи, то ли выискивал почвы, совместимые, по его мнению, с пресловутой ихной, то ли просто разведывал местность. Лада с Манаушем висела над опушкой, стерегла прозрачных китов, как она говорила, но, может, ничего она там и не делала особенного, тем не менее киты почему-то не появлялись.

А Рост колдовал над картами. Он вообще, когда очухался после своего внезапного нервного срыва, или даже болезни, какой ни с кем больше в караване не приключилось, много думал о природе того междулесья, которое они преодолели. Ну и готовился, конечно, к тому, что должно было произойти, без чего они тут не смогли бы обосноваться ни за какие коврижки.

На деле он ждал, хотя понимал, что мог бы этого, кажется, не делать. Сидел, заставляя сидеть других. Тем более что активно никто не протестовал, просто восприняли эту передышку как отдых от главного перехода по опасным и тяжелым землям.

На третий день Лада пришла к нему перед обедом, одна, подтянутая и веселая, словно только что съела мисочку отличных сливок. Присела к Ростикову столу, подождала, пока он поднимет голову.

– Здорово, – восхитилась она, – ты даже меня заметил. А я подумала, что меня теперь за мебель держат или за бакумуршу, с которой и поговорить не о чем.

– Что? – спросил Ростик.

– А более развернуто невозможно, да? Например, не случилось ли, глубокоуважаемая Лада, чего-то необычного в нашем королевстве?

Ростик ждал.

– Ладно. – Она примирилась. – В лесу какое-то шевеление. Манауш только что вернулся оттуда. – «Интересно, – подумал Ростик, – а где тогда ты сама была?» – И сообщил, что там возник какой-то шест с красной тряпочкой. Что бы это значило?

Правильно, решил Рост. Тут все по-зимнему серое и белое, и вообще, кажется, он где-то читал, может, еще на Земле, что в лесу больше всего привлекает внимание красный цвет. Ну, за исключением, конечно, костра. Но к огню двары не благосклонны, поэтому выбрали другой, более подконтрольный и безопасный для деревьев способ.

Рост потянулся за своей курткой, отыскал унты, на всякий случай поддел теплые носки, кто знает, сколько времени там придется ждать. Василиса, молодчага, понимала без слов, просто подносила то, что было нужно, а после одежды – ружье и даже заряженную ракетницу отыскала в его горой сваленной амуниции.

Лада смотрела на эту суету несколько скептически. Наконец поинтересовалась:

– Это то, чего ты ждал?

– Дорогу к этому шесту Манауш тебе сообщил?

– Я все окрестности теперь, как свою ладонь, знаю.

В палатку ввалилась целая компания. Смага, неизменный теперь при нем Катериничев, Футболист-Израилев, которого Рост после нападения на Изыльметьева примечал отдельно, Ромка и даже Яха Якобсон. Возможно, как второй пилот, замена для Израилева, хотя бы на время.

– Мне уже доложили, – зачастил Смага, он так торопился, что даже немного запыхался. Ну, не умеет человек рассчитывать, не понимает, что лучше бы Роста встретить у летающих лодок, а не тут. – Ты лучше вот что… Возьми не маленькую лодочку, а солидный, вооруженный антиграв. Вдруг…

– Типун тебе на язык, – отчетливо проговорила Лада.

– Ну, я же за тебя отвечаю, – «нашелся» Смага.

Ростик окинул его глубокомысленным взглядом, Смага отступил на полшага, даже он понял, что мог бы сказать Ростик. А сказать он мог бы многое, потому что, когда он предложил идти к этому лесу всем вместе, всем караваном, так сказать, показать местным дварам, кто они, сколько их, и даже предположительно обозначить их возможности, Смага взвился под потолок. Он даже пытался кричать, слегка брызгая слюнями.

Его аргумент сводился к тому, что прежде-то Ростик хотел направиться к лесу отдельным, почти безопасным для остального каравана посольством. А потом, когда они находились уже на кромке плато, разведанного во время памятного полета с Ладой, он вдруг понял, это может быть ошибкой, не слишком значимой, но все-таки… И предложил идти всем лагерем под лес.

А впрочем, возможно, Ростик был тут не слишком… справедлив. Крик поднимали все, кто только мог, и высказывалась гора сомнений пополам с аргументами – дельными и не слишком, – но все-таки он одолел всех, даже не доказал, а просто настоял на своем.

Вот теперь-то они тут и стояли в ожидании. Вернее, уже дождались.

Рост проверил свою пушку, вставил новые, не слишком отсыревшие патроны, которые в этих зимних туманах оказывались не очень-то надежными, похлопал Василису по плечу в знак благодарности. Смага следил за ними хмуро, потом почему-то проговорил:

– Гринев, взгляд у тебя стал… Ты так на дваров не смотри, а то пальнут.

Ого, он даже шутить пытается. Или это была не шутка? Странно, что остальные не воспринимали всякие Ростиковы «выражения» лица, а этот… Стоп, он же просто повторяет чьи-то слова. Да, так и есть. Ну а то, что они его обсуждают как командира – обычное дело, ничего страшного в этом нет.

То, как легко Ростик об этом догадался, показало, что он будет в отличной форме, когда дело дойдет до переговоров. Может, даже приступ всезнания у него возникнет или еще что-нибудь столь же ценное. Только бы прежде времени не случилось, тогда можно и испортить все дело.

– Со мной Лада и Яха. На пушке – Футболист.

– Загребных я, пожалуй, двух возьму, – медленно проговорила Лада. – Микрала и Чераку, – она повернулась к Ростику, – ты с ним не летал, кажется, а он выносливый, как буйвол.

– Не летал, – отозвался Рост, – но знаю.

Черак был п'током, одним из тех, кого присоветовал использовать Манауш, знающий всех, кто когда-то имел отношение к антигравам. Причина была понятна, летать приходилось много, иногда очень много, вот штатные загребные и не справлялись. К счастью, среди пурпурных было немало п'токов, которых раньше уже использовали в таком качестве, а на полетную норму питания перейти из них были согласны почти все. Даже Манауш приобрел себе замену, как бы собственного второго пилота, такого же, как и сам, мускулистого и внешне невыразительного г'мета. Но в воздухе этот самый парень, которого почему-то среди людей прозвали Кучером, работал совершенно невероятным образом, у него даже Лада пробовала учиться. И как-то под вечер выразилась в том смысле, что жалко, что Кима тут нет, он бы мог повторить эти трюки. Подразумевая при этом, что остальные пилоты на это повторение не способны.

– Может, вместо меня Кучера возьмете? – спросил Яха. – А то я ведь с бортовых пушек стрелять почти не умею.

– Я умею, – буркнула Лада.

– А если…

– Все, – вмешался Ростик. – Тут важно будет не стрелять, а доложить потом, что произошло, если произойдет… Поэтому – ты.

Рост уже давно понял, что Яха, несмотря на желание всегда держаться сзади, в тени, на третьих ролях, непревзойденный наблюдатель.

Они взлетели с назначенным экипажем. Рост сидел на мешках с топливными таблетками в корме, придерживал свое ружьецо, даже не думал ни о чем, что тоже было неплохо, потому что это подразумевало возможность собраться позже. Когда будет нужно и наилучшим образом.

Долетели быстро. Лада не подвела, отыскала выставленный среди не слишком высоких деревьев шест с красной тряпочкой с первого же раза, даже по курсу, кажется, не рыскала.

Место для посадки Ладку разозлило, но она и тут справилась, выбросила Роста с первого захода, хотя приказала котел не глушить, чтобы мощность на антигравитационных блинах не упала. Рост выбрался через донный люк и пробился между двумя крайними блинами, ощущая, как кровь у него уходит в ноги, и голова кружится, и вообще как эти самые блины обжигают его, словно бы даже не жаром, а, наоборот, каким-то холодом.

Но выбрался. Должно быть, Лада все-таки чуть сбросила их мощь на время, пока он будет под лодкой проползать. И тут же взлетела, покачалась, словно самолет, обозначая, что у нее все в порядке. Рост забыл ей сказать, чтобы она отошла подальше, но потом решил, что она бы и не послушалась. Слишком уж трудно было вглядываться между деревьями, пусть и по-зимнему без листьев, в то, что происходило внизу.

Он подошел к шесту высотой чуть не в десяток метров, с розоватым флагом, совсем не кумачовым, как бывало во время демонстраций на Земле, и сел на кучу сухих веток, заранее кем-то приготовленных.

Сидеть теперь нужно было долго, по крайней мере он к этому приготовился… И вдруг осознал, что за ним наблюдают.

Из-за ближайшего дерева, словно призрак, появился двар в белоснежных доспехах, каких Рост никогда прежде не видел, даже пушка у него была белой. И был он огромным, даже непонятно стало, как за таким не слишком толстым и зимним деревом могло спрятаться… такое? Потом Ростик обнаружил, что он окружен доброй дюжиной дваров, но ружья они держали наперевес.

Он поднялся, потянулся, демонстрируя полную свободу, тщательно отставил свою пушку и прокричал в этом мертвенно-тихом лесу слово мира:

– Л-ру, господа. – Зачем он добавил это обращение, и самому стало непонятно. Неужто все-таки побаивался? Впрочем, слово мира получилось неплохо, как у дваров, гортанно, чеканно, но и напевно.

Один из дваров сделал жест, словно приглашал за собой. Рост кивнул, перевесил ружье на плечо и потопал. Шли по глубокому снегу долго, Ростик запыхался и даже немного взмок под своим офицерским бушлатом. Подумывал уже было расстегнуть его совсем, чтобы хоть немного проветриться, как они вдруг пришли.

Это было подобие бобровой хатки, сложенной из сухих веток, только ветки эти походили на стволы небольших деревьев, а сама «хатка» была таких размеров, что четырехметровый двар мог бы войти в нее, лишь слегка склонив голову.

Рост вошел, в шалаше, как он и надеялся, была Она, полусидя-полулежа на невероятного размера куче из мягких, свежих веточек, каждая из которых была не больше, чем те, что в человеческом мире использовали для банных веников. Для дваров, вероятно, это было то же самое, что сено для людей.

Рост еще раз проговорил слово мира, получив в ответ такое же. Потом глубокий, низкий, с некоторыми взрыками голос проговорил… на едином:

– Мы знали, как тебя следует вызвать.

– Я пришел, – сказал Ростик с облечением.

Он-то сразу, едва вошел, подумал, как же он тут будет рисовать, если темно? То, что двары отлично видели в темноте, он не сомневался, но вот за свои возможности опасался – проявлять перед дварами какую-нибудь неполноценность, с точки зрения ящеров, было бы несомненной ошибкой.

– Двое гонцов из трех заплатили за переход по Мертвым землям своими жизнями.

– Мы сожалеем об их гибели, но вы все равно должны были знать о нашем появлении. К тому же вы как-то переговариваетесь с… кланами на той стороне континента, почему бы и не на этот раз…

Он решил сразу считать, что лес тут един, общий, и двары, соответственно, общие, хотя иногда даже в том лесу, что был неподалеку от его Храма, ящеры вели серьезные войны. И все-таки переговоры следовало начинать именно с этой позиции, вдруг хоть немного поможет?

– Вас было мало для перехода по… – Дальше шло что-то невразумительное, рык пополам с едва ли не жалобным попискиванием. Ну, если предположить, что ящеры умеют пищать. Концовка этой «реплики» прозвучала на едином: – Вы тоже заплатили за этот поход многими жизнями.

– Мы прошли.

– Вижу.

– Мы шли по этим степям впервые, были не готовы, ничего о них не знали. Подготовились плохо, но впредь будем умнее, рассчетливее и лучше подготовлены.

– Это не просто степи.

– Если бы друзья на той стороне нас предупредили, мы бы сумели это предположить заранее.

– Они вас не понимают?

– Понимание тут ни при чем. – Не мог же он ей сказать, что, когда люди заполучили черные треугольники, они пробовали даже угрожать дварам, выступили с позиции силы, чтобы собирать с них дань смолой деревьев, вернее, латексом, из которого можно было делать топливные таблетки для антигравных котлов. Вот и поплатились, кажется. – Мы собираемся сотрудничать с вами, потому что у нас, возможно, общая цель – продвигать лес на восток. – Стоп, подумал он, востока она может не понять, поэтому поправился: – В пустыню, где обитают пауки.

– Комши ваши враги? – Недолгая пауза. – Нам они не мешают. Не понимаю, зачем с ними воевать. Ведь в итоге вашего похода вспыхнет война?

Рост вздохнул. Все-таки вести переговоры с дварами оказалось труднее, чем «объясняться» рисуночками…

– Война, скорее всего, вспыхнет. Предполагалось, когда мы высадим траву ихну, вы поможете нам ее защищать, чтобы пауки ее не уничтожали.

– Почему?

– Мы надеялись, что продвижение леса в пустыню и для вас может быть… – Он не сумел придумать вескую формулу на едином, поэтому сказал так: – Фокусом приложения сил.

– Слова не понимаю, но смысл… – Рык и шипение. Пауза. – Но мы не хотим вам помогать.

– Даже если подразумевается отвоевывание новых территорий?

– У нас достаточно территории. Кроме того, новые леса – это совсем не то, что леса давние.

– Правильно ли я понял твои слова как отказ в помощи?

– Мы не отказываем. Мы хотим к вам присмотреться, понять, почему вы привели сюда губисков, почему одолели их, как хотите справиться с комши, зачем вам это нужно… – Вождиха, а это, без сомнения, была одна из мамаш местных племен, снова помолчала. – Видишь ли, мы не любим траву, хотя нашим деревьям она и нравится. Но деревья – наши господа, а трава… Она может быть помехой, когда научится думать.

Рост понял, что они зашли в такие дебри мифологии дваров, которые он не в силах уразуметь. Хотя по-прежнему был в отличной форме… Или не просто мифологии? Возможно, за этими словами стояло что-то такое, о чем Ростик даже не догадывался.

– Мы пришли сюда, и лучше для обеих наших сторон принять это во внимание.

Он сказал это едва ли не автоматически, раздумывая над предыдущей фразой мамаши, и, едва договорил, понял – это было ошибкой. Он уже открыл было рот, чтобы исправить неудачное выражение, но мамаша рыкнула. Едва ли не раньше, чем у него восстановился от этого громоподобного рыка слух, на его плечо упала лапа ящера, который оказался близко, совсем близко, чуть не за его плечом. А Рост никого и не заметил, когда входил. Хорош командир… в отличнейшей форме.

Он ничего не понял или почти не почувствовал, как оказался на свету зимнего дня. Около него стоял не один, а целых два двара. Левый держал ружье, на этот раз в боевой позиции. Второй осторожно, замедленно, словно опасался этого вот крохотного, всего-то ему до пояса, человека, убрал руку с его плеча. Отвел вторую, от пояса, и показал пустую лапу.

«М-да, здорово они умеют, – решил Ростик, – я и не знал. Ладно, будем считать, что переговоры провалились. Но двары по крайней мере всех видели и теперь, как обещали, будут следить дальше. Если научиться отбиваться от комши, возможно… Черт, как же скверно все получилось!»

Он еще раз проговорил слово мира, прощаясь, повернулся и по следам, продавленным в снегу, когда он только подходил к этой хатке, двинулся назад. Идти было по-прежнему трудно, поэтому он не спешил. Так, переставлял ноги и соображал, что же теперь предпринять. И лишь тогда понял, что догадывался о том, чем эти переговоры могут закончиться. Потому ничто из осознанного предвидения на него и не снизошло, это было бы все равно бесполезно.

А вот каравану придется сниматься с места уже сегодня. До завтра ждать… Вообще-то, можно и подождать, особых беспокойств двары не доставят, просто затаятся…

Он едва не прошел мимо той крохотной заснеженной полянки, на которой прежде возвышался шест с флагом. Теперь его не было. Рост выволок из-за пояса ракетницу, досадуя, что не сообразил и не вызвал антиграв прежде с первой же удобной для «присядки» поляны. Пальнул.

Лада появилась, почему-то шурша брюхом машины по самым ветвям деревьев, некоторые даже ломались от антигравитационных волн. Развернулась, села. Рост с теми же муками, что и при высадке, пробрался внутрь через люк, причем Микрал ему помог, выдернув его, как морковку из грядки, даже отряхнул. Оказалось, он почти до пояса был в снегу.

Лада бросила машину на Яху, сама протиснулась мимо котла в трюм.

– Что и как?

– Помогать они не будут. – Рост хмыкнул, хотя веселья не испытывал. – В конце переговоров даже что-то вроде напряженности наметилось.

– Война? – разом помрачнев, спросила Лада.

– Скорее вооруженный нейтралитет. Но… Кажется, очень вооруженный.

– Недружественный? – Лада хмурилась, обдумывая, не бежать ли к рычагам, чтобы поскорее отсюда убраться.

Вот ее Ростик читал, как открытую книгу. Жаль, у него такого с дварами не получалось. Или они как-то специально защитились?

– Почти… недружественный. Но дверь к сотрудничеству все-таки не захлопнулась. Если мы будем молодцами.

И лишь тогда стало понятно, что он говорит с Ладушкой, как с мамашей дваров, резковато и преувеличенно значимо. А она-то, оказывается, его тоже читала. Причем очень точно и без малейших усилий. Но такое с ней и раньше случалось. И Ростик, против своего обыкновения контролировать мышление, даже руководить им, вдруг как-то боком, совсем не дисциплинированно, а отпуская вожжи, фигурально, конечно, подумал, что за одно это на Ладушке следовало бы по-честному жениться. За одно это.

– Что же теперь? – спросила она, разглаживая свою нахмуренность.

– Нужно что-то придумать. – Машина качнулась, Яха, как оказалось, даже разворачивался с натугой или от волнения задел деревья. – И отбиться от пауков. Причем наши потери двары тоже считают и по степени их осмысленности судят о нашей способности вести войну.

– Слабые союзники им не нужны?

– Слабые никому не нужны. – Рост вздохнул и потер лицо. – Даже нам самим… не нужны.

И Ладка, вредная девчонка, вдруг разулыбалась. Да так, что трудно было догадаться, что еще мгновение назад она хмурилась.

– Ну, это ты умеешь… Я хочу сказать – вести войну. – Она ему подмигнула, черт побери. – Даже могу добавить – боже, помоги дварам… Они еще не знают, с кем связались.

– С кем? – не понял Ростик, зачарованный не смыслом ее слов, а сменой настроений.

– С тем, кто побеждает, когда положение действительно безвыходное.

Часть 5

Небывалое бывает

Глава 25

Вобсерватории было гулко, пусто, и везде скопились залежи пыли. Оборудования почти не было, хотя кое-что еще осталось на столах, но о назначении этих приборов Ростик в силу малограмотности мог только догадываться. Он осматривался с некоторой грустью, потому что не был тут тысячу лет, но все равно хорошо помнил, как приходил сюда, иногда с друзьями, поговорить с Перегудой, который еще не стал такой значительной персоной в иерархии Боловска.

Людей тоже нигде не было видно, хотя Ростик почему-то думал, что прицелы и подзорные трубы – всю оптику, которая была необходима человечеству Полдневья, изготавливали тут. Но оказалось, что уже давно где-то еще, может, в мастерских универа? Охрана, впрочем, осталась, пара каких-то полушальных бакумуров, которые не хотели, должно быть, по традиции, Ростика сюда пускать. Он смахнул пыль с удобного, с подлокотниками кресла и уселся, отлично понимая, что новые штаны, которые ему недавно сшила Винрадка по примеру его любимых некогда «техасов» из брезента, могут этого не перенести. Новый материал, который изготавливали в Боловске, почему-то ужасно пачкался.

Где-то наверху кто-то вынырнул из недр строения и прокричал:

– Витек, доложи начальству, что нам нужна ветошь и побольше масла. Механика скрипит, как ненормальная!

Рост выглянул в окошко, какой-то очень молоденький паренек, не оборачиваясь, махнул рукой и неторопливо почапал в город, виднеющийся на возвышенности. Значит, жизнь в обсерватории какая-то имелась и, может, даже кипела, просто Ростика это не касалось, вот он и не знал об этом ничего. А пресловутого Витька, который должен был требовать ветошь, Ростик узнал, это был сын Раечки Кошеваровой, которого не пустили на войну за компанию с Ромкой.

Почему-то Рост подумал о том, что не так уж плохо живется всем этим людям в Боловске, даже ребята, которых не хватало в войсках, здесь имели возможность заниматься вполне мирными и, безусловно, необходимыми делами… Если только имеется что-то более необходимое, чем безопасность людей… А возможно, он так считал, потому что сам воевал без передышки почти всю сознательную жизнь и другого оборота событий не представлял, вот и сказывался в нем некий комплекс вояки, офицера и, чего греха таить, малоудачливого мужика, хлебнувшего лиха куда больше, чем хотелось бы.

На дороге, по которой вышагивал Витек, показался шлейф снега, смешанного с пылью. Кто-то сюда определенно направлялся, Ростик догадывался, кто именно. Почему-то, когда он прилетел в Боловск на встречу с начальством, его в Белом доме не приняли сразу же, как он рассчитывал, а вежливой запиской предложили пожить пару дней спокойно, и сегодня с утра ни с того ни с сего приказали прибыть в обсерваторию к полудню. Вот он, собственно, и прибыл, хотя приходилось ждать.

Машина остановилась около фигурки человека, который утопал уже довольно далеко, потом поехала дальше, Витек скрылся, то ли подсадили в машину, то ли его закрыл взбитый колесами снег. Холодно еще, решил Ростик, раз снег не слипается.

Через четверть часа послышались энергичные с мороза голоса, и появились Перегуда с Дондиком. Бывший капитан ГБ был в таком же офицерском бушлате, как и Рост, только несравненно более чистом и неизжеванном. Перегуда был в давно забытом штатском пальто, с шарфом на шее и с запорошенными очками в руках. Он протирал их концом шарфа, но безрезультатно. Очки вызвали у Ростика повышенный интерес, хотя и ненадолго.

После приветствий, рассевшись, начальство принялось Ростика изучать. Тот помялся.

– Председатель, а почему тут?

Дондик поморщился.

– В Белом доме твое появление вызвало бы слишком пристальное внимание. А мы должны решить одну важную задачу.

Так, понял Ростик, они всерьез подумывают, а не бросить ли им прошедших в дальний конец континента пурпурных, пусть выживают, как хотят… Хотя дураку понятно, что без поддержки города выжить они не смогут. Возможно, еще к началу лета погибнут все, если им не помогать.

– Бросить их я не позволю.

Перегуда посмотрел на Роста с интересом. Потом пояснил:

– Такая перспектива рассматривалась, конечно… Но решения пока не принято.

– Плохо, что рассматривалась. – Рост знал, что агрессивностью он ничего не добьется, следовало хитрить и, может быть, обманывать. Только не чрезмерно, глупые «навороты» эти двое, без сомнения, быстро раскусят, и Рост только ухудшит ситуацию. – Но хорошо, что у вас имеются сомнения.

– Понимаешь, Гринев, от города этот твой поход, безусловно героический, потребовал слишком много ресурсов. Мы не ожидали, что это будет так трудно и… дорого.

– Теперь для обустройства города на том конце континента потребуется еще больше средств и воли. Без этого не обойтись.

– О том и речь, – немного недовольно, должно быть, потому, что Ростик слишком инициативничал в разговоре, пробормотал Дондик.

– Вот, например, сколько вам для обороны от пауков требуется крейсеров? – Перегуда хмурился и прятал глаза.

– Если сажать траву той полосой, как мы задумали, и прикрывать полевые команды, то… – Рост помялся, он и сам не ожидал, когда провел подсчеты и направил свой доклад в Боловск, но отступать было нельзя. – Десятков пять.

– Столько пилотов у нас нет.

– Есть пилоты у пурпурных.

– Ты с ума сошел – пленным доверять такое оружие?

– Что-то мне подсказывает, – Рост знал, что злиться не рекомендуется, но ничего не мог с собой поделать, – что решать это нужно было раньше.

– Ты говорил, двары помогут. А они…

– Я надеялся на это, – признался Ростик. – Но и другой вариант нужно было учитывать. На то вы и начальство.

– Какой? – Дондик развел руками. – Вооружить пурпурных, чтобы они в любой момент могли ударить по городу?

– По нам и так могут ударить… И даже ударят обязательно, если мы не будем бешеными темпами развиваться. – Рост подумал еще раз и высказал идею, которая давно его посетила, но которую он еще ни перед кем не формулировал: – От нападения, от попытки избавиться от Боловска есть только одно средство – темп развития, непрерывная экспансия, которую мы демонстрируем своим соседям как признак силы и… упорства, нашего общего упорства, вместе с теми расами, которые согласились быть нашими союзниками. И Ширы, и пернатики, и бакумуры с дварами понимают – с нами в союзе они выиграют больше, чем в случае войны. Они по-своему очень рассчетливы, и город с той стороны – такой показатель силы, который может предупредить войны. – Он посмотрел на начальников, оба сидели и скучали, они или не понимали, или подобные сентенции им, людям, привыкшим заниматься практическими, каждодневными делами, казались глупостью. – Я уж не говорю о пурпурных и пауках…

– Странно ты рассуждаешь, – вполголоса сказал Перегуда, – следует начать войну, чтобы предупредить такую же войну…

– На своей территории, – объяснил Ростик, – поблизости от Боловска, может быть, подставив под удар все то, что мы здесь получили и что считается нашим.

– Война, – Перегуда был спокоен, – это все равно война, где ее ни начинай.

– Не могу согласиться…

– Пауки, в общем-то, не слишком нас беспокоят, – перебил Роста Дондик. – И есть предположение, что, если губиски их не будут подстрекать, они так и останутся на своей стороне континента. Вот и пусть там сидят.

– К тому же мы, кажется, уже настолько не слабее соседей, что нас может защитить имеющаяся у нас сила, понимаешь? Сила, а не… темпы развития или мифическая экспансия, – в тон ему проговорил Перегуда. – К тому же дваров, например, наше развитие не слишком интересует. Как и викрамов, как и пернатых… Ты неправильно оцениваешь ситуацию.

– Может быть, потому, что давно жил сам по себе, а не в городе? – риторически вопросил Дондик.

– Что изменилось за те месяцы, что мы шлялись на юге? – в упор спросил Рост, не заметив, что нахмурился. Причем по-настоящему, его лицо сейчас выражало какую-то неумолимую силу, может быть, даже несгибаемость человека, который не раз смотрел в лицо смерти и все-таки побеждал.

Дондик с Перегудой переглянулись, Председатель попробовал улыбнуться, но вышло у него неискренне.

– Лагерь пурпурных успокоился. Ты увел самых активных и склонных нам не подчиняться, – пояснил он. – Мы сейчас даже не слишком внимательно доклады оттуда читаем – неинтересно.

– Угу, – буркнул Рост. – Но если вы бросите тех пурпурных на смерть под резаками пауков или от борыма, вам сразу станет очень интересно. Причем не только с губисками, но и с остальными… дружественными пока расами.

– На войне случается умереть, – слишком уж рассудительно проговорил Перегуда.

– Предательство вам не скрыть, хотя бы потому, что бакумуры не станут его скрывать. Кроме того, придется возвращать матобеспечение, а без помощи какой-то части пурпурных нам не справиться, слишком там мало людей…

– Для этого можно использовать армейцев…

– И они тоже не будут молчать, когда поймут, что вы затеяли. – Рост зло усмехнулся. – Потому что в следующий раз они сами, наши вояки, которых вы, как я посмотрю, последнее время не слишком жалуете, могут оказаться в такой же ситуации. – Он помолчал. – Которую, по вашим словам, я не слишком понимаю, но все-таки оцениваю.

– Что ты предлагаешь? – Председатель злился, кажется, он не привык, чтобы ему так противоречили. – Только учти, средств для строительства города на юге у нас не осталось.

– Можно сделать так, что средств почти не потребуется. – Ростик вздохнул. Он не был готов излагать свое соображение, которое вынашивал с той самой минуты, как с Ладой вместе увидел озеро на той стороне континента. Но другого выхода не было.

И попробовал рассказать, что надумал. Перегуда слушал спокойно, иногда поглядывая на Дондика, тот грыз заусенец на очень чистом пальце, но не возражал. Может, ему тоже было любопытно. Наконец он спросил:

– Ты представляешь, сколько это потребует от нас сил и средств?

– Почти ничего, – спокойно отозвался Ростик.

– А водопады? – поинтересовался Перегуда.

– Мы справимся, если викрамы согласятся и вы предоставите нам достаточное количество взрывчатки, которой мы долбили Валламахиси.

– Вот именно, если согласятся викрамы, – веско уронил Председатель.

– Все-таки почему ты не хочешь просто использовать реку? – спросил Перегуда.

– Там недостаточно места, чтобы викрамы, которых мы на это дело сагитируем, сумели устроиться. – Ростик поежился, предвидя трудности, решать которые придется ему. – И так там особо не разгуляешься… Но озеро хоть прокормить их сможет.

– Они хотят шхеры на юго-востоке… – задумчиво протянул Перегуда.

– За них мы воевать не готовы, – быстро оборвал его Дондик.

– Ну так как? – Рост хотел услышать ответ на главный вопрос. – Даете пурпурным один корабль? Повторяю, исправный, с мастерскими, с чанами для молдвуна, с навигационными возможностями и, конечно, с силовой установкой.

– Ты предлагаешь нам поспособствовать, чтобы губиски фактически устроили свою цивилизацию прямо у нас под боком. Хотя бы и подконтрольную нам, как тебе кажется, но… – Дондик вздохнул. – Это очень опасное решение.

– Зато не потребует от вас никаких усилий и затрат. Пурпурные все сделают сами.

– Без людей я им корабль не хотел бы отдавать, люди тоже должны в этом принимать участие.

– Этого не избежать, – высказался Перегуда, и Рост понял, что он, хотя бы сейчас, склонен обдумывать это предложение всерьез.

Поэтому он добавил, как полагал, еще одну гирьку в чашку весов своей убедительности:

– Помимо прочего, это будет запасной, как бы резервный центр нашей цивилизации тут, в Полдневье. Возможно, не слишком прочный, но лучше такой, чем никакого.

– Пока Боловск без всяких запасных центров справлялся, – сказал Дондик, но больше не протестовал. Возможно, ему самому было интересно, что из этого получится.

И работа закипела. Рост неделю не вылезал из антиграва, которым даже бессменная его Лада в конце концов отказалась управлять. Пришлось работать Манаушу с Ромкой, хотя, вероятно, уже можно было бы использовать и Изыльметьева, тот достаточно окреп после нападения медузы, но было бы неплохо, если команду для корабля подбирал бы один из пурпурных, кого сами губиски не могли не выслушать.

В Лагере очень многие согласились на второй этап экспедиции достаточно легко. Даже среди тех, кто отказался сначала отправляться с Ростом, теперь можно было набрать неплохую команду. Но среди них было маловато моряков, а на этом Ростик настаивал, вот и пришлось им поползать вдоль тракта, по которому в Боловск подвозили торф, даже смотаться на Бумажный холм, где удалось договориться с сотней отменных, дисциплинированных работяг, хотя Ева Бахметьева написала начальству три очень разгневанных доклада. Вот пурпурные из Боловска особого интереса к идее Роста не проявили, и это было понятно – они неплохо устроились, и если обещали помочь, то самой трудной, первой частью работ заниматься не желали.

Корабль им выделили вполне подходящий, по крайней мере так утверждал Казаринов, который в этом понимал толк. Едва по все еще заснеженным дорогам в Одессу стали прибывать новые переселенцы, корабль стали готовить к походу. Сам Казаринов этим заниматься не хотел, но, как каждый хороший инженер, все-таки приглядывал за работой вполглаза. И так получилось, что весьма скоро он почти два десятка людей перевел под начало Роста, контролировать ситуацию и чтобы люди обучались у знающих свое дело пурпурных.

Ростика это устраивало, в корабле он понимал только гидропонные фермы и чаны для молдвуна. Но даже для него оказалось открытием, что эти самые грибковые культуры не просто так поднимались в своих амфорах, а перерабатывали клетчатку, неусваиваемую человеком, например, сено или некоторые водоросли, во вполне удовлетворительный продукт питания. Но и это Рост списал на свою слабообразованность.

Когда эти работы пошли своим ходом и уже не требовали непременного присутствия командира, Рост, совершенно измотанный и потому нуждающийся в отдыхе, чтобы совершить следующий шаг в задуманном плане, отправился в Храм, прихватив Ладу, совершенно неожиданно для себя.

Младший Гринев, как Ромку теперь все чаще называли, игнорируя даже его гордое звание младшего ефрейтора, остался на корабле под Одессой, привыкая к тяжелой и не всегда понятной работе с механизмами, с приборами, сложность которых превосходила почти все, что люди пока изобрели тут, в Полдневье, и, разумеется, потихоньку принимаясь командовать «новыми» пурпурными с помощью переводчицы Василисы.

В Храме Роста поджидал первый сюрприз, без которого он с радостью бы обошелся. Винрадка хотела его как-то подготовить, когда он, едва-едва раздевшись и приняв холоднющий душ в подвале Храма, расположился за столом, чтобы соблюсти священный обряд поедания угощения, которое жена после долгого отсутствия мужа готовила на кухне с некоторым даже азартом. Она вынесла что-то отдаленно напоминающее пельмени с рыбой и веско сказала:

– Ты только не слишком переживай, Рост.

– М-му? – не совсем вразумительно спросил он, потому что жевал так, что за ушами трещало.

– Тут тебя кое-кто дожидается.

– М-мы?

– И не расстраивайся. – Винрадка серьезно посмотрела на него, потом крикнула кому-то: – Спускайтесь. И в главный зал Ростикова замка спустился по лестнице, ведущей к спальням… Квадратный, который почему-то прятался за Баяпошку. Рост даже жевать прекратил, так смотрел на них.

Хотя что смотреть, все было понятно – они теперь были мужем и женой. Больше всего Ростика заинтересовала такая странность – Баяпоша определенно гордилась, даже поглядывала на Роста чуть свысока, хотя если бы по-настоящему была в себе уверена, то не отсиживалась бы на втором этаже. Но гордость ее была понятной, мол, она не только Эдика смогла охомутать, но и того, кого Рост определенно уважал и по-дружески любил. У Роста даже мелькнула мысль: неужели его мнение для нее еще важно? Или тут что-то от маловразумительной женской субординации – ей требовалось, чтобы ее новым мужем был тот, к кому он, Ростик, по-настоящему расположен?

А вот Квадратный откровенно смущался, может, чувствовал, что что-то нарушил, когда увел у друга жену, хотя бы и бывшую… Но он вообще с девицами был не очень ловок. Не был расположен к этому и мало что по-настоящему понимал. И все-таки, все-таки… На него вдруг свалилось такое богатство, что он не устоял.

Оба новых посетителя расположились за столом, причем Квадратный довольно аккуратно обошел Микрала, который уселся рядышком с Винторуком, умными глазами, почти невидимыми из-за разросшихся бровей, поглядывшим на все происходящее. Вот кто получал от всего откровенное удовольствие – это Лада. Она уже представилась Винрадке как вторая жена Роста и, кажется, чувствовала себя превосходно.

– Та-ак, – Рост вытер усы и бороду салфеткой, – привет, значит.

– Да, привет. – Квадратный сел за стол, не поднимая головы, даже немного ссутулился.

Баяпошка только кивнула и осторожненько принялась накладывать бессменному старшине пельменей в тарелку, демонстрируя женскую заботу.

– Зачем ждали? – снова спросил Рост. Хотя, возможно, следовало спросить о другом.

– Я хотел попросить тебя, чтобы ты взял меня на ту сторону. – Квадратный лениво ковырял пельмени, есть ему определенно не хотелось. Быстро посмотрел на Баяпошку. – С женой, там ведь и аймихо будут необходимы, правда?

– Чем собираешься заниматься? – Рост повернулся к Баяпошке.

– Я последние полгода вникала в обслуживание чанов для выращивания молдвуна… Что-то не слишком у нас выходит. Хотелось бы одолеть эту проблему.

Что ж, это было разумно. У Квадратного Рост не стал ничего спрашивать, и так было понятно, что он будет заниматься прикрытием пурпурных, когда тем придет время ухаживать за посадками ихны.

– А начальство отпустит?

– Я уже написал пару рапортов и, хотя ответа еще не было, рассчитываю… Если ты возьмешь меня… То есть если мы их поставим перед фактом, они смирятся.

– Раньше ты был дисциплинированней.

– Ростик… Виноват, капитан, у нас за последние три года ни одного серьезного прорыва диких бакумуров не случилось, а от стай панцирных шакалов, даже от гиеномедведей, мои ребята так научились отбиваться, что… Заскучал я, Гринев, даже жиром стал обрастать. – Квадратный вздохнул. – Хочется настоящим делом заняться, а не просто начальственную рожу фермерам демонстрировать. – Он помолчал. – Настоящее дело будет там, у тебя.

– Там будет очень кровавое дело, старшина, даже, я бы сказал, неподъемное. Драться придется, если я не ошибаюсь и чем черт не шутит, не только с пауками, но и со всякими другими врагами. Я сейчас и в тамошних дварах не уверен…

– Тем более.

На том и порешили. Еще вечером, так и не перемолвившись с Баяпошкой ни единым словом, Рост проводил этих двоих в Одессу, переговорив с Казариновым, что иногда бывал откровенным бюрократом, чтобы он позволил старшине принять на себя воз, что до этого волок Ромка.

Вернувшись в Храм, уже в спальне Рост объяснил своей аймихоше, почему тут оказался.

– Опять тебя выхаживать придется, – слегка рассвирепела Винрадка. – Ты бы посмотрел на себя после этих сеансов. А сейчас будет еще труднее, ведь зима еще, Фоп почти неактивен, да и викрамы не в самом боевом настроении.

Рост и не заметил, что она почему-то перешла на единый. Поэтому ответил, должно быть, невпопад:

– Это необходимо сделать. Тем более что викрамам я обещал… Обещал, что человечество начнет войну за тот берег, за эти шхеры проклятые. Лучшего предлога и не сыскать.

– Они ведь шхеры хотят, а не пресное озеро.

– Я попробую объяснить им, что такую сложную задачу приходится решать поэтапно, шаг за шагом.

– А они еще хотят те шхеры?

Ответа на вопрос Ростик не знал, его только предстояло выяснить. Но размышлять об этой трудности очень уж долго ему не позволила Винрадка. На этот раз она оказалась очень-очень нежной и совершенно точно знала, чего хочет. Рост ей подчинился, хотя… Да, хотя в самые яркие мгновения отлично понимал – насколько он усталый и неловкий и как много в Винрадке любви, если она его за это прощает.

Глава 26

Кажется, еще никогда Ростик не делал такой трудной, невыносимой работы. Хотя, если вдуматься, наверное, делал, и бывало, что приходилось ему гораздо хуже, чем ныне. Но именно сейчас начинал думать – все, на этот раз он подошел к своему пределу, больше невозможно…

Обычно он сидел на берегу залива и пытался сосредоточиться, вернее, пытался напитать эту безбрежную, дышащую мертвящим холодом массу своими мыслями, а может быть, и того хуже – своим пониманием мира, эмоциями, всем, что составляло его – человека по имени Ростик. Он думал, вызывал, работал, как его научили в свое время аймихо, и… Ничего не мог добиться.

Бывало, он окоченевал так, что Винрадка согревала его собой, потому что даже горячая ванна не приводила его застывшие, будто сосульки, нервы в порядок. Иногда он просто не мог уйти с берега, до того отключался от мира, и тогда его с помощью Лады уводила Ждо. Она каким-то образом частенько оказывалась рядышком, по крайней мере так чувствовал Ростик, когда еще бывал в состоянии чувствовать, и помогала, как могла. Хотя могла она, по нынешней Ростиковой оценке, не очень много.

Беда еще была в том, что он прибыл в Храм слишком усталым. И Винрадка требовала свое, не отставая иногда даже тогда, когда он был просто не в силах видеть кого бы то ни было, и эта работа – требование, чтобы Фоп-фалла отозвался, хотя бы помог установить контакт с викрамами… Все разом, все вместе.

Как-то Лада, отчаявшись добиться от него хотя бы осмысленного взгляда, спросила в упор, со своей, только ей присущей напористостью, от которой иногда хотелось защититься не меньше, чем от страсти Винрадки:

– Рост, ты бы пожалел себя, что ли? Чего нам торопиться?

– Нужно. – Он не хотел спорить, но еще меньше ему хотелось, чтобы Лада не понимала, что и почему он делает. – Придет весна, и, если нас там не будет, они все погибнут.

– Пауков опасаешься? – деловито спросила Винрадка, которая не давала Ладе ни малейшего шанса остаться с Ростом наедине. Отчетливо понимая, придет время, Ладка сама возмет все, чего ей теперь не доставалось, а она – Винрадка – останется здесь и снова будет править в Храме, скучая и так отчаянно нуждаясь в любви и его, Ростиковом, внимании.

– Весной, может быть, мы и по морю не пройдем, – пояснил Ростик из последних сил.

– Так, может, ну их, этих викрамов? – допытывалась Лада. – Проскочим зимним морем, и все дела?

– Не проскочим… без них.

И вот когда он уже и есть толком не мог, почему-то перестал его желудок усваивать даже пюре из фасоли и драгоценную в Полдневье манную кашу, когда даже бульон из нежнейшей вырезки стал казаться скорее пыткой, чем лакомством, он вдруг понял, что старался все-таки не зря. Что-то с ним произошло… Хотя было бы неплохо еще и знать, что именно.

После этого, все-таки втайне опасаясь, что ошибается, приказал Ладе готовиться к отправке в Одессу.

– Как это? Ты же сам говоришь, что ничегошеньки тут не добился?

Он только и сумел, что погрозить ей кулаком, после чего Лада, вредная девчонка, подмигнув ему, скорее подбадривая, чем тайком от Винрадки кокетничая, отправилась приводить в порядок его ставшую как бы личной лодочку без башенных пушек наверху. Микрал, который отъелся за те пять дней, когда Рост пытался установить контакт с Фопом, охотно принялся за работу, помогая ей.

А утром следующего дня полусонный из-за Винрадки или просто не пришедший в себя Ростик загрузился на место второго пилота, и Лада бодренько порулила прямо через залив в Одессу. Рост едва соображал, когда приказал ей:

– В Одессе не садись, лети прямо к кораблю.

Лада послушно покружила вокруг обоих кораблей, стоящих подальше от берега, и, заметив, что на одном из них снуют пурпурные и даже люди, твердой, как кремень, рукой направила машину на посадку. Приземлились они очень удачно, чуть в стороне от десятка других антигравов, поближе к командным надстройкам. Росту было так скверно, что он даже ту сотню шагов, которые Лада выиграла таким образом, принял с облегчением.

Потом, уже в огромном зале, где, наверное, прежде, когда корабль составлял часть Валламахиси, обитал какой-нибудь чегетазур, куда Роста привели встретившие его Ромка с Василисой, потому что Лада принялась обходить остальные антигравы, здороваясь с пилотами и выясняя, как обстоят дела, неожиданно набилось немало народу. Тут были и Квадратный с Баяпошкой, и Манауш, и даже Казаринов.

Рост попробовал сосредоточиться, чтобы понять то, что эти люди собирались ему докладывать, но не слишком в этом преуспел. Вроде бы Баяпошка, чуть озабоченно растягивая слова, словно все время думала о чем-то другом, призналась, что набранному экипажу продуктов должно хватить на пару месяцев, хотя хотелось бы, чтобы они притащили еще еду и тем, кто обустраивался на той стороне континента. Квадратный доложил, что команда медленно, но уверенно дисциплинируется, что теперь иногда даже без переводчиков удается добиться от пурпурных того, что требуется. Но вообще-то, к имеющимся почти двум тысячам губисков неплохо бы прибавить хотя бы сотни две моряков, потому что рук все-таки не хватает, особенно обученных сложным работам на корабле. И Казаринов ворчливо, как обычно, сказал, что ходовая часть прошла первичные испытания и после доводки, примерно дней через десять, можно будет отправляться в путь… Если ничего, конечно, неожиданного с любезными его сердцу машинами не произойдет.

Рост понимал, что ему говорят, но как-то нечетко, словно бы сквозь вату. Или через не слишком прозрачное, матовое стекло, не пропускающее деталей. Да, именно, деталей он не понимал, вычленял только общее… Свой доклад Казаринов неожиданно закончил странной фразой:

– Вообще-то, Гринев, тебя в госпиталь нужно, а не в плавание.

Рост даже поежился от такого приговора. Если не слишком деликатный Казаринов так считает, то как же он выглядит на самом деле? И что по этому поводу думают остальные?

– Следовательно, против отправки ты… технически не возражаешь?

– А что мне остается, – отозвался бывший главинженер. – Хотя… В целом оживление машин провели, хоть и на живую нитку, но достойно. Даже в срок, который Председатель поставил, почти уложились. Остается только одно – запчасти, которые на заводе заказывали, получить и людей вызвать.

Да, люди, с этим, вероятно, разбираться пришло время, если Казаринов позволяет.

– Тогда так, – решил Ростик, – прошу, чтобы мне в этот поход придали Гартунга как главного навигатора, – он усмехнулся, – и Людочку Просинечку, чтобы она в машинном отделении командовала. Это мое непременное требование. – Он подумал. – Можно с этим ее, здоровяком, который сейчас, кажется, на алюминиевом заводе обретается. – Он снова подумал. – И хорошо бы понять, в каком количестве и каком качестве город выделит нам антигравы. Думаю, подчинить их Изыльметьеву с Манаушем… Кажется, Ладе будет лучше на мостике командовать, там опытных офицеров не хватает, а поручать все пурпурным – не слишком надежно окажется.

– Тут, пока тебя не было, – заговорил Ромка, – дядя Ким прилетал… – Он внезапно покраснел, как морковка, сообразив, что он Кима назвал, как пацан, как недоросший до взрослой требовательности мальчишка. Но переборол себя под усталым взглядом Роста и продолжил: – Он сказал, что у старшего лейтенанта Верещагиной возни… Что у вахтенных на мостике проблем не будет.

– У кого? – не понял Ростик.

– Не знаю, что вы себе думаете, – ворчливо отметила Баяпошка, – но был же приказ присвоить Ладе Николаевне Верещагиной звание капитана. Или его до вас не довели?

Значит, вторую ошибку Ромка все-таки совершил, подумал Рост. И неожиданно испытал даже что-то вроде веселости.

– А за что ей?

– За переход с пурпурными на юг, – буднично отозвался Квадратный. – Тебя, кстати, к майору представили за то же самое.

Рост почему-то сказал:

– Меня – зря. Лучше бы капитаном оставили.

– Не тебе решать, – подвел черту под этими не самыми содержательными репликами Казаринов. – Ну что, я пойду? Твои требования, как я понимаю, мне начальству доводить.

И лишь тогда, довольно неожиданно для себя, Ростик вдруг понял, что он-то сидит на удобном стуле с мягким сиденьем, а все остальные стоят, потому что он не догадался дотащиться до общего стола, который в этом зале имелся у большого, чуть не в полстены, окна, выходящего туда, где на этом корабле, вероятно, находился нос. Хотя его обводы под шестиугольной огромной платформой, да еще и прикрытой черной тканью фотоэлементов, сверху разобрать, конечно, было невозможно.

Ростик поднялся.

– Да, идите и постарайтесь устроить так, чтобы мне в Боловск мотаться не пришлось. Мне еще с викрамами возиться.

– Понял. – Казаринов кивнул и, твердо щелкая каблуками, ушел.

– Ты бы в самом деле отлежался, прежде чем за викрамов браться, – почти дружески посоветовала Баяпошка, но Рост только зыркнул на нее, и она больше не настаивала.

Все-таки он собрался с духом не сразу, снова посидел на стуле, пытаясь разобраться, куда же делась его обычная ясность в понимании мира, и только после того, как заметил, что его сбоку терпеливо поджидает Ромка, кивнул ему. Опять же вместе с ним они вышли из зала, потащились какими-то чудовищно запутанными коридорами.

– Мне нужно в сторону берега викрамов, – объяснил сыну Ростик.

Ромка осторожно поддерживал его под руку, потом перестал церемониться, обнял почти по-братски за плечо. Ощущать его руку было приятно, Рост даже удивился этому и лишь потом сообразил, что он уже настраивается.

– Ты бы в самом деле… – начал было Ромка.

– Мне нужно торопиться, чтобы то, что… – Дальше Рост не знал, поэтому закончил фразу, как мог: – Да, чтобы то, что заложил в меня Фоп, не расплескалось. – Через пяток поворотов он добавил: – Нужно поближе к воде и где виднеется берег викрамов.

– Ты уже говорил.

– Разве?

Они пришли на странненькую конструкцию, действительно нависающую над водой на высоте не больше считаных метров, уместиться тут мог только один человек.

– Лотовый мостик, как нам объяснили пурпурные, – пояснил Ромка. – Только дует тут…

Дуло тут, кстати, не слишком, но Ромка, непривычный к ветрам, спрятался в коридорчике, из которого они на эту самую площадку вышли.

А Рост действительно уже настраивался, уже работал, причем так, что даже говорить было трудно. Он уселся прямо на обшитую деревом палубу, слегка прибитую ледяной корочкой, и тогда с некоторой борьбой между ними Ромка довольно неожиданно подстелил под него свой стеганый ватник, пахнущий машинной смазкой. И исчез.

Вернее, весь мир как-то растворился, но лишь для того, чтобы стало понятно – сейчас произойдет что-то неожиданное. Ростик посидел, подумал, что же он собирается делать, и вдруг… Это было как удар, как одна из тех атак, которым подвергали его в плену чегетазуры. Только на этот раз его мозги вкипели не от грубой и напористой силы менгироподобных гигантов, в которой мешались слова на разных языках, непонятные образы или видения, а наоборот, выбрасывали все из себя… «Фоп, молодчина, – вяло подумал Ростик, – сделал лучше – чем связываться с викрамами, он накачал в меня что-то, что, возможно, способно их убедить на этот раз поверить людям».

Видения, которых Рост сначала не понял, все-таки тоже пришли, только они были очень странными – в них были и расплывающиеся, но почему-то очень красивые и даже слегка успокаивающие столбы водорослей, и мягкие, вероятно, очень вкусные рыбины, проплывающие рядом, на расстоянии удара копьем, были раковины, крутые и удобные берега, обросший борт корабля, который обещал совершенную безопасность, странноватый привкус воды на губах, которая все-таки отдавала торфом, солнце, пробивающее толщу этой же воды, а может, и разрисованное ледяным пологом, какие-то враги, которых непременно нужно прогнать, чтобы маленькие викрамчики могли резвиться в токах медленного течения.

Рост попробовал думать все-таки по-своему, передавая слова, чтобы было убедительней. На этот раз он говорил, что, завоевав озеро на той стороне континента, они вместе с викрамами приблизятся к шхерам, за которые Рост уже как-то обещал воевать, подкрепив эту войну всеми силами человечества…

Нет, с отчаянием решил он, ничего не выходит. И его ментальная активность ниже, чем ему хотелось бы, и поток образов и слов у него уже кончается, а он… Кажется, у него мало что вышло. Да, определенно, этого было недостаточно, потому что в ответ не пришло ни малейшего отзвука. С таким же успехом Рост мог бы, накурившись какой-нибудь «дури», грезить сам по себе, переживая только ему одному зримые галлюцинации.

Он попытался снова, но на этот раз пласт видений, заложенный Фопом, оказался настолько тонок, что он понял – снова ничего.

Он откинулся и понял, что лежит на странно мягкой палубе и смотрит на воду через решеточку ограждения. Он видел воду, но дальше, в стороне берега викрамов, у полуострова пернатых, стоял зимний туманчик, который иногда поднимается от незастывшей в лед воды. Но не это расстроило его, а полное равнодушие того берега и, разумеется, чрезмерная инертность воды, которая, ему казалось, могла без остатка и без малейшего результата поглотить все, даже такой вот яркий, как он почему-то решил, всплеск его ментальной силы.

– Поднимай его осторожненько… Он нам еще пригодится.

«Голос Лады, – подумал он, – к кому она обращается?» Он не мог ничего видеть. И ведь знал, что несут его по коридору, но по-прежнему видел только воду, дышащую почти у самых его ног. И иногда тонкие чешуйки льдинок.

Все было напрасно, решил Рост. Напрасно… Что может быть более горьким, чем такой результат? И что же теперь? Неужто на самом деле придется рисковать кораблем, людьми и пурпурными, которые ему поверили, и идти через штормовое, зимнее море без помощи из воды? Без помощи от рыболюдей? Ведь нельзя же бросить тех пурпурных, которые тоже поверили ему, на другой стороне континента, зажатых между недружественным лесом дваров и холодной пустыней, набитой пауками, каждый из которых может уничтожить деcятки этих беловолосых, зеленоглазых ребят, которые хоть и другие, но все равно так странно похожи на людей?..

Он понял, что его аккуратно уложили на что-то очень теплое. Снова Лада проговорила:

– Застыл весь, словно деревянный. – Тон изменился, стал требовательно-командным. – Ром, ты выйди.

Где-то в стороне после целой вечности ожидания хлопнула дверь. Рост подумал: «А почему я не вижу ничего, кроме вот этой воды, которая по-прежнему плещется перед глазами, а временами кажется, что я даже под водой, что она, как невесомая, но такая тугая преграда, окружила меня со всех сторон?» И тут же понял, что, несмотря на эту продолжающуюся галлюцинацию, думать он может очень четко, очень точно, очень ясно. Заряд мыслей, которые незаметно вбил в его сознание Фоп-фалла, растаял, теперь его не было, и даже все доклады ребят, которые он уже сегодня выслушал, стали понятны очень хорошо… Теперь он бы сумел даже вопросы задавать, осмысленные и без дураков необходимые.

Потом что-то шумное, пропахшее чуть-чуть потом и невозможной для подводного мира жизнью, оказалось рядом. Рост попытался рассмотреть сквозь пелену, что же это такое, но не сумел. Только догадаться сумел – Лада отогревает его по-аймиховски, собой, своим телом, жаром, несущим столько жизни, что его могло бы хватить на много других, отличных от нее самой жизней… И лишь тогда он уснул.

А когда проснулся, снова был почти собой, Ростом Гриневым, капит… Нет, уже майором, хотя, без сомнения, лучше бы оставили капитаном, так и звучало получше, и привычней было бы слышать.

Как Рост ни был слаб, он приподнял голову. На расстоянии вытянутой руки в кресле, похожем на то, что он уже видел где-то, полулежала Лада, укутанная под самое горло тяжелым мехом. От него исходил запах чего-то дубильного, Лада тоже пахла, но скорее – беспокойством и застывшей, словно холодец, болью. «А ведь это кресло я видел тут, – понял Ростик, – только тогда его вид не дошел до мозгов, остался где-то, где всегда застревает то, чего человек не хочет видеть». И Ладушка, красавица, умница, подруга, каких мало, забрала его боль себе, выпила из него это, чтобы ему было легче. И даже не побеспокоилась – а сумеет ли сама с ней справиться. «Все-таки девчонки – очень хороший народ, – решил Ростик, – гораздо лучше, чем я».

Еще он хотел пить и есть. Теперь его желудок требовал чего-нибудь, лучше горячего, чтобы не болеть так… истошно. «Ладушка», – позвал ее Ростик мысленно, и чуда не произошло, она по-прежнему спала. Он попытался обслужить себя сам, вот только бы нащупать в этой полутьме хоть что-нибудь, похожее на воду или бульон… При воспоминании о бульоне он даже застонал.

Лада проснулась, тут же все поняла, принялась поить его с ложечки. Приятнее у Роста ничего в жизни не было, он даже похрюкивал от наслаждения. А потом уснул снова.

Он поднялся только на третий день и то не был уверен, что не провалялся дольше, только Лада, по каким-то своим женским тактическим соображениям, это от него решила скрывать. И всех остальных настропалила, чтобы правду Ростику не говорили. И хотя его раскачивало от ветра, когда он выбрался на палубу, решил, что пора приниматься за дела. А может быть, ему надоело спать, захотелось перестать быть эдаким овощем – только есть и спать в состоянии.

Но решение оказалось не самым удачным. Даже пурпурные, которые на своем, солдатском уровне все понимали не хуже, чем офицеры корабля, прятали от него глаза. Отворачивались и делали вид, что не замечают его, иногда даже поздороваться забывали. Этот рефлекс у них Ростик помнил по плену, они так вели себя только в том случае, если что-то очень важное, значимое для всех провалилось по вине того самого человека, на которого все надеялись. Словно бы он не должен уже жить, а предпочтительным исходом для него будет… ну, как минимум отставка. «Плохо, – думал Ростик, – если пурпурные так ко мне относятся, лучше уж поручить командование кому-нибудь еще, кто не навалял столько ошибок, не провалился там, где должен был, обязан был остаться на высоте, исполнить должное, выполнить свой долг и даже не как-либо, а наилучшим образом».

Офицеры, впрочем, думали иначе. Они даже собрались на совещание, объяснив Росту, что все в общем и целом в порядке, корабль практически готов. Даже взрывпакеты, которые Рост просил у Боловска в сумасшедшем количестве, прибывают.

Тогда Рост, со всей отчетливостью в практическом неисполнении задуманного, которое очень явственно наложилось на его теперь исключительно ясное сознание, произнес целую речь. И чуть было не закончил ее фразой: мол, теперь им не остается ничего другого, только рисковать, надеясь на удачу, но как-то сдержался. Говорить такое, конечно, не следовало.

Тем более это и без его слов все сами понимали. Должно быть, его речь подтолкнула Квадратного, который встал с места и очень точно доложил, что имеются случаи дезертирства. Причем сбегали не только всегда очень озабоченные безопасностью бакумуры, но и пурпурные. Люди, как тут же вставил кто-то из офицеров, еще не уходили, но разговоры, как добавила к сказанному Баяпошка, бывали очень неприятные.

Рост выслушал все это, но ничего предпринимать не стал. Просто оглядел собравшихся и с шумом вздохнул. Он не знал, что делать. По-настоящему еще не оклемался или просто ничего был не способен придумать…

А той же ночью, когда даже Лада спала беспокойно, словно ей снились все смерти, которые им предстояли в походе, и мягко, по-женски ворочалась рядом с неспящим Ростиком, вдруг…

Именно вдруг, без стука, распахнулась дверь в командирский кубрик, довольно тесный, но отлично приспособленный под размеры человека, и на пороге, освещенный светом из коридора, вырос Ромка. Он был в этот момент каким-то непомерно длинным, худым и растрепанным. И, даже не убедившись, что Ростик проснулся, тут же почти закричал:

– Вахтенные докладывают, что викрамы появились у борта. И куда-то под корабль ныряют… – Голос его упал до шепота, он, кажется, боялся спугнуть удачу, которая на них нежданно свалилась. – Может, они все-таки пришли?

Рост оказался на ногах раньше, чем понял, что спал совершенно голый. Но это было неважно. Если бы с таким докладом прибежал не Ромка, а кто-нибудь еще, Рост бы все равно вскочил. Он принялся одеваться.

– В трюмы, где викрамы обычно обитают, уже кто-нибудь ходил?

– Нет, тебя ждут… Это ведь ты с ними умеешь разговаривать. Они ведь тебя слушают…

– Если бы слушали, – Рост загородил Ладу, которая в прозрачной ночнушке скользнула за ширму, чтобы тоже одеваться, – не томили бы столько времени. Нет, брат Ромка, они сами по себе. С этим придется считаться.

– Ну, теперь-то… – Дальше Ромка не договорил, да и ненужно было.

Втроем они почти бегом пронеслись через весь корабль с его нескончаемыми коридорами и оказались в трюмах, устроенных между бортами, там, где обычно жили викрамы на кораблях пурпурных. К счастью, Ростик отлично помнил этот путь, он-то его и указывал на бегу. И оказался там даже раньше, чем многие из пурпурных, которым была известна архитектура всего корабля.

А когда они вышли на мостик, с которого викрамов полагалось кормить, то Лада даже ахнула, сжав руки в кулачки у груди.

Вся поверхность видимой в трюме воды кипела от множества викрамов, которые приплыли сюда, чтобы участвовать в походе людей, губисков и всех остальных, на ту, противоположную сторону континента. И эти викрамы располагались тут надолго, занимаясь своим хозяйством. Даже какой-то давящий на уши в этих высоких и гулких помещениях писк поднимался от воды. Если постараться, его можно было без труда услышать – викрамы переговаривались между собой. И не обращали на людей, наблюдающих за ними, никакого внимания.

Глава 27

Корабль оказался огромным. Рост пока решил ни во что особенно не вникать, но его в то же время раздражало незнание помещений, устройств и назначения многого из того, что его теперь окружало. Вот он и бродил, как потерянный, среди нагромождения всех этих сложных устройств, среди которых другие-то сновали, словно у себя дома. Да это и было теперь домом для многих. Роста даже поразило, насколько этот огромный плавающий город – иначе не скажешь – стал привычным для всех, кого он теперь видел. Для всех, только не для него.

Даже Лада, которой пришлось заниматься совсем незнакомой ей прежде работой – контролировать смену штурманов, лоцманов и рулевых, – легко вошла в эту новую по форме и по содержанию жизнь, а он… В общем, однажды, кажется, на третий день после того, как он решил больше не валяться, он попросил Людочку Просинечку, которая теперь возилась со всеми машинами в темноватом трюме корабля, притащить ему побольше чертежей, чтобы он посидел над ними и хоть что-нибудь мог понять. Она ответила, недобро ухмыльнувшись:

– Ты бы, командир, не лез, куда тебе не следует. А чертежи больше мне самой пригодятся.

– Вот и будешь у меня их брать, если потребуется.

– Они мне под рукой нужны, а не… где-то на верхних палубах.

Она имела в виду, конечно, то обиталище, в которое Роста устроила Лада, когда он измотался после сеанса связи с викрамами, и где жил теперь, как король, почти на законных основаниях. По крайней мере никто его за это не осуждал.

Так он догадался, что наступила такая пора, что если он будет как можно меньше вмешиваться в то, что происходит вокруг, то лучше будет для всех, кроме, конечно, самого Ростика.

Ему все-таки удалось выпросить у Казаринова один из самопальных чертежей с общей разметкой помещений корабля, какими-то вентиляционными коробами, с обозначением насосов, подающих забортную воду, и не до конца прорисованной схемой расположения электрических щитов. Не составляло труда догадаться, что это – один из черновиков, который кто-то из инженеров делал, когда люди еще только начинали изучать эти корабли. На том и пришлось успокоиться, хотя этот черновик лучше всяких прочих аргументов показал Ростику его нынешнее место в общей расстановке значимых персон в их экипаже.

На первой неделе марта стало ясно, что пора отправляться в путь. Тем более что весь экипаж, кажется, собрался на борту. Даже Гартунга, который что-то такое делал теперь в универе, привезли. Откуда-то появился Эдик Сурданян с одной из незнакомых Росту девушек, но хорошо хоть без детей, которых, как говорили, у него теперь больше десятка. Девушка Ростику понравилась, она была серьезна, кажется, умна и так мало понимала устанавливающуюся корабельную жизнь, что Рост чуть было не предложил ей держаться вместе. Но все же не предложил – Лада с Василисой этого бы ему не спустили. Да и Эдику не хотелось трепать нервы понапрасну, он со своим кавказским темпераментом мог вообразить черт знает что.

К тому же и Рост теперь старался с девицами держаться на расстоянии, поменьше изображать дружеские чувства, потому что – хватит уже, и так накуролесил, не всех детей даже мог вспомнить, если не сосредотачиваться.

Отправление корабля собрало на причальной стенке Одессы, кажется, весь город. Казаринов об этом желании населения приморского города Роста известил. И очень просил не отправляться в путь ночью. Да Рост и сам не хотел ночного отплытия, потому что еще по прошлому разу, когда они на гигантском экраноплане ходили к Новой Гвинее, помнил, как тяжко в таких условиях приходится штурманам. Впрочем, теперь у них был Гартунг, который мог выручить… И все равно лучше было опробовать корабль в те часы, когда все были активны, когда видны берега и когда можно будет не экономить энергию, получаемую через фотоэлементную ткань от Солнца.

А вот отплыли довольно незаметно, как-то буднично, словно делали это всегда. Просто чуть больше стало суматохи, и Рост, который находился на площадке управления, неожиданно понял, что борт соседнего корабля слегка изменил положение. Он оглянулся на Одессу, она тоже изменила свое расположение, стала чуть ближе к краю переплета огромного окна, через которое можно было смотреть на корабль сверху, охватывая взглядом воду вокруг.

Рост попробовал было выяснить у двух стоящих за штурвалом п'токов, кто же, собственно, скомандовал сакраментальное: «С якоря сниматься, по местам стоять, курс норд строго», но так ничего из их ответов и не понял. Выходило, что командовал на мостике какой-то г'мет, чем-то малоуловимым очень похожий на Нифрата. Рост затеял было с ним познакомиться, потому что это явно был не пресловутый навигатор, но тот был занят выше головы. И Рост еще острее почувствовал свою малополезность в этом предприятии.

Корабль медленно повернулся по широкой дуге и устремился к выходу из залива. Впрочем, «устремился» – звучало чересчур громко. Корабль шел едва-едва, хотя берега теперь отчетливо проплывали мимо них, разумеется, в той части, которую можно было рассмотреть в прорехах тумана, по-прежнему укутывающего незамерзшее зеркало воды. Зато, как теперь казалось, его немного тормошил невесть откуда появившийся ветерок, который и создавал эти прорехи.

Через полчаса, не меньше, Рост понял, что очень разгоняться не позволяли плавающие льдины, которые неожиданно появлялись под самым носом корабля, и их иногда приходилось обходить. Вот этой задачей незнакомый лоцман и был занят. Он то и дело подскакивал к какому-то переговорнику, сделанному в виде обычного вида динамика, который служил одновременно и микрофоном, и орал в него слова, значение которых Ростик не слишком понимал, хотя они определенно произносились на едином. Рост поежился и отступил, догадавшись, что это была специфически морская тарабарщина, в которой следовало разбираться особо, если вообще стоило за это браться.

Потом стало чуть легче, и новый кораблеводитель все-таки снизошел до знакомства. Он подошел к Росту, вытянулся и отчетливо представился:

– Турет-но-хаш, командир. Докладываю, все в порядке, корабль набирает ход, все мели остались позади.

– Так мы мели обходили? – глуповато спросил Рост. – А я думал, что виной всему льдины.

– Этот лед слабый, он нашему кораблю не помеха, – отозвался Турет, – а вот мели, которыми набит залив, – это сложность, тем более что мы их практически не знаем. Не было у меня времени их изучить.

Чтобы удостовериться окончательно, Ростик спросил:

– Штурман?

– Не понимаю.

– Специалист по проводке кораблей?

– Нет, всего лишь младший помощник штурмана на корабле «Валисс-хаш», взят в плен, теперь мне было предложено занять место главного штурмана, потому что более компетентного… – незнакомое слово, которое Рост решил считать про себя аналогом термина «шкипер», – не нашлось.

– И кто же тебе предложил эту службу?

– Действующий под твоим началом старшина Квадратный. – Он немного помялся. – И твой сын, который составлял списки всех, кто теперь находится на корабле.

Значит, Ромка, должно быть, вместе с Василисой, как и в Лагере несколько месяцев назад, составил общий список, выяснил прежнюю профессию, возможности и квалификацию набранных пурпурных и с поддержкой старшины произвел соответствующие назначения. Молодец, вернее, конечно, оба молодцы, вместе с Квадратным, который, без сомнения, приложил руку и ко многому другому… Или даже обе пятерни, обучая младшего Гринева премудростям командных обязанностей.

– Да, конечно, – только и сумел проговорить Ростик. И вдруг этот самый Турет, тоже, должно быть, неожиданно для себя, проговорил поощрительно:

– А ты неплохо говоришь по-нашему, командир.

Рост понял, что его лицо приняло странноватое выражение от этой похвалы, и поскорее отошел в сторону, потому что пурпурные, конечно, не слишком правильно читают человеческую мимику, но кто его знает, где этот Турет раньше работал в человеческой цивилизации, вдруг он и этому научился?

Проболтавшись на капитанском мостике еще с часок, Рост разобрался, как выводили корабль через мели. Оказывается, в углу мостика имелся какой-то прибор, который давал панорамную развертку морского дна, видимо, это было что-то вроде гидролокатора или эхолота. Разницы Ростик не знал, но подозревал, что разница у этих устройств имеется. Он хотел было расспросить об этом Турета-но-хаша, но тот и сам, успокоившись после трудной проводки, заметил этот интерес Роста и подошел:

– Это не самый надежный прибор, многое зависит от того, как держать… – Снова непонятное слово. – В воде, по обеим сторонам корабля. – Он даже чуть улыбнулся. – Это такие мощные мембраны, которые работают, когда их подсоединяешь специальным кабелем. Они издают звук и воспринимают эхо от него. А этот ящик, – он похлопал прибор с разверткой, зеленовато прыгающей на экране, – суммирует все и дает изображение. Без него мы бы не справились.

Рост покивал и поскорее отправился бродить по кораблю.

Квадратный проверял с Ромкой, который волок в руках немалых размеров книгу, посты, вернее, расстановку людей. Лада с Гартурном, который, как выяснилось, уже совсем неплохо читал морские карты пурпурных, и тремя г'метами возилась в штурманской. Около них кружила и Василиса, настолько поглощенная своими наблюдениями, что даже не заметила Роста. На летной палубе Изыльметьев с Футболистом-Израилевым объяснял пятерым совсем молоденьким пацанам и двум девушкам, как с палубы нужно взлетать и садиться на ходу корабля. Целая группа пурпурных возилась на корме в помещении, похожем на док, и Ростик даже не сразу заметил, что всеми довольно придирчиво, хотя и на расстоянии, руководили Квадратный и Эдик Сурданян, у которого еще на Земле был кое-какой морской опыт. Они подготавливали два траулера, которые и находились в этом доке, их-то Ростик узнал, потому что сам когда-то ходил на таком же. Присмотревшись, он понял, что задняя стена корабля, или транец, если придерживаться человеческой морской терминологии, был раздвижным, и вода в доке сливалась с водой моря, тогда эти траулеры могли выходить на лов рыбы или для каких-нибудь других целей.

Совсем в трюме Людочка гоняла чуть не полсотни пурпурных, кажется, тренируя их для того, чтобы они могли обслуживать ходовые машины, которые сотрясали тут все мелкой, но заметной дрожью. Она увидела Роста, помахала ему рукой, а пока он стоял и обозревал просторный и светлый машинный зал, поднялась к нему по почти вертикальному трапу и доложила:

– В общем, Гринев, все хорошо. Только вот баланс маховика, кажется, не очень надежный. Мы же не знаем, как его балансировать… А разобрать Казаринов не позволил, – она почти сердито нахмурилась, – торопил нас так, что мы и спали-то по два-три часа.

– На поход его хватит? – спросил Рост.

– Эта машина так надежно скроена, что за это можешь не волноваться… Вот только все равно хотелось бы довести ее до ума. – Людочка внимательно посмотрела Ростику в глаза. – На той стороне континента, куда мы идем, ведь тоже и электричество потребуется, и небольшой запас энергии не помешает, так ведь? Например, чтобы производства поддерживать.

– Какие производства? – не понял Ростик.

– Производить тут можно многое. И оружие, и антигравы, если металл добудем, и продукты… Людям же есть полагается.

– Ага. – Рост не слишком понимал, как эта пигалица за пару недель так лихо освоила возможности корабля и даже определила, по крайней мере для себя, кое-какие перспективы. – Ты скажи, – он кивнул на пурпурных, ползающих внизу, у самого днища, – эти-то справляются? Трудностей с объяснениями нет?

– Пара из них служила у Бахметьевой, а она насчет языка очень строго с ними обращалась, так что выучили. Они-то и переводят, если кто чего не понял. Но я тоже в таких случаях спуску не даю.

Ростик покивал, выслушал еще какие-то важные для Людочки пояснения, в которых почти не разобрался, и отправился наверх. В помещения, где должны были находиться чаны для молдвуна, он все-таки заглянул. Тут было тихо, пустынно, свет едва горел, но где-то слышались и голоса. Он заглянул за конструкции, с содроганием вспоминая, как работал на них в плену. Баяпошка в окружении полудюжины каких-то дородных и неряшливо одетых теток из пурпурных что-то рисовала на бумажном листе, а тетки наперебой на едином что-то ей рассказывали.

Рост присмотрелся к своей бывшей жене, и она, почувствовав его взгляд, оглянулась. Улыбнулась так, что сердце Роста дрогнуло, и сразу подошла.

– Выглядишь ты получше, чем… – сделала неопределенный жест. – Когда я видела тебя последний раз. – Рост промолчал, не знал, что сказать. – Ты бы, командир, – она чуть выпрямилась и перестала улыбаться, – поменьше растрачивался. А то, когда Лада за мной прибежала и я попробовала понять… В общем, в твоем теле был не ты.

Ментат, с сожалением подумал Ростик, может быть, и получше, чем я. Аймихо все-таки… И понимай их, как знаешь, когда они вот так, с единого или со своего дословно на русский переводят.

– Понимаешь что-нибудь из этого? – Он кивнул на лист бумаги, который Баяпошка держала в руке.

– Тут нет ничего сложного. Только одно непонятно, где брать солому, чтобы молоть ее на питание для грибковой культуры.

– Стоп. А как же пурпурные на своих гидропонных фермах…

– Они выращивают массу разной растительности, которую и полагается молоть в муку – главное питание для грибков. Тут выигрыш в том, что клетчатку, которая не усваивается ни пурпурными, ни людьми, удается переформировать в клетчатку, которая может быть нашей пищей. Это и есть молдвун. А еще можно использовать рыбную муку, но тогда возникает не слишком приятный привкус… В общем, – она снова улыбнулась, – разбираюсь. Детали могу доложить, если захочешь, но тебе это ни к чему.

И тут его мягко, но решительно отстраняли. Баяпошка это внезапно почувствовала, а ведь Ростик не ощущал, что она его читает. Но хуже всего было то, что она попробовала его утешить:

– Ничего, командир, твое время придет. Вот доберемся до места, и никто лучше тебя с пауками справиться не сумеет.

– Уже, наверное, сумеют. Такие ребята – Квадратный, Изыльметьев, Футболист… К тому же и основную роль будет играть, наверное, Лада. Она теперь старшая среди них по званию.

Баяпошка с сомнением посмотрела на Ростика. – Так ты не знаешь? – Вздохнула. – На юг направлен также и Мурад Сапаров. Кажется, он должен быть замом Смаги, но, принимая во внимание, что личность он сильная, скоро Смага станет его замом. – Она помолчала. – Неужели тебя не известили?

Рост криво улыбнулся.

– Что еще скажешь?

– Больше и сказать нечего… – Баяпошка, как ни старалась держать лицо, все-таки тоже немножко за него расстроилась. – Знаешь, загляни к Рындину, он где-то в трюмах у викрамов бродит. Пробует с ними общий язык найти, хотя ему для этого, – она делано хохотнула, – слишком многому научиться придется.

– Рындин у викрамов? – Рост забеспокоился. – А они на него не нападут? Черт, нужно предупредить лопуха…

– Не волнуйся. – Баяпошка уже отворачивалась, чтобы понять, что делают без нее пурпурные тетки внизу, у чанов для молдвуна. – Он тоже читал твою книгу и все сам знает. Ну, Рост, заглядывай… Чтобы мы твое командирское присутствие ощущали.

Она снова помахала рукой и стала спускаться по трапу, бережно придерживая лист со своими рисунками и заметками.

А Ростик почти опрометью бросился в трюмы, устроенные для викрамов. Он пробежал их почти все, пока не обнаружил в темноватом после машинного отделения углу Рындина, который задумчиво сидел на полу у самой воды, в которой, иногда показывая спины, бродило сразу с десяток викрамов.

– Стас! – закричал Ростик еще издали. – Ты слишком близко сидишь.

Рындин медленно поднял голову, оказывается, он медитировал. Или занимался чем-то схожим.

– Нет, они сытые. – Он говорил, почти не разжимая губ.

Неужели и я так выгляжу, когда пытаюсь ментатить? Эта мысль была Росту неприятна, пожалуй, выражение Баяпошки, что в его теле был не он, оказалось еще по-девчоночьи мягким и обтекаемым.

– Знаешь, командир, они волнуются. – Подняться на ноги Рындин так и не захотел. – Пожалуй, можно сказать, они не слишком надежны. Пока, во всяком случае, когда еще можно вернуться домой. – Он озабоченно почесал затылок. – Может, потом, когда выйдем в море и им некуда будет бежать, они станут решительнее?

– Ты бы все-таки отошел подальше.

– Не переживай, они любят знакомых людей, вот я… и знакомлюсь.

– Будешь тут сидеть, когда познакомишься как следует. А пока – отойди. И впредь в зону их возможной атаки не попадай, это приказ.

– Есть. Хотя на расстоянии и труднее с ними…

Убедившись, что и тут все, в общем-то, в порядке и Рындин занимается нужным и весьма полезным в перспективе делом, Рост отправился наверх. Поднимаясь по лестницам, проходя бесконечными коридорами, он думал с давно созревшим ожесточением, что у всех есть работа, все заняты делом… Кроме него.

И еще его злило, что наверняка подняться к капитанскому мостику можно было более коротким путем, куда более быстрым и надежным. Но он даже этого не знал, вот и выбирал знакомый путь, который был, вероятно, раза в три длиннее. Но главное – это дойти, не заблудиться, не оказаться там, где ему совсем не положено находиться.

К тому же иногда, помимо всей очевидности его путешествия по кораблю, казалось – еще чуть-чуть, и, возможно, из-за того поворота выйдет несущий смертельную опасность вас-смер, приготовившийся казнить на месте непослушного раба, сбежавшего с гидропонных ферм.

Глава 28

Пол коридора ощутимо покачивало, не слишком сильно, тренированные ребята, которые привыкли «кататься» на антигравах, могли примириться с этой качкой, но что касается других… А есть ли на борту этого корабля «другие», мрачно думал Ростик, пробираясь вдоль стенки в свою каюту. Стенка, как ни странно, казалась самой надежной опорой, почему-то она вовсе не раскачивалась, и держаться за нее было приятно. Хотя это нарушало все законы психологии, геометрии и… что там еще есть, относящееся к расстройствам вестибулярного аппарата у не слишком подготовленного к морским путешествиям командного состава? Может быть, такая наука, как теория механизмов и машин? В общем, то самое, что описывает способы крепления разных поверхностей, их конструкционное взаиморасположение и способность отдельного человека их понимать.

Уже миновав круглосуточного охранника, который нес пост в коридоре, ведущем к офицерским кубрикам людей, на чем в свое время настоял Квадратный, Рост неожиданно встретил Ладу, которая тоже выглядела не слишком уверенной и бодрой. Она даже слегка злилась, хотя другому это было бы незаметно, но Рост отлично видел, как ее глаза полыхают беззвучными молниями. Злилась она, разумеется, на себя.

– Море, – проговорила она негромко, сразу ухвативши Ростика за руку. – Черт бы его брал.

– Значит, ты – тоже?

– Что – тоже? А-а… Да, тоже. Хотя кто бы мог подумать?

Качка, не очень ощутимая, но какая-то слишком влиятельная для такого огромного корабля, выматывала кишки, выворачивая наизнанку желудок.

– Турет сказал, это самый настоящий шторм, такого он не видел уже много лет, – добавила Лада. – Еще он утверждает, что скоро все прекратится, к счастью, тут длительных штормов не бывает, море, как он говорит, мелкое.

– Если тут такая… неприятность происходит, представляешь, что же выносят моряки у нас, на Земле?

– У нас? – Лада странно, чуть ли не плаксиво наморщилась. Потом взяла себя в руки. – Не знаю, на Земле я на море так ни разу и не побывала. Пойдем, я тебя провожу.

– Меня не надо провож…

– Тогда ты меня проводишь.

Рост едва-едва успел войти в каюту и помог Ладе скинуть офицерский бушлат, который был ей явно велик размера на три, как в дверь постучали.

– Открыто! – выкрикнула Лада. Тоже не вполне своим, а болезненным голосом. Но и это мог заметить только Ростик, другие не уловили бы изменений.

На пороге возник какой-то пурпурный в русской матросской бескозырке, и где такую только нашли, с непонятным ожесточением подумал Ростик. Потом вслушался в то, что «бескозырный» докладывал.

– Что он говорит?

– Под бортами у викрамов возникла война. – Рост уже переключался на новость, которую получил. И все-таки не мог почему-то не заметить: – Ты бы выучила единый, а то ведь не очень ловко получается.

Лада уже снова всовывала руки в рукава.

– Пусть лучше они русский учат.

По коридору, не обращая внимания на его раскачивание, они теперь едва не бежали. Матрос, или как его там, вел их кратчайшей дорогой, и Ростик решил ее на этот раз обязательно запомнить. Хотя с памятью, особенно с ориентированием, у него по-прежнему не слишком здорово выходило.

На мостике было темновато, даже после коридоров. Но так было лучше, над морем стояла какая-то хмарь, за которой почти ничего не было видно. Тут уже были Гартунг, Ромка и почему-то Израилев. Турет доложился, с его слов все выходило еще хуже.

Ростик подскочил к окошку, за которым, как он думал, море было видно лучше всего. Конечно, это было не так, платформа, которую несло на себе судно, представляла собой правильный шестиугольник, и их капитанская надстройка возвышалась почти в центре, так что смотреть в любую сторону было неудобно.

– Лада, готовь машину к вылету, – приказал Рост.

– В тумане заблудиться не боишься? – чуть напряженным голосом спросил Ромка. Он уже стоял рядом, хотя Рост не заметил, как он тут оказался.

– Возьмем с собой Гартунга, в крайнем случае он приведет… – Продолжать не хотелось, но сыну это можно было объяснить: – Если я не сумею по какой-либо причине.

– Ты посмотри на него, – Лада даже ручкой указала на Гартунга, чтобы Рост ее лучше понял.

Тот действительно был плох. У него были шальные глаза, он вздрагивал, и совсем не в такт качке, но хуже всего было то, как показалось Ростику, что у него на губах выступила слюна… Так ему показалось… Или даже пена, словно он находился в каком-то припадке, диком и совершенно неуправляемом.

Рост пересек мостик и звонко шлепнул Гартунга по щеке. Взгляд того стал осмысленней. Он нашел лицо Ростика и прошептал:

– Они дерутся… Ох, как они дерутся!

– Готовь машину, – Рост повернулся к Ладе, – и побыстрее. – А чтобы пресечь все споры, добавил: – Мне нужно увидеть, что там происходит.

Больше споров, разумеется, не было. Они взлетели уже минут через десять, хотя Ростику и те показались несусветной затяжкой. Но она была необходимой, потому что их лодочку пришлось отстегивать от каких-то тросов, которыми Изыльметьев приказал зачалить каждый антиграв, чтобы он случайно не скатился за борт. Разумеется, качка была недостаточно крутой для этого, но и ребята, как выяснилось на примере Лады, были не в лучшей форме, и кто знает, какие бывают тут, в океане, шторма, возможно, что волнение могло и усилиться.

Машина оторвалась от палубы рывком, видимо, Ладе не терпелось оказаться в воздухе. Так и вышло, потому что спустя пару минут она произнесла:

– Странно, оказывается, болтаться в воздухе и качаться на корабле – совсем разные вещи. – Она улыбнулась, посмотрела на Роста, который сидел за второго пилота. – Разная природа, так сказать…

– Помолчи, – резко бросил Ростик. И вынужден был добавить: – Пожалуйста. – Повернулся назад, где за их сиденьями прикорнул Гартунг. – Ты как? Можешь определить место, где они сражаются?

– Левее, – слабо отозвался мальчик, но он все-таки пытался взять себя в руки. – Теперь вниз и немного… За тем вот сгущением тумана.

– Корабль мы уже потеряли из вида, – буднично доложила Лада. Но это сейчас Ростика не интересовало.

Они спустились почти к самой воде, до верхушек волн осталось метров десять, хотя некоторые из пенных шапок разлетались под особенно резкими порывами ветра, и тогда капли как-то слишком звонко шлепали по корпусу. Несмотря на то что антигравитационные блины отчетливо отжимали их вниз, Рост попробовал включиться в происходящее. Сначала к нему пришли мысли Лады.

«Здорово, – думала она сердито, – мой антиграв в гидроплан превращается, и что будет, если мы погибнем?» Но страха в ней не было. Гартунг был изможден, как и с Ростиком это случалось, он плохо ориентировался, весь ушел в то, что творилось прямо под ними, в волнах. А творилось там действительно что-то страшное…

Здоровенные викрамы, голые и почти не вооруженные, атаковали одетых в легкую броню рыболюдей из залива, вооруженных и копьями, и длинными мечами, и короткими мечами, смахивающими на обычные водолазные ножи… Вдобавок викрамы из залива еще стреляли из чего-то, что напоминало очень короткие ружья, причем патроны в них были… Да, из того же материала, из которого тут, в Полдневье, стреляли почти все ружья, только они были обернуты во что-то, похожее на плотную намасленную бумагу, чтобы вода их не растворяла. Если бы не эти ружья, викрамы из залива определенно уже давно погибли бы. А так… Они даже побеждали, потому что после первого же ранения из этих ружей океанические викрамы, хотя были почти в три раза крупнее тех, кто защищал корабль, уходили от сражения подальше. То ли боль от непривычной жженой раны оказывалась чрезмерной для них, то ли сказывалось шоковое воздействие этого оружия. А может, океанские вообще не ожидали встретить тут такого сопротивления или трусили, столкнувшись с незнакомым им оружием…

«Как мы мало знаем о викрамах», – подумал Рост. И тут же силой заставил себя переключиться на эти самые ружья. «Кажется, раньше их у викрамов не было, – думал он. – Или были, просто мы их не заметили? И все-таки откуда-то они взялись? Неужто, пока мы спали в своей Одессе, бегимлеси передали рыболюдям секрет изготовления оружия, а то и сами изготовили?.. Но тогда второй вопрос – против кого викрамы хотели его использовать?»

Ответов могло быть только два. Или против людей, что было странно с точки зрения вполне нейтральных, едва ли не дружественных отношений между людьми и пернатиками… Или викрамы сами решили отбить шхеры и готовились к этой войне втайне от всех. А может, и не втайне, просто никому до них не было дела, как и им нет дела до остальных, вот нормальный обмен знаний между обеими расами и оказался нарушен…

«Да, – вдруг решил Ростик, – мы же сами подали им эту идею, когда вручили взрывчатку, которой расправились с некоторыми кораблями Валламахиси». В своем приливе понимания он вдруг вспомнил, как утверждал, что викрамы вполне могут производить эту взрывчатку, и не разобрался тогда, насколько неожиданно оказался прав. А что касается конструкции ружей, то тут тоже все было просто – они подобрали пару ружей у тех ребят, которые погибли в море, или взяли их с антигравов, на которых пурпурные атаковали Боловск и которые сам же Ростик с другими пилотами и стрелками пытался в максимальной степени сбивать именно над заливом… Что же касается технологии холодной обработки металлов, то тут, вероятно, цивилизованным викрамам вообще не было равных.

Пальба иногда даже просвечивала сквозь волны, и Ростик теперь, когда понимал, что там происходит, отчетливо ее видел. Хотя лучше бы ее не было… Стоп, почти рявкнул он, если бы у них не было такого оружия, они бы не сумели защитить корабль, их общий корабль. Пусть уж лучше так… Хотя еще неизвестно, не обернется ли такое внезапное усиление военного могущества рыболюдей из залива какими-нибудь неприятностями в будущем и для них, для людей.

– Возвращаемся, – решил он. Снова повернулся назад, но Гартунга там уже не было. Он ушел в трюм, где можно было прилечь на мешки с топливными таблетками.

Лада быстро поднялась и стала выводить машину в том направлении, где должен был находиться корабль.

– Рост, помоги, – попросила она. – Я же в этом гороховом супе ничего разобрать не могу.

Рост поднялся, прошел за ее спиной, протиснулся в проход между котлом и обшивкой и нашел сзади Гартунга. Оказывается, тот не на мешках лежал, а прямо на грязноватых стланях, прислонившись к стенке антиграва, сразу за спиной Микрала, который уже обеспокоенно смотрел на этого мальчика, не понимая, что с ним. В руке Гартунг держал флягу, Рост еще на расстоянии двух шагов почувствовал запах спирта, разведенного до крепости водки. Примерно.

Гартунг поднял осоловелые глаза.

– Извини, господин майор, не выдержал, а так все-таки легче…

– Я тебя в карцер посажу, – пригрозил Ростик, отлично зная, что ничего он с Гартунгом не сделает.

– Не понимаю, как ты это выдерживаешь? – чуть заплетающимся языком проговорил мальчишка, которому еще не исполнилось и семнадцати лет.

Нужно будет его обязательно аймихо передать на обучение. Иначе сопьется, дурачок, если уж так рано начал.

– Ты корабль чувствуешь? – спросил он.

– На десять часов от нынешнего курса… И чуть дальше, чем она думает… – Последнее сообщение было особенно ценным. Выдав целеуказание, Гартунг вполне нетвердо протянул фляжку Микралу. Тот подхватил ее и тут же сам приложился. Потом сунул за пояс на спине, чтобы сосуд не мешал работать ходившим, как поршни, волосатым рукам.

– Да у вас тут что – рюмочная? – вскипел Ростик. – Мы на задании… А если бы лететь дальше пришлось, не с полчасика?..

– М-д понмн, – отозвался Микрал, пьяно веселый и довольный происходящим.

Так, решил Рост, загребной не за Гартунга беспокоился, а ждал, когда ему отдадут его флягу. Он вернулся во второе пилотское кресло, рассказал Ладе.

– Значит, Микрал снова взялся за свое. – Она мельком посмотрела на Ростика. – Он давно этим грешит, говорит, что от водки у него сердце лучше работает… Не знаю, может, так и есть. Пока он не напивался так, что не мог работать, вот я и не возражала.

– Чудны дела твои, господи, – только и сумел выразить свое удивление таким оборотом событий Ростик, вспомнив присказку отца.

А может, и не присказку, кто знает, возможно, отец его был по-настоящему верующим… Вон и мама стала в последнее время регулярно ходить к отцу Петру, даже, как кто-то сказал Росту, сделалась членом приходского совета, только он не обратил на это внимания тогда… Он вообще от мамы как-то отдалился. Нужно будет это исправить.

К кораблю они вернулись не без осложнений, но вполне уверенно. Все-таки Лада умела ориентироваться даже в тумане так, как Росту, наверное, никогда не научиться. Он вообще замечал эту неожиданную способность пилотов, она была у Кима, была еще у кого-то… Кого именно, Рост вспомнить не успел, потому что они садились на палубу как-то не слишком мягко. Видимо, Лада психологически настроилась против нее, или качка оказалась гораздо сильнее, чем он ее помнил.

Пока машину обихаживали после полета, Рост немного покрутился с Ладой, не забыв отдать приказ, чтобы все офицеры, включая свободных от вахты пурпурных, собрались в его кабинете на совещание. Назад они пошли минут через десять, не раньше, и то только потому, что Лада как-то резко утратила активность, ее даже подгонять пришлось, при этом она хмурилась. Оказавшись вдвоем в каком-то пустынном коридоре, она неожиданно с силой стукнула Роста по груди.

– Ну ты и вред, Гринев, – пробормотала она вполне по-жениному.

Рост не понял, она врезала еще, повернулась и потопала, нимало не заботясь о том, что Ростик снова не разобрал, чем вызвана ее вспышка.

На месте уже оказались почти все, кого Рост хотел бы видеть. Поджидая его с Ладой, как оказалось, Людочка Просинечка объясняла, чем, по ее мнению, вызвана чрезмерная качка. Ростик и сам с интересом прислушался.

– Судно построено для здешних морей, не по нашим, человеческим законам, – глаголила многомудрая Людочка. – Поэтому его можно считать валким. Кроме того, у него слишком высокие надстройки и чрезмерно вынесенная по сторонам шестиугольная платформа, это обеспечивает динамические моменты по отношению к непомерно задранной метацентрической высоте. Да еще фотоэлементная ткань… Она создает избыточную парусность, что тоже не способствует плавности хода даже при здешних не самых сильных ветрах… – Людочка заметила Роста с Ладой и неожиданно завершила лекцию: – В общем, я считаю, что эти корабли строились исключительно для того, чтобы ходить в связке, образуя катамаран, вернее, поли… многомаран, мы же идем в одиночестве, поэтому с качкой придется мириться.

– С качкой поневоле приходится мириться, – отозвалась Василиса, которая сидела с довольно представительной группой пурпурных и многое им, кажется, переводила. Один из г'метов согласно кивал головой, то ли подтверждая мнение Людочки, то ли открыв для себя способность людей ориентироваться даже в тех конструкциях, которые изначально им не принадлежали и не ими были спроектированы.

Рост прошел к своему месту за столом, несильно похлопал ладонью по столешнице, переключая внимание собравшихся. Потом он не слишком многословно, но и не упустив ни одной важной детали, рассказал, что понял во время этой разведки. Ребята, выслушав его, подавленно приумолкли. Наконец Людочка высказалась:

– Здорово… Нет, в самом деле, какие молодцы!

– Ага, молодцы, – повернулся к ней Стас Рындин, – вот начнут они в тебя палить, вспомнишь времена, когда у них ничего опаснее копья не было.

– Они не настолько глупы, чтобы нападать без значительной вероятности успеха, – заметила Баяпошка. – Что с копьем, что с ружьем…

– С ружьями они опаснее, – возразил Израилев.

– Пока они наши союзники, я – за ружья, – подвел итог неожиданно рассудительный Ромка.

– Не бывает так, – заговорил Рост, – чтобы одна из воюющих сторон долго сохраняла секрет оружия. А это значит, что океанские викрамы довольно скоро… Тоже могут вооружиться этими подводными стрелялками.

– Как это? – не понял Эдик Сурданян.

– Как-как… Убили они одного нашего викрама с ружьем, подхватили его, чтобы получше рассмотреть необычное приспособление, – и готово. Мозгов, чтобы его воспроизвести, да еще с большим калибром, у них определенно хватит, – пояснил Изыльметьев.

– А может, у них и раньше были ружья, просто они… сложны в эксплуатации под водой? – непонятно кого спросил Квадратный.

– Что-то не замечалось, – вежливо высказался Израилев.

– Все равно, – настаивала Людочка. – Изготавливать боеприпасы – это значит – латекс у дваров и вощеную бумагу еще у кого-то, кто обитает на суше… Кстати, командир, а как они детонируют, эти самые патроны? Как наши или по-особому?

– Я не знаю, как мы взрываем наши патроны в наших ружьях, а ты спрашиваешь про устройство замка в их оружии. – Рост развел руками.

– Ну, мы-то химически, – слегка зачастила Людочка. – Я могу пояснить…

– Не сомневаюсь, что можешь, – уронила Лада, – но сейчас давайте все-таки выслушаем командира.

– Так, теперь второе, – подхватил ее слова Ростик, закругляя ставший не слишком продуктивным обмен мнениями. – Что могут сделать кораблю океанские викрамы, если прорвутся через заслон наших викрамов?

– А они прорвутся? – как-то слишком уж простодушно спросил Ромка.

– Могут сеть набросить на наши винты. Могут каким-нибудь образом взломать корпус, особенно в районе кингстонов… Не знаю, что конкретно они сделают, но сделать могут многое, – безрадостно заключила Людочка.

– Может, изготовим площадки над корпусом, – неожиданно предложил Эдик, – откуда можно прикрыть жизненно важные части нашего корабля, выставим там охрану с ружьями… И пусть стреляют по океанским викрамам без дополнительной команды.

– Площадки можно, конечно, сделать, но все днище не прикроешь… Даже над ватерлинией сколько площадок ни развесь, хоть весь корпус опоясывай, все равно… – Людочка уже хмурилась, эта работа ей определенно не нравилась.

– У нас нет достаточно обученных ребят, чтобы они стали палить только в чужих, – высказался Ростик. – Да и не видно в воде, я и сам-то не всегда разбираю, кто из рыболюдей за нас… Не получится.

– Посадите меня с хорошими стрелками на один из крейсеров, – предложила Баяпошка, – и я как-нибудь разберусь. Да, еще можно захватить с собой побольше бомб, чтобы сбрасывать на тех океанских, кто к кораблю прорвался…

– Поблизости от корабля ты будешь больше наших глушить, чем вражеских… Лучше сделаем так: возьмешь Гартунга, его одного, кажется, кроме меня, можно выучить как наводящую систему для второго такого же… бомбардировщика, и попробуете отбомбить их на отдалении. Там, где наших нет, – решил Ростик. – Может, у них запал нападать на нас от этого поубавится? – Он подумал и добавил: – К тому же, если океанские попробуют рассредотачиваться, чтобы избежать массового поражения от этих ударов, нашим будет легче с ними справиться.

– С этим не поспоришь, – кивнул Квадратный, – здорово придумано.

– Бомб у нас не слишком много, – вставила Людочка.

– Изготовите, – жестко отозвался Ростик. – Взрывчатки – полтрюма, оборудование цехов – лучше, чем на вагоноремонтном в Боловске. И бездельных рук, насколько я понимаю, хватает… Отчего же не взяться за дело? – Он подавил раздражение. – Только две вещи учти. Первое, чтобы твои бомбы обязательно взрывались, обязательно… Иначе в один прекрасный миг мы можем взорваться от своей же… заготовки, которую сами же противнику и предоставим. И второе, рабочих для бомб из пурпурных выбирай с умом. Конечно, я понимаю, у нас тут такие порядки, что если кто-то захочет устроить диверсию, то непременно устроит. И все-таки одно дело – техника, другое – взрывчатка. Так что…

– И еще, пожалуй, следует продумать, как не взорваться по небрежности и как обеспечить доставку этих бомб на антигравы, чтобы они не сдетонировали… – Кажется, Людочка обиделась, что ее так мелочно предупреждают об опасностях на новом задании.

– Этим я займусь, – высказался Квадратный. – Уж чего, а это я сумею, с этим мне еще в СА сталкиваться приходилось…

Рост немного подумал и продолжил:

– И разумеется, еще сегодня всем, кто будет полезен и кто сумеет, приказываю спуститься в трюм к викрамам, оказать возможную медицинскую помощь и психологическую поддержку. Они должны понять, что мы ценим их усилия сохранить корабль, должны знать, что это сражение не прошло незамеченным. – Неожиданно он вспомнил и добавил довольно горько: – Третье, что я хотел бы обсудить. Оказывается, некоторые из загребных бакумуров пьют во время полетов. Передайте подчиненным, еще раз замечу – буду выводить из летного состава. Без пощады и учета прежних заслуг. Так вот.

– Опять война, – проворчала Баяпошка, поднимаясь со стула. Посмотрев на нее, на Роста, убедившись, что совещание действительно закончено, стали подниматься и остальные.

Изыльметьев, как главный над антигравами, которыми теперь предстояло воевать, принялся отдавать распоряжения. Ему в подмогу тут же поспели Израилев с Рындиным. А вот Баяпошка подошла к Ростику, который по-прежнему сидел, подперев голову кулаком, мало на что обращая внимание.

– Ты чего? – едва ли не нежно спросила она.

– А?.. Нет, я так, задумался. – Он посмотрел в ее аймиховские прекрасные глаза, которые он так часто вспоминал в плену и которые теперь пытались выразить немного больше, чем просто интерес, и не выдержал. – Понимаешь, во всем этом есть только одно хорошее – если наши викрамы каким-то образом, пусть и посредством войны, научат океанических изготавливать ружья, не станет ли это концом конвойного обеспечения всех кораблей губисков? Уж я-то знаю, как викрамы на их кораблях ненавидят пурпурных хозяев. Чуть что – и сожрать кого-нибудь норовят или удрать подальше…

– Любопытное замечание, – почему-то суховато ответила Баяпошка. Она уже была отчужденной, сумела справиться с неожиданным приливом чувств. Или что там плескалось за мгновение до этого в ее глазах. – А ты, как я погляжу, по-прежнему молодцом.

Рост не понял.

– Я хочу сказать, что стратег в тебе заметнее проявляется, чем тактик.

– Баяпошка, – позвала Лада, зыркнув на них глазищами, – ты идешь? Если Гартунг пьяный, то сейчас надежда только на тебя.

– Иду. – Аймихоша похлопала Ростика по плечу. – Ты только не переживай так явно, посмотри, как ребята верят тебе. – Рост и не сомневался, что ему верят, он и не предполагал, что может быть иначе. – Поэтому до места мы обязательно доберемся. С некоторыми сложностями, только и всего… Но доберемся.

Росту вдруг очень захотелось с ней поговорить, как раньше, не о чем-то слишком важном или обязывающем. А просто пошутить, не стала ли она оракулом, не заделалась ли гадать по руке… Но он только толкнул ее в бок.

– Тебя ждут. – И посмотрел в окно за своим плечом.

Там, где-то за туманом, в ледяной воде кипела битва. Теперь, когда Рост многое увидел так близко, он ощущал ее без труда. И очень немало должно было произойти подобных боев, прежде чем они доберутся до места. Но теперь в них должны были вступить и люди. И чем черт не шутит, может, это и должно было принести победу?

Глава 29

Корабль вошел в реку тяжело и не слишком надежно. В чем тут дело, Ростик не знал, но подозревал, что река может выше по течению оказаться слишком узкой, чтобы в каньон, который она прорубила, втиснулась платформа. Это его мучило несколько последних дней перехода гораздо больше, чем явная война, развязанная против них океаническими викрамами. С ними-то как раз все вышло вполне толково.

Тактика была такова. Чтобы нападать на корабль, окруженный по-прежнему воинственными рыболюдьми из залива, иногда даже несколько более плотно, чем Росту того бы хотелось, океанские собирались довольно значительной стаей, или косяком, или просто – отрядом. Это было правильно. Чтобы прорвать заслон вокруг корабля, следовало бить сильным и организованным клином. Вот тогда-то, иногда получив сигналы от своих викрамов, а иногда разведав их с помощью Гартунга, Баяпошки или Ростика, гравилеты налетали и долбили море десятком бомб. Взрывались они под водой не хуже, а может, и более успешно, чем в воздухе. И океанические всплывали кверху брюхом, оглушенные, убитые, растерзанные.

Как Ростик подозревал и как подтвердил Ромка, который все-таки когда-то учился на биолога, передача звука в воде, вообще ориентация в море были развиты у викрамов не намного хуже, чем у земных дельфинов или китов, то есть они могли определять свое положение на многие десятки километров без малейшего для себя затруднения. И вот эту-то совершенную систему ориентации люди и глушили… вызывая у противника расстройство ориентации, а может, и рассудка.

В этом действии было только две скверные стороны. Первая: иногда викрамы из залива, горящие жаждой завоевания новых мест обитания, слишком близко оказывались к выбранному для бомбежки квадрату. Тогда они тоже страдали, попадая под смягченный расстоянием, но все-таки жестко нанесенный удар. Таких викрамы пытались лечить, принимая их повреждения со стоицизмом настоящих воинов. Хотя иногда кое-кто из них и высказывался в адрес людей, причем в выражениях, насколько передавала Василиса, неожиданно нашедшая с ними подобие общего языка, они при этом не стеснялись.

А второй трудностью было то, что слишком уж ворчала Людочка, она даже как-то завелась, докладывая Росту:

– Бомбы-то делать мы научились. Но учти, командир, взрывчатки на них идет столько, что скоро она кончится.

– Надо будет, из Боловска антигравом доставим, – ворчал ставший в последнее время неожиданно сварливым Рындин, на правах неформального мужа все время оказывая Людочке заметное сопротивление.

– А если не дадут? – вопрошала Людочка.

– Как это – не дадут? Дадут, куда денутся? Им же ничего другого не остается, как поддерживать нас до конца, – вступал Квадратный. Вот он-то по привычке или по соображениям служивого не допускал мысли, что их на войне может не поддержать Боловск, город, за выживание которого они воевали.

Рост тоже с удовольствием, как ему казалось, поразмышлял бы о таких простых вещах, как доклады начальству, мелкой политике, которая при этом возникала, прочих благоглупостях, но… Его все больше одолевали сомнения в правильности того, что он делал.

И вот однажды, когда уже снег превращался в дождь даже по ночам, когда перестали вызывать вахты для скалывания льда, потому что вода уже не замерзала на палубе и в механизмах, а послушно скатывалась в шпигаты во время самых размашистых волнений, когда вот-вот должен был наступить апрель, они оказались примерно в том районе, к которому направлялись. Настал момент, которого Ростик с такой опаской ждал.

Началось все с того, что корабль принялся подрагивать корпусом, вероятно, по той причине, что машину с мостика дергали толчками, иногда даже реверсируя ее, а иногда врубая на полную мощь боковые водометные двигатели, которые позволяли огромной туше корабля разворачиваться чуть не на одном месте, не набрав хода и не действуя пером руля, который без давления воды, разумеется, был бесполезен.

Вообще, как признал Рындин, у пурпурных в обращении с кораблем многому можно было научиться, и он, кажется, учился, причем, как ни странно, вместе с Ладой. Той тоже очень понравилось на корабле, настолько, что она даже с Василисой сошлась покороче, почти как в караване, когда они должны были делить одну палатку и, чего греха таить, одного Ростика.

У того с Василисой отношения тоже совершенно неожиданно исправились, должно быть, потому, что эта пурпурная девушка стала едва ли не главным каптенармусом, отвечала за кухню, за гигиену, а проще сказать – постирушки для офицерского состава, и еще она совсем неплохо организовала курсы для обучения пурпурных русскому языку. Как она успевала – Ростик только диву давался. Но, получив такую ответственную должность, Василиса сделалась другой, а однажды даже пристала к Росту с весьма откровенным предложением. И он… Он почему-то сдался. Может, потому, что стал уже развратником, как ни корил себя, а возможно, его теплое, но все-таки не переходящее в любовь чувство к пурпурной девушке вдруг, после этих ее достижений, переросло в нечто, похожее на восхищенное уважение. Оно, как ни странно, оказалось совсем неплохой смазкой для всей механики любви, в которую Рост оказался вовлечен.

Когда корабль только прицеливался, чтобы войти в нужную реку, Рост подумал, что неплохо бы слетать на разведку и подробно выяснить, удастся ли пройти вверх по течению. Раньше, во время памятного пролета вдоль реки с Ладой, он не слишком присматривался, потому что не знал габаритов корабля и потому что решать должен был не он, а кто-то, более сведущий в лоцманском искусстве. Теперь же Рост хотел во всем удостовериться вместе с Туретом, и к тому же при желании можно было добраться до каравана, расположившегося лагерем на берегу озера.

Более практичная Людочка попробовала было пару раз установить с тамошними людьми и пурпурными связь по радио, но то ли они были еще слишком далеко для Полдневья, то ли с той стороны никто не обеспечивал прием, но из этого ничего не вышло.

В общем, нужно было лететь… Хотя Роста на это дело не пустили. Просто во время совещания, когда обсуждали эту проблему, поднялась Лада и веско, даже чересчур, объявила:

– Гриневу нельзя туда. Он опять начнет менталить, или как это называется… И мы снова получим вместо нормального командира полуживой труп.

– Это как раз мое дело, – попробовал спорить Рост, – выяснить осуществимость плана, который я же и предложил.

– План странный, но его придется исполнять, – проворчал Квадратный, – в любом случае. Даже если мало что получится, – он вздохнул, – все равно придется.

– Я тоже считаю, что слетать туда может каждый… – вступила Баяпошка. – Ну, не каждый, но свою кандидатуру на это я предлагаю всерьез.

– Решено, – мрачновато «утвердил» ситуацию Квадратный, все вернее взваливая на себя обязанности, которые еще в начале плавания Ростик считал своими.

И снова, уже в который раз за последнее время, Рост подчинился. Просто решил, что, наверное, это правильно. Ведь не век же ему командовать, может, уже через пару-тройку недель он снова окажется фермером в Храме, а этим ребятам тут устраиваться, жить и командовать очень непростой бандой пурпурных, высаживать траву, отбиваться от пауков…

А вернее всего, его по-прежнему сдерживало допущение, что он был, вероятно, слишком уж зависимым от каких-нибудь чужих, посторонних сил. Не только чегетазуры могли делать в нем закладки, но и Фоп-фалла, как выяснилось. И это, что бы он ни думал о своем командирстве, было реальным. Вот и следовало больше считаться с теми, кто не знал такой напасти.

Лада с Баяпошкой слетали, вернулись и привезли странную весть, что в караване все пурпурные, а за ними и люди назвали тамошний водоем Гринозером. То есть имя Роста, вернее, его фамилия оказалась записанной на карту Полдневья, хотя и далековато от той области, где обитало человечество.

По мнению Баяпошки и Лады, корабль до водопадов добраться мог.

– А вот дальше – твоя проблема, – сказала Лада. – Только учти, корабль – не байдарка, которую можно на руках обнести вокруг. Тут что-то исключительное требуется.

Ростик только покивал. И тут уж порадовался, что не сам взялся за проводку судна вверх по течению. Турет практически не уходил с мостика, даже ел на ходу, а иногда казалось, что и спал на ногах. Он похудел, посерел, у него на щеках что-то вроде человеческой щетины наросло, хотя у пурпурных очень редко появлялось подобие бороды, и всегда она бывала клочковатой или реденькой.

На третий день плавания по реке Лада снова летала к каравану и приволокла оттуда Нифрата. Рост, вполне доверявший пурпурным, которые ранее определились на корабль, в отношении же бывшего рыбака и лоцмана питал некоторые сомнения, а потому всматривался в него, словно в глубокий пруд, на дне которого находится нечто неразборчивое. Однако Баяпошка, потолковав с Нифратом, уверенно объявила:

– Он надежен, насколько вообще можно полагаться на пурпурных.

И с этим осталось только согласиться.

На четвертый день по всему кораблю неожиданно пронесся гул, звон, треск и металлический скрежет. Ростик, который сидел в своей каюте за книгой о законах пурпурных, которую ему подарила Василиса после одной из пылких ночей, вмиг оказался на мостике, даже не заметив, как это у него получилось. И уж, конечно, совсем не рефлексируя по поводу запутанности коридоров. Его встретил Нифрат.

– Задели берег, – пояснил он, указывая куда-то вбок сухонькой ладонью.

Рост пригляделся. Так и было. Река в этом месте пробивалась через горную гряду, ширина ее не превышала пары километров, что с корабля выглядело несусветной теснотой, и сразу же по сторонам реки изрядно вверх возносились крутые берега. Вот об один из этих скальных выступов корабль и стукнулся краем платформы.

– Что же делать? – Рост недоумевал. – Впереди река станет уже, будет не до лавирования в поисках фарватера, или как там это называется?

Нифрат странно улыбнулся, подергал подбородком и пояснил:

– Придется платформу стянуть.

– Что?

В глазах лоцмана мелькнуло удивление.

– Ну, мы же не всегда платформу до упора выдвигаем, в одиночном плавании заводим на боковины тросы и лебедками их стягиваем. – Он смотрел на Роста недоверчиво, неужто этот высокий и безошибочный, как говаривали, командир из белолицых не знал такой мелочи? – Если считать в метрах, то вместо ширины платформы в шестьсот единиц мы можем получить немногим больше трехсот. – Он покачал головой. – Только вот… на мелководье это следует делать синхронно, чтобы не перекренивать корпус за счет веса платформ.

– Слушай, Нифрат, а почему Турет этого не сделал? Ведь можно было еще в море…

– Я не хочу его критиковать, но он вообще вас довольно странно вел, – отозвался рыбак. – Я бы пошел иначе.

– Стоп, – Рост даже руку поднял, чтобы остановить собеседника, хотя тот и так умолк. – Ты хочешь сказать… – Рост подумал. – Может, он боялся промежутка между лесами? Допустим, ему нарассказали такое, что у него просто не выдержали нервы?

– Скорее он мало плавал по рекам, а в море, кажется, ваша платформа все равно позволяла вертеть кораблем как хочешь, – ответил второй лоцман совсем не на тот вопрос, который был ему задан, но… в такой форме это Ростика устроило.

На том и сошлись. Но после этого разговора и после решения, предложенного Нифратом, недоверие к нему со стороны Ростика растаяло без следа.

Стягивание платформы заняло почти два дня, работали и люди, и губиски не покладая рук от рассвета до заката. Но все удалось на славу. Теперь Рост меньше опасался за подход к водопаду. Хотя сам водопад по-прежнему беспокоил, и изрядно…

Но спустя еще четыре дня осторожных продвижений вперед, когда даже рисковый Турет отказался идти в темноте, объявив, что для полноты картины ему необходимо видеть поверхность воды, чтобы по течению определять нужное направление, как будто одного эхолокатора ему было мало или он не доверял ему, корабль оказался в том ущелье, которое лежало ниже водопада. Давление воды тут было настолько свирепым, что тросы, которыми лоцманы растянули корабль, заякорившись сразу на оба берега, дергались и звенели, как струны.

– Все, – объявил на вечернем совещании того же дня Турет. – Мы свое сделали. Теперь нужно маленькое чудо, которое, если не ошибаюсь, нам обещал господин командир Грин'в.

А Рост, выслушав все доклады и убедившись, что теперь его очередь действовать, в сопровождении Людочки и Баяпошки отправился в трюм к викрамам.

Тут их заставили ждать, но все-таки над поверхностью воды показалось с полдюжины голов рыболюдей, причем один из них, как выяснилось, не только умел произносить шипяще-визгливые звуки, заменяющие викрамам речь, но и говорил на некоем подобии единого языка. И лишь тогда Ростик вспомнил или просто заново осознал, что однажды в тонком сне, уже через несколько дней после своего обращения к викрамам, заложенного в него Фопом, он им оттранслировал просьбу найти и включить в состав экспедиции таких вот знающих единый ребят. Они и нашли, вероятно, Баяпошка об этом даже докладывала, но теперь, когда корабль оказался у водопада, сумели предоставить только одного. Впрочем, и одного было достаточно.

– Нам нужно, – заговорил Рост, – чтобы вы обследовали дно каньона и заложили взрывпакеты такой силы, чтобы горы рухнули в каньон позади корабля и перегородили сток воды. Тогда вода, прибывающая из озера, его заполнит, и мы… Да, мы, как в шлюзе, поднимем корабль до уровня озера.

– Тр-дно-то б'дет, – перевел викрам мнение старейшин, прибывших на встречу, после долгого совещания между рыболюдьми. – П'чти не-змжно.

– Исследуйте дно, исследуйте скалы, рассмотрите такую возможность, без нее наши действия окажутся не самыми успешными.

– А почему, – Баяпошка хмурилась, – ты не хочешь, чтобы караван спустился сюда, к нам, с их высокогорья? Ведь это проще, чем…

– Иметь корабль в озере удобнее, чем тут, в реке, из которой… – Рост наконец вынужден был признаться в своем тайном умысле, – можно выйти в море и отправиться на все четыре ветра, как говорят моряки.

– То есть? – не поняла Людочка. – Ты опасаешься, когда корабль подхватит тех, кто находится в караване, они…

– Мы станем им совершенно не нужны, – пришлось подтвердить.

– И ты, – Баяпошка продолжала хмуриться, – надумал запереть корабль в озере, вздыбив эту плотину, как забор?

– Ну, поднять корабль в озеро… С этим понятно. – Людочка, как всегда, была прежде всего инженером. – Хотя и диковатой смотрится эта операция, даже удивительно, Гринев, как ты до этого додумался. Но вот что прошу учесть, ровно так же, как он поднимется, его можно будет и спустить вниз. Стоит лишь взорвать плотину, которую ты собираешься устроить ниже по течению, и вода уйдет, потому что появится проход…

– Для этого нужно немало взрывчатки, которой у губисков… – Росту было неприятно, что он вынужден был это разжевывать. – Которой у них не будет. Кроме того, если викрамы сделают очень уж мощную плотину ниже по течению, как ты говоришь, разбивать ее будет сложно.

– Скорее всего, она получится хлипенькой, может, ее регулярно ремонтировать придется силами тех же викрамов, а это значит, что и избавиться от нее будет не самым невозможным делом… – немного угрюмо пояснила Людочка.

Но Баяпошка думала о другом, что и выразила с заметным недовольством:

– Ох, и хитрый же ты, Гринев, а твоим именем целое озеро назвали!

Людочка посмотрела на нее, тряхнула головой и вдруг тоже спросила:

– Все равно, я не понимаю, если мы совершили это плавание, зачем ваш караван по междулесью вообще был нужен?

– Мы не знали тогда, что все получится так… трудно, – пояснил Ростик. – Кроме того, решающим стало решение местных дваров не оказывать нам помощи, на которую мы рассчитывали. И наше начальство нагородило обещаний, которые теперь не намерено выполнять в полном объеме по поддержке этих пурпурных, которые оказались тут… – Он развел руками. – Цепь причин, осложнившая ситуацию.

– И ты, конечно, не виноват, – с некоторой даже хрипотцой от сдерживаемого возмущения проговорила Баяпошка.

– Моя вина теперь не имеет значения. Нужно людей спасать. Вот этим я и занимаюсь.

– Заперев их в озере?

– Всего лишь не позволяя не слишком надежным губискам угнать весьма ценный корабль.

Внезапно рядом что-то проявилось. Рост резко обернулся. Рядом с ними стояли Бастен с Ихи-вара, оба аглора скинули капюшоны. Ростик посмотрел на Баяпошку, которая тоже выглядела растерянной.

– Что же ты не сказала, что вы и невидимок привезли?

– На такое небольшое расстояние нас возить не нужно, – фыркнула Ихи-вара. Хотя Ростик полагал, что она хуже всех говорит по-русски.

И вдруг под гулкими сводами металлических стен трюма прозвучал голос викрамского переводчика, озвучившего, вероятно, мнение таинственных вождей племени рыболюдей.

– Вы б'ли кро-ов'ны. М-ны ц'ним. М-ны сдел'ть все. То-олко п'же по-ороем ход иза зеро в р'ка, чобы х'дит туда-сюд.

И головы викрамов исчезли с маслянистой поверхности, как это еще по плену помнил Ростик. Он повернулся к Людочке.

– Теперь, кажется, готовь взрывчатку и выдавай викрамам по первому же требованию.

– Я не поняла, что он сказал, – засуетилась инженерша.

– Они сделают плотину, заложат взывчатку и все такое, – пояснила Баяпошка. – Только позже пророют подземный ход из озера в реку, чтобы ходить в море и обратно, когда им захочется.

– Ага, – Людочка задумалась, – умны, чертяки. – И она впервые за весь разговор рассмеялась. – Все-таки, Гринев, не все получается, как ты хочешь. Другие на твою большую хитрость отвечают cвоими маленькими… тоже хитростями.

– Я это давно знаю, – признался Ростик. – И, честно, даже рад этому.

– Ты прав, Рост, – неожиданно сказала Баяпошка. – Может, по-другому, без хитростей-то, и невозможно.

Бастен кивнул и медленно опустил капюшон. Из пустоты, уже из другой точки донеслось:

– Я так же думаю.

Глава 30

Взрывы оказались красивыми и мощными. Сначала был какой-то гул, от которого даже по бурной реке заходили волны, потом горы стали разваливаться, и совсем не так, как ожидал Ростик. Не рухнули, будто подрубленные деревья, с обеих сторон реки в воду, а осели и рассыпались, будто у них сразу, в одно мгновение, вытащили приличный кусок основания. И там, где только что текла река, словно бы вспучившись снизу, из глубины, возникла плотина, причем она встала едва ли не вровень с самыми верхними иззубренными краями берега.

Хотя сразу этого видно и не было… Слишком много из реки поднялось водяной пыли, да и пыль от все еще заснеженных скал взлетела в ярко пронизанный солнечным светом воздух. Пыли, кстати, было гораздо больше, чем снега, тоже взбитого вверх. Лишь потом, когда вся эта взвесь осела, стало ясно, что…

– Так я и думала, – вскрикнула Лада. – Они переборщили с зарядами, теперь сток стал выше, чем камни со стороны водопада.

Это заставило всех, кто находился на капитанском мостике, хотя бы на глазок оценить высоту камней с той стороны, где все еще бурлил водопад, и с той стороны, которая заперла нормальный сток воды в сторону моря.

– Так и задумано, – пояснила Людочка. – Ведь нам же через эти камни тоже переваливать. Вернее, проводить корабль. А у него осадка почти шесть метров. – Она как-то не по-девичьи почесала подбородок. – Я даже думаю, что камни со стороны озера придется подрывать. А вот потом, если вода слишком уж тут разольется, можно будет немного уровень плотины и понизить. – Она решительно повернулась к Ростику. – Командир, придется еще взрывчатку везти из Боловска.

– Конечно, – легко согласился Ростик. Он был в приподнятом настроении. Он-то, когда придумал этот трюк со шлюзованием, устроенным взрывами, и не подозревал, что всякие подобные сложности возникнут. Но вот за дело взялись толковые спецы, и все неплохо получилось… Вернее, пока получалось. – И даже больше, чем ты думаешь. Ведь викрамы, которые вздумают пробивать свои тоннели из озера в реку, тоже надеются, что мы их взрывчаткой снабдим. Иначе они эту скальную породу не раскурочат.

– Я вот только не понимаю, как они собираются потом ходить из реки в озеро, – задумчиво проговорил Квадратный. – Ведь там же течение, вероятно, будет не намного меньше, чем в открытом потоке?

– Об этом не беспокойся. – Бастен, говоря это, скинул капюшон, что было для него, кажется, уже обыденной реакцией своеобразной аглорской вежливости. – Они знают о течениях больше, чем мы когда-нибудь сумеем узнать.

– Кроме того, – Людочка вздернула голову, чтобы получше рассмотреть не слишком высокого старшину, который тем не менее возвышался над ней, как колонна, – даже в этих стремнинах есть спокойные заводи. Вот к ним-то, вероятно, они и проведут ходы.

– Я все-таки не понимаю, – призналась Лада, – почему они согласились нам помогать?

– Это просто, – отозвался Ростик. – Они получают озеро как базу, причем в таком качестве, что она мало чем будет отличаться от нашей крепости. Прошу учесть – практически неприступную крепость, какими бы силами любые потенциальные враги викрамов ни вздумали их тут атаковать. Это раз. А второе – они получают очень ценные новые области для освоения…

– Озеро не так уж велико, – заметил Квадратный, – по их, викрамским, масштабам.

– Не озеро. – Рост даже поразился тому, как неловко старшина чувствует ситуацию. – Я не удивлюсь, если через пару недель после того, как мы там поставим корабль, наши же разведчики обнаружат кого-нибудь из наших викрамов в Водном мире. Для них это не слишком сложная задача. Как удачно заметил Бастен, они знают об этом гораздо больше, чем мы.

– Но ведь Водный мир – это болото?

– Там когда-то был залив, и я подозреваю, что он зарос… да, зарос торфом только сверху, – продолжил Ростик. – А это значит, что в глубине у него почти наверняка имеются пусть извилистые, опасные, но вполне доступные для викрамов полости с водой. А если учесть, насколько биологическая продуктивность этих болот выше, чем все, что мы обнаружили на нашем континенте, то не приходится сомневаться, что рыболюди рассматривают их как весьма полезное приобретение.

– Широко… думаешь, – с непонятным удовлетворением проговорил Квадратный.

– Вода прибывает. – К ним почти подбежал Турет, который смотрел за взрывами откуда-то из другого места, не с мостика. – Скоро уже начнем подтравливать якорные канаты, чтобы корабль не заглублять больше необходимого.

– Ты вот что, – обратился к нему Ростик, – выбери своих самых толковых подрывников, и пусть они вылетают на обоих грузовиках. Один – в сторону озера, чтобы провести корабль через водопадный гребень, другой – к плотине. Необходимо прикинуть, как в нее упрется вода, какого уровня достигнет… Ну и вообще, чтобы все сработало.

– Ага, снова рвать будем? – блеснул глазами Турет, видимо, взрывы и ему понравились. Или нравилось быть настолько могущественным, что даже скалы перед ним расступались. – Ты, командир, только не волнуйся, наши ребята после этих экспериментов, – он кивнул в сторону плотины, – лучше с вашей взрывчаткой работать научились, точнее рассчитывают… То, что полагается рассчитать. Все будет как надо.

– Я и не волнуюсь, – сказал Рост, но для верности похлопал Турета по плечу, тот терпеливо выдержал это проявление командирского внимания и дернул с места так, что Изыльметьев, который стоял рядом, только присвистнул. Ростик повернулся к нему. – А ты как? Сможешь туда-сюда в Боловск смотаться? – Дождавшись кивка Серого, он продолжил: – Тогда отправляйся в Город и тащи сюда еще взрывчатки, ну и доложи там, что у нас происходит.

Изыльметьев козырнул, и его малоподвижное после ожога медузой лицо выразило уже виденную Ростиком радость. Умчался в сторону лестницы с мостика он не намного медленнее Турета.

– Может, мне с ним? – спросила Лада, потупившись. – Я потому спрашиваю, что он может не выдержать перелета в оба конца.

– Ты мне тут понадобишься.

Смага, который с некоторыми «своими» офицерами специально прилетел понаблюдать за взрывами, нехорошо хмыкнул, и ему почему-то вторил Игорек Катериничев. На удивленный взгляд Ростика он смущенно отвернулся. Это, кажется, и удержало Смагу от комментариев. Он вообще стал в последнее время молчать чаще, чем прежде, наверное, удивлялся про себя, как это у Роста с пурпурными все выходит.

А выходило у них действительно неплохо. Даже взрывчатки, которую Людочка предусмотрительно оставила для проводки корабля в озеро, почти хватило, чтобы уравнять обе стороны каньона, который стали называть «шлюзом». Как Просинечка и планировала, нижняя плотина, перекрывшая свободный сток воды в море, оказалась повыше водопадного гребня, и вода стала уходить, разливаясь между всеми окрестными холмами. А до подъема корабля, чтобы провести его через первичный водопад, не хватало почти двух метров. Тогда Турет с Нифратом предложили Росту на срочном совещании, собранном по этому поводу, разгрузить корабль, чтобы можно было поднять его чуть не на полтора метра выше, соответственно уменьшив осадку до четырех метров с небольшим. А у Роста и не оказалось готового решения. Он попросил время до полудня, чтобы… Он и сам не очень понимал, что за такой короткий промежуток времени могло произойти. Турет нехотя согласился, хотя Нифрат, должно быть, осмелев за месяцы похода через междулесье, протестовал. Или он оказался более недоверчивым, или опасался, что эта оттяжка времени предоставит меньше возможности как следует поработать им, пурпурным, на выгрузке.

И вот, когда совещание кончилось, Рост быстренько организовал Ладу с Ромкой, за которого все меньше в последнее время опасался и на которого, соответственно, все чаще наваливал работы больше, чем прежде, и вылетел на разведку. Он и сам не очень-то понимал, что может этой разведкой прояснить, но вылетел. И правильно сделал, как оказалось.

Потому что едва их антиграв прошелся широким полукругом над озером, да так, что при желании стало видно, как на дальней стороне в неподвижном утреннем воздухе поднимаются дымки походного лагеря пурпурных, к которым они направлялись, Рост сообразил, насколько они уязвимы. Он даже не стал ничего объяснять, приказав держать курс на восток.

– А зачем? – не понял Ромка, усиленно орудуя рычагами, полный сил и того энтузиазма, который появляется у любого новобранца, как только что-то у него начинает получаться. – Там же нет ничего.

Они пролетели час, ни разу не разгоняясь, миновав едва полсотни километров, потом второй час, потом третий… И тогда Рост увидел. И снова, как это было когда-то у него, давным-давно, холодок, смешанный с потом, заструился вниз по спине. Потому что пустыня была уже не мертвенно-зимней, не холодной и безжизненной – она шевелилась. Мелкими, почти невидимыми обычному глазу струйками по ней двигались… Это были пауки, которые в любой момент могли, повинуясь какой-нибудь неслышной людям команде, слиться в мощную армию и одним ударом уничтожить почти беззащитный лагерь пурпурных и людей, находящийся на краю озера.

– Вот так, – буркнул Ростик. – Возвращаемся.

– Что? – не поняла Лада, она о чем-то задумалась, или мерное течение полета ее убаюкало.

– Срочно назад, на корабль. – И он указал на движение пауков впереди.

Они даже не сразу увидели то, что рассмотрел Ростик, и Лада по этому поводу удивилась – Ростиковы способности оценивать местность она, и совершенно законно, расценивала весьма нелестно.

Назад летели немного быстрее, но все-таки не настолько быстро, как Ростику бы хотелось. А он высчитывал, хватит ли у них времени… Выходило, что имеется, вероятно, дня четыре. Может быть, чуть меньше, потому что самые быстрые и агрессивные пауки, конечно, не станут ждать подхода основных сил, чтобы напасть. Они сразу навалятся… А значит, четырех дней не было, в лучшем случае – три, три с половиной.

И еще он соображал, удержит ли атаку пауков узкий шлюзовый каньон, в котором корабль стоял от берега всего-то в считаных сотнях метров? Вдруг пауки и тут найдут какой-нибудь способ атаковать, и тогда их абордаж… Даже с аглорами и несколькими тысячами пурпурных защита корабля выглядела делом безнадежным. Ведь пауки умели строить лодки, Рост был тому однажды свидетелем, как комши вышли на десятки километров в море…

На корабль вернулись незадолго до обеда.

– Значит, так, – начал он на срочнейшим образом созванном сборище всех командиров. – Пауки активизировались. По всему видно, им холодно еще маршировать к нам, только это их и удерживает от броска. Мне показалось, они будут тут через три дня, предлагаю считать этот срок последним. Если не успеем, они разнесут пурпурных на берегу озера, а может, и наш корабль.

Сообщение вызвало переполох. Люди и пурпурные принялись что-то друг другу высказывать, причем речь звучала на трех языках сразу, даже бакумуры что-то лопотали, добавляя совсем уж невероятную сумятицу.

– Приказываю разгрузку корабля отменить. И перенести лагерь с берега озера на корабль.

– У нас же глубины в пол ваших метров не хватает, – вскинулся импульсивный Турет. – Мы уже и подсчет груза начали…

– Приказ не обсуждать. – Рост подумал и вынужден был с горечью признать: – Раз двары нам не помогут, мы… – Он снова помолчал, не очень отчетливо соображая, как следует сформулировать свой приказ. – Прошу также подумать о том, чтобы в крайнем случае собрать тех, кто застрял на берегу, проломить плотину ниже по течению и уйти в море.

– Вторично подняться в озеро тут не удастся, – высказался Нифрат. – Никакие направленные взрывы не помогут, просто не хватит для этого материала, скал, камней и…

– Это поняно, – согласился Рост. – Но спасти наших… людей важнее, чем даже образовывать тут постоянное поселение. Позже, возможно, придумаем что-нибудь еще, может, будем строить крепость следующей зимой.

– А как это викрамам объяснить? – спросила Лада. – Ох, взбунтуются они, если мы им это выложим.

– Все-то у тебя, Гринев, через пень-колоду, – вдруг едва ли не с самодовольной ухмылкой проговорил Смага.

– Это не так, – рассудительно ответил Ростик. – Во-первых, никто не знал, что пауки сумеют так быстро организоваться. Во-вторых, я рассчитывал, что они попробуют сначала разведать, что тут происходит. Вышлют небольшие группы… Мы бы их вполне сумели придавить нашими крейсерами и напустив на них аглоров. Те в войне с пауками отлично работают…

– Прошу отметить, что нормальную команду из людей можно собрать только для одного крейсера, – сказала Лада. – Я и раньше докладывала…

Так и было, она докладывала, но Рост ее ворчания тогда не понял, просто не вник как следует. Нужно будет этим сегодня же заняться, решил он про себя.

– Лагерь с его нынешней стоянки у озера снимается, пусть двигаются сюда, к нам, причем в ускоренном темпе, ответственным за это будет Смага. – Рост запнулся. – Не знаю, сколько это нам сэкономит времени, но даже если полдня летуны будут меньше носиться туда-сюда, и то – хлеб. В первую очередь вывозить тех, кто замедляет движение, – женщин, детей. – Он обвел глазами всех, кто сидел перед ним. – Причину этой спешки от подчиненных прошу не скрывать, будет только лучше, если каждый поймет, в каком положении мы оказались. И что следует сделать, чтобы… Чтобы исправить ситуацию к нашей выгоде. – И он тихо добавил: – Хотя какая уж тут… выгода.

К вечеру того же дня вернулся Изыльметьев с Ромкой. Они вымотались, но взрывчатки привезли почти сто семьдесят килограммов, этого, по мнению Нифрата, должно было хватить, чтобы провести корабль в озеро.

Некоторое сомнение вызвало объяснение с викрамами, которые долго не могли понять, чего люди так испугались, и, кажется, до конца так этого и не осознали, но в конце концов они вдруг попросили три-четыре сотни довольно причудливых на человеческий взгляд инструментов, которые тут же получили название «заступов». Они собирались ими вручную подработать те острые выступы, которые неизбежно получились бы в результате расширения прохода корабля в озеро.

Росту эта идея понравилась, в силу рыболюдей он верил, а то, что они могли серьезно помочь при желании, и вовсе сомнения не вызывало. Поэтому остаток дня в некоторых цехах корабля изготавливали из всякого годного для заступов металла эти ставшие вдруг весьма необходимыми инструменты. Для некоторых и древки изготавливали из металла, правда, проковывали его уже не слишком старательно, при желании викрамы могли и выправлять их, если бы они излишне гнулись.

Всю ночь и весь следующий день пилоты людей перетаскивали лагерь с озерного берега на корабль. Когда стало ясно, что они уже не могут восстановиться, Рост приказал им отдыхать и больше этой работой не заниматься, а собирать команду для крейсера, чем с облегчением занялись Лада с Изыльметьевым, хотя вымотались они больше других, просто падали с ног.

А Рост с помощью Манауша отыскал достойных пилотов из пурпурных и продолжил переносить караван за те двести километров, которые их разделяли. Впрочем, к концу этого дня расстояние уменьшилось до ста пятидесяти.

Второй день прошел в тех же работах. Рост понял, как устал, когда попробовал было сам сесть за руль одного грузовика вторым пилотом, но его остановила Василиса. Она просто не позволила этого сделать, причем не упрашивая, а почти в приказных, очень злых выражениях, даже значение некоторых слов, которые она использовала, Рост не знал. Добившись своего, она неожиданно подобрела:

– Ты бы, Рост-люд, не бросался на низкопробную работу, где тебя может заменить даже бакумур, а… поберег себя. Без тебя у нас ничего не выйдет, если ты свалишься от переутомления.

– Думаешь, я паникую? – с деланым простосердечием спросил Рост, потому что на конфронтацию с Василисой у него действительно не хватало сил.

– Тебе следует выспаться. Если произойдет что-то неприятное, я тебя разбужу.

И Рост понял, что это наилучший совет, какой он мог получить. Взвалив временное командование на Квадратного и Рындина, он отправился спать и, как ни удивительно, проспал остаток дня и почти всю ночь.

Так и наступил третий день, тот самый, к вечеру которого у озера уже можно было ожидать пауков. Первым делом Рост потребовал доложить ему о положении лагеря. И тут Лада, уже успевшая смотаться к пурпурным на берегу в темноте своей первой за этот день ходкой, доложила, что они все стоят.

– Чего? – не понял Рост.

– Они измотались, прошли за эти двое суток почти сто с лишним километров. А кроме того, они уперлись в неприятный, хотя и узкий заливчик. Если его обходить, это увеличит их путь километров на сорок, а то и больше. Но его очень просто было бы перелететь…

– Так, сколько до них осталось?

– Часа два лету на грузовиках, если немного поднажать, – доложила Лада. – Вернее, если ставить на котлы не четырех, а пятерых бакумуров и временами их менять, чтобы не уставали. – Она смотрела на Ростика выдержанно, но все же тревожно. – А может, понадеемся, что пауки сразу реку форсировать не сумеют? Вода же еще ледяная…

– А если они за пару часов сумеют выстроить понтонную переправу? Так что давай не будем торговаться. – Рост попробовал ей даже улыбнуться. И Лада ушла, чтобы подготовить следующий «заезд» к каравану.

Едва ли не сразу же после Лады появились Нифрат с Туретом. Еще рассматривая, как они шагают к нему, Ростик подумал, что дело у них, видимо, очень серьезное.

– Командир Рост, – начал Турет, – осадка корабля, считая в метрах, почти шесть. В гребне водопада мы проделали узкую, но достаточную по ширине щель. Вот только… Временами камни поднимаются там на полметра больше, чем нам необходимо. Больше удалить их взрывами мы не можем, а рыбы отказываются работать, говорят, что тоже ничего не способны сделать. – Он выразительно посмотрел на Ростика, и тот понял, что под словом «рыбы» лоцман подразумевал викрамов. Должно быть, тоже устал или нервничал сильнее обычного.

– Как быть? – спросил Нифрат.

– Что будет, если викрамы закроют те ходы в корпус корабля, через которые они плавают, мы откачаем воду, и… тогда же корабль станет легче?

– Так обычно мы не поступаем, – снизошел до объяснений Нифрат. – Рыболюдям и без того там тесно, они без воды задыхаются. Если мы начнем ее откачивать, они могут решить, что мы хотим их убить.

«Я знаю, что вы так никогда не поступаете», – хотел было сказать Ростик, но… не стал.

– Я им попробую объяснить. Но вы должны сказать мне, сумеете ли продвинуть корабль в озеро, если мы так поступим? И за очень короткий срок, не более часа. Иначе, боюсь, они в самом деле начнут умирать… По крайней мере их малыши, чего невозможно допустить. – Он посмотрел на обоих пурпурных. – Не забывайте, они наши стратегические союзники.

Оба кораблеводителя посовещались на своем языке, и Турет объявил:

– Корабль, если мы откачаем до половины водные трюмы, поднимется на три четверти метра, может, до метра. Этого хватит. Но то, что мы проведем его через водопад за час… Сомнительно. Даже если работать будем быстро и очень точно.

– Из-за торопливости разорвать обшивку корабля тоже не хотелось бы, – добавил Нифрат.

– Тогда – исполняйте. Другого выхода у нас все равно нет.

И Рост отправился к викрамам. Он шел и думал о том, какие выбрать слова, чтобы убедить старейшин водного племени, чтобы они согласились на эту операцию. Да так ничего и не придумал.

Пока он вызывал старейшин, пока пробовал им объяснить, что надумал, прошло с четверть часа. Ему вдруг стало казаться, что он взялся за безнадежное дело, что он переоценил сознательность и выносливость викрамов, ведь им тоже приходилось нелегко последние дни, они-то работали, возможно, больше других, а тут еще он со своими… авантюрами.

И вдруг все кончилось. Над водой появилась голова одного-единственного викрама, и он на очень скверном едином проговорил:

– Согл-сно-о… Мы сд'лам, д'туа срок.

– Какой срок? Сколько вам нужно времени? – почти выкрикнул Ростик, внезапно осознав, что он, вероятнее всего, уговорил викрамов самым понятным и доступным для них образом – своим отчаянием и выраженным при этом ментальным приказом или предложением, будто общался с ними в заливе у Одессы.

– П'лыт до-зера и на-зд.

Рост прикинул. Викраму, чтобы добраться до озера и назад, нужно было с их нынешней позиции минут десять. А то и меньше. Он кивнул, и даже, не удержавшись, принялся благодарить вслух, хотя мог бы этого и не делать – голова переговорщика скрылась в воде.

Рост поднимался до мостика чуть медленнее обычного, почему-то у него слегка заболело сердце от переходов по этим темным и душным трюмам, по этим крутым лестницам. Такого с ним раньше никогда не было, но вот случилось.

А когда поднялся, то понял, пурпурные уже готовы. Он прикинул время своих переходов, потом для верности набавил еще немного и приказал включать насосы. И тут же, спохватившись, послал вниз Баяпошку, чтобы она следила за тем, как поведут себя викрамы, когда уровень воды у них существенно понизится.

Они откачивали воду часа два, но насосы, которые корабельные инженеры задействовали, оказались весьма мощными, потому что уже через час с небольшим Нифрат пришел на мостик и сообщил, что можно потихоньку двигаться вперед. Он встал у переговорных устройств, с помощью которых отдавал приказы разным постам, поставил к штурвальным рычагам, чем-то сходным с рычагами гравилетов, сразу четырех п'токов и приказал выбирать якоря.

Пока лебедки наматывали якорные цепи, корабль двинулся вперед, подтягиваясь на них, как на буксирных тросах. Тем временем в воздухе появился какой-то незнакомый гравилет. Почему Рост в этот очень ответственный момент обратил на него внимание, он и сам не мог бы объяснить.

Потом довольно неожиданно Нифрат пару раз дернул корабль из стороны в сторону боковыми водометами и резко увеличил обороты ходовых винтов, потом резко сдал корпус назад реверсом и повторил операцию… Рост не понимал, что он делает, и почему-то мучился от этого, как от зубной боли. Тем более что и сердце вдруг заболело сильнее, чем в трюме.

И тут сразу по обе стороны от корабля в страшной близости оказались скалы, через которые эта река переваливала водопадом. Они составляли почти ровную стенку, лишь впереди, в километре от этого прохода, виднелась чистая и спокойная вода, глубокая, уже не грозящая ударом острой скалы в днище…

На левом борту угрожающе заскрипело, потом послышался удар, словно что-то, натянутое сверх меры, разом порвалось, потом по кораблю разнесся еще один такой же удар.

Нифрат повернулся к Ростику потным лицом.

– Сорвали обшивку у миделя, вероятно, в трюм поступает вода.

Рост не заметил, как и сам смахнул пот. Они проползли еще пару сотен метров, снова скрип, снова что-то натянутое, как нервы, визжало противным царапаньем металла о неподатливый камень… И вдруг все кончилось.

– Корабль на воде, – доложил Турет, неизвестно как оказавшийся рядом. – Мы в озере. – И зачем-то добавил: – У нас опять получилось.

– Хорошо, – проговорил Ростик, едва шевеля губами. – Как только гравилеты вернутся со следующей партией, передайте Ладе, чтобы лагерь двигался на антигравитационных повозках от берега, прямо по воде. – На непонимающий взгляд лоцмана он пояснил: – Наши повозки это умеют.

– Я передам, – вдруг произнесла Василиса. Оказалось, что она тоже тут и даже стоит так близко, что ее дыхание Рост почувствовал на своем лице. – Если ты не против, даже попробую задействовать радио.

Ростик кивнул.

– Что с кораблем? – спросил он Турета.

– Сейчас выясняем, но, думаю, ничего страшного не произошло. Ведь мы прошли, а с викрамами любые течи сумеем заделать. – Он счастливо рассмеялся. – На спокойной-то воде!..

– Тогда двигайтесь к каравану, пока не перетащим его на корабль окончательно. Потом прошу выйти на середину озера, чтобы…

– Понимаю, – кивнул лоцман, – чтобы затруднить комши к нам доступ.

– И, конечно, нужно открыть доступ воды к викрамам…

– Об этом можно не беспокоиться, – легкомысленно махнул рукой пурпурный. – Они уже сами обо всем догадались и давно открыли кингстоны.

– Все равно пошли кого-нибудь известить рыболюдей.

– Будет исполнено, – молодцевато от облегчения вытянулся лоцман.

Рост все-таки вытер пот, тряхнул плечами, прогоняя напряжение. И только тут заметил, что неизвестный антиграв спокойно, как к себе домой, усаживается на полетную палубу. От него отделилась всего одна фигура. Рост присмотрелся и ахнул. Это был Дондик.

Рост дождался его на мостике, выслав Ромку встретить Председателя, чтобы хоть подобие необходимых формальностей было соблюдено.

Выходя на капитанский мостик, Дондик скупо улыбнулся. Заранее вытянул вперед руку, чтобы избежать всяких построений, и сразу же заговорил будничным, даже слегка серым голосом:

– Вижу, Гринев, что у тебя, как обычно, все хорошо. И корабль провел в озеро, и лагерь уже подбираешь… Кстати, не думал, что успеешь так скоро.

Пришлось доложить ему, все-таки не избегая некоторого формализма, о пауках, об их возможной атаке на караван, о необходимости торопиться.

– Но теперь-то все в порядке? – спросил, слегка обеспокоившись, Дондик.

– Думаю, к вечеру мы станем для них недоступны, и тогда… Да, поборемся еще, выясним, кто кого. – Рост широким жестом попробовал обвести весь корабль. – С такой базой, недосягаемые для их атак, мы, пожалуй, сумеем не только траву высаживать, но и поколотим их как следует.

– Как следует, – согласился Председатель. Потом, набрав побольше воздуха в легкие, вдруг заговорил о другом: – Только раньше времени, Гринев, не радуйся. Тут такое дело… Кто-то, непонятно кто, ворует наш металл. И с вагоноремонтного, и с алюминиевого, и иногда даже из мастерских. Причем ворует, скорее всего, из-под земли, прямо как в сказке.

– Почему так решили?

– Вчера ночью, – Дондик потер рукой лоб, – обвалилась одна из пятиэтажек. Мы обследовали руины, и выяснилось, что из всей коробки кто-то… очень аккуратно, так что на бетоне остались следы профиля, вытащил арматуру. Я приказал доложить точнее, и тогда стало известно, что со складов пропала почти половина нашего запасенного металла… – Он вдруг внимательно посмотрел на Роста. – Наши теряются в догадках. Поэтому передоверяй все здешнее хозяйство Смаге, а сам отправляйся со мной в Боловск. Я почему-то думаю, ты с этой задачей справишься быстрее и точнее, чем наши… университетские головы.

– Степан Кузьмич, – начал было Ростик, но договорить не сумел.

– Только не заводи опять свою бодягу – мол, я не решил… закладки чегетазуров… Это приказ, Гринев, вот и отнесись к нему соответственно.

– Положение и тут все еще довольно угрожающее, – произнес Ростик. – Мы даже не знаем, где сейчас пауки, просто некогда было слетать на разведку в их сторону, нужно было переносить караван…

– Что-то мне подсказывает, – ехидно прищурился Дондик, – что ты хитришь. А времени для того, чтобы эвакуировать караван, у тебя больше чем в избытке. В общем, сегодня же… Повторяю – сегодня к обеду мы должны вылететь в Боловск. – И вдруг он стал очень серьезным. – Главная опасность теперь там, Гринев. Ты это учти, пожалуйста. – Он попробовал хлопнуть Роста по плечу. – Ну а за отличную проводку корабля в озеро выделяю тебе награду – можешь взять трех своих… подчиненных. А то опять начнешь всем толковать, что тебя недооценивают.

– Я этого и не говорил никогда, – пробормотал Ростик, смутно ощущая, что это не совсем правда.

– Ты сына прихвати обязательно, – посоветовал Председатель, поглядывая на вытянувшегося поблизости от них Ромку. – А то мне твоя бывшая все уши высверлила, что мальчику еще учиться нужно, а не с отцом на пару в войну играть… Так что я ей обещал – вернусь с вами обоими.

Вот и все, сказал Ростик своему побаливающему сердцу. Не успел отдышаться, не сумел даже насладиться пусть временной, но победой, как… что-то новое. Непонятное и даже пугающее. Потому что действительно главная опасность вдруг возникла там, в Боловске, ведь люди без металла не выстоят…

– Разрешите передавать дела? – спросил он немного официально. И, не дожидаясь ответа, повернулся на каблуках, чтобы идти и раздавать свои последние тут распоряжения и назначения. Потому что знал, Дондик прав – здесь могли теперь справиться и без него.

Рождение гигантов

Часть первая

Пожиратель металла

Глава 1

Большая, почти в три метра диаметром и слегка вытянутая сфера внушала сложные чувства. Иногда она казалась красивой, правильно оформленной, безупречной. А иногда вызывала дрожь, словно способна была из всех подряд выкачивать смелость, хотя ребята, которые ее разглядывали, почти сплошь были проверенными, по мнению Ростика, даже отчаянно смелыми.

Сонечка Пушкарева, на правах хозяйки, оставшись на Алюминиевом заводе кем-то вроде главного распорядителя, хотя и не получила назначение командовать всем этим скоплением построек, людей и нелюдей, а также неизвестно куда исчезнувших машин, как будто растаявших в воздухе, попыталась объяснить:

– Я полагаю, что это что-то новое, какой-то новый фактор, с которым мы прежде не сталкивались.

– Или новое проявление старого явления, которое мы уже знаем… Только объяснить не умеем, – добавил вполголоса Перегуда.

– Широв вызывали? – спросил Председатель Дондик, он выглядел донельзя усталым, даже глаза у него оставались полуприкрытыми.

– Вызывали, – бодренько доложил Пестель. – Они тоже ничего определенного сказать не смогли.

– А может… – Перегуда почему-то ежился даже в своем знаменитом, еще с Земли оставшемся, штатском пальто, сером и не слишком плотном, для Полдневья – в самый раз. – Нет, наверное, это чушь…

А ведь весна только-только перевалила за середину, иногда ночами в воздухе кружила обычная для Полдневья снежная крупа, которая куда чаще, чем хотелось бы, заменяла тут нормальный русский снег.

– Ты договаривай, – попросил его Пестель.

– А нельзя ли их попросить, чтобы они в своих книжках что-нибудь прочитали? У них же там целая библиотека, которой, – Перегуда повернулся к Дондику, – прошу это заметить особо, никто всерьез не занимался.

– Зачем так говоришь? – вступил в дискуссию Эдик Сурданян, некогда бывший главой человеческой колонии в Чужом городе, у Широв. Он стал каким-то коротким, но плотным, что часто бывает с мужчинами на Кавказе. Его акцент почти исчез, но иногда проявлялся, или Эдик им немного специально бравировал. – Занимались, многих мы туда возили, даже этих, прозрачных с мечами пробовали… Никто не способен это усвоить и привести в нормальное для размышления состояние.

– Да, – вздохнул Дондик, – один-два человека, какими бы они толковыми ни были, там не справятся. А обученного народа, чтобы всерьез эти таблички каталогизировать, просто понять, по какому принципу тамошняя библиотека организована, у нас, разумеется, не имеется.

Перегуда хмыкнул.

– Получается, что слишком много знаний – то же самое, что полное их отсутствие.

– Делали, что могли… – стал слегка кипятиться Эдик.

Но Перегуда и сам понял, что перегнул палку, поэтому примирительно похлопал его по плечу. Тогда Эдик успокоился. Рост еще раз посмотрел в сферу, которая лежала перед ними, до трети вросшая в крепчайший ширский литой камень, из которого были сделаны на Алюминиевом, казалось, все постройки.

На вид это была немного шероховатая, матово-серая поверхность, не слишком отличная от природных камней, временами в странных бороздках, как бы расписанная любителем орнаментов, временами слегка пупырчатая, как огурец. Там и сям через камень пробивались удивительные, явно металлические жилки, именно что живые стебли, а не арматура для крепости. И еще Ростик почувствовал, что под этой поверхностью происходит какой-то на удивление важный и сложный процесс. Он не брался его даже разгадывать, знал, что ему это не по силам.

Баяпошка неведомым образом поняла, о чем он думает, подошла ближе и попробовала что-то ему передать, то ли какую-то мысль, то ли просто свое ощущение. Но это сейчас мешало, к тому же Ростик не хотел, чтобы она стояла так близко. Лада, как будто он попросил ее вслух, тут же встала у другого его плеча, внутренне отталкивая Баяпошку. Спасибо, вздохнул Ростик, хотя лучше бы этого скрытого соперничества девчонок не было. Но тут уж он сам напортачил, приходилось терпеть.

С корабля, который стоял в Гринозере, так странно названном в честь Роста, он приволок с собой только Ромку и Ладу, но Баяпошка сама как-то появилась через пару дней, тоже прилетела, должно быть. Причем одна, без Квадратного, что было крайне неприятно Ростику, хотя, с другой стороны, и тут он поделать ничего не мог, отношения мужчины и женщины – тайна двоих, в которую прочим вход заказан.

Дондик вдруг осмотрелся, словно бы проснулся, и обратился к незнакомому Ростику пареньку с новенькими лейтенантскими погонами, который сопровождал Председателя в этой поездке и был кем-то более значимым, чем просто пилотом на начальственном антиграве. Незнакомый лейтенант поднял факел повыше, осветив дальнюю стену.

Помещение, где они находились, сразу стало огромным, более угрюмым, пожалуй, даже давящим.

– А что это такое? – Дондик не слишком определенно повел рукой над собой.

– Тут было убежище против возможного налета борыма, – пояснила Сонечка. – Тогда, если вспомнить, мы борым здорово переоценивали, вот и строили, как бомбоубежище. – Она вздохнула, вероятно, что-то личное пришло ей в голову при воспоминании о тех временах. – Потом, когда стало ясно, что борым в эти края почти не доходит, про него забыли. Иногда этот подвал использовали как склад, но тут много грунтовых вод, слишком сыро, техника ржавела, вот и забросили… Даже не заметили, как это выросло.

– Выросло или появилось? – спросил Пестель. – Если выросло, тогда следует полагать, что оно – живое.

– Оно – живое, – раздельно проговорил Рост.

– Еще соображения имеются? – Дондик уже внимательно смотрел на него.

– Не слишком разумные, Степан Кузьмич, вряд ли стоит…

– Тогда я прошу тебя как следует это дело расследовать. Сможешь?

– Нужно поездить… И не только тут посмотреть, но и на Вагоноремонтном побывать.

– Побывай. У тебя теперь антиграв с персональным пилотом имеется, – он с озорной усталостью поглядел на Ладу, разумеется, все понимая. – По времени я тебя не ограничиваю, только разберись, пожалуйста.

Антиграв Росту и вправду выделили, едва они добрались до Города, причем Лада добилась, чтобы на него тут же перевели и Микрала, которого ценила за способность понимать приказы и не слишком сердиться на нее, если она бывала не в духе. Вторым пилотом как бы сам собой сделался Ромка, вот только летал он еще даже не как ученик, а гораздо хуже. Но Лада утверждала, что научит его, и через полгода парня можно будет хоть в бой посылать.

– Мы не сумеем разобраться, пока это не проявится как следует, – сказал Ростик, понимая, что недоговаривает. Следовало бы пояснить, как оно может проявиться и что из этого выйдет… Вот только он сам этого не знал, а гадать просто так не хотелось, с начальством все-таки разговаривал. – Но я утверждаю, что для нас, людей, эта штука не опасна. Хотя, скорее всего, она очень мощная.

– Мне нужно, чтобы она не просто безопасной была, а чтобы мы ее контролировать умели.

– Вот про это – ничего пока не скажу, – решился на «приговор» Ростик. – Поживем – увидим.

– Не слишком ли легкомысленно, – спросил Перегуда, – ждать, пока оно проявится? Что, если потом спохватимся, а остановить его?..

– Другого все равно не дано, – проговорил Рост, и на том, как ни странно, обсуждение прекратилось.

Когда вся команда, освещаемая факелом неизвестного лейтенанта, выползла на свет, Дондик быстренько пробежался по заводу и уже через полчаса улетел в Боловск. Рост тем временем пил с Пестелем и Ладой чай, который им на удивление вкусно приготовила Сонечка. Еще тут был Микрал, бакумур-загребной-адьютант раздобыл где-то мелких сушеных рыбок, кажется, выловленных местными волосатиками из ближайшей речки, но к ним никто, кроме него, не притрагивался. Зато он-то жевал их горстями, с головками и хвостами.

– Не чавкай, – сердито бросила Лада. Микрал послушался, стал жевать потише, поглядывая на нее своими здоровенными глазищами, прикрытыми дневной мутноватой пленочкой, на всякий случай поигрывая высокими и острыми, как у овчарки, ушами, которые то поднимались у него на затылке, то опускались. А может, он дергал ими от наслаждения, ну, любил он покушать, что тут поделаешь?

– А этот парень, который возит Председателя?.. – неопределенно спросил Рост.

– Лешка Костыльков, – пояснил Пестель. Поправил очки. – Он служит кем-то вроде адьютанта при Дондике. Тот ведь теперь армией сам занимается, никому больше не доверяет, а одному все это волочь – не всегда получается.

– И аглорами командует? – поинтересовалась Лада.

– Нет, с невидимками никто общего языка найти не может. Они Председателю недоступны, – отозвалась Сонечка.

– А тогда – хрен ли в этой армии? – благодушно спросила Лада.

Пестель пожал плечами. Лада повернулась к Росту.

– Ты на самом деле хочешь смотаться в Боловск? А то мне неплохо бы профилактику нашему антиграву устроить, он же тысячу лет, почитай, на складе валялся, его и не осматривал никто. А стоило… В общем, многое нужно, чтобы он не поломался где-нибудь над Водным миром.

Ростик кивнул, и удовлетворенная Лада потопала готовить машину к отлету. На этот раз почти с энтузиазмом. Рост подумал и спросил:

– Чего Председатель такой квелый?

– У него что-то разладилось с девицей. Он ухаживает, даже окучивает ее, образно говоря, а она… Не в порядке наш глава, далеко не в порядке.

– И у этого тоже с девицами? – искренне удивился Ростик.

– Что значит – тоже? А еще у кого? – Подумав, Пестель вдруг пустился в объяснения, согласно собственной версии. Ростик и забыл такую вот особенность у друга. – Когда мало мужиков осталось, мы на все девчоночьи перипетии смотрели сквозь пальцы. Оно и понятно, это согласуется с природой. Мужики, с точки зрения общества – менее ценный материал, потому что для восстановления популяции достаточно совсем немного… этих самых мужиков. И упустили момент, когда… Да, кажется, это называется точкой возврата, когда еще можно было бы восстановить привычные морально-брачные обычаи. И вот наши, так сказать, феминистки, которым, в общем, маловато досталось внимания и мужской энергии, пустились…

– Девицы всегда отказывали тем, кого не слишком уважают, или не любят, или когда просто имеется более знакомый и удобный вариант, – сказала Сонечка.

Рост вздохнул и отпил чаю.

– Да, пожалуй, они всегда нацелены на удобность партнера или мужа для себя… Хотя, нет, им нужен комфорт для всей семьи разом.

– В случае с Председателем это не сработало.

Росту даже не захотелось узнавать, что это за тетка такая, как ее зовут и знает ли Ростик ее лично. Скучная это была материя. И малозначимая. К тому же они и так ни с того ни с сего насплетничали больше желаемого. Не любил Ростик такие вот пересуды.

– Джордж, ты покажешь мне то место, откуда арматура из разрушенных пятиэтажек исчезла?

– Сегодня? – Получив утвердительный кивок, Пестель оживился. – Могу показать. Мы несколько кусков на исследования даже в Универ сволокли… Только, знаешь, мы и лабораторными средствами ничего нового не выяснили. Представь себе, вот была арматурная сталь впечатана в панели наших пятиэтажек, а потом… Растаяла. Словно бы ее кто-то очень аккуратно растворил. Следы ребристости арматурин остались, даже следы проволоки, которой строители их связывали, чтобы сваривать, тоже наблюдаются. Но и проволока эта, и, представь себе, ржавчина – все исчезло. – Он помолчал. – Испарилось без следа. Было – и нету ничего, только пустоты в цементе с отпечатками.

Ростик почему-то сразу представил себе эту картину. Наверное, потому, что Пестель так здорово и точно заметил исчезновение ржавчины, которая, что ни говори, а тоже состоит из металла.

– А в целых пятиэтажках?

– Кто же теперь, когда нет ни воды, ни электричества останется жить в этих доминах? Там упаришься только воду носить на этажи.

– Они все покинуты?

– К сожалению, брат, места для проживания хватает. – Пестель сокрушенно покачал головой. – Слишком много народу погибло в первые годы, слишком мало нас осталось.

Ростик отставил кружку, поднялся.

– Значит, покажешь.

– Ну, вообще-то, я собирался еще в Лагерь пурпурных заскочить, полюбоваться, как они на свой манер наладили выпуск молдвуна, но теперь… Как-нибудь в другой раз. У вас место для меня в гравилете найдется? А то я тут засиделся с тобой, и наши все уже уплыли.

– О чем речь?

Они нашли Ладу, которая, нахмурив брови, совершенно по-шоферски пинала сапогом по одному блину выделенной ей летающей лодочки. Микрал стоял рядом и ждал, когда его попросят сделать то же самое, только размашистей и сильнее.

– Ага, – буркнула Лада, в последнее время она часто бывала не в духе, в ней даже какая-то беспричинная грубость проскальзывала, – явились. Котел кочегарить?

Сверху, из какой-то надстройки на стене вокруг завода, сбежал Ромка с Фремом. Они неслись, как мальчишки, которые играют в футбол, но даже не запыхались при этом. Ромка спросил:

– Я нужен?

– Он тебе на аэродроме нужен, для твоей профилактики?

– Пускай здесь послужит, – отозвалась Лада, не оборачиваясь, – у Сонечки, почитай, и служивых не осталось, как только управляется, бедняга.

Вылетели минут через десять. Рост с сожалением подумал было, что так и не узнал, какие новости о Лагере способна ему сообщить Сонечка, которая в силу близости к постоянному месту обитания пленных пурпурных должна была знать о них больше всех, кроме, может быть, постоянно обитающих в этом самом Лагере стражников, которые давно, наверное, уже превратились просто в наблюдателей, не вмешивающихся в жизнь малопонятных и не склонных к лишним контактам с людьми губисков.

Потому, кажется, и не стал настаивать, чтобы Лада подождала его для этого разговора с Пушкаревой.

Лада по неизвестной причине продолжала злиться. Рост ее не слишком понимал, и, может быть, зря. Что-то такое с ней происходило, причем это касалось и его, не слишком сильно, не радикально, но все-таки… Он размышлял о том, что, возможно, это ошибка, но почему-то решил, что на эту ошибку Лада каким-то образом рассчитывает… Или надеется, что Ростик не станет ее слишком уж внимательно читать.

– Ты остановиться в городе где думаешь? – спросил Пестель, который своей нескладной и еще более худой, чем в юношеские годы, фигурой устроился сразу за креслами пилотов, в пушечной башенке.

– Как это? – удивился Ростик. – Дома, конечно.

– Не повезло тебе, – оповестил Жорка. – Таисия Васильевна опять укатила к своим любезным лошадям. У них сейчас сезон спаривания в полном разгаре.

– Жалко, – откровенно признался Ростик. – Я маму уже больше года не видел.

– Машину починю, – вдруг «снизошла» Лада, – и смотаемся на пару часов. Для наших забот – невелика потеря.

Ростик хотел было ответить, что два часа – это не то, чего он хочет. Что ему важно поймать маму, когда она наливает ему чай с вишневым вареньем, или даже вовсе приготовила бы вишневый компот, пусть и из сушеных ягод, и чтобы она была спокойной, милой, расслабленной, в знакомом с детства халате и шерстяных вязаных носках, в которых давала своим ногам отдохнуть. Но так ничего и не сказал.

– Лихо ты гонишь, – похвалил Ладу Пестель. – Я так уже не могу.

– Если ты уравновесишь машину, отправившись в трюм, тогда еще быстрее пойдем, – отозвалась пилотша.

– Ты чего такая? – поинтересовался Ростик.

И вдруг она… В общем, у нее произошел какой-то всплеск, да так, что у Роста в прямом смысле слегка поплыла голова. Оказывается, Лада уже давно хотела его, хотела близости и любви, мечтала о ласке и страсти… А он почему-то этого не замечал или сознательно отгородился… И вот теперь, когда они летели в Боловск, где у Ладки кто-то был на примете, она боялась, что не выдержит, что… изменит ему в самом простом значении этого слова. Ну не привыкла она к воздержанию или была слишком уж сильной и накачанной физически девицей, не могла с собой не считаться.

Любила Ростика так, что у нее даже тепло вдоль позвоночника разливалось, когда она о нем думала или просто видела неподалеку… И боялась, что не сумеет сдержаться.

«Эх, девушка, – грустно подумал Ростик, и понял, что он от этого своего нечаянного открытия еще больше от нее отдаляется, – отпустить бы тебя, как птичку, но разве ты уйдешь? Так и будешь мучаться, плохо про себя думать, про меня тоже, и если не сумеешь держать себя в руках, только хуже все станет».

Он так задумался, что даже не понял, о чем она его спрашивала.

– Что?

– Может, не будем пока к аэродрому рулить? Я туда и завтра смотаюсь, профилактика – это не слишком сложно… А если что-то не будет получаться, возьму другую лодочку, не хуже этой. Даже еще лучше может обернуться, эта как-то нос по-дурацки опускает, что-то у нее с передними блинами.

– Ты к тому, что хочешь сесть перед его домом и побездельничать? – спросил Пестель.

– Ванну я хочу, причем настоящую, с мылом, и чтобы он мне горячую воду подливал, когда она остынет.

Ростик хмыкнул, что касается того неизвестного «на примете», то она себя победила, как привыкла побеждать всегда, как все люди здесь, в Полдневье, научились справляться с собой.

Город вывалился на них довольно неожиданно, Рост и забыл, что он стоял на небольшой возвышенности и потому в плоском мире Полдневья бывал виден издалека, но выпрыгивал, как из засады – весь и сразу, видный до отдаленных домишек, особенно с высоты. Рост посмотрел на Острохатки, показавшиеся ему странно разросшимися, на Бобыри, бывшие некогда простым хутором, а теперь потихоньку жиреющей пристройкой к заводу, и повернулся к Пестелю.

– Город разрастается.

– Нет, просто почему-то строить стали шире, с огородами, с участками не только для цветов или огурчиков. Теперь чуть не каждый собственную латифундию пытается устроить.

– Жрать хочется, вот и строят, – уронила Лада. – Это вы, служивые, о таких мелочах не думаете, а люди, почитай, не каждую весну, когда запасы кончаются, едят досыта.

– Мы-то – служивые, а ты кто? – съязвил Пестель.

Лада хмуро посмотрела на него, изогнув лебединую и не слишком чистую шею, потом нехотя отозвалась:

– А я, может, тоже о своем хозяйстве мечтаю.

– Давай, хозяйка, – приказал Ростик, – вон к тем развалинам. Домой позже полетим.

Он указал на почти уже не возвышающиеся среди каких-то рытвин груды мусора, бывшие некогда хрущевками, в стороне от красивого, издалека даже щегольского строения, в котором обитали Шир Гошоды, который эти полурастения-полулюди и выстроили в их городе как базу своей Боловской колонии.

Они приземлились. Лада сумела между рытвин и остатков стен найти едва заметную площадочку, покрытую лишь подтаявшим снежком и грязью. Рост с охотой выпрыгнул из машины. Почему-то сидеть рядом с женщиной, когда она так явственно обдавала его жаром своих мыслей и полуподавленных желаний, было трудновато.

За ним следом, с меньшей ловкостью, из невысокого антиграва выполз, пригибаясь, Пестель. А ведь когда-то он входил в волейбольную сборную города, вспомнил Ростик, и уж в чем-чем, а в неуклюжести замечен не бывал.

– Где будем смотреть? – спросил он.

– Какая разница?.. Вот плиты сломаны, – указал Пестель на обломки в полусотне шагов от места их посадки. – Там все видно.

Лада тоже спустилась за землю, удерживая полетный шлем в руке. Ее волосы стали какими-то слишком длинными… для нормального служаки.

Пестель вдруг убежал вперед, видимо, хотел найти наиболее доказательный скол бетонных плит. Ростик негромко проговорил:

– Лад, а воды я тебе подолью сколько угодно. Мама наших домашних бакумуров в ежовых рукавицах держит, они дров не пожалеют, все устроят в лучшем виде.

– Почувствовал, чертяка, – с чувством проговорила девушка. – Вот за это я тебя и боюсь, Гринев.

Пестель выскочил из-за соседней, боком стоящей плиты в мелких керамических квадратиках и взмахнул рукой:

– Рост, сюда, тут почти показательный скол имеется.

Ростик подошел, посмотрел, но особенно разглядывать было нечего – Пестель и так все описал исчерпывающим образом. Рост попялился на сломанную плиту, собрался… Ну, дырки у расколовшейся поперек панели, вторая ее часть упала и лежала теперь на метр ниже. Но потому и отвалилась, что в сколе, прямо по его середине однообразно и ровненько шли пустые, круглые, как от больших пуль, отверстия. И следов ржавчины вокруг них действительно не было.

– Что думаешь? – спросил Пестель.

И вдруг, словно бы наваждение, наведенное на него страстной Ладой, накатило снова. Рост понял, что ощущает… Он повернулся чуть не на каблуках, и посмотрел назад, туда, где они были только сегодня днем, откуда прилетели. В сторону Олимпа, который за туманной изморозью был отсюда не виден, хотя в ясную погоду летом его отлично можно было разглядеть.

– Ты чего? – спросила Лада, она обеспокоилась, у нее даже рука дернулась к поясу, где висел ее пистолет.

– На нас кто-то смотрит, – проговорил Ростик, не слишком понимая, что его слова могут значить.

– Откуда? – не разобрался Пестель. Тоже оглянулся, но смотрел на развалины, искал среди них хотя бы намек на настоящую опасность.

– С Олимпа, – упавшим до шепота голосом добавил Рост. – Эх, зря мы оттуда улетели. Главное – там.

– До Олимпа – почти три сотни километров, а если считать до вершины, тогда больше. – Лада призывала его к здравомыслию.

Ростик повернулся, чтобы лишить Пестеля возможного отказа, даже взял его за пуговицу бушлата, и спросил:

– Жорка, ты можешь нам раздобыть дыхательные аппараты, чтобы взобраться на Олимп?

– Акваланги подойдут? – спросил Пестель, хотя в его глазах определенно читался испуг, он почему-то не понимал, чего хочет Ростик.

– Не знаю, что подойдет, просто хочется иметь баллон с воздухом, чтобы можно было подняться туда и… Не знаю, но что-то мы там должны найти.

– Акваланги раздобыть несложно, – признал, наконец, Пестель, хотя по-прежнему мало что понимал. – Мы почти с десяток штук изготовили. А воздушный насос можно на заводе позаимствовать, там даже небольшие такие есть, для твоих… экспериментов в самый раз будут, их несложно в трюме антиграва закрепить.

Рост облегченно вздохнул, посмотрел на Ладу. Она тоже мало что понимала, но привыкла Ростику доверять. И кроме того, она догадывалась, Рост приступил к действию. Новая ситуация получила свое развитие.

Глава 2

Ким мял Ростиковы бока и плечи так долго, что Лада даже решила вмешаться. И не без успеха, силушки ей было не занимать, уж в этом кто-кто, а Ростик убеждался не раз.

Впрочем, последнее время ему становилось все понятнее, что не он один. Но после того как Лада почти неделю прожила в его доме, он решил отгонять эти мысли. Не то чтобы в любовных делах он был фаталистом или… пацифистом, просто он все чаще подмечал за собой элемент стоицизма, когда перенести какую-либо неприятность было проще, чем разгонять нервы и усложнять ситуацию – прежде всего для самого себя.

– Ну, ты… – от волнения Ким, казалось, не находил слов. – Ты же… Вот наконец.

Что он хотел этим сказать, было понятно Ростику и немного Пестелю. А вот Лада слегка перепугалась, только виду не подавала. Зато, когда они уселись на бережку холодного ручья, который даже под весенним солнышком стекал с Олимпа пополам со снегом, Ким решил удариться в воспоминания.

– Все как встарь, – он счастливо оглядел Пестеля. – Когда мы втроем… Нет, вчетвером, с Антоном…

– Там еще много кого было, – высказался и Ростик. Он и корил себя за внешнюю холодность, и в то же время знал – того, как он смотрит на Кима, достаточно, чтобы друг не заподозрил его в черствости.

– Я про тебя много наслышан в последнее время, – оповестил Ким. – Такое впечатление, что только о тебе и говорят.

– Может, ты только о нем и слушаешь басни всякие? – спросила Лада подозрительно.

– Ничего себе – басни! Да у нас половина народу мечтает к тебе устроиться как-нибудь. Я по десятку рапортов в неделю получаю с просьбой перевестись в твою команду.

– Врешь, – уронила Лада. И тут же вгляделась в Ростика, не переборщила ли она.

– Тем не менее факт в том, что все полагают: только у тебя настоящие дела и творятся. – Ким махнул рукой, словно отрицал весь мир, который лежал под ними и был неплохо виден в этот ранний весенний денек с высоты Олимпа. – А остальное… Рутина, брат.

– На этот раз ничего рутинного я тебе предложить не могу, – смеясь глазами, оповестил Ростик. – Даже наоборот, будем, если все удастся, первой командой, которая заберется на верхушку Олимпа. Покорим его, так сказать.

– Неплохо, – кивнул Пестель.

– Ребята, – Ростик попытался стать серьезным, хотя рядом с Кимом в таком вот настроении это было непросто. – Давайте поймем главное – задача не из легких, как бы к этому ни относилась… молва, или начальство, или мы сами тут, внизу. – Он собрался, ребята немного притихли. Даже Микрал, который стоял рядом с загребным летающей лодки, на которой Ким с Пестелем приволокли, наконец, акваланги, здоровенный п’ток по имени Черак, поднял свои уши, чтобы не пропустить ни одного начальственного слова.

– Нам нужно обшарить практически весь этот склон Олимпа, причем, возможно, искать придется тщательно, не исключено, что не столько летать, сколько ползать над самой поверхностью.

– Что ищем? – спросил Ким.

– Не знаю. Что-то, что сразу должно броситься в глаза.

Ростик посмотрел на склоны Олимпа, покатыми волнами уходящие вверх, в серое Полдневное небо. Но уже через несколько десятков метров недоступные, потому что в Полдневье слой воздуха, которым можно было дышать, составлял над разными участками от четырехсот до пятисот метров. А они сейчас находились на высоте прилично за триста метров, может быть, даже приближались к четыремстам. Дышать тут уже было нелегко.

За те два дня, которые Ростик, Лада и Микрал провели у подножия Олимпа, изучая его склоны в бинокль, они немного привыкли к этой разреженности, уже меньше кружилась голова, меньше шумело в ушах, но все равно ощущение удушья не проходило, особенно во время сна. Лучше всех недостаток воздуха переносила Лада, привыкла, наверное, летая в поднебесье. Хуже всего приходилось Микралу, ему, вероятно, требовалось много кислорода для его большого и мускулистого тела.

– Вы сколько аппаратов привезли?

– Три, зато баллонов – четыре. И еще, конечно, как и обещано было, сумели выпросить у Поликарпа компрессор, чтобы набивать баллоны воздухом.

– Тогда так. Летать будем со сменными пилотами, на это отряжаю Кима и Ладу. Я буду ходить вторым номером, все-таки когда-то я умел искать то, чего никто прежде не видел. И даже находил кое-что. – Ким снова улыбнулся, отчего его корейские глаза стали уже, чем обычно. – Загребному придется давать два баллона, у него будет самая трудная работенка. Если они не сумеют тут справиться, придется их тоже сменять… – Рост задумался. – А впрочем, как я слышал, строение челюстей у бакумуров другое, чем у нас, для них наши загубники не подходят.

– Ничего страшного, – высказался Пестель. – Будет слегка подтравливать, но два баллона справятся.

– Все равно, объясните своим ребятам, чтобы они, если им станет нехорошо, стучали чем-нибудь в котел, мы услышим и поможем. Да и проверять давление в их аппаратах придется каждые минут десять, не реже.

– Чего ты так? – спросила Лада.

– Если мы грохнемся там, на Олимпе, вытаскивать нас будет некому. Дыхалок для второй, спасательной экспедиции у нас не имеется.

– С десяток минут можно работать на разреженном воздухе, – высказался Ким.

– А ты найдешь нас за десять минут, если мы серьезно разобьемся? – спросил в упор Пестель.

– Нужно маршруты полетов оговаривать, – предложила Лада.

– В том-то и дело, что оговаривать их не удастся. Заранее можно будет только начало обследований определить, – объяснил Ростик, – а потом… Как поведет чутье.

– Понятно. Только тогда, Рост, ты уж сам моему Чераку все это объясни, а то я по-ихнему не очень, хуже, чем он по-русски. – Ким озорно блеснул зубами. – Могу, конечно, по-корейски, но что-то мне подсказывает, это не поможет.

Загребного, который прилетел с Кимом и Пестелем, Ростик неожиданно вспомнил, он был с ними в походе, и его, кажется, очень рекомендовал Манауш, когда пилотов и загребных стало недоставать. Вернее, конечно, не хватало людей, они выматывались раньше, чем было нужно. Вот и привлекли к полетам пурпурных с малознакомыми волосатиками, к счастью, каких-либо эксцессов это не повлекло.

– Ким, а как этот Черак к тебе попал?

– Стали тренировать экипажи для крейсеров, чтобы воевать с пауками на южном берегу, и он мне так понравился, что… использовал, так сказать, служебные полномочия и ответственное положение командира летного отряда, – он снова улыбнулся. – Толковый парень, только русский учить не хочет, больше по-пурпурному балаболит.

– Как так? – не понял Ростик.

– Ну, за последние пару недель, что ты оставил корабль на юге, в Город много народу перетащили. Даже Василису твою, чтобы она пурпурным и волосатым переводила, что нужно.

– Она теперь на аэродроме? – спросил Ростик.

Лада вытянула шею, чтобы получше слышать. А Ростик тут же подумал, только не о Василисе и не о реакции Лады, а о том, что это объясняет, как в Боловск вернулась Баяпошка.

– У нас, – ничего не приметил Ким. – Девушка – загляденье. Говорит, что с тобой работала… Не понимаю, как ты такую красавицу упустил?

– Он не упустил, – буркнула Лада.

Ким вперился в нее, потом широко ухмыльнулся.

– Понятно… Я не знал, виноват. – Помедлил, снова оглянулся на Ладу. – Она, кстати сказать, больше всех рапортов подает, чтобы снова к тебе перевестись. Но без нее нам будет почти невозможно как-то объясняться, вот я и не разрешил.

– Правильно, – отрезала Лада. – И больше ничего не желаю слышать об аэродроме и летном отряде Боловска.

А ведь она, наверное, знала это, решил про себя Ростик, когда машину приводила в порядок, не могла не узнать… Но ведь ни словом не обмолвилась, когда вечерами приходила усталая на Октябрьскую.

А в походе бывало, купались с Василисой в одной ванной, вспомнил Ростик. Теперь же… Что-то девицы не слишком долго дружат, если у них не складывается на личном фронте. Или наоборот, дружат, если только оказываются в одинаковом положении.

– Сколько можно продержаться на баллонах? – спросил Рост.

– До часу. Но при желании можно их немного экономить, и тогда получится час с небольшим.

– Вот это «небольшое» придется тратить на возвращение, – пояснил Ким, тем самым поддержав мнение Пестеля. – Или даже спускаться оттуда, – он впервые за весь разговор посмотрел на Олимп, оценивая его, даже глаза сузил, чтобы снег на его вершине не слепил, – чуть раньше, чтобы до лагеря добираться без помех.

Примерно так Ростик и рассчитывал, когда обдумывал эту операцию.

– А сколько времени потребуется, чтобы накачать четыре баллона?

– Думаю, часа три-четыре, – снова высказался Пестель, видимо, он лучше знал эти аппараты. – Компрессор ручной, не очень производительный.

– Что же получается, – Ким рассудительно наклонил голову набок, рассчитывая, – всего три ходки в день будем успевать? Маловато, эдак мы тут на неделю застрянем… Если Рост, конечно, все сразу не определит.

– Все-таки что мы ищем? – спросила Лада. – Рост, у тебя хоть гипотезы какие-нибудь есть, что к нам прибилось?

– Скорее всего, – Ростик постарался выбирать слова, – это зерно, которое мне дал в свое время Нуакола. Может быть, даже не само, но нечто, что с ним связано, что могло из него вырасти. Я в этом почти уверен… Потому что больше тут нечему быть.

– Стоп, ты приволок эту штуку лет пять назад и писал в своей книжке, что она – железная.

– Металлическая, – поправил Пестеля Ким.

– К тому же, я думаю, что всякие исчезновения металла в Боловске совсем не обязательно увязаны с зерном, которое тебе подарили в металлолабиринте, – высказалась и Лада. – Вот скажи, почему ты решил, что искать нужно тут?

– Не знаю, – не объяснять же им, подумал Ростик, как на меня с Олимпа кто-то смотрит. Пожалуй, в психушку определят, если у нас имеется что-то подходящее.

– Если это то самое зерно, как ты написал, тогда все просто, – Ким слегка просиял, – ты определишь место, где его выложил тогда, мы туда отправимся…

– Я не могу отыскать это место через пять лет, – терпеливо пояснил Ростик. – К тому же, если зерно дотянулось до Боловска, и как сказывают некоторые, даже до Одессы, которая более чем в полутысячи километров отсюда, тогда… Бесполезно искать именно то место, где я его… выложил, как ты выражаешься. Оно уже оттуда переехало куда-нибудь еще.

– Как это – «переехало»?

– Откуда же я знаю? Оно способно высасывать металл из бетонных разваленных коробок, оно ворует его с площадок складирования на Вагоноремонтном, оно растворило динамомашины на Алюминиевом, каким-то образом пожирает корабли у Одесского берега… Это самое зернышко, если это оно, что еще не доказано, не привязано к одному месту. – Рост, как и Ким перед этим, посмотрел на Олимп, хотя все глаза уже проглядел, изучая его покатости. – И обладает самыми невообразимыми свойствами.

– Ты вот что скажи, – Ким, кажется, впервые после встречи посерьезнел, – оно – враг?

– Вот этого я бы не сказал, – решительно отозвался Ростик. – Оно… Как бы это выразить?.. Оно – скорее союзник, но такой, у которого есть своя воля, свои задачи и своя манера поведения. То есть метод решения этих самых собственных задач. – Он хлопнул в ладоши, словно ставил точку после всех разговоров. – Хватит, давайте приниматься за дело.

– А мы готовы, – улыбнулся Ким. – Баллоны заполнены, машина на ходу. Кто первым полетит?

Вылетели втроем – Ким, Рост и Черак. Поднимались медленно, Черак крутил котел довольно скверно, часто пропускал лунки, куда полагалось бы вкладывать топливные таблетки, это Ким сообщил Ростику, на миг оторвав загубник от своей пасти. Как он это чувствовал, оставалось для Ростика загадкой, он бы не то что пропущенные лунки на экваторе котла, он бы даже неработающий блин антиграва не почувствовал – не та у него была техника полетов.

Но с Чераком скоро наладилось, видимо, он отрегулировал поступление воздуха в свои легкие, в общем, как-то приноровился, и тогда тяга сразу возросла. Рост снова, как обычно тут на высоте, в разреженном воздухе, почувствовал покалывание в висках и ушах, сморгнул, возвращая требуемую зоркость глазам, и…

И тогда понял, что нужно не смотреть по сторонам, а сосредоточиться. И как это было на Вагосе, найти наиболее горячий, или светящийся перед внутренним взором, кусок территории, которая расстилалась под ними. Он так и сделал. Ким что-то прорычал при этом, но звучало это не страшно, разреженность была такой, что его голос показался слабым.

Сознание Ростика поплыло, отвлекаясь от этого мира, смещаясь в то состояние, когда он лучше представлял себе мир мысленно, чем видел его, со всеми этими камнями под лодкой, складками Олимпа, заглаженными снегом, хотя и снега тут было уже немного, вернее, он лежал слишком тонким слоем, напоминая скорее ледовую чешую, чем полновесный ледник… Впрочем, лед все равно здорово прятал под собой то, что Ростик пытался найти.

Он уже давно заметил, что вода, пусть и замороженная, очень серьезная преграда для его ментального зрения, она обладала слишком большой емкостью, как электрический конденсатор, поглощала практически любое внимание, как бы его ни удавалось собрать в пук. И требовалось приложить массу усилий, чтобы пробить ее… Вернее, лед в данном случае.

То место, где Ростик приблизительно сбросил зерно Нуаколы, он, кажется, определил. Располагалось оно от их нынешней стоянки чуть не в пятидесяти километрах восточнее, до него лететь было бы лучше, обходя склоны ниже, так, чтобы не использовать акваланги прежде времени, поэтому исследовать эту точку Рост решил позже. Теперь же дышать из баллонов они начали сразу. Как бы там ни было, а следовало испробовать эту технологию, определить ее пригодность, выявить ее необходимость и, разумеется, найти слабые стороны. То, что эта технология могла оказаться ненадежной, не давало Росту покоя.

Ким оторвал от лица загубник.

– Ты же почти не смотришь вниз.

– Знаю, – Рост даже не открыл глаза.

– Тогда чего мы высматриваем?

– Чуть правее, то есть западнее и, если можно, повыше, – попросил Ростик.

Ким больше ничего говорить не стал, кажется, сделал так, как его просили.

Наверное, мы поднялись уже метров на семьсот, решил Ростик. И снова попробовал просканировать как можно более широкий участок под ними и немного впереди, потому что до настоящих возвышенностей Олимпа было еще неблизко.

А ведь мы за один час, если будем ходить с такой скоростью, до верхушки не доберемся, подумал он. Или доберемся? Если попросить поднажать… Нет, тогда я не смогу правильно оценивать местность.

Да, лед мешал гораздо больше, чем хотелось бы. Но все-таки, решил Ростик, на этих склонах ничего не выросло. Нет тут никаких новообразований. В принципе, можно возвращаться.

– Ким, идем назад, но попытайся спускаться другим маршрутом, чтобы я…

– Мог бы этого не говорить, командир ты… лапотный.

– А вот этого мог бы не добавлять ты, – хмыкнул Ростик. – Сам знаю.

Антиграв плавно развернулся, земля поплыла немного вниз и вбок. И без того эти склоны, висящие перед ними, как стены, сбивали ориентировку по горизонту, а еще Ким, оказывается, научился летать с виражами, почти как самолет, когда одно крыло выше другого. Прежде он летал, словно воду в блюдце возил.

– Ты чего так?

– Я думал, тебе понравится. – Через пару глотков воздуха из мундштука: – Это новая техника, ее нам пурпурные недавно показали.

Ростик сходил назад, к Чераку, тот чувствовал себя неплохо. Утомления видно не было, он даже показал большой палец, как делали люди, когда объясняли, что все в порядке. Рост проверил давление в его баллонах. Воздуха волосатик расходовал куда больше, чем люди, но для полета назад его должно было хватить. Рост вернулся в кресло второго пилота.

– Черак, кажется, кайфует, сделал подачу воздуха больше, чем следовало бы.

– Ему нужно, – отозвался Ким.

Все равно, подумал Ростик, стоит выяснить у Пестеля, биолога нашего, гипервентиляция – это позволительно или все-таки нет?

Когда добрались до временного лагеря под Олимпом, который они организовывали с Ладой, она тут же приставила Микрала крутить ручку компрессора, а сама стала выяснять с Кимом подробности полетной техники над Олимпом. Тот пустился объяснять что-то специфическое, подбрасывая веточки в костер. Но Ростик его не слушал, у него по-прежнему кружилась голова, и он знал, что если быстро не найдет то, что они тут искали, будет худо. Потому что долго он не продержится. Это место выматывало его куда быстрее и основательнее, чем это происходило на равнинах Вагоса, чем над лесами дваров, быстрее даже, чем в междулесье.

А подменять-то, подумалось ему, придется не пилотов и загребных, а меня… И с этой идеей, так и не успев ее оценить, он неожиданно уснул. Хотя ему казалось, что он слышит все, что Ким рекомендовал Ладе.

Глава 3

Как Ростик ни старался, а три вылета в день оказались для него чрезмерной нагрузкой. Он даже ругать себя пытался, но не помогло. Два раза – один до обеда и еще разок – после, и на этом все. Пространство перед ним казалось даже не враждебным, а каким-то непробиваемым, вот он, пытаясь преодолеть эту преграду, и истощался.

На четвертый день, вернувшись с Ладой из полета, он выслушал нелестный комментарий Пестеля, который тоже попытался его пришпорить. Но тут уж за него заступилась Лада. А потом, когда обсуждение несколько стихло, неожиданно включился Ким. И он-то высказал совершенно парадоксальную идею:

– Вы не понимаете, ребята. Он не просто так… телепатит. Он что-то изучает, что, кажется, оказалось ему… В общем, никто, даже аймихо, этого с ходу не поймут.

– Их тоже следует подключить, – буркнул Пестель. – Тогда быстрее получится.

– Они все как один отказались, – напомнил Ким.

– Вообще-то, их можно было бы и подстегнуть, – высказалась Лада. Она всегда не очень хорошо реагировала в тех случаях, когда Рост приходил в состояние, близкое к полному безволию, когда впадал в черную меланхолию, или депрессию, как называла это мама.

– Но ведь невозможно допустить, чтобы ценное исследование зависело от… настроений одного человека.

– Не от настроений, как ты изволил выразиться, – Ким сделался велеречивым, – а от его возможностей. Ты что же, в самом деле считаешь, что он – волынит?

– Я просто не знаю, как это квалифицировать, – признался, наконец, Пестель.

– Хватит, – приказал Ростик, – взялись помогать, значит, помогайте, а не деритесь. Не то, к чертовой матери, всех отошлю в город… И выступайте перед начальством, как хотите. Сам разберусь, с Ладой.

– Вот это да, – восхитился Ким, хотел что-то добавить, но смолчал.

На следующий день, чуть притихших и немного более исполнительных загребных Рост заставил передохнуть. Не потому, что хотел сам восстановиться, и не для того, чтобы подчеркнуть собственное исключительно командное положение, просто вдруг понял – он что-то знает. И пришла пора, когда следовало предоставить возможность этому выдвинуться в участок мозга, где его можно было рассмотреть подробно. Он просто давал всплыть этим мыслям и знаниям в контролируемую, внятную часть сознания.

Трюк оказался удачным. День отдыха, хотя никто, кроме Ростика, в нем и не нуждался, прошел достаточно спокойно. Даже обычные споры велись умиротворенно, никто не хотел обострять отношений. А через ночь Ростик…

– Значит, так, полетим все вместе, снимаемся, по сути, с этого лагеря, и переходим в новый, из которого будет ближе…

– К чему? – поинтересовался Пестель.

– Думаю, еще до вечера сам увидишь.

Почему Ростик вдруг сделался таким уверенным, он и сам не знал, но такое с ним уже бывало, и он привык этому чувству доверять, может быть, потому что оно редко подводило.

К тому же он, кажется, понял, какую совершал ошибку. Он смотрел… не так, как полагалось. Он попытался объяснить это Ладе, когда они вылетели в первый, дообеденный полет.

– Понимаешь, я разглядывал что-то, что скрыто, кажется, всей тушей Олимпа. Слишком глубоко, слишком обще… И надрывался, определяя детали. Так нельзя, нужно найти главное… Опять не то, нужно отыскать внешние проявления того, что мы способны определить.

– Не понимаю, – мотнула головой Лада.

Дальнейшие разговоры стали затруднительными из-за дыхательных трубок. Ростик на этот раз довольно уверенно показал направление, и оно выходило сложным. Их путь наверх проходил, казалось, как обычная наземная дорога, по расселинам, через невысокие, но острые ребра, которые образовались с восточной стороны горы, примерно из того каньона, который переходил в Перевальский проход через Олимпийский хребет.

– Выше? – спросила Лада, когда они забрались уже, кажется, метров на восемьсот или даже больше.

Рост кивнул. Он не хотел тратить дыхание и свою сосредоточенность на слова. Он ждал, что вот-вот… И наконец это открылось.

Это была довольно большая, в несколько километров, горная терраса, почти ровная, обращенная к солнцу чуть не всей своей плоскостью. И даже Лада сразу заметила, что под внешне невыразительным, как и все с этой стороны горы, ровным участком находится нечто неожиданное. Она пригляделась, потом повернула голову к Росту.

– Почему-то плато чернеется.

Рост снова кивнул и рукой показал, чтобы она снижалась. Но Лада и сама шла очень низко, от непонимания она скроила странную физиономию. Ростик вынужден был вытащить загубник.

– Садись, но будь готова удирать.

Лада послушно задвигала педалями, уменьшая тягу на антигравитационных блинах, потом дернула рычагами, и они, спустившись совсем низко, повисев на одном месте, нежно, – как обычно Лада не садилась никогда, – приземлились. Рост быстро, потому что времени было мало, вскочил, пробежался до люка, выполз из машины, когда волны антигравитации еще обжигали ноги даже через плотную ткань и кирзовые сапоги с тонкой байковой подкладкой для тепла.

Он отошел от машины шагов на сорок, остановился, подышал, чтобы вернуть себе утраченную от ходьбы сосредоточенность, и, когда понял, что сумеет разобраться, опустил голую руку на камни у ног… Но это были не камни. Это было что-то, что могло быть запекшимся от жара природным стеклом, почти гладким, если бы не общие неровности почвы. А нормальные камни, которым не повезло тут находиться, вплавились в эту поверхность, утонули, как в жидкости. И эта темная масса в разводах, даже припорошенная снежной крупой… Да, она была теплой.

Рост хотел было ощупать ее внимательнее, но Лада, вредная девчонка, дернула его за полу бушлата.

– Так-то ты выполняешь приказ приготовиться драпать? – спросил он ее, даже за эту короткую фразу три или четыре раза переводя дыхание. Но в целом он уже приноровился говорить, едва отодвинув мундштук от губ, перехватывая достаточно воздуха, чтобы легкие работали почти нормально.

– Ты стоишь тут уже четверть часа, – пояснила она. – Пора спускаться, не то воздуха не хватит.

Рост обалдело посмотрел на нее, потом вынужден был подчиниться. То, что он провел на этой темно-серой поверхности столько драгоценного времени, не укладывалось у него в сознании.

Но переспрашивать, мол, уверена ли Лада, что они тут подзадержались, было откровенной глупостью. Раз она это высказала, значит, так и есть. Виной всему было странное состояние Роста, которое не оставляло его на этих склонах.

Они спускались довольно резво, Лада развила предельную скорость, кажется, используя даже не столько отбрасываемые назад волны гравитации, сколько пробуя падать с этой высоты под воздействием естественного притяжения лежащей внизу поверхности, лишь уворачиваясь от слишком опасных камней. Дышать нормально все равно удалось лишь после того, как воздух в Ростиковом баллоне стал ощутимо заканчиваться. Он слегка осовел от этого.

К его удивлению, Лада, даже занятая выше крыши своим скоростным спуском, поняла, что с ним происходит, и наставительно на полминуты всунула ему в пасть собственный мундштук, обслюнявленный до невозможности и горячий от ее дыхания. Под водой этот трюк, подумал Ростик, выглядит более гигиенично.

Потом он решил, что сумел прийти в себя, и отправился посмотреть, каково приходится Микралу. Но его тревога оказалась напрасной, бакумур работал как проклятый на своем котле, крутил экватор так, что только руки мелькали, и не думал ни о какой недостаче воздуха. Убедившись, что давление в его аппарате еще вполне приемлемое, и догадавшись, что Микрал, пока Рост работал на серой площадке во всю прыть, отдыхал и экономил воздух, он вернулся в свое кресло, жестом показав Ладе, что все нормально.

Они вышли даже немного ниже Перевала, Лада попросту перемахнула необходимую высоту, чересчур озаботившись состоянием Ростика. Он ей, впрочем, ничего не сказал об этом, лишь попытался помочь, когда они снова стали подниматься с равнины в свой новый лагерь.

Пока Микрал, полный сил и вполне трудоспособный, набивал баллоны новой порцией воздуха, Рост попробовал пояснить ребятам то, что он открыл:

– Это какой-то аналог фотоэлементной ткани, которую пурпурные растягивают над своими кораблями, понимаете? – А вот дальше он задумался. – Она, безусловно, дает энергию, она даже способна вырабатывать массу энергии, но… Это какое-то сырье, что-то, что может поддержать зерно только вначале.

– А потом? Когда ему потребуется больше энергии? – спросил Ким. И чтобы быть понятным, добавил: – Ведь ты к этому ведешь?

– К этому, – согласился Ростик. – Откуда оно будет брать энергию впоследствии – не знаю. Даже гадать не хочу.

– Ну да, придет время – узнаем, – решил снасмешничать Пестель. – Обычная твоя присказка.

– Как же иначе? – искренне удивилась Лада. – Тут же столько всего непонятного, что только держись.

– И еще вот что, – продолжил Рост. – На имеющихся баллонах мы до верха Олимпа не доберемся. Не хватит нам этих вот самых – по баллону на нос пилота, и две штуки загребному.

– В Боловске больше баллонов нет, – мерно оповестил Пестель. – Придется, кажется, в Одессу слетать, но это – время. Может быть, неделя на это уйдет.

Рост посмотрел на гору, возвышающуюся над ними, пожевал губами, словно хотел что-то высказать, но замялся. Такая вот стеснительность на него неожиданно напала.

– А тебе обязательно туда подняться? – спросил Ким. – Это для дела?.. Не из спортивного азарта?

Рост только посмотрел на него, и тогда вдруг Пестель, старый дружище, почесал затылок, словно дед на завалинке, который в силу опыта знает что-то такое, чего никто другой не знает. Все с интересом посмотрели на него.

– Тогда так, – он снова почесался, растягивая момент. Было очевидно, что он извелся, без дела просиживая тут, под горой, все те дни, пока остальные работали. – На всякий случай я прихватил побольше шлангов, их-то у нас в городе полно осталось, еще с Земли. И проволоки…

– Да не тяни, – потребовал Ким.

– И даже один переходничок прихватил, чтобы лишний раз в Боловск не мотаться, если что-то не выйдет… Поэтому я предлагаю.

Конструкция, которую Пестель, в силу не шибко развитой технической грамотности, конечно, не сам придумал, а просто запомнил по его многолетним плаваньям с аквалангом в Одессе, когда он изучал донную живность, была довольно простой. В какой-то момент он стал чертить на песке и пояснять:

– Вот тут мы ставим тройник, и пилот с Ростом дышат из общих баллонов. Это дает нам почти полтора часа лету, если осторожно и бережливо относиться к воздуху.

– Все равно, накачать баллоны следует с избытком, мембраны дыхалок тут выдерживают, – вставил Ким не вовремя. Он, кажется, уже все понял, но Ростик все равно слушал внимательно.

– Загребным лучше взять Черака, он посмышленей, не напутает, будет дышать из одного баллона процентов шестьдесят воздуха, я позже рассчитаю давление, которое для этого потребуется, а потом переключится на новый баллон. И его ему, кажется, должно хватить до конца, когда вы сумеете спуститься и отдышаться уже тут, внизу.

– Понятно, – кивнула и Лада. Но Рост по-прежнему не очень-то понимал.

– А потом ты, – Пестель посмотрел на Ростика в упор, – отсоединяешь этот баллон от загребного, перетаскиваешь его в кабину, подсоединяешь, и… возможно, вам хватит, если спуститесь так же лихо, как уже научились это делать.

Рост, наконец, понял.

– И насколько это увеличит наши возможности?

– Думаю, если загребные используют эти два баллона, считая оба за двести процентов, и примерно половина второго у них остается… Да, это позволит нам увеличить время пребывания там, – Пестель кивнул в сторону горы, – минут на тридцать, если вы будете экономны и если накачать их, как было предложено, с небольшим запасом.

– Только бы они наверху не сломались, а то не успеем вернуться на этом остатке от загребного, – заметила Лада.

– Если такое случится, ты переходи на дыхание из своего аппарата и не обращай на меня внимание, – сурово сказал Ростик. – Без пилота мы сдохнем все, а с пилотом…

– Ерунда, – высказался Ким. – У кого аппарат останется целым, тот в таком случае и поведет. Ты тоже летать умеешь.

– Не так, как Лада сегодня. Она просто как на лыжах соскользнула, даже, кажется, использовала что-то от экраноплана, когда проходила пологие склоны. Молодец, – похвалил ее Рост.

– Это Ким придумал, не я, – твердо отозвалась девушка. – Он мне показал, как это делается, просто ты не замечал последнее время, что у нас творится, вот и это проворонил.

– Так вы уже давно… этот способ? – Рост посмотрел на Кима, тот кивнул.

Росту сразу стало очень неприятно, что он так плохо ориентируется в происходящем. Это надо же, не заметить новую технику возвращений, просто как чурка какой-то, а не командир.

– Ладно, хватит переживать, – Ким хлопнул Ростика по плечу. – Ложись-ка отдыхать, у каждого своя забота. Пестель вот сделает нам эту систему и обозначит на манометрах положения стрелок, при которых следует перебрасывать баллоны, а я ему помогу.

– Лучше я, – заявила Лада, – тебе тоже следует отдохнуть. Ведь тебе же лететь с Ростом.

Через часок после обеда все было готово. Как ни странно, Пестель с Ладой возились с новой конструкцией всего-то ничего, а успели. И на манометрах теперь прямо на стекле была прорисована жирная, какая-то липкая черта. Баллоны были забиты, машина была облегчена до предела, и следовало отправляться в полет.

Ким вылетел в такой манере, что Росту стало ясно – парень решил показать класс. Черак тоже работал как полоумный, потому что все его действия были едва ли не отрепетированы под присмотром Пестеля. Да и день стоял отличный, кажется, впервые за всю весну стало ясно, что лета не миновать. Даже тут, на высоте, где не весь лед стаял.

Рост, разглядывая проносящиеся чуть быстрее, чем обычно, склоны Олимпа под машиной, за стеклом с его правой стороны, почему-то подумал, что хотел бы умереть вот в такой свежий и ясный день. Если можно, сказал он кому-то про себя, лучше весной. Это веселее, чем осенью, например.

И лишь потом сообразил, что думать о смерти в такой ситуации не следует. Он больше и не пытался. Хотя все было очень просто – они вылетели, и через пару часов, а то и раньше, могли быть уже мертвы. Или кто-то один из них мог умереть… Хотя все-таки хотелось, чтобы вернулись все.

Глава 4

Кабинет Председателя, как обычно, выглядел официозно-уютным. Ростик за свою жизнь видел не слишком много разных кабинетов, но этот вызывал у него доброе отношение. Он даже слегка отвлекался, чтобы проверить себя, и полагал, что не ошибается. Хотя с этой комнатой было много чего связано, и даже не слишком приятного.

Народ набрался тоже знакомый, с ними Рост ощущал себя гораздо лучше, чем с каким-нибудь сборищем чиновников или просто аппаратчиков из Белого дома. Он оглядел все собрание разом, чтобы ничего не перепутать.

Перегуда стоял рядом с Поликарпом Грузиновым, и оба что-то усиленно внушали Пестелю. Тот злился немного, даже пятна какие-то у него появились на щеках, но говорили они не слишком громко. Лада сидела на стуле у стеночки, вполоборота к Киму, который хмурился и показывал ей руками и ногами какие-то сложные движения, как будто правил антигравитационной лодкой, иногда Лада ладошкой демонстрировала себе положение этой самой воображаемой лодочки в воздухе. Ким иногда сердился и поправлял ее ладонь, словно бы это была моделька машины, а не живая рука. Лада потряхивала головой, не понимая, кажется, она училась делать развороты с креном, не теряя скорости. Совсем в углу восседали Герундий с Астаховым, которые пытались понять, почему на слабенький лагерь исследователей под Олимпом не напали гиеномедведи, которых, вообще-то, в тех краях было видимо-невидимо.

Рост подошел к Поликарпу, потому что тот постепенно стал злиться еще заметнее, чем Пестель.

– Так, – говорил Полик, – значит, вы просто натягивали шланг на ниппель и прикручивали его проволокой. Сколько было таких соединений?

– Ну, не считал, но, может, пять… Или больше. – Пестель уже пошел не пятнами, а изображал настоящий пожар.

– И несмотря на это, у вас ни одно из соединений не лопнуло, не соскочило?

– Как видишь, все живы-здоровы.

– Уму непостижимо.

– А что нам оставалось?

– Что? Ты меня спрашиваешь? Да вам повезло, олухам царя небесного… Вы же должны были с этой вашей ерундой там все и остаться!.. Была бы моя воля, я бы вам всем строгий выговор влепил за неоправданный риск, за глупость и за лихачество, вот.

– А вам!.. Вам тут, в кабинетах, легко строгачи лепить, а мы…

– Объясняю для тугодумов. Во-первых, следовало найти еще баллонов, – кажется, Поликарп до того разошелся, что уже не следил за правильностью речи, – не полениться и слетать в Одессу. Во-вторых, даже если бы эти баллоны и были, все равно следовало явиться ко мне на завод и оборудовать машину стационарной разводкой воздуха из большой и серьезной, а не этой вшивенькой системы, чтобы не рисковать, например, заклинившим вентилем или лопнувшей мембраной. В-третьих, дышать следовало бы не из подводных загубников, а по-пилотски – из маски, закрывающей полрожи, и дышать тогда можно было бы всем воздухом из баллонов, а не травить его через рот и нос в пустоту… Не бороться легкими за каждый глоток, а просто – дышать!

– Мы думали об этом, – сказал Ростик спокойно, стоя за плечом у Пестеля, – но жалко было времени – лететь в Одессу, потом к тебе…

– Кстати, – продолжал яриться Пестель, не обратив внимания на Роста, – почему ты раньше не предложил свою эту… как ее, разводку, раз такой умный? Я ведь у тебя на заводе все эти причиндалы получал и с тобой разговаривал…

– Да кто же знал, что вы затеяли групповое самоубийство? Ты вот появился, сказал, что тебе нужно, и получил все со склада. А требовалось объяснить задачу, тогда бы я сразу тебе нарисовал, как и что, и своих слесарей подключил бы… Уж они не такие лопухи, как… – Грузинов все-таки взглянул на Ростика, – как некоторые.

– Брэк, – проговорил Ростик, – ребята, все обошлось… Никто не погиб.

– Ага, только вы, со своими доморощенными приспособами, себе бронхи, наверное, поморозили, недаром все, как один, перхаете.

Это была правда. Рост, Ким, Лада и даже обычно непробиваемый Микрал довольно сильно кашляли и говорили какими-то не слишком привычными, простуженными голосами. К тому же, даже вернувшись в Боловск, они не могли надышаться, Лада, по-крайней мере, жаловалась, что по ночам ей снится, что она задыхается под водой.

– Да, – Ростик кивнул, отчетливо меняя тему, – есть такой эффект. Кстати, объясни, чем это вызвано?

– Ну, газ, по закону Бойля-Мариотта, при расширении охлаждается, – буркнул Грузинов, уже оттаивая, – на этом основан принцип действия детандеров. Вот и вы, получая воздух из очень неважно работающей системы, вынуждены были вдыхать очень холодную струю, думаю, даже более холодную, чем зимний воздух. Как же тут не прихватить дыхалку? Странно, что еще ни один из вас воспаление легких не заработал… Исследователи.

Так, объяснил, подумал Ростик, внезапно жалея, как всегда, что неважнецки отнесся в свое время к формальному образованию. Ведь мог бы, при желании, хотя бы книжки почитать… Или действительно времени на это не хватало? Так нет же, просидел в Храме несколько лет, мог бы, мог…

– Бакумуры с твоей маской на полморды не слишком-то и заработали бы, – вдруг высказалась Лада, оказывается, она с Кимом уже наговорилась, и оба пилота прислушивались к спору. – У них на морде шерсти больше, чем у тебя когда-нибудь будет.

– Побрились бы, – все еще недобро отрезал Поликарп. – Или летали бы только с пурпурными гигантами, у них бороденки редкие.

– Ладно, – Рост даже ладонью рубанул, чтобы прекратить это препирательство, – хватит. Критику принимаем, на будущее учтем. А тебе, – он посмотрел на Поликарпа, – следующий раз не возбраняется выяснить, для чего мы у тебя просим оборудование, тогда и общую задачу, как ты выразился, будешь знать, а не просто так от нас отмахиваться.

– Кто отмахивается?.. – казалось, Поликарп мог спорить бесконечно.

– Правильно Гринев сказал, – оказалось, у двери, ведущей куда-то вбок, стоял Председатель. Он улыбался, но глаза у него оставались внимательно-напряженными. – И предлагаю на этом прекратить дебаты.

Он прошел за свой стол, все расселись по стеночкам, а не вокруг стола, поставленного к председательскому как длинная ножка у «Т». Дондик даже удивился:

– Вы чего так робко? Подсаживайтесь ближе.

Пришлось перебираться к столу, когда все разместились, Дондик кивнул Росту:

– Докладывай, Гринев.

– В общем, дело понятное. Те площади, которые чернеются под снегом, – Рост понимал, что прозвучало это не очень толково, но лучше сформулировать не мог, – лишь верхушка какой-то очень мощной конструкции, которая скрыта теперь внутри Олимпа. Доказательства, как я и предполагал, мы обнаружили почти на самой вершине. – Он оглянулся на Кима и Ладу, те в унисон кивнули, поддерживая его. – Там мы обнаружили закругленные… но и весьма здоровые, искусственные скалы.

– Какого размера? – спросил Поликарп.

– Мы не высаживались, смотрели издалека, воздуха было уже не слишком много… Но кажется, метров по пятнадцать-двадцать в длину и по пять-семь в поперечнике. В целом они похожи на гладкие валуны, даже низом притоплены в грунт, как у валунов бывает.

– Гладкие? – спросил Перегуда. Кажется, он впервые задавал вопрос.

– Да, и мне показалось, они уже из другого материала, чем площадка, обращенная к солнышку. И они не просто там стоят, а… Да, они выращены, как и наплавлена эта самая площадка. Кстати, полагаю, что площадка там не одна, а несколько, но их количество, разброс и конкретное местонахождение, разумеется, мы определить не сумели, впрочем, думаю, ключом к их поиску должны стать плоские участки Олимпа, обращенные к солнцу. По поводу «валунов» думаю, это что-то вроде антенн, но для чего они – непонятно. Возможно, с их помощью наше зерно, которое я выложил совсем в другом месте, пытается связаться с металлолабиринтом Нуаколой.

– Само-то зерно на месте?.. – спросил Герундий, подумал, замахал рукой. – Извини, не допер сразу, вопрос снимается.

– Оно превратилось в огромное металлическое растение… – пробормотал Перегуда и покачал головой. – Чего только не бывает на свете?

– Собственный металлолабиринт… – в тон ему высказался и Председатель. – М-да, задачка. А он не враждебен, как тебе показалось?

– Сложно сказать. Эти антенны… Или, вернее, органы чувств, если так можно выразиться, наводят на разные мысли, но главное – не в них, а в том, что это… «растение» продолжает развиваться в горе и выстраивает себя, делается больше и совершенней. По-моему, как-то слишком быстро оно развивается. Нуакола, когда я был там, – Рост неопределенно пояснил это «там» жестом, Дондик кивнул, понимая, – настаивал, что развитие взрослой особи металлолабиринта происходит за тысячи лет. А у нас тут прошло всего-то…

– Пять лет, если быть точным, – вставил Перегуда.

– Да, пять, и вот мы уже имеем – похищенный металл, какие-то новообразования на Олимпе и на Алюминиевом заводе… Думаю тем не менее, что он не пытается враждовать с нами. Потому что живой, так сказать, металл, тот, который люди используют, который нам нужен, он не трогает. Поглощает только то, что, по его мнению, люди выбросили.

– Не забудь, на Олимпе найдены только алюмосодержащие глины. Даже за счет нашего железа… Ты писал в книжке, что Нуакола состоял из самых разных элементов. – Поликарп говорил скрипуче и тягуче. Во всей его не слишком складной фигуре читалось недоверие тому, что сообщал Ростик. – Ты что же, думаешь, он способен переводить алюминий в другие металлы, веришь в трансмутацию элементов?

– Я верю в то, что вижу. И что мне приходится додумывать… Ну, не знаю почему, может, потому, что другого объяснения не способен вообразить. А трансмутация металлов, когда имеешь под боком такое, как вот это… чудище на Олимпе, не самая большая неожиданность.

– А что, по-твоему, самая большая? – спросил Перегуда.

– Это мы скоро узнаем, – твердо отозвался Ростик. И решил, что доклад с его стороны завершен. Все, чего он не договорил, пусть читают в его записке, которую он составил еще в лагере, перед возвращением в Боловск.

– Гринев, – спросил Герундий, – это не может быть каким-нибудь новым нашествием?

– Нуакола нуждался в вырчохах, наверное, наш металлолабиринт потребует, чтобы люди с ним работали. Полагаю, если мы не напортачим, у нас сложатся скорее союзнические, нежели враждебные отношения.

– Полагаешь или уверен? – снова спросил Герундий. И, не дождавшись ответа, тут же повернулся к Дондику. – Кузьмич, я со своей стороны настаиваю на участии кого-нибудь из моих людей в этом расследовании.

– Исследовании, – поправил его Перегуда вполголоса.

Ростик вспомнил, что Герундий возглавляет, так сказать, Боловскую милицию, гарнизон и все охранные службы Города. Он был защитой, прокуратурой и даже немножко надзирателем всей человеческой цивилизации в этом районе. Пожалуй, только самые периферийные поселения людей, такие, как Одесса, Бумажный холм и торфоразработки, ему напрямую не подчинялись. Но при желании он мог, без сомнения, вмешиваться и в тамошний уклад жизни, только, как неглупый человек, не злоупотреблял этим.

– А что, если?.. – в глазах Поликарпа появился какой-то не слишком здоровый блеск. – Если устроить взрыв поблизости от этого… Олимпа с его железным чудищем, и по сейсмографам определить размеры, плотность… Ну, как это делают геологи на Земле. Кажется, в институте есть необходимое оборудование, мы бы многое о нем поняли.

– Зачем? – не понял Ростик. – Если хочешь, я и так тебе нарисую Олимп в разрезе и выдам глубину залегания этих… металлосетей. А тревожить его – неразумно, он может про нас что-нибудь не слишком хорошее вообразить.

– Ты про него говоришь, словно он – разумный, – высказался Пестель.

– Нуакола был в высшей степени разумным. Даже больше, он был… мудрым.

– Не нравится мне это, – проворчал Герундий, не получив ясного ответа от Председателя. – В своем доме мы уже как бы не хозяева.

– Хозяева по-прежнему, – неожиданно отозвалась Лада. – Ростик… То есть, виновата, майор Гринев сказал же, что у нас добрые отношения.

– Но доказательств этому нет, милая девушка, – Грузинов даже изобразил фальшивую улыбку.

– Поликарп, если ты не раз и не десять, как Лада, окажешься под вражеским огнем, не дрогнув, перехоронишь столько погибших друзей, сколько ей довелось, я, может быть, и разрешу тебе обращаться к ней словами «милая девушка», – четко выделяя каждый слог, проговорил Ким очень серьезно. – Но не раньше, усвоил?

«Так, начинается обычная свара, – подумал Рост, – между офицерами, вояками, служивыми и управленческо-административной верхушкой города. И что это за беда такая, национальный спорт, что ли?»

Он не любил этого, всегда стремился этого избежать, но и Ким в данном случае, безусловно, был прав.

– Я спросил, кажется, усвоил ли ты мои слова? – переспросил Ким. Грузинов не отвечал, без сомнения, он считал, что пилоты зря волнуются, а может, втихаря презирал их за вот это, по его мнению, высокомерие. – Неплохо бы извиниться, – уже вполне буднично добавил Ким.

Начальники, решил Ростик, определенно не понимают, что воевать – сложно. И требуют… Этот много чего требует, но когда очень уж тяжело, когда действительно нет другого выхода, кроме как стоять и держаться, возможно, вот эта самая гордость, которую чиновники и даже, как выяснилось, инженеры не понимают, не способны понять, и только она – не позволяет отступить. Больше ничего, только гордость…

– Гринев, – Председатель, наконец, решил разрядить ситуацию, – я не обнаружил в твоем докладе никакого конструктива.

– Да, неплохо бы выслушать конкретное предложение, – поддержал его Перегуда, кажется, похлопав под столом Грузинова по коленке, чтобы тот не заводился.

– Его нет, – пожал плечами Ростик. – Пусть все идет как идет.

– И больше ничего? – для верности спросил Перегуда.

Неожиданно дверь в кабинет тихонько раскрылась. Не сильно, как раз настолько, чтобы пропустить… Ромку. Он был какой-то очень усталый и грязный, видимо, несся на мотоцикле от Алюминиевого, спешил и даже не заехал домой, на Октябрьскую, чтобы привести себя в порядок.

Он постоял, помялся, не зная, как обратить на себя внимание. Но именно то, что он появился, и конечно, напряженность, возникшая чуть раньше, заставили всех повернуться к нему. Дондик чуть удивленно поднял брови.

– Такое дело… – не слишком внятно проговорил Ромка, – у нас на Алюминиевом та штука, которая выросла в подвале… Она треснула, как яйцо, из которого должно что-то появиться.

– Как это? – не понял Перегуда. – Говори толком.

– Это надо видеть, рассказать сложно.

А ведь он не спал, наверное, уже несколько дней, и еще нескоро, может быть, сумеет выспаться, с неожиданной нежностью подумал Ростик, разглядывая сына.

– Что оттуда, из этого яйца, должно появиться? – Герундий был строг и напряжен.

– Рассмотреть еще сложно, – ответил Ромка. – Вот я, собственно, и приехал, чтобы кто-нибудь это выяснил.

– Там же, пожалуй, душ двадцать аймихо находятся, – высказался Пестель. – Неужели они не поняли?

– Они говорят… В общем, отца требуют, – Ромка даже указал на Роста, чтобы ненароком все присутствующее начальство не перепутало, кого он имеет в виду.

Если бы не перепалка между Кимом и Грузиновым, подумал Ростик, досталось бы Ромке на орехи за такой доклад. А так сейчас никто не хочет снова обострять… Вот он и выкрутился.

Дондик подтвердил это его предположение, усмехнувшись:

– Майор Гринев, это то, чего ты ожидал?

– Не уверен, – четко произнес Ростик, – еще много чего будет, по-моему… Но для начала – да, пожалуй, это то, чего можно было ожидать.

– Отправляйся сейчас же на Алюминиевый, – решил Дондик, отодвигаясь от стола, показывая этим, что совещание закончено, – разузнай, что там и как, и, пожалуйста, не забудь мнение Германа Владимировича, – он мотнул головой в сторону Герундия.

– Есть. Не забуду, – ответил Ростик.

А что ему еще оставалось?

Глава 5

Сумрачный подвал, который так не показался Ростику в прошлый раз, сейчас выглядел почти цивилизованно. Он был довольно ярко освещен какими-то зеркалами, которые образовывали сложную ломаную линию от большого зеркала, выставленного под солнце. Пол из литого камня был почти дочиста вымыт и выметен, так что при желании на нем можно было бы танцевать. Даже стены были промыты до высоты, до которой хватало поднятых рук бакумуров.

Рост слегка недоверчиво покосился на Сонечку, которая тут всем заправляла, и хмыкнул. Такая девчоночья тяга к чистоте его немного умилила. Примерно то же самое мнение обуревало и Кима, который не очень громко, но отчетливо буркнул:

– Сонь, ты бы еще сюда вязаные коврики постелила и картинки из журналов по стенам расклеила.

Соня немного недоверчиво воззрилась на Кима, потом так же негромко ответила:

– Ты не понимаешь, парень.

– Чего я не понимаю?

Не ответив и гордо тряхнув хвостом, в который были собраны ее волосы, Сонечка повернулась к тому новообразованию, которое они вместе с начальством рассматривали прошлый раз.

– Все-таки хотелось бы понять, что это такое? – предложил поделиться мнениями Пестель. Он стоял чуть поодаль, его голос прозвучал очень звонко и с эхом.

– Я, – Сонечка помялась, но положение хозяйки взяло вверх, она еще раз мельком окинула Ростика взглядом, как бы проверяя, позволено ли ей будет говорить в его присутствии, потому что именно он обычно разбирался в сложных ситуациях лучше всех, и выдохнула: – Мы решили, что это… как бы яйцо, из которого нечто вылупляется.

– Вот как? – не слишком определенно отозвалась Лада, но с явной поддержкой Сонечке.

– Эта штука ломается, как яйцо, – продолжила Сонечка. – Вот трещина, вот и вот.

Трещины действительно разбили «скорлупу» огромного овала, но что из него могло вылупляться нечто, в принципе требовало доказательств.

– Не слишком ли оно, то есть яйцо, – снова продемонстрировал скептицизм Пестель, – великовато для яйца? Это какого же размера должно быть?..

И он, вдруг вытащив из кармана небольшой блокнот и огрызок карандаша, принялся что-то вычислять. Рост покосился на него с неодобрением. Бумага и карандаши были редкостью теперь в Боловске, их следовало бы экономить, проделать простые умножения-вычисления можно было бы и на песке палочкой, в крайнем случае – пальцем. Правда, усилиями бакумурской части местного гарнизона песка или пыли тут теперь не наблюдалось.

– Понятно, – кивнула Лада. – Ты попросту устроила тут родильное отделение.

Такого определения, хотя оно было необыкновенно точным, Сонечка не ожидала и отвернулась теперь уже от всех. Кажется, несмотря на возраст, опыт и солидное положение даже в боловской иерархии, она побаивалась, что над ней будут смеяться. Какая-то она слишком чувствительная сделалась, решил Ростик.

Впрочем, замечать всякие такие вот нюансы было сейчас не время. Это у него получалось автоматически, а думать все-таки следовало о другом. О том, что должно было из этого… яйца получиться.

– Я против того, чтобы эту штуку считать яйцом, – сказал он неожиданно для всех, Лада даже слегка дрогнула.

– Почему? – спросил Пестель и шагнул поближе.

– Яйцо, или зерно, или что-то подобное всегда имеет достаточно возможностей для саморазвития. Уж не знаю, как это у них происходит, но их можно переносить, к тому же им необходима благоприятная среда и все такое. А это… – Он повертел пальцами в воздухе, пробуя найти подходящее слово. – Это скорее следует назвать автоклавом, так кажется, в биологии всякие пробирки для гомункулов называются?

– Называются, – подтвердил Пестель. – Только что же это за гомункулус, если принять во внимание объем автоклава? У меня получилось, что оно… То, что оттуда выползет, если выползет, может весить тонн семь, и рост у него будет… соответствующий, если принять, что оно будет смахивать на человека.

– Может, вызвать сюда стрелков? – спросила Лада.

– Нет, – резковато отозвалась Сонечка. – Мне кажется, ничего лишнего тут быть не должно.

– А когда оно, собственно, собирается вылезти? – зевнул Ким. – Ждать – дело неплохое, но слишком долго тут болтаться – глупо.

– Я не знаю точно, – зачастил вдруг Ромка, явственно опасаясь, что его прервут и не дадут договорить, – но мы вглядывались в это… яйцо, или в автоклав, если снизу через пол действительно подведены всякие питающие трубки… – Он сбился, слегка покраснел, но это же позволило ему и мобилизоваться. Он даже головой чуть дернул. Рост узнал этот жест, он и сам так делал, когда волновался. – И вот что нам показалось, его рождение… или вылупление, можно стимулировать.

– Во-первых, кому это – нам? – спросил Ким.

И откуда-то сбоку, из-за угла, совершенно не освещенного солнечными отражателями, вдруг выступил Витек Кошеваров, сын Раи Кошеваровой и, буквально с пеленок, Ромкин друг. За ним еще более неясно проявилась фигура Ефрема, сына Сонечки от ее первого мужа – Бойца, которого Рост никогда не мог забыть. Поднапрягшись, Ростик почему-то вспомнил, что Сонечка, да и многие другие, величали его детским прозвищем – Фрема. Или Фремом, но сейчас это было неважно.

– И мне, – на всякий случай добавила Сонечка. Вероятно, чтобы поддержать этих вот пацанов.

– А во-вторых, – продолжил Ким, – поясни, пожалуйста, как это – стимулировать?

– Нужно ему показать, что мы рады будем, если он появится, – тихо отозвался Ромка.

– Ты что же, считаешь, что оно, как Рост говорит, нас читает? – спросила Лада.

М-да, решил Ростик, с лидерскими повадками у Ромки пока не слишком. Может, он этому и не научится. Тогда, пожалуй, ему один путь – в университет, а не в офицеры. Без ясно обозначенного волевого фактора хороших командиров не бывает.

– Рост, – позвал Пестель, – ты что-нибудь понял?

– Пробую, – со вздохом признался Ростик, подошел к автоклаву чуть ближе. Оглянулся. – Сонечка, мне говорили, что тут чуть не половина старцев аймихо собрались, а мы еще ни одного не видели.

– Они наверху, позвать?

– Не надо, если сами не хотят в этом участвовать, значит, у них есть на то причины.

Аймихо были сложным народом, могли помогать и издалека, если вообще согласны помогать.

Рост попробовал расслабиться, потом нашел свои мысли чересчур сумбурными и отвлеченными от дела, за которое ему полагалось бы взяться. Сесть нужно, подумал он, будет легче, но стоит ли? Как-то это все… по-шамански выходит.

Сначала не было ничего, мысли постепенно успокаивались, потом вдруг он понял, что чувствует аймихо, они действительно были неподалеку и ждали, может быть, его усилий. Затем он попробовал мысленно ощупать яйцо. Оно было холодноватым, гладким и выглядело… каким-то жидким. Ничего другого в мыслях больше не проявлялось, может, Рост еще рано решил его «стимулировать»?

А потом вдруг, он даже сам не понял, что это такое и как это произошло, он почувствовал, что уже не один и даже не с аймихо тут находится, а… да, с кем-то, кто его ждал. И этот «кто-то» его со всех сторон осматривает. Проверяет вслепую, словно бы очень точным и тонким инструментом, гораздо точнее, чем просто пальцами, и в целом находит подходящим… Для чего-то, чего Рост не мог понять. Это было бы больно и жестоко, это было бы даже ужасно и отвратительно, если бы… он не знал, что именно для этого и предназначен этим самым существом, которое впервые, кажется, проявило желание выйти из автоклава.

И еще Рост понял, что остатки скорлупы, на которую было потрачено столько жизненных сил, следовало после рождения… «кого-то» вернуть в автоклав, он все эти скорлупки собирался растворить и еще не раз использовать.

Он ощутил, что его поддерживает Ромка. Поднял голову, нашел его, вдруг оказавшегося на грани обморока, но его за плечи держали Витек с Фремом.

– Молодец, – прошептал Ростик, – здорово ты…

– Я не знаю, что это такое.

Ромке это было внове, он был измочален гораздо серьезнее Ростика, он даже боялся того, что произошло. Хотя Росту было понятно, что теперь, пожалуй, Ромкин путь будет не менее трудным и путано-замысловатым, чем у него самого. Отчего так получилось, Рост не знал, даже не пытался гадать, но… Ничего другого Ромке теперь не светило, он был ментатом, может быть, необученным, стихийным, природным, но не менее сильным, чем иные из аймихо. Жаль, лучше бы он был как все, подумал Ростик.

Рост уже немного пришел в себя. Приказал:

– Ромку отвести наверх, он… тоже как-то запечатлелся в образе того, кто сидит в яйце. Уж не знаю, что произошло, но это так. Сонечка, – он повернулся к местной командирше, – вызови к нему аймихо, пусть его посмотрят. Для него это – немного слишком.

– А с автоклавом-то что? – спросила Лада.

– Сейчас все увидим своими глазами, – уверенно отозвался Ростик. И не зря.

В подвале вдруг гулко, словно треснуло большое и толстое бревно, хлопнуло, потом Пестель молча указал пальцем… Трещина в оболочке автоклава расширилась, стала неровной, ломаной и соединилась с другими такими же, прежде едва заметными трещинками. Потом кусок с две ладони, не больше, куда-то провалился и стал виден край… скорлупы.

Она была толстой, пожалуй, сантиметра три или даже чуть больше. Изнутри влажно поблескивала какая-то пленка, тоже не слишком тонкая, но замечательно похожая на пленочку, которая изнутри покрывает поверхность куриного яйца. Рост, кажется, понял, почему автоклав – не самое удачное определение того, что они перед собой видели, и почему Сонечка этого названия избегала.

– Ну, еще немного, – почти сурово попросил Ким неизвестно кого.

Но прошло почти четверть часа, прежде чем яйцо стало раскалываться дальше. Пестель даже заскучал и хотел было заглянуть в образовавшуюся дырочку, только Рост его не пустил. Почему-то это было опасно и, конечно, совершенно не нужно.

Расколовшись еще на несколько неодинаковых кусков, верхушка яйца стала похожа на неудачное подобие мозаики, только однотонной, и стало заметно, что эти куски поднимаются, словно бы дышат, следовательно, существо, которое находилось под ними, шевелилось.

– Теперь, – попросил Ростик, – все – назад.

Отступив к той стене, у которой стоял Фрема с Витьком Грузиновым, вся компания расположилась ждать дальше, но очень много времени ожидание не заняло. Вдруг, словно от внутреннего взрыва, автоклав, или яйцо, лопнул, осколки разлетелись чуть не во все стороны, хотя большая их часть соскользнула вниз, не оторвавшись от общей пленки, и из яйца медленно, неуверенно, но весьма упорно появилось… Это было что-то мокрое, качающееся от слабости и необыкновенно большое. Уже через мгновение Ростику, который все это наблюдал, было непонятно, как в таком вот относительно небольшом объеме автоклава помещалось такое создание.

А существо выпрямилось, теперь оно стояло на двух ногах в разбитом автоклаве, как в корытце, и упиралось головой в потолок подвала. Свет от зеркал освещал только его торс, ноги до колена и руки ниже локтей. Каждому было видно, что существо это лишено каких-либо половых признаков, а под его не очень волосатой кожей волнами перекатывались мускулы. Больше всего это было похоже на… на то, если бы ожило одно из тех деревьев, из которых состоял лес дваров.

Покачавшись, гигант вдруг выпал вперед, на руки, и стала видна его голова, опущенная, совершенно голая, без малейших признаков волос. Да и головой это сложно было назвать, она находилась как-то в середине плеч, глубоко уходила в грудь, почти не способна была двигаться, зато была отлично защищена от любого удара.

И все-таки это существо обладало достаточной подвижностью, чтобы поднять лицо к свету, льющемуся в подвал сверху, от зеркал. И оно двинулось вперед, на свет. Еще неуверенно, трудно, с каким-то даже хрустом в суставах… Лишь спустя некоторое время Рост понял, что существо попросту давило остатки скорлупы, которая местами на него налипла.

– Здорово! – шепотом проговорила Лада.

– А по-моему – урод, – высказался Ким.

Но Ростик слышал эти слова как бы краем сознания, он смотрел на существо перед собой и отчетливо понимал, что ему нужно. Он почти выкрикнул:

– Еды!.. Любой, зерна, или молдвуна, или… Нет, мясо он сможет только потом… И воды, много воды, хотя, тоже нет – воду он найдет сам.

Сонечка куда-то дернулась, а Рост вдруг попятился, потому что существо, по-прежнему с поднятым лицом, напряженно и вполне осмысленно нашло его взглядом. Глаза у него были большие, очень темные, без малейших признаков радужки, зато с мощным хрусталиком, как у кошки.

Ростик не почувствовал, как его плечи уперлись в стенку подвала, а его ноги сами собой сложились. Он опустился сначала на корточки, потом сел на пол.

Он не понимал, что происходит с ним, никогда еще не ощущал такого безудержного, такого… подчиняюще-властного давления на свое сознание. И он медленно, но верно начал понимать, что значит простенькое на первый взгляд значение этнологического термина – запечатлевание. Это было больше, чем слово, это было даже что-то более значимое, чем функция. Это был приказ, не подлежащий обсуждению или расшифровке. И в этом очень много было от биологии, как бы Ростик ни стремился этого избежать.

Снова рядышком оказалась Лада и кто-то еще, но это было неважно. Гораздо существеннее было то, что по ступеням спускались три бакумурские женщины, почти незаметные, как привидения, которых не видят те, кому они не хотят показываться. Одна на огромном подносе волокла весьма грубо и неаппетитно выглядевшие куски не слишком свежего молдвуна, видимо, привезенные из недалекого отсюда Лагеря пурпурных. Другая перла большой и жестковатый мешок, связанный из грубоватой травы, в котором на каждом шагу шуршала сухая как песок фасоль. Третья несла относительно небольшую глиняную бадейку, в которой что-то плескалось.

– Ишь, словно Гулливера лилипутицы кормят.

Кажется, это был голос Пестеля, но может быть, и кого-то еще. Рост по-прежнему не мог определиться в этом мире, он только и был способен разглядывать, как это… существо жует, запихивая пищу в пасть не слишком уверенными, медленными, хотя и надежными движениями. На долгий миг ему показалось, что именно он научил… Гулливера есть. Сам гигант почему-то не был этому обучен.

– Слушайте, а давайте его на воздух выведем, чтобы точно измерить рост. А то у меня не получается… – вот это точно Пестель. И о какой же ерунде он говорит, мелькнуло в голове у Ростика.

– Чего тут измерять? Высота подвала – семь метров ровно, – отозвалась Сонечка. И что-то добавила, чего никто, кажется, не расслышал.

– Еще бы неплохо было понять, зачем он? – спросил Ким.

– Зачем-нибудь да нужен, – опять Сонечка. Она отчего-то волновалась и уже пробовала взять Гулливера под защиту, хотя тот в этом совсем не нуждался.

Пить Гулливер тоже не умел. Он сделал основательную попытку прилечь на пол перед бадейкой, но… Бадейка раскололась, залив пол водой. Существо наклонилось, чтобы лизнуть пол, но Рост неожиданно для себя приказал:

– Нет, так нельзя!

И Гулливер, недоверчиво хрюкнув, отполз от грязноватой лужицы.

Наверх, беззвучно на этот раз предложил ему Ростик, там есть ручей. Даже небольшая речка… Только не утони, пожалуйста. И тут же он понял, что выражение «обжечься мыслью» – не просто поэтическая метафора. Потому что его обдало таким ответным вниманием Гулливера, что именно – обожгло.

Гигант, даже лежа, немного покачался, но сумел подняться на четвереньки и тяжело от набитого брюшка, которое теперь слегка раздулось, пополз к выходу. Рост снова подумал, на этот раз почти сам, без давления этого… монстрика, мол, хорошо, что тут такие здоровые дверные проемы устроены. И снова, как эхо после этой мысли, понял – а это мало что значит. При желании Гулливер был способен проложить себе путь на свободу, сокрушив любые узкие проемы.

– Он не слишком быстрый, – поделился наблюдением Пестель. И сразу же, вслед за этим: – Эх, обследовать бы его…

– Ага, а он тебя – хлоп, и сожрет. У него с этим, кажется, однозначно.

На этот раз Ростик даже не понял, кто Жорке ответил: Лада или Ким.

Гулливер выполз из подвала, пытаясь прийти в себя, потряс головой, хотя получалось, что трясет он плечами, и только тогда понял, что умеет двигаться по-другому. Люди тоже следом за гигантом оказались во дворе завода, под солнцем, причем Ростика придерживала Лада, она продолжала о нем заботиться, памятуя, как он сполз по стеночке непонятно отчего.

Заводской двор мигом опустел, лишь у самой дальней стены нестройной кучкой копошились бакумурши, кажется, те самые, которые принесли еду. Они мало что понимали, но на всякий случай приготовили еще одно такое же подношение, около них в напряженных позах стояли с полдюжины аймихо. Вот они-то изрядно побаивались того, что происходило на их глазах, и, к сожалению, это передавалось всем волосатикам.

Рост отмахнулся от этих мыслей, они были малозначимы сейчас. А бакумуров после пары-тройки часов вполне можно было успокоить, решил он, если некоторые и разбегутся, то основная команда все равно останется, уж слишком им тут привольно и сытно жилось… Он понял, что пристально вчитывается в волосатиков, а этого сейчас делать не следовало. Необходимо было думать о чем-то другом, хотя и непонятно – о чем же именно?

Гулливер вытолкался из заводского двора и попробовал покататься в песке, избавляясь от остатков скорлупы, или точнее – от слизи, которая теперь, видимо, высохла и стягивала кожу. Делал он это по-прежнему не слишком ловко и совсем даже не быстро, но… Рост был готов заложить свою душу, что это у него временно. Потому что даже в этих не слишком еще умелых движениях читалась… да, определенно читалась способность быть быстрым, как аглор, и неостановимо мощным.

Рост наконец определил, кто находился с ним рядом у плеча, помимо Лады. Он и сказал:

– Ихи-вара, он научится.

Невидимка откинула капюшон нузы, посмотрела на Ростика своими изумительными глазами, не дрогнув ни одним мускулом прекрасного лица.

– Наши дети тоже не слишком ловкие, когда рождаются. – Она помолчала. – И как это у вас, людей, все так вот получается? Ведь вы, если к вам не приглядеться, почти не способны на такое…

– Что она говорит? – потребовала перевода Лада, лишь тогда Ростик понял, что они разговаривали на едином.

До них вдруг долетел голос Пестеля:

– Я все-таки полагаю, что существо с такой массой не способно быть очень уж эффективно. Его мускулы и костяк просто не в состоянии обеспечить значительную… юркость и точность движений.

– Вспомни динозавров всяких, – ответил ему Ким. – Еще на Земле, конечно. А весили они десятки тонн… И были достаточно эффективны для выживания.

– Положим, не «десятки», а около десяти, и выживание их было возможно в условиях избыточного растительного мира… К тому же мне почему-то кажется, что своего рассудка, так сказать, своей воли у этого… монстра нет. Возможно, нет даже ощущений, кроме самых простых, на уровне рефлексов.

Словно опровергая это заявление, Гулливер вдруг поднялся на ноги. Со стороны со своими непомерно длинными руками, растущими из необыкновенно мощной грудной клетки, на непропорционально коротких ногах, с головой, почти утонувшей в груди, он казался откровенно уродливым. Он поворачивался всем туловищем, осматриваясь, а потом, вдруг с шумом вдохнув побольше воздуха, затопал к ручью в двухстах метрах от завода.

С него сыпался высыхающий песок, и шел он, еще пошатываясь, но уже не полз. А когда добрался до ручья, то плюхнулся в него, лицом вниз. Ростик на миг жутко испугался, что тот захлебнется, но Гулливер блаженно раскинул руки, и вдруг легко, словно всю жизнь умел плавать, перевернулся на спину, причем вода теперь покрыла почти все его тело, лишь нос и выпуклый лоб оказались на поверхности. А потом он лил эту воду себе на грудь и живот. Так иногда делал и Ростик, так делают все люди, зачерпывая воду ладонями и нагоняя на себя приятные волны.

– Все-таки, – не успокаивался Пестель, – где же Ростик?.. Ага, ты тут. Слушай, всеведающий наш, как же он будет тут жить?

Ростик улыбнулся ему, хотя до Пестеля было шагов двадцать и разговор на таком расстоянии сейчас представлялся ему немыслимо трудной задачей.

– Пока не знаю. Но это ничего не значит. – И убежденно добавил: – Почему-то мне кажется, что за эффективность Гулливера опасаться не стоит. Он гораздо лучше приспособлен к жизни, чем многие и многие из нас. – Он подумал и уже с некоторой долей сомнения добавил: – Может быть, он вообще – бессмертный.

Глава 6

Ладка, вредная девчонка, разложилась, почти спихнув Ростика с кровати. Она спала, словно хотела обнять весь свет, и при этом сопела от удовольствия, почти похрапывала. Ее лицо было каким-то на редкость прекрасным, словно бы ей всегда снились только самые замечательные, счастливые сны. Рост смотрел на нее с удивлением, он не понимал, почему видит в темноте, как вообще тут оказался… Ему-то как раз снилось что-то совсем не замечательное, хотя самого сна он не помнил.

Он осторожно, чтобы не разбудить жену, сел на кровати. Поежился, Лада переволокла одеяло на себя, а потом еще и скомкала его, так что он оказался совсем голым, и тело немного задубело от свежего ветра в окно. Впрочем, благородным названием «окно» эту не совсем правильную дыру в стене не стоило называть. Ветер переменился, решил Рост, потому что отлично помнил – когда они ложились спать, воздух в комнате был неподвижен, как это обычно бывает в Полдневье.

Окно можно было закрыть ставнем из литого пористого камня, ходившим на тяжелых и на вид неуклюжих каменных же петлях, но тогда в помещении сразу появлялся запах ветоши, машинного масла и чего-то, что приводило на ум мышей, хотя чего-чего, а уж этой живности на заводе не было. Их регулярно, чуть не каждую зиму, уничтожал борым.

Рост оделся, поплескал в лицо воды из фаянсового тазика. Такой фаянс здорово научились делать в Одессе, еще немного, его и расписывать начнут, решил он. Потом подумал, может, он такой раздраженный, потому что давно не подравнивал бороду, вот она и мешала, особенно во время умывания?.. Нет, не то.

Оставалось признаться, что Роста злило то, что он не помнил свой сон. А тот был важным и что-то сообщил Ростику, что стоило запомнить.

Пока же он придумал только, что окно потому и не закрыли, что оно давало немного света от горевших во дворе Алюминиевого завода четырех здоровенных факелов. Их очень удачно сделали давным-давно, когда и Лагеря пурпурных поблизости не было, и главной опасностью считались гиеномедведи. Теперь их использовали просто для освещения, должно быть, по привычке. Насколько Ростик понимал, они были устроены по принципу керосиновой лампы, где выгорал спирт, поднимаясь по туго скрученным полотняным фитилям, только большого размера.

Рост оделся, отыскал на столе тарелку с сушеной рыбой и кусок лепешки, пожевал без аппетита, к тому же захотелось пить. Рост вышел из комнаты, попробовал быстренько сообразить, есть ли вода на кухне, но ничего не придумал. Поэтому вышел во двор, там должна была находиться перевозная бочка на колесах со старинной надписью «Квас», которую каждый вечер наполняли из ближней речки бакумуры, а потом волокли на себе в заводской двор. Это была их обязанность, они выполняли эту работу уже без напоминаний.

Двор показался Ростику слишком пустынным и даже немного гулким. Но освещенным достаточно, чтобы он на всех четырех углах стен нашел фигуры часовых. Трое из них были бакумурами, четвертый, совершенно определенно, человек или пурпурный. Хотя все-таки человек, пусть в темноте и трудно было разобрать. Рост открыл кран, выпил почти полную кружку, привязанную к крану бечевкой, и вдруг насторожился.

Он не слышал никакого определенного звука, не чувствовал запаха, да и по виду часовых все обстояло нормально, и все-таки… Тогда, не слишком-то отдавая себе отчет, Ростик направился к темнеющему в колеблющемся пламени спиртовых ламп проему, который вел в подвал, где должен был находиться Гулливер. Из подвала пахнуло сыростью, но это было не страшно, Рост после еды уже немного согрелся, к тому же тут, на открытом воздухе, было тепло, весна вступала в свои права.

В глубине подвала, в конце изрядно длинной, ступеней на тридцать, лестницы тоже горела какая-то плошка. Это позволило спуститься по не очень старательно отлитым ступеням, ни разу не споткнувшись. И лишь оказавшись в подвале, он понял, что пришел сюда правильно. Тут кто-то находился и следил за всем, хотя вроде бы ничего не происходило. Рост осмотрелся.

– Пап, это я, – сказал Ромка, который спокойно восседал чуть в стороне от лампады на табурете, связанном бакумурами из лозняка толщиной в палец. Такие табуретки высыхали и приобретали крепость и надежность отлитых из камня стульев, но были гораздо легче.

– Ты чего не спишь?

– Пытаюсь понять, что ты сделал с ним.

– Зачем?

– Не знаю, но… Мне интересно.

Рост посмотрел на Гулливера, который лежал на груде невыделанных шкур. Это было понятно, охотиться иногда, особенно по весне, приходилось много, чтобы стол для гарнизона был сытнее и разнообразнее, но бакумуры почти никогда не разделывали туши убитых зверей, не содрав предварительно шкуры. Их за ненадобностью толком и не обрабатывали, они задубевали и становились ни к чему не пригодны… Кроме как служить ложем для свежевылупленного гиганта.

– Как он?

– Иногда кажется, что спит, а то вдруг я подумаю-подумаю, и мне представляется, что он следит за мной. Или не за мной… А за всем, что происходит вокруг.

Ростик вспомнил, как мучительно он во время первых своих сеансов предвиденья пытался определить то, что ему представлялось, и не мог найти ни слов, ни смысла в своих видениях… Пока не научился, иногда через весьма горький опыт, управлять этими состояниями и доводить их значение до других людей.

Рост подошел к новорожденному поближе, оказалось, что принесенные в корзине из травы грубоватые лепешки это существо схрумкало вместе с… «оберткой». Ну, может, он и эту вот сухую, как трут, траву полагает пищей, подумал Ростик. Да, странное существо у них появилось, труднопостижимое.

Ромка немного плывущим, как заезженная пластинка, голосом спросил:

– Как думаешь, для чего он?

И тогда Ростик, который вот только что гордился, что отлично научился управляться со своими болями во время предвидений, да и с самими предвидениями, едва не согнулся, потому что ощутил ментальный удар огромной силы, нанесенный, словно бы тугой веревкой. Он понял… И даже не понял, а именно почувствовал, что теперь нужно делать.

Он и не заметил, как поднял руку ладонью к Ромке, приказывая ему умолкнуть и оставаться на месте. Потом как сомнамбула, преодолевая внезапную боль, деревянным шагом направился… Гулливер, казалось, только этого и ждал. Он хрюкнул, немного напомнив спящую Ладу, только громче раз в сто, и перевернулся на живот. Или лицом вниз, выставив вверх спину, неровную, бугристую, тяжелую, свитую из могучих мускулов настолько, что она казалось горбатой.

Да нет же, решил Ростик, она и есть горбатая. Даже сейчас, при свете слабенькой плошки было непонятно, почему они все не разглядели этот горб днем, когда Гулливер был отлично освещен и виден целиком. Или у него это выросло, пока он спал? Бред, конечно, решил Ростик. И тогда вдруг вспомнил свой сон.

Это был не кошмар, это было что-то неизбежное… Он так же сомнамбулически, как и дошагал до Гулливера, принялся раздеваться. Ромка громким, отчетливым шепотом сзади спросил:

– Пап, ты чего?.. – Договорить, естественно, он не мог. Он ничего не понимал.

Да и сам Ростик ничего не понимал. Но разделся так уверенно, словно четко представлял, что делает и зачем это нужно.

Оставшись совсем голым, он сделал последние два десятка шагов к Гулливеру, и… Тогда понял, что видит перед собой не горб, а раскрытую, как раковина, живую ткань, обнажившую сзади, вдоль спины гиганта странную полость. Она была продолговатой, чуть влажной и состояла из множества каких-то лепестков. Рост внутренне содрогнулся, почувствовав, что в этом очень много от ненормального, болезненного какого-то эротизма, и все-таки взобрался по ноге гиганта, который выдержал это стоически, даже ни разу не дернулся, и… улегся в эту полость.

Его тотчас охватили более нежные внутренние лепестки, зажали неплотной, но необоримой хваткой. На лицо, чуть подрагивая, легла какая-то маска, которая тотчас закрыла рот и нос, но странным образом Ростик сразу ощутил, что может дышать. Удушья, которое мучило его в том сне, о котором он забыл и от которого проснулся, не было, скорее наоборот – он мог дышать так свободно, словно к его собственным легким подключилась еще какая-то машина, облегчающая эту работу.

Ноги тоже были охвачены, живот оказался спеленут спереди и сзади, причем он ясно понял – теперь он может… не выходить из тела Гулливера, чтобы справить какую-нибудь обыденную человеческую нужду. Эвакуация всех продуктов жизнедеятельности человека в полости этого гиганта была налажена так же безупречно, как и удаление его собственных отходов.

Рост попытался подвигать руками… И понял, что пока этого делать не следует, потому что его руки стало слабо покалывать, словно бы к каждому квадратному сантиметру его кожи от кончиков пальцев до плеч подвели слабый, но ощутимый электрический заряд. Это привело к тому, что… он уже не понимал, где кончаются его руки, а начинаются… руки Гулливера. Он и гигант срослись, стали одним целым.

Это было кошмарное и в то же время очень приятное состояние. Рост открыл глаза, и лишь тогда понял, что уже давно слышит, как бьется сердце этого огромного тела, слышит потрескивание пламени на фитиле плошки, слышит даже дыхание Ромки, который сжался в комочек, словно присутствовал при смерти отца, но ничего не мог поделать. Хотя он держался, не вмешивался, просто смотрел и… дышал так громко, что хотелось зажать уши.

Значит, слух работает, понял Ростик. И попытался как-то изменить свое тревожное настроение, вызванное всей этой непонятной процедурой, чтобы слух стал погрубее. И звуки пригасли, стали терпимыми, почти обычными.

А потом он увидел складки шкур под собой, вернее, под лицом Гулливера. Это тоже было не просто. При желании, сфокусировав зрение, он мог бы увидеть каждую ворсинку на блохах, которые копошились в зарослях меха на шкурах. Но при желании мог сделать свое зрение человеческим, как у него вышло со слухом, вот только… Рост еще раз проверил свои ощущения, да, он умел теперь видеть в темноте. И почти без напряжения, словно всегда это умел.

При желании он мог видеть даже в нескольких диапазонах. Красновато-желтый свет определял зрение в тепловом режиме, а холодный зелено-синий, переходящий в глубокий фиолет, позволял видеть очень мелкие детали, словно бы тепловое виденье становилось тут ни при чем.

Ростик вдруг почувствовал, что его растворенность в этом теле как-то изменилась. Но он был настолько плотно сейчас подключен к нему, что не сразу даже догадался, что… Что-то очень мягко, нежно, едва ли не вежливо оказалось у его губ, и он понял, что Гулливер его кормит. Это было молоко или что-то очень на него похожее.

Ростик вспомнил, что примерно так же кенгуру размещают свое потомство в знаменитых кенгуровых карманах на брюхе и так же кормят через специальные соски… пока детеныш не вырастал, чтобы существовать самостоятельно. Тут было все по-другому, но в чем-то необыкновенно сходно.

Главное отличие заключалось, конечно, в том, что он был совершенно зажат со всех сторон, так что не мог бы и шевельнуться в этом… коконе. Но и сходство диктовалось почти полной включенностью в это огромное тело, он даже вкуса этого молока не ощущал, пока… Пока не понял, что оно несло в себе какой-то очень мощный стимулятор, мигом сделав самый его мозг зависимым от гиганта.

Это был приступ необыкновенного счастья, почти стирающего весь его опыт, все, что с ним произошло в этой жизни, едва ли не поглощающего его личность, то самое, что и составляло, собственно, – Ростика Гринева… И в то же время, это было ошеломительно рабочее состояние – полное свежести, ясности и силы… Необыкновенной силы.

Даже не слишком постаравшись, на одном движении руки и брюшных мускулов, он приподнялся, управляя теперь Гулливером. Более того, он был как бы предназначен для него, как сам Гулливер был скроен по нему, словно новый скафандр, замечательный, усиливающий все его способности, вплоть до мышления.

Хотя, по правде, с мышлением стоило разобраться. Потому что терять часть себя, растворять свою личность в этой груде мускулов и хлещущей через край энергии Ростик был не готов. Он просто не собирался поступаться своим человеческим естеством ради того, чтобы обратиться… в полуразумное, но все-таки животное.

Он постарался представить себе, что должен сделать, чтобы подняться на ноги. В сознании это было не так просто, как обычно бывает, когда действуешь на рефлексах, автоматически и без раздумий. Теперь ему приходилось об этом думать той частью сознания, которая оставалась еще Ростиком, человеком.

Потом он проделал придуманные движения. Гулливер подчинялся, хотя и не слишком умело. В какой-то момент Ростику показалось, что на его руки-ноги водружены жутко тяжелые, может быть, свинцовые латы, в которых любое мельчайшее действие требует непомерной силы и концентрации внимания. Но это ощущение стало развеиваться… Ростик почти физически ощущал, как оно уходит, может быть, потому, что свинцовые латы вдруг стали чем-то текучим, как вода во время быстрого заплыва. А потом… сопротивление совсем исчезло.

Оказывается, Гулливер тоже пытался приноровиться к нему, как и человек к гиганту. Только у гиганта это получалось быстрее и естественнее. Почти как во сне все получается – волшебно.

Ростик, вернее, Гулливер с телом Ростика, разложенным в спинном мешке гиганта, выпрямился во весь рост. Он еще чуть покачивался, но опасаться, что он упадет, уже не следовало. Все было правильно, даже здорово, восхитительно легко.

– Пап, – спросил Ромка, он стоял на ногах и в его лице читалась тревога, едва ли не страх. – Ты как там?

Рост попробовал было заговорить, но понял, что не сможет. Горловой аппарат гиганта не был приспособлен для того, чтобы транслировать членораздельную речь. Это неправильно, подумал Ростик, как же в таком случае общаться?.. Ведь поневоле придется что-то говорить другим людям, или…

И тогда он вдруг понял, что Гулливер – всего лишь экспериментальная модель, так сказать, первая проба. И будут другие гиганты, в большом количестве. И они, скорее всего, окажутся лучше приспособлены для людей, которые последуют Ростову примеру и заберутся в подобные коконы.

Он пошел вперед, покачивания Гулливера при каждом шаге прекратились. Наоборот, он стоял теперь на ногах так твердо, как никогда прежде, или ему так казалось. Попутно он ощущал шершавый пол под голыми ступнями, чувствовал запах этого помещения, даже запах Ромки – по-мальчишески терпкий – ощущал на расстоянии двух-трех десятков обычных человеческих шагов.

Ростик не сразу догадался, что нужно теперь делать. И это опять-таки потребовало от него концентрации – чтобы представить сначала жест, а потом исполнить его огромной Гулливеровой ладонью.

Он сжал пальцы в кулак и поднял вверх большой палец. Ромка хихикнул нервно, но с облегчением. А потом откуда-то сверху послышались странные, скользящие шаги. Рост, вернее Гулливер с ним, попытался повернуть голову, это оказалось трудно, проще было повернуться в пояснице.

Сжавшись, словно она бежала в атаку, по лестнице спускалась Лада. И как она почувствовала, что тут происходит? Увидев Ромку, она выпрямилась и что-то спросила. В состоянии радужной эйфории Ростик не понял слова. Как не разобрал ни одного смыслового оттенка в речи Ромки. Хотя и ясно было, что Ромка успокаивается, в то время как Лада – нет. Она даже кулаки прижала к груди, как делала, когда очень нервничала.

Рост не мог говорить, но улыбаться умел, и попробовал это сделать. Правда в голове мелькнула странная идея, что улыбка, скорее всего, напоминает улыбку собаки, привыкшей к этому жесту, понимающей, что он выражает спокойствие и удовлетворение, но… Все равно это было не по-человечьи.

Он осторожно вытянул руку, Лада едва ли не с визгом отскочила к Ромке, и Рост медленно двинулся вперед. Коридор, по которому он еще человеком спускался в подвал, сделался теперь жутко тесным, будто чужой, не по размеру гроб. Но он его миновал, потому что сверху веяло приятным ночным воздухом.

И к тому же очень хотелось есть. Рост каким-то прежним своим опытом, а может и опытом Гулливера, догадывался, что в ручье можно разжиться свеженькой, вкусно пахнущей рыбкой… И у Ростика почти не вызвала сопротивления мысль, что есть эту рыбу придется сырой. Он даже был рад этому, так приятно будет запустить в нее зубы, высасывая живительный сок и наслаждаясь превосходным, богатым вкусом!

Он обживал это новое, мощное и совершенное тело, словно заново родился на свет… Внезапно что-то оказалось сбоку, может быть, даже на стенах вокруг завода, которые показались сейчас ему весьма невысокими. Он повернулся, это были аймихо. Они стояли и разглядывали… то, что было перед ними. А ведь придется находить название тому симбиозу, который составили мы с Гулливером, подумал Ростик.

И нужно было решить именно сейчас, пока ощущение нового тела не утратило свою свежесть, пока он не привык к этому состоянию – сам ли он, исполняя свой невнятный сон, открыл эту способность Гулливера принять его, или на эту догадку его натолкнули верные аймихо? Почему-то это было важно.

Он зашагал через двор, выложенный плитами из литого камня, ощущая, какой труд разумных существ был в них вложен. Они были согреты этим трудом, несли в себе его отпечаток, в то время как дикие камни, которых было много за стенами завода, такого отпечатка не имели… Это завораживало гораздо больше, чем сложности с аймихо.

Ворота были заперты, как обычно, на ночь. И довольно широкая, почти в четверть метра, полоса стали служила для них засовом, будто кто-то собирался эти ворота ломать, используя средневековый таран… Ростик попытался лапами Гулливера выдернуть эту планку, и оказалось, что это нелегко, пальцы не слушались, словно отмороженные… Или он еще не научился совершать такую тонкую работу.

Поэтому он просто двинул в ворота кулаком, потом поднажал плечом… И они прогнулись, словно были изготовлены не из кованого металла, а из пластилина. В общем, в плече еще некоторое время оставалось ощущение чего-то податливого, почти мягкого. Одну из створок он едва не снес с петель, зато вторую пожалел – раскрыл легким пинком колена. Хотя, может быть, слишком сильно пихнул, она зазвенела, как басовитый гонг.

И он оказался на свободе. Перед ним простирались ночные предгорья Олимпа. Рост вышел из ворот, вдохнул полной грудью и поднял голову. Говорить он по-прежнему не мог, но был способен замычать от удовольствия.

Его рык прозвучал, конечно, не вполне по-человечески, но так по-гигантски… И он выражал счастье.

Часть вторая

Боевое крещение

Глава 7

Ростик вместе с тем, кого прозвали Гулливером, работал. Вернее, тренировался, пытаясь обустроить это новое для себя тело с новыми и великолепными возможностями. Причем следовало иметь в виду как органы чувств гиганта, так и Ростиково самоощущение.

Больше всего ему, конечно, нравился тот поток эйфории, в котором он теперь почти постоянно пребывал, но и остальное было неплохо. Во-первых, конечно, питание, Гулливер кормил его так же нежно, как мать, вероятно, кормит свое дитя, которое вынашивает у себя под сердцем. Рост и хотел бы усмехнуться при этой мысли, хотя бы раз, но не получалось – все его лицо было затянуто чем-то и потеряло чувствительность. Может, он и улыбался тут, может быть, он вообще все время улыбался, только не ощущал этого. Вот лицо Гулливера чувствовалось им великолепно, до такой степени, что, когда гиганту случалось пораниться, Рост воспринимал его боль как свою, буквально. Но и это ощущение общей боли быстро проходило, потому что способность к регенерации у гиганта была невероятная. Синяки пропадали за полдня, а небольшие порезы, которые возникали от неосторожных кувырков по камням, покрывались бесцветной жидкостью, и уже через пару часов оставался лишь шрамик, который к концу дня все равно проходил. Это ощущение собственной неуязвимости было вторым качеством, от которого Ростик приходил в восторг.

Третьим, от чего Рост ни за что не хотел бы отказаться, было чудесное новое восприятие мира. Он мог почти все, и ему начинало казаться, что он слишком долго был заперт в тело с весьма ограниченным человеческим восприятием, когда ни слух, ни обоняние, ни даже зрение не были, оказывается, по-настоящему острыми и эффективными.

И конечно, мышление. Никогда еще оно не было у него таким ясным, если не сказать – молодым, совершенным и полным. Вероятно, это возникало от совершенства его чувств, а может быть, он действительно молодел, как-то восстанавливался, находясь в Гулливере, или тот самопроизвольно его восстанавливал, потому что довольно побитое и уже истрепанное жизненными невзгодами тело Ростика почему-то не подходило гиганту. И он приводил его в соответствие с собой – изумительной машиной, предназначенной для движения, радости и, безусловно, победы.

По сути, Ростик тренировался, примерно так же, как его в свое время пытался учить Квадратный, непревзойденный рукопашный боец, который владел дальневосточными единоборствами, может быть, даже дзю-дзюцу смешанным с карате. Помнится, старшина что-то такое рассказывал, хотя и не слишком охотно. Что поделаешь, умение хорошо драться на Земле, в Советском Союзе находилось под запретом. А Квадратный от той жизни не вполне отошел, может быть, даже неведомым образом хотел бы вернуться туда. Вот у него и осталась такая… сдержанность.

Рост перекатился через левое плечо, тут же, правильно сгруппировавшись, оказался на ногах, за счет динамики всего своего нового тела, потом повторил кувырок справа… Несмотря на довольно каменистую почву, после него возникла слегка взрыхленная полоса, земля его не очень уверенно держала. И хотя камни, как обычно, впивались в кожу, было среди них немало и таких, которые раскрошились от этого упражнения.

Он прыгнул вперед рыбкой, но перед землей сложился и перекатился через голову, тоже мгновенно оказавшись на ногах. Он называл это «обкатыванием» тела в падениях. Развернулся на месте… Ему очень нравилось так вот юлой разворачиваться, из этого возникало множество удачных находок, можно было нанести удар рукой, причем из-за вращения кулак летел с невероятной скоростью, а можно было, например изменить положение в пространстве, так что, если бы кто-либо его тупо-напрямую атаковал, например, носорог, он бы непременно ушел от основного удара и вышел на отличную контратаку…

Он занимался так уже много часов, но усталости не чувствовал, он теперь вообще не уставал. Только вот способность концентрироваться немного подводила, но это зависело, вероятно, уже от человеческой нервной системы, а не от физической выносливости Гулливера.

И было, пожалуй, еще одно ограничение – в скорости. Кости и мускулы Гулливера трещали иногда так, что Рост их каким-то образом явственно слышал. Все-таки масса у гиганта была чрезмерной. Если бы Рост разгонял движения до предела, не исключено, у него руки и ноги вылетали бы из суставов или возникли внутренние растяжения и разрывы связок и мускулов.

Еще ему все время хотелось есть, но в этой относительно диковатой местности было полно всякой живности, вот он и не стеснялся. Вернее, когда голод становился невыносимым, он отдавал управление телом самому Гулливеру, который отлично с этим справлялся – загонял двугорбых жирафов, которых мог съесть больше чем наполовину, или пасся, прожевывая довольно большое количество сочной молодой листвы, только-только появившейся на деревцах, или набивал брюхо рыбой, которой в ручьях, особенно на перекатах, собиралось видимо-невидимо. Правда, рыбу он в последнее время не слишком любил, рыбалка требовала времени, которое жалко было тратить попусту. В крайнем случае он отправлялся на Алюминиевый завод, где его отлично подкармливали.

Иногда Гулливер охотился, когда Ростик, утомленный всей этой деятельностью, спал в его мешке, хотя теперь ему требовалось для восстановления сил всего-то часа четыре, от силы пять. Сам Гулливер почти не спал, просто не понимал, зачем это нужно – спать.

Сознание гиганта Ростик воспринимал как нечто теплое, живое, очень поддатливое и несомненно дружеское. Хотя чрезмерно глубоко в себя Гулливер его не пускал, каким-то образом выталкивал, словно приятеля, который зашел не вовремя или оказался в лаборатории, уставленной приборами, о которых не имел ни малейшего представления, и потому мог или сам пораниться, или что-нибудь ценное сломать. Ростика, когда он к этому привык, такие отношения устраивали…

Должно быть, Рост все-таки сазартничал и почти незаметно для себя поднял скорость движений до пресловутых хрустов в суставах. Двигаться еще быстрее было уже трудновато, но после получаса такой «разминки» он почувствовал, что на теле Гулливера выступает пот, самый настоящий, почти человеческий, только с другим, каким-то хвойным запахом. Тогда он двинулся к реке.

Войдя в нее, добравшись до специально вырытого в спокойном месте заглубления, где можно было стоять почти по пояс в светлых и холодных струях, он окунулся с головой. Тут же его окружил звон, издаваемый водой, но он держался за камни и его не сносило. Вынырнул, чтобы вдохнуть. И тогда понял, что уже давно какой-то звук мешает ему, просто он, увлеченный тренировкой, не обращал на него внимания. Он повернулся туда, где что-то происходило.

Обычно на холмике километрах в полутора от этой «ванны» располагалась наблюдательная комиссия, как Рост называл про себя скопление людей с завода, аймихо и даже бакумуров. При желании, особенно ночами, которые бывали иногда слишком холодными, он различал в тепловом спектре зрения и аглоров. Они виделись ему как неясные, неопределенные пятна, тем не менее имеющие, несомненно, человеческие контуры. Если бы Гулливер мог говорить, Рост попробовал бы с ними пообщаться, потому что их больше всех остальных интересовало, что Ростик делает, и они подходили иногда довольно близко. Но речь, как и смех, оставалась для Роста недостижима. Что-то такое в его сознании происходило, что он все чаще полагал – для общения с людьми будет достаточно самых простых знаков руками, а более сложные объяснения… Как-нибудь наладятся, если будет необходимо.

Теперь он без труда понял, что над недалеким холмом кружит антиграв… Нет, пожалуй, он заходил на посадку, только вежливо, чтобы не согнать группу людей, расположившуюся внизу. Так, значит, кто-то прилетел. Рост раскинул руки и лег на воду, разглядывая серое Полдневное небо. Течение его, конечно, сразу же понесло, пришлось отдрейфовать в более спокойную заводь, чтобы продлить удовольствие. Нет, решил Ростик, все-таки нужно до моря добраться или хотя бы к Цветной речке рвануть… Что тут идти-то? Всего-то пару ночей и один день – и уже там. Охотиться, правда, придется на ходу, зато у моря, без сомнения, можно будет поплавать и накушаться рыбки или в Одессе чем-нибудь разжиться, тем же молдвуном, например. А там уже недалеко до Храма… Но почему-то он этого не делал.

Наконец решив, что он накупался достаточно, сел на камни, теперь вода обтекала его грудь и перекатывалась через плечи. Голова, разумеется, оказалась повернута к прибывшему антиграву.

Из него кто-то стал выбираться. Росту это было не слишком любопытно, но он все-таки переборол свое состояние счастья и решил включиться в жизнь людей. Для этого он резковато усилил дальнозоркость и поднял слух до предела. Правда, при этом стало больно из-за какой-то возни в горах, оказывается, там водились хищники почище гиеномедведей, хотя Рост с Гулливером с ними еще не сталкивались… Но больше всего давил плеск реки – слишком сильно и слитно она шумела на камнях, кипела пеной и перестукивала камешками по дну… Но по спектру эти звуки разбирать слова не мешали, вот Рост и прислушался.

Хотя, кажется, сначала он все-таки рассмотрел все, и довольно подробно, вот только за некоторые цвета не мог поручиться, из-за чрезмерного расстояния они поблекли, стали невыразительными. Зато он способен был разобрать фигуры и их движения.

Впереди прибывших, без сомнения, выступал Председатель. За ним увязалось до полудюжины разных… «свитских». Еще бы он тут экскурсии устраивал, с внутренним смехом подумал Ростик. Но разговор, который завелся у начальства, смеха вызвал мало. Потому что ближе всего к Дондику оказалась Баяпошка, а уж ее-то Рост давно приметил, как непременную наблюдательницу его упражнений и охот. Иногда, когда он слишком далеко уходил от завода, она садилась в его… бывшую летающую лодочку с Ладой, и они его непременно разыскивали, хотя что им от него было нужно, оставалось загадкой.

– Сейчас он спокоен, – принялась докладывать главный соглядатай после неизбежных приветствий, – а перед этим почти двое суток… разминался. Как рукопашный боец или еще эффективней.

– Двое суток? – не поверил кто-то… Определенно это был Перегуда.

– Он вообще теперь способен работать, как машина, совершенно не устает. Даже ночью осваивает новые возможности, новое тело.

– А питание? – Это Пестель, старый друг. Видимо, он-то и гонял в Боловск с докладом, что у них тут происходит.

– Наверное, Гулливер его кормит.

– Мы прошлись над заводом, – начал ровным тоном Председатель, – и видели, что вы…

– Ворота? – Баяпошка кивнула. – Это он. До сих пор их починить не удалось.

– Настолько силен? – снова Пестель.

Кажется, Баяпошка, переглянувшись с Ладой, ответила каким-то жестом.

– Эти ворота меня беспокоят, – уронил Перегуда. – Какой-то это не слишком обнадеживающий знак… Он не изменится психологически?

– Изменился, и очень сильно, – Баяпошка, оказывается, его читала. – Я не узнаю его.

– В чем проблема?

– Это новое тело… Гулливер как-то воздействует на него, – аймихоша, бывшая Ростикова жена, вздохнула. – Но как бы там ни было, я полагаю, это не страшно, у него железная воля. Он это чудище покорит.

– Ты уверена? – почему-то спросил Председатель.

– Он по-прежнему человек, если я правильно вас понимаю. А его сила, его новые умения…

Внезапно в разговор вступила Лада, которая стояла так, что Рост с помощью Гулливера видел, как она нахмурилась и отчетливо косилась в сторону всей остальной свиты, члены которой не слишком громко переговаривались между собой, вот только расслышать их было уже мудрено.

– Он разгромит теперь любую армию, даже пауков, наверное. – Лада энергично рубанула ладонью воздух, подтверждая свои слова.

– Он сам так сказал? – спросил Пестель или Перегуда, Рост не разобрал.

– Нет, – пояснила Баяпошка. – Но это очевидно.

Так, черт возьми, подумал Ростик, придется, видимо, вылезать, чтобы объясниться. А жаль… Он поднялся из реки и потопал к стоящим на холме людям, отчетливо увидев, что они слегка попятились от него, слишком он представлял собой диковинное и внушительное зрелище, наверное.

Причина его раздражения была ясна, он понял, что действительно придется выбираться из Гулливера. Даже сознание его, обычно слитое с мышлением и ощущениями гиганта, вдруг стало отделяться, разбившись на две разные сущности… Каждая со своими задачами и возможностями.

И едва он установил это, тут же пришло другое. А как же я вылезу? Ведь… я голый. Но при этом ни стыда, ни опасения, что это будет некрасиво и, пожалуй, смешно, не возникало. Вернее, не появлялось никакого нормального человеческого чувства, он все еще находился под пологом гибкой и невосприимчивой к таким проблемам психики гиганта.

Так и получилось, что он дошел до всей компании, остановился лишь метрах в двухстах, потом догадался, что ошибся… Поправил зрение, почти на человеческий аршин измерил дистанцию, которая их разделяла. Оказалось сто двадцать метров, может быть, сто семнадцать. Почему у Роста возникла способность так точно определять дистанцию, он объяснить не мог даже себе. Он сел, Гулливер, с чем-то похожим на несколько вздохов подряд, перекатился на живот, Рост отодрался от мягкой ткани, которая облегала его сзади, и впервые за очень долгое время почувствовал, что способен двигаться самостоятельно, не используя мускулы гиганта. Уперся локтем куда-то назад… И кожа, частично все еще его собственная кожа, разорвалась. Он едва не закричал от этой боли, но понимал, что это необходимо. Иначе эти дурни из Белого дома могли вообразить неизвестно что, и тогда Гулливеру пришлось бы плохо. Гораздо хуже, чем сейчас приходилось ему.

Рост отодрался лицом от маски, которая приросла к нему плотнее, чем остальные части тела. Хотя нет, все его тело срослось с Гулливером, каждый разрыв с ним вызывал обжигающую боль, словно с него сдирали кожу… И тут же его оглушила собственная слабость, неумелость, уязвимость, пожалуй, даже неполноценность.

Гулливер терпеливо ждал, похрюкивая, лежа лицом вниз. Рост осторожно, пытаясь не причинять гиганту мучений, поднялся на колени и удивился, как мало и плохо он видит, как слабо ощущает звуки, и еще в большей степени поражаясь, куда подевались все запахи. Сполз по спине огромной массы гиганта, которая еще недавно была им самим. И снова разозлился на начальство, которое причиняло ему и Гулливеру такие неудобства. Впрочем, он уже и сам мог думать, а потому все-таки решил, что и вправду, пожалуй, пора бы выйти из кокона и снова сделаться Ростиком Гриневым, самим собой, а не гигантом в этом мире слишком уязвимых людей.

От слабости он присел у гулливеровского бока, прижимаясь к нему, греясь его теплом и в то же время расцарапывая об него собственную кожу. Оказалось, что она почему-то стала слишком ранимой.

Рядом оказалась Лада, бегала она, как выяснилось, быстрее Баяпошки. Или та немного притормозила, когда заметила, что Рост голый. А ведь было время, вспомнил Рост, когда об одежде девушки из племени аймихо заботились так же мало, как о полотенце после купания в море, то есть почти никак не заботились. Или… Да, оказалось, Баяпошку вовсе не смущает его нагота, она просто его усиленно читала. И эта сосредоточенность не позволяла ей действовать слишком уж оперативно.

Ладушка наклонилась над ним, провела рукой по голове… Странное ощущение, хотя, пожалуй, приятное.

– Рост, ты… Лишился всех волос. Даже брови куда-то исчезли.

Он попытался ей улыбнуться.

– Я тебе таким не нравлюсь?

– Что ты? – Ладушка уже набросила на него что-то, смахивающее на слишком просторный халат, и помогла вдеть руки в рукава. – Ты такой… мускулистый. Нет, ты… Я не понимаю, ты словно светишься изнутри. Ты сделался молодым… Как аглор, если бы его удалось вытащить из нузы.

Рост поднялся, посмотрел на свои босые ноги, торчащие из-под халата. И лишь после этого повернулся к Гулливеру. Тот уже… «застегнул» свой горб, в котором находился Ростик, и медленно, не очень уверенно поднимался. Рост все еще находился в связи с ним, как двое близнецов понимают иногда друг друга без слов. И он знал, что теперь Гулливер отправится в свой подвал, где его придется здорово накормить…

– Покормим и напоим, раз он отпустил тебя, – пробурчала Баяпошка. Она уже оказалась рядом, хотя Рост не заметил, как она подошла. И еще он понял, что высказывался вслух.

– А мне бы… искупаться, – попросил он.

– Воды тебе прикажу нагреть сразу же, как только вернемся домой, – уверила Лада.

– Зачем греть воду? – удивился Ростик. – Можно в ручье, вот же он, плещется.

И понял, что действительно даже в этот не слишком теплый весенний денек способен купаться в ледяном потоке, стекающем с Олимпа, и при этом получать удовольствие… Вероятно, он стал малочувствительным.

– Знаешь, – Баяпошка приказывала, словно она была тут главной или самой понимающей, – давай-ка сначала отправимся к начальству.

С этим спорить не приходилось, для этого Ростик и выбрался из Гулливера, из-за начальства.

А вся группа этих людей, прилетевших из Боловска, чтобы взглянуть на него и на Гулливера, собралась в очень плотную стаю. Лишь Перегуда и Пестель с Квадратным стояли сбоку. Причем в центре этого… каре находился Председатель. Правда, когда Рост с обеими девушками дотащился до них, они расступились, расчистив Дондику обзор.

Председатель выглядел настороженным и определенно чего-то ждал. Или прислушивался к тому, что говорили свитские за его спиной. А они, как обычно, пытались на глазок решить очень важную, по их мнению, проблему, как всегда, начальственную и откровенно дурацкую. Кто-то доказывал, что аглоры, при желании, с гигантом расправиться все-таки сумеют, потому что… Рост нетерпеливо дернул плечом, была бы его воля, он бы этого «докладчика» гнал метлой за глупость.

– Как ты? – спросил Дондик наконец, и в группе чинуш стало тихо.

– Нормально, только вот… к этому миру привыкать теперь придется.

Незнакомый Ростику умник выступил вперед и в упор спросил:

– Послушай, Гринев, вот… Предположим, аглоры с ним справятся?

– Не знаю вашего, – Рост сделал ударение на обращении, – имени-отчества, но… достоверно заявляю, что скорее всего нет. Потому что я могу их видеть. Им даже не удастся подобраться ко мне.

– А из пушек? Ты что думаешь?

– Вы, – он снова попробовал установить вежливое обращение, но этого типа с длинным носом и низко, чуть не на скулах сидящими ушами это, видимо, не устраивало, – хотите с Гулливером поссориться? – Перехватив недоумевающий взгляд, он добавил: – Учтите, у него обостренный слух, я за полтора километра разбирал каждое слово, которое тут произносилось. Но еще лучше он читает эмоции и, разумеется, отлично определяет враждебность. Даже потайную, скрытую, вот как у вас.

– Но я не пытаюсь… – начал было низкоухий.

– Пытаетесь, – отрезал Ростик.

– А все-таки, – перед Ростом оказался не кто иной, как Герундий, – он наш? Он готов за нас драться?

– В общем-то, – начал Председатель, – Герман Владимирович прав, такую силу без достаточной лояльности…

– Ты говорил, – не слишком вежливо прервал его Перегуда, вот он был, как обычно, умнее остальных, – у него нет своей воли.

– Это не я говорил… Но воли нет, это правда, – признал Ростик. – Только следует принять во внимание, что он еще маленький, всего несколько дней от роду. Хотя и способный – переписывает в свое сознание мой опыт. – Он вздохнул, оценив, что основная масса этих… начальничков слушает его недоверчиво. – Поймите, мы – единое целое. Если у меня нет к людям… – он проговорился, все еще не слившись с этими людьми, оставаясь по-прежнему с Гулливером, но заметила это только Баяпошка. И все-равно пришлось исправляться: – К моему же роду-племени никаких враждебных настроений, он это тоже усваивает. Но если почувствует враждебность, тогда…

– Я не вижу у него половых признаков, – вдруг пришла на помощь какая-то незнакомая аймихоша. – Мочеточник имеется, а… на размножение он, очевидно, не способен.

– А зачем ему? – спросил Пестель. – Он же из яйца вылупляется.

Рост на всякий случай посмотрел на Гулливера, тот был уже не очень хорошо виден, потому что почти добрался до завода. Он уже прикидывал, как должен войти во двор через ворота, для него это оставалось серьезной проблемой.

– Ты в нем был не считаные дни, – вдруг произнесла Лада, – а почти две недели.

Рост удивленно посмотрел на нее. Неужели же он, с его очищенным сознанием, так вот незаметно потерял счет времени? Но спорить было бесполезно, Лада, конечно, знала это наверняка, иначе бы не говорила. Обдумать это Ростик не успел, потому что Председатель резковато спросил:

– Как ты собираешься его использовать?

– Попробую атаковать пауков, – это Ростик придумал однажды во время охоты. – Он очень эффективен ночью, а пауки в темноте не слишком активны… И кроме того, мне кажется, предыдущее мое задание – высаживать траву ихну с той стороны континента никто не отменял.

– Не отменял, – Дондик мигом успокоился, и даже кивнул, подтверждая уместность такого решения.

– Я бы не ходила туда, – вдруг проговорила Баяпошка. – По крайней мере, пока у нас нет достаточного количества таких вот… уродин.

– Он прекрасен, – заявил Ростик.

– Ага… Вот только отращивает броню на животе, груди и на ногах. Про руки я уж и не говорю.

Рост опешил, вернее, растерялся – ведь он-то этого не заметил. Чтобы скрыть замешательство, он повернулся к Дондику, совершенно как Гулливер, всем телом, а не головой.

– У вас имеется другое задание?

– Нет, – немного неуверенно проговорил Перегуда. – Вот только…

– Понимаешь, – энергично заговорил Пестель, – в подвале образовался еще один автоклав, как ты это называл… И никто не знает заранее, что из него появится. Но уже сейчас ясно, что… новое существо будет отличаться от Гулливера, потому что стенки полупрозрачные, и кое-что из того, что там зарождается, видно.

И тогда Ростик сделал удивительную штуку, словно давно об этом раздумывал. А может, и раздумывал, только незаметно для себя, ведь мог же он знать об этом какой-то частью мозга Гулливера. Он сказал:

– Необходимо притащить сюда Еву Бахметьеву.

– Ее-то зачем? – Баяпошка, казалось, была удивлена. Или расстроена. Выждав мгновение, она пояснила: – Она в больнице, колено придется отнимать, а она не соглашается. Еще пару месяцев так вот поупирается, и умереть может.

Но Ростик сдаваться не собирался. И не понимал, что с ним происходит, но решил тупо настаивать:

– Именно ее. Пусть я не прав, но попробовать необходимо.

Глава 8

Это состояние Ростик хорошо знал – и спать хочется так, что даже глаза болят, и твердо знаешь, что нельзя. Какая все-таки странная штука – сон, что-то при этом происходит такое, чего и словами не выразишь, вот и приходится бодрствовать. Некогда про такую боль в глазах говорили – «можно спички вставлять», это из студенческого фольклора, когда приходится добивать подготовку к экзамену в последнюю ночь, и веки, чтобы они не опускались, нужно подпирать спичками… Тот еще юмор, конечно, но с другой строны – откуда ему-то знать, он никогда студентом не был, может, так и должно быть?

В подвале было холодно или он просто замерз от не до конца еще установившейся весны? Или ветер какой-то бьет в незакрывающуюся дверь подвала… Хотя откуда в Полдневье ветер? Он просто ничего не соображает, отупел от бессонницы и чего-то, что запрещает ему спать. При этом нервы слегка «гуляют», как говорил отец, например, он отлично слышит, если кто-то подходит наверху к входу в его, ставший чуть ли не персональным, подвал… Черт, он даже не может понять, кто это?

Он завертелся на ложе из шкур, не тех, на которых лежал Гулливер, а собственных, которые ему постелила Ладушка. Шкур много, но почему-то все равно холодно. Он поднял голову и стал приглядываться, кто спускается по ступеням. Эх, если бы он был сейчас в теле Гулливера, ему бы и смотреть не пришлось, он бы сразу все понял.

Вошла Баяпошка, она тащила громоздкий поднос, уставленный снедью. Поставила его на специальные козлы, которые тут, в подвале, были устроены вместо стола. Грубые козлы, струганы топором, что обещает или избежать занозы, или наоборот – если уж занозишься, то так, что впору хирурга звать.

– Рост, – позвала девушка, – ты трое суток не ел. А я тебе гречневых блинчиков сделала и морса из кизила… Ты раньше любил.

Он все-таки вынужден был подняться и сесть на табуретку у стола, стараясь разобрать выражение ее лица в свете горевшей плошки. Она тут же подсела, от нее пахло свежестью и теплом, но это было чужое теперь тепло.

– Скоро все и случится, – пояснил он. – Мне нельзя уходить.

– Но поесть-то можно?

Да, он отупел больше, чем полагал в своей полудреме.

– Ты тоже почувствовала?

– Ничего я не чувствую… И наши тоже – ничего.

Это правда, с тем, как аймихо относятся к гигантам, этому вот новому приобретению человечества, придется разбираться особо. Что-то тут ему не нравилось, хотя он и не понимал что. Или он уже до того устал, что ему наплевать на все? Впрочем, тоже нет – не наплевать, тут что-то другое.

Ростик попробовал опять прислушаться к себе, как делал все эти последние… она сказала – три дня. Значит, три, она лучше знает. Это он не видит даже прямого солнца, а только отражение его в системе зеркал, которыми днем освещается подвал. И уже не способен отличить этот свет от факелов.

– Хочешь, я тебя обниму… просто за плечи? Тебе теплее станет.

Ее слова скользнули мимо его понимания. Хотя, при желании, он мог бы понять. Только зачем?.. Вернее, вдруг он понял, что ему некогда. Как тогда, с Гулливером, он делал что-то усилием своей воли, а может, и не совсем своей, хотя тогда – чьей же? Это было бы страшно, если бы Рост каким-то образом к этому не подготовился. Он даже поднажал, чтобы это происходило быстрее и определеннее, и лишь тогда осознал, что действительно боится. Странно, смерти боялся, многого, что выпало ему, тоже… опасался, но как-то контролировал страхи. А теперь – боится и почти ничего не может поделать.

Баяпошка повернулась к Гулливеру. Тот неожиданно перетек в новую позу, уже лежал, опершись на локоть огромной руки, и вглядывался во что-то… в углу, где ничего не было. Может, аглор? Но там не было невидимки, в этом Ростик был уверен. И тогда стало понятно, что гигант смотрит в себя.

Раздался треск, Росту и подсказывать не стоило, он знал – треснул автоклав. И от того, что должно было из него появиться, у него по телу прошла дрожь. Аймихоша тоже дрогнула, вернее, ответила его страху своим собственным. Оказывается, и в боязни можно поддерживать кого-то, а можно отстраниться.

Автоклав вдруг брызнул во все строны. Огромные, чуть не в несколько ладоней и толщиной в палец осколки рассыпались по подвалу. Некоторые, ударившись о стену, еще разок раскололись – такова была сила, которая расшвыряла их. Рост тут же скакнул вперед, чтобы увидеть, чего он так боялся.

Это было… что-то, очень похожее на динозавра. Такая же длинная челюсть, такие же выпуклые и не совсем привычные глаза, странный, как у крокодила, нос. И голова, уродливая, пупырчатая, даже в темноте отливающая слизистой зеленью, которая повернулась к нему.

А он стоял на расстоянии десятка шагов и пробовал понять, что и как это существо чувствует. Кажется, он даже выговорил:

– Еды…

Гулливер взрыкнул. Тогда, не совсем так, как обычно мыслит человек, а примерно в том режиме, когда его пытались оболванить чегетазуры, Ростик осознал, что динозавр размышляет – а нельзя ли вот это странное двуногое сожрать. И лишь Гулливер, который отчего-то все отлично понимал и даже пытался командовать, сумел запретить немедленную и, без сомнения, смертельную для Роста атаку динозавра.

А потом новое существо стало выбираться из автоклава, немного неуклюже, Ростик ожидал от него большей подвижности и скорости… И лишь после долгого сосредоточения Рост увидел, что динозавру мешают крылья. Это был птерозавр, а вовсе не дино… Или как там такое существо величают биологи?

Крылья здоровенной туши показались огромными. Они заняли почти половину подвала, хотя были еще слабыми, волочились по полу и даже не шумели, а плюхались, словно прямо тут неожиданно откуда-то высыпалась пара неводов рыбы. И пахли они протухшей рыбой.

– Помоги, – попросил Рост, неизвестно к кому обращаясь, то ли к Баяпошке, то ли к Гулливеру.

Но гигант и сам действовал толково. Не поднимаясь, он потянулся и перевернул на пол тот самый огромный чан с молдвуном, который Ростик еще вечером попросил поставить в подвале, хотя тогда и сам не был уверен, что до утра эта пища не протухнет. Молдвун мягко растекся по полу, птерозавр принялся хлебать его, словно жидкую кашу, обливаясь слюной. Гулливер так же осторожно, не привлекая к себе внимания, завернулся в свои шкуры и даже подтащил пару из них на грудь и ноги, чтобы получше замаскироваться. Ростик не знал, что ему и делать.

Он оглянулся, Баяпошка уже куда-то подевалась, скорее всего, выбралась в заводской двор, не выдержав присутствия этого зверя. Она испугалась гораздо сильнее, чем Ростик, и это было для нее правильно, он ее за это не осуждал. Только мельком пожалел, что и сам не может удрать.

Наевшись, птерозавр прикорнул в углу, подобрав под себя крылья. Ему было худо, но он уже не рассматривал все живое вокруг как возможную добычу. Ростик знал, что ему уходить из подвала нельзя, как и прежде. Почему-то был уверен, что только он способен обеспечить птерозавру относительное спокойствие, погасить вспышку возможной агрессии…

Должно быть, он все-таки тоже уснул, потому что, когда поднял голову, как ему показалось, через минуту после того, как крылатый новорожденный забился в уголок подвала, уже вовсю светило солнце. И наверху что-то происходило.

Снова, как и ночью, он не мог определить, кто это и зачем тут появился. И снова ждал. Кажется, его пребывание в Гулливере сыграло с ним плохую шутку: память о том, каково ему было в шкуре гиганта, кричала, что можно быть мощнее и сильнее, ярче и острее воспринимать мир. Стоп, попросил он, все-таки в том состоянии было слишком много животного, а нужно быть человеком.

В подвал спустились трое: Ким с Пестелем и один бакумур, тоже вроде бы знакомый, может, даже Черак… Нет, спустились пятеро, потому что на носилках лежал еще кто-то, да и дверной проем, освещенный, как прожектором, солнечным отражением, перекрыла… приглядевшись, Ростик понял, что это Лада. Она стояла, отчетливо ощущая атмосферу страха, которую ночью так явственно чувствовал Ростик. Она тоже немного боялась, вот только никуда, как Баяпошка, убегать не собиралась.

Рост подошел к носилкам, которые действительно волокли Черак с Микралом, его появление почему-то заставило Кима вздрогнуть. Пестель выглядел поспокойнее, его захлестывали волны любопытства, ему было не до боязни. Он и откинул одеяло… под которым оказалась Ева.

Она изменилась за те месяцы, что Ростик ее не видел, стала еще кошмарнее. Она просто лежала, почти как ребенок, а может, как умирающий ребенок. Пробовала поджать ноги к подбородку, но даже этого от слабости сделать не могла. Ростик присел, погладил ее все такие же, как в прошлом, великолепной красоты волосы – густые, длинные, небывалой рыжей расцветки. Они струились, словно в них сохранялась своя, не зависящая от тела жизнь. Где-то такое Ростик уже читал, когда еще интересовался романами.

– Ев, – позвал он, – остальное тебе придется сделать самой.

Оказывается, она смотрела на него в упор, но может быть, не видела, не хотела видеть. Она действительно умирала.

– Что? – ее запекшиеся губы даже это слово произнесли с трудом. Потом она решила поиграть в мужество, попробовала улыбнуться.

– Ты должна, – тон Ростика не понравился ему самому. Но у него не было выхода. – Подтащись к этой штуке, – он махнул в сторону птерозавра, – и заберись в него.

Она не понимала. Птерозавр вдруг тоже ожил, потряс почти просохшими, но все равно не очень чистыми крыльями, покрутил головой, снова увидел уже основательно протухший молдвун, неуклюже скакнул вперед, зарылся в него пастью, пытаясь теперь его не просто втягивать, а жевать. Или грызть.

– Ты должна, – попросил Ростик, отчетливо представляя, что ей сейчас предстояло. И сомневаясь, сумеет ли она.

Ева снова попробовала улыбнуться, подняла руку, сухую и горячечную, потрогала Ростика, и вдруг оперлась на него, он ее поддержал. Потом почти поднял, он и не думал, что сумеет это – ведь ослабел больше, чем от голода, и больно ему стало от этого усилия, а все равно поднялся. Она тоже уперлась одной ногой в пол и привстала.

Вторая нога пахла у нее ужасно. И болталась в штанине обычного, только чуть меньше мужского размера, офицерского галифе, которое в этом месте почти задубело от смеси сукровицы и гноя. Она спросила слабым голоском, едва прозвучавшим даже в гулком подвале:

– Вздумал старой подружкой накормить новую?

Они потащились к птерозавру, и Ким с Пестелем догадались – остались сзади. Ростик волок Еву, она пыталась ему помочь, но и вторая нога у нее почти не работала. Они доперлись до бока животины, которая вдруг перестала есть, и неловким, немного собачьим движением придвинулась к ним. Тогда Ростик стал Еву раздевать, усадив ее на пол из литого камня.

– Зачем? На что-то надеешься?.. – Ева обмякла, только и могла, что так вот нелепо шутить.

Рост сделал свое дело, еще раз посмотрел на культю, которая распухла, стала багрово-черной, причем эта чернота заливала уже весь низ живота Евы. Потом, поднатужившись, поднял ее и направил к «горбу» птерозавра, неожиданно даже для него, возникшему между крыльями, сразу за тем местом, где шея зверя переходила в махательные мускулы.

– Ползи, – попросил он. – Только ползи.

Ева ничего не понимала, ей было даже не очень страшно, она уже перестала обращать внимание на страх. Она подтянулась на руках, все-таки руки у нее были очень сильные, перехватила наросты над крыльями, Рост толкнул ее в ногу, она чуть зашипела от боли, но сделала еще одно движение… И вдруг ввертелась в тело птерозавра.

Это выглядело как обман зрения. Вот человек, пусть грязный от пота, боли и непрекращающегося гниения, вот зверь, которого и представить себе даже во сне невозможно… И вдруг оба совместились, и человек стал исчезать, уходить в тело птерозавра, растворяться в нем. Потом нарост стал больше и вдруг разом пропал. Ростик шагнул назад, но почему-то оступился и покатился по полу. Ким с Ладой тут же подхватили его, помогли подняться.

Втроем они уже отпрянули подальше, а огромная крылатая зверюга вдруг встряхнулась, словно курица под дождем, раскрылась, расправила крылья и вытянула шею. Ее чудовищная голова медленно повернулась к людям, потом в сторону Гулливера, который сидел на своих шкурах, потом она затопала, приволакивая крылья и почему-то хромая, к выходу из подвала.

Они пропустили птерозавра вперед, да у них и не было другой возможности. Эта зверюга сбивала на ходу все, что попадалось, даже пару зеркал опрокинула. Нужно впредь ставить их по-другому, подумал Ростик, а может, это Пестель высказался.

Во дворе птерозавр снова осмотрелся, поднял голову к солнцу, заорал, громко и неожиданно. И вдруг побежал. Все еще прихрамывая, но определенно набирая скорость. Куда, он же разобьется, подумал Ростик, не отрываясь от диковинного зрелища и в то же время отчего-то понимая, что за всем, что тут происходило, каким-то своим, внутренним зрением следит Гулливер. Зверь распахнул крылья, ударил ими… До противоположной стены заводы было едва ли больше сотни шагов, он определенно не мог взлететь на такой короткой дистанции… И все-таки взлетел.

Мягко, как показалось Росту, почти на месте вздернулся в воздух и сразу оказался так высоко, что перемахнул через забор, который ему мешал. Рост ощутил удар воздухом, обдавшим ему лицо, мокрое от пота. Только всплеск этот был дружественным, и конечно, это было дуновение надежды.

– Плохо она летает, – высказалась Лада.

– Она великолепна, – пробормотал Ростик, но его никто не услышал.

А птерозавр прошел над заводом, уже на высоте доброй сотни метров, мягко изогнув голову, рассматривая собравшихся внизу людей. А потом чуть не на месте развернулся и улетел на восток.

– Ева все еще стесняется своей… ущербности, – извинился за старую сослуживицу Ким.

– Научится, – раздался голос. Ростик повернулся, это была Баяпошка. Она не спускалась в подвал, рассматривала все откуда-то из безопасного места, лишь теперь подошла.

– Что теперь? – спросила Лада.

– Нужно ждать, – сказал Ростик и даже улыбнулся. Теперь он не боялся, у него получилось, он был в этом уверен.

Но радовался он зря. Два последующих дня его лихорадило, словно он чем-то заразился от Евы, и пришлось проваляться в кровати. Лишь к концу второго дня он выполз на стену завода и попытался понять, что делает в теле птерозавра Ева. Определить это, как он ни старался, не удалось. Зато удалось рассмотреть Лагерь пурпурных, который показался ему безлюдным, обветшалым, даже полуразрушенным. Когда он увел оттуда самых активных и потому опасных губисков, что-то с этим почти городом произошло, плохое и необратимое. Вот теперь новую проблему сыскал на свою шею, размышлял Рост, но не слишком долго, потому что скоро выключилось солнце.

Потом, когда он уже пришел в себя после всех мук, связанных с рождением птерозавра, пришлось снова ждать. И лишь под утро пятого дня он понял, что теперь, возможно, осталось недолго. Ростик выбрался с территории завода, едва солнышко стало прожаривать воздух. Даже забыл позавтракать, но решил, раз так получилось, сходить к ручью и напиться воды. Идти пришлось далеко, потому что вода у самого завода была мутной и отдавала чем-то железистым, пить такую воду не хотелось, Ростик даже удивился, как он хлебал эту жижу с Гулливером.

Завод с той точки, куда он пришел, виделся стоящим на округлом холме, одном из тех, что служили подошвой Олимпа. Осмотревшись, Рост проверил пистолет пурпурных на поясе. Тут уже вполне можно было нарваться на стаю обнаглевших гиеномедведей, а то и стать добычей каких-нибудь разведчиков из диких бакумуров. Они в последнее время, как он слышал, представляли немалую проблему даже для подвозчиков торфа в Боловск.

Он все-таки напился выше по склону, пользуясь случаем, как следует поплескался в воде, потом оделся и сел на пригорок, ожидая неизвестно чего. И дождался.

Над ним снова, резко и непривычно громко раздался крик, на этот раз уже не испуганный, напряженный, а ликующий, полный счастья и незлой, дружественной силы. Он поднял голову, закрыв глаза рукой, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. Нет, это было невозможно. Ева очень умело обманула его, зайдя в самый слепящий круг, который образовывало Солнце в зените. А потом по земле промчалась тень, и вдруг прямо в ручей плюхнулась огромная туша птерозавра. Зверь стал гораздо больше размерами и тут же принялся всасывать воду неуклюжей пастью… Как Ростику уже довелось видеть в ночь его рождения.

Мешок между крыльями раскрылся, и появилась Ева, словно бы из ниоткуда. Вот ведь, снова – не было ее, и вдруг она уже есть. Она попробовала на руках проползти по шее гигантского ящера с крыльями. Тот повернулся, глянул огромными, внушающими ужас глазами, но, видимо, теперь между ним и его наездницей существовало полное взаимопонимание. Потому что голова снова отвернулась, так и не сожрав слабого, увечного человечка, снова зарылась в воду, может быть, выискивая там вкусных рыб.

Рост подхватил Еву, стоя по пояс в воде, не обращая внимания на то, как холодные струи едва не сбивают его с ног. Она упала на него, как спелое яблоко, подержалась за шею, жарко усмехнувшись, как в любовной игре.

– Рост, нога заживает… – Она поцеловала его от полноты чувств. – И я чувствую, что может отрасти новая. Представляешь?

– И впрямь, так будет лучше, – Рост доволок ее до берега, посадил, голенькую, словно новорожденную, на чистый валун.

Ева растерла коленку, которая на сей раз выглядела совершенно здоровой, даже аппетитной, и рассмеялась, тряхнув головой. Только тогда Рост заметил, что у нее больше не было ее замечательной гривы. Она поймала его взгляд, провела по совершенно круглой голове.

– Ерунда, – определила она. – Это там, – она посмотрела вверх, прищурившись от солнечного света, – только мешает.

– Ты меня не путай, – попросил Ростик, – ты скажи, как эта штука…

– Эта штука, – Ева теперь ласково, почти влюбленно вглядывалась в птерозавра, который плескался в воде, растопыривая крылья и размахивая ими так, что воздух мял близкий к берегу ковыль, – умеет и не такое. Она… вообще – гениальная!

– Так это женщина? – спросил для верности Ростик, рассматривая резвящегося зверя.

– А как бы иначе я нашла с ней общий язык?

– Мы решили, что гиганты не имеют пола.

– Это неважно, – Ева тряхнула головой, словно ее великолепные волосы все еще были при ней. – Ты тогда сказал осенью, чтобы я ждала, вот теперь дождалась. Ты понимаешь? – Она потянулась к нему. – Понимаешь?!

Рост не ответил. После того как он побывал в теле Гулливера, что-то не позволило ему ответить. Он повернулся к тому месту, чуть восточнее Олимпа, где находился Перевал. Оттуда, еще почти невидимый на фоне дальней горной гряды, показался крейсер. Он шел низко, опустив нос, неуверенно рыская по курсу, словно пилот на нем был ранен или его вели двое вместо четырех летчиков.

Он отбрасывал на холмы неестественно четкую тень, и по этой тени можно было сказать, что скорость у боевой машины была не намного больше, чем у бегущего бегимлеси. Он тащился из последних сил, направляясь к заводу. Ева прикрыла лицо ладонью, тоже вгляделась.

– Что это? – Она помолчала и сама себе подсказала: – Что-то скверное, да?

Рост вытащил из подсумка ракету и пальнул ею в воздух. Чтобы на заводе ее увидели и прислали антиграв, потому что до завода быстро дотащить Еву он не мог. А ему уже полагалось быть там, он знал это наверняка.

Глава 9

Гулливер вел себя, как мальчишка. Иногда начинал плескаться в мелких для его роста, похожих на лужицы, водоемах, хотя если бы Гринев вздумал выбраться из него и опробовать эти прудики, ему наверняка пришлось бы плавать. А иногда гигант принимался гоняться за странными антилопами, с широкими, как у всех болотных обитателей, копытами, способными и твердо на земле стоять, и, растопырившись, как перепончатая лапа, не проваливаться в топкую грязь Водного мира. Антилоп этих, кстати сказать, Гулливер не очень любил кушать, съедал только круп и иногда потроха – печень, сердце и легкие, но это он так деликатесничал.

Росту стоило труда потребовать от него, чтобы он не убивал живность для забавы, не для еды, и чтобы он не трогал самок с детенышами. Гулливер этого не понимал, хотя тут, в необозримых пространствах, залитых самыми животворными болотцами и прудиками, да еще весной, да еще когда можно было и воду пить, словно кисель, с самой разнообразной молодью, голодать ему уж точно не приходилось.

Хотя нет, Ростик чувствовал его голод, но некая степень голодания для этого огромного тела была постоянной, необходимой, и потому с этим можно было не считаться. К тому же он попросту решил, что у Гулливера были какие-то нелады с ощущением насыщения, он мог съесть раза в два больше, чем ему бы полагалось, а этого следовало избегать. Гигант сердился, толчками в тонкое сознание Ростика посылая сигналы неудовольствия. Но почему следовало остерегаться этой сытости, Рост и сам не понимал, поэтому между ними, если честно, не все протекало гладко.

И все равно гигант его слушался, пробегал в день более сотни километров и при этом иногда даже шел вперед, на юг, когда Рост проваливался в необходимый ему сон.

За свои подвиги гигант требовал поощрения, поэтому Ростик старательно учился радоваться, когда он грыз, допустим, ту же антилопу или ловил небольших крокодильчиков, у которых оказались удивительно вкусные хвосты, или нацеживал в пасти рыбную молодь сквозь зубы, словно кит. Правда, и Гулливер не слишком оскорблял вкусовые ощущения Роста, например, когда он грыз крокодильчиков, во рту у человека явственно наблюдался вкус жареной трески, с ее тонким ароматом рыбьего жирка, а когда они питались травой, то возникало ощущение свежежареной картошки.

Они шли через Водный мир, через те самые топи, в которые ни один человек не решился бы сунуться, в которых даже хорошо снаряженный путешественник погиб бы, вероятно, за несколько суток. Потому что между торфяными полями и вздымающимися порой островами, а иногда и под ними, находились необъятные, иногда очень глубокие по полдневным меркам полости с темной водой, в которые запросто можно было угодить.

Только необыкновенное чутье Гулливера, его умение ориентироваться в любых обстоятельствах позволяли не проваливаться в бездонную трясину и пробираться даже там, где, как Росту казалось, продвигаться вперед было немыслимо. Должно быть, потому, что гигант каким-то образом сам, без помощи Роста, научился, распластавшись, переползать через опасные участки. Сначала-то Рост трепетал в полном смысле от этих его выходок, но потом привык. Тем более что Гулливер ни разу не ошибся. Его координация, присутствие духа и постоянно испытываемое удовольствие от всего, что их окружало, не раз выручали и позволяли уверенно продвигаться на юг.

Иногда, отвлекаясь от ощущений Гулливера, едва ли не с трудом, словно это происходило с ним давным-давно, а не считаные дни назад, Ростик вспоминал, как на Алюминиевый завод прилетел Израилев. Он тогда принес действительно нерадостные известия.

Два десятка крейсеров, которые Боловск выслал для защиты корабля, стоящего, как в ловушке, в горном озере, потерпели от пауков, в общем-то, поражение.

Как они ни бомбили скопление лодок и плотов комши, как ни пробовали огнем сверху перебить восьминогих чудовищ, ничего у них не вышло. Хотя цех взрывчатки, устроенный на заводе, работал круглосуточно, и крейсерство вымотало уже все экипажи, даже те, которые были составлены почти целиком из пурпурных. Пауков было слишком много, и они оказались очень живучими. К тому же они выработали отличную тактику при налетах черных крейсеров, не совсем точно, но вполне эффективно используя массированный огонь из своих ружей по антигравитационным блинам, что позволяло им не только отгонять боевые машины человечества, но и привело уже к гибели двух треугольников. А еще три оказались в таком плачевном виде, что их для ремонта никто не решался даже в Боловск перегонять.

Поэтому, подумав с Евой на пару, Рост и забрался в Гулливера, который ему заметно обрадовался, и отправился через весь континент на помощь кораблю, как и Ева, вечером того же дня, когда они получили это известие, улетела в своем птерозавре предположительно в том же направлении. Первые дни своего похода Ростик пытался ее выискать, но потом отказался от желания непременно увидеть ее, реющую в поднебесье. Все равно у него ничего из этого не выходило, а переход по болотам требовал постоянного внимания и собранности.

Путь Ростик выбрал немного наискось, не к реке, которая пробила свой проход в южной горной гряде, а в обход, сильно забирая к западу, к лесу южных дваров, где он когда-то разведывал с Ладой дорогу для каравана пурпурных. Почему-то этот путь казался ему более безопасным, и еще он надеялся разобраться в особенностях тех мест, например, в разворачивании пространства.

Но с этой загадкой он не справился, потому что даже с изощренным и высокоточным чутьем Гулливера никаких ненормальностей не обнаружил, зато, когда вышел на плато у подножия южных гор, они славно попировали. Пищи, с точки зрения гиганта, тут было едва ли не больше, чем в Водном мире, и хотя она отличалась большей прытью, Гулливера это только позабавило. Загоняя очередное стадо зверей, смахивающих на южноамериканских бизонов, он на бегу выбирал самых аппетитных, и лишь потом на рывке догонял этих явно не медлительных тварей.

В общем, это было странное путешествие. Гигант был и носителем хрупкого человечка, и его подчиненным, и его воспитателем, включив его в себя таким образом, что даже во сне Ростик не слишком-то понимал, где его чувства и мысли перетекают в ощущения и впечатления того сгустка энергии и силы, каким был Гулливер. Иногда ему, чтобы окончательно не заблудиться в этих дебрях, приходилось даже вспоминать что-то сугубо человеческое, например, таблицу перевода двадцатичетырехчасовой шкалы времени в двадцатичасовую, некогда предложенную Перегудой для Полдневья. Ту самую таблицу, которую он пытался выучить уже много лет и с которой у него случались самые дикие ошибки и просчеты.

На плато, которое предшествовало озеру, он повстречал наконец Еву в птерозавре. Она объявилась ночью, каким-то чудом разглядев, как Гулливер уютно сидит на верхушке холма, заросшего сухим кустарником. Она спикировала и заорала, да так, что даже ее прежние «заводские» вопли показались мирными и мелодичными.

Рост проснулся сразу, Гулливер, изрядно насытившийся предыдущим вечером, поднялся лишь после того, как человек заставил его принять вертикальное положение. А Рост уже подстраивался к его умению видеть в темноте. И тут случилась совсем уж невероятная вещь, Ева без малейшего труда заговорила с ним, причем не образами или ощущениями, как Рост привык общаться с Гулливером, а словами, которые можно было даже записать.

– Почему так долго? Вы шли недели две, если правильно посчитать.

– Мы не долго, мы спешили.

Ева подлетела ближе, и в сознании Роста снова прозвучало:

– Я тут сражаюсь, как ведьма, а помощи… – Дальше шло что-то неразборчивое, возможно, прекрасная дева ругалась.

Рост направил Гулливера к озеру, которое сильно пахло водой, хотя еще находилось в сотне километров, примерно в двух третях суточного перехода. Попутно он пробовал было раздумывать над их возможностью переговариваться, и при этом возникали самые неожиданные догадки. В любом случае решать эту задачку требовалось не на ходу.

– Докладывай, – потребовал Ростик.

– Их много. И я думаю… – дальше снова было не вполне ясно.

Но ее предложение Рост понял – она хотела, чтобы он вышел на край плато, но не спускался к озеру, потому что там его определенно бы встретили комши. И еще, там она собиралась ему что-то показать. Немного не к месту Ростик спросил:

– Ты чего такая раздраженная?

– А ты тугодум, оказывается… – Опять что-то невнятное. – Я тебя уже неделю вызываю.

На этом связь между ними оборвалась. Вернее, ее речь уплыла, как в радио уходит нужная волна… Лишь в конце поступил какой-то резковатый сигнал.

Рост принялся его анализировать, мобилизовав все те приемы, которым его научили аймихо и которым научился в плену у чегетазуров. И вдруг понял, что набрел на два слова, которые, несомненно, прозвучали в этом уплывающем сигнале… Что-то вроде – «кислородная жизнь».

Разумеется, там было что-то еще, трудное для понимания, нечеловеческое, не свойственное его разуму. Ладно, решил он для себя, запомним хотя бы это, потом можно будет поинтересоваться у Пестеля, что бы это значило.

Когда до озера осталось километров тридцать, он побежал, а потом, когда уже мог осматривать с высоты нагорья все плато с озером, пригнулся, отдышался и скользнул между высокими, похожими на гигантские грибы, каменными столбами. Тут он удобненько залег, ожидая… Хотя ему и самому было непонятно, чего он ждал. Над ним в темном небе снова появилась Ева с птерозавром.

– Охотился на медуз?

И как она поняла, что он из любопытства сделал изрядный крюк? Но честность требовала признать, что медуз он не встретил.

– Пока не на них, просто местную живность ловил.

Внезапно она спросила:

– Ты все хорошо видишь?

А Рост и не успел ответить, как она вдруг… Она почти сложила крылья, вернее, придала им стреловидную форму, как у реактивного истребителя, и понеслась вниз, едва ли не отвесно. У самой земли, чтобы погасить скорость, она их все-таки раскинула, но все равно удар ее обо что-то прозвучал сильно. Даже не прислушиваясь, Рост различил в сыром воздухе тугой хлопок и скрежет… Она уже тяжело поднималась, вознося добычу. Это оказался паук, которого Ева держала за панцирь. Комши пытался вырваться, но анатомическое строение ног не позволяло ему достать птерозавра.

Поднялась она не слишком высоко, всего-то метров на сорок-шестьдесят, а потом, выйдя на какую-то плавную дугу, выпустила его. Он пролетел эти несколько десятков метров так быстро, что не успел даже перевернуться на спину… И лишь тогда, скорее общим ощущением Гулливера, чем сознанием, Ростик понял, что комши хотел этого, чтобы вынести и направить вверх ружье, которое удерживал в нижних, подбрюшных лапах, и все-таки выстрелить в летуна, вылетевшего из тьмы. Но не успел.

Удар о камни показался даже более громким, чем скрежет когтей птерозавра о его панцирь во время Евиной атаки. И все… Каждому было понятно, что с этим восьминогим все кончено. Это разбудило других пауков. Снизу в воздух ударило несколько показавшихся очень яркими световых линий, но ни одна из них даже близко не прошла около птерозавра. Ева уже благоразумно сменила направление полета по старинной, еще на Земле опробованной тактике противозенитного уклонения.

– Потрясающе, – прокомментировал Ростик.

– Ты здоровый, – не совсем понятно согласилась Ева, хотя и с очевидным удовольствием, – но я все-таки изящнее.

Она была занята своей работой, ее не тянуло на разговоры. Она прошла круг, другой, снова пике… Скрежет при ударе и захвате, трудный подъем, падение паука, хрясь… И снова выстрелы с земли, теперь даже более многочисленные, но все равно вслепую и безрезультатно. Теперь она, немного задыхаясь, как показалось Ростику, высказалась более пространно:

– Сначала я не знала, что они пробуют стрелять, пока падают. И получила два заряда… По крыльям пришлось, поэтому мне нелегко. Ожоги еще не зажили.

– А днем пробовала?

– Днем тяжелее… Но смотри дальше.

Она спикировала еще раз пять, не промахнувшись мимо выбранной цели и не подставившись ни разу. Она работала, как часы, хотя почему-то при этом и уходила чуть южнее, так что Ростику даже с суперзрением Гулливера уже трудно было за ней следить.

И вдруг ее поймали. Получилось это как-то странно, видимо, разброс выстрелов, показавшийся Ростику вначале беспорядочным и нелепым, все-таки имел какой-то смысл. Ева не успела даже спикировать, только прицелилась, как вдруг снизу ей навстречу поднялся целый веер огня, и он был прицельным, он накрыл ее… Ну, почти накрыл. Она резко ушла к земле, взвинтив скорость, уже не пробуя парить, а удирая во всю силу своих крыльев.

Ростик присмотрелся, впервые осознавая, что даже способности гиганта имеют некий предел. И спустя некоторое время увидел… Пауки стояли странной пирамидкой, некоторые из них даже взобрались на спины своих соседей, и может быть, не в два, а в три этажа. Верхние имели оружие, их как-то поддерживали нижние, таким образом, чтобы пушки, которые комши были не способны направлять вверх, как Ростик помнил по прошлым войнам, теперь были выставлены именно вверх и выискивали атакующего их птерозавра. И в этой куче их было много, более сотни, по самым скромным подсчетам.

– Теперь бы долбануть их бомбой, – мечтательно проговорил Ростик.

– Правильно понимаешь, – рассудительно ответила Ева. – А то эти крейсера чуть не за одиночками охотятся.

– Живая крепость, стреляющая при том, – раздумывал вслух Рост, – тут даже Гулливер ничего не сможет.

– Ты и не суйся, – отрезала Ева. – Каким бы ты ни был шустрым и ловким, они тебя нашинкуют… Даже для аглоров слишком опасно.

– Сколько ты их долбаешь за ночь?

– Я и днем атакую одиночек… Но таких стало мало. Они, похоже, теперь пасутся группами. И в каждой команде есть пять-семь стволов.

– И все-таки, сколько?

– За ночь, когда у них активность падает, я до сотни раскалываю… – Она помолчала, причем Ростик почти физически ощущал это молчание, как давление в ушной перепонке. – Если бы нас было с десяток, мы бы их отбросили.

Рост подумал, и потом, как у него не раз случалось, неожиданно для себя произнес:

– Десятка не будет. Но пяток птерозавров с поддержкой крейсеров… Я тебе обещаю.

– Твоими бы устами… – вздохнула Ева. – Кстати, меня на корабль не пускают. То ли не понимают, что это я, то ли… глупые там все. Палят почище, чем комши.

– Придется мне на корабль пробраться, – решил Ростик, – и сообщить им, что ты – это ты.

– Сумеешь ли? Пауки почти все озеро окружили, со всех сторон атаковать корабль решили.

– Тогда ты и выищи место, где я смогу в воду войти.

– А ты плыть сумеешь, туша несуразная?

Рост уже настолько доверял Гулливеру после похода через Водный мир, что не сомневался в ответе ни на мгновение.

– Может, только под водой будет трудно, он потребляет столько кислорода, что быстро задыхается. – И вдруг понял, что говорят они не просто так, а при свидетелях. – Ты с Гулливером осторожнее, вдруг он обидчивым окажется?

– А меня птерозавром обзывать можно?

– Так ты и есть… Впрочем, извини.

– То-то. Слушай, Гринев, мы в общих чертах здравую тактику против них выработали. Теперь тебе нужно скоординировать усилия, и… Пригнать сюда побольше таких красоток, как я.

Ростик подумал. Посчитал время, получалось, что пробираться на корабль лучше все-таки не сегодня, потому что уже скоро должно было включиться солнце, но и эту ночь можно было использовать с толком, заняв наиболее удобное для заплыва место.

– Так где, говоришь, они берег не контролируют?

– С того места, где ты находишься, на юг. Километров пятьдесят прошагать, не больше.

Он вдруг засомневался:

– А до корабля мне сколько плыть?

Все-таки Ева была черствой, как сухарь. Особенно если дело касалось Ростика, или она таким образом что-то вымещала на нем свое, женское?

– Доплывешь как-нибудь. Раз уж тут оказался.

Ростик с Гулливером отползли назад и пустились на юг, оставляя озеро слева, но и принюхиваясь к нему, чтобы не сбиться и не слишком от берега отрываться. Почему-то даже с такой совершенной системой ориентирования, какой обладал гигант, такая опасность существовала. К тому же Ростику не хотелось, чтобы пауки знали о его прибытии и организовали на него охоту.

Еву он потерял из виду очень скоро, ее закрыла гряда холмов, или он просто отпраздновал труса, слишком отвалился от озера и не мог ее заметить, даже со всем великоплепным ночным зрением гиганта. Поэтому он позвал, мало надеясь на успех:

– Ева, ты еще тут?

– Хорошо идешь, я за тобой присматриваю, – долетел, словно бы издалека, ее ответ. – Кстати, Рост, а почему ты сказал, что десятка летунов не будет? У нас столько пилотов…

– Умение пилотировать антигравы тут ни при чем. – Рост подумал над тем, что ей ответить, отчасти потому, что и сам хотел бы решить эту проблему, вернее, проговорить ее словами. – Тут требуется что-то иное. Вот и выходит, что много таких зверюг создавать бессмысленно, подходящих людей все равно не найдется.

– Почему? – Она все заметнее терялась в темной, необозримой дали где-то на западе. Или эти холмы, что мешали видеть озеро, создавали помеху и для их переговоров? – Кстати, аймихо не подойдут? Они такие штуки умеют, на какие мы с тобой вовек не решимся.

– Нет, аймихо что-то в этих существах чувствуют, чего им… не одолеть.

– Что именно?

– Не знаю, – серьезно и печально, словно этот ответ подтверждал, что он, как и Ева, относится к другому роду-племени, чем другие люди, чем даже аймихо с их недюжинными ментальными способностями, отозвался Ростик.

– Ты должен придумать, – вынесла вердикт Ева. – Со мной же у тебя получилось. Так что…

Да, вздохнул про себя Ростик, осознав, что на этот раз связь с Евой прервалась окончательно. Выдумать он должен, вот только что? И вообще, в этом новом для человечества положении, создавшемся при появлении гигантов, было столько непонятного, нового, столько немыслимого ранее, что любые его догадки и предложения, кажется, обречены были на неудачу.

Вот если бы он еще имел право на такую неудачу.

Глава 10

Случается, что и на войне сложная ситуация получает более простое и жизненное решение, чем представлялось ранее. Так вышло на этот раз.

Рост все еще спал, когда Гулливер, который на кого-то охотился или даже не охотился, а присматривался к местной травке и выборочно пробовал ее на вкус, послал ему изрядный толчок. Еще не слишком соображая со сна, вздумав почему-то, что это Ева не дает ему покоя, он пробудился, попробовал повертеть головой, разумеется, безрезультатно, и понял, что это не она.

Невдалеке от них с Гулливером, в воздухе, не очень грозно, даже немного опасливо, парил крейсер. Ростик осмотрел его, как ему показалось, заметил чье-то знакомое пилотское лицо за передним стеклом, и тогда указал рукой, чтобы черный треугольник шел за ним. И побежал, оглядываясь… Больше всего он опасался, чтобы крейсер не удрал, не понимая его поведения. Ведь ясно же было, еще по рассказу Евы, что из Боловска почему-то не сообразили прислать информацию на корабль, чтобы их с Евой не расстреливали, или решили, что Ростик и сам справится, раз уж отправился на юг.

Крейсер покрутился почти на месте, потом все-таки пошел за ним. Рост бежал и отчетливо ощущал, что комши, заинтересованные поведением этого крейсера, который по всем их представлениям должен был бы их атаковать, но вот почему-то не атакует, решили разведать обстановку. А это значило, что… следовало удрать от них подальше, чтобы они не представляли угрозу, чтобы не имели возможности быстро и результативно напасть, когда он из Гулливера выберется.

Поэтому пришлось пройти километров тридцать, что, к счастью, для крейсера было не расстоянием, да и Росту в Гулливере было не слишком сложно. В этот момент, впрочем, он больше думал не о том, как непросто стало бежать по довольно плотному кустарнику, а опасался пропустить момент, когда крейсер попробует повернуть назад.

Вдруг они выскочили на довольно обширную песчаную площадку. Это был один из тех языков пустыни, в которой обитали пауки и который вытянулся чрезмерно далеко на запад. И главное, песок этот был вылизан ветрами и дождями… до чистоты писчей бумаги. Чем Ростик немедленно и воспользовался.

Он стал ходить, пробуя, чтобы буквы не получались слишком кривые. Иногда он смотрел, как крейсер то с одной стороны, то с другой ходит над ним… Но, определенно, улетать он теперь не собирался. На букве «я», в конце слова «садиться», крейсер завис совсем над землей, затем довольно тяжко плюхнулся вниз, взвихрив несколько сот килограммов песка, как обычно бывало под действием антигравитационных блинов. А Ростик, еще раз окинув мысленным взором окружающее пространство, пробуя даже заглянуть за холмы, где могли находиться пауки, и не обнаружив ничего подозрительного, уложил Гулливера на песок и стал из него выбираться.

Почему-то на этот раз операция по освобождению проходила дольше и мучительней, чем прежде. Зато когда он все-таки выбрался и скатился с горячего бока гиганта, приходя в себя, оглушенный собственной неполноценностью по сравнению с ясностью и радостью пребывания внутри, и огляделся, стало ясно, что крейсер тоже находится неподалеку, ребята не улетели.

Рост посидел, потом поднялся и, пошатываясь, побрел к треугольнику. Он прошел уже почти треть расстояния, разделяющего гиганта и черный крейсер, как от него отвалился люк и на песок спустились… Сначала это был Изыльметьев, с огромной, почти дварского калибра пушкой в руках. За ним выступал Квадратный, вот его-то Ростик был особенно рад видеть.

Они встретились: ни Квадратный, ни Изыльметьев, лицо которого Ростик, вероятно, и видел на пилотском месте, не проявляли особых чувств. Оба оставались настороженными, даже казались слегка злыми.

– Привет, – сказал Рост и понял, что сейчас, после этого вот простого слова, может запросто осесть на песок, который проваливался под его босыми ступнями и мешал шагать.

– Ты… – Изыльметьев даже не спрашивал, он проверял, действительно ли Ростик говорит с ними.

– Ну да, это я, – сказал Рост и попробовал улыбнуться. – Из вот этой… зверюги, – он для уверенности оглянулся. Гулливер терпеливо лежал, но хотел снова получить себе какого-нибудь… пилота? – Если вы мне еще не верите, могу высказаться по-дварски – л-ру.

Изыльметьев наконец опустил ружье. Квадратный бросился вперед, подхватил Роста, как всегда, он лучше других читал состояние человека, которого видел. И действовал соответственно.

И все-таки он отдернулся, когда прикоснулся к Росту.

– Ты… Какой-то липкий.

Рост поднял голову, оказалось, что старшина кажется ему чрезмерно высоким. А раньше выглядел вроде бы нормальным, даже пониже Роста. Или у него что-то в голове сместилось?

– Квадратный, друг, давай-ка раздевайся, полезай в этого зверя… И попробуй найти с ним общий язык.

– Я не умею.

– Ты все поймешь, когда там очутишься. – Рост снова попробовал осмотреть холмы, которые могли скрывать тысячи пауков. – Иначе невозможно.

– Я не знаю…

– Ты, главное, действуй. А когда окажешься в нем, ничему не удивляйся.

После этого Рост попробовал оттереться от контактного вещества гиганта, обильно нанесенного на его кожу, песком. Из этого, конечно, мало что получилось, но это было и не важно. Тем более что он сумел все-таки как-то натянуть на свои телеса шмотки, которые нехотя, острожно, словно в этом был какой-то дурацкий подвох, скидывал с себя Квадратный.

Оттираясь пригоршнями холодного песка, Ростик отлично понимал, что пытается как-то внутренне убедить старшину не дрейфить, или… Нет, даже хуже, он пытался что-то такое сотворить с его сознанием, что позволило бы Гулливеру принять его. Это было трудно, очень трудно, но возможно. Тем более что представления о ясности мышления и ощущений в Ростике еще не выветрились, поэтому по части внушений он был сейчас не намного слабее небольшой группы аймихо.

Квадратный это тоже чувствовал, как-то затравленно озирался на Роста, но действовал, не медлил. Внутренне подчиняясь его внушению.

– Да что же тут все-таки происходит? – не выдержал Изыльметьев. Потом почему-то пожаловался: – Мы прямо глазам поверить не могли, когда увидели, что какая-то зверюга, явно из леса, вышагивает русскими буквами на песке слова – «я Гринев, садиться». Ты бы как-нибудь осторожнее… А то так и спятить недолго.

Звучало это так, словно им теперь и удивляться нечему, даже если, например, Ростик прямо перед ними начнет превращаться в комши.

Рост оделся, собрался с духом, подвел Квадратного к Гулливеру и зачем-то немного подсадил его. Старшина, кажется, видел, откуда выполз Ростик, поэтому пополз повыше, потом уложился, почти правильно, в мешок на спине гиганта, как всегда в таких случаях бывает, его тело немного размазалось, потом исчезло совсем и… Гулливер взрыкнул, еще не поднимаясь, потом все-таки поднялся и зарычал в бешенстве, словно от боли, выплескивая в мир свою ярость. Изыльметьев даже попятился от него, нацелив пушку ему в грудь.

Потом Гулливер вдруг сел на песок, повертел головой, почти осмысленно поднял руку и сделал странный жест, словно и приветствовал ребят, и прощался с ними. Снова легко поднялся на ноги, покрутил задом, потряс плечами и зашагал в сторону леса…

Рост, осознавая, какой от него теперь исходит запах, и стараясь не злиться оттого, что даже бакумуры по-человечьи зажимали свои не слишком человечьи, а плоские носы, принялся кое-что объяснять, пока Изыльметьев взлетал и на не очень большой высоте ходил над Гулливером с Квадратным. Завершил он, впрочем, так:

– Главная особенность этих зверей в том, что из них невозможно связаться с людьми, понимаешь? Между собой – возможно разговаривать на очень значительных расстояниях, а вот как общаться с человечеством – непонятно.

– Слушай, – быстро заговорил Изыльметьев, пользуясь моментом, пока Ростик не заговорил снова, – значит, та самая летучая тварь, которая охотилась на пауков, это… Бахметьева?

– Ладно, – Рост понимал, как тут, в отдалении от всех последних событий, непросто усвоить новые сведения, оценить новую ситуацию, поэтому он решил сделать иначе, – ты гони на корабль, потом вызывай всех пилотов, и я сделаю один всеобъемлющий, можно сказать, доклад. И отвечу на все вопросы.

Изыльметьеву это тоже показалось разумным, поэтому он вырулил в сторону корабля и двинулся на вполне приличной скорости. Он даже слегка торопился, хотя определенно раздумывал больше над тем, что только что увидел, а не над тем, как двигать рычагами.

Ростик как-то мигом успокоился и стал рассматривать лицо Серого Изыльметьева. Других пилотов, которые помогали ему управиться с крейсером, он тоже осмотрел, но мельком, что-то сейчас не включалось в нем, не позволяло тратить на это время и внимание. Тем более, что лица их показались ему знакомыми, но по-настоящему этих ребят он не знал.

А вот Серый выглядел не очень. На его коже, от лба и до шеи, и, как угадывалось, даже существенно ниже полетной куртки, остались рубцы, которые показались бы страшноватыми, если бы они не имели почти нормальный цвет. Левый его глаз изменил форму, веко и часть брови сползли вниз, при том, что угол губ поднялся, что в целом придавало ему выражение какой-то кривоватой ухмылки, и неприятной, и одновременно забавной.

Изыльметьев поймал оценивающий взгляд Ростика и кивнул:

– Страшен? – Помолчал. – Зато жив, чем не многие могут похвастать, побывав в медузе. – Снова о чем-то подумал, добавил: – Тебе спасибо.

– Ты вообще молодец, – с чувством сказал Рост. – По всему видно – оклемался от той атаки.

– Не очень-то, командир, – признался со вздохом пилот. – И теперь точно могу про себя сказать – до свадьбы это не заживет.

Он изменился и психологически, это Ростик чувствовал очень явственно, но разобраться было непросто. Вот так, с ходу, за это Рост не взялся бы, тем более что у него оказалось очень мало времени.

Менее часа прошло, как они уже садились на корабль. К ним тут же подбежал с десяток пурпурных, видимо, раннее возвращение крейсера навело их на мысль, что с экипажем что-то неладно, вот они и спешили на помощь. Рост порадовался про себя, как слаженно тут стали работать люди, губиски и бакумуры, а может, и викрамы, но очень долго наслаждаться этим чувством не пришлось.

Пришлось попросить комбинезон себе по росту, отдать команду на общий сбор всех крейсеров и отправиться в душ, который оказался неплох. Немного подогретая забортная вода озера пахла такой чистотой и здоровьем, что Рост проплескался гораздо дольше обычного, тем более что все равно следовало подождать, пока ему найдут какое-нибудь обмундирование. Не голым же на сбор всего офицерского состава появляться.

Сбор получился не слишком представительным, Росту хотелось бы увидеть всех, до последнего капрала пурпурных, но и три-четыре десятка пилотов, во главе с Катериничевым и Ией Просинечкой, и почти столько же губисков – тоже было неплохо. Вот тогда-то Рост, выйдя перед этим собранием, как ему показалось, довольно пространно рассказал, что и как произошло на Алюминиевом заводе. Потом предложил задавать вопросы. Но их оказалось не слишком много, ребятам требовалось какое-то время, чтобы переварить услышанное.

Вот объяснение новой тактики, которую они придумали вместе с Евой, нашло отклик. В целом ребята ее поняли сразу, вот только не очень-то обрадовались необходимости летать по ночам. Даже Катериничев проворчал:

– Майор Гринев, вы поймите, ночью с воздуха на земле почти ничего разобрать невозможно. А палить из ракет, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь, – значит подставляться под огонь. Нам же не из пушек их долбить, а бомбами, и выходить при этом на дистанцию метров трехсот или меньше… Трудно, черт побери.

Что-то в этом было еще, невысказанное, но понятное присутствующим. Рост посмотрел на Изыльметьева, тот нехотя пояснил:

– Мы уже три полных экипажа сменили, против их слитного огня у нас ничего нет. Да и крейсера уродуются от их пальбы.

– А может, все-таки стрелять всеми бортовыми пушками? – предложил кто-то. – Промахнуться ведь невозможно, они будут кучей стоять.

– Ракеты хорошо бы придумать, хотя бы с дальностью в километр, уже помощь охрененная, – высказался пилот, чем-то очень похожий на девчонку, даже волосы у него были зачесаны за уши.

– Так, – неожиданно и веско сказал вдруг Катериничев, – как я понимаю, это лишь общее соображение… майора Гринева. Детали придется, ребята, выяснять нам. Кому-то, у кого машины не на высоте, может, лучше и пушками, на расстоянии, но в целом, разумеется, бомбежки будут эффективнее.

Едва он вынес этот вердикт, как около него оказалась хмурая не по возрасту девушка, которая, наклонившись к уху главного тут офицера, что-то горячо стала излагать. Катериничев удивленно вскинул брови.

– Вот ведь как бывает, то ничегошеньки ничего, то вдруг – до фига. – Он посмотрел на Роста. – К нам кто-то подлетает, Гринев. Не знаешь, что бы это значило?

– Долетят, узнаем, – философски заметил Изыльметьев, и на том инструктаж закончился.

Прилетевший кораблик был из тех, с которого сняли верхнюю башенку с пушками. Но при этом он выглядел чуть более широким, чем обычно, из чего Ростик заключил, что котел в него вставили помощнее и, следовательно, скорость он способен развивать чуть ли не крейсерскую. И в посадке его на палубу корабля ему почудилось что-то знакомое, что-то очень уж лихое, словно бы вынырнувшее из прошлого. Поэтому он даже не удивился, когда из этого антиграва вышли Ким, Лада и… Он не ошибся, следом за ними, не очень твердо, опустив голову, может быть, оттого, что полет прошел для нее не слишком гладко, вышагивала Баяпошка.

Губиски уже принялись обихаживать антиграв, когда Ким доложил:

– Рост, мне приказали слетать сюда за тобой.

– Может, вы нам хоть что-нибудь расскажете из того, что происходит в городе? – ворчливо перебил его Катериничев. Может, ему стало обидно, что Ким проигнорировал его, фактического командира корабля и всего тут населения как людей, так и пурпурных.

– У меня приказ подхватить Гринева и сразу же назад, – отозвался непреклонный Ким.

– Может, вы хотя бы перекусите? – предложила Просинечка лукаво. – Заодно и расскажете.

– Перекусить можно, – отозвалась непривычно молчаливая Лада.

Ростик рассматривал всех ребят разом и чувствовал, что на настоящие новости здешним… орлам рассчитывать не приходится. Что-то там, на севере, произошло такое, о чем им не расскажут, но что потребовало присутствия его, Роста, и о чем распространяться не следовало.

Делать нечего, пошли в столовую, причем Лада, отдав приказ сменить загребного и заправить антиграв для скорого вылета, дипломатично отвлекла офицеров корабля и пилотов, которые к ним присоединились, повела впереди, рассказывая им что-то не слишком обязательное. Ким зашагал рядом с Ростом, причем с другой стороны к ним присоединилась Баяпошка.

Ким выглядел усталым и, что было еще большей редкостью, обескураженным. Но разговор он начал с другого:

– Чего он такой? – кивнув в спину Катериничеву.

– Им тут даже не сообщили, что мы с Евой и Гулливером сюда направляемся. Он решил, что о нем забыли, хотя по-прежнему думает, что самое главное творится именно тут, – пояснил Ростик.

– Главное… – Ким даже плечи опустил. – Главное вот что, Рост, когда ты ушел в этом своем… Гулливере, Зевс прекратил выдавать нам гигантов. Автоклава четыре уже отложил в подвале, но ни один почему-то не растет, только верхушки показались из литого камня.

– Может, рано еще? – Ростик подумал. – Что мы знаем о сроках, в какие он может создавать очередного гиганта? Или одновременное выхаживание сразу четырех… летунов требует большего перерыва?

– Откуда ты знаешь, что будут летуны? – спросил Ким, но таким тоном, что отвечать показалось необязательно.

– Дело не в сроках, – уронила Бояпошка, прерывая паузу. – Он не хочет отдавать этих зверей в неизвестные руки. Он, вероятно, способен работать только с тобой.

Тогда Ростик в нескольких словах объяснил им свою догадку о том, что для того, чтобы пилотировать гиганта любого происхождения и назначения, требуется какой-то особенный человек. Ким выслушал его хмуро.

– Час от часу не легче… Где же мы ему два-три десятка Гриневых отыщем?

Роста это немного удивило, но он спросил про другое:

– Кажется, ты еще что-то знаешь, но…

– Есть такое дело. – Ким вздохнул. – Зевс стал растворять корабли, которые стоят полуразобранными у Одессы. И теперь Казаринов боится, что он доберется до функциональных кораблей, которые он бережет пуще глаза. Он просил, даже заклинал тебя прибыть туда, чтобы ты как-нибудь остановил это… разрушение. Так он выразился.

– Этого нельзя допустить, нужно с Зевсом как-нибудь договориться, – добавила Баяпошка.

Но ее Ростик уже плохо услышал. В каком-то странном трансе, похожем на прорывы его обычного предвиденья и одновременно на отрешенное состояние, возникающее при медитации, он вдруг заявил:

– Зевс не только гигантов и птерозавров умеет делать. Он готовится сотворить что-то еще.

– Что? – Баяпошка подняла к Ростику голову, даже остановилась, опасаясь пропустить хотя бы мимолетное выражение его глаз.

– Из того, что он узнает, схрумкав корабли, он сделает… Возможно, он сделает Левиафана.

– Зачем? – не понял Ким.

Этого Ростик и сам не знал. Но он решил пофантазировать, поэтому высказался хотя и не слишком убедительно, но все-таки разумно:

– Мы же обещали викрамам, что отвоюем им шхеры у океанских. Вот, может, для этого.

– Господи, еще и эта война! – Ким сделался хмурым и недовольным, каким Ростик его почти никогда не видел. – Кстати, Рост, а где твой Гулливер?

Рост пояснил, как он запихнул в него Квадратного, попутно заметив, что именно реакция Гулливера на нового седока и подтверждает его мысль о том, что с людьми, подходящими для гигантов, будет трудно.

Неожиданно Баяпошка высказалась:

– Опять старшина как твой второй номер, Гринев, попал.

А Ростик подумал, отвернув от нее лицо, что женщины – они как эти вот самые гигантские монстры. Вроде бы все понятно, и в то же время – никогда не поймешь, что получится, особенно если с ними сживешься.

Глава 11

В обратный путь на Алюминиевый завод Рост совершенно неожиданно, пока с трудом жевал обычную человеческую пищу, решил взять с собой Изыльметьева. Почему он так решил, зачем это было нужно, объяснить не удалось. Но о своем решении объявил твердо. Баяпошка сразу вскинулась:

– Рост, не нужно со мной так.

Рост повздыхал, потом спросил Кима:

– А ты сможешь дотащить до Алюминиевого не только меня, но еще и Изыльметьева.

Ким покачал головой, и, кажется, не потому, что решил подыграть своему другу-командиру. Как всегда, он-то ел с таким аппетитом, что даже хмурая Лада чуть посмеивалась.

– Н’дма, лучше… если он останется.

– Его нельзя оставлять, – объяснил Ростик. – Что бы ты там, жуя, ни думал.

– Смотри, – Ким все-таки справился с очередной порцией и потому говорил почти понятно, – тебе решать, но тогда придется оставить Баяпошку.

– Видишь? – Ростик повернулся к ней. – Лодочка маленькая, пилоты вымотанные, да и лететь нам желательно быстро. Так что – не получается.

– Да что мне тут делать?

И тогда Ростик, хотя отлично знал, что из этого ничего не получится, объявил:

– Попробуй координировать с корабля действия крейсеров и Квадратного с Евой или хотя бы установи с ним связь. – Он подумал. – Полагаю, им без тебя не справиться.

– Он и с ней не справится, – жестковато вмешалась Лада. – С Гулливером, если на то пошло, никто, кроме тебя, не справится.

– Попытаться нужно, – сказал Ростик. – Если мы выработаем какую-нибудь схему, когда гигантом управляет не один человек, а несколько… Это все существенно упростит.

Больше Бояпошка не съела ни кусочка, просидела оставшееся время опустив голову, хотя Рост определенно видел, что есть ей хочется, что она голодна и лучше бы ей все-таки напитаться всякими калориями как следует.

Вылетели после обеда действительно быстро. Или после позднего завтрака – Рост так и не сумел правильно сориентироваться во времени, но сейчас это его меньше всего заботило. В полете Лада на время пустила за рычаги Изыльметьева, который, в свою очередь, оказался не на высоте – так раскачал лодку, что Ким на него даже шипеть принялся.

– Я такими легковушками давно не правил, – чуть обиженно пояснил боевой пилот крейсера Изыльметьев. – У меня к таким вот… руки не заточены.

– Ты должен уметь все, – продолжал шипеть Ким.

А вот это неправильно, почему-то подумал Ростик, который сзади, из трюма отлично слышал всю перепалку. Почему он так решил, что должно было с Изыльметьевым произойти, он еще не знал, но был уверен – этому парню очень не скоро придется снова набирать летную технику на маленьких лодочках.

Летели лихо, к вечеру, не снижаясь чрезмерно к болотной поверхности, пользуясь преимуществом высоты, прошли более тысячи километров. Такой темп не каждый из крейсеров мог выдержать. Ростик порадовался тому, что так ловко догадался о скоростных качествах этой машины. Лада, отдыхая перед ночным полетом, долго спала, а когда проснулась, рассмотрела Водный мир, проплывающий под ними, задумчиво спросила:

– Рост, и как ты тут выжил, когда на юг в Гулливере перся?

– Не перся, а шел, – буркнул Ростик, – причем с удовольствием. С кормежкой никаких проблем не было, ел что придется… Вернее, это Гулливер меня снабжал питанием, а он знаешь какой всеядный?

– Догадываюсь, – проворчала Лада. И вдруг обняла его за шею, прижала к своей голове, лоб в лоб, внимательно посмотрела в глаза. – А так-то, если даже вблизи рассматривать, то нормальным кажешься. Другой бы свихнулся.

Ростик ничего не ответил, только у него появилось подозрение, что Лада никогда не станет наездником гигантов, даже если захочет. С такими мыслями это было невозможно.

На Алюминиевый прилетели к полудню следующего дня, пробыв в воздухе больше суток. Да, безусловно, это был рекордный перелет. А если учесть, что ребята до этого летали за ним и на корабле практически не отдыхали, вообще получилось нечто немыслимое. Правда, обратно они летели в три пилота, с Изыльметьевым, но и этот мальчик в шрамах до этого полета не на печи лежал, тоже работал, может быть, не меньше, чем иные из пилотов Боловска, так что все равно все трое были молодцами. Ростик не сумел бы так работать на рычагах, при всей его выносливости он и четверти этого путешествия не продержался бы.

Когда он высказался по этому поводу Киму, который в течение всего этого времени был необыкновенно тих, сдержан и даже Росту не спешил выложить какие-нибудь сведения, которыми обычно был набит под завязку, в ответ он лишь брякнул:

– Зато ты можешь кое-что другое. – И все, на этом их разговоры почему-то закруглились.

Кстати, это оказалось правдой. Это стало понятно, едва Ростик спустился в подвал, где находились новые автоклавы Зевса.

Самый воздух тут был пропитан словно каким-то чужим и резким запахом, напряжением, причем очень высокого порядка. Это была удивительная смесь мыслей, надежд, ментальных ощупываний окружающего мира и даже, как Росту показалось, каких-то сложных эмоций. Что-то вроде разочарования, словно бы что-то очень ценное и дорогое вдруг не нашло никакого отклика, и теперь возникал вопрос, а не пожертвовать ли этим дорогим ради чего-то другого, более низменного и простого?

И Ростик, едва оказался в подвале, почувствовал, что его втягивает в это напряжение, он буквально провалился в вязкую, как трясина, медитацию… с кем-то на пару. Раньше он полагал, что источником такого вот ментального напряжения был Гулливер, но теперь этот гигант находился где-то далеко на юге, и сидел в нем Квадратный, что было одновременно и плохо, и не слишком плохо. Плохо, потому что сержант не подходил Гулливеру, и теперь, по прошествии почти полутора суток с момента, когда Ростик заставил старшину стать наездником гиганта, ему стало это абсолютно ясно. Он даже удивлялся, как сразу об этом не догадался и, видимо, обрек на серьезные муки как одного, так и другого. И в то же время это было не слишком скверно, потому что Квадратный, с его великолепным ощущением своего тела, был отнюдь не самым плохим выбором, все могло выйти гораздо хуже.

Очнувшись от затяжного врабатывания в общую ситуацию, которая тут, в подвале, сложилась, Рост понял, что стоит уже глубокая ночь. Но кто-то умный, кажется, все-таки Лада, приказал паре бакумуров не спускать с него, Ростика, глаз, и сейчас это здорово пригодилось. Потому что, как частенько бывало, после такого вот глубокого… заплыва неизвестно куда Ростик знал гораздо больше, чем до него. Он тут же приказал одному из волосатиков сбегать за кем-нибудь, кто тут командует.

К нему через четверть часа явились Лада и Сонечка Пушкарева. Лада, еще спускаясь по лестнице, на весь подвал спросила:

– Рост, что случилось?

Ростик и сам не знал, что случилось, но примерно догадывался, что следует потребовать, и навстречу, так сказать, этому вопросу объявил:

– Вы – вот что. Где-нибудь неподалеку, лучше всего прямо тут, необходимо устроить что-то вроде тех автоклавов по производству молдвуна, которые…

– Понятно, – кивнула Лада, – но ведь в Лагере пурпурных этих автоклавов штук пять или шесть уже имеется.

А Ростик забыл об этом, и ведь сам всего-то несколько месяцев назад потребовал у начальства в Боловске, чтобы это стало возможным. Даже возникала мысль, что технологию выращивания гигантов Зевс каким-то образом подсмотрел или… срисовал именно с этой технологии пурпурных и человечества. А вот теперь… Нет, все-таки плохо он стал ориентироваться во всем, что выходило за рамки его прямых обязанностей.

– Здесь, на заводе, тоже желательно установить штук… несколько. Не знаю пока сколько именно, но нужно.

– Ты представляешь, какая это серьезная задача? – спросила Сонечка. – Ведь к ним необходимо подводить воду, еще придется устанавливать тут мельницу, чтобы мельчить сено, или что там вместо питания эта грибковая культура потребляет?

– Все понимаю, – Ростик от отчаяния, что ему не дают продолжать, а вздумали спорить, даже ладонью воздух рубанул. – Но нужно… Второе, уже сегодня, лучше прямо сейчас тут следует изготовить полати, вот в том, дальнем углу, и перевести сюда… – Он задумался. – Да, перевести Изыльметьева. Это раз.

– Тут, без тебя, уже обитали ребята, – отстраненно проговорила Лада. – Некоторые побаивались, а некоторые…

– Кто?

– Пестель тут дневал и ночевал, только позавчера укатил в Боловск, – доложила Сонечка.

– Что же вы не сказали?

– Ты же сразу… еще на подлете к заводу стал невменяемым, – пояснила Лада. – Даже того, что мы тебе с Кимом говорили, не слушал, о чем-то все время размышлял.

Рост покрутил головой, такие провалы его раздражали, но без них он не достигал бы необходимой концентрации для общения… с зерном Нуаколы, ставшим металлолабиринтом Зевсом. Хотя все равно было обидно, очень.

– Кто еще?

– Еще с Пестелем твой Ромка заседал тут как проклятый, – высказалась Сонечка. – И еще с ними из Боловска Пестель вытребовал Ромкиного друга, кажется, сына Раи Кошеваровой, по имени Витек.

– Так, давайте их всех сюда, – потребовал Рост. – Что-нибудь из этого да получится.

– Они здесь, на заводе своими делами… – начала было Сонечка, но вдруг замялась. – Тебе же докладывали, ты забыл, наверное.

И тогда Лада, отвернувшись от заводской командирши, куда-то вбок произнесла:

– С ними еще Фрема частенько оставался, все расспрашивал, как тут да что.

– Фрем?

И тогда Ростик вспомнил и понял, почему Лада отворачивалась от Сонечки, когда докладывала о таком обороте дела. Кажется, это понимание слишком явно отразилось на его физиономии, потому что Сонечка вдруг едва слышно попросила:

– Гринев, не отбирай у меня Фрему.

– Думаешь, ему всю жизнь удасться под твоим крылом просидеть? – Ростик и сам не очень-то знал, как ему вести этот разговор. – Думаю, он первый возмутится, если узнает… В общем, пока ничего необратимого не происходит. Поэтому приводите его тоже.

Скорее всего, чтобы избежать этой неприятной для всех троих темы, Лада вдруг высказалась:

– С водой будут проблемы. Местные насосы едва справляются, а если еще и те колбы сюда притащим, тогда…

Ростик, как будто переживания Сонечки придали ему второе дыхание, сказал:

– Знаешь, о воде можно не беспокоиться. Тут столько ручьев, что Зевс и сам о них позаботится. Аймихо в крайнем случае можно попросить, они же у Храма как-то перенаправили подземный поток, вот и тут было бы неплохо… повторить их прием.

Лада деловито покивала. А потом почти насильно увела Ростика спать наверх. Он устроился там очень удобно, в кровати, которую Лада собственноручно на его глазах застелила свежим бельем, но… проспал недолго. Всего-то пару часов, и задолго до рассвета, томимый какими-то мутными ощущениями, снова спустился в подвал.

Тут уже были сделаны полати, почему-то в два этажа, словно в казарме, и на некоторых лежали те самые шкуры, в которых когда-то спал Ростик, когда еще не понимал, насколько это важно – быть здесь, пока рождались Гулливер и птерозавр Евы. В стороне Ромка, Витек и Фрема ставили какие-то тумбочки, тоже почти казарменного вида, только повыше и отлитые из камня, в которых, как они объяснили, собирались хранить личные вещи и кое-какую еду. Все трое держались дружественно, нетрудно было понять, что они составили неплохую компанию и очень этим довольны, а еще – что все трое еще настолько молоды, что все время хотят есть. Особенно это сказывалось на Фреме, хотя он и стеснялся этого. Ростик решил, что Ромка пообвык за последние полгода, пока совершал с пурпурными переход через междулесье, и держал себя в руках, Витек вообще никогда не голодал, у него была более высокая избирательность к пище и связанный с этим запас сил, а вот довольно изнеженный Фрем, который все время жил при матери, никак не мог с этим справиться.

Мальчишкам Ростик не помогал, во-первых, это был тот случай, когда они его и просить не хотели о помощи, а во-вторых, неявная, внутренняя работа вдруг навалилась на него с ошеломляющей плотностью и во всей ее необыкновенной сложности. Поэтому, послонявшись между тюкающих топорами бакумуров, между ребятами, увлеченно и отстраненно от него занимающихся обустройством своего быта, он просто улегся на свое прежнее место, в шкуры, и, к удивлению всех пристутствующих, преспокойно уснул.

Проснулся он уже под вечер следующего дня и с удивлением обнаружил себя лежащим на свежесрубленных полатях, чуть в строне от мальчишек, которые увлеченно играли в шахматы. Тут же случилась и Сонечка, которая хмуро восседала на каком-то топчане. Она и завела разговор, когда поняла, что Ростик уже не спит.

– Я думаю, ты что-то с мальчиками делаешь, Гринев.

Рост умылся из алюминиевого тазика и принялся бриться, этим занятием он частенько пренебрегал последнее время, а борода росла, даже несмотря на то, что остальную растительность на голове Гулливер у него вывел, кажется, почти под корень.

– Я не с ними что-то делаю, Сонечка, а с… – он кивнул на автоклавы.

– А с ними-то что?

– Они почему-то были переведены в спящий режим, – он подумал. – Да, это можно так назвать. Понимаешь, – он порезался туповатой бритвой, которую одолжил у Ромки и которая оставляла желать лучшего, – почему-то вышло, что Зевс решил, что нам эти… которых он тут выращивает, не нужны. И заставил этот процесс утихнуть.

– Какой процесс? – Сонечка мало что понимала, но определенно старалась. – Ты поясни понятней.

– Не могу я понятней, я и сам многого не понимаю.

– Отец, – Ромка с ребятами уже стояли в паре шагов от них, и на лице у него было написано такое возбуждение, что Рост решил: помимо необходимости их присутствия тут, придется придумать и систему защиты, чтобы они не могли вот так запросто вмешиваться. – То есть, командир, значит, ты пытаешься их откупорить? И как это у тебя получается?

– Пока не очень, но я все равно должен. Думаю, через пару недель мы увидим результаты.

Потом он пошлялся по заводу, узнал, что Сонечка вполне хозяйственно выделила еще один небольшой подвальчик, где вздумала установить гигантские амфоры для молдвуна, которые Лада полетела выбивать в Одессу, к сожалению, с Изыльметьевым. Вот на это Ростик рассердился, приказал еще раз, довольно сердито, чтобы Изыльметьева не трогали, потому что он должен быть на заводе, и даже в том же подвале, где жили теперь он и ребята.

А дальше… Получилось, что он провалился в настоящую, очень длительную, а временами даже мучительную медитацию и едва соображал, что происходило вокруг. Ведь что-то же происходило, но он не очень понимал, что именно. Больше всего это напоминало тот период его рабства у бакумуров, когда он пребывал там со стертым сознанием. Он и был тут, физически и даже психически, или, вернее, его тело тут находилось, и в то же время его не было. Он словно бы спал все время, хотя, конечно, это было не сон и не могло быть сном.

Он очнулся, слабый, как новорожденный щенок, как-то под утро, и понял, что прошло уже очень много времени. Подвал здорово изменился, на стенах появились какие-то плотные занавеси, ребята спали где-то близко, но и на расстоянии. Рост полежал, а потом понял, что нужно подойти к автоклавам. Он отправился к ним, качаясь и придерживаясь за стойки кроватей, какие-то столы и стены, словно раненый. Но он успел.

Потому что из уже бывшего тут ранее автоклава появился еще один птерозавр, мощный, очень сильный и голодный. Он почти сразу же набросился на еду, которую Рост приказал принести двум бакумурам, которых Сонечка, кажется, отрядила дежурить тут постоянно. Ростик был в таком скверном состоянии, что не сумел даже членораздельно объясняться… Но все-таки приказал Изыльметьеву раздеваться и вползать в этого второго по счету птерозавра, хотя, как это у него получилось, он и сам не понял, кажется, с помощью Лады. Она оказалась поблизости, должно быть, и она спала тут же, в подвале.

После этого он снова выключился из мира, и снова надолго. На этот раз он так ослабел, что даже не стал просыпаться, когда начал вылупляться еще один такой же птерозавр, как и два предыдущих. Только он был чуть субтильнее и слабее, но намного более быстрый и энергичный. Ростик определенно чувствовал, что его тело устроено иначе, что он более вынослив и, пожалуй, даже умнее своих… сородичей.

Как-то так получилось, что Рост сумел определить, что в него должен забраться… Фрем. Птерозавр явно этому обрадовался и выбрался из подвала весело. Какой-то частью своего сознания Ростик проводил его в первый полет и даже немного последил, на расстоянии, словно к его глазам и затылку была прижата обволакивающая маска, в которой внутри гиганта можно было дышать, видеть, питаться и даже думать сообща с гигантом.

Потом… Вот что произошло потом, он уже и не пытался понимать. Он сломался, он стал просто каким-то растением, чем-то вживленным в то большое и очень продуктивное, что и порождало этих зверей. Он даже придумал в какой-то момент, что у него уже нет сознания, и это было очень интересное ощущение. Вот он был как бы сам собой, Ростом Гриневым, но при этом ни одна мысль не беспокоила его, ни одно внешнее ощущение не касалось его, он просто остановил свое пребывание в этом мире, и даже еду ему приходилось поставлять… как-то по-особенному.

Третий из этого нового помета птерозавр оказался слегка неудачным, Ростик так и не понял, почему у него сложилось такое впечатление. И с ним должно было выйти что-то, что он вообще не знал, как определить… Но зато Ростик постепенно стал возвращаться к жизни. У него, например, появились какие-то мысли, хотя он и не мог их не то что запомнить, но даже поверить в них.

И тем не менее он очнулся как-то уже по традиции, должно быть, среди ночи. В подвале было тихо, даже факелы не потрескивали. Рядом с ним спала… – он не мог поверить своим глазам, пребывая еще где-то там, где нет ни мыслей, ни ощущений, хотя определенно уже умел пользоваться глазами. – Итак, с ним рядышком спала Сонечка. В чем-то, похожем на ночнушку, с голой грудью и очень усталым, даже помятым лицом.

Рост протянул руку, коснулся ее щеки. Она тут же вскинулась.

– Ого, ты проснулся… Отвернись, я оденусь.

Он отвернул голову, разлепил губы. Как ни удивительно, они произнесли:

– Ты чего тут?

– Ты остывал очень, Гринев, прямо ледяной был. Вот Ладушка и придумала спать с тобой рядом, чтобы… Ты же чуть не умер. – Она уже оделась, стояла перед ним в своей форменной юбке, старого образца гимнастерке и перепоясанная. – А может, и умер, только мы почему-то снова видим тебя живым.

– Сколько… времени прошло?

– Сейчас уже конец июля, – она чуть улыбнулась, покраснела вдруг от каких-то своих мыслей, – друг сердечный. – Посерьезнела, стала даже печальной. – А Фрема, твой Ромка, Витек Грузинов и Изыльметьев улетели на юг. – Она села на топчан, на котором, как Ростик помнил, уже как-то раз сидела. Поежилась, потерла плечи, согреваясь. – Я просила тебя, чтобы ты четвертого птерозавра отдал мне, чтобы позволил мне на нем… обжиться, но ты выбрал все-таки своего Романа. Ну, ничего, с ними Изыльметьев, может, все еще и получится.

Следующий вопрос Ростик задал со страхом:

– Сонечка, еще автоклавы есть?

– Нет, как последний вылупился, так все и прекратилось. И знаешь, я думаю, хорошо, что прекратилось. А то бы ты точно не выволок… еще один выводок. – Она вгляделась в него, снова немного покраснев. – Я сначала, когда ты Фрему заложил в этого летуна, разозлилась на тебя, думала прибить, когда ты очухаешься… А сейчас не знаю, что с тобой и делать.

Она принялась распоряжаться, отослала кого-то за Ладой, за едой, за чем-то еще… Рост лежал, удивлялся про себя, как же это его угораздило впасть в летаргию от апреля до июля, но тоже – не очень. Что-то подобное и должно было с ним произойти. И что-то он чувствовал, когда был… там, в Великом Ничто. Хотя, кажется, так все-таки называли смерть, а он, как правильно заметила Сонечка, почему-то был опять жив.

Глава 12

– Что же ты у меня за наказанье такое? – деловито возмущалась Лада, накладывая Ростику фасолевой каши в алюминиевую солдатскую, не исключено, что еще с Земли, миску. – У всех мужья как мужья, а у меня…

Ростик хмуро разглядывал Сонечку. Та отворачивалась, как у нее в последнее время часто случалось, краснея кожей под нежным ушком. Ростик и безо всяких возвышенных воспарений в область всезнания понимал: она думает, будто он решил, что она… ну, чуть ли не безнравственная. А дело было проще выеденного яйца, она просто использовала свое тепло, как мать иногда использует себя, чтобы согревать несмышленого ребенка. Она была наделена этим даром – такой вот женской, природной, едва ли не материнской мудростью, и эротики в этом не было ни на грош. И хорошо, что не было.

Вот только Ладка, кажется, все понимала по-другому, и это доставляло обеим – и самой Ладе, и Сонечке – немало неприятных переживаний. Нужно было тогда аккуратней просыпаться, лениво думал Ростик, уплетая кашу с какими-то корешками, которые он уже пробовал в городе губисков. Их в последнее время стало много, и Росту они неожиданно стали нравиться, хотя еще больше они нравились, конечно, волосатикам.

И еще, пожалуй, дело было в том, что на этот раз Рост поправлялся на удивление медленно. Уже больше недели прошло, как он очухался от транса, который ему устроил Зевс, подгоняя своих новых гигантов из автоклавов под имеющихся, как теперь понимал Ростик, людей. И ведь не очень-то с этим и получилось, подумал он далее, не самые лучшие и подходящие это ребята для той работы, которая им выпала – Изыльметьев, Фрема, Витек и Ромка. Хотя, с другой стороны… Если уж не нашлось никого получше, пусть будет, как получилось.

– Как ребята? – спросил он хмуро, давая Ладе понять, что ее речь считает неудачной.

– Улетели, – тут же бодро доложила Сонечка, – их видели уже за Олимпом.

– Кто видел? – не поняла Лада.

– Ребята из Пентагона, – пояснила Сонечка. – Там теперь Мурад командует, обеспечивает поставки торфа в город, а сейчас как раз самая пора резать и перевозить торф, так что связь у меня с ними, считай, постоянная.

Рост не без труда вспомнил, что Пентагоном называли довольно неудачно построенную крепость в Водном мире, на стыке самых продуктивных торфяных залежей и единственной, довольно крепкой для тамошнего грунта дороги, которая выводила на узкую каменную полку, служащую предгорьями Олимпийского хребта. Когда-то он был там командиром гарнизона, но дело кончилось плохо, дикие пернатики пошли войной, много ребят погибло ни за что, да и саму крепость пришлось почти на десять лет забросить… Хотя, с другой стороны, они сумели тогда осознать значение алмазных звезд, что и спасло людей в последовавшей весьма скоро после тех событий войне с пауками.

Да и с Мурадом Сапаровым, который вздумал стать Председателем, но так неумно повел себя, что… В общем, пришлось от него избавиться, выслав в Перевальскую крепость бессрочно. И вот оказалось, что теперь Дондик вернул ему, по-видимому, прежние офицерские чины и поручил заниматься Крепостью-на-Скале, как еще иногда этот Пентагон называли.

– И как Мурад? – спросил Ростик.

– Ты на него, Гринев, не сердись. Он образумился, стал и бойцом на загляденье, и администратором, на котором, почитай, вся добыча торфа держится, – затараторила Сонечка.

– Я не сержусь, за что мне на него сердиться? Столько лет прошло, что я теперь и не вспомню, отчего он так глупо себя повел. – Рост вдруг поднял голову. – Кажется, у нас скоро будут гости.

– Что? – Лада тоже перестала жевать. – Ничего не слышу. – Повернулась к Сонечке. – А у тебя с Сапаровым что? – Молчание. – В городе разное поговаривают, даже то, что он тебя приглашал к себе и не совсем платонически.

– У меня с ним – общее дело. Он режет торф, подтаскивает под охраной к Перевалу, дальше я его доставляю в город, – твердо отозвалась Сонечка.

– А ребята из Перевальской крепости – уже не считаются? – продолжала расспросы Ладка, вредная девчонка.

– Мурад там одно время и верховодил, пока не было решено перенести базу в Пентагон.

– Ладно, – сказал Ростик, вытирая губы и мельком решив, что бриться следует вторично за сегодня, – работает система, значит, все хорошо. Вот только у тебя, – он посмотрел на Сонечку, – людей маловато осталось, всех, почитай, я у тебя увел. Даже Фрему.

Сонечка повесила голову. Потом чуть ли не носом шмыгнула.

– Ты что же, Гринев, меня совсем глупой считаешь? Думаешь, я не понимала, что придет такое время, когда Фрема все-таки уйдет?

Снаружи, за окном второго этажа главного заводского здания, где привычно обитала Сонечка, и где они сейчас обедали, раздался ощутимый гул антигравитационной лодки. Лада тут же вскочила, высунулась в окно, больше напоминавшее бойницу, ведущую во внутренний двор завода.

– Ким прилетел, – сообщила она, безошибочно определив его по манере заходить на посадку. – Наверняка с вестями.

Но Ким прилетел не один. За ним из маленькой лодочки без верхней башни, кажется, той же самой, на которой Ростик с остальной компанией улетел с корабля, стали выходить люди. Рост с сомнением отставил свою миску, он не был сыт, после его возвращения в этот мир выяснилось, что он здорово похудел, и теперь вот никак не мог отъесться.

– А, ладно, все равно, кажется, еще раз за стол придется садиться. Ким обеда не пропустит.

Но он ошибся. Ким, а также Людочка Просинечка со своим мужем, огромным, не очень-то и вмещающимся в гимнастерку Стасом Рындиным, ждали всех у машины. Ким обходил машину деловито, зачем-то, как это повелось у пилотов, по-шоферски постукивая своим чистеньким, полетным сапожком по ее антигравитационным блинам. Когда все поздоровались, он объявил:

– Ребята, я хотел бы вылететь поскорее. Приказания командования таковы. Рост с Ладой отправляются со мной в Одессу, там что-то такое происходит, от чего Казаринов уже месяц воет не своим голосом, мол, срочно пришлите Гринева. Сонечка, ты передаешь дела Стасу и можешь отправляться к своему ненаглядному Мураду. Вот только забросить тебя к нему я не сумею, сама понимаешь.

– Ничего, – сразу сделавшись деловитой, отозвалась Сонечка, явно обрадованная. – Я все равно дела буду не один день передавать, как раз к следующему охраняемому обозу в Пентагон поспею.

– Так ты что же, – в упор спросила ее Лада, – сама напросилась на этот перевод?

– Фремы нет, – ответила Сонечка, – что мне тут делать?

– П-нятно, – сквозь зубы отозвалась Лада, вдруг улыбнулась и обняла ее, как только женщины умеют – поддерживая и одобряя.

– Ким, – попросил Ростик, – ты бы как-нибудь поконкретнее пояснил.

– Вы вещички собирайте, господа, – Ким бросил на Роста непонятный взгляд, – а сведения я могу и в воздухе передать.

– К чему спешка? – удивилась Лада.

– Понимаешь, Ладушка-оладушек, на море сейчас идет какой-то нерест, я в этом ничего не понимаю, но вот свежая рыбка… Объеденье. – Ким все-таки хмыкнул, чтобы не подумали, что это действительная причина его торопливости. – Сами узнаете, еще сегодня вечером.

Собрать вещи было просто. Как-то получалось, что их в последнее время у Ростика совсем не было, а Лада, кажется, уже давно подозревала, что такой оборот событий неизбежен, поэтому в воздухе оказались менее чем через полчаса. Ким, твердой рукой свалив управление на Ладу, повернулся к Ростику, который стоял за их пилотскими креслами и пытался рассмотреть верхушку Олимпа, где что-то интересное происходило, хотя понять, что же именно, пока было невозможно.

– Ты теперь не туда смотри, – объявил Ким. – Ты на север смотри, там теперь такое, брат, творится, даже у меня сомнения возникли – а поймет ли и наш несравненный провидец Рост-не-пойми-как-сообрази, что нам от этого ожидать?

– Ты чего такой веселый? – Ростик повернулся к нему. И вдруг увидел – «чего». Ким побаивался, откровенно и даже немного панически. Да, он был в растерянности, чего раньше Ростик за ним почти никогда не замечал, ну, только в самых странных обстоятельствах. И то, если сам Ким не мог никак на ситуацию повлиять, а она на него влияла. Вот и теперь приключилась такая же штука. – Ладно, докладывай, чертяка узкоглазый.

– Ростище, ты только не подумай, что я совсем сдрейфил… Хотя, может, и совсем. Но тут такое… – Ким даже плечи опустил, вытер лицо, словно от пота, но это было лишь постоянное напряжение, давнее и нестираемое. – Тебе-то, ментату, хорошо говорить. Ты все понимаешь, даже, пожалуй, купаешься в этом, а каково нам, простым смертным?

– Ты бы по делу, Ким, – буркнула Лада, ловко пикируя, чтобы из озорства испугать небольшую стаю панцирных шакалов, которые действительно на этот раз слишком близко подошли к заводу, хотя летом были несравненно спокойнее, чем весной, например. – Не люблю я их, – пояснила она, выравнивая машину.

– А дело такое, ребята. – Ким еще раз провел ладонью по лицу. – На месте тех кораблей, которые мы пробовали разбирать, Зевс устроил что-то невообразимое. Плоская такая пирамида…

– Стоп, – вмешалась Лада, – плоских пирамид не бывает.

– Сами увидите, – продолжил Ким. – В ней есть небольшое помещение, там стоят колбы для выращивания молдвуна, и штука эта выдает… Не приведи тебе, Рост, попробовать, вовек не захочешь нормально питаться.

– Не поняла, – снова Лада, – так вкусно, или?..

– Или. Отдает металлом, или чем-то прогорклым, или… В общем, описать невозможно, но есть это нельзя.

В устах почти всеядного Кима эти слова кое-что да значили.

– А тебя кто-то заставлял? – нежно спросил Ростик.

– Так еда же! Обязательно нужно попробовать, кроме того, с голодухи, помнишь, мы и не такое жрали. Ладно, с этими колбами, как их называет Казаринов, понятно. Потом, он создал еще что-то вроде такого бассейна с мутной водой. Или не водой, конечно, а чем-то вроде масла. Вот масло он любит, правда непонятно, что под ним происходит, он их тоже… как-то модифицирует. И из-под этих маслов, в этом бассейне, растут, как груши на дереве… Впрочем, сами смотрите.

И он ушел в трюм, где принялся копаться в мешках, которые пилоты возили с собой, в которых обычно находилась вода, немного пищи, топливные таблетки для антигравитационного котла и кое-какое оружие.

– Ты заметила, что Одесса, как и прежде, подавляет самых стойких, самых сильных ребят? – спросил Ростик Ладу. – Ведь этот страх у него – не сам по себе возник. Что-то там… неблагополучно для обитания.

– Смотрите, – Ким принес и сунул эту штуку Росту в руки.

Это было ружье, очень похожее на те, которыми теперь пользовались и люди, хотя впервые получили их как трофейные в войнах с губисками. Но ружье было не обычным. Ствол у него был не слишком длинный, хотя и, несомненно, крупнее, чем все, что Ростик видел. Пожалуй, такими же были, по классификации Бабурина, предложенной много лет назад, пушки пятнадцатого калибра, никак не меньше. Приклад был выполнен из чего-то, что более всего напоминало пластмассу, еще земную, забытую и такую приятную на ощупь. Прицельное устройство ложилось перед глазом, стоило этот приклад уместить на плече, вполне корректно, даже немного игриво, но Ростик чувствовал, что для стрельбы из этого ружья ему все равно придется слегка переучиваться. Цевье было очень массивным и тяжелым, зато нигде не видно было ни предохранителя, ни щели, чтобы вставлять патронную пластину. Хотя экстрактор имелся, и почти на том же месте, что и следовало, только слева, то есть это ружье выбрасывало отстрелянные дисочки, которые все по понятной аналогии называли гильзами, хотя на нормальные гильзы они никак не походили, подобно немецкому автомату, а не русскому.

– Странная штука, – прокомментировал Ростик. – Его опробовали? И что получилось?

– Бьет великолепно, мощно и очень далеко. Прицел гораздо лучше, чем все наши… Но главное, когда патроны в нем кончаются, его следует снова вернуть в какой-то там… В общем, Казаринов назвал это мусоросборником, и, пожалуй, правильно назвал, туда можно многое засунуть, в этой самой… ну, плоской пирамиде. И ружье пропадает! То ли растворяется, как металл в городе, то ли… Нет, все-таки растворяется, так все наши решили.

– Сколько в этой штуке выстрелов? – спросила Лада. Она тоже повертела в руках новое оружие, предварительно передав управление лодкой Киму.

– Мне говорили, что больше ста. Но раз на раз не приходится.

– Точнее, – попросил Ростик.

– Чуть меньше ста двадцати. – Ким вздохнул, потом продолжил: – Еще в городе возникли три такие металлические тумбы. Туда полагается сдавать металл, любой, от консервных банок, если у кого-то остались, до… Особенно он любит медь. Герундий, по приказу Председателя, конечно, организовал сбор по всему городу разных проводов, недействующих приемников, словом, разных приборов.

– Жрет? – спросила Лада.

– Еще как! Правда, пришлось устроить что-то вроде пунктов вторсырья, где за телевизоры всякие или нержавеющие ложки выплачиваются наши боловские градины. Вот они-то теперь настоящие деньги.

Ростик внезапно понял, что происходит в недрах Зевса, и, почти не отдавая себе отчета, заговорил, причем даже для него самого его голос зазвучал как-то странно, словно труба рядом гудела:

– Ему это не слишком-то и нужно. Он любой металл сам может создавать, какого ему не хватает. И из нашего, какой тут нашелся, и из бокситов этих, которые на Олимпе нашел, и вообще из всего.

– Ты что? Хорошо себя чувствуешь? – спросил Ким быстро.

Но Лада оказалась точнее. Она как-то криво ухмыльнулась и спросила, не поворачивая головы, словно побаивалась на Ростика смотреть:

– Трансмутацией элементов, кажется, такой процесс Грузинов назвал. Еще он утверждал, что такое невозможно, у него во всех учебниках написано.

Все-таки какое-никакое техническое образование, пусть и незаконченное, давало ей определенный теоретический кругозор, которого не было ни у Кима, ни у Ростика, если уж на то пошло. Но сам термин Ростик помнил.

– Написано в учебниках с Земли, – ответил он. – А тут иначе. – Он подумал. – К тому же не исключено, что… Да, так и есть, где-то глубоко внутри него существует что-то, что мы бы, скорее всего, назвали ядерным реактором… Может, эта площадка из плавленого камня, которую он на Олимпе создал, экраном служит против всяких вредных излучений, которые могут нам повредить… Впрочем, эта штука глубоко под землей устроена, мы до нее вряд ли когда доберемся.

– А что он там все-таки делает? Металлы из одного в другой перегоняет, да? – поинтересовался Ким.

– Много всего разного. И одновременно, – ответил Ростик. И лишь тогда понял, что говорит уже «нормальным», своим голосом, а не вещает, как полоумный. – К тому же мне кажется, что, растворяя наши телевизоры, он… читает нашу цивилизацию в том виде, конечно, какой она была на Земле. Но это для него уже мелочи.

– Ничего себе – «мелочи»! – Лада, вероятно, хмурилась.

– Слушай, а этот его… реактор? – Ким, кажется, понял, что теперь на Зевса придется смотреть по-другому. – Он что же, для… как это называется… ага, для медленного термояда тоже подходит?

– Что значит – подходит? – не поняла Лада.

– Кажется, все-таки это должно называться «холодным термоядом», – отозвался Ростик.

– Неважно, как называется. – Ким был задумчив. – Значит, вот как он получает всю ту бездну энергии, которой мы удивляемся. – Внезапно он оживился: – А зачем же тогда он молдвун выращивает? Мы-то думали, он как раз им тоже питается.

– Не знаю, – ответил Ростик. – Ему нужны… так сказать, разные типы энергии. Не исключено, что биохимическая энергия, на которой существуют люди и все гиганты, тоже… входит в его рацион. То есть для каких-то процессов она – экономичнее и эффективнее. Ему ведь нужно очень многое опробовать, если уж он с нами связался – тем более.

Впереди и справа, как теперь уже можно было рассмотреть, появился Боловск. За ним стал виден Чужой город, только очень далеко, хотя и вполне отчетливо. Не составляло труда догадаться, что Ким решил пропустить их, чтобы лететь было короче и спокойнее. Хотя Ростику, при всей его отстраненности, на миг и захотелось посмотреть, пусть и сверху, на свой дом на Октябрьской.

– Может, ему это нужно для выращивания гигантов? – спросила Лада.

– В том числе, – отозвался Ким, когда понял, что Ростик отвечать на этот вопрос не собирается. – Ох, и умный же он у нас. – Он повертел головой, осторожно, чтобы не обидеть Ладу, поправил направление полета, хотя и совсем немного, как пилоты в таких случаях говорили – «на волос». Потом оглянулся, посмотрел на Ростика. – Я имею в виду Зевса, не тебя.

– Я понял, – кивнул Ростик.

Лада хихикнула и высказалась:

– Для нас с тобой, Ким, и Рост кажется неглупым. Вон какую теорию выдумал. И как его угораздило?

– Каждый раз как-то угоразживает… Или угораздивает.

– Или городит, – добавила Лада.

– Да, – твердо произнес Ростик, – он эти вещества как-то перестраивает, использует их и для создания своего тела, и для таких вот пластмасс, из которых приклад нового ружья изготовлен, и для сотворения гигантов.

– Мы усвоили, – сказал Ким, он как-то вдруг посерьезнел и стал, кажется, размышлять над тем, с чем люди действительно столкнулись тут, в Мире Вечного Полдня.

– Но если пораскинуть умом, это все мелочи, – повторил Ростик.

– А что еще можешь сказать? – поинтересовался Ким после молчания.

– Не знаю, – вынужден был признаться Ростик.

– Оч-чень содержательно, – произнесла Лада. Хотя и она все отлично понимала.

Часть третья

Воспитание «наездников»

Глава 13

Прилетели они, как Ким и предполагал, вскоре после обеда. Рост и сам немного удивился, насколько эти расстояния, между Олимпийским хребтом и морем, теперь казались ему малыми, незначительными и, в общем, легкими. Это были дружественные места, обжитые людьми надолго, может быть, насовсем.

Одесса вышла к ним как странное, компактное сверху скопление странных зданий, из которых только некоторые были явно построены людьми, а большинство смахивали на простую рыбью чешую, где крыша почти наползала на соседнюю крышу, и весь этот комок строений, плотный, как хороший снежок, даже слегка льдистый, ощетинился верхушками домов, башенками, в которых, как Рост помнил, находились каменного литья катапульты, предназначенные для того, чтобы отгонять прозрачных летающих китов.

Площадь перед главным домом Одессы, та самая, где они когда-то садились после полетов в лес дваров, когда, собственно, и «открыли» этот город, была заставлена таким количеством антигравов, что Ким ругнулся, когда заводил свою машину на крохотный пятачок, где можно было бы приземлиться и не повредить другие антигравы. Все-таки ему это удалось, хотя Лада, как Ростик понял по ее напряженной спине, пару раз и дрогнула, она бы садилась по-другому, более спокойно и безопасно или вообще за городом.

Ким и сам после посадки вытер пот со лба, но это, возможно, стало у него уже автоматическим жестом, ничего особенного в нем не было, если не считать… того, что на этот раз у него действительно по заросшим редкой, азиатской щетиной щекам пробились влажные дорожки из-под шлема.

Встречать их никто не пришел, но в этом они и не нуждались, Ким чувствовал себя тут как рыба в воде. Он скинул свою полетную куртку, которая для июля смотрелась немного не по сезону, сдвинул шлем на затылок и двинулся твердым шагом, жестом приказав загребному обиходить машину и присоединяться к ним, в сторону памятного Ростику здания.

Тут стоял кавардак и народу было больше, чем Ростику хотелось бы. Кто-то шуровал на кухне, рассыпая звон воды о дно немалых, кажется, кастрюль, кто-то скреб столы чем-то, напоминающим жесткие щетки, какими чистят коней, еще двое бакумурских женщин драили полы нормальными швабрами с тряпками, которые, как у всех уборщиц всей России, даже на Земле, оставляли больше разводов, чем, собственнно, омывали каменные плиты.

Ким уселся у окна, где они когда-то и сами привычно рассаживались во время трапезы, как Рост помнил, и потребовал еды. К ним вышла пухленькая женщина с повязкой на одном глазу, окинула их пылающим, как бывает только у одноглазых, орлиным взором, произнесла:

– Ага, нашим запасам грозит беда, Ким прилетел, – и добавила на одном дыхании, – сейчас подадут.

– Марьевна, ты бы еще послала кого-нибудь за начальством, нам недосуг ждать, пока они сами к нам подвалят.

– А чего за ними посылать? – резонно возразила тетка. – Они же видели, как вы прилетели, догадались, что… – она смерила Ростика пытливо, – не в одиночку прилетел, вот и появятся.

– А если они не поняли, что это Ким? – с заметной робостью, так мало ей присущей в обычном положении, спросила Лада.

– Все они знают, так что посылать никого не буду, у нас каждая пара рук на счету, нам через полчаса уже надо рыбакам второй обед нести.

– Второй обед, – ворчал Ким, когда тетка ушла и к их столу подсел загребной бакумур, как показалось Ростику, совершенно незнакомый. – Нет, каковы, а?

Но тетка оказалась права. Не успели они как следует отведать душистой, пахнущей удивительно по-домашнему жареной рыбки, которая, как Росту показалось, несмотря на нелюбезный тон и вид одноглазой поварихи, была только-только пожарена, в помещение ввалился Пестель. За ним выступал… Кажется, это тоже были знакомые ребята, но уже за это Ростик не поручился бы. Плохо у него с памятью стало, это следовало признать и не особенно рыпаться.

А когда разговор еще толком и не начался, пришел, как всегда осторожно переступая, словно по льду, Казаринов. С ним была девушка явно цыганского вида, чьи очень длинные и, наверное, красивые волосы были убраны под плотную, чуть не из брезентухи, косынку. От этого вид у нее был немного пиратский, к тому же она чуть не села на кобуру с изрядно большим пистолетом, который со вздохом отстегнула и положила на стол. По тому, как она обращалась с оружием, стало видно, что это она умела.

Ростик на мгновение пожалел, что с ним не было Ромки, вот он-то всех этих молодых ребят знал наизусть и про каждого умел рассказать достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Впрочем, и Ким, кажется, эту компанию знал предостаточно, вот только он стал каким-то… отчужденным, по всему было понятно, что теперь его не очень-то и спросишь.

– Ты всех позвала? – спросил Казаринов свою цыганскую помощницу вполголоса, когда они еще только подходили к выбранному Кимом столу.

– Послала кое-кого, – хмуро отозвалась девица. Ростика она разглядывала почему-то очень зло и недоверчиво, он прямо чувствовал ее неизвестно отчего взявшееся недружелюбие.

– Ладно, – проговорил Пестель, который ходил на кухню, чтобы выпросить у одноглазой несколько кружек киселя.

– Кисель не люблю, – выговорила Лада с набитым ртом, хотя и на заводе неплохо подзарядилась, – нет ли чего еще?

– Ты такого не пробовала, уверяю тебя, – почти со счастливым видом Пестель уселся на боковую лавочку, вытянул свои безразмерные ноги и осмотрел Ростика от сапог до макушки все с тем же счастливым видом. – У нас тут вдруг крыжовник одичал, целые защитные полосы из него вымахали, чуть не выше человеческого роста.

– Жорка, – проникновенно проговорил Ким, – давай без ботанических экскурсов.

– А ты все молодеешь, – решил «без ботаники» продолжить разговор Пестель, обращаясь к Ростику. – И как тебе удается?

– Да, – подтвердила девушка в косынке, – прямо не по дням, а по часам.

Роста эта бесцеремонность покоробила.

– Вы-то откуда знаете? Мы же не знакомы…

– Настя Вирсавина, – познакомил их Пестель. – Прошу любить… и так далее.

– Кого любить, – искоса посмотрела и правильно прочитала его реакцию Лада, – он сам выберет. – Она вздохнула, тряхнула короткими волосами. – С этим у него строго.

– А я слышала – наоборот, – едва слышно проговорила Настя, – распутство как образ жизни… Или что-то в этом роде.

Рост взгрустнул, он понял, что столкнулся если не с феминисткой, то уж явно с моралисткой. И его многочисленные любовные похождения, в которых он и виноват-то не был, – хотя, конечно, был, но косвенно, – сделали его позиции в глазах этой девицы куда как слабыми. Хотя, разумеется, можно было обойтись и без нее. Вернее – следовало обойтись, тратить на нее энергию ему не хотелось.

– Гиганты многое могут, – проговорил Ростик, объясняясь за все сразу.

– Глядишь, и наградят тебя бессмертием, – прыснул Пестель, но тут повариха принесла кисель на огромном подносе, и кружки стали передавать в дальний конец стола.

– Дошутишься, действительно наградят, – высказался при этом Ким. – Что тогда будешь делать?

– Ребята, – мягко вмешалась Лада, – отстаньте от него, ладно? Он чуть не три месяца в коме провалялся, пока летунов у Олимпа делал. Только-только выходила его…

– В коме? – сразу насторожился Казаринов. – М-да, достается, как видно, тебе, парень. А по виду не скажешь.

– Тогда ты и нам поможешь, – тут же высказалась Настя. – А то… мы не знаем, что делать.

– В чем проблема? – спросила Лада.

– Допивайте кисель, мы покажем, – кажется, эта самая Вирсавина была та еще язва, не могла помалкивать, даже когда более старшие по званию и по возрасту мужчины присутствовали. – Лучше вы расскажите… что там у вас да как?

Лада, медленно вначале, но все более увлекаясь, рассказала, что произошло у них на Алюминиевом заводе в последние месяцы. При этом она немного отвлеклась и пересказала последние новости с юга, пришедшие из поселения пурпурных на корабле. Она только закончила это отвлечение, как в помещение незаметно, сдержанно и тихо вошла… Вот ей Ростик обрадовался, он вскочил, шагнул навстречу и обнял ее, потому что это была Василиса.

Девушка была порясающе, просто невероятно красива. И была она в каком-то обычном девчоночьем платье, слегка прозрачном на свету, так что ее длинные ноги и крепкая грудь выглядели, словно вырезанные из тумана и грез, не совсем приемлемых желаний и вздохов. Или Ростик действительно изрядно развратился со всем своим многоженством?.. На попытку поцеловать ее она чуть отстранилась, потом вдруг засмеялась и сама прильнула к Ростику.

– Я боялась, что ты меня не признаешь, – она говорила по-русски довольно чисто, вот только выговор губисков почему-то делал ее речь слегка… народной, чересчур простоватой.

Ростик снова поцеловал ее, уже не для того, чтобы поздороваться. Он и сам не ожидал такого взрыва, потому, догадавшись о том, что все на него смотрят, смутился. А Василисе было хоть бы хны. Она придержала его за руку и отвела за стол, словно маленького. Села рядом с ним.

– Они тут про твоих соплеменников на юге много говорили, – пояснила Василисе Настя, – я тебе потом перескажу.

Лада посматривала на Василису искоса, но в общем тоже по-доброму. Даже предложила:

– Киселя хочешь, а то я его терпеть не могу.

Василиса кивнула, взяла Ладину кружку и принялась пить крохотными глоточками.

– Ты знаешь, Гринев, – вдруг ясно и жестковато проговорил Казаринов, – ты бы лучше не сам в суперменов играл, а подготовил себе какую-нибудь замену.

– Зачем? – не понял Ким.

– Дело такое, что… – Казаринов посмотрел на Настю, которая была тут, вероятно, слишком важной персоной, чтобы не учитывать ее реакцию, и вдруг поднялся. – Ладно, пошли, а то и в самом деле засиделись.

Рост понял, что именно Василису вся эта компания и поджидала, а вовсе не потому тут сидели, чтобы Ким насытился. Но Ростик не хотел вот так сразу срываться с места. Он ответил на какие-то сомнения Казаринова, хотя не очень-то понимал их:

– Делаю, что могу.

– А кто сказал, что не можешь лучше? – в упор спросил Казаринов и сунул в руки Насте ее замечательный пистолет. – Пошли, я сказал.

Делать нечего, отправились в путь, причем загребного бакумура Ким оставил на месте, строгим голосом приказав ему получить еще пару тарелок с рыбкой, но все не съедать, потому что он скоро вернется.

Все пошли вдоль берега, туда, где когда-то располагался пляж для кренгования кораблей, а потом… туда же поставили поврежденные корабли, отбитые на Валламахиси. Теперь этих кораблей не было, но между устьем речки, поставляющей в город питьевую воду, и самой Одессой находилось… сооружение, которое Ким определил как плоскую пирамиду.

Точнее это сооружение и в самом деле было трудно обозначить в двух словах. В общем, это была пирамида, вот только… приземистая, местами гладкая, как египетская, местами ступенчатая, словно те пирамиды, которые строили индейцы Нового Света на Земле, майя всякие или инки. Иногда ее стены выгибались, причем особенно это было заметно по ее граням, а местами они были прямыми, словно нарисованными по линейке. От основания пирамиды в сторону моря отходил довольно причудливый нарост, покатый, заглаженный, округлый, как изрядных размеров трубопровод, обмотанный какой-нибудь изоляцией. И он уходил под воду, будто пирамида нуждалась в том, чтобы пить море, или охлаждаться в нем.

Со стороны города в плоской стенке, как-то незаметно отодвинутой от общей ее массы, виднелась почти правильная квадратная дверь. Была она темна, но, видимо, безопасна, потому что около нее толпились с полдюжины людей и столько же бакумуров. Они что-то выносили из пирамиды и складывали в кузов древнего грузовика, весь вид которого Ростику показался удивительным и необычным. Он и не думал, что такой вот раритетный «ЗИЛ» еще сохранился хотя бы в одном экземпляре.

И лишь после рассматривания этого автомобиля он вдруг понял, что его удивляет больше всего – пирамида не блестела металлом, она отливала каким-то блеском, но тускловатым, словно хорошо очищенный камень.

– Нет, она все-таки металлическая, – пояснил Казаринов, когда Ростик его спросил об этом. – Вернее, это металл, смешанный с камнем. В общем, странная штука, мы не разобрались. Ясно только, что материал этот не корродирует от сырого, морского воздуха. – Он вздохнул. – А ведь по всем нашим представлениям – должен.

– Что еще? – спросил Ростик.

– В этой пещере, – решил вступить в беседу и Пестель, – вырастают ружья и в последнее время пистолеты. Такие, разовые, в которых магазин невозможно сменить.

– Я им рассказал, – терпеливо пояснил Ким. Он точно не понимал, почему должен идти с Ростиком и Ладой к этой пирамиде. Он даже оглядывался, но все-таки шел.

– Мы пару раз отстреляли это оружие, потом сунули обратно в ванну с… – Пестель досадливо поморщился в поисках определения, – в ванну с неизвестным раствором, так оно исчезло. Наверное, пошло в переработку.

– Латекс для патронов туда же засовываете? – спросил Ростик. Оружие это его интересовало, даже очень.

– Нет, для латекса там есть, так сказать, сухой приемник, – отозвался Казаринов. – Мы и не догадывались, что с ним делать, пока не получили первые пушки и не сообразили, что эту штуку нужно наполнять топливными таблетками для антигравов.

– А чистый латекс не пробовали? – продолжал расспрашивать Ростик.

– Нет, у нас с ним напряженно, – сказал Пестель. – Все намотки латекса на палки везут сначала в Боловск. Но мы попробуем, действительно, зачем же дважды его перерабатывать – сначала в топливо, а потом в патроны?

Ростик поразмыслил, оглядывая все, что творилось перед ним, еще разок. Ничего не понял и потому спросил:

– Не понимаю, зачем я-то вам нужен? – Казаринов, Пестель, а за ними и Настя вдруг замялись. – Что я должен тут делать?

Не очень-то ясно, как это получилось у Василисы незадолго до того, как из-за угла пирамиды появились три фигуры. В двух Ростик узнал старца и старицу аймихо. Они были одеты в очень тяжелые светлые тоги, отлично сливающиеся по цвету с окружающим бледно-желтым песком. Что показалось Ростику странным, на шее у них не было обычных православных крестиков, которые они получили у отца Петра, когда еще только прибыли в Боловск.

Третьей среди них была девушка, очень красивая, как все аймихо, и еще более задрапированная, чем старица. Волосы ее были уложены примерно в такой же колтун, как у Насти, вот только косынка была повязана узлом под подбородком. От этого аймихоша смахивала на монахиню.

И еще, от всей этой троицы исходила едва заметная, но все равно явная неприязнь. Ростик уловил ее очень определенно, как запах, как дуновение ветерка. Для того чтобы не вызывать еще большего раздражения почтенных аймихо, он сложил руки «по швам» и поклонился, что частенько заменяло аймихо рукопожатия, вернее, свидетельствовало об уважительном внимании и даже слегка подчиненной вежливости. Аймихо тем не менее остались на расстоянии пяти, а то и семи шагов, когда кланялись в ответ.

Ростик ничего не мог понять. Тем более что, призвав на помощь всю свою способность сосредоточиваться, решил, что старец и его спутница постарше определенно когда-то входили в группу, делающую его Познающим, когда в Храме этим занимался Сатклихо. Вот только имен их, разумеется, Ростик не помнил, хотя теперь, после крещения, это были, без сомнения, обычные русские имена.

В каком-то труднообъяснимом молчании вся группа направилась к урезу воды, и тут только Ростик сумел правильно оценить высоту… ответвления от пирамиды, которое уходило в море. Оно оказалось выше человеческого роста и было шершавым, словно старая крепостная стена. Рост погладил эти наплывы камня, пронизанного волокнами металла, и, кажется, понял, что имел в виду Казаринов, когда говорил об удивительно некорродируемой смеси. Камень был армирован металлом, как в мебели или в некоторых постройках Шир Гошоды армировали плетением из лозы свои каменного литья поделки. Там это уменьшало вес изделий, тут, без сомнения, служило чем-то другим, может быть, заменяло вены и нервы, словно у живых существ.

Эта стена делалась ниже у воды, но чувствовалось, что она уходит в песок, а не уменьшается по объему, тяжести и размерам.

– Что это? – спросила Лада у Василисы, которая теперь заметно пыталась держаться сзади.

– Никто не знает, – отозвалась белоголовая девушка.

Рост оглянулся, посмотрел на всю компанию собравшихся тут… людей. Раздеваться перед ними не слишком-то хотелось. Пожалуй, только с Ладой он был бы бесцеремонным. Она, пока он лежал на полатях в подвале завода, видела его в разном качестве. Выносила за ним судно, обтирала, стирала после него постель, да, ее можно было не стесняться. Но вот остальные?

Поэтому он разделся, оставив на себе брюки, хотя понимал, что и в них выглядит довольно нелепо. Потом пошел в воду.

Море плеснулось ему навстречу так тепло, почти приветственно, что он чуть не засмеялся. А скорее всего, ему захотелось обтереть губы от этого забытого вкуса соли, привкуса водорослей и йода, крохотных песчинок и еще чего-то, что делало эту воду живой, может быть, всяких микроскопических живых существ, от которых вода казалась даже мутноватой.

Он отплыл от берега метров на пятьдесят, даже стоящие по отдельности люди на берегу показались с такого расстояния чем-то общим, слитным, а не так, как было на самом деле – аймихо отдельно, и люди – каждый сам по себе.

Потом он понял, что выплыл неправильно, протащился чуть дальше вдоль берега, подальше от города. И тогда нырнул. Впрочем, из-за взвеси в воде сразу он ничего не понял. Пришлось нырять еще раз десять, даже глаза, которыми он пытался хоть что-нибудь рассмотреть на дне, у него стало слегка жечь. Вероятно, лопнули сосуды, это всегда было неприятно.

И все-таки он увидел. Это были… довольно широкие горловины, торчащие из песка и ила, образовывающего тут дно. В них, при желании, можно было бы протиснуть Гулливера, поэтому Ростик решил, что они метров до четырех в диаметре, хотя в этой мути судить об их настоящих размерах было трудно. Отыскав две такие штуки, высовывающиеся в воду рядком, словно две невысокие кегли, он поплыл к берегу.

Вытряхивая из уха воду, шагая к людям, которые о чем-то негромко переговаривались, но так и не сдвинулись с места, он еще издалека прокричал:

– С аквалангом проверяли?

– Мы сами только три дня назад узнали, что там что-то имеется, – отозвался Казаринов. – Кто-то из рыбаков, гоняясь за косяком, на нем сеть порвал, вот и заметили.

– Так с аквалангом?..

– Нет, тебя решили позвать, – выговорила, словно выплевывая каждое слово, Настя.

И тогда Ростик понял. Он остановился даже, чтобы получше разобраться в том, что начал понимать.

Все эти люди, включая Кима, его определенно боялись. Боялись, и никак иначе.

И то, что он вот так запросто вдруг нашел то, что они раньше, при всем их умении ориентироваться во всем происходящем, пропустили, и то, что они не договаривали до сих пор, хотя могли бы, кажется, только усиливало их страх. Причем, проверившись, Ростик был склонен подтвердить – это был именно страх, черт подери!

Он все-таки дошел до своей одежды, отвернулся от всех, натянул гимнастерку, пригладил волосы, сел, стал натягивать нитяные носки, в которых ходил летом, вытряхивать из ботинок, больше похожих на легкие мокасины, которые отлично шили пурпурные, песок, который туда попал… Поднял голову, заговорил, вглядываясь в Казаринова:

– Мне нужен топчан и побольше шкур, чтобы я не замерз на ночном ветру. Поставить его примерно тут, но ближе к этому… отводу от пирамиды, – он мотнул в сторону стены, вползающей в воду. – Разумеется, приставить ко мне пару бакумуров, чтобы на меня не навалились какие-нибудь шакалы из степи. Я, знаете ли, когда очень плотно медитирую, ничего вокруг не замечаю, сам отбиться не способен.

– А что это даст? – спросил Пестель. – Чего ты хочешь добиться?

Ростик молча посмотрел на него, и старый друг Джордж Пестель кивнул, сообразив, что больше Ростик и сам пояснить что-либо не в состоянии.

– Сделаем, – сказал Казаринов. – Все?

Даже не дождавшись ответа, все, включая аймихо, кроме Лады и Василисы, повернулись и двинулись к городу. Ростик, все еще вытряхивая воду из волос и ощущая, как к ногам липнут штаны, подошел к зеленоглазой габате.

– Вась, – спросил он и сам удивился, до чего просительно звучит его голос, – чего они такие? Что им аймихо про меня наговорили?

Василиса стрельнула в него взглядом еще более выразительным, чем смотрела до сих пор, и едва слышно, словно их могли подслушать, произнесла:

– Ты правильно понял, это они… предложили тебя позвать.

– И чего же они теперь так… сурово? – потребовала Лада, она была настроена куда тверже, чем Ростик.

Василиса опустила голову на миг, потом вскинула.

– Они сказали, что из тебя теперь получится… хищник.

– Что это значит? – не поняла Лада.

– Вот как? – одновременно с ней спросил Ростик, потер подбородок. – Жаль… То есть жалко, что они мне теперь не союзники.

– Не только они, – хмуро отозвалась Лада. – Даже Ким, как я заметила…

– Возможно, – Ростик попытался улыбнуться все еще солеными после купания губами, – это преодолимо. Хотя я еще и не знаю, как именно. Но вот то, что они… агрессивничают, не разбираясь и не понимая, – это скверно.

– А сами они что же – только молоко с травкой жуют? – зарокотала Лада каким-то нутряным, потерянным и одновременно мощным, грозным голосом. – Да тут каждый второй, считай, солдат, не раз воевал, пускал в ход оружие…

– Солдат – не хищник, – пояснил Ростик устало. – К тому же следует принять во внимание, что аймихо всегда говорят немного по-своему. А это значит…

Он и сам не знал, что это значит. Но был уверен, что – ничего хорошего.

Глава 14

Дышать почему-то было очень трудно, он задыхался, пытался набрать воздух в легкие и, как бывает только в кошмарном сне, понимал, что воздух все-таки какой-то поступает, а дышать невозможно. От этого можно было сойти с ума, кстати, уж не помешался ли он во сне от кошмаров на самом деле?

Он проснулся, Лада сидела на его дурацком топчане и вытирала ему лоб влажной тряпочкой. Неужели он стал таким мокрым от пота?

– Ты чего?

– Ничего, любимый, просто… Ты так стонал во сне, я даже перепугалась.

Он откинулся на подушки. Теперь его топчан был обращен к морю, это вначале они поставили его головой к воде, которая плескалась всего-то в десятке шагов, хорошо, что тут не бывает приливов, как говорил отец – где поставил, там и возмешь. На Земле было бы труднее, там пришлось бы искать место повыше, и все равно брызги с ветром сделали бы такую близость к морю невозможной.

В воде на расстоянии сотни шагов или чуть дальше, стояли два плота. На обоих дежурило по несколько бакумуров с пурпурными. Они почему-то приняли в этом проекте деятельное участие, может, потому, что слегка маялись тут без дела, а с Ростиком, который без помех мог с ними общаться на едином, чувствовали себя уверенней. Много их стало в Одессе, даже слишком.

На каждом из плотов была установлена довольно неприглядная на вид конструкция, что-то вроде знаменитой лампы Аладдина, с котлом и длинным носиком, который нависал над водой, водруженная на расставленные ножки. По команде, которую должен был отдать он, Рост, бакумуры принялись бы качать меха, воздух стал бы поступать в эти самые лампы, и спирт в виде паров вырывался бы из носиков этих ламп, как из сопла. И если его поджечь, то эти факелы могли гореть дольше часа каждый.

Рост слабо усмехнулся, он-то просто предлагал устроить на каждом из плотов по костру, но Казаринов, который все видел не так, как обычные люди, приказал соорудить вот эти… осветительные лампы, и они действительно давали света больше, чем сотня факелов, сложенных вместе.

Вода казалась мирной, темной и все-таки немного недружелюбной, в ней почему-то не хотелось купаться, а о том, чтобы светом пробить ее до дна, где находились две непонятные горловины, запечатанные пока наглухо, не могло быть и речи. И все-таки Рост был уверен, если будет нужно, обе эти… лампады осветят дно не хуже направленных прожекторов. Казаринов, кстати, предлагал и зеркала установить таким образом, чтобы весь свет, произведенный этими лампами, можно было направить по желанию, опять же Роста, ко дну, но было решено, что это уже слишком сложно, да и бессмысленно – стекло быстро чернело, покрываясь копотью.

Рост все-таки соскочил с топчана, он сделал это, чтобы продемонстрировать Ладушке, в какой он отличной форме, нет и подобия той комы, того беспамятства, в котором он пребывал, когда возлежал в подвале Алюминиевого.

Комы не было, внешне он выглядел почти нормальным и все-таки… Голова кружилась, и он почувствовал, что далек от сколько-нибудь нормального состояния. Лада это тоже почувствовала, она спросила:

– Скоро уже?

– Не знаю, – отозвался Ростик. – Слушай, а где акваланг?

Он, как показала Лада, хранился под топчаном, с двумя баллонами, заполненными воздухом под завязку, с маской, ластами и даже гидрокостюмом. Хотя Ростик был уверен, что костюм не потребуется, в воду придется идти голышом, чтобы, когда будет нужно, время не тратить.

– Викрамов видели поблизости? – спросил он, пробуя разогреть себе чай.

– Кто же их увидит, если… – Дальше Лада не выдержала: – Отдай мне спиртовку, горе луковое, ничего не умеешь руками, даже чай вскипятить…

– Я, барышня, – он явно храбрился, – в последнее время привык, чтобы мне прислуживали, чтобы прекрасные, желательно, полуобнаженные денщики… – Он сбился, но Лада фыркнула вполне весело. – Нет, не так, полуобнаженные денщицы подавали мне халву, рахат-лукум, пахлаву, чай и даже, если потребуется, поцелуи.

Она тут же послушно потянулась к нему и сильно чмокнула в скулу, над щетиной. Он зашел в воду по щиколотку, умылся, чай вскипел быстро, все-таки отличные спиртовки научились делать тут, в Одессе, недаром Казаринов был теплотехником, все математически высчитал и инженерно осуществил.

Чай разом привел его в чувство, дурачиться больше не хотелось. Лада сказала уже с тревогой:

– Значит, как я понимаю, уже скоро.

Рост еще разок проверил свои ощущения. На дне что-то происходило, и должно было развиваться… Еще бы знать, куда именно, но лучше было не гадать, скоро все само собой прояснится. Все-таки, допив чай, который показался на редкость крепким, он повернулся к женушке и пояснил:

– Лад, ты вот что, если… В общем, запомни и передай, пожалуйста. Аймихо проскочили какой-то порог универсальности. Возможно, их подводит их философия, она предполагает командное отношение, а не… сослагательное, пожалуй, так. То же самое и со многими людьми – есть кто-то, кого еще можно «создать» наездником, но есть и такие, кого уже нельзя. Понимаешь?

Лада побледнела, это было видно даже при свете того маленького костерка, который горел метрах в трех от его топчана.

– Ты что, прощаешься?

– И когда ты спишь, удивляюсь я на тебя, – проговорил он подчеркнуто по-одесски, впрочем, не совсем удачно. Отвечать ей не хотелось, вот и приходилось менять тему. Но отбиться оказалось непросто.

– Нет, ты признайся!

Он разделся, как и думал раньше, догола. Лада фыркнула, поняла, что дурашливость придется поддерживать и ей тоже, хотя он был уже серьезен, словно ему вот сейчас предстояло идти в бой. Да, в сущности, так и было. Но она еще немного отставала от него, поэтому решила пофыркать… Тем более что в голом виде он ее чем-то изрядно смешил, он и раньше это замечал. И все-таки стало не до того.

Она кинулась, стала помогать застегивать ремни дыхательного снаряжения, он только ежился от прикосновений металла, который казался то неимоверно холодным, то чуть ли не обжигающим.

– Ты не очень-то, не исключено, мне от этой… штуки придется освобождаться за секунды.

– Все должно быть по инструкции, командир, – по голосу было все здорово, вот только глаза ее странно блестели. Удивительно – Ладка, и вдруг слезы.

Рост вошел в воду по пояс, постоял, с радостью скрыв свои мужские… стати от женщины. Мельком, словно бы он не сам это сообразил, укорил себя – и о чем ты только думаешь, остолоп? Но что-то в этом было важное для них обоих, нужно бы выяснить у нее, вот только времени не осталось.

Он промыл маску, загубник, опустился в воду, сильно оттолкнулся ногами, ласты не позволяли нырнуть, как он любил, рыбкой, и чтобы сразу достичь дна, и чтобы выгрести руками несколько раз, разогревая грудь и расширяя легкие… Зато он пошел как аквалангист, работая всем телом, от головы до кончиков пальцев в ластах, вот только плыть все-таки было трудно, отвык или еще толком не проснулся.

Вода казалась какой-то затхлой, воздух поступал толчками: хреново, кстати, отрегулировал клапан, сам и виноват, поэтому не скрипи… Глубина стала уже заметной, он подошел ко дну, ни черта не видно, но ясно, что где-то тут… Он это еще на берегу почувствовал, даже вот это неровное дыхание из баллонов чувствовал, когда спал, недаром такой сон случился…

И тогда он услышал. Скрип, какие-то едва различимые, но для обитателей водной стихии – оглушительные вопли. Изнутри одной из амфор, вкопанной в песок, что-то билось, сильно и безостановочно. И тогда Рост понял, что и вкус воды изменился, это уже не была вода с признаками затхлости или близкого присутствия человеческого и всякого прочего города, это было… Что-то с кровью или чем-то, что могло эту кровь заменить.

Он резко вынырнул на поверхность, чуть не как торпеда. Успокоился, вынул загубник, заорал, потом снова задышал из баллонов и пошел на дно. Вода над ним уже осветилась ракетой, это Лада давала знать на плоты, что следует приступать к делу. Вода казалась очень красивой в этом свете, Ростик даже кверху брюхом перевернулся, чтобы через стекло маски рассмотреть получше эти блики – когда еще такое увидишь?

Потом пришлось, правда, довольно долго ждать, пока загорятся лампы на плотах. Но и это было неплохо. Если бы не бульканье выдохов, он бы сумел очень многое понять даже по звукам, которые долбили его залитые водой уши. Нет, не слишком исправный акваланг – все-таки здорово шумная штука. Медитировать не получалось, хотя он почему-то решил – викрамы тоже тут, поблизости, не дальше десятков метров, и все считывают, пробуют понять. Вот только – сумеют ли?

Факелы наконец заработали, поверхность воды над головой стала мягким пологом, светящимся достаточно, чтобы рассмотреть, при некотором старании, дно. Впрочем, если бы не его пребывание в Гулливере, хрен бы он, кажется, сумел настроить зрение, чтобы разобрать хоть что-нибудь… А так как получилось, все было почти нормально.

Рост отыскал горловину, нет, не та, эта была еще запечатана. Он доплыл до другой и понял, что тут-то события и разворачиваются. Опустился на дно, почти присел, поджав ноги, тяжелые баллоны удерживали его в нулевой плавучести, только руками следовало немного подрабатывать, чтобы никуда не смещаться – ни вверх, ни вниз.

Горловина чуть ли не раскачивалась, или ему так показалось, но по запечатывающей ее объем корке уже шли трещины. Они были пока не слишком широкие, но все же заметные. Он ждал, висел в воде и посматривал наверх, где светящийся полог, как казалось, то становился чуть ярче, то снова тускнел.

И вдруг осколки разлетелись в стороны, и изнути показался… Это был рыбий хвост, но огромный. Рост почувствовал, что, если бы не теплая, в общем-то, вода, у него вдоль позвоночника побежали бы мурашки. Хвост сделал несколько мощных взмахов, потом как-то резко изогнулся, дернулся, теперь это существо, которое появлялось на свет, пыталось хвостом отработать таким образом, чтобы вытащить из амфоры тело.

Это было непросто, но зверю это вполне удалось. Он высунулся почти до половины. И почти так же неожиданно, как стал вылезать из горловины, вдруг обвис, успокоился. Рост понял, что боится, а хватит ли у «новорожденного» силенок, чтобы все-таки выползти из своего, вероятно, не самого приятного заточения? Еще он вспоминал, что, кажется, дельфины тоже из своей матери хвостом назад выходят, но дельфиниха при родах носится под водой как бешеная, вытряхивая дельфиненка из себя… Тут же ничего подобного, разумеется, быть не могло. И все-таки ошеломительно здоровая рыбина как-то выползала.

Вот она снова стала биться, теперь ее тело выскочило почти на две трети, остались только плавники у головы, вот еще немного… И вдруг она рванулась с такой силой, что стало ясно – что-то внутри этой колбы порвалось, разом и окончательно. И существо, по сравнению с которым даже Гулливер показался бы миниатюрным, дернулось наверх. Рост, не отдавая себе отчета, рванулся под него, чтобы, если будет необходимо, поддержать, вытащить на поверхность. Это было очень важно – чтобы «оно» вдохнуло воздух. Потому что это была не рыба с жабрами, это было что-то, нуждающееся в дыхании.

На ощупь зверь был гладким, даже шелк показался бы в сравнении с этой кожей грубой чешуей. И еще, было удивительно тепло около него, на коже оставалось что-то, похожее на жирный жар, отходящий от раскаленной масляной лампы.

Зверь всплыл, лег на бок, придерживая голову над поверхностью, Ростик обогнул его, сознавая, насколько слабыми и нелепыми выглядят его усилия рядом с горой мускулов этого существа. Глаза у него оказались совершенно дельфиньи. Даже немного грустно становилось от этого взгляда. Но оно было тут, лежало на воде, дышало и рассматривало Ростика. Он коснулся кожи около дыхала рукой, зверь дрогнул, весь, от головы до хвоста.

Тогда Ростик заторопился. Он рванул к ближайшему из плотов так, что только брызги в разные стороны полетели. Еще подплывая к плоту, он принялся сдергивать с себя акваланг. Он торопился, боялся упустить это существо… И все равно опоздал. Когда он уже плыл назад, дельфин, размером с небольшого кита, уже сделал хвостом плавную дугу и ушел в темноту, подняв при этом заметную волну, плеснувшуюся у плотов. Рост в растерянности замер, оглядывая воду по сторонам.

Но вот что-то снова появилось поблизости, горячее, в этой остывающей в ночи воде, дышащее со свистом и… выбрасывающее в воду какой-то плотный, хотя и неимоверно высокий сгусток разнообразных звуков. Рост крутанулся, боясь и на этот раз не успеть, и понял – опасался зря. Потому что прямо перед ним, как раковина, даже еще более надежно и дружелюбно, чем у Гулливера, висела раскрытая спина этого существа. Ростик сморгнул воду, присматриваясь. Так, это дыхательная трубка, это… место для лица, немного залитое водой, но все-равно приемлемое. Ложбины для тела, для ног…

Он улегся в зверя, словно бы в давно ждущее его лоно. Его тут же оглушила слепота, глухота и сильная, переполненная мускульной энергией пелена. От кончиков пальцев на ногах до макушки на голове он был охвачен… еще более плотными, чем у Гулливера, слегка вязкими зажимами.

А потом сознание Роста включилось во что-то более ясное и великоплепное, чем его собственное представление о мире… Это было даже важнее, чем видеть, слышать и ощущать тело дельфина как собственное. Спустя еще полминуты, переполненной очень сложными ощущениями и его – пока что его личными – переживаниями, он уже не мог с уверенностью разделить себя и то существо, которое обрел.

И в него медленно, но неостановимо, как влага просачивается в сильный дождь через ткань палатки, просачивалось сознание этого… зверя. Хотя при всем желании, зверем дельфина назвать было невозможно. Он был… философом, мыслителем, наблюдателем мира и всего, что происходило во Вселенной. Вот только немного иной, чем привычная человеку среда обитания.

Вода, вот она плещется у самого горла, обтекает тело, рождая едва осознаваемое впечатление удовольствия… И она же может убить, мучительно, необратимо отобрав дыхание. И смерть придет быстро, всего-то за несколько минут, ну, в этом теле за десяток минут, но это все равно очень быстро. Сначала умрет тело у хвоста, потом остановятся какие-то чудесные процессы, дающие жизнь и энергию где-то около позвоночника, и лишь после этого начнет умирать мозг… У него возникнут какие-то виденья, он вспомнит тот мир, который видел и ощущал много лет вне этой воды, но это уже будет умирание…

И тогда Рост понял, что он с дельфином единое целое. Он поднялся на хвосте, высунув голову в воздух, берег был близко, чрезмерно близко, на нем виднелась странная, неуклюжая тень… Вероятно, Лада. Она подняла над головой факел на длинной рукояти. Горящие капли падали ей почти на голову, но она этого не замечала. И тогда он закричал, чтобы она не беспокоилась. Торжествующий визг, от которого могло заложить уши, прорезал воздух, но ушел недалеко, всего-то на несколько метров или десятков метров… В воде его было бы слышно, кажется, у дварского берега, а потом пришло бы от него эхо, и по этому отражению от твердого берега можно было бы многое понять о всех камнях и песчаных мелях, которые его составляли.

Ростик еще разок попробовал было закричать, понизив звук как только возможно, чтобы его все-таки улавливало несовершенное человеческое ухо, плеснул хвостом, подняв к темному, ночному еще небу столб брызг. Плоты, залитые туманным и вонючим пламенем от спиртовых факелов, качнулись. Ростик мог бы перевернуть их, несмотря на якоря, мог бы разделаться с этим пламенем, хотя… лучше такого не совершать.

Он перевернулся брюхом вверх, мельком посмотрел в небо, которое почему-то теперь показалось ему не плотной серой завесой, а вполне поддающейся рассмотрению массой воздуха, почти такой же, как вода вокруг. Он плюхнулся на воду спиной, смеясь от удовольствия во все горло, вот только еще не понимал, а соображает ли Лада, как все великолепно устроено в этом мире? И что у него, такого не слишком умелого и ловкого прежде, все получилось?

И Ладушка, женушка, поняла. Она подпрыгнула, невысоко, потому что кто может по-настоящему подпрыгивать на этом сухом и неприятном даже на вид, тяжелом для движений берегу? Но тоже закричала и замахала в воздухе факелом, не обращая внимания на горящие капли и странный шум пламени, возникающий при взмахах.

Рост еще раз прокричал, торжествующе, успокаивающе, ликующе и ободряюще. Он был счастлив, как бывал счастлив, кажется, только в Гулливере, но сейчас это было еще лучше, потому что еще больше новизны и открытий ожидало его впереди. Да, он был счастлив.

Глава 15

Ощущения были странными, и не сказать, что обедненными, наоборот, пожалуй, они были слишком богатыми, но… какими-то очень уж непривычными. Ростик чувствовал, например, все, что происходило за много километров от него. Иногда он понимал, что странные сигналы, которые приходили к нему эхом после его воплей, означают рыбный косяк, или стаю викрамов, или… Вот с этим следовало разбираться, потому что ничто иное в их заливе не могло давать такого ощущения, кроме Фоп-фалла, но слишком уж неоднородным был этот отраженный сигнал, который приходил от «думающего мускула».

Складывалось впечатление, что в нем имелись растительные части, нечто, что наводило на мысли о колониях равнодушных водорослей, довольно необычно смешанных с кораллами, были откровенно горячие мускульные куски, причем имеющие отношение не к рыбной ткани, а к тем, кто жил на суше – всяким антилопам или хищникам, которые за ними охотились, были даже какие-то изрядно металлизированные части, наподобие тех моллюсков, которых викрамы разводили, чтобы получать металлические градины, или жемчужины, или шрапнелины, как это называлось у людей.

Люди тоже изрядно воспринимались, потому что все море около города было заражено их присутствием, тут была, конечно, и не очень чистая вода, получавшаяся от слива в море отходов города, которые, впрочем, почти сразу шли в переработку немыслимому количеству разных водорослей и микроорганизмов, устроивших на этом «сливе» настоящее пиршество, а также и из-за того огромного, металлического и не очень вкусно пахнущего корабля, который стоял напротив города в самом глубоком месте, образованном местными течениями, сталкивающимися с течением реки.

Река, впрочем, тоже выносила не самую приятную воду, чрезмерно пресную, сладковатую и одновременно кислую от огромного количества гниющих растений, которые она снабжала водой и которые выбрасывали в эту воду соки своих зарослей, как Рост начал всерьез думать, похожих на сито, покрывающих все сухопутное пространство.

Все это было интересно, но гораздо интереснее были две другие вещи, которые Рост обнаружил, едва только попробовал поплавать по заливу, изучая свое новое тело, его возможности и способность перемещаться в такой текучей, упругой, но и жестко-твердой воде. Стоило ему чуть-чуть увеличить скорость, как она откровенно давила на его… лицо, на глаза, на грудь и плавники, правда, при этом самой своей твердостью помогая работать хвостом и разгоняться до скорости, которую Ростик еще несколько часов назад не подозревал у нормального живого существа. Скорость перемещения викрамов при этом казалась незначительной, вызывающей едва ли не презрение.

Первым открытием, какое предоставил Росту залив, оказался город, или группа поселений викрамов у берега бегимлеси. Вторым интересным объектом стал… настоящий кордон, который закрывал вход в залив и который эти самые викрамы образовали, построив на дне настоящие крепости, состоящие не из стен или башен, а из… водорослей. Они покрывали широкую, километров в пятьдесят полосу почти сплошным ковром и по агрессивности и способности задержать самый мощный рывок самого мощного водного существа мало чем отличались от Фопа.

Рост попробовал исследовать это… сооружение, тем более что около него и в нем самом водилось несметное количество вкуснейшей и очень лакомой рыбки, поедать которую дельфин, а точнее назвать касатка принялась почти сразу же… Роста это тоже надолго заинтересовало, и он понял две особенности этого зверя. Первая заключалась в том, что касатка своими движениями каким-то немыслимым для человека образом умела управлять временем, то растягивая его почти до бесконечности, то сокращая до крохотного промежутка. И второе – она умела отлично регулировать процессы внутри своего тела, например, при скоростных и долговременных заплывах она посылала чуть не все питание, которое поставлял мускулам ее кроветок, в хвостовые разделы, и тогда ее сообразительность – в целом не уступающая способности думать и ощущать этот мир у Гулливера – заметно затухала, даже зрение становилось хуже, и можно было, например при неосторожных движениях, удариться о дно.

Залив, после разнообразных упражнений, когда Ростик пытался исследовать способности касатки, вообще показался ему не самым примечательным и удобным местом для жизни. Он был мелок, был изрядно замусорен всякими выносами, которые реки вбрасывали в него с берегов, и он был не слишком свежим. Вода тут чистилась водорослями, но… куда лучше было бы иметь возможность выйти в океан, или в море, с сильным течением, с холодной водой и более крупной, вкусной рыбой… Кажется, Ростик начинал понимать, почему племя карликовых викрамов, которые обитали в заливе, так мечтали о шхерах – в них цивилизация рыболюдей сумела бы подняться на более высокую ступень и обеспечила бы себе более комфортные условия существования.

И они бы позволили выводить молодняк в большем количестве, и тогда их племя сумело бы доминировать поблизости от шхер уже не за счет закрытого и почти непреодолимого барьера у входа в залив, но за счет численности. Что еще больше способствовало бы их способности размножаться и завоевывать новые участки моря, новые его глубины и новые пространства с рыбой, водорослями на дне и сделать доступными другие берега, где при желании тоже можно было бы обосноваться.

Пытаясь проверить эту догадку, Рост попробовал пробиться через ограждение, выращенное на границе залива, подумав, что у берегов этот барьер должен быть немного более… жиденьким. Так и оказалось, у обоих берегов можно было проползти почти по дну, оказываясь иногда на треть над водой, что для настоящих океанских созданий, опасающихся воздуха как враждебной среды, представлялось, конечно, немыслимым. Но, выбравшись на ту сторону ограждения, ему пришлось изрядно помучиться… сражаясь и со здешними водорослями, которые выделяли в воду такие обжигающие его кожу вещества, что хотелось бежать, как из пламени. А потом Росту еще взялись досаждать местные, небольшие на вид, но вполне проворные и хитрые акулы. Они даже атаковали его группами, и тогда приходилось откровенно удирать. К счастью, акулы эти оказались, в общем-то, территориальными созданиями, не склонными к долгому преследованию, хотя было малопонятно, почему они такие, если обитают в водной, подвижной и изменчивой среде.

Поболтавшись с недельку в море между их континентом и Новой Гвинеей, Ростик сумел так же пробраться назад, в залив, хотя при этом пару раз чуть не «сел» на мель, что было бы, в отсутствие приливов, фатально. Но он сумел и, лишь оказавшись в безопасности, сообразил, что преодолел этот барьер только из-за своего человеческого знания и понимания берега, твердой суши, ее камней и песчано-галечных наносов.

Снова оказавшись в заливе, он добрался до поселений викрамов и попытался расмотреть их вблизи. Разумеется, викрамы при этом выстроились довольно плотной по водным меркам, почти непробиваемой фалангой, где чуть не сотня бойцов, вооруженных ножами и небольшими копьями, похожими на гарпуны с холодноковаными металлическими наконечниками, закрывала до километра по фронту. Этого при некоторых условиях боя было вполне достаточно, чтобы не пустить его в их… поселения.

Ведь если бы Ростик все-таки вздумал прорываться, его бы связали боем, и при этом со всех сторон на поддержку своих передовых отрядов прибыли бы другие викрамы, и тогда численность нападающих, очень решительно настроенных рыболюдей сыграла бы свою роль, они бы его непременно нашпиговали своими копьями и посекли клинками. А в случае, если бы он, просто разогнавшись, пролетел над дном на этом участке, они бы долбили и долбили его в спину, в брюхо, в морду, пока он не ослабел бы от потери крови и, может быть, даже невосстановимых ран. Нет, связываться с ними Ростику не хотелось, вот он и не стал… экспериментировать.

Тем более что по заливу викрамы почти спокойно позволяли ему прогуливаться и даже не слишком-то опасались его нападений. По-прежнему работали на моллюсковых фермах, выпалывали какие-то водоросли, охотились за рыбинами… Жили своей таинственной и малопонятной для людей жизнью.

Разумеется, у касатки при виде некоторых из них просто слюнки текли, очень уж ей хотелось отведать мясца рыболюдей, но это следовало пресекать. И потому, что поедание почти человекоподобного существа вызывало у Роста спазм отвращения, и потому, что ссориться с ними не входило – и не могло входить – в общие планы человечества.

С охотой у касатки вообще все было непросто. Иногда она оказывалась чуть не в середине косяка рыбин, но съедала одну, две, выбирая их из общего разнообразия. А иногда, почувствовав на изрядном расстоянии какое-нибудь хвостатое чудовище, она проплывала несколько километров, чтобы открыть форменную охоту и все-таки загнать обреченную дичь, хотя поблизости находились, по мнению Роста, не менее аппетитные создания. Чем это было вызвано, какие тайные законы жизни в океане диктовали такое поведение, было непонятно. Вернее, его сознанию, в общем-то чуждому водной среде, это оставалось недоступным.

Однажды утром Рост всплыл на поверхность, покрутился, хлюпаясь о воду, чтобы сбить каких-то рачков, смахивающих на клещей, поселившихся в его шкуре, вызывающих желание почесаться, и понял, что наступила осень. Туман над водой казался куда более плотным, чем летом, а воздух был напоен запахами осеннего гниения, а не цветения, как было раньше. Раздумывая, сколько же времени он провел в теле касатки, Рост направился к Храму.

Касатка, которую он в последнее время все чаще стал называть Левиафаном, потому что звучание этого имени пришлось ей, в общем, по душе и улавливалось ее привычному к свистам слуху, немного воспротивилась. Но ее сознание настолько не совпадало с мышлением, что Росту приходилось меньше бороться за свои мысли, чем тогда, когда он пребывал в Гулливере. Там надо было напрягать волю, контролировать себя, тут же – ничего подобного… Хотя, что-то и было, недаром Лео, например, очень уж захотел полакомиться Фопом, что пришлось, разумеется, в самой категоричной форме запретить.

Должно быть, разогнавшись, Рост неожиданно оказался не у Храма, а у Одессы, и тут внимательно исследовал второй автоклав, который должен был выбросить, вероятно, такое же существо. Автоклав уже почти созрел, до родов очередной… касатки осталось не так много времени, это Ростик взял себе на заметку. И еще… Неожиданно он обнаружил, что из песка, прямо в воду выходит какое-то… какая-то насадка, мягкая, немного армированная металлом, но если ее подхватить зубами, если пожевать ее, тогда… прямо в горло выходил удивительно вкусный, хотя и жидковатый по консистенции молдвун с замечательным привкусом рыбы и почти сухопутных грибов. Это действительно было вкусно, хотя Ростик и не понимал, как они не заметили эту штуку при родах Лео. И как эта пища оставалась свежей в течение того месяца, пока они, по глупости, плавали так далеко от родного берега.

После этого он понесся через заливчик, отделяющий Храм от Одессы, но тут свои права предъявил Фоп, пришлось обходить его, и – странное дело – на этот раз он не показался таким уж большим, каким Рост воображал его с берега. Он был немалым, но совсем не необъятным. И все-таки Ростик, еще раз запретив Лео питаться Фопом, обошел его вдоль берега дваров, вынырнул у каменной лестницы, спускающейся в воду, положил Лео на мягкую и теплую песчаную отмель, и стал из него выбираться.

Выбрался он довольно удачно, хотя это и потребовало от него много времени, потому что касатка, кажется, отказывалась отпускать его, вообразив, что он должен пребывать в ней вечно.

Когда он немного пришел в себя и уже человеческими глазами осмотрелся, придерживаясь за огромное тело касатки, ставшее за прошедшие недели еще больше, то понял, что переоценил себя. До берега было не меньше полукилометра, проплыть такое расстояние он мог бы, но вода была уже холодной, и хотя после полога, или мантии, в которую он был завернут в теле касатки, приятно было ополоснуться, все равно… он мигом стал уязвимым, неловким и очень слабым, чтобы плавать в свое удовольствие, как раньше, когда он был един с Левиафаном.

Но тут его вперед, довольно решительно, стал подталкивать сам Лео, догадавшись, должно быть, что человек нуждается в его помощи. Так касатка и протащила Ростика до суши, тем более что глубина тут была немалой уже метрах в пятидесяти от лестницы. И десяти минут не прошло, как человек, голый, словно только что родившийся, покачиваясь от холода и внезапной слабости, поднимался по каменным ступеням, благославляя неизвестных строителей, которые эту лестницу выстроили в незапамятные времена.

В Храме все было хорошо, даже очень хорошо, потому что когда Роста обтерли, когда Винрадка принялась его кормить, выяснилось, что тут гостит не кто-нибудь, а мама, только она прибыла в Храм с табуном лошадок, командуя при этом и немалой командой бакумуров, которые помогали ей.

Рост, как ни был он еще неадаптирован к человеческому миру, немного забеспокоился, но Винрадка и дети, которых было, как всегда, больше, чем казалось возможным тут уместить, объяснили ему на разные голоса, что волосатики маму очень любят, уважают ее способность объясняться с конями и не сделают ей ничего плохого.

Но больше всего Ростику пришлось по душе, что, после того как он выбрался из касатки Лео, он был способен, как неявную тень, как слабую размытость в воздухе, словно пар раскаленного масла над сковородой, видеть аглоров… Или ощущал их непривычно обострившимся и на удивление позволяющим ориентироваться обонянием. Вот их присутствие, их несомненная забота об охране Храма и всех, кто в нем обитал или хотя бы гостил, внушали куда более верную надежду в маминой безопасности.

Глава 16

Дети не давали покоя довольно долго, и Ростик, слабо улыбаясь, рассматривал их, удивляясь про себя новизне существования этих человечков в мире. Все они, и Роса, чувствующая себя старшей и самой ответственной среди всего молодняка, покрикивающая даже на аглорышей, которые уже до двух третей были скрыты плащами невидимости, и Машка с Пашкой, от которых не отходил и Степан, румяный и очень солидный даже в свои семь лет, прогуливающийся как бы сам по себе, – дети мамы от ее второго брака, и Гаврила, Ростиков сын от Баяпошки, который тайно вздыхал о том, чтобы обратить на себя внимание отца в большей степени, чем прочие малявки, уже почти подросток, подумывающий, чтобы договориться с таким мощным авторитетом как Ромка, чтобы ему позволили убраться из Храма хотя бы на оставшиеся летние деньки и заняться достойным мужчины делом… Все они, вся эта новая человеческая поросль Полдневья кипела нерастраченной силой, энергией жизни и молодостью до такой степени, что Рост даже не понимал, как ему себя с ними и вести.

В этом ему изрядно помогла Ждо, которая, расправляясь с еще более многочисленной стаей бакумурчиков, которых она и Кирлан породили в браке с Винторуком, сумела обеспечить относительный порядок и среди людей, хотя даже на такой отстраненный взгляд, какой имелся у Ростика, обращалась с человеческими детенышами с большим вниманием, если не сказать, с уважением.

Немного подкормившись нормальной человеческой пищей и обнаружив, что в целом ему такое питание не слишком нравится, Ростик осовел и просидел за столом, время от времени возобновляя попытку съесть, например, жареной картошки, до момента, когда из степи послышались гиканья, гортанные выкрики бакумуров, и в зале, составляющем главное помещение Храма, появилась слегка распаренная мама.

Она была в странном одеянии, состоящем из гимнастерки, коротких штанов и высоких сапог на шнуровке. Но чтобы кожу под коленями не разъедал лошадиный пот, она еще, по примеру ковбоев, носила какой-то раздваивающийся, вытертый до блеска кожаный фартук, облегающий ноги и хлопающий на каждом шаге.

– Ростик, милый, – она обняла его, обдав запахами пота, лошадиного духа и горьковатого, но такого здорового аромата степных трав, пыли и солнца. – Я сейчас душ приму и поднимусь, – она засмеялась, – а ты никуда не уходи.

Он проводил ее взглядом, удивляясь, как в этой женщине, которой было уже под шестьдесят по меркам Земли, сохранилось столько здоровья и жизнерадостности. Она вернулась из подвала, где протекал ручей, образующий постоянный душ, еще до того, как Ждо с Кирлан закончили выставлять на стол новый обед с нарезанной ветчиной, лепешками, фасолью в остро пахнущем соусе, свежеподжаренной рыбой и массой зелени. Среди этого великолепия торжественно, словно принцесса на троне, находилась восхитительная дыня, истекающая прозрачным, сладчайшим соком.

Мама хлопнула Ростика по плечу, прошла и села за стол напротив него. Винрадка, смутно улыбаясь, подвинулась, чтобы маме было удобнее рассматривать Ростиково лицо. Около нее с другой стороны тут же устроился неулыбчивый и слегка надменный Гаврилка, а Роса примостилась рядом с ним.

– Ну, ты как? – спросила мама, бодро наваливая себе на тарелку самой разной еды, не принимая в расчет, например, того, что фасоль плохо сочеталась с дыней. – Когда мне рассказали, что ты прибыл, я сразу сюда направилась… А то тебя теперь ловить приходится.

– Я не знал, что тут… – Ростик не очень-то знал, как с мамой теперь разговаривать. – Думал, детей уже увезли в город учиться.

– Детей мы увезем дней через десять, сам понимаешь, у нас такие школы, что ребятишек все равно раньше не собрать… Пусть погуляют последние деньки. – Мама окинула Ростика испытующим взглядом, отметила, что он немного растерялся от этого сообщения, и сразу продолжила:

– Мне передавали, ты не всегда соображаешь, какой месяц стоит… Надо бы тебя проверить. Хочешь, отвезу к хорошему невропату, может, он что-нибудь посоветует?

– Таисия Васильевна, – с явным предостережением в голосе произнесла Винрадка.

Но мама только хмыкнула, тряхнула свежевымытыми, не слишком длинными волосами и сама перевела разговор на более приемлемую тему:

– Ты стал какой-то чересчур молодой, прямо Ромкин ровесник. – Она прожевала фасоль и рыбу. – Мне даже неудобно, про тебя столько рассказывают, а ты мальчишка мальчишкой.

– Звучит, как мартышка, – осторожно пошутил Ростик.

– Мало различий для тех, кто еще помнит, что такое мартышки, – тут же добавила мама. И все-таки, оживление после скачки на конях, которых, как понял Рост, она гоняла где-то неподалеку, проходило. Она посмотрела на него уже серьезней. – Все-таки, каково это – объезжать гигантов?

Ростик подумал. Мама в последнее время увлеклась довольно странным делом. Был период, когда именно ей поручили обеспечить аптеки Боловска новыми лекарствами. Потом мама, которая объезжала все поселения фермеров и, кажется, даже отдаленные крепости и посты, пришла к выводу, что там необходимо образовать какие-нибудь санчасти, пусть даже и ненамного отличающиеся от деревенских медпунктов или кабинетов армейских санинструкторов. Но это задание увело ее еще дальше, и спустя несколько лет она, ко всеобщему удивлению, принялась, наравне с главными обязанностями, разводить лошадей. По слухам, которые иногда настигали Ростика, дело это у нее пошло на диво хорошо, настолько, что, видимо, начальство в Боловске именно ей поручило эту работу, чем она сейчас и занималась, не исключено, что отбоярившись от изготовления лекарств и поставок в аптеки.

– Мам, а каково, например, лечить бакумуров?

Мама улыбнулась.

– Я теперь не только волосатиков пробую лечить, но и пурпурных. И с Ширами вожжаюсь. И даже бегимлеси ко мне за советами приходят. – Она так и не доела фасоль, подвинула себе тарелку с дыней целиком, отломила изрядный кусок лепешки, принялась уплетать дальше.

Винторук, который сидел на кончике стола, неодобрительно замычал, протестуя против такого неправильного расходования пищи. Мама зыркнула в его сторону, волосатик умолк.

– Винрадка, чего это он? У вас же…

– Есть кому доесть, не волнуйтесь, – Винрадка осторожно и почти беззвучно постучала пальцем по столу. Винторук проговорил что-то, не разжимая губ, и звук этот больше всего напомнил сдерживаемое рычание.

– Ты знаешь, они свиней завели? – мама посмотрела на Ростика. – Отличные хрюшки, вот только мангусты их не любят. Может, из-за запаха?

Ростик уже обратил на это внимание, мангустов в Храме стало немного, и обретались они преимущественно на ветках каких-то кустов, которые разрослись в небольшой балочке метрах в ста от дома. С точки зрения обороны Храма эти заросли следовало бы вырубить, но все тут, кажется, и с кустами чувствовали себя уверенно, а может, просто не подумали об этом.

– Я их к’пат каж-ны дня, – проговорила Ждо, внезапно обидевшись.

– Конечно, купаешь, я видела, чуть что – в море плещетесь, – примирительно высказалась мама, – но мангусты все равно держатся от них подальше.

И словно по мановению волшебной палочки, в зал, слабо повиливая хвостом, осторожно принюхиваясь ко всему, что тут происходит, явился Табаск. Он обошел стол, отстраняясь от мамы, вероятно из-за запаха лошадей, который за один раз вымыть было, конечно, невозможно, и мягко вспрыгнул Ростику на плечи. Улегся вокруг шеи, спрятал мордочку у человека под щетиной.

– Наверное, ему кто-нибудь сказал, что ты приехал, – пояснила Роса.

– Они сами между собой сигналят, – уронил Гаврилка, – им и говорить ничего не нужно.

Ростик почувствовал, как мир и покой этого места, который он считал своим настоящим домом, окутывает его. И как уже бывало прежде, ему разом расхотелось ехать куда-то дальше, что-то делать, приказывать, чего-то добиваться… Но он знал, что это необходимо.

– Ты надолго? – задала Роса, вероятно, давно не дающий ей покоя вопрос.

– Не знаю, если мама даст хотя бы одного из своих скакунов…

– Я чувствую, кто-нибудь скоро тут появится, – проговорила Винрадка. – А гонять коня в Одессу неразумно. За один прогон не управишься, а там теперь столько шакалов, что ночевать в степи даже с волосатиками непросто.

Мама наконец насытилась, оглянулась, подумав, а накормили ли ее погонщиков, которые остались с табуном, но сомневаться в этом было глупо, конечно, накормили, и конечно, спать устроят не намного хуже, чем Винторука, например. Расовая дискриминация была в Храме невозможна.

– Ладно, потрепались, – мама налила себе кружку с компотом из каких-то ягод, отхлебнула. – Теперь давай о деле. Все-таки каково это – выхаживать гигантов?

Ростик, стараясь не вдаваться в подробности, рассказал ей, что эти самые гиганты не слишком вылупляются из автоклавов, если их не ждать, как любимого ребенка. И чуть подробнее пояснил, что значит находиться в Гулливере или в Левиафане. Мама пригладила волосы.

– А как это сказывается на человеческой психике? – Она налила еще компоту. – Ты пойми, я не из любопытства спрашиваю.

– Понимаю. – Ростик подумал. – Отношение к нашей пище меняется, оценка расстояний плывет… И представление о времени, особенно у Лео. Еще органы чувств потом приходится приводить в норму, иногда насильственно, через медитирование. Пожалуй, следует признать, разбалтывается пластика, даже к ходьбе приходится привыкать заново.

– Я тебя про психику спрашивала.

– Мам, человеческое сознание, как мне теперь кажется, очень стабильно, привыкает к любому посреднику и переорганизовывает все чувства, которые получает из мира гигант, в привычные для нас ощущения. Да, нагрузка на психику немного… иная, скажем так, когда в гиганте находишься. Но в целом все по-прежнему.

– Это у тебя так ловко все получилось, – мама впервые за все время, пока она была тут, нахмурилась. Видимо, эта идея давно не давала ей покоя. – А обычные ребята… В общем, я считаю, что с ними не все смогут работать. – Она даже компот отставила. – Лучше всего это получится у тех, кто по разным причинам может быть недоволен своим человеческим телом… Да, такие могут встраиваться в этих чудовищ с меньшими проблемами.

– Уродов, что ли, искать? – спросила Роса.

– Уродство рождает патологии, поэтому неполноценные не подойдут. Нужны те, кто понимает эту неполноценность, но остается в основе своей нормальным и активным. Ведь человеческая норма – быть активным.

– БабТая, – одним словом обратился к ней Гаврила, – философствуешь, однако.

– Правильно, – слегка печально отозвался Ростик. – Я сам над этим думал… Формулировал иначе, но выводы – те же.

– Я рада, – мама окинула Гаврилку взглядом, в котором мелькнуло любопытство, перевела свои лучащиеся глаза на Ростика, – что ты не зашоренный, как башмак.

– Обязательно лошадиные выражения использовать? – буркнул Гаврила.

– К тому же, – осторожненько добавила Роса, приходя на помощь брату, – шоры на башмаки не надевают.

Мама тут же сграбастала глазастую внучку и с силой прижала к себе, та даже пискнула. Ростик ухмыльнулся так, что Винрадка мигом просияла, только тогда стало заметно, насколько она нервничала во время разговора. Рост ей для верности подмигнул, аймихоша слегка удивилась, но неумело попробовала подмигнуть в ответ.

– Мам, а помнишь, у меня конь был, когда мы с Кимом и Квадратным впервые на юг отправились?

– Эх ты, наездник… Виконтом его звали. – Мама снова подтащила к себе кружку, выпила чуть не треть одним махом. – Кстати, если бы не он, не было бы у нас поголовья. Отличным он производителем оказался, с него все и пошло. – Вдруг она посмотрела на Ростика, склонив голову, словно размышляя, говорить ли ему, о чем она подумала. – Только вот что… Несколько лет назад, когда мы еще ограждения не умели как следует ставить, у нас с десяток трехлеток убежало в степь… Или их бакумуры ночью пугнули, а никто и не заметил. Они иногда это умеют.

– Как Ждо? – деловито спросил Ростик.

– Да, примерно. И представь себе, этих вот диких мустангов развелось… Мы пробовали их отлавливать, хотя они и не скаковые, потому что мелковаты. Но самое интересное, эти мустанги с нашими спариваться отказываются.

– Почему?

– Не могу знать, ваше благородие, – мама опять погладила Росу, уже соизмеряя свои силы и девчоночью хрупкость внучки. – Но подозреваю, что они… может быть, мутировали. Хотя это по-прежнему один вид, и спаривание в принципе возможно.

– Может, не хотят они, – серьезно подсказала Роса.

– А что это значит с высоты твоей коннезаводческой философии? – спросил Рост.

Мама вдруг стала очень серьезной.

– А то, сын, что, может быть, очень скоро мы столкнемся и с мутацией людей, причем в ту сторону, какую не способны даже предвидеть.

Как-то разом все принялись укладываться спать. Разумеется, сначала отправили по спальням детей, причем Гаврила дольше всех выражал неудовольствие, но все-таки подчинился. Чем его подкупила мама или что она вздумала ему объяснять, пошептавшись в углу, было непонятно.

Рост довольно скоро остался с Винторуком. Тот как сидел, так и остался на своей табуретке. Рост посмотрел на него, уже в который раз удивился тому, как в этой волосатой физиономии вдруг стала проступать значимость лет и жизненного опыта.

Внезапно волосатик отвернулся, и лишь спустя пару мгновений Ростику стало ясно, что он не отвернулся, а разглядывает что-то под факелом, который освещал дверь в темную теперь кухню. И из этой тьмы что-то шагнуло… Нет, это был не один аглор, а несколько. Ростик даже удивился тому, что раньше не воспринимал их.

Скрипнула лавка, Бастен откинул капюшон. Так же поступили Ихи-вара и Зули. Вот ее-то Ростик не ожидал тут увидеть, он полагал, что она по-прежнему находится в южных степях или на корабле с пурпурными, который стоял в горном озере.

– Не ожидал, – проговорил он.

– А твой Гаврил, – Бастен как-то иначе произнес это имя, но, может быть, так оно звучало на едином, – нас все время видел. Я за ним замечаю эту особенность.

– Он вообще толковый юноша, – добавила Ихи-вара, – поговорить с ним бывает интересно.

– Ихи, ты же по-русски… не то чтобы очень.

– Говорить на едином мальчику трудно, но понять его можно, – фыркнула Зули. – Совсем ты мало с детьми бываешь, Рост-люд.

– Он тот, кто не должен воспитывать сыновей иначе, – уронил Бастен, – кроме как своим примером.

Фраза была не слишком вразумительной, но Ростик решил, что давно не говорил на едином, поэтому немного отстает. Этот дефект следовало бы исправить.

– Так у нас в роду, наверное, повелось. – Аглоры молчали, хотя Ростик не сомневался, что появились они не зря, что-то удумали, о чем-то хотят сообщить или от чего-то отговорить. – Вы ведь не просто так… меня подстерегли?

– Не просто, – согласилась Ихи-вара, она вообще, кажется, и была зачинщицей этого разговора. Почему Ростику так показалось, он не знал.

– Продолжай, пожалуйста.

– У нас есть легенда, что мы – ученики такого же… Зевса, какой теперь есть у вас, людей. – Ихи-вара чуть сжала зубы, словно боролась, например, с острым желанием накинуть капюшон, чтобы никто не видел ее лица.

– Да ну? – произнес Ростик, чтобы она не замолчала, показывая, как такое сообщение ему важно дослушать до конца.

– Даже наши мечи – его оружие.

Вот это было уже не слишком понятно. У невидимок были и пушки, и пистолеты, и много другого разного, но… Они предпочитали холодное оружие, даже какие-то метательные стрелки использовали или пластины с остро заточенными краями. В этом было что-то от присущей аглорам силы и неуязвимости. Вернее, попытки постоянно узнавать, как далеко эта неуязвимость простирается, где она отказывает, и можно ли продвинуть ее еще хотя бы чуть дальше.

– У нас есть еще легенда, когда воин рождается, его можно сразу окунуть в то, что составляет твою кабину в Гулливере или в новом, плавающем по морям звере. – Ихи-вара мельком окинула взглядом Бастена, но тот помогать ей не собирался, терпеливо ждал, что будет дальше. – Тогда мальчик или девочка привыкает к обращению с… гигантом, – это слово она произнесла по-русски, – с младенчества.

Кажется, Ростик начал понимать. Но все в нем поднялось против такого вовлечения детей в проблемы взрослых, ведь дети, что ни говори, а созданы, чтобы самостоятельно искать пути в этом мире и сделать этот мир иным, нежели он был до них. Иначе не стоило и вкладывать в освоение этого мира столько сил и стараний и жервовать жизнями людей, которые погибли, возможно, ради этого же.

– На это мы не пойдем.

– Жаль, со временем они могут превратиться в более совершенных бойцов, чем вы сейчас.

– Я не представляю, как можно отнять у ребенка родителей и сделать из него…

– А есть ли выбор? – спросила Ихи-вара. – Мы наблюдаем, что скоро грянут очень трудные времена.

Да, с этими прирожденными бойцами следовало как-то иначе. И Ростик почти на ощупь попробовал иначе.

– Мы еще толком не научились обращаться с гигантами, мы не научились… обихаживать их. Но мы непременно научимся. И попутно поймем, по какому принципу для них следует выбирать наездников. Надеюсь, пока эти страшные времена, которые вы предчувствуете, не наступили, у нас есть… выбор.

– Наши дети, общаясь с твоими детьми, Рост-люд, делаются немного похожими на них. – Зули была слегка рассержена, Ростик понял это по тому, как у нее подрагивала бровь. – Может быть, тогда имеет смысл подумать над тем, чтобы сажать в гигантов… кого-нибудь из наших подростков?

– Зули, друг по оружию, – эту формулу Ростик забыл, но теперь вспомнил и использовал, кажется, удачно, ведь Зули спасла ему жизнь во время атаки на Валламахиси, да и он там не оплошал, тоже ее спас, хотя шансов на это было маловато, – вы как племя, аглоры, бойцы в нузах, сильны и умелы в привычном для вас бою. Жалко будет, если таких ценных бойцов мы станем использовать в гигантах, где, может быть, вполне подойдут менее умелые от природы солдаты. Выигрыш от того, что мы научим обращаться с ними людей, будет гораздо значительнее.

– Звучит разумно, – кивнула Ихи-вара. – Но не думай, что это будет легко. У тебя, Рост-люд, это получилось, потому что ты… Как мне кажется, ты универсальный. Не надейся, что среди вас, людей, таких окажется достаточное количество.

Ростик кивнул.

– Как я уже сказал, мы попробуем в максимальной степени использовать время, которое у нас пока имеется.

– Не уверен, что у вас много этого времени, – холодновато, как показалось Ростику, проговорил Бастен. – На Алюминиевом заводе имеется еще одна кладка, в четыре… родильных сосуда, из которых скоро, еще до холодов начнут вылупляться летуны. И в море тоже что-то произойдет быстрее, чем ты думаешь.

– Бастен-вар-кис, спасибо тебе, – проговорил Ростик.

– За что? – удивился аглор. – Лучше думай не о вежливости, которая не многого стоит, а о том, окажетесь ли вы достаточно сильны, чтобы… выдержать это испытание. – И он набросил капюшон своего плаща, сразу сделавшись невидимым, показывая, что разговор окончен.

Глава 17

Поутру мама уже успела куда-то умотать со своими погонщиками, волосатыми ковбоями, пока Ростик откровенно дрых под бдительным присмотром Винрадки. Он даже пожалел, что так вышло, потому что после вчерашнего разговора у него осталось впечатление о каких-то недомолвках, недоговоренностях, что с мамой было бы нежелательно. А кроме того, он кое-что придумал, хотя, разумеется, как всегда, был не слишком уверен в своих идеях. Хотелось обсудить…

Но он не успел обсудить даже с Винрадкой. Только он позавтракал, только потолковал о разном, не слишком обязательном и в общем-то не очень занимательном с Гаврилой, только крикнул Росу, чтобы отправиться на берег и искупаться как следует, и не под холодной водой, льющейся, словно тяжелый металл, в их подвале, а заодно приглядеть, как там переночевал его касатик, как вдруг Ждо сурово поставила его в известность:

– Ко н’м ед-т.

– Чего? – и лишь так переспросив, Ростик догадался, что следует ждать гостей.

Гости и появились, Ким с Ладой на уже виденном им экраноплане, сконструированном наподобие треугольного крыла, с двумя пилотскими креслами и одним местом позади. Правда, там приходилось сидеть, поджав ноги. Винрадка, мило ухмыльнувшись Ладе, обозначая этим какое-то их тайное девчоночье соперничество, собралась было кормить прибывшую команду, но Ким запротестовал:

– Тут всего-то пара часов ходу, не стоит волноваться, хозяйка.

Винрадка и сама слегка оторопела от такого обращения, но послушно, как всегда у нее получалось, стала собирать мужа. А Ростик в это время о чем-то усиленно размышлял, причем никому ничего не объяснял. В машину тем не менее он забарался послушно, вот только при этом довольно долго гонялся за Табаском. А тот не давался, и почти все его племя, которое насчитывало уже не один десяток хвостатых зверьков, активно помогало своему верховодителю избежать плена. Пришлось вызывать Ждо, вот она-то, кажется, и сумела заставить мангуста поддаться неуклюжим Ростиковым попыткам схватить его, и дельно посоветовала:

– Ме-ишк, а т-сб’жи-т.

– Не сбежит, – раздосадовано решил Ростик, хотя вовсе не был уверен в своих словах. – И обидится он, если его в мешок посадить.

Табаск и правда не сбежал, потому что бежать было некуда, на этот раз Ким погнал свою машину через море. Рост даже спросил его:

– А ты чего, когда ко мне летишь, всегда по степи, а когда от меня – через море?

– Не понимаешь? – перекрикивая свист ветра, поинтересовался старый дружище Ким. – Без тебя на нас и Фоп может навалиться, и викрамы… И черт знает что еще. А с тобой… В общем, почти безопасно.

Ничего себе – безопасность, думал Ростик почти весь оставшийся путь, который они, действительно проделали на редкость быстро и точно. Он даже немного другими, участливыми глазами смотрел на то, как Ким с Ладой справлялись с рычагами, и решил, что через море, если не принимать в расчет всякие опасности, скорость действительно была раза в полтора выше. Хотя талисманом безопасности, защитой от Фопа или от кого-нибудь еще Рост себя определенно не чувствовал.

В Одессу прибыли задолго до условного полдня, причем Ростик еще с моря заметил, что весь народ трудится не покладая рук, все чем-нибудь были заняты. Когда лодка, поднимая в воздух тучу песка, выползла на ближайший к городу кусок пляжа, подальше от пирамиды, их уже заметили, и к ним кто-то направлялся.

Разминая после неудобного сиденья ноги, Ростик определил, что на этот раз делегация не слишком значительная. Но кто это был, он все-таки определить не мог, пока Лада не подсказала:

– Казаринов с Баяпошкой.

– Кажется, – иронически вздохнул Ким, – тебя тут не слишком привечают, может, чтобы не зачастил.

Шутка была из той категории, в которой имелась… не самая большая доля шутки, к сожалению. Рост с внезапным раздражением заметил, что на этот раз ему хотелось, чтобы было иначе – и народу побольше, и его действия стали бы понятными, и уж конечно, чтобы прошло это чрезмерно осторожное, едва ли не враждебное отношение к тому, что он собирался делать.

Еще издалека Казаринов прокричал:

– Гринев, а мы уже и не знали, что думать… – Оказавшись ближе, он пояснил: – От тебя же никаких известий, ушел в море в этой… штуке, и все, ни гугу.

– Но вы же прислали за мной машину, – Рост кивнул в сторону Кима, который возился с экранопланом, время от времени заставляя Ладу себе помогать.

– Она сообразила, – Казаринов кивнул на аймихошу, бывшую Ростикову жену, которая чуть ли не робко стояла поодаль.

– Как? – спросил ее Рост.

– Винрадка подсказала, – отозвалась Баяпошка и отвернулась. Она его опасалась еще больше, чем решался демонстрировать Казаринов или Ким с Ладой.

Рост пригладил Табаска, который неожиданно принялся шебуршиться на его плечах, то укладывался, то наоборот – вставал, как беспокойный кот. Поглаживания, впрочем, плохо помогали.

– Ты пойми, – продолжил Казаринов, – скоро новые роды, второй морской… появится.

– Касатками их следует называть, – подсказал Ростик. – Они дышат воздухом, условно говоря, живородящие и к тому же изрядно на касаток похожи.

– Интересно, какое отношение их появление имеет к родам, – не сумела смолчать Баяпошка. Ей, женщине, такое использование этого слова казалось неправильным, если не сказать – оскорбительным.

– Касаток? – переспросил Казаринов. – Не знаю, тебе виднее. Но что мы будем с этим… вторым делать?

– Мне нужно твое разрешение побродить по городу, – сказал Ростик, – и чтобы меня всюду пускали, все рассказывали, как инспектору какому-нибудь.

– Инспектору? – не понял Казаринов.

– Это будет наиболее простым объяснением, легендой, если хочешь. На самом деле, я буду выбирать того, кто полезет во вторую касатку.

– Это нелегко, – Баяпошка, кажется, поняла все быстрее бывшего главинженера паровозного завода, но при этом совсем недвусмысленно поежилась. – Люди…

– Знаю. Хотя и не одобряю их почти… озлобленности. Но делать нечего, придется выходить из положения. Кстати, для этого и не нужно им правду говорить.

– Приказ я могу отдать, – покорился Казаринов, – но и ты – поаккуратней.

– А ты ему проводника толкового дай, – предложила Баяпошка, ни на мгновение не подумав, что сама может быть этим проводником.

Подождав с полчаса, пока Ким закончит свои манипуляции, и дождавшись Ладу, Рост отправился на поиски… того, кто должен был стать его напарником в море. При этом он думал, что было бы совсем неплохо, если бы ему удалось найти не одного, а двух таких ребят, тогда бы он отдал своего Левиафана новому наезднику, и сам занялся бы чем-нибудь еще, например, попыткой тренировать людей, чтобы они подходили новым гигантам, которые непременно должны были появиться.

Он ходил уже часа два, время от времени натыкаясь на откровенно подозрительные взгляды, которыми его окидывали там и тут ребята, которые хоть и знали о нем, но не собирались тратить время даже на то, чтобы перекинуться парой слов, когда его окликнул незнакомый голос. Рост с Ладой обернулись. По тенистой улице, ведущей от ценра города, по которой они пытались пройти к складам и дальним воротам в городской стене, их догонял невысокий паренек, чем-то напоминавший Игорька Израилева.

– Здравствуйте, меня зовут…

– Леха это, – безапелляционно оповестила Лада, – Костыльков. По прозвищу Хоттабыча-Еще-Не-Нашел.

Парень смущенно протянул руку. Не в присутствии Председателя и без лейтенантских погон он выглядел сухопарым, более юным и нерешительным. Даже становилось заметно, что он и бриться-то по-настоящему не начал.

– Сами понимаете, с моей фамилией у всех одна идея, про старика Хоттабыча. Но я о другом… – Он даже слегка выпрямился в «смирно». – Для меня большая честь помочь вам, товарищ майор. – Помолчал. – Я много о вас слышал, как и другие, наверное, читал вашу книгу… В общем, я буду рад оказаться полезным.

Ростик смотрел на него, и сам не понимал, что взгляд у него грустный, а для тех, кто его плохо знал, он мог показаться и неодобрительным. У него почему-то возникло скверное ощущение, что этот парень… в общем, с ним случится что-то на редкость плохое. Хотя что могло случиться в тихой и безопасной Одессе?

Они стали обходить город дальше. Костыльков говорил много и большей частью бестолково, но в то же время Ростик взглядом давал Ладе понять, чтобы она его не останавливала, – парню хотелось немного похвастаться тем, как ловко и умело они тут все устроили, как толково наладили жизнь и какие замечательные люди тут обитают.

Вот на это Ростик, естественно, обращал повышенное внимание, много здоровался, пожимал чьи-то руки, решив про себя, даже если не получится найти того, кто будет его партнером, все равно эта прогулка имела смысл, потому что она была способна развеять миф о его какой-то особенности, оторванности от людей, о его необычности и, главное, – о необычности того, чем он занимался с касатками.

Впрочем, к вечеру, как он и сам понял, без подсказок, это плохо у него получилось. Люди стали, пожалуй, еще настороженней, как-то осознав, что он ищет что-то, о чем не хочет им рассказать и в чем они определенно не хотели принимать ни малейшего участия. Вероятно, по каким-то сходным с телеграфом джунглей каналам Баяпошка проговорилась об истинной причине его прибытия в город, или Ким что-нибудь ляпнул невпопад… За ним такое водилось.

Они обошли и казармы, и порт, и мастерские, и склады, и защитные посты на стенах и в степи, и даже лазарет, который оказался очень чистеньким, не слишком большим, всего-то на две дюжины коек. Родильное отделение, к слову, оказалось гораздо больше, но туда Ростика, естественно, не пустили. Молодым мамам полагалось заботиться о своих чадах, а не тревожиться о том, что еще надумало начальство, тем более с инспекторскими полномочиями.

Хуже всего было то, что Рост и сам не понимал, что ищет и как сработает его способность осознать это, если или когда он это… что-то найдет. Какие-то мысли, конечно, вертелись у него в голове, не давали ему покоя, но пока ничего путного из этого не выходило.

Они вернулись в главный, начальственный корпус города, когда ребята уже потянулись с работы, вместе со всеми. И лишь тут, на площади перед этим главным зданием, где происходила смена караулов, Рост почувствовал странное оживление Табаска.

Весь день кесен-анд’фа пролежал на его плечах, не хуже какого-нибудь экзотического воротника, без малейших признаков своей воли или способности к движению и вдруг… Он поднял голову, потом осмотрел всех ребят в форме, которые стояли довольно плотными рядами, чтобы отбить перекличку, отчитаться в происшествиях, которых было не слишком много, и заступить на новое дежурство.

Затем Табаск закрыл глаза, Ростик даже остановился, чтобы не упустить ни единого его действия. Лада тоже приостановилась, немного подняла руку, будто хотела поддержать Ростика, да так и застыла. Костыльков умолк, понимая, что происходит какая-то странность…

Вдруг Табаск ловко спрыгнул с плеч Ростика, даже более умело, чем кошка, хотя и процарапал ему кожу под гимнастеркой на груди. Но это было неважно. Гораздо важнее было то, что мангуст прошелся, по своему обыкновению плавно повиливая хвостом, перед людьми, потом отважно или нахально вышел перед строем. Ростик тут же, одним скачком долетел до командующего разводом паренька, на редкость белого, даже с белесыми глазами, видимо, альбиноса, и резковато приказал ему умолкнуть. Тот немного забеспокоился, но послушно приказал строю:

– Смир-но!

Табаск походил среди этих ребят, между ног, обутых то в сапоги, в которых было все-таки еще очень жарко, то в ботинки, сбитые в местных мастерских, причем лишь на немногих имелись следы ваксы, и вдруг… Да, Рост и сам понял, кого он ищет. Потому что увидел.

Правофланговым ребят, которые, кажется, дежурили на сигнальной вышке Одессы, принимая сведения, передаваемые по цепочке из Боловска, и одновременно наблюдая за той стороной, где обитали пернатики, и за воздухом, предотвращая неожиданное появление прозрачных китов, стоял совсем неприметный паренек с погонами младшего лейтенанта. Звали его Артемом Михайловым, когда-то он был у Ростика сигнальщиком в Пентагоне, еще когда строили эту крепость, а потом дрались за нее с дикими бегимлеси, в итоге потерпев поражение и вынужденно отступив.

Вот на Артема Табаск и оперся передними лапками, спешно задрав свой великолепный хвост, нимало не заботясь о субординации, по которой, конечно, в строю так обращаться даже с младшим лейтенантом не полагалось. Лада удивленно посмотрела на Ростика, поняла, потом решительно заголосила:

– Младш-ле’тнт Михайлов, выйти из строя.

На этом поиски завершились. Табаск снова забрался на плечи к Ростику, словно бы успокоился после проделанной работы. Для Роста с Ладой работа же только началась. Им пришлось почти до полуночи сидеть с Артемом, Костыльковым и время от времени заходившим в комнату, где они вели эти переговоры, Казариновым, рассказывая, что теперь ему придется делать. Михайлов не соглашался ни в какую, главный аргумент он высказал почти сразу и потом придерживался его со стойкостью пытаемого партизана:

– Я не могу… У меня жена рожает тут, а вы… Какие-то походы в море, обучение с касаткой… Нет и еще раз нет.

– Не обучение, а контакт, переход в ее тело, командование ее действиями, – поясняла Лада, но парень попросту не слушал.

Наконец Ростик не выдержал.

– Артем, я бы мог тебе приказать, и поверь, что этот приказ тебя заставят выполнить. Но мне хочется, чтобы ты понял – у нас не та ситуация, когда мы можем позволить тебе отвертеться, поэтому будет лучше, если ты сам проявишь к этому желание. Просто – поймешь и захочешь этим заниматься.

Парень так и остался при своем мнении. Но Ростика это уже не смущало. Он приказал перенести к месту, где и сам в середине лета ночевал под открытым небом, походные койки, выставить там дополнительную охрану и обосновался с чувством, что день прошел не зря.

Михайлов появился только под утро, с мешком каких-то вещей, которые ему были явно не нужны, голодный настолько, что съел все, что осталось после ужина Ростика и Лады, который они себе устроили у костра. После этого он улегся на свою отчаянно скрипевшую койку и обреченно принялся смотреть в темное еще полдневное небо.

– Парень, – заговорила Лада.

Она тоже не спала, может быть, гадая, а появится ли Михайлов, не пустится ли в бега, чтобы… Ну, его мнения о справедливости или обязанностях перед семьей могли завести его куда как далеко. К счастью, сильнее мыслей об уюте и семейном благополучии в нем оказалось чувство долга.

– Артем, ты не очень переживай. Подумай о том, какой аттестат теперь станет получать твоя жена.

Ростик и Лада при этом немного затаили дыхание, важно было понять, что он сам теперь думает.

– Да что там, аттестат… Мы же все равно не голодали, дети учатся, чего нам еще-то?

– Будет лучше, и в чинах подрастешь, – продолжала Лада.

Тогда-то Ростик вдруг вспомнил, что этот самый Михайлов и раньше был не слишком озабочен службой, чином и общим положением. Интересно, почему именно его выбрал Табаск? Из-за того, что не нашлось никого лучше? Это может быть ошибкой, думал Ростик, при таком индифферентном отношении к обязанностям этот парень вряд ли на многое способен.

– Ты плавать умеешь? Море, воду любишь?

– Купаться люблю, но не плавать, а так… чтобы по грудь было. – Он вдруг перевернулся на живот, посмотрел на Ростика, хотя определенно не мог видеть его при свете затухающего костерка. – Ты пойми, майор…

– Привыкай называть Гринева командиром, – серьезно посоветовала ему Лада.

– Ладно. Командир, учти, я если жену три дня не вижу, весь извожусь… Она же у меня такая… нежная.

– Знаю, – вдруг снова очень твердо заговорила Лада, – про вас вся Одесса говорит, что вы оба – любовники хоть куда. Но когда ты окажешься там, это пройдет.

Интересно, подумал Ростик, она-то откуда знает? Ведь ни разу не побывала в гиганте.

– Зачем ты так? – спросил он ее. Потом повернулся к Михайлову. – Артем, я не знаю, как тебя успокоить. Просто думай, что у нас действительно нет выбора, мы должны это сделать. Понимаешь? – Он помолчал и договорил, хотя знал, что, вероятно, откровенно обманывает этого паренька: – Могу обещать только одно, как только найдем тебе замену, а такое возможно, и даже скорее, чем ты думаешь, я тебя отпущу. Мне и самому не нравится, что ты так небрежно относишься к этому заданию, поэтому… Да, как только будет альтернатива, сразу освобожу, на это и рассчитывай.

– Так всегда говорят, а потом… – Артем вздохнул и укрылся с головой.

– Но сейчас все равно начинай думать о том… о касатке, которую ты должен приручить, – посоветовала Лада. – Это часть задания.

И к удивлению Ростика, Табаск, видимо, вполне довольный своим выбором, вдруг сполз с него, добрался до койки Михайлова и ловко взлетел ему почти на голову. При этом Лада охнула и тут же потребовала:

– Артем, терпи. Он ничего просто так не делает.

– Вы все просто так ничего не делаете, – донеслось, как из погреба, из-под одеяла, но сбоку появилась рука и мягко обхватила хвостатого зверька.

Табаск свернулся в локте этой руки и едва слышно чихнул. Видимо, и ему придется теперь привыкать к этому новому для него человеку, подумал Ростик. И тут уж, чихай не чихай, а принимайся за какое-то таинственное, понятное только кесен-анд’фам дело, чтобы этот выбор оправдался, чтобы парень действительно смог использовать новую касатку по назначению, и даже наилучшим образом.

Глава 18

Плавал Артем еще хуже, чем хотелось бы, практически он умел лишь держаться на воде, да и то недолго. Даже умение лежать, планировать, как это когда-то называлось в Ростиковом детстве, как выяснилось, было для него непостижимым искусством. Его пугало дыхание через трубку, пугала вода на лице, пугала глубина под ним, которая казалась бездонной.

Ростик, приглядываясь к нему, решил, что парня мучает какая-то фобия, вроде той, о которой рассказывала ему одна знакомая еще в школе, мол, она не может плавать, потому что боится наткнуться на утопленника.

Красота подводного мира оставалась для него закрытой, он не чувствовал ни малейшего подъема, обнаружив свою тень на дне, его оставляла безучастным прохлада, которая окутывала тело, стоило чуть погрузиться в глубину. Не веселила жизнь, кипевшая вокруг, все эти бесчисленные стаи мальков, крабики, ползающие между камешков и водорослей, раковины, дышащие всем своим нежным тельцем. И отчаянно пугало дальнее, темно-жемчужное море, которое даже при спокойной погоде колыхалось, пронизанное острыми солнечными стрелами, как на суше бывает очень редко, особенно в Полдневье, где каждая тучка составляла исключение из-за бедности атмосферы.

Тем не менее Ростик провел несколько дней, заставляя Артема привыкнуть к тому миру, который теперь должен был стать для него привычным, словно собственная спальня, или еще привычней. Иногда ему казалось, что Табаск все-таки ошибся, что не может такой сухопутный и неспортивный увалень понять радости подводного мира и эффективно работать в теле очередной касатки. Но почему-то его, даже в этих сомнениях, не оставляло чувство все возрастающей уверенности в правильности выбора мангуста. Поэтому они продолжали заплывы, ныряния, а Ростик не скупился на уговоры и даже откровенные понукания.

Хотя Ростику казалось, что они мало чего с Артемом добились, Лада тоже вдруг решила, что все у них может получиться. На третий, кажется, день она произнесла, сидя на бережку, поглядывая на обоих… амфибий, как Роста с Михайловым почему-то стали называть в Одессе, ловко щелкая спицами над уже обширным свитером, который она предназначала Росту:

– Думаю, с плаваньями можно завершать. Пора переходить ко второму этапу.

Рост услышал ее, потому что стоял по колено в воде, пробуя промыть загубник трубки, в который после заплыва иногда забивался песок.

– Какому этапу?

– Пусть он учится плавать голым.

– Ч-что? – казалось, Михайлова, который только что вышел на берег, хватит удар.

– Объясни, – попросил Ростик.

– У него же явная боязнь… Он не сможет раздеться перед людьми. Придется его и этому учить.

– Посмотреть на мужские стати захотелось? – спросил Рост, но, повернувшись к Михайлову, понял, что Лада права. Парень определенно покраснел, и не только из-за того, что последние дни жарился на солнце, как на сковороде. – Слушай, а если мы всю охрану отошлем подальше, ты сможешь ведь, правда?

Артем окинул взглядом, похожим на беззвучный крик, Одессу, которая, по его мнению, была расположена слишком близко. И тогда Рост решился. Он приказал Ладе отогнать всех, кто стоял поблизости, разделся сам и приказал раздеться Михайлову. У того от смущения разладилось даже то немногое, чему он за последние дни научился. Он просто шел камнем ко дну, хотя как это получалось с запасом воздуха в легких, с ластами, которые при энергичной работе ног могли вынести тело пловца почти до пояса в воздух, – было непонятно.

В общем, этот барьер преодолеть Ростик у него не сумел. Проклиная судьбу, которая послала ему такого напарника, он сдался, и… правильно сделал, потому что не успели они пообедать, как из города прибежала какая-то девчонка лет десяти и, волнуясь, сообщила, что из Боловска прибыло начальство во главе с самим Председателем, и они требуют Гринева, чтобы узнать, как обстоят дела.

Рост с Михайловым оделись, Лада немного привела их в порядок, хотя одежда обоих за последние дни стала совсем не парадной, и втроем они отправились в главное здание города.

Тут уже находилось… Росту захотелось протереть глаза, потому что довольно обширная комната, почти зал, в котором могло уместиться до сотни человек, оказалась почти заполненной. Тут был и Ким с группой каких-то малознакомых Ростику ребят, по всему видно – летунов, и Баяпошка, которая откровенно опекала пятерых стариков из аймихо, и сам Председатель в окружении Пестеля, Перегуды, Смаги и с какой-то странной девушкой с прозрачнейшими, бирюзовыми глазами. Вот его-то Ростик и спросил, едва они поздоровались:

– Как на юге, на корабле то есть?

– На корабль за главного послали Мурада Сапарова. А я вот нужен в Боловске. Не все же тебе в центре обретаться, и нас иногда спрашивают.

Ростик уже который раз поразился нескладности речи этого… с позволения сказать, офицера, но промолчал, не до того было. Потому что произошла удивительная вещь.

В зал следом за Ладой вошел Табаск. Он постоял на пороге, нимало не беспокоясь о том, что ему кто-нибудь из неловких присутствующих наступит на отставленный пистолетом хвост, и вдруг припустил вперед. Рост, вытянув шею, попытался проследить за ним, но это было непросто.

Кесен-анд’фа вдруг пропал на миг, а потом Рост увидел его… карабкающимся на Гену Гартунга. Тот о чем-то оживленно, но тихо переговаривался с Лехой Астаховым и Якобсоном. И вот ведь какая штука, Гартунг не дрогнул, даже слегка улыбнулся, когда подсаживал живой индикатор каких-то неведомых способностей себе на грудь. Он лишь удивился, когда Табаск, не удовольствовавшись этим, продолжил путь, пока не улегся ему на плечи, как до этого поступал только с Ростиком и, очень редко, с Винрадкой.

Ростик посмотрел на Ладу, та все понимала и ответила таким же сосредоточенным и острым взглядом.

– Ага, – проговорил Председатель Дондик, заметив Ростика и остальную команду, прибытия которой ожидал, – явились. Тогда давайте рассаживаться.

Все попробовали было расположиться на стульях и лавках вокруг обеденных столов, чисто выскобленных и пустых, а Рост представил, сколько же антигравов потребовалось, чтобы доставить сюда всю эту орду начальства, но так ничего и не придумал.

От Председателя, кстати, не отходил Казаринов, который нарочито громко, не останавливаясь, словно опасался, что его и без того скоро попросят умолкнуть, докладывал, мол, выращивание ружей навело его на идею – «пусть этот Гринев, который умеет заказывать у пирамиды гигантов, предложит ей вырастить подводную лодку, а не живых акул, и тогда господство над морем обеспечено…» Дальше Ростик не слушал, просто отгородился от всех этих людей и попытался понять, что делает Табаск.

А тот уже ничего не делал, лежал себе спокойно, пробуя нырнуть в свою обычную дрему. Но Гартунг-то каков молодец! Рост обрадовался этому, словно во время боя в куче всякого хлама нашел еще одну жестянку с патронами, причем в тот момент, когда свои у него уже закончились.

– Прошу тишины, – предложил Дондик. – Гринев, давай рассказывай.

Ростик быстро, словно это уже не имело значения – а для него действительно все было понятно, – пересказал происшедшее тут за последний месяц. Описал, как рождалась касатка, дал определение ее возможностей, вынесенных из его заплыва по заливу, немного пояснил, что понял про викрамов, и особо подчеркнул, что проделал тут мангуст, когда отыскал Михайлова.

– То есть ты полагаешь, что народ, который мы могли бы сажать в гигантов, мы найти не сможем? – спросил Перегуда.

– Теперь, когда кесен-анд’фа показал, что может находить их в любой толпе, определить их будет несложно, но следует понять, таких людей очень немного.

– Но ведь на юге ты посадил Квадратного, – удивилась девушка с бирюзой в глазах, и Ростик вспомнил, что это была любовь и, кажется, подруга Председателя, Люся Казаринова, дочь главного теперь распорядителя по Одессе. – И на заводе не слишком церемонился, запряг тех, кто оказался под рукой.

– Дело было не так, – терпеливо отозвался Ростик. – Я провалялся, думается, почти в коме, чтобы подготовить ребят к той роли, которую они должны были играть. Как это получилось, меня не спрашивайте, я не знаю.

– Ты не знаешь, что сам же проделал, – поинтересовался Смага, – если, разумеется, ты что-то такое там действительно совершил?

Ростик остался спокойным.

– И вот еще что хочу добавить, больше на меня в этом плане не рассчитывайте, это может меня попросту прикончить.

– Так страшно? – спросил вдруг откуда-то вынырнувший Пестель. Ростик ему только кивнул.

– Сколько у нас еще кладок? – спросил Перегуда.

– Вопрос следует ставить иначе, – жестковато проговорил Председатель, – сколько нам нужно, чтобы добиться успеха на юге, хотя бы на юге?

Вот на юге, кажется, можно сражаться теми силами, которые имеются, нехотя подумал Ростик. Но выступать с этими предложениями было еще рано, начальственную публику следовало подготовить.

– Ребята там откровенно не справляются, – тут же звонко доложил Смага. – Мало их, и, хотя они стараются…

– Сколько нужно?

– Мы прикидывали, что при нынешних темпах подхода пауков из пустыни к озеру, чтобы их сдержать, следует подумать еще о двух десятках птерозавров.

– Понятно, – кивнул Пестель, – воспроизводство пауков, особенно по весне, вполне заткнуло брешь в их численности, которую пробили летатели. Жаль.

– Два десятка птерозавров выдержишь? – в упор спросил Ростика Председатель.

– Я же ответил, что нет. Да и не позволит это выиграть войну, если таким образом мы только-только будем сбивать их прирост. – Ростик вздохнул. – Это приведет к длительной войне, что нежелательно.

– Заводы, в принципе, могут изготавливать взрывчатки столько, сколько и сейчас, – прогудел Казаринов. – Мы вместо иных наполнителей алюминиевую пудру попробовали…

– Потом, – сдержанно попросил его Дондик. – Итак, на два десятка летателей, как сказал Пестель, тебя не хватит. Значит, такого ресурса у нас не имеется?

– Есть еще одна хитрость, – начал Ростик. – Ребята, которые сидят в летателях, да и Квадратный, который, как мне думается, почти не выходит из Гулливера…

– Кстати, – Смага перебил его, – тот же Квадратный докладывал, если бы у нас было с три-четыре таких Гулливеров, не исключено, что двары вышли бы из леса. Это означает… Что до реки, образующей озеро, то есть все левобережье, мы бы сумели все-таки засадить этой травой.

– Тогда мы бы сумели устроить и нормальные сельхозугодья, – проговорил Перегуда. – А то до сих пор они там питаются одним молдвуном, а это… В общем, без витаминов и мяса они тоже долго не протянут.

– Как же так? – спросила Люся.

– На самолетах поставляем, – подсказал Ким. – Еще ребята рыбу ловят, но ее немного, всю викрамы сожрали. А с мясом еще хуже… Комши распугали всю дичь в округе на сотни километров, и как им это только удалось?

– Кажется, в долговременной войне шансов у нас… не слишком много, – вздохнул Перегуда.

– Мягко сказано, – буркнул Дондик, постучал по своему обыкновению пальцами по столу, словно по клавишам рояля, поднял голову, прищурившись, посмотрел на Роста. – Что ты хотел сказать?

– Ребята проводят в гигантах слишком много времени. Их нужно сменять, разумеется, тоже на подготовленных людей.

– А что им сделается? – высказался кто-то из чинуш, которых Ростик почти не знал.

– Мало ли что… с ними может приключиться, – отозвался он. – Например, может поменяться психика, и вместо войны, защиты корабля, защиты Боловска, они уйдут в Водный мир, поверьте, жизнь там и безопаснее, и сытнее.

– Махнул, Гринев… Это же дезертирство, – сказал кто-то из Кимовых летунов.

Ростик не отозвался. Это было и не нужно, потому что многие, кто вполголоса, кто громче, стали разбираться с тем, что услышали. В целом, интонации были не слишком обнадеживающими. Наконец всплыло имя Гартунга.

– А что Гартунг? – спросил Председатель, потом понял. – Ага, этот твой живой воротник… То есть мангуст нашел нам еще одного потенциального…

– Наездника гигантов, – подсказал Пестель.

– Меня? – удивился Гена, словно только сейчас до него дошло, что таким образом он оказался рекрутирован в какое-то не самое радостное для него предприятие.

– В принципе, – Ростик и не заметил, что, стоило ему начать речь, в зале стало заметно тише, – я бы хотел использовать его вместо Михайлова. То есть подготовить и сунуть в касатку.

– Гартунга не отдам, – бросил Председатель. – Он мне нужен как штурман на… для других заданий.

– Думаю, из положения можно выйти иначе, – заговорил Пестель. – Привезем Ростика… Виноват, майора Гринева, в Боловск, он там побродит по городу, как тут бродил, глядишь, еще с дюжину ребят отыщет.

– Правильно, – одобрил Смага.

– Все равно их нужно готовить, и все равно этого будет мало, – проговорил Ростик.

– Как готовить? – не понял Пестель.

– Понимаешь, это что-то вроде инициализации. – Ростик посмотрел на Жорку, и увидел, что тот понимает. – Кроме того, случай с Квадратным, с ребятами на заводе показывает, что при некоторых условиях эту инициализацию можно проводить куда шире, чем мы сейчас думаем. Я уверен, у нас есть немало потенциально очень способных ребят, вот только механизм, как их совместить с гигантами, мне неизвестен.

– А мангуста эта? – опять неправильно, даже грубо, проговорил Смага.

– Тебе же сказали, он – только индикатор, не больше, – сдержанно выговорила Лада. – Для обучения людей и их… натаски на гигантов он не годен.

– Это еще нужно доказать, – сказала Люся Казаринова.

Интересно, подумал Ростик, какой эффект срабатывает у таких вот… первых леди? Возможно, они начинают вмешиваться, потому что привыкают смотреть на все, за что отвечает их муж, как на собственное хозяйство? Но тогда чем и как их останавливать? То, что иногда этих самозваных «хозяек» необходимо останавливать, теперь, когда он увидел эту девушку, не вызывало у него сомнения.

– Ты будешь с Гриневым спорить? – поинтересовался Ким негромко, но почему-то все его услышали.

– Да что он, оракул у нас, что ли? – не выдержал Смага. – А аймихо?

– Нас прошу в это не вмешивать, – тут же подала голос Баяпошка. Старец сбоку от нее чуть заметно кивнул.

Председатель потер с силой глаза. Видимо, у него болела голова, просто он не подавал вида или привычно перебарывал себя, даже не замечая этого. Все-таки он толковый мужик, решил Ростик, что ни говори.

– Мне передали твое мнение, почему аймихо не могут взаимодействовать с гигантами, – сказал Дондик. – Не понимаю, как эти вещи происходят, но вынужден довериться…

– Тут довольно интересный теоретический, правда, вопрос возникает, – наклонился Пестель к Киму. – Почему аймихо не выдерживают?

– Кажется, аймихо, – Ростик кинул быстрый взгляд на старцев и Баяпошку, – отдельная раса, самостоятельно дошедшая до своих возможностей. В отличие от аглоров, например, которых некий неведомый металлолабиринт научил всему, что он умеет. Вот поэтому в бойню между чегетазурами и маталлоидами они не вмешиваются, однажды уже поплатились.

– Интересно, – задумчиво проговорил Перегуда. – Слишком общо, правда, у тебя, Гринев, получается…

Рост хотел было сказать, что это не у него так получается, он и сам выискивает правду по крупицам.

– Важно, – решительно высказался Ким, – что он правильно читает обстановку.

– Сложно у вас все, – вздохнула Лада.

– Как же, читает, – буркнул Смага, – ему все само приходит.

– А ты, – тут же вскинулась пилотша, – хотя бы в десятую долю так можешь? – Она фыркнула весьма выразительно. – Тоже мне – «само приходит».

– Что ты предлагаешь? – спросил Перегуда Роста. – Ведь ты что-то уже придумал?

– Мне кажется, – Ростик понял, что момент настал, – только кажется, правда, я могу и ошибаться…

– Ты, главное, – Председатель хмурился, видимо, полагал, что Гринев немного кокетничает, а ведь этого не было ни на грош, – не стесняйся. Скажи, что думаешь.

– Мне кажется, что для обучения людей… работе с гигантами больше всего подойдут Докай. Как это было в Нуаколе, когда меня тоже обучал друг-Докай. – Рост помедлил, и уже решительно завершил: – И я знаю, где одного такого мы уже видели.

Председатель, Перегуда, Пестель и даже Ким с Ладой мигом все поняли.

– Ты предлагаешь еще раз смотаться на Новую Гвинею? – спросил Ким.

– Фокус в том, что мы тогда нарушили обещание доставить им Фоп-фалла.

– Не нарушили, ты в отчетах писал, что обещал поговорить с ним и даже с Фопом какой-то контакт установил, но он отказался, сказал, что слишком опасно, не доберется он, и еще что-то…

– Пестель, – чуть слышно одернул его Перегуда, – дай Росту договорить.

– Ситуация видится мне такой, – Рост набирал обороты. – У нас теперь есть две касатки. Они способны сбегать на Гвинею, и там… Я попробую установить связь с кем-нибудь из Докай. Я сообщу, в каком положении мы оказались, и тогда…

– Одной встречи мало, – пробурчал Пестель.

– Нет, когда один из них дал обещание подготовить для нас луковицы ихны, об этом мигом узнали и в других городах. Это свидетельствует, – Ростик замялся, предположение было слишком туманным, – что у них может существовать связь между поселениями. И наличествует, как в некоторых других уже знакомых нам расах, общая воля.

– Продолжай, – попросил Председатель.

– Возможно, что наш металлолабиринт покажется им достаточной приманкой, чтобы принять участие в решении ситуации на нашей стороне. Возможно, они откажутся, например, путь будет для них слишком труден, тогда…

– А может, его похитить? – спросил Ким. – Отправиться не в касатке, а на экраноплане, благо, теперь вы сможете страховать его от атак снизу, из-под воды, налететь, как тогда, на крейсере, и умыкнуть?

– Докай тогда не станет работать, – мирно произнесла Баяпошка. – Они очень сложные в общении существа.

– Или при обучении наших же людей заложит в них такое, что мы еще не раз пожалеем, что вообще с ними связались, – добавил Перегуда.

– Ну, коварство в таких существах… – протянула Люся Казаринова. – Если, разумеется, Гринев их правильно описал.

Опять они о книге, а не о деле, сам себе посочувствовал Ростик. И снова заговорил:

– С Докай следует поступать честно. Если возникнут осложнения, тогда следует пояснить, что от обещаний мы не отказываемся, наоборот, дали похожее обещание и викрамам – отбить для них шхеры на юго-востоке, и если получится, море между Гвинеей и Россой… то есть нашим континентом, непременно будет нашим. Можно даже добавить – общим. Вот только не можем мобилизовать достаточное количество бойцов для гигантов, чем и следует заняться Докай. Фокус тут в том, что кладки уже существуют, поэтому мы не можем ждать и просим у них помощи. Что и сделает возможным выполнение наших долгов.

– Долги, вообще-то, уплачивают, – высказался Ким, – а не выполняют.

– А если и это не сработает? – спросил Председатель.

– Тогда будем искать подходящих людей с помощью мангуста, воевать имеющимися силами на юге, отбивать море, благо, викрамы уже к этому готовы, и когда станет возможно, отправим им Фопа. Тогда возникнет возможность еще раз поторговаться.

– О чем? – не понял Смага, но его никто не слушал.

– И помимо уплаты, так сказать, старого долга, вытребовать себе еще и Докай. Лучше нескольких, чтобы создать постоянную колонию у нас в Боловске.

– А нет ли у Докай рабства? Тогда было бы можно парочку-тройку этих самых… друзей прикупить, – почти мечтательно проговорил Ким.

– Рабства у них нет, – снова пояснила Баяпошка.

Председатель повернулся в сторону не принимающих в обсуждении ни малейшего участия старцев аймихо.

– Как мне показалось, против этого плана вы, в принципе, не возражаете?

– Знающий, – проговорила одна старица, которая не сняла с головы капюшона, так что ее лицо было не видно, – подсказал правильный путь. По нему следует пройти, чтобы получилось…

– Или не получилось, – добавил еще кто-то из их компании.

– Так, – Председатель потер глаза руками, – значит, может сработать. Ну что же, коллега, принимайся за дело. – И вторично за все совещание улыбнулся, на этот раз с облегчением.

– Есть, – отозвался Ростик и повернулся к тому месту, где сидел Гартунг, все еще с Табаском вокруг шеи.

– Нет, – Дондик покачал головой, – Гартунга я тебе все же не отдам. Задействуй Михайлова. А то у нас большой экраноплан без штурмана останется, если придется на Гвинею за Докай своими силами добираться.

– Конечно, придется, – высказался Ким. – А без Генки, сами понимаете… Даже с касатками.

– Вообще-то, странно, – заговорил Пестель, – как там пурпурные с Докай и Ширами сосуществуют? И зачем им Фоп нужен? – Вдруг он оживился. – Слушай, Рост, а если на твою касатку как-нибудь присобачить семена Фопа? Это же возможно, они не могут быть очень большими.

– Маленького Фопа тамошние викрамы просто сожрут, – сказал Ростик. – А выращивать его, сам понимаешь, у нас нет времени. Кладки быстрее созревают, чем…

– Действуем, как предложил Гринев, – твердо высказался Председатель. – Без наворотов.

Ростик поднялся с лавки, на которой сидел. Его сейчас заботили не «навороты», как выразился Дондик, он и сам понимал, что пока придется без них. Его не отпускало ощущение, что он что-то упустил, не заметил какую-то особенность имеющейся проблемы. Причем не просто в доказательствах своей правоты тут, перед этими людьми, и не в описании ситуации, а по существу, в ее понимании, и может быть, в последствиях, даже если все и получится у него каким-нибудь фантастическим образом.

В зал, где они заседали, снова вбежала та же девчонка, которая вызвала его, Ладу и Михайлова с берега.

– Там… На берегу у пирамиды… – договорить ей было трудно, она запыхалась. – Началось, – наконец выпалила она, – вторая касатка рождается.

Часть четвертая

Заплыв между двух берегов

Глава 19

Возвращаться в Храм Ростику пришлось несколько сложнее, чем хотелось бы. Про него почему-то все быстро забыли, и Ростик вспомнил, как один умный человек говорил ему, мол, когда ты нужен, тебя доставят и даже пообещают больше, чем выполнят, но подлинная твоя нужность проверяется тем, как тебя вернут назад, в данном случае домой.

Пришлось разговаривать с Кимом, но у того возникло новое задание, и он не сумел помочь. Ростик отправился к Казаринову, у того тем более имелось несколько таинственных дел сразу после отбытия начальства, как Ростик понял, связанных с изготовлением новых видов оружия. Пришлось все-таки настаивать, после чего Лада, тоже не слишком дружелюбно, но все-таки полюбовно договорилась с каким-то пилотом, который сидел на совещании с Кимом, и Роста в темпе не слишком полезного груза перевезли через залив.

Причем пилот в этом направлении летал нечасто, поэтому здорово промахнулся и высадил Гринева чуть не в пяти километрах от Храма, отказавшись подтащиться ближе. Хуже того, грузовик тут же взлетел, обдав Ростика такой струей антигравитации, что у него даже один глаз стал хуже видеть. В общем, все вышло по-русски, небрежно, чуть ли не со злостью, словно именно он, майор Гринев, был в чем-то виноват.

Вот этого Ростик и не любил, именно с этим предпочитал не сталкиваться, когда раздумывал, соглашаться ли ему на все эти новые задания, прислушиваться ли к начальству, но так уж вышло, что теперь ничего поделать было нельзя. И ругаться с этими ребятами, которые считали, что наилучшим образом выполняют свой долг, свои обязанности, было бы неумно. Они так привыкли, с ними самими так всегда обращались, отчего же им не позволить себе роскошь так же «прошвырнуть» и некоего немолодого майора, про которого, правда, много чего рассказывали, но который практически не имел влияния в Боловске?

Добравшись до Храма, Рост стал приходить в себя. Раздражение и некое ощущение обиды не оставляло его остаток дня. Поэтому он просто болтался вокруг Винрадки, играл с детьми, немного посидел с Винтом, который на свой однорукий манер изготавливал какие-то сапоги. Или, может, просто заново прибивал к ним подметки.

Левиафана он стал вызывать только вечером, когда уже неплохо было бы и залечь в кровать, выспаться, напившись чаю. Но он почему-то решил, что ему станет получше и мутные переживания пройдут, когда он очутится в воде, в своем касатике. Только он немного побаивался, что его расстройство как-нибудь перейдет на гиганта и тот натворит что-нибудь ненужное.

В воду заходить было трудно, потому что она уже стала здорово холодной, и плыть было трудно, иногда от холода даже сбивалось дыхание. Но касатка вышла из темной воды довольно скоро, и около нее стало теплее. В ее послушно раскрывшийся полог Рост забрался с радостью, и только когда уже прилаживал на лице дыхательно-пищевую маску, сообразил, что так и не попрощался с Винрадкой.

Зрение, слух, обоняние и кожное ощущение воды на губах появилось у него едва ли не сразу, прежде приходилось некоторое время вызывать их, привыкать к состоянию наездника, но не теперь. Так же быстро наступило просветление сознания, памяти и обычное при пребывании в гиганте ощущение… мудрости. Тогда он и сообразил, что не весь остаток дня перебирался в Храм, а успел «принять» роды второго морского гиганта, запихнул в него Михайлова, потом немного попытался вздремнуть, кажется, в кровати Лады, потому что три их кушетки кто-то предусмотрительный уже убрал с берега, может быть, правильно сделал, потому что с моря вдруг задул заметный и довольно пронизывающий ветерок.

Немного посочувствовав себе за эти выпадения памяти, он все равно решил, что теперь все не имеет значения. Он был в воде, но не чувствовал ни холода, ни явного тепла, он вообще не ощущал своего тела, он был заодно с касаткой, и хотя все-таки не успокоился после того, как от него так поспешно «избавились» в Одессе, еще раз решил не придавать этому значения. Вот в этой-то повторяемости своей неприятной во всех отношениях досады, а вовсе не в ее остроте и силе чувствования, кажется, проявилось новое для него восприятие мира людей. Прежде он бы быстро и активно перечувствовал и передумал это состояние, а потом забыл навечно, даже по желанию вернуться к нему не сумел бы. А теперь оно приходило и приходило вновь… Словно у него обычный, человеческий накал чувств перешел в тлеющую, размытую, но и куда более долговременную фазу, свойственную, может быть, всем гигантам. Или только морским?

Во время перехода в Одессу, чтобы поймать там Михайлова, пришлось настроиться на Фопа. И вот ведь какая штука, этот… дуралей то ли не признал в Левиафане Ростиково присутствие, то ли не захотел считаться с его состоянием, но стал его преследовать, как добычу. Прямая стычка, это было понятно, грозила нешуточной ссорой, к тому же «нахватать» каких-нибудь дурацких травм перед долгой и сложной дорогой не хотелось, поэтому пришлось обходить «думающий мускул» стороной, и даже с запасом.

Зато Ростику стало ясно, что Фоп довольно внимательно следит за появлением новых гигантов в «своих» водах. Из этого можно было сделать разные выводы, но главный был в том, что водорослевый мыслитель все-таки разрешал касаткам подходить к городу, который он по каким-то своим не слишком понятным причинам взялся охранять.

Это явление Рост с другими ребятами обдумывал, еще когда Фоп только появился и был самым непознанным фактором для человечества, но и теперь, по прошествии многих лет ни к чему очень внятному ни люди, ни аймихо не пришли. Разумеется, с Фопом удалось установить приемлемые дружески-нейтральные отношения, иногда даже удавалось передать что-нибудь через него викрамам, с которыми у Фопа существовали отнюдь не дружеские, но все-таки довольно тесные связи, и… Вот теперь, он присматривался к людям, которые оказались способны вторгнуться в его среду, «оснащенные» касатками. Именно присматривался, подумывая, а не остановить ли эти эксперименты людей прямым вмешательством, использованием своих весьма недюжинных сил.

И пришел, видимо, к выводу, что иногда демонстрировать, кто тут хозяин, будет совсем неплохо. Что и решил опробовать на Росте. Хотя и выбрал для этого, как оказалось, совсем не подходящий момент. А может, именно потому он и решился на подобное вмешательство, что Ростик как-то подставился под него своей злостью и всяческими переживаниями.

Сделав над собой немалое усилие, запомнив эту особенность Фопа, Рост постарался выбросить из головы все, что еще связывало его с людьми. И правильно сделал, потому что когда он отыскал Михайлова, тот пребывал в состоянии полной паники, еще бы немного, он бы, пожалуй, добрался до берега и попытался выбраться из своей касатки. Тогда Ростик, пробуя обуздать его, принялся с ним разговаривать:

– Михайлов, я тут, всего-то в десятке километров от тебя, мы можем переговариваться.

Молчание, долгое, натужное и даже тупое, словно Ростик бился о морское дно под собой.

– Михайлов, тебе все равно придется научиться разговаривать со мной, иначе наши действия окажутся плохо скоординированными.

Этого Ростик позволить своему напарнику не хотел, не собирался предоставлять ему такую возможность, поэтому приструнить его заранее показалось ему делом полезным.

– Ты не один, и я намерен вколотить это в твою башку, чтобы ты сдуру не подставил меня в какой-нибудь пиковой ситуации. Уразумел?

Михайлов представлялся ему далекой, теплой, почти родной точкой в море, которое и раньше казалось ему светлым пологом, пронзаемым его криками и хорошо ощутимым, когда эхо возвращалось к нему назад. Но все-таки что-то с этой вот точкой было не так… В существе, которым теперь являлся Михайлов, кипела какая-то борьба, билась некая немая двойственность, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Ростик ее понял.

Михайлов был слишком слаб, слишком склонен к подчиненности, чтобы взять на себя ведущую роль над гигантом, тем более таким сильным и умным, каким являлась касатка. Он просто не подходил для этой роли. Но ведь и Табаск был не лыком шит, он не просто так кинулся именно к этому парню, не за здорово живешь выбрал его, имея кучу всяких других людей в поле своего обозрения…

– Сейчас ты выйдешь в море, подальше, и попробуешь раздобыть себе пищу. Я выгоню на тебя косяк рыбы.

Вдвоем они выплыли чуть не на середину залива, хотя и диковато было видеть, как Михайлов в своем отменном новом теле оглядывался назад, на Одессу. Потом они славно попировали до утра, выследив и на пару раздраконив несколько стаек рыбешек, похожих на не слишком крупную, азовскую кефаль. Рыба, следует признать, Михайлову и его касатке понравилась.

После этого все пошло легче, хотя и ненамного. Михайлов научился нырять, приучая свое восприятие к тому, чтобы выныривать вовремя, для следующего вдоха, гораздо позже, чем требовало его подсознание. Он даже научился некоторым кульбитам, например, стоял в воде всем своим телом, уперевшись носом в песок, как мальчишки иногда делают, когда в воде встают на руки, потому что это легко и вид болтающихся в воздухе ног веселит девчонок. Потом он попробовал плыть изо всех сил. Вот с этим он справился быстро, даже Ростик, при всем своем самомнении, был вынужден признать, что в скорости Михайлов ему не уступает, даже опережает, наверное, за счет возраста.

А потом он уснул. Сразу погрузившись в глубокую, сладкую расслабленность, необходимую человеку. Ростик, хотя и не спал две последние ночи, принялся обследовать сознание касатки и снова, уже вторично за те же самые двое суток, почувствовал раздражение. Касатка оказалась куда более сильной личностью, чем можно было подумать, или значительное сопротивление его, так сказать, изучающему вниманию создавало имеющееся между ними расстояние, тот простой факт, что они не были едины, как с Левиафаном, и потому все было сложно.

И все-таки медленно, иногда откровенными уговорами, Ростик понял, что научится общаться с касаткой Михайлова без посредничества ее наездника. Это было странное чувство, словно бы у тебя, помимо уже имеющихся двух сознаний, проступала, как отдаленный силуэт в тумане, третья картинка каких-то совсем особенных и иногда не совсем внятных ощущений. Но Ростик старался, и ему показалось, что у него начинает получаться. Правда, вымотался он так, что, несмотря на дыхательно-пищевой подвод к губам и носу, несколько раз зевнул, нахлебавшись обволакивающего его секрета касатки. По крайней мере, вкус этой жижи он определенно почувствовал в некий момент куда явственней, чем вкус воды вокруг их общего тела.

Тогда же их попробовали обследовать викрамы. С ними прежде не было проблем, но на этот раз они почувствовали какую-то внутреннюю слабость Михайлова и подошли ближе. Поэтому парня пришлось будить, чтобы он продемонстрировал, что не является добычей, и хотя Ростик и тут поддерживал его как мог, тот повел себя не лучшим образом.

Ему просто не пришло в голову, как можно драться с этими человекоподобными существами, в чем Ростик разобрался давно. Следовало не слишком резко, разогнавшись, бить их мощным и очень выносливым рылом, расталкивать хвостом и ни в коем случае не подставлять им бока или брюхо под жалящие удары копий.

Впрочем, до драки, конечно, не дошло. Как ни заело рыболюдей любопытство, они сохраняли уважение к мощи касаток и потому послушно разлетелись в прозрачнейшей воде; так же они спасались от акул – чтобы погибли лишь некоторые, но не вся группа целиком. Тогда Ростик сделал вывод, что за добычей, слишком далеко отвалившей от места стычки, акулы не гоняются, у них просто нет такой необходимости – догонять кого-то или что-то. В этом Рост уверился, когда вышел из залива за ограждение викрамов.

И все-таки, чтобы проверить драчливость Михайлова, Ростик устроил с ним пару тренировочных боев, пробуя научить его уворачиваться от прямой атаки даже превосходящего касатку хищника, и когда понял, что у парня это немного получается, направился в открытое море.

Через водорослевую черту, проведенную викрамами, они пробирались с трудом, Михайлова теперь – и совершенно правильно – пугала малая глубина, он попросту боялся сесть на мель и не выбраться с нее. Но и пробиваться через пахнущие резким, отвратительным смрадом водоросли было непросто. К тому же он побаивался сетей, которые тут могли оказаться на самых опасных для возможного прорыва направлениях. А такие в сплошной, колышущейся растительности все-таки имелись, поставленные, вероятно, дварами. Или викрамами, это не имело особого смысла выяснять. Попробовав запомнить, где они, на всякий случай Рост проводил Михайлова за собой очень осторожно, поэтому получилось не с первого раза, но на третий день существования партнерской касатки они все-таки вышли в открытое море.

Вот там Михайлову сначала почти понравилось. Но, к сожалению, ровно до тех пор, пока не пришлось столкнуться с акулами. Их было, кстати, очень много. И хотя каждая из них была слабее касатки и атаки их были куда примитивнее той тактики удара и уворачивания, которую придумал Ростик, с ними пришлось повозиться.

Зато и результат оказался обнадеживающим – есть небольших акулок было приятно. Они, правда, отдавали каким-то вязким жирком, но зубы касаток отлично справлялись с их хрящами и великолепно перегрызали мясо, вот только шкуру все-таки лучше было выплевывать, потому что она напоминала на вкус наждачную бумагу.

А потом Ростик открыл, что в море, помимо диких викрамов, которых он опасался больше всего, имелись еще какие-то звери, здоровенные и весьма опасные на вид, особенно если они почему-то собирались в стаи. После осторожной, но и сравнительно простой разведки ему стало понятно, что это были существа… странно устроенные, похожие и на осьминогов, и на дышащих жабрами динозавров. У них имелись почти такие же, как у динозавров, морды, они преимущественно бродили по дну, питались только придонной живностью, но при желании, совершая какие-то плавные и не похожие на обычные гребки движения, могли подниматься к поверхности. К счастью, скорость, с какой они преследовали свою добычу, не шла ни в какое сравнение с возможностями касаток, поэтому Ростик решил, что они не представляют чрезмерной опасности. Хотя его и заинтересовал тот факт, что в прошлый свой поход в открытое море он их не заметил. То ли они умели превосходно маскироваться, а еще по школьному курсу биологии он помнил, что осьминоги и кальмары этим отличаются, но могло и так получиться, что их отпугивал водорослевый рубеж, выстроенный рыболюдьми у входа в залив.

Еще касаткам, как ни странно, пару раз пришлось удирать от летающих китов, которые вдруг вздумали на них поохотиться. Тут уж было не до размышлений, пришлось драпать в самом прямом смысле, и, хотя все окончилось благополучно, на Михайлова это произвело опять же чрезмерно сильное впечатление. Он даже попробовал высовываться в воздух и кричать, чтобы, как в воде, попытаться расслышать эхо от приближающихся летающих червяков над собой. Конечно, из этого мало что получилось, потому что воздух, в отличие от воды, плохо позволял ориентироваться, но изобретательность напарника Ростику понравилась. Сам он бы до этого, кажется, не додумался.

Все это время Роста занимали две вещи. Первой был нож, который он прицепил к ноге, когда залезал в касатку. Зачем он так поступил, он не мог бы объяснить, но он все равно это сделал и, несмотря на протесты своего Лео, не собирался от ножа избавляться.

Довольно здоровый тесак, похожий на не слишком широкое мачете, с рукоятью, укрепленной полосками акульей кожи, мешал и ему самому, когда он совершал слишком уж замысловатые движения, чтобы передать их Лео. Кроме того, ножны этого ножа натирали мантию, в которой он пребывал в теле касатки. Там что-то болело, что отдавалось болью в ноге, а иногда, как казалось, в самой кости правой голени. Но… Ростик решил научить Лео терпеть эту боль.

И второе, ему не нравилось ощущение, что они теряют слишком много времени, что при желании все можно было бы провернуть гораздо быстрее, если бы он в одиночку взялся за это задание, то был бы, возможно, уже у берегов Гвинеи. Он и успокаивал себя, что обучение, обретение привычки к телу касатки Михайлову необходимо, и что он сам познает принципы сосуществования с другой касаткой, что он узнает немало нового о море, в котором оказался, а это будет полезно всем людям, но… Ничего поделать с собой не мог, его не отпускала мысль, что они теряют время.

А Полдневье научило его, что любая потеря темпа, как говорят шахматисты, может обернуться неприятностями, и ничего исправить, если дни упущены, будет невозможно.

Вот почему, едва Михайлов научился самостоятельно держаться подальше от опасных акульих стай и от неведомых придонных динозавров и различать на безопасном расстоянии океанских викрамов, он решительно повел своего напарника в море. Хотя не очень-то еще и понимал, как им придется ориентироваться в море. Что ни говори, а там, где они не могли осознавать берегов, очень просто было заблудиться. Хотя какое-то общее направление они и ощущали, причем у Артема это получалось даже лучше, чем у Роста, но и это пришлось объяснить его молодостью. На более подробные исследования попросту не было времени.

Глава 20

Постоянный темп продвижения на север поддерживать было трудно, приходилось спать, охотиться и осваиваться с направлением. Ростик пару раз действительно начинал понимать, что еще немного, и они заблудятся, поэтому приходилось приостанавливать гонку, нырять до дна, проверять песок, запоминать его, запоминать рельеф дна, вынюхивать вкус воды и еще, пожалуй, ориентироваться по рыбным стаям, которые роились вокруг.

Уже на второй день Ростик понял, что в этих относительно неглубоких водах рыбы видимо-невидимо, но она послушна каким-то своим кормовым преимуществам воды и дна, а значит… Значит, она ходила по довольно сложной восьмерке во всем проливе между Россой и Новой Гвинеей, почти так же, как тут ходит вода в основных течениях, например, в Черном море на Земле. Когда-то Ростик видел эту схему у отца, правда, тогда он не подумал о находящихся в них рыбных косяках, но общий рисунок остался у него в голове.

Тут рыба тоже ходила по гигантскому, в две с лишним тысячи километров кругу в западной части пролива между Россой и Гвинеей, если это можно было так назвать, против часовой стрелки. И еще имелась вторая, восточная петля, даже более мощная, образующая плотную восьмерку в тесной паре с западной, как две шестеренки в редукторе, и вращалась она уже по часовой стрелке.

Ростик, осознав это каким-то немыслимым для самого себя образом, сообщил это Михайлову, чтобы тот в случае чего не забыл передать эти сведения начальству, и предложил ему добираться до Гвинеи в потоке этой воды. Предложение оказалось неплохим только на первый взгляд, потому что в этом течении, теплом, глубоком и мощном, словно река, обитало такое множество разных хищников, что оставалось только диву даваться.

Тут же было немало и викрамов, которые на самом деле в это течение не слишком совались, не с их размерами и силенками было устанавливать там правила, их там сжирали безо всякой жалости, но им почему-то приходилось крейсировать где-нибудь поблизости от этого течения и время от времени нырять в него, очевидно, чтобы подкормиться. В общем, когда Ростик осознал это, ему стало немного даже жаль океанских рыболюдей, уж очень у них оказалась трудная жизнь.

Но жалость эта испарилась без остатка, когда стаи этих викрамов попробовали на касаток поохотиться. Они организовали два почти правильных загонных барьера и охватили Роста и Михайлова десятком своих бойцов, чтобы лишить маневра… Вот тогда пришлось драться.

Ростик довольно быстро потерял склонность рефлексировать по поводу того, что викрамы эти походили на людей. Он атаковал их вполне осознанно, бил носом, почти всегда успешно, потому что те не ожидали от касатки такой скорости нападения, иногда пускал в ход зубы, и тогда Левиафан их почти перекусывал. Вот только рвать их мясо зубами и проглатывать его, то есть питаться этой хоть и «рыбьей», но все-таки человечиной, Ростик своему другу запрещал. Он не мог согласиться с тем, чтобы в молекулах того вещества, которое он получал по питательной трубке, оказалась хотя бы капля, хотя бы атом викрамской плоти, вещества викрамов… Пусть глуповатых и хищных, пусть морских и не слишком умных, но все равно – людей.

У большинства этих океанских загонщиков серьезного оружия не было. Но они каким-то образом выращивали сильные пальцы и были способны этими пальцами, словно клещами, впиваться в тело касатки, иногда сбоку, когда вся немалая туша черно-белого зверя с человеком в пологе, проходила мимо. Рана получалась не слишком глубокая, но все равно болезненная. И она оставляла за собой след крови, что было уже опасно, потому что по этому следу могли пойти более сильные и решительные хищники. К счастью, эти раны, полученные Ростом и Михайловым в первых драках, когда они еще не учли эту манеру океанских викрамов контратаковать, затягивались и зарастали за несколько часов. Восстановительными функциями Зевс снабдил касаток с изрядным запасом.

Размышляя о способностях океанских рыболюдей, Ростик вспомнил, что отец когда-то рассказывал, что восточные рукопашники умеют так тренировать пальцы, что те запросто рвут кожу противнику, ломают кости и даже погружаются в тело во время особых ударов, нанесенных сложенными в щепоть пальцами. Тут было что-то похожее, правда, викрамы прорывали тело не щепотью, а раскоряченными пальцами или сложенными, наподобие лезвия ножа, или даже атаковали в одном положении, а потом меняли форму захвата, когда рука еще находилась в контакте с телом касатки. При этом они пытались зацепиться за лохмы кожи, за края раны и остаться на теле жертвы, когда она увеличивала скорость от боли, чтобы второй рукой нанести еще рану… На это пару раз попался Михайлов, и его пришлось вывести из стычек на целый день, потому что он переживал эти «прилипания» викрамов чрезвычайно болезненно. В его ощущениях было немало какой-то гадливости, которой Ростик совершенно не понимал, потому что знал викрамов и всегда относился к ним, как к очень чистым и приятным даже на ощупь существам.

Хотя получить такого вот трех– или даже четырехметрового… «клеща», который впился в кожу и рвет ее, наслаждаясь твоей кровью, глотая ошметки мяса, вырванные голыми руками, было, конечно, неприятно.

Второй касатке приходилось срочно атаковать такого викрама, сбивать его, пусть при этом и «приятельской» касатке доставалась немалая доля такого удара. Но это было единственным их спасением, потому что к взаимодействию касаток викрамы оказались не готовы, абсолютно этого не понимали и в итоге самые толковые их охотники погибали, хотя их атаки и бывали, случалось, довольно успешными.

Но эти стычки тормозили продвижение на Новую Гвинею, поэтому со временем Рост с Михайловым научились попросту обходить рыболюдей, особенно тех, что были вооружены копьями, кстати, почти такими же, как и у заливных викрамов, смахивающих на древнеримские пилосы, с тонким острием, усаженным на небольшую дубинку, не длиннее двух метров. Еще у этих океанских рыболюдей имелись ножи, которыми они действовали настолько умело, что иногда Ростик не видел их, пока в руке викрама вдруг не оказывалось лезвие, что бывало… неприятно. Зато серьезных мечей, на которые Ростик насмотрелся в заливе, или грудных и брюшных пластин, или наручей с острейшими шипами и прочей оружейной экзотики у океанских не было точно.

В общем, Рост пришел к выводу, что побеждать даже этих сильных и умелых солдат возможно, но лучше действовать группой даже не в пяток, а в десятка два касаток, и тогда победа доставалась бы малой кровью со стороны людей и касаток.

Через неделю похода по морю, а может, дней через десять, когда не только Рост, но и Михайлов немного освоился в этом мире, когда он научился спать, доверившись чувству направления и благоразумию своего морского гиганта, когда он залечил те раны, которые наполучал в первые сотни миль путешествия, когда стал даже кое-что соображать о течениях, направление которых Ростик разгадал, конечно, гораздо раньше, они столкнулись с первым кораблем.

Дело было ночью, они шли под серым и почти безжизненным на этих просторах небом Полдневья, море было, опять же по местным меркам, неспокойным, в характере волн ощущалось приближение осени, как вдруг Михайлов сказал:

– Впереди объект.

Рост и сам чувствовал какое-то беспокойство, но придремал, и потому его чувствительность ослабела. Толком не проснувшись, он уже включился в сознание своего Лео и понял, о чем говорил напарник.

Объект был немалого размера и отдавал резким тут, в чистейшей воде… запахом сырых досок, сделанных из кованой древесины, ржавчиной металла, обилием каких-то малознакомых водорослей и моллюсков, прилепившихся к другому, не донному основанию. И еще, пожалуй, чувствовалось что-то, что могли оставить после себя только цивилизованные существа – остатки пищи и общее ощущение нечистоты.

Рост поднялся над волнами, попытался понять, что творится в воздухе, но ничего не понял, тогда наоборот – погрузился в глубину и лишь тогда услышал. Где-то на приличном расстоянии от них, может, в десятке километров, в тонкую и неверную перегородку, как в гонг, бились волны. Вернее, эта самая перегородка расталкивала волны, разбивала их, преодолевая сопротивление воды с натугой, напряжением и непрерывной агрессией.

– Неужели?.. – Михайлов не мог поверить в это. – И все-таки – корабль.

Когда-то Рост уже видел один корабль, даже пытался его преследовать на гравилете с Кимом, но успеха они не добились. Только и поняли, что вместо парусов эту конструкцию с изрядной скоростью двигали высоколетящие змеи.

– Молодец, Артем, – похвалил напарника Ростик.

– Посмотрим?

– Обязательно.

Они подошли к кораблю сзади, вдоволь наглотавшись разных запахов во взбаламученной воде. Корабль оказался большим, как Ростик оценил на свой, нечеловеческий в данном положении глаз, метров до трехсот, плоскодонный, широкий, не слишком высокий. У него было три киля, и каждый заканчивало перо руля, хотя как можно было такой махиной управлять несколькими рулями, как моряки добивались их синхронного действия, было непонятно.

Змеи, которые волокли корабль вперед, находились, кстати, не по курсу, а значительно левее, это показывало, что рули, заинтересовавшие Ростика, играли роль не только управляющих элементов, но и помогали выдерживать курс. Летели змеи так высоко, что Рост в темноте не столько увидел, сколько ощутил их, выпустив в воздух несколько своих криков и все-таки расслышав эхо. Скорость корабля, несмотря на свежий ветер, была не слишком велика, за сутки он мог проходить полторы сотни километров или даже меньше.

А потом пришлось срочно сматываться, потому что их заметили. Это было неприятно, Рост всей своей чистой кожей касатки ощутил это внимание и еще, как ни странно, понял, что на его сознание, еще более тонкое, чем кожа, кто-то с этой плавучей махины пытается давить, как когда-то умели давить на него чегетазуры. Хотя никаких существ на борту корабля рассмотреть он не успел.

Удирать пришлось еще и потому, что в воде вдруг оказалось много викрамов, и на этот раз они почти поголовно были вооружены. Но более всего Ростик опасался наличия на корабле антиграва, способного расстреливать любую цель в воде, поэтому пришлось отстать. А жаль, Рост с интересом последил бы за кораблем, чтобы понять, как они поднимают и как убирают при необходимости своих змей в воздух, как подлаживаются под ветер, как учитывают его силу.

Удирали долго, часа три, если Ростик правильно оценивал время. И то, даже после этого почему-то осталось ощущение, что они побывали, сами того не соображая, в какой-то чрезвычайной опасности и лишь слепая удача позволила им убраться оттуда без серьезного ущерба. А может быть, и смерти.

В общем, оценивая потом это приключение, Ростик вынужден был признать, если бы они напоролись на корабль не ночью, а днем, если бы рассвет застал их неподалеку от этой посудины, скорее всего, они бы влипли в очень серьезную передрягу.

Помимо прочего, еще это наводило на мысль, что подойти к Гвинее, высадиться на берегу и установить контакт с тамошними обитателями будет непросто, если даже корабли, которые ходят по этому морю, источают такую угрозу. Но над этими проблемами Ростик пока не раздумывал, хотя уже следовало бы. Они прошли, вероятно, более трех четвертей пути, и прибытие к цели полагалось бы иметь в виду.

Они не сбились с курса, скорее всего, вышли к Гвинее пусть и не самым красивым путем, какой можно было бы прочертить по карте, но оптимальным по затратам мускульной энергии и, пожалуй, самым безопасным, особенно если принять во внимание тот простой факт, что они ничего не знали об этих водах.

В общем, все обстояло совсем неплохо, и даже Михайлов оказался не так уж бесполезен, как можно было решить вначале, когда они только выбрались из залива.

Лишь одно было скверно, насколько Ростик понимал свое положение, нож на ноге вызвал воспаление. Это отдавало болью в мускулах касатки от подбрюшного плавника к хвосту. То есть теперь Ростик плыл, откровенно «хромая», хотя видимых ран или какой-нибудь паразитной пакости, устроившейся на его теле, Михайлов разглядеть не мог. А он очень старался понять, что с Ростом происходит, потому что мог двигаться значительно быстрее и почти не уставал, выдерживая предельную для их возможностей скорость.

Но тут уж ничего кардинального предпринимать Ростик не собирался. Нож был ему для чего-то нужен, в этом он был уверен. А еще он был уверен, что скоро все будет ясно – и зачем этот нож у него оказался, и как они… пришвартуются к Гвинее, и даже то, как сумеют в таком-то обличье добиться встречи с кем-нибудь из Докай.

Ждать оставалось совсем недолго.

Глава 21

С берегом получилось так. Они сунулись было в какое-то очень странное течение, оно пахло так, что Михайлову не понравилось. Ростик еще мог бы терпеть этот вкус на губах, но тоже предпочел обойтись без него. И зря это сделал. Потому что уже через пару дней, когда они прошли вдоль этого течения, кстати, ставшего попутным, он вдруг понял, что Артем не просто так пробует из него выбраться. Он устал, и от своего ощущения быть плавающим в касатке придатком к более мощному и почти равному ему ментально существу, и от моря, и даже от питания, которым его насыщала его касатка. Он сдавал, хотя можно было бы сказать, что он сдавался.

И тогда Рост понял, что они вот эти самые два дня идут почти вровень с берегом, который еще не был виден, но который угадывался именно по этому течению, по изменению направления волн и даже по цвету неба. Над сушей оно сделалось немного менее пасмурным, не таким серым и не таким дружественным. В том виде, в каком они пребывали, однозначно обещало какую-то угрозу, и совсем не ту, к которой они привыкли – викрамы, слишком хищные морские обитатели, агрессивный корабль и прочее в том же духе.

Тогда Рост попробовал с Артемом поговорить. Вообще-то за все время перехода они разговаривали мало, это было не нужно, их сознание, связанное с восприятием касаток, тормозило слишком человеческое общение, они переговаривались действиями, и этого им было достаточно.

– Артем, за этим течением находится суша. Кажется, мы прибыли.

– Не могу этого понять… Мне там не нравится.

– Мне тоже, но эту полосу придется перейти.

И они пошли через прибрежную воду, почти с удивлением обнаружив, что она не слишком-то и населена всякой живностью. Видимо, у берега тем обитателям моря, к которым они привыкли, тоже было не слишком уютно. И дно стало к ним подниматься, что Ростик тоже отметил безо всякой радости, потому что видимость упала, слишком много волны поднимали мути со дна.

А потом они почувствовали эхо от своих криков, и поняли, что впереди лежит сплошная полоса тверди, линия без начала и конца, которую они не могли бы пересечь ни за что на свете, как Олимпийский хребет, только, разумеется, по другой причине. Это и была условная Новая Гвинея.

Тогда Ростик, пару раз очень неудачно попробовав подойти поближе к берегу, принялся думать о воде. Это было сложно, он воспринимал в теле своего Лео слишком много оттенков и не знал, на какой ориентироваться. Пока не понял однажды, уже к вечеру второго дня, что явственно ощущает чрезмерно пресную сладость. Очень неприятную, хотя в общем-то знакомую.

Он понял, что они вышли в устье большой реки, это было как раз неплохо. Во время перехода, когда Ростик раздумывал, что он должен будет сделать у берегов Гвинеи, чтобы безопасно и точно оказаться в нужном месте, где можно провести переговоры с каким-нибудь Докай, он подумывал о реке, исходил из предположения, что все цивилизации основаны около рек, отчего бы и местным городам не использовать тот же принцип?

Когда они поняли, что оказались в реке, Михайлов запротестовал, пришлось ему кое-что объяснять, он не поверил, но после довольно длительной речи Ростика стал послушным. Или покорным, хотя в этих его состояниях и была разница, о которой Росту не хотелось размышлять.

Он был занят другим делом, пытался осознать по вкусу воды, по отходам, которые всяческие разумные существа выбрасывали в реку, с каким типом городов они имеют дело. К счастью, река, которую Гринев выбрал почти случайно, оказалась достаточно большой, и городов на ее берегах стояло немало, и были среди них самые разные. Спустя весьма непростых два дня, когда Рост больше гадал на пару со своим Левиафаном, чем самостоятельно по-человечески раздумывал, он пришел к выводу, что города пурпурных пахнут едва приметной горечью, может быть, вызванной большим количеством мясной пищи и, конечно, металлом. Это было похоже на то, какой след оставлял после себя корабль.

Стоки городов, которые Ростик решил отнести к населенным Ширами, а они тут имелись, это он отчетливо помнил по своему прежнему посещению Гвинеи, были мутноватыми, отдавали какой-то химией, в них было много мелкого камня, почти песка, еще, кажется, они пахли стеклом, выплавленным из кварца, и пищей предпочтительно растительной.

К тому же в воде после ширских поселений угадывалось иногда что-то резкое, горячее, хотя их вода, как правило, была не слишком теплой, а отчего-то более прохладной, но Рост решил, что, возможно, это след Махри Гошодов или даже некоторых поселений вас-смеров, которые при Ширах на Гвинее тоже имелись. В общем, все было не так просто, как он думал.

К тому же из всего обилия привкусов и оттенков можно было выделить что-то сложное, не относящееся к его прямой задаче, и Рост не заметил, как занялся именно этим. По едва приметным признакам, о которых едва ли можно было рассказать человеческими понятиями, образами и словами, он вдруг приходил к странным выводам. Вот этот город, подумал он о ближайшем к морю поселении Широв, плохо устроен или плохо управляется, в общем, жить в нем несладко. Он заражен бедностью, потому что должен платить слишком большую дань более сильным городам на берегу моря, населенным преимущественно пурпурными, чтобы они оставили его в покое, чтобы его не разрушили.

Другой городок, стоящий в излучине мелкой речки, впадающей в главную, большую реку, был поменьше и внешне почти не защищен, но он был богаче, у него имелась весьма развитая торговля, его жители питались лучше и, как ни странно, вели более разнообразную жизнь, может быть, даже с некоторыми культурными развлечениями. В сливах его вод Рост определил немалое количество самых неожиданных специй, среди которых читались перец, душистая гвоздика и что-то незнакомое, а одежду свою они стирали более сложным по составу мылом, иногда пахнущим водорослями, а иногда яблоками.

В общем, когда Ростик с Михайловым немного освоились в реке, им стало даже интересно. Артем сначала все спрашивал, будут ли они выходить на берег, ему, кажется, не терпелось, как моряку после длительного плаванья, размять ноги. Но тут уж Ростик был неумолим.

– Я выйду, – транслировал он, хотя тут, в окружении городов, переговариваться почему-то стало трудно, еще трудней, чем это выходило у него с Евой на юге, – а ты останешься в своем звере. Будешь прикрывать моего Левиафана.

Михайлов попытался спорить, но Рост довольно резко оборвал его, называя все аргументы нытьем и нюнями. После этого Михайлов замкнулся, но для работающего чуть не до изнеможения Роста это было даже неплохо.

Он продолжал читать более мелкие речки, высчитывал ту часть реки, которую можно было бы назвать фарватером, где им, из-за достаточной глубины, кажется, ничего не угрожало, и пытался запомнить виды и типы кораблей, проходящих мимо, не забывая и о задаче подсмотреть, как они ставили свои высоколетящие змеи, чтобы использовать ветер.

Из этого мало что получилось, по реке корабли, даже против течения, ходили только на веслах, используя более спокойную воду у берега, иногда буксируясь на леерах, привязанных к здоровым буйволам с пятнистой шкурой или даже к артелям бурлаков. К бурлакам Ростик присматривался особо, но они почти целиком состояли из странного вида пернатиков, больше похожих на уток, чем на куринообразных бегимлеси, и очень редко из п’токов. И особого дружелюбия бурлаки не проявляли, если Рост слишком близко подходил к берегу, почти всегда находился кто-то, кто начинал бросать в него камни, иногда с чрезмерной меткостью.

Так они и поднимались по реке все выше и выше, Ростик даже стал удивляться, как это так получилось, что на не слишком большой Гвинее имелась такая полноводная и длинная река. Вода постепенно становилась чище и холоднее, не составляло труда осознать, что река берет начало в каком-то озере, которое Ростик уже решил исследовать по полной программе, как вдруг они наткнулись на первый порог. Он был высоким, около пяти метров, и перепрыгнуть его было невозможно, да Ростик и не хотел его преодолевать, потому что это по всем статьям выглядело опасным делом – слишком просто было плюхнуться по ту сторону каменной гряды не в воду, а на скалы, разбивая слишком большое для суши тело касаток. И что бы они тогда стали делать?

Они немного вернулись по течению, и тут Ростик отыскал, кажется, единственный чистый приток, очень хорошо промытый горьковатыми корнями каких-то больших деревьев, пахнущий только Ширами. Правда этот приток выглядел мелковатым, идти по нему приходилось даже не рядом, а гуськом, иначе его глубины не хватало. Но Росту он все-таки нравился больше, чем остальные подобные речки.

Ночь, после того как они выбрали именно этот приток большой реки, прошла спокойно. Михайлов, хотя и ныл в последнее время, внезапно развеселился, особенно после того, как сумел отловить трех здоровенных, до центнера, рыбин, которых они оба решили назвать сомами. И выспались они преотлично, обе касатки послушно шевелили плавниками, перебарывая довольно заметное течение, но в остальном были спокойными.

Ростик мирно проспал всю ночь, зато Михайлов раза два просыпался и успешно охотился, причем почти всю добычу благородно отдал Лео, чем касатка осталась довольна. Охотиться в этой воде без участия человека она определенно опасалась. Да и сознание Михайлова в этой воде стало для его морского гиганта необходимым, чем человек и воспользовался в охотничьих вылазках.

Проснувшись, почувствовав себя более отдохнувшим, чем обычно у него получалось за последние две недели, что они провели в море, и за те несколько дней, когда поднимались по реке, Рост понял, что у него родилась идея. Простая, но изрядно похожая на правду.

Она строилась на том, что гвинейские города были весьма сложно устроены. Они не занимали много места и не спешили слиться во что-то единое, цельное, образующее подобие государства.

Но сама множественность этих поселений и их разнообразие порождали сложную сеть противовесов и в местечковой политике, и в экономике. Атаковать даже близкого соседа было невыгодно, потому что это грозило наказанием от других, дружественных потерпевшему городов. А оно было бы неминуемым и фатальным. Конечно, можно было добиться поддержки других своих соседей, которые были населены родственными расами. Но что толку в том, что война кончится временной победой, если, может быть, вчерашние друзья тебя все равно уничтожат?

Выгоднее было взымать или платить, судя по обстоятельствам, какую-нибудь дань. Правда, тут уж в самом невыгодном положении оказывались города пурпурных, находящиеся на побережье. Им, кажется, было не по силам пробиться в глубину Гвинеи и сдержать давление густых и пышных лесов, что Ширы, кажется, делали без труда, потому что принадлежали к какому-то виду растительной жизни.

Но если бы тут появился Фоп, если бы удалось защититься от океанических викрамов, которые, вероятно, тоже получали от прибрежных пурпурных некую добычу, если бы торговля посредством больших кораблей, без которой прибрежные жители не могли существовать, стала развиваться, равновесие, общая сумма влияний, прежде всего с учетом пресловутого Фоп-фалла, сдвинули бы и равновесие всего этого мира. Потому что, подумал Ростик, с Фопом Ширы договориться сумели бы, и даже весьма просто. А вот пурпурные на это были не способны. И тогда… Да, тогда не исключено, что главенствующей расой на Гвинее стали бы Ширы, разумеется, с поддержкой тех Докай, которые обитали в их городах.

После этого «привала» касатки двинулись дальше, выше по речке, которая становилась временами настолько мелкой, что приходилось иногда ложиться на бок, чтобы не царапать брюхо об острые камни. Но однажды впереди показался караван корабликов…

Они были какими-то неприятными, не такими, как хотелось бы, хищными и очень уж вооруженными. Караван состоял из двух десятков лодок, и значительная часть гребцов, которые на них работали веслами, определенно пребывали не на свободе – уж очень погано они пахли, и слишком плохо их кормили, чтобы поверить, что матросы согласились на такое существование.

Кораблики не ожидали увидеть в этой речке таких здоровенных зверей, какими были обе касатки, и потому Ростик отдал приказ:

– Проходим их быстро. Под днищами, и что бы ни случилось, рви вперед, это важно.

– Почему? – не понял Михайлов. – Что может случиться?

Но Рост оказался прав. Когда они подошли почти не замеченные к этому каравану, а потом рванули вперед так, что только вода закипела под их плавниками, на корабликах произошло какое-то волнение. Тут и там из-за бортов стали появляться небрежно одетые, странные на вид существа, в руках у которых все чаще оказывались… гарпуны.

Рост, между ударами хвостом, который все-таки немного поднимал его над водой, смахивая заливающие глаза ил и пузырьки воздуха, мешающие смотреть, осознал, что эти команды состоят главным образом даже не из пурпурных, а из… Кажется, из кваликов или, в лучшем случае… из табиров, потому что некоторые из них выглядели чрезмерно зеленокожими.

А потом касаток принялись бить гарпунами, некоторые были даже привязаны леерами за древко, чтобы в случае удачи можно было вытащить добычу на палубу, но… Лишь потом Ростик понял, что квалики готовились к охоте только на речную рыбу, а потому не сумели с ними справиться. Слишком широки оказались лезвия, чтобы глубоко пробивать мускулистую плоть гигантов, и за большинством из них плохо ухаживали, вот они и были не слишком острыми. Да и метателями эти – то ли квалики, то ли табиры, а может, и третья разновидность коротышек – оказались не слишком умелыми, руки у них были коротки для сильного броска, в прямом смысле.

В общем, касатки прорвались, хотя Михайлов тут же высказался:

– В меня попали раз пять, что теперь?

– Гарпуны остались в теле? – спросил Ростик.

– Два, кажись, остались.

– Кажись… – Он не мог не злиться, хотя Михайлов был в происшедшем, в общем-то, не виноват. – Потрись тем местом, где они торчат, о камни, если не вылетят, придется искать спокойное место и вырезать их.

Но останавливаться не пришлось. Рост и сам потерся той частью, которая по его человеческой анатомии ассоциировалась с затылком о какой-то острый камень, поднимающийся со дна, словно растопыренная ладонь, и наконечник гарпуна вывалился. Так же получилось и у Артема, к взаимному облегчению. Впрочем, когда они двинулись вперед, Михайлов заметил:

– Хорошо, что у них металл плохой.

– Они были не из металла, а из кости или даже из кремня.

– А как мы на обратном пути?..

Ростика это тоже интересовало, но раздумывать об этом было рановато. Можно было рассчитывать, что караван, убедившись в том, что его силенок не хватает, чтобы охотиться на таких мощных морских зверей, пойдет себе дальше, в большую реку. Или вообще не станет связываться с касатками, ведь перевернуть пару этих лодок, даже груженных почти до планширя, было не так уж сложно, можно было бы и попробовать… Если дойдет до драки.

К вечеру об этом инциденте Ростик уже забыл, потому что обдумывал свою «сонную» идею и потому что не до того было. Он определенно был уверен, что они проскочили городок, который давал в этой воде привкус… цивилизации. Пришлось вернуться немного, километров на десять. И тут они увидели то, на что сразу, поднимаясь вверх, не обратили внимания. У кромки воды, на довольно глубоком месте, может быть, специально углубленном какими-нибудь черпаками, находилась сложенная из каменных блоков пристань. Иначе назвать это сооружение было нельзя.

Значит, решил Рост, городок стоит где-то неподалеку, но из реки не виден. Он покрутился на этом месте и решился.

– Артем, оставайся, как мы и условились, с моей касаткой, береги ее пуще глаза. Я выхожу на берег.

– Как это? – Михайлов, кажется, мало что понимал. Даже то, зачем они сюда заплыли.

– И будь готов, в случае необходимости, принять меня для экстренного отхода.

Вот это уже, кажется, больше зависело не от Михайлова, а от Левиафана.

Когда стемнело, Рост подошел к берегу как можно ближе и попросил Лео раскрыть полог, чтобы выбраться из гиганта и обрести человеческое тело. Касатка, вот ведь лукавое существо, поинтересовалась, а не выбросит ли он при этом свой нож, который так раздражал ее мантию, но Ростик оставил эти ее соображения без отзвука. Его занимала более насущная проблема – как на берегу его встретят неизвестные обитатели? То, что они определенно были не табирами, он знал, прикинув на глаз высоту и ширину пристани. Вот только задача, которую он должен был решить, легче от этого не стала.

Глава 22

Берег, на котором Ростик оказался, не заслуживал того, чтобы ради него переплывать море между Россой и Новой Гвинеей. Он был скользким, заросшим какими-то жуткими зарослями, по сравнению с которыми земная осока могла сойти за шелковую муравушку, и набит таким количеством кровососущих насекомых, что иногда хотелось все бросить и поискать что-нибудь более приемлемое.

Еще хорошо бы тут водились только комары, но тут же оказалось и полно пиявок, причем многие из них были вполне земноводными, по ночам перебирались на берег и нападали на Ростика с таким жаром, что поспать больше десяти-пятнадцати минут не удавалось, потом приходилось просыпаться и отдирать этих гадов от своей кожи. Впрочем, у них не было такого слабого строения челюстей, как у земных пиявок, поэтому они, если как следует сдавить им хвосты, расщелкивали свои зубы и отпадали, то есть можно было не опасаться заразы, воспаления или слишком уж большой раны.

Впрочем, крови они действительно выпивали немало, однажды, когда Рост проспал слишком долго, он даже встал с изрядно шумевшей от слабости головой. Пришлось убеждать себя, что эта беда случилась от недосыпа, а не то было бы совсем противно – все-таки в пиявках мало хорошего, какими бы целебными или другими свойствами они там ни обладали.

Перебегая с одного участка берега до другого, Рост не забывал и немного поохотиться. Как-то он убил змею и довольно успешно испек ее на камнях, другой раз разорил почему-то показавшееся ему очень опасным гнездовье птиц. Впрочем, понятно, почему… Яйца лежали в таких простеньких гнездах, что сожрать их ничего не стоило даже не самому отважному зверьку, а вот ведь – почему-то не жрали.

Впрочем, не испытывая судьбу, Рост убрался из подозрительного места еще до того, как стая птиц напала на него. Как и почему он так состорожничал, было непонятно ему самому, но когда он уже отошел от места пиршества на километр или чуть дальше, он сам же себя и поздравил – птиц собралось несметное количество, они бы растерзали его, если бы он промедлил. Кроме того, от этих яиц у него дико разболелся живот, и молочко, которым Лефиафан кормил его, вспоминалось теперь как нектар.

Попутно решая проблемы самостоятельного существования, Ростик пытался разведать берег. И вот тут у него случилась, пожалуй, самая главная неудача. Он даже не очень-то и понял, почему так вышло. Скорее всего потому, что в Лео у него как-то слишком уж изощренно работали мозги, а может, как раз наоборот – совсем не изощренно и даже глуповато… с точки зрения обитателей суши.

Оказалось, что, несмотря на все признаки близкой цивилизации и даже некоторые следы дорог, которые с трех сторон подходили к пристани, никаких поселений поблизости не имелось. То, что Рост принял за пирамидообразный город, высовывающийся над деревьями, оказалось… В общем, это была, конечно, пирамида, ступенчатая, сложенная из блоков каменного литья, но она выглядела древней, и главное – была совершенно пустой. В ней не было ни стражи, ни наблюдателей, не было даже близкого жилья. Она просто стояла в паре километров от реки и старела себе понемногу.

Ростик даже решил, что этот знак больше нужен тем самым кваликам в караване кораблей, но не местным жителям, обитающим на берегу.

Чтобы перед ними, если у него все-таки случится такая встреча, не выглядеть совсем уж дикарем, он сделал себе из травы длинную, до колен, юбку и сплел простенький, в виде косицы ремень, который удерживал ее на бедрах, а потом, от неспособности придумать ничего лучше, сплел еще один, на который привесил прямо через плечо свой нож. Таким образом Ростика было и видно сразу, что выдавало в нем представителя все-таки разумной расы, и он легко контролировался любым представителем Широв, потому что висел на виду… Если бы эти самые Ширы хоть где-нибудь ему встретились.

На третий день, осмелев от полной безнадеги своего пребывания на этом берегу, Ростик двинулся вглубь, хотя и очень не хотел этого делать. Все-таки быть поближе к воде, к реке, к Левиафану и Михайлову во втором гиганте, представлялось со всех сторон безопасней. Он прошагал уже километров десять по довольно сложным дугам, иногда возвращаясь к воде, иногда уходя от нее, когда вышел на нормальную тропу. И, в отличие от тех дорог, которые подходили к пристани, она выглядела часто используемой. Ростик даже порадовался ей немного. Ровно до того момента, пока не набрел на высокий каменный столб, на верхушке которого разместился чей-то чудовищный рогатый череп.

Вот тогда-то Рост задумался не на шутку – а стоило ли бродить тут? Существа, изобретающие такие вот дорожные указатели, явно не относились к мирному, как казалось Ростику ранее, племени Шир Гошодов, более того, они намекали на свою жестокость и опасность для такого беззащитного путешественника, каким Ростик сейчас являлся. Но вот что его заинтересовало более всего – стоя рядом с этим столбом, или стелой, Рост определенно чувствовал, что на него каким-то образом падает, словно свет несильной лампы, чье-то внимание. Тогда он решился.

Усевшись поудобнее, он принялся медитировать – сильно, без ограничений, как бывало с ним, когда он пробовал о чем-либо договориться с Фопом. Он сидел подле этой стелы и вызывал к себе кого-нибудь, кто сумеет с ним договориться. Просидев с полдня, с трудом освободившись потом от слишком глубокого погружения в этот мир, так в нем ничего и не разобрав, словно он пробовал разгадать головоломку, детали которой были разбросаны на десятки окрестных километров, он поднялся, размял ноги и… вернулся к реке. Решение он принял простое – если до утра следующего дня никто в этих краях не появится, он просто отсюда уйдет и попробует найти других обитателей Гвинеи.

А под утро к нему пришли. Он понял это сразу и тогда, еще в темноте, чтобы не волновать посетителей, разжег костер. Это был знак – если ты друг, тогда обозначишь себя, а если нет… Тогда приходилось думать о том, чтобы побыстрее удрать в воду, к Левиафану и под защиту Михайлова. Тот, кто прочитал Ростика в его медитации, это неплохо понимал и, пожалуй, немного напряженно ждал.

Далее незнакомцы повели себя вежливо, неожиданно они тоже запалили костер, довольно большой, настолько, что его свет отлично пробивался сквозь листву. А Ростик, еще раз внутренне порадовавшись, что он взял именно этот нож, в навершье рукояти которого было встроено кресало, и пожалев, что в Лео нельзя было взять такую необходимую штуку, как плащ, решил, что уж эту ночь он выдержит, благо, скорее всего, она должна была оказаться последней.

Поутру, когда и солнышко уже пригрело, хотя Росту это тепло после ледяной ночи показалось не самым пылким, к его бивуаку вышли сразу пятеро… Он внутренне дрогнул и даже приготовился бежать к реке. Как он удержался, он и сам объяснить потом не мог. Наверное, все-таки решил, раз они не напали ночью, значит, днем это будет не самым разумным…

К нему вышли пятеро вас-смеров. Они были не просто лоснящиеся, как всегда, тошнотворно-студенистые, они были еще и с какими-то заранее растопыренными пальцами, словно приготовились стрелять в любой момент, пускать свои смертельные, сводящие дикой болью с ума лучи. А Рост, что он мог?

Он стиснул зубы, подумал, что вполне может так оказаться, что совершает последние шаги по земле, и двинулся вперед. Разумеется, выставив руки, хотя что у него было кроме ножа? Зато он еще издали произнес слово мира.

– Л-ру, – звучало оно как-то не слишком обнадеживающе, тем более следовало продолжать. – Л-ру, ребята. Мне нужно поговорить…

– Ш-то теб н’жно… люд.

– Ого, так вы знаете, какие бывают люди? Уже неплохо.

Первый из вас-смеров, а это в их иерархии много значило, повернулся назад и издал такой высокий свист, что Рост краем глаза заметил, как в воде за ним задергались обе касатки разом.

И тогда он понял, что он бродил по берегу этой реки не просто так, никем не замеченный, а его изучали. И справлялись, где-то вызнавали про него сведения. Хотя это все равно выглядело не слишком дружелюбно.

Вот тогда-то из кустов, в окружении уже привычных, почти родных Широв, вышел Докай. Он был хмурым, не очень гладким, какими Ростик привык видеть представителей этой расы, и очень сосредоточенным. Причина его сосредоточенности стала ясна сразу, как он заговорил:

– Ты д’вно тут, зачем?

Говорил на едином он еще хуже, чем Винторук, например, стал за последние годы говорить по-русски. Это был какой-то не такой Докай, к какому можно было быстро привыкнуть. Это был… да, это был какой-то деревенский шаман, но никак не служитель высокого культа, с отточенным сознанием и колоссальными ментальными возможностями. От этой неудачи, давшейся такой дорогой ценой, как поход на Гвинею, со всеми попутными рисками, впору было завыть.

– Мне хотелось бы рассказать вам, что…

А вот дальше он продолжить не сумел. Этот деревенский без малейшего уважения или простой вежливости перед представителем неизвестной, в общем-то, тут расы, вломился в его сознание и принялся шуровать там, как голодная мышь в амбаре. Рост согнулся пополам, потом понял, что его сейчас вырвет, такого острого приступа боли, смешанной с отвращением, он не испытывал уже давно, даже чегетазуры, кажется, действовали осторожнее, чтобы не сломать его сознание… К тому же больше, чем даже от физической боли, он мучился от забытого ощущения собственного бессилия, от неспособности оказать достойное сопротивление давлению со стороны этого… Это был враг, может быть, куда хуже, чем просто враг. Это был Докай, который творил невозможную вещь – он вызнавал все, даже то, чего Ростик не хотел бы ему ни при каких условиях показать, перемалывая его волю, вызывая реакцию, ответом на которую могла быть только пальба из любого оружия… Если бы у Ростика, разумеется, было хоть какое-то подходящее оружие.

Он и не знал, что такое может быть у этих самых Докай, он и не подозревал, что существует у этой интеллигентной и достаточно продвинутой в морали расы такое презрение ко всем, кто… не укладывается в их представление о… да, о господстве. Это было действие рабовладельца, который не относится к другому существу, которое было слабее его, иначе, чем к рабу.

Рост выпрямился, по его лицу текла кровь пополам с потом, он удивился этой крови и тогда понял, что он прикусил язык, пробуя бороться с этим… людоедом. Он смотрел теперь на Докай с ненавистью, с ужасом и с пониманием, что как бы ни были сильны его человеческие возможности, если этот тип захочет, Рост быстро и безоговорочно умрет. Или с ним сделают тут что-то, что еще хуже смерти. Он смотрел на этого Докай, а тот и не пытался проявить никакого внимания к чувствам и настроениям человека.

Какими-то боковыми уже, не главными своими мыслями он пытался обдумать то, что выкачал из сознания человека, и это его немного удивляло. Он спросил:

– Разве представитель господствующей расы может прибыть к нам в таком виде?

Речь его показалась почти чистой, и тогда Рост понял, что, внедрившись к нему в мысли, этот Докай гонит образы, как у Роста иногда получалось под воздействием Нуаколы. Или в разговорах с кесен-анд’фами. Он потряс головой, он был взбешен. И он знал, что главное – это уйти.

Он повернулся к реке, чтобы уйти, он был оскорблен, хотя понял это не сразу, а сделав несколько шагов. Он проделал этот путь не для того, чтобы какой-то деревенский Докай демонстрировал свое превосходство над ним. И хотя это был по всем статьям провал, он решил уйти и никогда больше не иметь с ними дела.

Он шел, отлично понимая, что вот-вот может раздаться шипенье выстрела вас-смера, и тогда он умрет. Может быть, умрет даже раньше, чем упадет на землю. Но на это ему было как раз наплевать. Он шел и на постэффекте от ментальной агрессии Докай видел только свои искусанные пиявками, исцарапанные, голые ноги. Кстати, довольно некрасивые, к тому же еще и слабые. Вся его человеческая слабость вот сейчас предстала перед ним в виде этих самых чертовых ног…

Он плюхнулся в воду, быстро выплыл на середину. Тут уже были обе касатки. Его Лео кружил на месте, словно у него вдруг разболелись зубы и он не мог иначе унять эту боль, кроме как бессмысленным кружением в воде, поднимая столбы брызг. Тогда Рост понял, что гигант, как это ни покажется кому-то странным, следил за тем, что Ростик делал на берегу, и удар Докай, его нападение пришлись в значительной мере и на касатку. Вот Лео немного и помешался.

Это заставило Роста, прежде чем взбираться в его полог, протискиваться между двумя гостеприимно распахнутыми кожаными створками, привести себя в чувство. Потому что, если касатка увидит, что с ним произошло, если он заберется в нее в таком виде… Возможно, Лео больше никогда не станет ему подчиняться. Это было вполне возможно. И что же тогда он будет за наездник?

И все-таки, поплавав, он понял, что, если не заберется в гиганта, возможно, станет еще хуже. Пришлось забиться в Лео, разделить с ним боль от унижения и бессилия, которые по-прежнему переполняли его.

Правда, касатка приняла это лучше, чем он ожидал. Ее не оскорбили слишком человеческие реакции, зато… Да, Лео приготовился драться, приготовился умереть, если потребуется. Хотя, к счастью, все опасности уже миновали. И чертов Докай, и его вас-смеры куда-то испарились.

Вот и хорошо, подумал Ростик, направляя огромное тело касатки по течению и постепенно приучая себя правильно ощущать его движения, его мысли, его неторопливое восприятие мира в целом. Вот и хорошо, решил Рост, иначе, если бы была его воля и у него имелись возможности, скорее всего, он бы натворил тут такого, что… возможность сотрудничества с Докай была бы раз и навсегда перечеркнута.

Но главное, не исключено, что после этого ответного удара, который мог быть нанесен при нынешнем состоянии Роста, всей мощью оружия, которое только имелось в распоряжении людей, ему вряд ли стало бы легче. Может быть, стало бы только хуже.

Зато он знал твердо, больше никогда, ни за какие коврижки, ни под каким приказом он не будет переговорщиком. Он просто не позволит никому еще раз сделать что-то подобное с собой. И он знал это почти так же твердо, как то, что почему-то не выбросил нож. Просто забыл о нем, а теперь было, в общем-то, поздно об этом вспоминать. Он был не в состоянии выбираться из Лео и выбрасывать его. Ему нужно было элементарно прийти в себя. Хотя сейчас он и думал, что никогда уже по-настоящему по-дружески настроиться к Докай не сумеет. Эту страницу полагалось перевернуть и по возможности забыть ее. Другого пути у него не осталось.

Глава 23

Назад плыть было приятно, Ростик откровенно радовался этой вновь обретенной свободе, тем более что у него после атаки, которую провел Докай, почему-то очень заметно очистилось сознание, и куда больше, чем обычно бывает, когда оказываешься в гиганте, и он отлично ощущал, как радуется, ко всему прочему, еще и Михайлов. Тот попросту плескался, хотя в этой мелководной речке, в этих берегах и над камнями, которые грозили тяжелыми ранами, плескаться, конечно, было не слишком заманчиво.

Поглядывая в небо, переворачиваясь то на бок, то на спину, Рост плыл, и ему приходили в голову странные мысли. Почему-то настойчивей всего он вспоминал Антона, как того низвел почти до состояния бессловесного ребенка Фоп-фалла, тогда еще незнакомый и ужасно мощный в ментальном плане зверь, оказавшийся со временем мирным соглядатаем и едва ли не ручным одомашненным питомцем. Теперь-то Фоп не вызывал злости за тогдашнюю свою, как казалось, жестокость, и в этом было что-то важное. Вот только что именно, Рост никак не мог уразуметь. Он даже попробовал было вспомнить, как все было, но мысли, исходящие от человека, мешали Левиафану, и пришлось не думать.

Но как это частенько с ним в последнее время случалось, только Рост приводил себя в относительную ментальную пустоту, возникали совсем уж странные представления, и тогда он решил, что и это обдумывать не будет, по крайней мере сейчас, потому что поневоле сворачивал к мысли о цели, которую должен был преследовать Докай, устроив ему это… испытание?

Что, если это была просто проверка, а браться ли им, Докай, вообще за обучение людей тому, что они хотели от них получить? И выходило, что на это здорово смахивало, что Рост, чего уж греха таить, не слишком понравился «шаману», а значит, люди Докай не показались. И следовательно, Росту просто дали понять, что отказываются иметь с человечеством дело. Даже такое, в общем-то, ни к чему их не обязывающее, как подкачка людей, подгонка их возможностей к гигантам, которых по человеческому же шаблону вздумал готовить Зевс.

Еще раз решил Ростик проверить свои логические построения, пробуя не отставать от Михайлова. Он был в Нуаколе. Там для возни с ним, человеком, которого Нуакола вздумал использовать, предварительно обучив кое-чему, хотя и не совсем понятно до сих пор, чему же именно, он выделил друга – Докай. И тот отлично справился с заданием, он не только привел Ростика в чувство полного владения мышлением, что было после плена у пурпурных и всего, что с ним произошло, совсем не так просто, как могло показаться, но и вернул ему недостающую полноту жизни, а главное – подготовил каким-то таинственным образом к появлению гигантов, научил его действовать в этой ситуации, пользоваться гигантами, когда они появились.

Значит, думал Ростик, можно было бы предположить, что нормальному, цивилизованному и дружественному к людям Докай это снова не будет стоить особого труда. Просто в силу их природных особенностей, так Рост и думал, когда предлагал этот поход…

Он ошибся лишь в том, что полагал, что все Докай – дружественны, что они автоматически по каким-то им одним ведомым причинам принимают людей за существа, которым можно оказывать помощь. Тем более что первый поход на Новую Гвинею также окончился удачей, луковицы травки ихны им выделили и цену за это заломили не чрезмерную. Всего-то и взяли, что книгу Ростика о его плене на русском, кстати, языке, да попросили, если Фоп будет согласен, пригнать им кусочек, чтобы вырастить из этого кусочка полноценную особь «думающего мускула»… Или тут было что-то еще?

Ведь возможно, что Ростик что-то просмотрел, пропустил в своих оценках, чего-то не только недоучел, но даже не понял, что заблудился и его предположения неверны? Вот только такой оборот дела существенно не стыковался с тем простым фактом, что прежде Ростик ни разу не ошибался по-крупному. По мелочам – да, случалось, но в важных вещах… Неужели это с ним случилось, как и многое другое должно случаться с каждым – впервые?

Они прошли какую-то груду камней, которые Ростик не очень-то и помнил, расцарапались, зато здорово поохотились на рыбную мелочь в тишайшей заводи, правда Михайлов, сколько ни нырял, больше сомов не отыскал. Или те научились каким-то образом прятаться. Но вполне возможно, что Михайлов сам не слишком стремился быть удачливым охотником, все-таки домой направлялись, не вверх по течению шли в неизведанной реке.

На следующий день, немного подлечившись, как лечатся все гиганты, относительным спокойствием и раздумьями, тронулись дальше. Рост почему-то во время этого нежданного привала решил, что остановку эту Артем устроил для него, а не для того, чтобы привести в порядок касаток. Скверное состояние и гложущие мысли Ростика передавались и ему, в том состоянии включенности в сознание касаток это невозможно было скрыть, вот напарник и решил… По-своему, не слишком даже тактично, зато, как выяснилось, вполне добившись своих тайных целей. А они были таковы, что в слишком уж напряженном состоянии Ростик, по его мнению, мог наделать ошибок, и тогда берега родного залива они вряд ли когда-нибудь увидят. В общем, Михайлов готовился к переходу мимо опасных, уже вполне цивилизованных берегов, мимо городов, мимо возможных новых караванов, которые непременно бы их атаковали.

И разумеется, по трудному, уже вполне ноябрьскому, едва ли не более опасному, чем река, морю. Он готовился, собирался, как всякий солдат, который знает, что впереди его ждут испытания, в которых он предпочел бы иметь подготовленного, а не оскорбленного и чрезмерно эмоционального командира.

Рост немного подумал о нем. И сам себе удивился, зачем же он вообще взял с собой Михайлова. Пока так все получалось, что он мог бы проделать этот поход и самостоятельно, в одиночку, без поддержки второй касатки. Вот только с викрамами, конечно, труднее было бы справляться, и сбивать их с тела, вцепившихся своими неимоверно сильными руками, а так… Вот тогда Ростик и решил, что может и тут ошибаться. Такая уж у него возникла болезнь – он начал этого опасаться. А раз так, тогда…

Тогда следовало вот какое соображение. Если все-таки допустить, что Докай сделал все исключительно по-дружески, даже напал на Роста именно как друг… Все-таки не попытавшись его закабалить, обратить в немыслящего раба, не выжигая ему сознание, как когда-то попытались сделать пурпурные, тогда… Из этого могло следовать много разного.

Например, он действительно пробовал помешать людям слишком уж активно пользоваться гигантами. Возможно, что симбиотические контакты с ними грозили обернуться чем-то гораздо более скверным, чем войны за территории или даже за исполнение взятых обещаний, например, по поводу завоевания юго-восточных шхер для заливных викрамов. Или опять же война для доставки сюда, на Гвинею, спор или икринок Фопа…

Нет, так можно было додуматься до такого, что оставалось бы только сидеть в Боловске, как когда-то решил сидеть первосекретарь Борщагов, и не высовывать за некий очерченный уже, сложившийся периметр носа. Даже разведки производить лишь для того, чтобы убедиться, что маток насекомых, например, не стало слишком много и новая война с насекомыми им не грозит.

Вот тогда Рост понял, что он незаметно для себя подводит какие-то итоги своей службы, производит реестрацию достижений человечества и в целом готовится к чему-то, что могло оказаться хуже всего, хотя что это могло быть, при всем своем воображении он придумать не сумел.

И вдруг все изменилось. Разом, неожиданно и очень сильно.

Просто Ростик почувствовал, как его хвост, вернее, конечно, хвост его Левиафана бьется об камни. Но… И это было самое чудовищное, он не проталкивал его вперед. Левиафан просто потерял равновесие, все многотонное тело касатки билось, потому что его как-то мгновенно связали, да так, что невозможно было вырваться.

Он завис примерно в трех метрах под водой, не в силах вырваться, и от этих ударов и скачков тела еще больше запутывался… в сети! Рост приказал Лео застыть, это было трудно. Такая мощная и совершенная машина мускулов, костей, чувств и превосходного сознания не желала мириться с потерей свободы действия, движения и могущества. И жизни. Это было бы почти страшно, если бы у Роста с его гигантом оставалось хоть немного времени на то, чтобы бояться.

– Артем, назад, помогай по обстановке, но сейчас… Осмотрись!

Он не понял, что кричит, может быть, больно вгрызаясь в дыхательно-питательный сосок, который накладывал на его лицо Лео. Но главного он достиг, Михайлов откатился назад, правда не понимая еще ничего, не в силах даже оглядеться, чтобы помочь Росту понять, что же вокруг происходило.

Так, думал Ростик, мы не двигаемся, кислород на движение почти не тратим, у нас есть минуты три, может быть, пять. За это время…

И тогда понял, что такого времени ему никто не даст. Потому что краем сознания, именно мышлением, а не глазами, он увидел, как с обоих берегов речки из кустов, из зарослей похожей на камыш травы выходят сразу несколько лодок. И на носу каждой стояло по два-три квалика, те же, что составляли команды кораблей недружелюбного каравана, который касатки встретили, поднимаясь по реке.

Да, у Ростика имелось гораздо меньше пресловутых трех минут, на которые он рассчитывал. Вот тогда, уже срывая с себя маску, выдергивая руки, ноги и все тело из чересчур плотной, зажавшей его в спазмическом усилии мантии, он прокричал Михайлову:

– Не подпускай ко мне лодки… Делай что хочешь!

Он вырывался из полога с такой силой, что даже пузырьки воздуха вокруг пошли. Но его касатка, его Лео-друг вдруг снова запаниковал и стал биться, нимало не подумав о том, что теперь своими рывками не просто тормозит Ростика, а может запросто раздавить его, сломать кости, выбить суставы.

К тому же он опять тратил на эти рывки кислород, а от поверхности, где можно было сделать вдох, его отделяли три метра воды… Рост оттолкнулся от тела касатки, ощущая, что правая его нога не действует. Она была или сломана, или вывихнута в колене, но одной ногой он все-таки оттолкнулся, удивляясь про себя, отчего вокруг установилась такая темень. И лишь вынырнув, набрав воздуха в кипящую от боли грудь, понял, что это была не темень, просто его человеческие глаза не были способны видеть в воде.

Он попробовал отдышаться и оглядеться.

С правого берега к ним спешили три лодки, лишь далеко за ними виднелось еще две, но они почему-то не стремились оказаться ближе. И тогда Ростик увидел, как гигантский хвост касатки Михайлова взвился в воздух и накрыл одну из этих лодок. Удар по посудине для этого хвоста, наверное, был не менее болезненным, чем удар о камни, но Михайлов вполне разумно использовал этот рывок и, очевидно, помогая себе крыльями-плавниками вдоль тела, носом опрокинул вторую лодку. С третьей в него полетели гарпуны, на этот раз, как отметил Ростик, не речные, широкие, рассчитанные на небольшую рыбу, а вполне викрамские, узкие, отточенные подобно стилетам. И кидали их руки, которые, казалось, принадлежали не кваликам чуть больше метра ростом, а словно бы силачам-п’токам.

Рост повернулся к левому берегу. Тот был чуть дальше, так ему раньше казалось, когда он плыл еще в касатке. Теперь же… С этого берега на него накатывало не менее семи лодок разом. Квалики в них орали что-то, потрясая оружием в воздухе, а самые решительные уже прикидывали, как можно бросить гарпуны в него, в Роста, и в показывающийся из воды хвост его Лео. Кстати, от этого хвоста тоже приходилось уворачиваться, но на это Рост уже не обратил внимания. Видимо, связь с касаткой у него еще кое-какая осталась, так бывало и с другими гигантами, но длилась она недолго, могла прерваться в любое мгновение…

Он в пару рывков добрался до головы своей касатки и нырнул. В его руке уже тускло светился нож. Тот самый, который доставлял ему и его Лео столько мук, пока они добирались до Гвинеи. И который теперь был единственной их надеждой.

Рост оказался перед мордой касатки, мельком удивляясь, почему та терпит, что этот нож оказался так близко, но Лео вдруг успокоился, даже чуть развернул морду, чтобы нож не задевал его более нежную кожу на подбородке… Вернее, там, где нижнюю челюсть можно было бы назвать подбородком, если бы речь шла о человеке.

Сеть оставалась почти невидимой под водой. К тому же она была чрезвычайно плотной. Ростик почти услышал, как ее струны скрипят под лезвием, когда он рассекает их. То есть он попробовал их рассекать, а на самом деле приходилось их перепиливать, острота ножа оставляла желать лучшего, потому что клинок слишком долго без ухода провисел на его ноге, залитый, по сути, водой и ржавея от того кислорода, который сочился из Ростикова тела на глубине.

Он вдруг понял, что перестал видеть окончательно. И тут же снова почти угадал, как и раньше, что в паре сантиметров от его плеча воду прорезало острие, набитое на древко. Это был гарпун кваликов, которые, как оказалось, уже подобрались к ним… К тому же вода стала душной, тяжелой и маслянистой одновременно. Рост чуть отвел голову от сетки, пробуя понять, как не запутаться в ней самому.

Лео умирал, ему определенно не хватало воздуха, к тому же его в спину поразили несколько гарпунов. Боль от их глубоких, проникающих ударов должна была возникать адская, и все-таки Лео пробовал не двигаться, выигрывая какие-то секунды до того момента, когда человек освободит его от сети, вернет ему опору в воде и он сможет подняться, чтобы вдохнуть сладкий, живительный воздух…

Рост и сам понял, что задыхается. Делать нечего, он рванулся наверх, чтобы продышать, как все пловцы, легкие. В него тут же воткнулось что-то горячее, глубоко ушедшее в нижнюю часть торса, немного сбоку, к ноге. Он перевернулся, выдернул гарпун, который сверху никто почему-то не удерживал, и снова нырнул. Он и не заметил, что освобождался от гарпуна, одновременно глотая воздух.

Теперь у него нога была парализована в двух местах, но это было даже неплохо, если бы удар попал во вторую ногу, которая была ему необходима, чтобы маневрировать в воде не только руками, дело выглядело бы еще хуже.

Он снова оказался перед мордой Лео и принялся освобождать его, только теперь сеть почему-то собралась в какие-то пучки, и разрезать их было гораздо труднее. И еще он замечал, что над ним происходит какая-то драка, может быть, Михайлова с теми семью лодками, которые подошли с левого берега.

Вот только атаковать их в полную силу он не мог, малоподвижное, тонущее тело Лео не давало ему достаточно пространства для ударов, поэтому он больше тыкался, не в силах перевернуть ни одну из лодок, и получая удары гарпунами, которых оказалось чрезмерно много… Ростик подумал, значит, скорее всего, теперь не всплыть. Еще разок сделать вдох не получится, и он решил, что будет пилить до конца, пока сам не утонет. Разумеется, это должно было произойти даже раньше, чем захлебываться станет его Левиафан…

Он не выдержал. Каким-то странным движением, прикрывая свою целую ногу той стороной тела, из которой в воду вздымалась струя мутной крови, чтобы не получить еще одну рану, Рост поднялся. Теперь на его руке болталось столько разрезанных нитей от сети, что хватило бы на якорный канат, и не исключено, он удержал бы океанское судно, а не только слабеющего с каждым мгновением Левиафана…

Рост снова вдохнул, вполне расчетливо сделав выдох, еще в воде, всплывая, сэкономив этим пару мгновений, снова нырнул и опять принялся пилить. Удары гарпунами почему-то стали менее сильными, и хотя он ощутил пару из них, но не обратил на них внимание… Заметил другое – тень Михайлова куда-то подевалась, вероятно, касатка Артема, не выдержав массированной атаки острых игл, все-таки отступила.

Он пилил и понимал, что вот сейчас откажет зрение, потом он перестанет слышать тот гул, который стоял в воде от криков касаток, потом его движения сами собой остановятся… Но пока он пилил, понимая, что сумел лишь немного освободить Лео от сети сверху, а нужно было сделать больше, чтобы гигант мог подняться.

И вдруг Ростик ощутил, что летит по воздуху. Оказывается, Лео, дружище, сумел вырваться сам. Он дождался, каким-то образом ощутил прореху, прорезанную Ростиком, поднапрягся и рванул!.. Мигом вынеся свою голову на поверхность. То, что он при этом отшвырнул Ростика, как котенка, метров на пять в сторону, к делу, конечно, не относилось. Хотя Рост, уже ослабев от боли и потери крови, как-то крайне неловко плюхнулся об воду животом, не сумев развернуться в воздухе, пока летел, что окончательно отшибло у него способность двигаться…

А потом, когда Рост все-таки пришел в себя и сумел, плавая, как колода, поднять голову, стало ясно, что они победили. Теперь от сети, видимо, осталось одно воспоминание, о, она уже не представляла угрозы. Зато Левиафан… О, он мстил! И даже не просил помощи у касатки Михайлова. Вернее, не исключено, что он просил напарника не вмешиваться, чтобы порезвиться всласть.

Он разбивал лодки, словно они были сделаны из картона, а не из крепчайшей кованой древесины. Он добивал кваликов, спасающихся вплавь, ударами хвоста, он топил их изумительно точными ударами морды, от которых не могли защититься даже океанские акулы, а при случае попросту перекусывал им руки-ноги и, как разок Ростику показалось, даже голову… Это было что-то невообразимое.

Рост снова лег на воду, пробуя ощупать себя, чтобы понять, насколько серьезно он ранен, ведь не исключено, что гарпун этих ребят из засады пробил ему, например, печень, и это значило, что жить ему осталось не дольше пяти-десяти минут. Он оставался спокойным и разбирался в своих ранах вполне осмысленно, чтобы не напортачить, чтобы увидеть эту смерть, на случай, если он все-таки умирал.

Да, почему-то самым важным теперь для него стало вот это – встретить смерть, если она его все-таки подстерегла. Хотя, следовало признаться, умирать не хотелось. Что Рост поставил себе в заслугу больше, чем хладнокровие и эту, в общем-то, мелкую, нежданную и немного нелепую победу.

Глава 24

Его раны, полученные в драке с кваликами, оказались куда серьезнее, глубже и опаснее, чем хотелось бы. Рост так вообще, лежа в пологе своего Левиафана, подумывал, что если бы не звериное здоровье его касатки, он бы вполне мог и душу отдать. Но вот, уже который раз за все время его пребывания в Полдневье все-таки, кажется, не отдавал ее, а приберег для себя.

Раны Левиафана тоже были глубокими. Даже казалось удивительным, что эти вот коротышки, за которыми силу и какую-либо эффективность признавать было странно, почти голыми руками, по сути, холодным оружием сумели такому монстру, как Ростиков Лео, нанести такой ущерб. У касатки была избита морда, причем один глаз, кажется, стал хуже видеть, у него были исколоты нервные центры вокруг дыхательного отверстия, и у него были изодраны плавники, вероятно, когда Лео пытался вырваться из сети и молотился об камни речного дна.

В общем, касатке тоже необходимо было дать время на поправку, и, как иногда казалось Ростику, возможно, более, чем человеку. Потому что переход через море в Залив должен был потребовать куда больше сил, чем у Лео теперь имелось. Впрочем, Левиафан не унывал, пребывая в полной уверенности, что назад они непременно доберутся. Он даже немного развеселился, по сравнению с той меланхолией, которой Рост заразил его после встречи с негостеприимным Докай.

Раны, полученные Михайловым и его зверем, не шли ни в какое сравнение с ранами Роста и Лео. Они даже не заросли, а просто затянулись, как бывает только под воздействием какого-то колдовства, и уже через два дня о самых глубоких ударах гарпунов кваликов ни Михайлов, ни его касатка не вспоминали.

Это позволило Росту и Лео довольно уютно устроиться в глубокой и свежей заводи, в то время как Михайлов охотился и приносил им добычу. Зверь Михайлова иногда, конечно, возражал, когда приходилось относить напарнику самые лакомые куски, но не слишком. Прежде всего потому, что было ясно – если бы им не так повезло, если бы в сеть попал не Рост, а тот же Михайлов со своей касаткой, то эти двое, несомненно, выбраться бы из ловушки не сумели. Даже если бы Рост покинул своего Лео и попробовал освободить их, вырезать сеть, чтобы они не захлебнулись. Они бы погибли просто потому, что некому было бы прикрывать их, один Левиафан вряд ли сумел бы так толково нападать, когда квалики атаковали с берега.

А впрочем, не факт, как говорила мама, ведь даже в одиночку рассвирепевший Лео действовал вполне разумно и умело… Хотя, конечно, драться с нападающим и неплохо подготовленным противником и просто преследовать дурачков, которые уже ни о чем не думают, кроме как о бегстве, – большая разница.

Так что по-настоящему на судьбу жаловаться не следовало, все вышло удачно… Правда, было бы неплохо, если бы такую ловушку вообще никто не расставлял, и драться не пришлось бы, да еще в таких невыгодных условиях, но тут уж, как говорится, если бы да кабы…

Вода стала еще холоднее. В той заводи, где обосновался Рост с Лео, у берега образовалась полоса ледяного припая, и потом она чуть не с каждым часом становилась все шире и основательнее. Сперва Лео, когда ему хотелось вдохнуть, пробивал ее рывком снизу, но уже к вечеру это стало невозможно, лед сделался прочным, как камень, и об него можно было пораниться не меньше, чем о камни на речных перекатах.

Поэтому они решили потихоньку двигать к океану. Причем, осознав, что этот привал завершен, Михайлов, от продолжающейся у него радости, что они направляются домой, разболтался. Он зачем-то рассказал, вернее, оттранслировал свои мысли по поводу драки с кваликами, по поводу относительно быстрого восстановления Роста с Левиафаном и даже, как показалось, высказался в том смысле, что плавать в виде такой вот зверюги не так уж скверно.

В тени этих его мыслей Рост почему-то отчетливо уловил едва ли не предложение, вертящееся на языке у Михайлова, что было бы неплохо, раз они такие здоровые и сильные, заглянуть не куда-нибудь, а на восточный край их континента, где находились шхеры – мечта и цель заливных викрамов. Рост, как ни был он плох, серьезно взвесил эту идею, и она ему, надо честно признать, почти понравилась. То есть несмотря на то что он едва мог двигать левой ногой, несмотря на то, что стоило им с Лео приударить на нормальной скорости за Михайловым, и у него через час, самое позднее, открывались раны, залепленные пологом его касатки, но он попробовал все-таки всерьез поразмыслить: а не сбегать ли туда?

Почему-то сейчас это казалось вполне исполнимым делом, тем более что вода стала холодной и в тех местах бушуют зимние шторма… Зимние холода обещали снизить активность викрамов, а следовательно, они не будут отходить от своих подводных городов в шхерах слишком уж далеко. А что касается штормов… Касатки ориентировались в самых бурных волнах с легкостью балерины, вздумавшей перейти знакомую сцену. Зато для викрамов этот постоянный гул и волнение моря, множество появляющихся во время ненастья течений снижали способность видеть, слышать и понимать, что вокруг происходило. Так что сейчас, если бы не раны Лео с Ростом, самое время смотаться на разведку.

И все-таки, когда они дошли до устья реки, стало ясно, что на такой подвиг Рост не способен. Причем именно Ростик, а не его Лео, его гигант, его касатка. Левиафан как раз вполне допускал такую пробежку. Крюк в пару-тройку тысяч километров, хотя, может быть, и побольше, не казался ему страшным… После похода вниз по реке Ростик понял – если довольно скоро ему не окажут грамотную медицинскую помощь, если его не отлечит мама, или Чертанов, или еще какой-нибудь человеческий эскулап, он на всю жизнь не просто охромеет, но, пожалуй, даже существенно потеряет подвижность. Потому что у него временами дико болел позвоночник, а это могло означать много разного, но все с очень скверными последствиями. Рост с грустью вспомнил Евиного летуна. Его способность лечить наездника во много раз превосходила аналогичную у Левиафана. Видимо, лабиринт, наделяя вновь рождающихся гигантов неким набором способностей, все-таки вносит некие изменения в предыдущую программу. Может быть, не совсем удачные с точки зрения человека.

Когда они вышли в море и в полной мере насладились его чистотой и соленой пряностью, когда наконец стряхнули с себя последние капли тяжелой, пресной и замутненной, излишне текучей и неверной речной воды, Рост сам попробовал поохотиться. Это было необходимо, чтобы понимать, в каком он состоянии, в какой мере может верить своему по-прежнему не приходящему в норму телу. И вынужден был признать, что в драки им лучше не вступать, хотя по скорости с викрамами и другими морскими чудищами они уже вполне могли соперничать.

И следовательно, к заливу следовало идти не в попутном течении, которое находилось в полутысяче километров восточнее, а через спокойную воду. Почти там же, где они шли на экраноплане, когда возвращались прошлой осенью с грузом луковиц ихны.

Конечно, это требовало чуть больше усилий, потому что вода тут была ровной и не несла касаток вперед, но это обещало меньше встреч с местными обитателями, да и косяки морских рыб, по вкусу которых обе касатки немного соскучились, здесь выглядели плотнее и больше.

В общем, они пошли по широкой дуге. Как оказалось, этот путь был наилучшим еще и потому, что восточнее их пути, примерно в том районе, где течение было бы для них наиболее благоприятным, уже через два дня перехода они обнаружили немалые стаи океанских викрамов. Те расположились странными пятнами, возникающими в сознании Роста, когда он пытался своими криками определить их расположение. Внешне они как бы просто плавали, но стоило сопоставить их маневры с расположениями рыбных косяков, как становилось понятно – они ждут именно касаток, которые прорвались к Гвинее. Потому что ничего общего с кормежкой, охотой или другим практическим значением эта расстановка не имела. Зато при желании они могли догонять Роста с Михайловым с легкостью, от которой иногда становилось неприятно, – так бывает неприятно от присутствия слишком умного врага, от которого можно ожидать необычных ходов, превосходящей тактики и чрезмерной целеустремленности.

В целом этот переход проходил гораздо спокойнее, чем их путешествие на Гвинею. То ли они научились избегать ненужных трудностей, то ли зима действительно была временем замирения океанских глубин, разумеется, относительного.

Волны иногда поднимались значительные, почти до метра, тогда Михайлов, не испытывающий никаких трудностей, кроме голода, начинал перепрыгивать через них, поднимая тучи брызг, и приглашал принять участие в веселье. Для Ростика это было трудновато, но он понимал напарника. Если бы он мог, тоже, пожалуй, попрыгал… Потому что это было здорово. Даже серое полдневное небо не наводило свою обычную тревогу, а солнышко так феерически здорово просвечивало воду, разрисованную пеной, что иногда хотелось запеть.

Ростик, как с ним иногда случалось, даже начинал думать, что это и есть настоящая жизнь – простор, чистота и свобода, о которой, наверное, могут догадываться только летчики в небе и моряки в океане. Как тут не попрыгать, тем более что любой возникающий после этих упражнений голод очень просто было утолить, добравшись до очередной компании кефали или даже заныривая вниз, чтобы схватить медлительных и тихих придонных рыб. В охоте на них главное было их обнаружить. Ну и еще, пожалуй, не стоило нарываться на очень похожих на текучих, мягких в повадках, но очень сильных тварей, здорово похожих на земных мурен. Вот эти были по-настоящему опасными, потому что они умели вцепляться в плавники, а загнутые внутрь зубы не позволяли так просто от них избавиться, приходилось позволять своему напарнику скусывать их, а потом еще иногда и раздирать на кусочки голову, уже лишенную тела.

– В общем, мы не слишком умелые наездники касаток, – вынужден был как-то признать Ростик, которому одна такая тварь чуть было не откусила кончик хвоста.

– Выросло бы потом, – отозвался Михайлов. Он вился где-то у дна, пробуя выследить акул, которые могли тут появиться, принюхавшись к крови, оставшейся после разгрызенной мурены.

Но Рост так не думал, ему казалось, что с восстановлением прежних форм у его Левиафана возникли бы сложности.

Однажды они напоролись на огромную стаю летающих китов, которые мягко плыли в верховом ветре на запад. Огромные, почти невидимые животные вдруг стали снижаться к плывущим касаткам. Некоторые из них даже сели на воду. Рост и раньше видел, что летающие черви такое умеют, но что они при этом способны еще и охотиться, не догадывался.

В общем, от них тоже пришлось спасаться, благо по своим скоростным качествам касатки могли дать им фору.

Когда они уже отчетливо ощущали приближение берега их Россы, наткнулись на широкую полосу каких-то плавучих водорослей, которые дрейфовали, выставив над своими очень красивыми тельцами подобие невысоких треугольных парусов. Они определенно были растительного происхождения, но имели в себе какую-то и животную составляющую, поэтому Михайлов решил их отведать, тем более что их клубни имели аппетитный вид. Но Рост окриком остановил его. Что-то в этой стае ему не понравилось, хотя сначала он и не мог объяснить, что же вызвало у него такую реакцию.

– Они похожи на борым, – наконец пояснил он.

И лишь высказав это мнение, обнаружил, хотя скорее догадался, чем по-настоящему увидел, что после этого плавучего скопления не остается почти ничего живого. За широкой, в десяток километров полосой, напоминающей зеленеющую траву, действительно не оставалось даже планктона. Даже придонные растения и прочие обитатели исчезли там, откуда эта… лужайка появилась.

Рост представил, как на Михайлова бросаются мириады этих самых плавунцов, как они парализуют его каким-нибудь ядом на тонких стрекалах, и тогда… В общем, он не знал, как ему следовало бы поступить самому. Спасать Михайлова было бы трудно, он вряд ли с этим справился бы, но и бросить его было трудно, потому что… Потому что он не бросал никого и никогда, если мог оказать помощь.

К счастью, его оттранслированная картинка на напарника подействовала, и они далеко обошли это непонятное скопление, избежав заодно и полосу показавшейся им мертвой воды, которая оставалась после него.

Лучше всего было, конечно, по ночам, когда они плыли, наслаждаясь необыкновенным спокойствием. Их умение ощущать мир по отраженному звуку голосов позволяло чувствовать себя уверенно. Зато при этом немного сдвигалось сознание, и их мозги переходили в какое-то иное, удивительно приятное состояние. Так бывает, если подыскивать человеческие аналогии, у мирного костра в лесу, в компании хороших знакомых. К тому же ночами почему-то становилось чуть теплее, или у них и это ощущение диктовалось измененным сознанием, этого Ростик так до конца и не понял.

А потом они, довольно неожиданно для себя, вышли к заливу. И почти сразу же обнаружили, что из него выходит мощная звуковая волна, словно где-то далеко, за сотни километров, молотили в большой колокол. Рост прислушивался к этому звуку, пока они искали проход среди прибитых волнами защитных водорослей заливных викрамов, да к нему и невозможно было не прислушаться.

И решил, что источник этого звука находится… в Одессе. Он даже немного испугался, вспомнив, что как-то они так же, на подходе к Боловску, наткнулись на сигнал общей тревоги. Но в этих звуках тревоги не слышалось, а было в них что-то похожее… на маячное определение правильного направления. Это был сигнал, может быть, предназначенный им. Но кто же догадался так ловко определить для них верный курс?

– Наверное, это делает та часть Зевса, которая породила для нас касаток, – решил высказаться Ростик, потому что ничего другого ему просто не пришло в голову.

– Далеко слишком, – отозвался Михайлов.

А Ростик вспомнил, что на Земле киты-нарвалы, кажется, умеют переговариваться своими сигналами чуть не через весь Атлантический океан. По крайней мере, некоторые ученые серьезно подтверждали это даже какими-то приборными записями. Нужно будет у Пестеля спросить, уже в который раз подумал он, сразу же осознав, что, как и прежде, скорее всего, забудет об этом, когда окажется в суматошном человеческом сообществе.

Местные акулы пропустили их на редкость мирно, или научились уважать их силу, или просто сказывалось сезонное охлаждение воды. Рост вспомнил, что для этих хищников и на Земле существовал какой-то температурный предел, за которым они обычно не нападали. Правда, что это был за предел, и действовал он только в отношении людей или в отношении крупных зверей вообще, он не помнил. Эту загадку он также не мог разрешить сам, как и многие другие. Пожалуй, даже слишком многие.

Через ограждение из водорослей они прошли с муками, но все-таки прошли. По ту сторону этого барьера, уже в водах залива, их встретило настоящее воинство викрамов… которые вдруг организовали что-то вроде почетного эскорта. Да, именно так. Иначе Ростик не придумал, как назвать эту почти бесконечную вереницу вооруженных, но на редкость смирных рыболюдей, которые даже делали что-то вроде приветственных жестов, когда они с Михайловым проходили мимо.

Артем занервничал, когда они столкнулись с этим явлением, ему все казалось, что вот сейчас, набравшись мужества, викрамы бросятся в атаку, и что тогда делать с этими ребятами, вооруженными ножами, копьями и защищенными даже подобием панцирей, было бы непонятно… Но никто их не атаковал, им только что-то пробовали сообщить резковатыми, иногда мешающими плыть в правильном направлении голосами.

Рост опять подумал было, что в Одессе что-то происходило, но потом успокоился. Викрамы не пробовали обязательно донести до них значимую информацию, они просто выражали какую-то неуловимую эмоцию, и ничего больше. Чтобы поддержать напарника и сделать ситуацию как бы необратимой, Ростик даже выговорил:

– Артем, оказывается, мы с тобой молодцы, ты догадываешься?

Михайлов подумал, а потом, к великому изумлению Роста, вдруг отчетливо, чуть не скандируя каждое слово, отозвался:

– И все равно, с тобой больше – никуда.

Рост посмеялся, но… вынужден был признать, для благодушного Михайлова в этих словах было даже слишком много смысла. Хотя и следовало, вероятно, ответить, мол, если будет нужно… Но сейчас, на подходе к Одессе, после трудного и опасного путешествия, Рост и сам сомневался, что в этом когда-нибудь возникнет необходимость. Что поделаешь, он тоже устал, даже не меньше Михайлова.

Часть пятая

Корабль Докай

Глава 25

Ким старательно делал вид, что пробует честно мешать Ростику работать. Рост и сам помог бы другу, но отлично понимал, что у него выйдет фальшиво, потому что Ким, разумеется, ничуть не мешал, даже наоборот, поддерживал, ободрял, принимал участие, как это называется по-русски, хотя ни на каком другом языке, конечно, из тех, которые Ростик знал, эта фраза не имела смысла.

– Нет, ты скажи, – уронил Ким обычную свою присказку, – а как ты почувствовал, что на вас готовится засада?

– Никак, – отозвался Ростик. – Ее было не видно, не слышно, и то, сколько на обоих берегах оказалось лодок, выдает, что они отлично подготовились.

– Они вообще-то классные бойцы, эти квалики, верно?

– Не очень. Они хороши только для… для какой-то определенной среды, – Рост потер свою круглую голову, на которой после того, как он выбрался из Левиафана, волос было не больше, чем у свежебритого Котовского.

Он теперь с опаской гадал, как его, абсолютно безволосого, теперь примет Винрадка. Или Лада… Черт, в этом он окончательно запутался. Тем более что где-то тут, в Одессе, на горизонте еще маячила Василиса, которая тоже пару раз повела себя… скажем так, словно у нее на Роста имелись какие-то права.

– На Вагосе они живут в лесах, тут они – мореходы… Хорошо, выразимся осторожнее, речники.

– Что-то мне подсказывает, что и моряки тоже, – хмуро ответил Рост, потому что воспоминания о драке с кваликами были еще свежи.

– Тогда… – Ким подумал, – они – экстремалы?

– Что? – Рост не думал, что такое слово могло существовать.

– Это Рымолов придумал, у него же самая здоровая библиотека на английском, кажется… – Ким заметил, что Рост хмурится при упоминании этого человека. – Да не волнуйся ты так. Дондик всегда к нему питал слабость, вот и привлек. Он же умница, хотя и не выдержал испытания властью.

– Мне все равно, – попробовал слукавить Рост.

– Он сейчас русско-единый словарь составляет, группу студентов для этого набрал… Не все же тебе одному на едином болтать.

– А Василиса? А остальные?

– Практики, они и писать-то по-нашему не обучены. – Такая небрежность к другим расам была в Киме удивительна и необычна. – Кстати, Василиса тут и так загружена выше крыши, переводить ведь нужно правильно, и пурпурные ни с кем, кроме нее, работать не хотят. – Ким улыбнулся, глаза его стали щелочками. – Она и сама рада, что пришлась ко двору.

Ким уже рассказал, что на ближний к берегу из двух оставшихся целенькими трофейных кораблей, захваченных на Валламахиси, в последнее время свезли до трех десятков разных пурпурных, и они толково объясняли людям принципы мореходства и технического обслуживания разных машин. Казаринов пропадал там неделями, его интересовала, в первую очередь, технология получения черной пленки, вырабатывающей электричество, а во-вторых, кажется, раскрутка маховика в ночное время. Ему не давала покоя идея, что при таком способе электропитания можно будет задействовать станочный парк вагоноремонтного завода в Боловске.

Рост посмотрел в окно своей кельи, которую ему отвели в главном здании Одессы. Он жил тут, когда еще и не было никаких других поселенцев в Одессе, давным-давно, словно в прошлой жизни. Море, как всегда, висело перед ним стеной, вот только его закрывали зимние туманы. Или еще осенние?

Где-то там, в этой серовато-жемчужной дали, Михайлов упражнялся с Гартунгом наездничать в касатках. Да, так случилось, что даже Лео предпочел Росту здоровенького и пышущего азартом Генку Гартунга. Этому бы стоило радоваться, но Рост почему-то грустил. Иногда ему приходило в голову, что если бы Гартунг не оказался таким способным к совмещению с Левиафаном, то Рост, после небольшого лечения, вполне мог бы отправиться на разведку с Михайловым к юго-восточным шхерам, даже с некоторой группой заливных викрамов, и это было бы делом куда более полезным и значимым, чем то, чем он занимался теперь.

А занимался он делом не слишком приятным, составлял отчет о походе в Новую Гвинею. Писать было тягостно и трудно, потому что занятие это слишком уж напоминало ему те годы, которые он провел в Храме, вернувшись из плена, когда «ваял» свою дурацкую книгу. Что-то в том его положении и общем состоянии было настолько сильным, что Ростик замечал его признаки и сейчас, а от них хотелось поскорее избавиться… Но он все равно старался, понимая, что любая мелочь может оказаться важной, и ни одной деталью их путешествия с Михайловым не следовало пренебрегать.

– Ким, я иногда скучаю по тем временам, когда мы были солдатами, нацеленными на простое действие, и обходились рядовыми докладами.

– Я и сам скучаю, – неожиданно серьезно ответил Ким. – Но думаю, дело в том, что мы были молоды. – Он снова хмыкнул. – Мы были красивы, здоровы, и у нас почти не возникало проблем… Если не считать того, что приходилось постоянно искать, чего бы сожрать.

Дверь раскрылась, в комнату, где Ростик сидел с Кимом, вошел Артем Сопелов, второй муж Любани и отец ее нынешних детей. Когда Рост вернулся в Одессу и пояснил, что сильно ранен, его тотчас определили в госпиталь к Сопелову, который оказался тут главным хирургом. Вот уж к нему в лапы Ростик ни за что не хотел бы попасть, но пришлось покориться. Тем более, что врачом этот… как бы соперник Роста оказался толковым, только раздобрел, стал шумно дышать и даже ходил с трудом, особенно по лестницам, при том, что сам Ростик остался худощавым и бегал как заведенный. Хотя до мускулистой стати Кима или, допустим, Лады ему было, разумеется, далеко. Но те на рычагах антигравов сидели, а это будет посерьезнее, чем в грузчики податься.

– Гринев, – устало выговорил Сопелов, – вы опять манкировали приемом лекарств. Почему я должен за вами бегать?

– Не должен, – буркнул Ростик.

– И тем не менее, когда сестра мне сказала, что вы опять отказались пить микстуры, мне пришлось бросить госпиталь и через полгорода тащиться, чтобы уговаривать вас, словно маленького ребенка.

– В госпиталь я все равно не пойду, – сказал Ростик убежденно. – У вас там нет рабочей обстановки и вообще – скучно.

Госпиталь в Одессе пустовал, народ тут подобрался все больше здоровый, крепкий, а уж хирургу и вовсе нечего было делать. Вот Сопелов и нацелился на Роста, как на сочное яблоко… Если бы тот позволил себе быть таким яблоком.

– А зря, это избавило бы меня от многих сложностей. – Сопелов, вздохнув, достал из кармана какую-то бутылочку, чистенькую ложку и принялся наливать в нее пахучую гадость, шевеля губами.

Считает капли, чертов костоправ, подумал Ростик. Если у него еще иногда и получалось отмахнуться от медсестры, которая приходила к нему из госпиталя, от главного тут врача отбиться было труднее.

– А ведь вы из хорошей медицинской семьи, – почему-то выговорил Сопелов, протягивая ложку. Его неприязнь выказывалась в том, что он не принес ничего, чтобы запить ту бурду, которой собирался потчевать Ростика.

– Давай, брат, лечись, – протянул и Ким, вытаскивая из внутреннего кармана своего бушлата небольшую флягу.

– Что это? – спросил Сопелов. – Учтите, Ким, ему спирт противопоказан.

– Это всего лишь настойка на калгане, – отозвался Ким и подмигнул Росту.

Ягоды калгана, кем-то занесенные с Земли, в Полдневье отлично прижились, и хотя настойка на них почему-то отдавала машинным маслом, тоником оказалась превосходным. Такие фляжки в последнее время, как заметил Ростик, вошли у пилотов в моду, они частенько прикладывались к ним, если выматывались больше обычного, да и после полетов пускали в ход.

– Знаю я вас, – буркнул Сопелов обиженно, – у вас такие настойки, что уж лучше бы водкой его поили. Еще раз говорю – противопоказано.

Дверь за плечами Сопелова едва заметно качнулась на петлях. Рост попробовал вскочить, но нога опять подвела, и быстро подняться не удалось. Но это и не потребовалось, потому что он уже понял – вошел кто-то из аглоров. Вместо вставания Ростик попытался его почувствовать, но и этого не успел. Следом за невидимкой в комнату ввалилась Лада. Она была в таком же бушлате, что и Ким, только чистеньком, зато лицо у нее покраснело с мороза.

– Вы тут сидите, черт побери, – заговорила она, стряхивая редкие снежинки с волос, забранных в конский хвостик, – а там Михайлов приплыл… Говорит, что в залив входит какой-то корабль.

– Что-о? – Ким забыл о фляге, он стал медленно и неуклонно подниматься, у него даже глаза потемнели.

– Они ночью наткнулись на корабль, который уже преодолел противоакульское заграждение из водорослей и идет полным ходом к нам, – зачастила Лада. – Нужно вылетать на разведку, вот что!

Ким оглянулся на Роста. Тот уже немного успокоился, потому что теперь все приходило в норму. Перед ними, возможно, вырисовалась новая, неизвестная пока опасность, и следовало принимать какие-то меры. Это был не Сопелов с очередной бессмысленной гадостью.

– Какой корабль? – Рост поднялся со второй попытки и принялся натягивать на себя свитер, бушлат и уже искал глазами, куда подевался его пистолет на офицерском ремне.

– А ты куда? – спросил Сопелов. – Вы же ранены, Гринев.

– Вот тут ты не прав, Артем, – веско провозгласил Ким. – Без него идти на разведку бессмысленно, он с ними договорится, а мы нет. Поэтому… – Он шагнул к Ладе, считая разговор с доктором оконченным. – Полетим на «мышке».

– Нет, – покачала головой Лада. – Лучше будет, если на нормальной бочке. Над морем видели прозрачных червей, без башенных пушек можем влипнуть.

Ким кивнул и повернулся к Росту, который из-за болей в ноге, в боку, в позвоночнике и вообще от неожиданности все еще копался с одеждой.

– Майор, ну сколько тебя ждать?

Рост повернулся к углу, в котором, скорее всего, стоял аглор, и спросил:

– С нами?

Бастен откинул капюшон.

– Я готов.

– Ага, – подытожила Лада, – еще и Бастен… Гружеными, однако, пойдем, – она помолчала, – что невесело.

– Ерунда, всего-то километров пятьсот, – сказал Ким. И вынужден был добавить: – В одну сторону.

Вылетели они на лодке, которая, как повелось в Одессе, на всякий случай была заправлена заранее и под завязку. Загребным на этот раз Ким взял совершенно невообразимых статей бакумура, которого в насмешку почему-то называл Никудышником.

Вот этот Никудышник так взялся за свою работу, что поднялись в воздух рывком, словно из катапульты стартовали. Ростик, обустраиваясь в башенке с пушками, за спинами пилотов, немного потренировался, чтобы руки его сами находили запасные обоймы, заправленные в кожаные карманы вокруг сиденья.

Взяли курс на север, при этом Ким немного подергал антиграв, чтобы и самому приспособиться к его ходу.

– Ты же на этой машине уже раз тысячу летал, – негодующе бросила Лада.

– Летал, – признал Ким, – но проверить никогда не мешает. Вода внизу больно холодная, купаться не хочется… Если что-то не в порядке.

– Я сама эту бочку проверяла вчера.

– То ты, а то… мастер моего пошиба, – отозвался Ким.

Ростик решил, что эту говорильню следует приостановить.

– Лада, Михайлов не объяснил, что за корабль они видели? А то, может, зря на таком вот драндулете летим? Может, гостям только в три-четыре крейсера имеет смысл показываться?

– Нет, крейсеров не нужно… Михайлов сказал, это обычный деревянный тихоход, идет под змеями. Еще он заметил, что вокруг него викрамов почти нет… В общем, как ты рассказывал, скорее всего это купцы какие-нибудь.

– Купцы? – удивился Ким. – Да, вспоминаю, бывают и такие мореходы. Только в Полдневье я с ними не сталкивался.

– Ох и худо Михайлову придется, если ошибается, – выдала Лада, – когда вернемся.

– Если вернемся, – ехидно уронил Ким. – Кто знает, какие у них там драндулеты водятся. Ведь корабельные змеи они поднимают, скорее всего, антигравами… Или летающих китов, например, отгонять приходится, или рыбу разведывать.

– Наслышаны, – согласилась Лада и принялась ускорять машину.

– Одна надежда и осталась, – продолжал Ким, – в крайнем случае, мы на них аглора сбросим, он нам этот корабль за десять минут захватит.

– Парашюта нет, – сдержанно пояснила Лада.

– А Бастену не нужно, мы над водой приспустимся, он и выпрыгнет, Ростик так делал уже. А потом мы его на палубе встретим. Вернее, он нас встретит.

– Все-таки, Ким, ты пират в душе, – с чувством выступил Ростик. – Если корабль, то сразу давай захватывать… А если это хорошие ребята?

– Вот пусть и докажут, желательно до встречи с Бастеном, – завершил дискуссию Ким. И Рост с ним внутренне согласился.

Три часа с хвостиком летели почти молча. Лишь иногда Ким выдавал какие-то приказы то Ладе, то Никудышнику, который взрыкивал сзади, словно Винторук в прежние времена. Все-таки Ким очень любил дисциплину на борту своего антиграва, особенно в исполнении бакумуров.

Разок сбились с курса, о чем Рост сразу же доложил Киму, и тот послушно компенсировал промах. Лада озадаченно поинтересовалась:

– Ты их уже чувствуешь?

– Не очень, – высказался Рост, хотя в этом была какая-то неправда.

Потому что он действительно уже ощущал, как им навстречу, словно в прежние времена с Валламахиси, протянулся тонкий, жестковатый, но вполне заметный луч внимания. Но на этот раз их не столько обнаруживали, сколько вели, может быть, даже приглашали. И это было странно. Если корабль вошел в залив с недружественными намерениями, неизвестные гости определенно должны были маскироваться, а не выдавать себя. Ведь не думали же они, что кто-нибудь просвещенный среди людей не поймает этот луч?

У человечества имелись и аймихо, очень эффективные в дальних, не слишком информативных связях, и гиганты… Может, тут и скрыта разгадка, подумал Ростик, они поняли, что мы их заметили с касаток, и решили, что прятаться бессмысленно. Но тогда… Да, тогда выходило, что они очень уверены в себе.

Ким протер стекло перед собой концом полетного шарфа, сокрушенно поцыкал:

– Не воздух, а молоко какое-то. Ни черта не видно, даже море определяю только по солнечному пятну.

Они действительно плыли в сплошном облаке. Лишь внизу слабо отсвечивало от воды солнце, все-таки пробиваясь через этот полог тумана, укутавший море.

– А как ты направление удерживаешь? – удивился Ростик. – Ведь компас?..

– Нам Казаринов недавно гирокомпасы поставил, какими пурпурные на кораблях пользуются, – пояснил Ким. – Они не очень врут, кое-что понятно, если заранее их выставить. – Он оглянулся на Роста. – Так что не журысь, хлопче, лучше думай о том, кого мы впереди встретим, и прозрачных летунов не проворонь.

Летели еще часа четыре, а потом Рост понял, что корабль находится где-то близко. Он попросил:

– Давай-ка по кругу походи.

Ким послушно попробовал заложить вираж влево, Лада, кажется, рычагами дернула машину в свою сторону, поглядывая в боковое окошко, между ними возникло мелкое соревнование. Пока Ким не сдался, скорее всего, из галантности:

– Хватит, а то штанги порвем, – пояснил он девушке, чтобы она не думала, что победила силой.

– Как дети, – высказался Ростик. И вдруг почувствовал: – Вниз, но не ниже метров пятидесяти… Если можете. Теперь прямо. – И прилип к стеклу, чтобы увидеть, что творится внизу.

Они выскочили из тумана мгновенно и на миг ослепли от солнца. А жаль, потому что тут посмотреть было на что.

В неожиданном разрыве тумана, прямо на краю солнечного пятна, играющего на волнах, поднимая небольшой бурун и оставляя заметный с высоты след, на веслах, торчащих из бортов, как ровные крылья, ползла ладья. Низкая, сплошь заправленная палубой, с какими-то фигурками на ней, которые занимались очень важным делом – складывали змея, спущенного из-за тумана или потому, что эти мореходы не знали здешней акватории, так что для них было – чем надежнее, тем лучше.

Высотный змей имел еще коробкообразную форму, и фигурки рядом с ним казались мелкими, словно муравьи вокруг громоздкой добычи… Но скоро он должен был превратиться в груду распорок и ткани, две такие уже лежали в корме корабля, и их, кажется, подготавливали к тому, чтобы снести в трюм.

Ким затормозил так резко, что Роста бросило вперед по ходу. Лада оказалась еще резче, она почти сразу попробовала опустить нос антиграва, чтобы ей стало виднее. Ким недовольно проворчал:

– Опять поперек батьки… Ты бы слушалась меня, девушка, а не то прикажу руки с рычагов снять.

Они повисели, наклонившись носом вниз, слегка дрейфуя по инерции, Ким наблюдал за кораблем долго, почти до новой стены тумана, в которой тот должен был раствориться, словно в мутном уксусе.

– Здорово, – проговорила Лада. – Кстати, опять пропустили, как они змеев своих на корабль сажают.

– Важно не как сажают, это и я смогу, интересно, как поднимают их, – отозвался Ким.

Ростик тем временем «вникал» в корабль внизу изо всех сил. И у него кое-что получалось. Он мог рассказать, как сделан набор корабля, какие он издает звуки на ходу, он мог даже определить, как он управляется… Только все это видел как бы снизу, словно наблюдал за ним из касатки, и это его слегка озадачивало. Но он понял главное:

– Они идут в Одессу. И почему-то совсем нас не боятся. – Он подумал. – Вернее, понимают, что прием им окажут по высшему разряду, и можно даже надеяться на какую-нибудь прибыль от торговли.

Последние слова прозвучали у него вопросительно. Он пробовал понять, что тут происходит, но уже знал, по-настоящему у него не получится. Нужно было думать дальше. Вот этим он и занялся.

– Значит, все-таки купцы, хорошие ребята. Торговать приехали, – высказался Ким. – Кто бы мог подумать?

– С чего это они? – теперь Лада обернулась на Роста. – Ведь ты говорил, что ничего на Гвинее на этот раз не добился?

– Он всегда себя недооценивает, – буркнул Ким.

– Отставить треп, – приказал Ростик. – Теперь, ребята, главное, нужно слетать к Фопу, я попробую установить с ним контакт, чтобы он не вздумал этому кораблю противодействовать. – Он снова взвесил свой план. – И надеюсь, что он предупредит наших викрамов, чтобы те тоже не рыпались. А не то – плохо получится.

– Главное, – согласно кивнул Ким, – чтобы нам топлива на твои эволюции хватило.

– Нет, все-таки главное, чтобы они до Одессы дошли. – Рост даже лицо потер от сосредоточенности. – Возможно, это – контакт с их морским сообществом. И корабль этот разнесет весть, что мы нормально можем торговать, и тогда… Если только…

– Что? – спросила Лада.

– Если только они не везут нам что-то или кого-то, кто нам очень нужен.

– А нам кто-то нужен? – не понял Ким.

– Он говорит о Докай, – пояснила Лада. Она снова повернулась к Ростику. – Слушай, Фоп зимой обычно сидит у твоего Храма. Ты будешь там высаживаться, чтобы свои медитации устраивать?

Оказаться дома было бы здорово, решил Ростик. Но ему хотелось быть и в Одессе, когда туда прибудет корабль. Потому что перспективы и новые возможности, которые «плыли» к ним с этим кораблем, казались невообразимыми. И в них следовало очень аккуратно и точно разобраться.

Глава 26

Садиться у Храма все-таки пришлось. Сначала Бастен попросил, чтобы его там высадили, причем сделал это в обычной для него уклончиво-решительной манере. А потом и Ростик понял, что контакта с Фопом с воздуха у него не получается. И поскольку это было действительно важно, пришлось ему тоже высаживаться на берегу, чтобы дотелепать до дому на своих двоих, как он внутренне ни содрогался от такой перспективы.

Но Ким почему-то стал неумолим, он настаивал, чтобы сразу лететь с тем, что они подсмотрели, в Боловск. В общем, решили, что километров пятнадцать пассажирам придется пройти пехом, и тогда топливных таблеток антиграву хватит до Города, а вот тратить еще четверть часа на подлет к Храму и потом на возвращение тем же маршрутом было в их нынешнем состоянии рискованно.

Рост посмотрел-посмотрел на друзей-пилотов, и решил, что с Бастеном проделать этот путь будет безопасно. Вот он и высадился с аглором у моря, и потопал почти в темноте, проводив антиграв на юг взмахом руки, который, конечно, никто не увидел. Ну, может, исключая невидимку, но тот как вышел из машины, так и растворился сразу. Даже песок, кажется, под его ногами не скрипел.

Ростик топал себе, переживая боль в ноге, неожиданно проснувшиеся неприятные ощущения в боку, и пробовал унять головокружение. Это было непросто еще и потому, что слишком уж он растратился, когда с борта антигравитационной бочки пробовал вызвать «думающий мускул».

Впрочем, он уже догадывался, что фокус не в том, что сверху это было мудрено сделать, а в том, что стояла слишком глубокая осень, Фоп, скорее всего, уже залег в зимнюю неподвижность, когда ему не только думать не хотелось, но он и питался-то от случая к случаю и самым простым образом, например, планктоном.

Когда переставлять ноги стало привычно, Рост понял, что неплохо видит в этой мути, не намного хуже, чем человек в воде, а это позволяло не сбиваться с шага. Бастена по-прежнему было не слышно. Где-то взлаивали панцирные шакалы, еще где-то неподалеку плескалось море, шумели прибрежные кусты… Все было очень хорошо, спокойно, как бывает только вдали от городов, в первозданной дикости Полдневья.

На Роста снизошел покой, расслабуха и абсолютная убежденность, что он – лишь маленький всплеск пламени, называемого жизнью, и ни на что большее не претендует… Внезапно он понял, что сидит на берегу моря, что рядом, на расстоянии вытянутой руки находится невидимка, который не бросил его, а почти по-дружески охраняет со своими мечами, и что он только что провел сложнейший, почти невозможный в его нынешнем-то состоянии сеанс связи с Фоп-фалла. Вот только Рост почти ничего не понимал и не помнил из того, о чем он просил Фопа и чем их переговоры закончились.

Он попробовал подняться. Это было сложно, он устал, и, как всегда после таких вот ментальных и непонятных нагрузок, ему хотелось одного – выпить горячего морса из боярышника, лечь и вытянуть ноги. Но поступать так было нельзя, Бастен, скорее всего, был готов оказать лишь посильную помощь, а в остальном он сам обязан, если не ранен… И бесполезно было его убеждать, что после таких вот штук Роста смело можно было записывать в инвалиды.

Когда он все-таки поднялся, его шатало. Он был настолько не в себе, что даже не сразу понял, что с неба на них уже смотрит солнышко. Он спросил:

– Бастен, разве уже день?

– Ты просидел всю ночь, я думал, ты окаменел. – Он помолчал и вдруг доложил совсем уж неслыханное для аглора: – Ты сильный думатель, Рост-люд.

Они снова пошли, причем Ростик пытался лихорадочно, насколько это было доступно его измочаленным мозгам, сообразить, куда идти проще, к Храму, или теперь можно отправляться к Одессе? Получалось, что все-таки можно и к Одессе, только это было дальше километров на тридцать, и следовательно, без аглора такой поход выдержать было нелегко.

– Ты все еще собираешься в Храм? – спросил он невидимку на всякий случай.

– Будет лучше, если мы соберемся дома вместе, – отозвался Бастен. И добавил почему-то: – Компактно.

Рост тащился по песку, едва проросшему редкими по зиме стебельками травы, и прикидывал, что надолго его не хватит. Да, что ни говори, а эта вот нагрузка с думаньем, с его непонятными отключками сознания, здорово выматывала.

– Полагаешь, мне следует быть в Храме?

– Ты открыл для чужаков залив, они теперь пройдут, – отозвался Бастен.

– И что? Я не понимаю…

– Тебе следует самому увидеть, что ждет тебя впереди.

Ростик помолчал.

– Мне кажется, когда корабль прибудет в Одессу, меня все равно вызовут. – И вдруг он понял, что сказал ему аглор. – Ты хочешь собрать всех своих в Храме? Но у нас же мало времени, всего-то… дня два.

– Поэтому ты меня замедляешь, – сказал Бастен и вдруг резковато, так что Рост даже охнул, взвалил его себе на спину и побежал.

Странное, должно быть, зрелище, лениво размышлял Ростик, почти засыпая на спине невидимки, скрюченный человек летит в метре над землей, причем со скоростью, явно превышающей бег нормального стайера…

А потом он все-таки уснул. Или почти уснул. В себя он пришел уже в паре километров от Храма, когда тот виднелся между прибрежных дюн блеском своей крыши и дымом очагов. Ростик никогда так не наблюдал Храм, в котором провел долгие годы, который собственными руками восстановил, о котором всегда думал, как о доме. Он даже удивился этому… И лишь тогда понял, что проснулся от скрытого раздражения Бастена.

Он заставил невидимку отпустить себя, немного размял затекшие ноги, потом выпрямился и сказал:

– Спасибо, Бастен. А теперь иди, выполняй свой план, собирай своих… компактно.

Невидимка исчез, лишь пару раз на легких снежных лужицах проявились его следы. Кстати, в сторону Храма. И правильно, решил Ростик, он должен добежать до тех, кто охраняет аглорышей, предупредить, чтобы не высовывались, и лишь потом отправляться на поиски Ихи-вара и тех, кто бродит где-то еще.

Рост осмотрелся и, как уже с ним случилось вчера вечером, почувствовал, что тут ему очень хорошо. Он медленно, но неуклонно наливался тем особым, не выразимым словами равновесием, что так редко посещает людей, чрезмерно суетливых и многодумающих существ. И это совсем не шло им на пользу, особенно когда они забывали о том, что это состояние может возникать у них чаще.

Ростик даже одежду оправил теперь с удовольствием, даже пистолет на боку не казался тяжелым, даже недалекие стаи оголодавших хищников его не беспокоили. И вдруг он решил, что ради этого состояния гармонии с миром, кажется, он и совершает все свои поступки и прошел через все, что ему пришлось преодолеть…

В Храме его уже ждали, Ждо приготовила отменный обед, уже обед, отметил про себя Ростик, хотя полагал, что для этого еще рановато, ведь Бастен не шел с ним на плечах, а бежал, как скаковой конь, и поэтому все-таки было рано, до условного полудня должно было пройти еще часа два или три. Тем не менее есть хотелось, и он с удовольствием принялся уплетать супец из сушеных грибов на рыбном бульоне, какие-то пельмени со сметаной, в которую было добавлено местное хмели-сунели, и компот из разных ягод. Винрадка сидела, подперев щеку, смотрела на него умильно, словно к ней пришел не какой-никакой муж, а некий ангел во плоти.

– Вам Бастен сказал, что я буду? – спросил Ростик.

– Сказал и еще предупредил, – жена нахмурилась, – что скоро ты неизбежно удерешь опять.

– Может, завтра, когда придет корабль… – Ростик принялся рассказывать о том, что у них в Одессе произошло, и вдруг понял, что Винрадка еще ничего не знает о его походе на Гвинею.

Он принялся рассказывать и эту историю, втайне надеясь, что она все произошедшее там как-нибудь прокомментирует, и из этих ее слов удастся понять, как аймихо относятся к тому, что они с Михайловым пережили. Но Винрадка, и Ждо, и Винторук, который приковылял послушать, и бакумуреныши в несметном количестве, которых не отправили в Боловск учиться на зиму, и даже кто-то из невидимок, как Ростик почувствовал по тому, что Винрадка побаивается смотреть в угол у лестницы, ведущей на второй этаж, слушали его словно сказочника, который, может быть, придумывает все прямо на ходу.

Ростик еще не успел завершить свое повествование, еще обдумывал, как уляжется спать после такого-то обеда, но вдруг Винторук поднял свои уши из шерсти над плечами. Рост дрогнул.

– Что?

– А-а’грв.

– Не может быть. Кому я потребовался, если Ким, скорее всего, обо всем доложил начальству?.. Или это не ко мне?

Но Винт оказался прав, в морозном воздухе за стенами их теплого и уютного дома разливался шум работающих на пределе мощности антигравитационных котлов тяжелого крейсера. От чувства покоя всего этого места мигом не осталось и следа, оно было разорвано в клочья, разметено, как легкий утренний туман разгоняют даже слабые полдневные ветра. И определенно, крейсер шел за Ростом.

Это были Ким с Ладой, они даже не особенно и отошли от своего крейсера, который, как иногда бывало с Ростиком, показался ему чужим, большим и чрезмерно ощетинившимся пушками.

– Быстрее, Рост, начальство требует, чтобы ты прибыл в Одессу.

Пришлось собираться, хотя с этим как раз проблем не было, Ждо, по старой привычке наложила ему пирожков с рыбой, даже приготовила судок с понравившимся грибным супом, но передать не успела, Лада, усевшись на место левого вспомогательного пилота, так зашипела на Кима, который расположился за правыми задними рычагами, что они взлетели, чуть не обдав спешащую бакумуршу антигравитационной волной.

– К чему спешка? – оторопело спросил Ростик.

– Председатель, Перегуда, Пестель и еще кто-то… уже в Одессе, – пояснил Ким. – Ждут тебя, чтобы быть готовыми к приему иностранцев.

Рост поерзал, сидеть на месте среднего вспомогательного пилота, куда его решительно усадила Лада, было трудно. Кроме того, все время хотелось взяться за рычаги, хотя Ким заранее попросил его этого не делать. Мол, мы сами, ты только тормозить нас будешь… Рост даже вспомнил Бастена с его – «замедляешь», но в возражения не пускался, ему хотелось спать, а кроме того, боли после поездки на невидимке стали сильнее.

– Какие иностранцы? – не понял Ростик, подумав об аймихо, аглорах и пурпурных разом. Еще, при желании, можно было вспомнить бегимлеси, дваров, волосатиков и викрамов. Еще, опять же, где-то существовали другие разумные или полуразумные… соседи человечества, но о них думать уже не хотелось.

И смех и грех, решил Рост, про себя удивляясь вот этой русской привычке принимать в себя почти любые формы жизни и считать их едва ли не своими, родственными, но при этом постоянно чуть ли не паниковать при мысли о каких-нибудь… иностранцах. Что-то в этом было неправильное, но уже до того обыденное, что и спорить не хотелось.

– Сухроб, ты поднажать не можешь? – прикрикнул Ким на сидящего за головными рычагами пилота. Рост опять не понял, спросил шепотом:

– Какой сугроб?

– Это Сухроб, ты его, кажется, не знаешь, – пояснила Лада, указав подбородком на первого пилота крейсера. – Через пару-тройку месяцев, наверное, научится пилотировать велосипед, если будет стараться.

Рост заметил, как тяжелая шея парня впереди налилась краской. Все-таки казарменные обычаи в Ладе стали необратимыми, решил Рост и принялся рассказывать, как он сдуру сумел-таки объяснить Фопу, что корабль следует пропустить в Одессу.

– Никто в этом не сомневался, – буркнул Ким, и разговор на этом неловко завершился.

В Одессе, когда они прибыли, дым стоял коромыслом. Город готовился к приему «иностранцев», как выразился Ким. Оказалось, что для прибытия, организуя встречу первых в жизни человечества Боловска купцов с другого континента, начальство решило расстараться. Тем, кто должен был прибыть, решили выделить вполне уютные домики неподалеку от порта, два строения для складов, и даже подбирали кое-какую охрану, чтобы их поменьше беспокоила местная ребятня.

При этом пурпурных, которых оказалось больше тысячи, подумывали выселить, чтобы не пугать неизвестных моряков раньше времени. Но и мощь собирались продемонстрировать, поэтому расположили за городом, на посадочной площадке два крейсера, с тем, который приволок Ростика, насчитывалось три.

Офицеры сбились с ног, наводя на всех постах и в орудийных башнях небывалый блеск, попутно распиная каждого солдатика, у которого не все пуговицы оказывались начищены до хирургической чистоты, а остальному населению срочно приказали провести банный день. С обязательной постирушкой, чтобы все выглядели цивилизованно.

Рост, как ни намеревался сразу по прибытии в Одессу доложиться и отправиться на боковую, все-таки походил по улицам, посмотрел на разные странные, с его точки зрения, проявления начальственной подготовки к торжественной встрече, а затем отправился к Дондику.

Бывший капитан госбезопасности сидел в привычном для него здании, в общей столовой, за здоровенным столом, составленном из сдвинутых трех обеденных, и распоряжался кучей дел сразу. Вокруг него тоже разместилось немало народу, Росту даже пришлось подождать, пока перед Председателем освободится место. Зато потом он уселся с полным правом и поздоровался.

– Ты чего такой хмурый? – спросил его Дондик, протянув руку, хотя, чтобы ответить на рукопожатие, Росту пришлось привстать. – Ты все, как обычно, сделал правильно, сходил на Гвинею, приволок кого-то… Хотелось бы, правда, знать, кого именно?

– Гринев, – спросил его оказавшийся неподалеку Пестель, – что тебе не нравится?

– Ваш марафет, – выдавил Ростик, набираясь решимости. – Глупости это все.

– Объясни? – попросил Перегуда.

– Если вы хотите их правильно встретить, то лучше не пурпурных выселять и не бакумуров заставлять расчесываться, а выслать им навстречу крейсер, или даже пару, сбросить с них концы, посмотреть, захотят ли они зачалиться, и добуксировать до Одессы, если все получится. И вежливость будет соблюдена, и силу продемонстрируем, если вам захотелось с помпой их встречать.

– Та-ак, – протянул Дондик, оглянувшись на тех, кто стоял за его плечами. – Этот Гринев всегда придумает…

– Нечто такое, что потом только в затылке чешешь, и как сами не догадались, – подсказал Пестель, тонко улыбнувшись Ростику через очки.

– А ведь и впрямь! – зачастил невесть откуда вынырнувший Смага. – На Земле, когда встречают корабль, то высылают ему лоцмана.

– Дело не в лоцмане, а в том, чтобы они на веслах не надрывались, – уронил Перегуда. – Дело говоришь, парень, – добавил он, обращаясь к Ростику.

После этого, уже не обращая ни на кого внимания, даже на начальство, которое единодушно принялось отдавать соответствующие приказы, Рост отправился к себе наверх, в комнату, где на столе еще лежали листы с недописанным отчетом. Поглядывая на ручку в чернильнице, он решил его при случае доделать. Мало ли кто захочет его прочитать, вдруг найдет что-нибудь такое, что он и сам пропустил, пока болтался на Гвинее в Левиафане.

Все-таки, «сбоку виднее, – как говорил отец, – «за» доской все умеют играть», подразумевая шахматы. Кстати, решил Ростик, это идея, если что и может служить доказательством цивилизованности людей, так это не чистые подворотнички или даже крейсеры-буксировщики, а вот эти деревянные фигурки. Да, это я отлично придумал, не забыть бы, когда они приедут, думал он перед самым засыпанием.

Разумеется, он понимал, что спать ему придется недолго. Если начальство все правильно разыграет, «иностранцы» должны были появиться в Одессе, может быть, еще до наступления темноты.

Глава 27

Рост проснулся от шепота.

– Как думаешь, он почему такой ленивый? Тут такое творится…

– Он и перед боем всегда пробовал соснуть, – прозвучал голос Кима.

– Наслышаны, – снова прошептала Лада.

– Входите, – Рост поднял голову.

– Они подошли к Одессе, Председатель требует тебя к себе, – бодро доложил Ким.

Умываясь и пробуя немного почиститься по необходимости предстать перед начальством, Рост все-таки пробурчал:

– И не нужно делать из меня невесть кого. Сплетни передавать тоже не нужно. – На всякий случай, чтобы ребятам было понятно, он передразнил Ладку: – Наслышаны… Что у тебя за присказка такая дурацкая появилась?

– Сплетни не мы придумываем, это народное творчество, – объяснила Лада.

– Ты уже не солдат с передовой, парень, – добавил и Ким. – Занимаешь значимое место в нашей иерархии, поэтому про тебя рассказывают разное, и поскольку ты предмет интересный, будут рассказывать, хоть ругайся на нас, хоть… что делай.

Рост позлился еще немного, но вынужден был признать, что на ребят он набросился зря. Поэтому просто пошел с ними на пристань, где творилось самое важное, что только могло произойти – впервые в Одессу за все время пребывания в ней человечества появились неизвестно откуда какие-то… Рост не мог не фыркнуть – иностранцы, надо же какое словечко вспомнили.

На причальной стенке круглой заводи, образованной двумя молами с башенками и воротами между ними, стояло начальство. Их было человек пятнадцать, они переговаривались между собой негромкими голосами. Остальной народ столпился по сторонам площади, видимо, их туда отогнали, чтобы сразу было видно – гостей тут лишний раз тревожить не станут. Рост огляделся, это построение не соответствовало привычному отношению людей и командиров в человечестве, но… Может быть, как раз слишком соответствовало, хотя признавать это было неприятно.

Чтобы отвлечься от этих необязательных соображений, он посмотрел на море, оно было спокойным и холодным на вид, поднял голову к небу: до момента, когда выключится солнце, оставалось часа полтора или чуть меньше. Для первого контакта достаточно, хотя и странноватым показалось, как быстро доставили этот корабль оба летающих крейсера в Одессу, видимо, очень постарались.

Лада твердой, как дерево, рукой подвела его под локоть к начальству. Пестель тут же спросил его, поблескивая очками:

– Рост, как думаешь, они пристанут к берегу сегодня? Или будут до завтра ждать?

Рост вгляделся в неизвестный корабль. Он был похож на тот, который устроил им с Михайловым засаду в речке на Гвинее, но было в нем и отличие. Вдоль его борта шла какая-то резьба, крашенная в слабый золотистый цвет, орнамент был, безусловно, растительным, и именно резаным, а не кованым, как люди сами привыкли делать за последнее время. В целом он почему-то показался не таким уж большим, чтобы с него мог подниматься антиграв, предположим, для постановки тянущих высоколетящих змеев.

К тому же у него имелась мачта, которая сейчас, правда, лежала на палубе, от бака до румпельной площадочки. Примерно у миделя прорисовывалась какая-то конструкция, не выше человеческого роста, к которой мачта, видимо, и крепилась, когда следовало поставить парус. Хотя это выглядело сомнительно в высшей мере – чтобы в Полдневье, и вдруг – парус. Но могло быть и так, если учитывать, что зимами ветер становился напористее и резче.

Корабль уже сбросил оба буксира и мирно покачивался на воде, крейсеры втянули канаты и садились за городом, их уже не было видно, но звон их двигателей еще раздавался между стенами города. Внезапно корабль выбросил весла с обоих бортов, и вода закипела. Рост смотрел на это немного хмуро, Казаринов спросил его:

– Чего это они?

– Морской форс показывают, – объяснил кто-то сбоку, оказалось, что это Паша-Тельняшка. Он молча протянул Росту руку, пожатие его оказалось сухим и взволнованным.

– Тебя тоже вызвали?

– Чтобы я конструкцию выяснил, – ухмыльнулся Паша. – Ведь среди всей нашей братии только я ходил под настоящими парусами, на Земле еще.

Корабль прошел отделявший его от берега километр с небольшим, вздымая бурун под форштевнем. Но перед входом в гавань скорость вдруг упала, хотя движение продолжалось.

– Гринев, – позвал Председатель, который, как Наполеон, стоял впереди всех и слегка на расстоянии. Ростик подошел к нему. – Что они делают, представляешь себе?

– Мне кажется, – Ростик был не слишком уверен, но кажется, понимал и это, – они оценивают решетку между башнями.

– М-да, решетка, – проговорил Смага сзади, – поторопились мы с ней. Столько труда ушло и металла, а пользы – шиш.

– Они оценивают ее как признак богатства и безопасности, – сдержанно отозвался Ростик. – Кроме того, кто же знал, что у нас появится такой дружелюбный Фоп? Кстати, для него эта решетка тоже многое значит.

– Ладно, смотрим дальше, – потребовал Председатель.

Стали смотреть. Корабль вошел в гавань, по левому его борту весла принялись вдруг табанить, и он развернулся почти на месте. Потом очень осторожно, подгребая уже не вполне понятным Ростику образом, он двинулся бортом к людям на берегу. Весла справа убрались в отверстия, из которых торчали, вместо них появились какие-то манжеты или даже затычки, и весь корпус осторожнее и нежнее, чем Ростик мог бы погладить Ладу, подошел к каменному краю пристани.

– Странно, – проговорил Паша, честно выполняя долг специалиста-консультанта, – никаких кранцев не намечается.

– Еще бы узнать, что это такое, – отозвался неуемный Смага.

С корабля полетели чалки, Рост посмотрел на Казаринова, но тот и сам все понимал, уже отрядил кого-то, кто быстренько их подхватил и притянул корабль. Как и на земных кораблях, его фальшборт раскрылся дверцей, из нее выскочило сразу чеверо вырчохов, они разбежались попарно в разные стороны, перехватили у людей швартовые тросы и завязали их на причальных тумбах. Те стояли тут с незапамятных времен, их даже все замечать перестали, и вот они пригодились.

В дверцу с корабля на береговую стенку просунулся трап, с набитыми по всей длине мелкими шипами, чтобы не поскользнуться из-за сырости, и все замерли. Корабль стоял, вырчохи снова вбежали на палубу, чужая команда собралась вдоль борта, лицом к людям, но на трапе никого видно не было. Это длилось минуты три, Председатель обернулся к Росту:

– Как думаешь, может, нам следует к ним заявиться?

– Нет, – отозвался Рост.

И оказался прав, потому что тут же между существами на корабле произошло какое-то волнение, а потом на камни Одесского причала ступили… Сначала Рост даже не знал, как реагировать, он поджался, словно вот сейчас ему следовало воевать, причем насмерть. Он очнулся, только когда Лада убрала его руку с рукояти пистолета, которую он, оказывается, незаметно для себя сжал, приготовившись выхватить его и открыть пальбу.

Это были вас-смеры, шесть душ, как всегда, неторопливые, мягкие, переливающиеся, выставившие вперед свои пальцы, из которых могли стрелять не хуже, чем люди били из ружей. На них, вопреки тому, что Ростик видел на Вагосе, имелись какие-то доспехи, неожиданно и необычно устроенные из плотной ткани и костяных пластин неизвестного происхождения. Смотрелись они грозно, но в целом вели себя спокойно, хотя это мог оценить, наверное, только тот, кто видел их раньше.

Потом по трапу сошло сразу полдюжины вырчохов. Эти были в одеждах, которые понравились бы и модницам из людей, хотя оставляли чрезмерно много голого тела, прикрывая только самое необходимое… Опять же, с точки зрения человеческих понятий о стыдливости. В руках у одного из них было ружье, остальные придерживали узкие протазаны или нагинаты. Похожее оружие Ростик видел в одном из альбомов отца, оно делалось в прежние времена в Китае. Как им следовало драться, представить было трудно, но это было смертоносное и сильное оружие.

И лишь потом по трапу, осторожненько, покачиваясь на неверной доске, прошествовал Докай. Его узнали сразу, и среди людей, собравшихся по обе стороны площади, возникло небольшое волнение. Начальство, даже выдержанный Дондик-Председатель, слегка качнулись вперед. И Рост не сразу понял, что это было вызвано очень богатой аурой, которую транслировал сейчас, буквально разбрасывал горстями, этот друг-Докай. Он был, как и положено послу, в длинных одеждах, обычная скромность этих существ отступила, его пояс и множество побрякушек на шее и одежде сверкали разнообразным блеском. А потом… что-то случилось.

Из толпы сбоку вдруг вылетел Табаск. Он притормозил, покрутился, словно сам не понимал, чем вызвано чрезмерное внимание к нему, припустил дальше и ловко забрался на плечи Докай, улегся вокруг него, как живой воротник. Докай рассмеялся, поднял руку, чтобы погладить мангуста, но это здорово смахивало и на приветствие всем, кто встречал корабль. Народ принялся даже слегка шуметь, хотя сомневающихся в том, что происходящее было правильно, тоже имелось немало.

А потом Рост увидел чуть не десяток пурпурных, габат и г’метов, которые несли разные штуковины, рассматривать которые было уже некогда, потому что Дондик шагал вперед с вытянутыми руками. Докай тоже сделал несколько шагов к нему и сдержанно поклонился.

Пестель и Ким, внезапно оказавшись рядом с Ростом, вытолкали его вперед. Ростик оглянулся, остальные остались на месте. Тогда он пошел за Председателем и, когда тот заговорил, стал переводить.

– Ты скажи ему, – Дондик даже слегка задыхался, – что мы рады его видеть. И если его появление тут вызвано какой-нибудь причиной, пусть он выскажет ее сразу. Мы многое готовы сделать, чтобы появление кораблей у нас стало постоянным и частым.

Докай выслушал его внимательно, потом вдруг блеснул глазами и, уже обращаясь только к Росту, спросил:

– Друг мой, приветствую и тебя тоже. Где ты учился единому?

Рост перевел эти слова Дондику, опустив, естественно, вторую часть заявления, демонстрируя этим, кто здесь все-таки главный.

– Может, не стоит вот так сразу? – спросил Ростик, когда Дондик немного задумался, что говорить дальше.

– Я все продумал, ты только переводи, – отозвался Председатель. И открыл рот, чтобы продолжить какие-то приветственные сентенции, но Докай сделал и вовсе нетерпеливый жест.

– Я получил совет, – пояснил он, – что необходимо появиться тут и поговорить… Кажется, с тобой, люд, ведь это ты бывал на нашей земле?

Ростик перевел все Дондику, потом подтвердил мнение посла.

– Тогда все просто, – Докай снова улыбнулся, и это было очень красиво. – Мы с экипажем корабля, который вежливо согласился доставить меня сюда, походим по этому городу, посмотрим на то, что вы сочтете нужным показать, и поговорим. Если вы не возражаете? – спросил он с характерной интонацией Докай, убежденного, что его предложение является наилучшим даже для того, кого он как бы уговаривает.

Председатель решил от себя Ростика не отпускать ни на минуту, поэтому ему не удалось понять, как умница Казаринов вдруг устроил, чтобы к тем группам с корабля, которые сформировались довольно быстро, приставить побольше пурпурных переводчиков. Главной среди них оказалась, разумеется, Василиса, но и остальные не очень-то растерялись. К тому же Баяпошка привела с собой чуть не с полсотни аймихо, которые принялись, насколько Рост понял потом по рассказам, сначала острожно, на расстоянии, изучать купцов, а затем довольно активно включились в общение.

Команду корабля прямо-таки разобрали, почти каждый не только из офицеров, но и жителей Одессы хотел хотя бы на время заполучить к себе этих интересных ребят, которые к ним приплыли по морю и о которых они были наслышаны только по книге Ростика. Не успело выключиться солнце, как в городе установилась атмосфера, смахивающая на карнавал. Люди и пришельцы бродили по улицам, кажется, пробовали разные хмельные напитки, которые русские наливали иногда больше меры, рассматривали дома или заседали в таких местах, в которых, как выяснилось, одесситы разных рас и сами любили посидеть после работы.

А вот с Докай не очень-то получилось. Виноват в этом оказался Ростик. Когда Председатель в окружении своей свиты в сопровождении двух вас-смеров, на которых Докай и сам посматривал с веселым любопытством, словно недоумевал, откуда они взялись, проводил его в главный дом Одессы, усадил за стол и начались переговоры, сразу же возникло недоразумение.

– Кажется, вы хотите принять нас по вашему обычаю, – сказал Докай. – Но мы в этом не очень-то и нуждаемся.

Рост послушно переводил, хотя буквально затылком ощущал, как кто-то из старцев аймихо переводил бы эти слова легче и, может быть, точнее.

– Мы желали бы переговорить с вами, чтобы узнать ваши намерения, – Дондик даже немного краснел от сознания важности этих своих слов. А может, просто волновался, хотя особых причин для этого Ростик не видел.

– Но мы уже многое про вас знаем.

Дондик нахмурился. Он все-таки не очень хорошо ведет переговоры, решил Ростик.

– Откуда? – спросил Перегуда.

Докай почти небрежно, как могло показаться, кивнул на Ростика. Председатель, Перегуда, даже Пестель, не говоря уж об остальных чиновниках, воззрились на Роста, словно он был давно и прочно завербован этими самыми… «иностранцами», и вот только сейчас это выяснилось.

– Стоп, – Рост путался в словах на русском и едином, мучительно пробуя сделать так, чтобы его речь была понятна и людям, и Докай. – Тот парень, который мне попался на Гвинее…

– Он не «парень», – ответил Докай неожиданно серьезно. – Он – один из самых мощных наших контактеров, специалист по выуживанию информации, умелец, чью профессию на едином я даже не берусь обсуждать. – Он помолчал, тоже, вероятно, подыскивал слова. – Скажем так, если к нему попадется какая-нибудь вещь из рук чужой расы, он сможет, например, пояснить, на каком языке эта раса, скорее всего, разговаривает. Насколько велика доля искусств в их миросознании, что они знают о логических науках… И многое другое.

В Ростике неожиданно, совсем не к месту, вспыхнуло раздражение, видимо, здорово тогда его приложил «шаман», встреченный на берегу неизвестной речки, если он до сих пор переживал это со злобой и горечью.

– Значит, он просто прочитал меня, как… Да мы так даже с нашими пленными не обращаемся.

Докай пожал плечами, вышло это почти по-человечески. Ростик вспомнил, что этот жест иногда использовали вырчохи, выражая множество разных эмоций, и недоумение в том числе.

– Возможно, ему незачем было с тобой объясняться?

И вот тогда Рост понял, что странное, гложущее ощущение какой-то ошибки, или даже недосмотра, которого он должен был бы избежать, снова появилось у него.

– Почему корабль оказался тут так быстро? – спросил он, пробуя подавить в себе эти мысли.

– Докай не нужно встречаться, чтобы обмениваться важной информацией. Мы складываем сознания тех индивидуумов, что находятся поблизости, и выясняем необходимые действия нашего племени.

Ростик опять попытался пережить неприятное ощущение собственного непонимания, хотя выяснить термин «поблизости» было бы действительно интересно. Вероятно, расстояние, которое разделяло Докай для этого обмена мнениями, могло насчитывать многие тысячи километров.

– Значит, этот самый «шаман» просто попросил… сложенное сознание отыскать кого-нибудь, кто ближе всего находится к нам, чтобы завернуть к Одессе…

– И чтобы убедиться… в тебе, – подтвердил Докай.

Ростик осмотрелся, кажется, вся компания чинуш и управленцев, и даже некоторые из офицеров, которые оказались тут, все понимали, потому что неизвестно откуда вынырнувшая Баяпошка вполголоса, не мешая разговаривавшим, но и так, что ее было слышно во всех углах помещения, переводила, отставая лишь на пару-тройку слов. Дондик кивал и потирал лоб, Перегуда рисовал пальцем что-то перед собой на столе, Пестель очень задумчиво пил чай из большой глиняной кружки и хлопал глазами за своими очками, Герундий хмурился… Они не все понимали, может быть, потому, что подробный доклад Ростика о его путешествии на Новую Гвинею до них так и не дошел.

– А какова твоя специализация?

– Это я предпочитаю пока оставить при себе, – Докай улыбнулся, чтобы его слова не прозвучали грубо. – Но если мы будем много разговаривать, ты и сам поймешь.

На этом официальная часть встречи, так сказать, завершилась. Казаринов неожиданно вмешался и так ловко повернул дело, пока Ростик размышлял об услышанном, что все принялись рассаживаться за столы, чтобы начался… да, самый обычный, русский банкет. Видимо, атмосфера карнавала или праздника просочилась из города и в это здание, в верхние, так сказать, сферы.

Правда, отведав с десяток блюд, предложенных людьми, Докай посмотрел на своих спутников, один из вас-смеров куда-то ушел и скоро явился уже в сопровождении дюжины вырчохов, каждый из которых волок блюдо с пищей, более подходящей как Докай, так и его охранникам.

Снова возникла небольшая суматоха, вновь прибывших стали рассаживать с их снедью, но и это продолжалось недолго. Докай вдруг спросил Ростика в упор:

– Мне кажется, что ты приготовил мне нечто особенное, или так только кажется?

Рост уже ждал этого вопроса. Он встал, подошел к Казаринову, который весело чокался с одним из вас-смеров, объясняя слишком громким голосом, что этот русский обычай означал некогда, что вино не отравлено, и попросил у него шахматы. Казаринов мигом протрезвел, позвал ту самую тетку, которая заведовала кухней, и пошептался с ней. Тетка всплеснула руками, почти сердито посмотрела на Роста.

– Ага, опять он… что-то придумывает. Ладно, есть у меня такой паренек… сейчас пошлю кого-нибудь к нему.

Не прошло и пяти минут, как стол с тарелками, блюдами, кувшинами и стаканами был расчищен между Докай и Ростом, а потом пришлось объяснять фигуры и правила. Докай смотрел немного недоверчиво, но когда началась игра…

– Какой же ты молодец, – вдруг с чувством сказал он, когда его ученическая комбинация с тремя пешками и опорным слоном была разрушена ладьей Роста, прорвавшейся на седьмую горизонталь. – Знал, чем меня угостить.

– Ты только мысли мои не читай, – попросил Рост сварливо. Он и сам не ожидал, что сумеет так играть, хотя давным-давно забросил шахматы, не до того было в Полдневье.

– А я твои не могу читать, – отозвался Докай и, кажется, впервые улыбнулся по-настоящему, а не официозно, – ты ловко их закрываешь. Вот только… – Он осмотрел лица столпившихся вокруг людей, которые почему-то не могли поверить своим глазам – вместо парадной встречи этот сумасшедший Гринев затеял шахматный турнир. – Тут достаточно больше откровенных людей, которые играют не хуже тебя, но я пытаюсь самостоятельно.

– Вот и пытайся. В общем, положение черных безнадежно. Давай-ка, друг-Докай, начнем новую партию.

– Давай, – согласился партнер и подумал: – Кажется, я понимаю, почему у вас такие успехи. Вы не добиваете противника. Этого мне… «шаман», как ты его назвал, прежде не говорил. А ведь это очень важно. – Он сделал ход королевской пешкой на два поля вперед. – И мне кажется, этой игре требуется долго учиться.

– Тоже важно? – спросил Рост, подумывая, не устроить ли ему «финкет» на ферзевом фланге, с таким противником, как Докай, потеря темпа при этом была позволительной.

– Важнее то, что… в том мире, откуда вы прибыли, ваша раса играет лучше всех.

– А говоришь, что не читаешь меня… В нашем мире это называется нацией, потому что раса – более крупное понятие. Нас называют русскими, – пояснил Ростик, выбрав все-таки ферзевый гамбит. – Да, все чемпионы мира – наши, и так было очень долго.

– Вот это важно. – От Докай исходила волна увлеченности и умного азарта. – Нет, не читаю, я же сказал – честно играю… – Он вдруг поднял голову. – Друг-Рост, турниры у вас проводятся? А гостей, вроде меня, к ним допускают?

Глава 28

Ростик все время пялился назад, на обоих, как бы «своих» вырчохов, и удивлялся, как мирно это принимали все остальные участники совещания. Пестель так вообще скалился, словно ничего другого от Роста не ожидал. Председатель мельком бросил уклончивый взгляд и кивнул.

Расселись все почти по порядку, может быть, заведенному тысячу лет назад. Офицеры, особенно пилоты, – по стеночке, Председатель за своим столом. Рост, главным образом из-за своих телохранителей, черт бы их побрал, за столом, который стоял вдоль кабинета. Дондик начал со вздохом:

– Гринев, ты бы познакомил нас с твоими друзьями, что ли? – У него даже хватило выдержки, чтобы не поморщиться от запаха вырчохов. Впрочем, те тоже не морщились, хотя сначала, первые дни, когда придумали эту свою глупость сопровождать Роста, куда бы он ни пошел, ощутимо страдали от человеческого духа.

– Это ребята… Называются Барон и Батат. Имена эти не придуманы, их на самом деле так зовут.

– Ты им объяснил, что эти звуки значат на нашем языке? – ухмыльнулся Пестель, уже откровенно покатываясь от смеха, а еще приятель называется.

– Объяснил, – вздохнул Ростик, – но они на другие прозвища не соглашаются.

– А Батат, стало быть, девушка? – спросил Перегуда.

– Они муж и жена. Решили остаться у нас. Вернее, – Рост замялся, и было от чего, – при Храме, как я понимаю. Они считают, что это их Храм, и раз я его восстановил… В общем, не смейтесь, они выбрали… Надо надеяться, что – пока, на время, обязанности моих сопровождающих.

– Телохранителей, что ли? – не унимался Пестель.

– Нет, тут что-то другое… Они так учатся нашей цивилизации, языку, отношениям. И попутно выясняют, какое положение у людей я занимаю. Почему-то это для них весомый фактор.

– С Докай говорил? – уронил Дондик.

– Он пожал плечами. Сказал, что хорошо, что в подвале Храма течет ручей и что к морю спускаются ступеньки. Вырчохам будет удобно.

– Так, понятно, – вздохнул Пестель. – А если их дети не найдут себе пары?

– Ну, если мы решили налаживать международную, так сказать, торговлю, то если эти останутся, тогда и другие подтянутся. Это Барон объяснил мне едва ли не сразу, когда уговаривал разрешить им остаться.

– Так они остаются? – спросил кто-то из малознакомых Ростику чиновников, видимо, не из самых понятливых. – Еще и эти… Как будто других мало.

– Нам нужно, чтобы остался Докай, если эти тоже вздумали пожить у меня, на берегу моря, я решил, что это хорошо.

– Разумно, – согласился Пестель, наконец-то переставая смеяться. – А что они собираются у нас делать практически?

– Не знаю пока, но аглоры им почти обрадовались… Ихи-вара высказалась, что мы потому и цивилизация, что открыты для всех, не гоним тех, кто к нам приходит.

– Знаешь, Гринев, ты даже стал говорить, как все эти… непонятные, – вдруг пожаловался Герундий.

А вот ему бы не стоило так говорить, решил Ростик. Ведь не вылезал из-за шахматной доски с Докай последних дня три, пока они обретались в Боловске. Даром, что неожиданно для всех оказался кандидатом в мастера по шахматам, даже в резерв олимпийской сборной входил. И вдруг – на тебе, упрекает.

– Они тебя в сортир провожают или самому доверяют? – спросил Ким как бы серьезно.

– А в спальне? – спросила Лада. И тут же немного покраснела, сообразила, что выдала себя.

Но гогот быстро утих. Даже утихомиривать никого не пришлось. Рост не понял, уже ожидал, что шутки, особенно от какого-нибудь Смаги, будут долгими и надоедливыми. Но все действительно утихли, он поднял голову. Батат спокойно, слегка свысока смотрела на всех этих веселящихся людей, и им стало вдруг понятно, что для них они – людишки. Это было обидно, пусть уж лучше бы издевались, решил Ростик, и потому снова вздохнул. Произнес только:

– А вы говорите…

– Кажется, с этим разобрались, – немного слишком твердо проговорил Дондик. – Теперь, Герман Владимирович, ты.

– У нас все хорошо. Приезжих с корабля кормили и поили как следует дня два, но они вдруг вздумали покупать волосатиков. Мы им объяснили, что у нас работорговли нет, они не поверили. Пришлось доказывать, что они сами могут несколько… штук сманить, если условия хорошие предложат.

– Кто-нибудь сманился? – спросил Смага, кажется, это был его самый умный вопрос уже за много месяцев.

– Ни одного, – с тайной, но заметной гордостью сообщил Герундий. – Кажется, волосатые женщины запротестовали, или их предводитель по Одессе… Зато почти с полсотни пурпурных захотели уехать. Я приказал, чтобы преград не чинить, пусть едут, если намылились. А вообще-то, все прошло гладко, никаких эксцессов, наши были молодцами, и купцы эти… Тоже привыкают к установленному порядку.

– Правильно, – сдержанно согласился Дондик. Посмотрел на Пестеля.

– У купцов, как назвал их Герман Владимирович, – Пестель говорил чуть быстрее, чем обычно, и наверное, потому Ростик вдруг подумал, что у друга-Жорки, кажется, очень высокий коэффициент интеллекта, вот только кому это нужно здесь, в Полдневье, – оказалась совершенно феноменальная коллекция растительности. Семена почти полусотни съедобных и вполне одомашненных растений. Есть даже деревца, которые… Ну, неплохо бы у нас разводить. Мы закупили их на всякий случай. А еще есть, оказывается, почти настоящий шелк, только очень плотный, почти как наш брезент. Я просил у них пару рулонов, но они предложили нам договориться с комши и творить шелк самим. Вернее, добывать его у пауков.

– Не продали? – спросил Герундий.

– Ни одного сантиметра, сказали, им нужно для парусов, для змеев и вообще для корабельной оснастки.

– Ни фига себе, шелковые паруса, – присвистнул Смага. – Может, и правда, попробуем послать к паукам Гринева, тем же тоже что-нибудь да нужно?..

– У нас с ними война, – сдержанно напомнил Ким.

– Что купцы покупают у нас? – спросил Председатель.

– Так, ерунду разную. С десяток ружей, которые Зевс в последнее время выращивает, металл на гвозди и скобы. Больше всего купили бумаги и спирта. А вот масла, которые мы давим, им не понравились. Зеркала и латекс им тоже не нужны, сами могут предложить, – отозвался вдруг из другого конца комнаты Илья Самойлович Кошеваров. – Очень заинтересовались нашим стеклом, но цену предложили смешную, Люся Казаринова отказалась.

Ростик рад был его видеть, пусть и заметно постаревшего, Кошеваров без улыбки кивнул ему.

– Людмила там торгует? – бегло спросил Дондик. Ответа не дождался, тут же повернулся к Ростику. – Слушай, тебе, наверное, скучно с нами, ты доложи, что теперь со своим Докай собираешься делать, и можешь идти.

– Он направляется со мной на Алюминиевый завод, посмотреть на автоклавы в подвале. Но думаю, из вежливости. Ему и в Боловск-то ехать не хотелось. Его только корабли, отбитые на Валламахиси, и заинтересовали по-настоящему. Еще шахматы, конечно… Но вот как-то согласился.

– Чем ты его соблазнил? – спросил Герундий.

– Ничем, – удивился вопросу Ростик. – Он просто сказал, что «видит правильные сны», и мы отправились прямо из Храма сюда.

– В Храм зачем ездил? – спросил Пестель.

– Табаск потребовал себя на зимовье отвезти, очень категорично это выразил. А Докай с вырчохами сразу же его поддержали.

– Тогда эти вырчохи и решили остаться у нас? – спросил Герундий, он не сводил с Барона и Батат глаз, видимо, они его чем-то заинтересовали. – Ну, понятно.

– Ты, главное, надежды не теряй, объясни ему, что нам нужно, – сказал Перегуда.

– Я уже и так, и эдак… Да он сам все знает, наверное, – сдержанно ответил Рост. – Недаром они курс корабля, который ведь тоже не просто по морю плыл, а куда-то направлялся, изменили.

– А п-почему, – вдруг раздался голос Рымолова, оказывается, он тоже сидел где-то тут, в задних рядах, почти незаметный, – ты его к Ширам не с-сводил?

– Это сложно. Мне почему-то показалось, что Ширы поставили вокруг своего города какой-то барьер, преодолевать который Докай не захотел. Другого объяснения не знаю.

– Андрей Арсеньевич, а ты нашему другу-Докай Университет показывал? – продолжал расспросы Председатель.

– Весь, от киля до клотика, – также слегка заикаясь, но уже менее заметно, отозвался Рымолов. – Лаборатории наши ему не понравились, это даже я понял, не то что Гринев. Говорит, мол, это – поиск вслепую, «тыком». Значит, у них получается как-то иначе, целенаправленней. Наши лекции он вообще не понял, спросил, что это за растрата времени? Если Баяпош-хо правильно переводила, но по-моему, правильно.

– Значит, не всегда Гринев переводит? – спросил вдруг Смага.

Ростик поднялся, Барон остался спокойным, Батат тут же немного напряглась.

– Может, я пойду, раз мне разрешено? – спросил Ростик. Дондик посмотрел на него внезапно очень мрачным взглядом, в котором было что-то от странных и глубоко затаенных эмоций, и кивнул.

Рост вышел с Ладой, Ким остался в кабинете. Сразу за дверью она дружески хлопнула его по плечу, нимало не обращая внимания на то, что пришлось растолкать вырчохов.

– Знаешь, чем больше я на этих совещаниях сижу, тем меньше понимаю – зачем они?

– Я тоже, – отозвался Ростик. Выдерживать Ладку, хотя она совершенно правильно отправилась с ним вместе, почему-то все-равно было тяжело.

В приемной, за столом, где раньше располагалась райкомовская секретарша, с некоторым даже кокетством расположилась Настя Вирсавина. Только теперь на ней не было косынки, Ростик опять поразился бирюзовой прозрачности ее глаз и откровенно цыганским волосам, черным до синевы. Она улыбнулась его эскорту.

– Свитой обзаводишься, Гринев?

– Настька, – вступилась Лада, – хоть ты бы не пинала его лишний раз… Ну, что он тебе плохого сделал?

Настя, несмотря на свой почти демонический вид, стушевалась. И еще больше потупилась, когда вдруг поняла, что Ростик ее в упор рассматривает. А он этого и не заметил, просто готовился к тому, что выйдет сейчас на улицу, и опять… Да, опять встретит Докай. Он, безусловно, находился где-то поблизости и с видимым любытством, но и без малейшего волнения о чем-то толковал… Да с кем угодно, хоть с возчиками торфа из пурпурных.

Рост с Ладой натянули свои офицерские бушлаты, вырчохи, переглянувшись, быстренько влезли в комбинезоны, плотные, пошитые из грубого шелка, как этот материал назвал Пестель. Потом влезли в сапоги. Их привычка даже в общественных зданиях раздеваться почти до белья, а потом одеваться вот в эти комбинезоны с обувью сначала раздражала. Рост попробовал им объяснить, что у людей так не принято, но на вырчохов это не подействовало. Они так привыкли и вели себя соответственно. Подхватив свои довольно увесистые тесаки, поправив сбрую с тяжелыми «пушками», почти винтовками, которые они тем не менее таскали как пистолеты в кобурах на поясе, оба вытянулись перед Ростиком, показывая, что готовы следовать дальше.

– Пошли, – сдержанно пригласила неизвестно кого Лада.

Они вышли из Белого дома, снега по-настоящему еще не было, но кое-какая наледь на ветках деревьев уже имелась. Солнце светило упрямо, словно и не должна была наступить зима, но от него теплее не стало. Даже наоборот, стал заметнее пар при дыхании.

Вырчохи почти сразу сделали глаза узкими и нечитаемыми. Батат поднесла руки к губам и почти по-русски подышала на них, согревая. Ростик огляделся.

Докай был тут, конечно, стоял напротив Дома культуры и разговаривал… Рост даже глазам своим не поверил – он разговаривал с мамой. Она была укутана в какую-то дурацкую бекешу, которая делала ее одновременно и маленькой, и очень незнакомой. И еще, она вдруг стала похожа на отважного гнома, который не боится разговаривать с высоким и тяжеловесным в зимней одежде Докай.

Ростик подошел к ней, обнял. Хотел было пояснить Докай, что это его мама, но тот и сам зачастил:

– Я обнаружил твою родительницу среди всех прочих в этом городе.

Ростик повернулся к Баяпошке, которая стояла с отсутствующим видом, но определенно переводила их разговор, пока Ростика не было.

– Как это?

– А он, как вышел из твоего дома, так сразу стал вдруг озабоченный и что-то искал… Пока не пришел на конюшню. Там Таисия Васильевна и нашлась, – по-русски пояснила Баяпошка.

– Нашлась, тоже скажешь, – мама вдруг погладила Ростика по руке от плеча, словно только теперь, когда она была не одна, а с сыном, ей стало спокойнее.

– Он и так умеет? – спросил Ростик мельком. – Мам, пойдемте домой, чай пить.

– Мне говорили, что ты у себя целую компанию поселил, вот я и… – дальше мама не объясняла, но на всякий случай улыбнулась. – Можно, я тоже дома поживу, а то неудобно уже перед бакумурами. Все на конюшне приходится…

– Мам, – сдержанно отозвался Ростик, – не валяй дурака. Тут у меня вырчохи живут, где захотят, а ты-то уж… К тому же мы сегодня уедем.

– Куда?

Всей компанией они двинули в сторону Октябрьской, Баяпошка, должно быть, по привычке, переводила все разговоры на единый. Докай слушал отвлеченно, но вот Барон с Батат хватали каждое слово.

– На Алюминиевый. Нужно показать Докай автоклавы и объяснить, чтобы он нам подготавливал пилотов для гигантов.

– Наездников, – поправила мама автоматически. Она о чем-то своем думала.

– Слушай, – вдруг «ожила» Лада, – если ты сегодня собираешься на Алюминиевый, может, я сразу на аэродром отправлюсь? Машину готовить, а то нынешние техники по зиме не спешат с заправкой.

– Ладушка, как говорит мой сын, не валяй дурака. Выпьешь чаю и пойдешь на свой аэродром. – Мама вдруг повернулась к Баяпошке. – Бая, и ты тоже не убегай, когда они уйдут, мне с тобой поговорить захочется.

Дальше шли в молчании, только мама сдержанно оглядывалась, меряла вырчохов взглядом. И это переполнило Ростикову чашу терпения. Он действительно не выдержал.

– Друг-Докай, давай не будем чай пить, сразу в полет отправимся? Туда всего-то два часа лету?

– Это обязательно? – спросил Докай. – Тогда хорошо, полетели. Мне не очень нравится летать, но ваши машины выглядят надежными.

– Мам, – Рост повернулся к маме, – ты уж извини, но…

– Летите, – вдруг легко согласилась мама и взяла Баяпошку под руку, – мы с Баей и вдвоем посекретничаем.

Пока шли на аэродром, неблизкий путь, кстати, Докай вдруг разговорился. Причем не просто так, а с Ладой. Росту оставалось только переводить, чем он и занялся, немного механически, правда.

– Понимаешь, друг-люд, мне почти все тут любопытно, но удивляет больше всего одна особенность… У вас очень разные мысли, у каждого свои, и очень по-свойски вы с ними обращаетесь.

– То есть как это? – не поняла Лада. Для нее человек и его мышление раздельно не существовали.

– Есть люди, которые мыслят сильно, а есть такие, кто думает… м-да, как это ни обидно звучит – слабо. И они не пытаются думать лучше.

– Ну, думать – это не гири таскать. Тут силу не накачаешь, – отвечала «разумница» Ладушка.

– Это неправильно, друг-девушка-люд. Эта разница в вашем мышлении наводит меня на мысль, что должны быть люди, специально обученные мыслить… Но таких я почему-то не могу отличить от других. Вот только – Рост-люд, кажется, и может это регулировать. – Пока они шагали дальше, Докай что-то вычитывал в Ладе, наконец удовлетворенно кивнул и продолжил: – Я думаю, что вы потому такие всеобъемлющие, что на самом деле всеядны. И возможно, это же делает вас неплохими солдатами.

Лада вдруг пустилась в собственные откровенности.

– Слушай, друг-Докай, ты лучше объясни, как вы ставите высоколетящие змеи, которые на кораблях используете вместо парусов?

– Что такое паруса?

Ростик стал понемногу оттаивать, этот разговор рассмешил бы кого угодно, хотя, если по-честному, глуповато звучал. Особенно в его переводе.

– Тебе лучше, девушка-люд, спросить о чем-нибудь другом. Я не понимаю техники, – Докай, конечно, тоже улыбался, только вырчохи хранили каменную безэмоциональность, – хотя охотно ею пользуюсь.

– Ладно, спрошу другое. Вот ты сегодня был на конюшне. Тебе лошади понравились?

– Очень. Только они хрупкие… Зато вас уважают всеми силами души. Друг-Рост, так можно сказать на вашем языке?

Ростик кивнул. И вдруг неожиданно для себя спросил:

– Что такое талант?

Докай сразу посерьезнел, даже слегка помрачнел.

– Это ты и сам уже знаешь, только хочешь подтверждения… Сферу поддерживают две структуры – металлолабиринты, которые могут существовать везде, кроме очень агрессивных зон, где и происходит подготовка условий для разнообразной жизни. И менгиры, окаменевшие чегетазуры, как ты выяснил в своем плену. Но условия и возможности их хранения, выработанные чегетазурами, неясны. Эти поля с окаменевшими, некогда живыми существами, многократно пытались найти, особенно расы, склонные к торговле, потому что в них и вырастает талант. Думаю, не стоит говорить, что пока в изученной мною части мира это никому не удалось.

– Знаешь, я привез несколько талантов из плена, – отозвался Ростик. Он уже почти жалел, что задал свой вопрос. Его одолело подозрение, что он, действительно, и сам знал ответ, вот только не мог сформулировать словами. А это, в свою очередь, наводило на мысль, что он много чего знает, вот только… не догадывается об этом.

Докай уловил смену его настроения. А может, и прочитал это, он в последнее время перестал стесняться, забирался в сознание Роста, как в свою тарелку во время обеда.

– Город, у которого есть несколько талантов, может начинать большую торговлю, найдутся охотники с вами сотрудничать… Слушай, а я тоже хочу тебя спросить? Там, куда мы летим, шахматы найдутся?

– Шахматы там, может, и найдутся, вот только играть тебе придется со мной.

– Жаль, – меланхолически отозвался Докай. – Тебя я уже могу переиграть. Мне бы кого посильнее.

– Знаю, – вздохнул и Ростик. Докай как шахматист рос не по дням, а по часам. Он уже выигрывал у Роста четыре партии из пяти, и лишь пятую, когда откровенно пускался на эксперименты, удавалось свести в теоретическую ничью.

Глава 29

Докай стоял, почему-то покачиваясь, Росту мигом представилось, вот еще немного, и этот не вполне представимой «направленности» и специализации шаман, уже даже напрямую – шаман, вот возьмет и запоет что-то, а то и камлать начнет. Какая-то страшная и не вполне понятная сила протянулась от него к автоклавам, от чего Ростику становилось страшно.

То есть он, конечно, многое подозревал вот в этих… «другах», но чтобы такое?.. В луче, которым Докай общупывал буквально каждый сантиметр поверхности каждого из автоклавов, было что-то и от упругой силы прутика, который не в меру шальные мальчишки иногда засовывают в муравейник, и что-то повелительное, дерзкое, даже не считающееся с мнением Зевса и жизни, которую он творил в этих автоклавах, и было там что-то… еще более неприятное, чуть ли не сладострастное или масляно-гнилое. И Докай, хотя отлично понимал, что Ростик это видит, как видят и трое аймихо, которые спустились с ними вместе в подвал, все равно продолжал свои действия.

Первой не выдержала одна из стариц аймихо, одна из тех, кто когда-то обучал Ростика, чтобы он стал Познающим, Туадхо Дну, кажется, старшая в этой группе. Она фыркнула на весь подвал и вышла по ступеням в заводской двор. За ней потянулись и другие двое, как всегда у аймихо получалось, почти незаметно для остальных. Если бы Ростик не чувствовал ментальные действия Докай, он бы этого, кажется, тоже не заметил.

Из людей после этого пришлось сначала обратить внимание на Стаса Рындина. Здоровенный, как п’ток, он спросил своим мерным, тяжким баском:

– Ну, майор, что-нибудь понятно?

Людочка Просинечка бросила на него почти гневный взгляд и зачастила:

– Гринев, ты бы хоть пояснял, что вы делаете, ведь непонятно же! А мне надо знать, ты тут постоял, а потом усвистишь куда-нибудь, и спрашивать будут с меня.

Ростик вздохнул, подошел к ней и положил руку на плечо. Людочка, даром что такая крохотная была, а все поняла, умолкла, только в свете факелов стала внимательнее всматриваться в лицо Роста, словно пыталась там вызнать, что да как. Ну и сообразить, что же ей докладывать в Боловск… об этой как бы инспекции.

Это была ее обязанность. Она почему-то была назначена тут главной по всему заводу, сначала пробовали на этой должности ее мужа, Стаса, но в конце концов оставили ему только Лагерь пурпурных с отрядом тамошнего гарнизона. Обоих супругов это вполне устраивало, они, похоже, и не расставались, хотя что могло быть общего у этой пигалицы и этого громилы – оставалось непонятным.

– Ты вот что… Куда Сонечка подевалась?

– А она к своему мужу, к Мураду, съехала, просила в Боловске разрешение и вот недавно получила. Чего же ей тут делать, если ты ее Фрему забрал?

– А чего ты спрашиваешь? – с тяжеловесной напористостью вдруг вздумал прийти на помощь жене Стас.

– А то, если бы она тут была, то знала бы, что и вам, ребята, знать не мешает, что это дело долгое, может, мы тут и обоснуемся. Топчаны эти, – он кивнул в сторону все еще возвышающейся временной постройки из досточек, которые теперь выглядели заброшенными, даже тюфяков на них не было, – стол, лежбище из шкур – все это не просто так.

– Да знаю я, – махнула Людочка, что-то при этом в ней появилось от небрежности старшей ее сестры, Иечки Просинечки, та еще была… командирша. – Когда она уезжала, то все мне рассказала.

– Тогда зачем ты… – медленно закипая, начал Ростик, но сдержался, – спрашиваешь?

Людочка стряхнула руку Роста с плеча, мотнула головой, пошла наверх. В ее сознании Ростик прочитал отчетливую неприязнь, что-то в том плане, что правду говорили – обычно от Гринева одни неприятности и неустройства. А Рост проводил ее взглядом, в котором выразил чересчур много раздражения по поводу того, что слишком спокойная и тихая жизнь завелась в Боловске у ребят, которые ничего кроме нее и не знают. Вот и не готовы… Еще бы знать – к чему именно.

Хотя и понятно было, что не готовы ко всему, что выходит за рамки этого вот гарнизонного житья-бытья. Не готовы ни к войне, ни к сложностям, от которых никогда это самое житье в Полдневье не было застраховано, ни к помощи соседям, причем быстрой и максимально эффективной… Как выяснялось, они не готовы были даже принять помощь и участие других групп, которые решали другие задачи, например, вот это использование Докай для более успешного выращивания летунов в автоклавах.

Стас немного удивленно посмотрел на Роста и бросился за женой. Докай вдруг повернул голову, прямо как сова, только шеей, не шевельнувшись больше ни одним мускулом тела, и бросил на Ростика мимолетный взгляд, словно мазнул своим жирным вниманием по лицу.

Но всему плохому приходит конец, и даже сейчас все стало как-то налаживаться. Не прошло и четверти часа, как в подвал стали приносить тюфяки, проветренные и даже с чистеньким бельем, грубоватую, но тоже свежую скатерть, которую расстелили на столе, и кувшины с едой. Кажется, Сонечка, добрая душа, Просинечку действительно проинструктировала.

Оба вырчоха воспряли духом. Они крутили экватор котла на всем полете от Боловска до завода, то есть действовали как загребные, потому что Лада отказалась тащить их просто как пассажиров, и есть им определенно хотелось больше, чем остальным. Но в любом случае было уже пора и пообедать. Даже Докай, на этот раз не поворачиваясь, спросил глуховато, не своим голосом:

– Чечевицы нет?

– Извини, друг-Докай, придется обойтись фасолью. Чечевицу я попрошу вечером.

– Не любят тебя здесь, опасаются, или… как-то иначе.

Тратить внимание на выяснение того, какие отношения у Роста сложились с Людочкой, ему было сейчас жалко. Он и про чечевицу-то спросил из-за неудовольствия, что приходилось отвлекаться.

Сверху с еще одной компанией волосатиков спустилась Лада. Она после перелета долго возилась около своей разлюбезной летающей бочки, подготавливая ее к возможному новому полету, набивая топливом и что-то регулируя в ходе управляющих штанг на антигравитационные блины. Уже с порога она почти заорала:

– Рост, ты чего так Людочке лицо перевернул? Она прямо красная вся, я даже думала, что заплачет.

– Слушай, старший лейтенант, – попросил Ростик, – отстань, а?

– Ага, значит… официально. Тогда умолкаю.

Она постояла немного, потом занялась делом, проверила, как застелены тюфяки на кроватях, поправила что-то на столе. Потом потребовала от волосатиков, чтобы они приволокли побольше воды сюда, и стала предлагать вырчохам, больше жестами и междометиями, чтобы они сходили в местный душ. Он был, конечно, холодный, горячей воды не успели приготовить, но вырчохи ее поняли, тоже каким-то непонятным образом одними взрыками пояснили, что сбегают на ближайшую речку, они видели сверху, тут такие водятся, и как следует искупаются.

– Ладно, – согласилась Лада, которая, оказывается, их поняла, – а я тогда рекомендую вам не одевать эти комбинезоны, мы их постираем, а пока подберем вам… что-нибудь подходящее по погоде, идет?

Рост, которому, в отличие от Докай, делать было почти нечего, быстренько перевел ее тираду Батат. Девушка, с толстыми висячими, почти моржовыми усами, улыбнулась Ладе, на миг блеснув зубами почти в дюйм длиной, и пояснила, мол, ничего искать им из одежды не нужно, они там же и постираются, одежда высохнет на них, они как-то ее обогреют, пока будут идти сюда, а холода они не боятся.

Когда они ушли, Лада только головой покрутила.

– Декабрь уже скоро, а этих… ничто не берет, нелюдей чертовых. – Фраза была бы грубой, но в ней отчетливо читалось и восхищение такой выносливостью, поэтому Рост не стал делать Ладке замечание. Она и сама это как-то поняла, со своей обычной чувствительностью к Ростовым настроениям, сделала неопределенный жест и пояснила, не обращаясь к нему напрямую: – Ладно, пойду, если догоню их, скажу, чтобы оружие захватили, а то гиеномедведи тут наглеют к зиме. А если не догоню… отряд волосатых с пурпурными вышлю, чтобы оградили гостей от неприятностей.

– Они всегда с оружием, – уронил Ростик, уже чувствуя, как к горлу подкатывает привычная тошнота.

Что там у Лады получилось с вырчохами, догнала они их или нет, он не выяснил. С ним случилась уже бывшая некогда тут, в подвале, штука – он провалился в какое-то полубеспамятство-полусмерть. И ведь чувствовал иногда, что находится тут в безопасности и даже в поле внимания Зевса, но… человеком, отвечающим за свои действия, понимающим все, что вокруг происходило, уже не был. И время, как всегда в таких его состояниях, текло как-то… криво, то очень долго длились считаные секунды, то вдруг проваливались куда-то целые часы.

Пришел он в себя оттого, что кто-то очень умело и точно кормил его с ложечки. Он лишь открывал рот, жевал, хотя жевать было и не очень-то нужно, глотал… Наконец сумел разлепить глаза.

На кровати, очень близко, как у нее это уже бывало, сидела Сонечка Пушкарева. Она кормила его, улыбнувшись с такой лаской, заботой, едва ли не любовью, что у него вдруг плохо пережеванный комок размокшего в молоке хлеба с медом застрял в горле. Он прокашлялся, она ему не постучала по спине, догадалась, что это не нужно.

– Ростик, – позвала она, – ты опять почти четыре дня в отключке провалялся.

– Это Зевс… Или с Докай вместе, – проговорил он.

– Так, докладываю, – она отставила на табурет, придвинутый к кровати, миску с хлебной тюрей на молоке, сама, впрочем, не отсела, хотела видеть его как можно ближе, – сюда прилетела целая команда. Ким, почему-то Лешка Астахов, куча всяких прочих пилотов. Почти два десятка душ, если бы была не зима, а весна, нам бы их и прокормить было трудно.

Все-таки она была кормилицей и еще, конечно, заботливой клушей, которая получала удовольствие, если вынуждена была обтирать-кормить даже командира, каким являлся для нее Рост.

– Ты знаешь, полежи, я сообщу, что ты очухался, – она все-таки встала с кровати.

– Докай?

– Спит наверху, он успел, пока тебя… ну, не было с нами, успел смотаться со своими этими, страхолюдинами, в Лагерь пурпурных. Пропадал там два дня, сказал, чтобы тебя не беспокоили, он тебя как-то нагрузил, и ты… В общем, ничего особенного, просто тебе выспаться нужно.

Рост поднял руку, останавливая ее, чтобы она не умчалась наверх.

– Кто переводил?

– Василиса, она тоже тут, и она же помогала мне, как могла, за тобой ухаживать. – Как эта вот девица догадалась, что для Ростика важно, кто возился с ним, пока… его тут не было, как сказала Сонечка, оставалось загадкой. – Мне ведь тоже иногда спать нужно, Гринев. Вот когда она спала, ведь ей еще и с этой делегацией приходилось разбираться, я не знаю. Ты вот что, командир, с ней помягче, она на тебя так смотрит, что… В общем, сейчас я ее пришлю.

Василиса действительно появилась в подвале, постояла, подошла, потом помогла сесть и одеться. Вот от того, чтобы устроить прямо тут ему хотя бы некоторые гигиенические мероприятия, Ростик сумел отказаться, он чувствовал, что будет гораздо лучше, если доберется до душа, пусть даже и холодного. Впрочем, это тоже нуждалось в проверке, не исключено было, что там-то помощь от Василисы придется принять, слаб он был очень, его бы сейчас и слишком напористая струя воды с ног сбила. Но при этом он как-то странно замечал, что стыда не испытывает, вероятно, его присутствие голяком в гигантах окончательно… разбило естественную стеснительность. А впрочем, неважно.

Не успел он как следует приодеться после купания, как в холодную, словно бы выстроенную специально для закаливания душевую, в которой местами даже сосульки наросли, ввалился… Сухроб. Он был по-восточному мрачен и решителен.

– Командир, – начал он, не обращая внимания на то, что Василиса еще не со всеми завязками на Ростиковых кальсонах управилась, – ты вот что, похлопочи за меня, чтобы меня… В наездники для этих самых летунов взяли. А то… – он подумал и решил быть откровенным, – сил нет, как меня Ладка доводит.

Василиса тут же стала его гнать, справедливо рассудив, что не дело подчиненного видеть старшего по званию в таком виде, впрочем, Сухроб и сам уже был доволен, что высказался, поэтому ушел почти без возражений.

За столом, куда Роста усадила все та же Василиса, к нему почти тотчас подсела Сонечка. Она подперла кулачком свое лицо с ямочками на щеках и вздохнула, покосившись на суетящихся слишком близко для ответственного разговора габат, которые приносили какую-то еду и расставляли ее поаппетитнее в несметном количестве.

– Рост, ты уже, конечно, знаешь, что я была гражданской женой Мурада Сапарова, да? Когда его перевели в Перевальскую крепость, я обрадовалась, подумала, что поближе будем, чаще сможем встречаться… Все оказалось наоборот, пока он был в этой ссылке, куда ты его отправил, я была ему нужна. Сейчас он ждет не дождется вызова в Боловск. И я… – Она не всхлипнула, хотя Рост ожидал именно этого. – Все так получилось, что ты должен посадить меня в этих новых летунов. – Она помолчала. – Фрема осенью прилетал, его на юге заменили кем-то, рассказывал, что это совершенно удивительное состояние – летать в… зверюгах.

– Я не летал, но… да, в гиганте находиться очень приятно.

– Вот и сделай, пожалуйста.

– Надеюсь, теперь это будет Докай решать… Или нет, конечно, я, но исходя из его рекомендаций. Понимаешь, сделать человека летуном или другим наездником для гиганта у меня плохо получается. Мы потому его сюда и притащили, чтобы он…

– Да знаю я, – Сонечка села прямо, как балерина, даже плечи отставила назад от отчаяния. – Но ты пойми, если я буду там, на юге, то я буду с Фремом. А если… Если не получится, тогда…

Рост хотел было протянуть руку и сжать ее руку, но не успел, она поднялась и ушла.

А потом появился Докай с вырчохами. Телохранители сразу же уселись за стол и принялись наворачивать за обе щеки. Кажется, они окончательно потеряли опаску перед человеческой едой, она даже начинала им нравиться.

Докай же изучал Ростика довольно долго, прежде чем вымолвил:

– Теперь я, кажется, понимаю, почему при том, что у людей есть ты, вам нужна моя помощь. Но вот ведь какая штука, люд-Рост, – он помедлил, на миг показалось, еще немного, и он начнет хлебные шарики от смущения катать, – мне это не подходит. Нет, разумеется, я понимаю, понимал с самого начала, чего вы от меня хотите, на что надеялись. Но… У нас все мировоззрение построено не на анализе ситуации, как, похоже, обстоит дело у вас, людей, а на этике. И превращение людей в наездников для этих существ, которых вы называете гигантами, требует значительной реконструкции в них.

Рост понимал, что он уже каким-то образом готов выслушать это мнение Докай. Вот только не знал, что ему следует ответить и следует ли отвечать.

– Кроме того, вы и так создали себе очень действенную и… в некотором, техническом плане красивую цивилизацию. Если вы еще завоюете море, если вытесните или хотя бы подчините пауков, что собираетесь делать с помощью гигантов, тогда новая война с губисками вам обеспечена. Они не потерпят вторую командную расу на территории, которую считают своей. Поэтому в долговременном плане гиганты могут оказаться ошибкой. Да ты и сам это знаешь.

Да, это Ростик тоже понимал, он представлял это как некую угрозу, как нечто существенное… Что тем не менее просмотрел, недоучел, не донес начальству. А ведь следовало. Но как же тогда быть? Опираться только на технические приспособления, которые человечество уже научилось использовать для своих нужд? Просто изучать Полдневье и медленно совершенствоваться, чтобы… Чтобы что? Не уступить губискам, если они все-таки задумают стереть расу людей со своей территории, как это назвал Докай… Нет, это не выход. Почему-то это могло быть выходом для других рас, с которыми люди уже были тут знакомы и с которыми, вероятно, познакомятся в будущем. Но только не для людей.

Старая для Роста идея необходимости экспансии, причем резковатой, сделанной за счет большой крови, может быть, войны, так вот по-русски, но безусловно – экспансии, снова ожила в его сознании.

– Ты отказываешься нам помогать не потому что мы слишком мало знаем о Полдневье? – спросил Ростик, не очень-то и понимая свой вопрос. Как выяснилось, это оказалось важно.

– Друг-люд-Рост, я пытался тебя научить тому, что должен был бы делать тут с вашим металлолабиринтом и его… кладками. Но это тебе не под силу. Ты эффективен, но это тебе не по плечу. Переиначить Зевса, как вы его называете, не под силу никому, он еще слишком молод, следовательно, в нем сильна программа, по которой он обязан тут жить. Поэтому я бы мог, травмируя, ошибаясь и даже изменяя природу людей, добиваться того, чтобы некоторое их число подходило для симбиоза с гигантами. Но… я мог бы этим заниматься параллельно… с чем-нибудь еще. А мне здесь, у вас, заняться нечем. Поэтому я ушел. Понимаешь?

Ростик понял, конечно. Может, не до конца, но понял. Докай, при всем при том, что тоже был очень эффективен, решил, что у него нет такой задачи, которую он мог бы принять тут… Отплатив подготовкой наездников.

С этим ничего поделать было невозможно. Он все высказал точно и рассудительно, настолько, что это не вызывало сомнений. Черт, одернул себя Ростик, опять ты думаешь на едином. Попробовал перейти на русский, но почему-то это плохо получалось.

– Хорошо, друг-Докай, сделай нам наездников хотя бы для этой кладки. Это все, что я у тебя прошу.

– Н-не знаю, – от смущения Докай даже заикался. – Впрочем… Ты старался, из уважения к тебе, и только к тебе, друг-люд-Рост, я это сделаю. Но учти, так получилось, что… я же говорил с Зевсом, и он, кажется, решил, что, если меня не будет, эта кладка последняя.

Рост вдруг обнаружил, что сжимает вилку с наколотым на нее кусочком рыбы, сунул в рот, принялся жевать, не чувствуя вкуса.

– И кто из присутствующих, как ты полагаешь, подходит для… наездничества?

После этого вопроса поесть не пришлось, да и бесполезно было, Рост не чувствовал ни голода, ни жажды, он как-то замер, только не так, когда пребывал в коме из-за слишком плотного участия в сознании Зевса. Он мог ходить, даже говорить, вот только глубоко в нем все равно поселилось отчаяние. Он даже пробовал на Докай раздражиться, что иногда помогало, мол, нашел аргумент – войны испугался, да скорее война и возникнет, если они не будут культивировать гигантов в максимальном количестве и качестве… Но и это не помогало.

Сонечка, как принявшая назад командование на заводе от Просинечки, построила почти весь человеческий состав и по просьбе Ростика прибавила к нему некоторое количество пурпурных. Зачем он так сделал, Ростик и сам не знал. Докай, как некогда Табаск, походил перед строем и, искоса поглядывая на Роста, выбрал Сонечку, Леху Астахова и, к великому удивлению Роста, Сухроба. Правда, на последнего он очень долго смотрел, но… Все-таки попросил его выйти из строя и готовиться, разумеется.

Рост уже стал прикидывать, что придется ему, видимо, и летунов испытать на своей шкуре, как он уже испытывал Гулливера и Левиафана, потому что четвертую персону Докай никак не мог найти, но тут… Так иногда бывает не только в романах, но и в жизни.

Совсем неожиданно, уже под вечер, когда все стали устраиваться на ночь, а выбранная троица под предводительством Ростика сошла в подвал, чтобы жить там до вылупления гигантов из автоклавов, из темного неба на редкость бесшумно на антиграве вынырнул Леха Костыльков. Он был в форме и, по его словам, получил приказ добиться от Гринева доклада, как тут обстоят дела, чтобы еще этой же ночью вернуться в Боловск.

Ростик посидел с ним немного, но не очень долго. Вести, которые рассказал Костыльков, были грустными. На юге все получалось неважнецки, высадить ихну почти не удалось, хотя двары и попытались поздней осенью немного помочь. Но комши вдруг стали сильнее, или у них за лето-осень прибавилось население, и они сумели мобилизоваться. Тактика Евы, как и ее сотрудничество с черными крейсерами, оправдывала себя… но не слишком. Война на истощение теми силами, которые человечество сумело выделить, привела, скорее, к истощению возможностей и ресурсов людей, а не пауков. И с этим теперь приходилось считаться.

Ростик слушал его не очень внимательно, почему-то это не трогало его, как раньше, когда он напрямую занимался переселением пурпурных на юг, когда выстраивал свой план с травой-ихной… И он понял, почему остается таким безучастным только тогда, когда в Ростикову каморку, где они сидели с Костыльковым, вдруг ввалился Докай.

Он постоял, посмотрел и едва ли не театральным жестом ткнул в Костылькова пальцем.

– Рост-люд, думаю, тебе не придется становиться наездником летуна. Четвертым для этой кладки будет он.

И Ростик почему-то почувствовал облегчение, словно с него сняли очень тяжкую заботу, с которой, скорее всего, он бы и не справился. И одновременно он понял, что то представление о будущем Костылькова, которое однажды уже посетило его в Одессе, совершив необходимое количество превращений, пришло к своему разрешению. Теперь этому парню некуда было деться, только следовать своему пути… Который, как Ростик и раньше отлично видел, должен был плохо закончиться. И не исключено, что не только для одного Костылькова, но для всего человечества Полдневья. Да, такое тоже могло получиться, просто этот парень оказался чуть более читаемым индикатором, чем другие, не больше.

Глава 30

Боловск миновали скучно и молчаливо. Докай определенно хотел поскорее оказаться на своем корабле, он так поднажал на Ладу, которая работала на рычагах, что и объяснять ничего не следовало. Она лишь заложила крен влево-вправо, должно быть, приветствуя родной аэродром, и двинула дальше.

А вот Ростику все казалось непростым. Он даже Докай, который, наверное, опять его читал, перестал стесняться. Ему было грустно, он даже не злился по поводу того, что с этим, таким важным заданием не справился.

Нет, он пытался, пробовал, даже настаивал на своем желании рекрутировать Докай в союзники человечества, но вот – ничего не вышло. И дело было, конечно, не в том, что он что-то пропустил, чего-то не понял… Хотя, разумеется, отчасти и в этом.

Он просто не увидел какой-то возможности, спрятанной настолько глубоко, что даже Докай, которому и слова-то были не нужны, который читал человечество, словно открытую книгу, не увидел ничего, достойного сотрудничества с этой расой.

Наверное, Докай считал, что и так помог людям, хотя бы потому, что разобрался с последней кладкой летунов. Все четыре отобранных наездника забрались в своих птерозавров и вполне успешно стали их осваивать… Но ведь хотелось большего!

Или людям всегда хочется большего? Может, люди потому-то и считаются такими неугомонными, что просто они – жадные? Хотя, при чем тут жадность, он-то, Рост-люд, отлично знает, что за эту неудачу, по чьей бы вине она ни произошла, придется расплачиваться кровью, смертями людей… которых осталось очень мало, катастрофически мало.

Лада повернула голову в кабинку к Ростику, который сидел за пушками под стеклянным колпаком на спине антиграва.

– Сходи-ка назад, командир, посмотри, что с нашими загребными. У меня почему-то тяга… меняется.

Рост послушно поднялся, посмотрел, оба вырчоха работали так, что от них пар шел. Работа им нравилась, они улыбались в своей жуткой манере. Батат даже, нимало не стесняясь, сбросила верхнюю часть комбинезона, повязала вокруг бедер, так делали танкисты в жаркие дни на Земле, ее вполне женская грудь под потемневшей от пота полотняной распашонкой без рукавов немного стесняла движения, или наоборот – разгоняла кровь. Барон посматривал на нее с восторженным аппетитом, его жена ему в этот момент очень нравилась.

На всякий случай Ростик посмотрел, сколько осталось топливных таблеток для котлов, и выяснилось, что не очень много. Почему-то люди-выдры жгли топливо, словно продирались сквозь джунгли, а не плыли плавнейшим образом по суховатому, зимнему и такому легкому воздуху.

– Вы бы, ребята, не слишком усердствовали, все-таки не на дальнюю дистанцию полет, – сказал вырчохам Рост.

– Им-мно, – подтвердила Батат с акцентом, вызванным строением ее челюстей. – Хоч-ся разг’реть… с’бя.

Ростик кивнул, погладил почти горячий бок котла и вернулся на свое место.

– Работают как наскипидаренные, – объяснил он Ладе. – Но топлива хватит.

– Я знала, что ты можешь… вдруг на Бумажный холм смотаться. Или вообще через континент запулить.

– Через континент – это идея, но вот Докай не хочет больше гостить, его на корабле ждут, а их – штормы поджимают.

– Что-то я не заметила, чтобы они штормов боялись, осенних, зимних или каких угодно. – Внезапно Лада оглянулась. – Что-то все-таки творится с машиной, Рост. Рычаги как живые, чуть ли не из пальцев вырываются.

– В сторону или на Боловск тянет? – он и сострил-то глупо.

– Ты не очень-то доверяй мне, сам понимаешь, из меня еще тот… объяснитель этих ваших тонкостей и нюансов. Но машину определенно толкает от Чужого. – Она помолчала. – И ведь идем по касательной, и все равно.

– Мимо Чужого? – Ростик подумал об этом, как об очередной странности.

Он и не такое видел, в Полдневье случалось разное, то пространство меняется, то расстояния невозможно замерить, то… некоторые штуки, вроде промежутка между лесами, всех пугают и отгоняют, хотя, как в итоге получилось, и правильно, что отгоняют. Теперь какая-то ерунда с Чужим городом, с такими мирными и вполне разумными Шир Гошодами. Надо бы как-нибудь об этом серьезно подумать или даже решить, что же это может значить…

– Стоп, Ладка, вниз, – почти заорал он, не заметив, как вздрогнул Докай, который сидел, согнувшись в три погибели, за второго пилота, впрочем, не прикасаясь к рычагам. – Идем к Ширам.

– Стопить, любезный командир и повелитель сердца моего, я не способна, стоп-крана на нашей лодочке, как известно, нет. А вот к Ширам я могу…

Дальше Ростик Ладу уже не слышал. Он лишь явственно разбирал стук собственного сердца. Оно даже показалось ему самым чувствительным органом в теле, чего раньше никогда, кажется, с ним не случалось.

Впрочем, перемахнули через город Широв они совсем немного. Лада развернулась, поправилась, а потом даже поднажала, хотя, учитывая, как работали рычаги ее машины, смотреть на ее попытки было странно. Как она и говорила, рукояти едва ли не вырывались из ее ладоней, словно намазанные вазелином.

Это внушение, думал Ростик, наблюдая за ней, определенно – очень мощное внушение. И я его, кажется, чувствовал, только объяснил по-глупому – мол, Ширы не хотят Докай… А сам-то наш гость, похоже, ничего не ощущает. Но это и правильно, с точки зрения внушения. Если ему слишком явственно показать неудовольствие от его пребывания на этом месте, он заинтересуется, начнет выяснять, что да почему?.. И кто знает, до чего додумается?

А я-то, лопух, думал Ростик дальше, не обратил внимания, не сумел среагировать… Эх, если бы не Лада, я бы и сейчас, как дурачок, купился… Хотя, все равно, еще оч-чень даже непонятно, что из этого выйдет.

Докай, прежде хранивший молчание, вдруг разговорился.

– Ты знаешь, люд-Рост, я решил сообщить тебе вот что. По моему скромному мнению, люди очень мало, недолго живут, поэтому не могут собрать достаточно знаний о мире. Для меня осталось загадкой, каким образом вы передаете эти знания в цепи поколений… Хотя путь – от учителя к ученикам и дальше, до нового талантливого ученика, который пусть немного и исказит исходное учение, но резко усилит его – разумеется, проверен практикой у многих рас и цивилизаций. В целом он срабатывает. У вас тоже срабатывает. Ваш университет, насколько я понял, тому подтверждение.

– Друг-Докай, я понимаю тебя. Ты стал говорить даже на едином в нашей манере, без тех странных формул, которые и осознать не всегда возможно. У аймихо так не получается, только у некоторых девушек, которые долго жили в человеческом сообществе.

– Да, друг-люд, словарные формулы, готовые клише, которыми мы пользуемся, проявляют смысл, но часто и затемняют многие его части. Все дело в объеме значений, который вкладывается в слова. Вот этого я тоже не понимаю, как вы, не умея практически читать друг друга, все же объсняетесь? Ведь если говорить с незнакомым человеком, у которого другой, неизвестный тебе опыт, и этот опыт не передается эмпатией, хотя бы в малой толике, даже знакомые слова становятся неизвестными.

Похоже, подумал Ростик, о герменевтике придется говорить. А что я в ней понимаю? Ведь не учился толком, даже читать мало получалось… Хотя, с другой стороны, если бы много читал, что бы стало с моими предвиденьями? Забил бы мозги разной шелухой, и готово – в Смагу мог бы превратиться. Или не в Смагу, но тогда – в Рымолова. Да, в него, скорее всего.

Декабрьский ночной ветер несильно, но все-таки трепал огонь факела, выставленного перед единственными воротами Чужого города Широв. Антиграв мягко завис перед ними, взметая мерзлый песок в разные стороны, потом опустился. Докай как очнулся.

– Что? Зачем мы тут, друг-Ростик?

– Не волнуйся, друг-Докай. Это город расы Шир Гошодов и Махри Гошодов, но тут есть и небольшая колония людей, ею руководит мой хороший приятель по имени Эдик Сурданян. Давай сходим к нему и посидим в тепле и относительном уюте.

– Зачем? В Одессе, как вы называете городок на берегу, было бы удобнее.

Но Ростик, пользуясь тем, что двигался чуть быстрее, чем неуклюжий в зимней одежде Докай, уже проскочил мимо вырчохов, которые с некоторой даже неохотой натягивали свои комбинезоны, готовясь выйти наружу, вылетел, словно пробка из бутылки, из нижнего люка антиграва и припустил к воротам. Умница-Лада посадила антиграв едва ли дальше чем в пятидесяти метрах от них.

Удары в створки из литого камня прозвучали резко. «А ведь я, пожалуй, нервничаю», – решил Ростик, но стучать принялся еще сильнее. Почему-то ему не давала покоя идея о том, что даже обычно нечувствительная к разным… хитростям наведенного порядка Лада чуть было не отвела летающую лодку вбок. Это было не случайно, ох как не случайно.

Крохотное оконце в воротах открылось, за ним открылось кошмарное лицо ширского стражника. Он посмотрел на Ростика, который что-то попробовал объяснять, а затем равнодушными, замедленными движениями приоткрыл одну створку.

– Впусти нас, друг Шир, – говорил Рост, протискиваясь в щель, опасаясь, что ее опять могут закрыть. – Мы ненадолго, посмотреть на наших…

– Люд, – Шир определенно не ожидал прилета антиграва этих взбалмошных людей, в общем-то, союзников, – я пошлю кого-нибудь доложить о тебе… Шир Марамоду.

Да, Марамод, старый знакомый, когда-то – почти друг, теперь же, принимая во внимание разные обстоятельства, возможно, совсем не друг. Нужно торопиться, решил Ростик.

– Вызывать его смысла не имеет… А вдруг он не захочет с нами встречаться? – Он лгал, как конокрад, продающий чужого коня. – Мы не надолго. Вы лучше приглядите за летающей бочкой, а то у нас некого оставить для ее охраны. Об остальном не беспокойся, друг Шир, мы дорогу знаем.

– Тогда пошлю кого-нибудь за вашим… люд С’рднян.

Ого, они даже Эдика величают на свой манер, наверное, слишком давно он тут живет. Но против этого протестовать было бы бессмысленно. Тем не менее пока все получалось лучше, чем Ростик мог бы надеяться.

Уже через несколько минут, вооруженный плещущим жидким пламенем факелом на длинном древке, он с Ладой, ничего не понимающим, но умолкнувшим Докай и обоими вырчохами топал по гулким, каменным улицам Чужого города. Чтобы Докай хоть немного успокоился, Ростик продолжал говорить:

– Мы открыли этот город почти сразу, как только были перенесены в Полдневье. Отношения складывались по-разному, но войны ни разу не было, мы соседи и друзья. Сколько же я тут не был? – сделал он задумчивый вид.

Они шли действительно не очень знакомыми Росту улицами, только бы не заблудиться, почти молился он. Они не заблудились. Главная площадь города открылась перед ними темнотою нежилых зданий, нигде не было видно ни единого огонька. Ох, Ширы, думал Рост, растительные существа, спать укладываются, едва выключается Солнце… Спокойнее, напомнил себе Ростик, я слишком разбрасываю мысли, наверняка кто-нибудь из местных вождей их уже почувствовал, а значит, времени осталось немного.

Они спустились вниз, по ступеням, которые иногда снились Ростику в беспокойных снах, потом прошли одним коридором, другим, оказались перед целенькими катковыми воротами. Когда-то с капитаном Дондиком они их подорвали гранатой, теперь ворота были отремонтированы, на их плоской поверхности, как и встарь, читались какие-то барельефы. Рост уперся в одну из створок. Ему на помощь тут же бросились вырчохи, Лада, на правах девицы, придерживала факел.

Створка зашуршала, словно мельница, которая молола зерно в муку, но отползла. Рост перехватил факел и шагнул вперед. Докай, все еще не вполне соображая, что происходит, последовал за ним, вырчохи почему-то принялись осматриваться, словно из темноты их могли неожиданно атаковать. Батат даже обхватила рукоять своей пушки.

Рост походил между плитками литого камня, сложенными штабелями, потом попытался сообразить, где же сверху свисает пустотелая сфера, пронизанная обозначением каменных стрел… И не сумел вспомнить. Потом почувствовал что-то странное сзади и оглянулся.

Чтобы не пропустить то, что он увидел, пришлось потопать назад, ко входу в зал. Хотя в этом зрелище не было ничего приятного.

Обычно невозмутимый, сдержанно-воспитанный Докай был в шоке. Он дрожал, у него в свете их единственного факела безумно горели глаза, а по подбородку текла слюна. Рост и не знал, что Докай может забыть закрыть рот.

Оба вырчохи тоже замерли, причем – буквально, как изваяния в полумраке. И по их ауре, ставшей вдруг вполне читаемой, становилось ясно, что сейчас, в этот самый миг они… или умрут от восторга, или превратяться… может быть, в Широв. В общем, с ними что-то дикое происходило, чего Ростик ни за что не взялся бы читать.

– Это… – голос Докай, обычно звучный и уверенный, сбивался на хрипоту, – библиотека Динке.

C его сознанием творилось что-то странное, по ошибке, должно быть, он транслировал свои мысли на всю Вселенную, не замечая этого, но так, что становилось ясно – умение этого племени переговариваться на тысячи километров без технических средств связи или контакта – реальность.

– По сравнению с этим ихна – кладбище растительных мыслей, как бы мы ни научились их использовать… – почти мычал он.

Росту стало неудобно, он не ожидал подобного, хотя, как ему казалось, был готов ко всему.

– Нам повезло, друг-Докай? Или опять – война.

Докай наконец стал понемногу очухиваться, подошел к одной из стопок, прочитал иероглифы, начертанные, как оказалось, на торце стопок, а Ростик их раньше и не замечал. Но таким образом, похоже, Ширы наводили порядок в своей библиотеке.

– «Познание и логика Несомненного», «Противоречия Неизбежности и неизбежность Противоречий», эти трактаты считались утерянными… «Красота и подлинное Прекрасное», так… Значит, тут философии… Что, люд? Да, война теперь – дело решенное. Пурпурные не позволят вам владеть этим. – Он прошел мимо, кажется, факел оказался в его руке сам собой. – «Различение вкусов Горечи», это кулинария, кажется… Стопы даже сложены правильно, потому что за ними следует сравнительная медицина.

Ростик подумал, что если есть какая-то сравнительная, значит, существует и абсолютная медицина.

– Докай, а Нуакола знал об этой библиотеке, когда посылал сюда, вернее… посылал нам, людям, свое зерно, из которого вырос Зевс?

– Именно это он и имел в виду, когда посылал… А я-то гадал, почему, зачем? – Докай уже вытер слюну с подбородка, но стал как-то расслаблен и потусторонен. У него даже факел стал гореть ярче, но таким светом, что для Ростика почему-то потемнел.

– Слушай, друг-Докай, давай по порядку, – Ростик решился. – Ты можешь жить с нами, можешь даже находиться безвылазно тут, у Широв, хотя это, возможно, вызовет некоторое сопротивление, ведь не зря же они отводили нас от своего города. Мы будем присылать тебе ребят, которых отберет Табаск, или сам будешь отбирать, у вас, я заметил, какие-то несовпадения… И обучай их в наездников. А попутно возись с библиотекой.

Докай отвлеченно кивал, Лада подошла поближе, потому что ей стало неуютно в темноте одной. Вырчохи, которые видели в темноте, разбрелись в разные стороны и негромко переговаривались, к тому же, похоже, Докай что-то беззвучно им внушал, или командовал ими, чтобы они… чего-то не делали, или наоборот – сделали. Ростик был в таком состоянии, что не очень разбирал эти сигналы.

– Я буду первым, кто прочтет… «Математика совпадений», «Предназначения малых чисел»… – Кажется, друг-Докай слегка помешался, но это было благородное помешательство. – Что?.. Да, конечно, я согласен жить тут.

Рост тихонько отошел, он был доволен. Вот этот склад не читаемых для него, но вполне понятных и соблазнительных для Докай плит и каменных досок, кажется, и был тем фактором, который он упускал до сих пор. Но все-таки, почти случайно, едва ли не по непониманию своих же мыслей, если выражаться понятийными средствами Докай, не допустил этой ошибки.

А он-то, лопух, пытался намекать на таланты… которые не произвели на этого высоченного и невнятного временами интеллектуала ни малейшего впечатления. Как и должно было, конечно, случиться. Зато библиотека оказалась приманкой. И она сработала.

Ростик опять прислушался к себе. К ним уже спешили, кажется, с недовольством и даже гневом. Спешил кто-то из Широв, откуда-то издалека торопился Эдик… Рост почти с визуальной ясностью видел это в своем восприятии. Но это было уже неважно. Если будет нужно, человечество сумеет настоять на своем – чтобы Докай читал эти плиты.

Правда, придется, вероятно, торговаться, может быть, выражаясь языком этологии, принять подчиненную позу, хотя бы на время, но это – дело техники. Ведь теперь, по всему, не Ширы будут хранителями этих книг, а люди. Кто бы что ни говорил и кто бы что по этому поводу ни думал.

Пожалуй, даже так, теперь хранителем всего этого подвала, забитого забытой, но от этого не менее ценной премудростью, следует при всех обстоятельствах считать Докай, вот этого, потерявшегося между штабелями, которого видно только по факелу, почти не контролирующего себя от снизошедшей на него удачи. И готового ради того, чтобы его сюда допустили, на что угодно, даже на небольшое преодоление своих этических принципов, например, на подготовку из людей наездников для гигантов в ожидании неминуемой войны.

Обретение мира

Часть I

Дверь в стене

1

«Мужчина должен любить меч, весло и женщину. Если он не знает хотя бы одного из этого, он не живет сам, а его живут».

– Друг-Докай, – Ростик поднял голову от каменной плиты, – я уже не вижу, что здесь нарисовано. Пойдем наверх.

– Нет, друг-Ростик, – Докай был суров, даже не отрывался от той каменной страницы, которую читал, – света достаточно. Ты просто устал. Но все равно читай.

Рост снова попробовал сложить вычурные штрихи в текст. Получалось что-то странное. «Если не знаешь меч, тогда ты раб, не сумеешь защитить место, где живешь. Если не знаешь весло, ты не поймешь, как торговать и питаться. Если не знаешь женщину, ты не сможешь продолжить род. Тогда лучше бы на тебе все и кончилось». Ростик улыбнулся, подумал, что он не знает меча, а женщины сами делали из него… продолжение рода.

– Ты знаешь оружие, – проговорил Докай, не поворачиваясь к Росту. – Ты умеешь стрелять, как мне говорили, получается у тебя неплохо.

– Стрелять – не мечом рубить, – Ростик подумал, – только у аглоров с мечом получается. Может, еще Квадратный это умеет. А весла, даже в переносном значении, я вообще не знаю.

– Я – здесь, – отозвался Докай, – и сделал это ты. Так что весло ты умеешь.

– По-нашему так не говорят. – Ростик погладил шершавую, литого камня доску, которую читал. От нее пахло химией и пылью, она должна была пережить его. Слова, которые она несла, того стоили.

– Сейчас ты мне мешаешь. – Докай все-таки повернулся к нему, его лицо слегка светилось в полумраке. Он что-то внушал, но Ростику было лень вникать в его мысли. – Ты не можешь понять, какое счастье заслужил.

– Это – труд, а не счастье.

– Ты можешь, значит, должен быть счастлив. Когда это пройдет, пожалеешь, что не успел.

– Конечно, пожалею. – Ростик смеялся, Докай тоже внезапно улыбнулся.

– Что мне в людях нравится – ваш смех. – Докай снова повернулся к каменной доске. – Бастен, ты тоже мешаешь. Читай не меня, а его.

Рост попробовал найти невидимку в этом зале, из которого, кстати, Докай не разрешал выносить ни одной пылинки. Каменная стопка сбоку немного сдвинулась, какая-то из скрижалей повисела в воздухе, потом легла на место. Оказывается, это был Бастен, а Ростик думал, что это Ихи-вара или Сурда'нит-во.

«Тот, кто не дает достойным людям оружие, не заслуживает руководства. Он сам плебей, только добравшийся до верха. – Ростик читал, но чувствовал, что у него уже плывет сознание. – Женщина должна любить кровь как продолжение рода. Это ее оружие. Она может не знать весло, но она должна уметь любить мужчину. Она ищет в нем то, чего мужчина не всегда должен искать в женщине. И она всегда выигрывает».

– Все, я больше не успеваю, – Ростик положил свою плиту на место, растер руки, почувствовал, как болят плечи. – Лучше бы они писали менее… концентрированно.

– Почитай еще, – прозвучало у него под ухом. Ростик едва не вздрогнул. Оказывается, Сурда'нит-во тоже была здесь. И в отличие от остальных, кажется, пыталась разобраться в том, что Рост читал. Ей было интересно.

В конце зала, где они стояли в пыли и знаниях прошедших племен, открылась каменная дверь, вошел своей качающейся походкой Шир Марамод, за ним, что-то проговаривая на своем ужасном клювастом языке, следовал Шипирик. Как он-то оказался в Чужом городе, Ростик не помнил, но он отсюда не уходил уже несколько дней, что-то ему было тут нужно. И следом, строгая, как икона, вышагивала Баяпошка. Но пахла она, как лужок трав и наслаждений.

Она улыбнулась, не поднимая глаз от пола. Ей нравилось, когда Ростик ее замечает. Она от этого становилась спокойнее, хотя Ростик и не помнил, чтобы сам от этого становился спокойнее, скорее наоборот, но до ухаживаний дело он все-таки не доводил.

– Завтра почитаю, – пообещал Рост и сразу же понял, что такого больше не случится. Что-то в том мире, где светило солнце и не было чрезмерной мудрости, происходило. И требовало его участия.

– Рост-люд, – проговорил Марамод по-русски, – ты нужен.

– Кому?

– Тебя вызывают, – добавил Шипирик.

И тогда заговорила Баяпошка:

– Ты неправильно читал иероглиф «весло», – она подходила все ближе. Рост чувствовал, что давно уже следовало отпроситься у Докай и хотя бы на пару деньков слетать в Храм, к Винрадке. – Он имеет композицию, сходную с понятием времени и продолжительности, тебе следовало бы думать правильно. – Она подошла. То, как ее облегало платье, следовало запретить законом. – К нам прилетела Лада, с ней Ким, что-то плохое получается на юге. И еще… Ладушка больше не твоя жена.

– Как и ты, – буркнул Ростик, отлично понимая, что мог бы этого не говорить. – Шир Марамод, что происходит?

– Они устали, но могут лететь с тобой.

Ростик погладил стопку каменных плит, похоже, что он этого больше не увидит, время его пребывания тут истекло. И лучше бы ему готовиться к смерти. Хотя Докай отлично видел эти его мысли, и Баяпошка, кажется, тоже понимала, никто не хотел ему ничего подсказывать.

– Ты почти угадываешь, – сказал Докай, не оборачиваясь. – Тот, кто готов умереть, всегда выживет. К тому же будущее – не сложенное строение, а куча заготовок, может выйти и так и эдак.

– Похоже, мои мысли ни для кого больше не секрет.

– Это и делает вас доминантными, – сказала Баяпошка. – Кстати, твой бок опять болит. Пошли.

– Шипирик, – Рост хотел было спросить, зачем он тут оказался, в Чужом, но понял, что это опять лишнее, – рад тебя видеть.

– Л-ру, друг, – сказал Шипирик и слегка присел. Все-таки пернатым не хватало мимики.

Рост подошел к нему, привстал на носки, похлопал его по плечу. Шипирик снова присел, его серая хламида коснулась пола. Баяпошка неожиданно погладила Роста по спине, лучше бы она этого не делала. Ростик сразу согласился:

– Пошли.

Ступени медленно светлели, пока они поднимались. Рост подумал, что ему почему-то не хватает музыки. И очень хотелось догадаться, какая музыка осталась на Земле, которую они оставили. Наверное, отличная. И очень правильная. Хотя, конечно, дури и там хватало. Рост оборвал себя.

– Опять читаешь?

– Что в вас такого? – Баяпошка улыбнулась, как, бывало, улыбалась мама. – И почему вы всех покоряете?

– Мы не покоряем, – Рост готов был обидеться. – Мы…

– Да, знаю, вы – русские. Слышу тебя так, что чуть не спотыкаюсь.

Они вышли на свет. Солнце слепило, от него можно было устать. Напротив Роста, с какой-то на редкость хмурой физиономией, стоял Эдик, кажется, он подозревал, что Ростик вот сейчас уведет его Баяпошку и она больше не вернется. Ростик вздохнул и подмигнул Эдику, тот скрестил руки на груди.

– Как знаешь, – Рост осмотрелся, антиграв Кима и Ладушки стоял где-то за стеной. Как в лабиринтах этого города можно было пройти покороче, он так и не усвоил.

– Рост, люд, л-ру, – разнеслось устало даже для этих древних стен с барельефами. Из какой-то прорехи между домами вышагал Ким. Он доедал кусок чего-то, что сжимал в кулаке, пока подходил к Росту.

За ним не очень уверенно переставляла ноги Лада, она была такой замедленной, какой Ростик ее еще не видел. Она даже не подошла к нему, а подождала, пока Ким приведет его. Но не сразу, Ростик все-таки обернулся и поцеловал Баяпошку в щеку. Она послушно подставилась, хотя ее губы шевелились так, словно Ростик должен был прямо на глазах мужа почувствовать их вкус.

Пока он шел через площадь, чувствовал, как она смотрит ему в спину. Лада махнула ей рукой, и сразу стало ясно, что она будет держаться, пока не упадет.

– Может, завтра полетим? – спросил Ростик у Кима.

– Дурак, – устало проговорил он, – там люди на нервах сидят, а ты…

– Загребного все-таки сменить нужно, – проворковала Ладка. – Он уже и котел крутить не способен.

– А что там?

– Сам увидишь и нам расскажешь. Иначе – кто бы за тобой гонял лодку? – Ладушка схватила его, почти обняла, или придержалась за него. – А тебе эта зима тут, в Чужом, пошла на пользу, выглядишь молодо. Уже и не знаю, стоит ли признаваться, что я не твоя бабушка? Все равно не поверят.

До ворот из города дошагали молча. Лодка стояла как-то боком, словно ее сбили в бою. Прислонясь к ее нагретому боку, спал загребной, кажется, это был Никудышник. Его храп был слышен в Одессе. Ростик посмотрел, как сминается трава сбоку от него, наверное, с ними пошла Сурда'нит-во. Но может, это был Бастен. Лада проследила его взгляд.

– Та-ак, пойдем с перегрузом, оказывается.

– Нет, – прозвучал голос Бастена. – Я встану к котлу.

– Все, – вздохнул Ким, – он нас загонит.

– Я попробую медленно.

– Знаем мы ваше медленно – блины раскаляются, – отозвалась Лада.

– Командуешь ты, – предложил Бастен.

– Рост, – Ким вдруг остановился, словно только что вспомнил, хотя, скорее всего, не хотел говорить об этом в подвале, при Шипирике и Марамоде, а может, при Баяпоше и Эдике, – Виктор погиб. Ромка и Ева тоже едва не загремели, когда пробовали его выручить.

– Рае сказали?

– Лучше бы это была я, – Лада смотрела в сторону. – Ладно, мужики, полетели.

Лодка пошла со свистом, Ким очень старался, но все равно Бастен его каким-то образом перегребал. Лада пару раз даже рычаги бросала, словно к ней в ладони попадал горячий уголь. Потом и Ким сдался.

– Рост, давай ты.

Ростик сел рядом с Ладой. Она закусывала губу, так ей было тяжко. Спина намокла, когда они еще только проходили Боловск. Ростик, правда, мельком подумал, что было бы неплохо немного свернуть и пролететь над знакомыми с детства домами, площадями, заводом и стадионом… Но требовать этого не решился. И без того от ребят валил пар, лишние несколько километров могли показаться откровенным издевательством.

Потом вдруг пошли довольно низко, над красноземом, Лада и пыталась взять чуть повыше и не могла этого сделать. Даже Ким, который сидел в пушкарской кабинке за пилотами, сказал с упреком:

– Лад, ну ладно Ростик, я на него давно рукой махнул, но ты-то должна… иногда думать о безопасности.

– Ким, все. Кажется, придется тебе меня менять.

Ким перехватил у нее рычаги в тот момент, когда она уже закатывала глаза. Пошли чуть легче, хотя и недолго. Бастен как-то почувствовал, что у пилотов есть небольшой запасец силенок, и поднял темп. Ему-то что, подумал Рост мрачно, закусывая губу, как незадолго до этого Лада, он из тех, кто моря переплывает, а каково обычному человеку?

Потом что-то у него словно бы отключилось в сознании, с ним такое уже бывало, когда туговато приходилось. Или слишком много работы нужно было делать за краткое время… Он очухался немного, когда впереди уже виднелись стены алюминиевого завода. Они возвышались совсем не так мощно и уверенно, как Росту представлялось в воспоминаниях, но выглядели все-таки внушительно, даже с высоты. Вокруг завода не было ни души. Почему-то все пурпурные, которые там подкармливались, исполняя какие-нибудь обязанности, или волосатики, которые в бывших цехах вообще что-то вроде постоянной колонии устроили, куда-то подевались.

Рост перевел взгляд на Лагерь, на тот полугород-полувыселки, куда в свое время согнали всех пленных губисков. Его тоже можно было осмотреть целиком, хотя и не совсем высоко они летели, можно бы и повыше, но Киму тоже приходилось трудно, даже он от усталости не совсем правильно гнал антиграв.

Вот в Лагере было столпотворение. И не только между домами, но и в поле, где когда-то перед походом через междулесье Рост пытался грубой муштрой подчинить губисков, набранных для переселения на юг.

– Чего они? – спросил Ростик Кима, мотнув головой в сторону Лагеря.

– Это ты мне скажи, – отозвался старый дружище Ким и подрагивающей рукой вытер пот со лба.

На посадку заходили не слишком уверенно. Рост даже попробовал рассмотреть, где по склону Олимпа проходит линия не стаявшего после этой зимы снега… Все-таки уже апрель стоял, да какой!

Выходило, что снег в этом году таял быстро, даже в близких к вершине складках Олимпа его не было, видимо, размыло стекающими потоками. Речушка, которая огибала завод и где Рост в прошлом году купался с Гулливером, тоже показалась бурной и чрезмерно веселой. Ким неожиданно зарычал:

– Ты бы не головой вертел, друг ситный, а помогал… Не на земле же еще.

– Он уже врубается в задачу, Ким, – мягко проговорила сзади Лада. – Ему не о лодке думать предстоит.

Сели в заводском дворе, и хотя с грохотом, но без поломок, все-таки Ким, усталый или нет, а классно пилотировал. Мне бы так, только и вздохнул Ростик.

Почти сразу из главного помещения, устроенного в стенах, которые неправильным четырехугольником защищали завод от нежелательных гостей, по плитам литого камня к ним зашагала Людочка Просинечка. За ней, едва поспевая, бежал еще кто-то, но Рост уже не стал всматриваться.

Люк сзади откинулся с тем звоном, который издает хорошо кованное дерево, Бастен умел грести, как десяток самых сильных волосатиков, но вот после перелета выводить котел на более мягкие режимы не умел. Лада со злостью что-то прошипела, вероятно, ругалась. Теперь этим придется заняться ей, она не любила, когда с антигравами обращались небрежно. Кажется, за это Ким и прощал ей все на свете, знал, если лодку обиходила Лада, на машину можно положиться.

Рост потянулся, подхватил свою амуницию, которую бросил за пилотские кресла, когда садился за рычаги, и пошел к выходу. Во дворе их уже ждали. Причем помимо младшей Просинечки это еще оказались… оба вырчоха. Рост чуть глаза не протер от удивления. Зато Людочка сразу же на него набросилась:

– Гринев, ты зачем этих своих… наблюдателей на меня напустил?

– Я не напускал, – Рост попытался сообразить, когда видел Барона и Батат последний раз. – Я в Чужом читал всякие каменные скрижали до умопомрачения, мне не до того было.

– Они появились тут ночью, сказали, что ты их послал или… еще что-то. В общем, они тут. – И вдруг Людочка почти всхлипнула: – А я их боюсь, посмотри, какие у них зубы. – Она все-таки взяла себя в руки. – Даже не знала, чем их кормить сначала.

– Они действительно иногда на пару-тройку дней исчезали из Чужого, то ли охотились, то ли уединялись… Но скорее всего, охотились, – Ростик говорил это, чтобы Людочка поскорее пришла в себя. – К тому же, как я вижу, ты их впустила, не оставила за воротами.

– Они сами через стены перелезли, – Людочка была мрачной, но уже не расстроенной. – А что касается… В общем, кто же не знает, что за тобой теперь эти двое повсюду ходят.

Сзади подошел Ким, за ним, слегка ссутулившись, поправляя свой комбинезон, топала Лада. Бастен, скорее всего, тоже был где-то поблизости. Ростик для верности еще разок осмотрел Барона и Батат. Вырчейская девушка ему улыбнулась, раздвинув свои очень заметные выдринские усы. Лучше бы она этого не делала, решил про себя Ростик, непривычные люди, вроде Людочки, от этого равновесие духа теряют.

– Л-ру, Рост-люд, – сказал на едином Барон. – Мы тебя заждались. Докай сказал, что ты тут появишься скоро, а уже почти день кончился.

Значит, это Докай их сюда направил, ведун, решил Ростик. В последние пару месяцев он сменил кличку для Докай с «шамана» на «ведуна», уважительнее получалось.

– Л-ру, ребята. Как видите, я все-таки здесь, ведь день еще не кончился. – Говорить приходилось на едином, русский оба вырчея почему-то не учили. Вернее, в Чужом в этом не было смысла – Докай и Марамод общались на едином. Да и Ростику приходилось чаще объясняться на этом языке, чем по-русски. Он повернулся к Людочке: – Если уж мы тут, рассказывай, что происходит?

– Произошло, Гринев, уже случилось, – отозвалась Людочка. И пригласила нервным жестом: – Пошли.

2

Подвал, где находилась свежая кладка автоклавов с гигантами, показался Ростику куда больше, чем он ожидал. Странное это было чувство, ведь со временем все вещи в мире становятся меньше, это каждый замечает, но что касается этого помещения… Рост оглядел полати в солдатских два этажа, на которых спали очередные, выбранные Докай, наездники гигантов, стол с какой-то немного несвежей снедью, табуретки, стены. Да, помещение показалось ему выше и просторнее.

Кучу шкур в углу, где когда-то он пестовал Гулливера, убрали, потому что места и без того не хватало. Теперь там стояло несколько каменного литья бочонков с водой и молдвуном. Запах грибковой культуры бил в ноздри с силой тарана, которым атакующая армия лупит в ворота осажденной крепости.

– Вы чего так-то? – спросил он Просинечку, указывая на бочонки.

Людочка состроила гримаску, ее волновало совсем другое, к тому же с ее техническими интересами толковой кормилицей она никогда не была. Хоть и не девочка уже, могла бы научиться, подумал Рост, пробуя подавить неожиданное раздражение. Ладно, решил он, тогда осмотримся, выясним, что у них не так?

«Не так» оказалась полоса светлого камня, словно бы нарисованная на стене в самом темном, дальнем от входа и от автоклавов углу. Она выглядела чрезмерно узкой, например, Квадратный наверняка должен был бы входить в нее боком, если бы это была дверь… И тогда Рост понял.

– Людочка, ты вот что, попроси принести сюда кирку.

– Рост… Парень, – не поверила ушам Лада, – тут же везде сплошные стены, это же подвал.

Люда поджала губы и пошла наверх. Пока она приказывала принести какое-нибудь кайло, пока подождала и препроводила волосатика с огромной, цельнометаллической киркой вниз, прошло немало времени. Но Рост даром его не терял, он походил, осмотрелся, еще разок проверил, насколько свежими были автоклавы, вблизи еще заметнее, чем издалека, похожие на огромные, в десяток тонн общим объемом яйца, утопленные до середины в каменный пол. Провел рукой по их… каменной скорлупе, темноватой, с прожилками тончайшего, поблескивающего на поверхности металла. Эти автоклавы были бы красивы, если бы не были так необычны для людей. Впрочем, к ним можно было привыкнуть.

Жизнь – странная штука, и непонятно, откуда она появляется, размышлял Ростик, внутренне уже подбираясь, как для боя, мобилизуясь, потому что по ту сторону стены, которую он собирался проламывать, могло оказаться что угодно. Вот допустим, женщина рожает на свет нового человечка, казалось бы – чудо. Но если это настолько обыденно получается и главное – почти все на это способны, тогда… То, что доступно всем, почему-то теряет свойство чудесного.

– Что теперь? – спросила Лада. Оказывается, бакумур с кайлом и Людочка уже стояли в центре подвала.

Рост взял тяжеленный инструмент для взламывания земли и камня, дотащил его до полосы в стене, размахнулся и ударил. Сначала у него не очень получалось, вес этой штуковины был рассчитан на мускулы волосатиков или п'токов, а не для него, к тому же и «раскиселившегося», как в прежние времена говаривал отец, за зиму в библиотеке Чужого города. Потом пошло веселее. Ким смотрел с интересом, ему пару раз захотелось помочь, но более решительной оказалась Ладка. Твердой рукой она отобрала у Ростика кирку, странным движением размяла плечи, а потом как дала…

И сразу стало понятно, что это действительно не очень толстый слой камня, за которым – пустота. Уж очень гулко ее удар прозвучал. Через пару минут Лада отдала кирку бакумуру, тот принялся за дело еще более энергично, и… стена пробилась. Кирка застряла, проломив отверстие в этой более светлой полосе на стене. Людочка удивленно повертела головой:

– Никогда бы не поверила.

Расчистить проход для бакумура с его-то темновым зрением было теперь делом пяти минут. Когда Росту стало понятно, что он уже может протиснуться в дыру, он вытащил из одного держателя факел, которым освещался подвал, и двинулся вперед. На всякий случай предупредил:

– Вы не сразу входите, неизвестно же, что там.

– Он геройствовать будет, – фыркнула Людочка, – а мы… – И умолкла.

Лада спокойно, без малейшего неудовольствия положила ей руку на плечо, и этого было достаточно, чтобы удержать от комментариев.

По ту сторону двери в стене оказались ступени. Их было много, они вели по узкому коридорчику вниз. Рост оглянулся, у дыры, которую бакумур еще не успел подровнять для красоты, стояли все трое – Ким, Лада и Людочка. Их лица скорее темнели в свете его факела, хотя должны были светлеть. Но Ростик все равно отлично их видел, вероятно, научился, когда… «катался» в гигантах.

Ступени были на редкость ровными, аккуратными, только высокими, сантиметров по сорок. Рост спохватился было, что не догадался их считать, но почему-то решил, когда дошел до низа, что их не менее пятидесяти. У выхода из коридорчика он поднял факел повыше и осмотрел помещение, которое открылось ему.

Тут был на редкость чистый воздух, то есть подвальчик этот каким-то образом вентилировался, хотя до поверхности было более двадцати метров сплошного камня, глины и еще, пожалуй, литых строений самого завода. Свод был полукруглым. В центре, как в старинном, еще земном кинотеатре, находились выступы, смахивающие на лавки, но некоторые были больше, чем нормальные человеческие столы. Пожалуй, решил Рост, за некоторыми действительно можно сидеть, как за столами, если принести сверху небольшие табуретки. Однако даже уют… разумеется, в той мере, в какой Зевс понимал его для людей, решил он.

Перед дальней стенкой на крохотном приступочке лежал… Это был шлем, вроде мотоциклетного, сплошной спереди и блестящий, словно полированный, способный охватывать всю голову до плеч. К нему подводилась уйма проводов, некоторые потолще, другие не очень прочные на вид.

– Тут нормально, спускайтесь, – крикнул он наверх.

Ким слетел шумно, словно небольшая лавина, Лада тоже была решительна, зато Людочка замешкалась. Несмотря на упрек о Ростиковом геройстве, сама она ничему тут не доверяла.

– Ух ты, – высказался Ким, – прямо театр, только без актеров.

– Вот он у нас – и актер, и все остальное, – без особой радости сообщила Лада. – Ладно, ребята, вы вот что… Я эту штуку попробую освоить, а вы смотрите, что получится.

И Рост натянул шлем. Сделать это оказалось не очень сложно, почему-то каждый выступ в этой скорлупе, даже каждый проводок оказался на своем месте. Шлем лежал на голове удобно, внутри он был покрыт чем-то вроде войлока, который подпирал не только нос и лоб, но и щеки. Дышать и крутить головой в нем было удобно. И перед глазами угадывалось какое-то пространство.

Рост решился и стал представлять себе мир наверху. Алюминиевый завод, двор, его строения, о назначении которых он, несмотря на то что жил тут месяцами, так и не удосужился расспросить… И вдруг понял, что перед глазами у него возникает свет, который вдруг набрал некую глубину, потом расширился, стал панорамным… И тогда Ростик еще не очень уверенно, но уже достаточно четко увидел этот самый завод. Как бы с высоты птичьего полета, как говорили на Земле, где птиц было несравнимо больше, чем в Полдневье.

Он сдернул шлем одним движением. И оторопел… На большом, по виду металлическом, панно, выступающем на стене перед ними, застыла та же картинка. Она повисела перед взором Роста, уже без шлема, и стала тихо гаснуть. Лада от восхищения даже хлопнула в ладоши. А Ким вдруг заржал, как бывало с ним в самых напряженных ситуациях с детства.

– Я же говорю – кинотеатр, – отчего-то сипловато сказал он.

– Рост, что это такое?

А Ростик снова вделся в шлем, не оборачиваясь, попросил:

– Людочка, ты бы приказала принести сюда табуретки, нам теперь, по всей видимости, тут много времени провести придется.

Это был какой-то аналог той самой замечательной машинки, которую Ростик уже однажды встречал в жизни, на вилле чегетазура Фискат-т'Загернаут'а, или как там его звали. Еще это было похоже на тот обучающий экран, который в их палате устроил Нуакола, когда взялся выхаживать их с Шипириком. В общем, все было понятно – смесь телевизора и экрана для общения с металлолабиринтом, управляемая мыслями человека.

Он снова, куда уверенней, принялся думать… уже не об алюминиевом заводе, а о Боловске. Видение почти сразу же потеряло свою наглядность и реалистичность, некоторые строения стали схематичными, но в целом все было правильно. И Рост, к своему изумлению, вдруг понял: если сумеет по-настоящему вглядеться в то, что расстилалось перед ним, то… может заметить даже перемещение некоторых фигур, определенно человеческих. Зевс, устроивший это помещение, умел каким-то образом передавать даже простые действия людей и других живых существ, обитающих в Городе. И чем дольше или настойчивей Ростик всматривался в эти фигурки, тем более похожими на настоящие они становились. Это было дико, невероятно… Изумительно!

Так, спокойно, приказал себе Ростик. Он даже не почувствовал, как кто-то довольно решительно подсунул ему под зад некое сиденье, он просто опустился на него и продолжил. Теперь можно было расслабиться и ментатить с большим успехом.

Границы действия – вот что самое главное в этом изобретении Зевса, решил он. И попытался взмыть вверх, вернее, он все равно видел Боловск сверху, но теперь он направился… так уж получилось, что направление его ментального движения было в сторону Цветной речки. Он промчался через какие-то размывшиеся от неумения управлять свойствами этой машинки полосы, потом движение замедлилось, он добрался до Бумажного холма, который выглядел еще более схематичным, чем Боловск перед этим, но это определенно были те же холмы, где когда-то случилась война с пернатыми, где Рост летал с Бабуриным, посыпал отравой бегимлеси, изготовившихся атаковать на летающих страусах людей, засевших в окопах и не пускающих их к Городу… Он «полетел» дальше на условный восток, пересек пару каких-то речушек и миновал огромную затканную разнообразными цветами равнину, и вдруг… Это было как удар, он определенно почувствовал, что следует снижаться. Он притормозил и вгляделся, заставил себя еще больше сконцентрироваться.

По равнине двигались фигурки бегимлеси из диких племен, потому что у многих имелись только копья. За ними тащился обоз, женщины с выводком маленьких пернатиков, носилки, на которых были уложены мешки, вероятно, со снедью и чем-то еще, что необходимо в походе. Рост попытался вглядеться в этих пернатых внимательнее, но… Нет, у него не слишком получалось, что-то мешало. Вероятно, мышление этих существ было иным, чем то, на которое был настроен Зевс, вот и выходило, что металлолабиринт под Олимпом не мог толково представить бегимлеси Ростику.

Хорошо, пойдем дальше. Рост снова двинул на восток, теперь у него это выходило точнее. Еще пара сотен километров, и… Да, это была Перекопская крепость. Она виделась уже совсем эскизом, временами оплывала по краям, но это была она. Фигурки людей, когда Ростик постарался, тоже появились. Неподалеку от крепости, на посадочной поляне развиднелся антиграв, потом изображение чуть скакнуло, и Рост понял, что видит округу… возможно, глазами одного из людей, которые там работали. В фигуре того, кто подходил к этому существу, которого так беззастенчиво читал Зевс, возникло что-то знакомое. Рост пригляделся и ахнул… кажется, это был Бабурин. Выдающийся нос, умные глаза… Вот это – инструмент! – подумал Ростик, а может, так кто-то высказался за его спиной, но они мешали сейчас – слишком уж тонкой и сложной работой занимался Рост, чтобы выслушивать еще чьи-то мнения.

Хорошо, решил он, закрыл свои настоящие глаза, посидел с минуту, успокаиваясь, потом… Он сумел, ему это удалось – одним скачком, каким-то невероятным образом он оказался на Гринозере, в котором стоял принадлежащий человечеству корабль. Он был виден отчетливо, даже с излишними подробностями, в которые Ростик, впрочем, не вглядывался, но которые все равно проявились. Не составляло труда сообразить, что корабль рассматривает кто-то из летунов, а уж с ними-то у Зевса связь всегда была отличной.

Разглядеть озеро было просто, вода и есть вода, да, набитая викрамами, как и корабль был набит людьми и губисками… Интересно было другое. Рост передвинул фокус внимания ближе к берегу озера, там оказались комши. Вот они-то ничего не транслировали, или Зевс не умел их считывать. Они виделись полупрозрачными, словно какие-то насекомые, кишащие на своем гнездовище. Их было много, хотя и не слишком, доводилось видеть и побольше. И вдруг Росту стало понятно, что они определенно боятся, многие из них пытались разглядеть хоть что-нибудь над собой. Но это было почти бесполезно. И глаза пауков были не приспособлены, чтобы смотреть вверх, и солнце представлялось им непробиваемой световой завесой. И из этого яркого, отливающего блеском на их хитиновых панцирях светового потока выныривала смерть…

Рост скорее почувствовал, чем увидел, как действительно кто-то из птерозавров, в котором находился человек, упал из этого светлого пятна, ударил когтями и закрепился на панцире какого-то паука, потом резко, в три невероятно сильных взмаха, поднял его над поверхностью и стремительно поволок… в сторону воды. Летатель отошел от береговой кромки всего-то метров на пятнадцать, как ему вслед ударила пушка, но выстрел был неприцельный, попасть в летателя мог только человек, с его полной свободой плеч и рук, с глазами, устроенными, чтобы понимать, что творится над землей, и обращающийся с оружием, как со своим анатомическим продолжением… Все-таки за первым выстрелом последовало еще несколько. Один даже прошел так близко от птерозавра, нагруженного пауком, который отчаянно шевелил лапами в воздухе, что Рост дыхание затаил. Но выстрел ушел дальше, не прожег летуна вспышкой сероватого пламени, а значит, парень, который сидел в гиганте, знал, что делает. Он отволок паука метров на пятьдесят от берега и выпустил, комши плюхнулся в воду и тут же исчез. Вода над ним сомкнулась и… Птерозавр быстро, как истребитель, поднялся вверх, к солнцу, защищаясь от последующих выстрелов.

Это было здорово! Хотя, чего уж там, это была война. А на войне нужно быть или молодцом, или… Другим быть не получалось, потому что противник тоже не зевал.

Рост удалился от этого берега чуть замедленно. Он уставал, такая степень концентрации, которую требовал этот шлем, даже для его тренированных самыми разными методами мозгов была чрезмерной. Придется сюда направить аймихо, решил он и тут же понял, что несвоевременная мысль сбила настройку видений, которые расстилались перед ним, словно телевизор вдруг стал барахлить или антенну повернуло ветром.

Он взял себя в руки, попытался двигаться вдоль реки, вытекающей из Гринозера. И у него получилось. Хоть и схематичней, чем корабль в озере, но все равно – получилось. Викрамов в этой реке было немало, но выглядели они странно. Некоторые были заметно меньше, чем Рост привык видеть даже в заливе, некоторые были… чрезмерно вооружены. Ростик продвинул свое внимание еще дальше к морю, и тогда стало понятно.

Перед устьем реки в море бултыхалось до сотни огромных, океанических викрамов, многие из которых были вооружены не хуже, чем защитники Гринозера и корабля. Они воевали, они определенно собирались драться с озерными викрамами, чтобы… Прорваться внутрь и разбить то, что люди собирались там строить. Это было опасно по всем статьям. Рост понял, что подсмотрел для первого раза достаточно.

Он попытался вернуться в реку, хотя выходило это у него уже туговато. Слишком много читал в Чужом, нужно быть в лучшей форме, чтобы общаться с этой машинкой. Но следовало поставить еще один эксперимент.

Рост нашел одного из «своих» викрамов, более других увешанного оружием, и почти так, как это у него получалось с Фопом, стал внушать, что океанские викрамы в эстуарии, они собираются атаковать, поэтому нужно быть готовыми… Нет, желаемого контакта не выходило, или ему казалось, что не выходит. Викрамы, которым Рост решил сообщить эти «ценные» сведения, видимо, и сами отлично знали, что происходит в море, не могли не знать. Либо… у Ростика даже дух захватило от своей догадки, – или они изменились, пока жили в озере, стали другими, и всего-то за несколько месяцев, как они тут обосновались, приведенные сюда из залива. Это было непонятно, темп достаточно серьезных изменений оказывался, если Ростик с Зевсом были правы, слишком уж высоким… И все-таки Рост после некоторых наблюдений за этим викрамом понял, что его догадка близка к правде. Впрочем, решил он, опять же пробуя не нарушить видений перед собой, с викрамами всегда было трудно договориться, его усталая и небрежная попытка связаться с рыболюдьми – еще никакое не доказательство.

Но сил на то, чтобы подсмотреть, в чем именно изменились рыболюди, у него уже не было. Он попробовал вежливо, словно разговаривал с живым существом, а не с металлолабиринтом, выйти из своих… «подглядываний» мира. У него это не слишком получилось, Зевс словно обиделся, выдернулся из его восприятия резковато, так что, когда Рост снял шлем, у него все плыло перед глазами. Он поднял голову и посмотрел на экран, за которым наблюдали остальные. Металлическая панель была темной и пустой, лишь в глубине ее таял свет, подсказывая, что ребята в комнате все видели. Ростик повернулся к ним.

– Ну, ты даешь, – сказал Ким слегка запекшимися губами. Он был даже не ошеломлен, он попросту утонул в тех видениях, которые вызвал Ростик.

– Рост, – Лада, как всегда, думала о нем больше, чем остальные, она уже немного поддерживала его под руку, может быть, памятуя о тех состояниях отсутствия восприятия и мышления, которые с Ростиком случались на ее глазах, – ты бы прилег.

– Вы все видели? – спросил он для верности, как оказалось, шепотом.

– Видели, чертяка гениальный, – пророкотал Ким решительно. – Это было… было.

– При чем тут Гринев? – неожиданно спросила Людочка. – Устройство-то создал Зевс.

– А ты могла бы так? – с усталой запальчивостью спросила Лада.

Людочка дернула плечами, возможно, она не понимала, какая тренировка сознания нужна, чтобы включить Зевса и чтобы вот так, вполне разумно и удачно, им управлять.

– Не уверен, но что-то в этих… изображениях могло быть и получше, – вдруг на едином, чтобы его понял только Рост, проговорил Бастен.

– Верно, – на едином же продолжила Батат. – У нас были такие мыслители, которые умели даже болезни лечить, рассматривая… их через подобный прибор.

– Он может научиться, – с явным сомнением предположил Барон. – Жаль, я так не умею.

Ростик оглянулся на них, они расположились на дальнем ряду втроем, Бастен даже капюшон откинул. Рост освободился от Лады, положил шлем на приступочку.

– Я понимаю, что вы устали, но нужно лететь в Боловск. Доложить начальству.

– Ты едва стоишь, – вкрадчиво пояснила Лада.

– Он может вздремнуть в гравилете, – сказал Ким. – А мы… – и внимательно посмотрел на Ладу. Потом с большим сомнением оглянулся на Бастена.

– Хорошо, – она согласилась, хотя устала едва ли не больше, чем Рост, – давай дотащимся. Только загребного найди не аглора.

– А я с вами и не собираюсь, – Бастен, чтобы всем все было понятно, поднялся на ноги. – Я опробую эту… машину, вдруг у меня тоже получится.

3

Комнатуха была та самая, где когда-то, еще при Рымолове, Дондик принимал Гринева, с боковым помещением, где тогда стояла кровать с панцирной сеткой, умывальником, который, естественно, не работал, и вешалкой. Тогда на ней еще висела шинель Дондика с голубыми погонами. Теперь двери в эту комнатку не было, сожгли, вероятно, или еще где-нибудь использовали, поэтому Ростик, подходя к столу Председателя, заглянул в нее. С той поры немногое изменилось, только на вешалке висела портупея, да кровать была не застелена простынками, а на ней ворохом топорщились одеяла. Эта скудость обстановки красноречивее слов свидетельствовала, что в личном плане у Председателя не сложилось.

Как ни удивительно, у Ростика это вызывало уважение, выходило, что Дондику немного нужно, он вполне по-офицерски склонен к аскезе, если уж дело касалось его самого, и вполне умел обходиться самым необходимым. Это было правильно – иметь руководителя, который не требовал для себя показного благополучия, особенно тут, в Полдневье.

И вел себя Дондик в этой комнатке более свободно, чем в своем кабинете, чаще улыбался, и глаза у него оставались спокойными. Даже когда Рост докладывал про аппарат, который удалось обнаружить в подвале на алюминиевом. Еще на этих посиделках – потому что назвать это заседанием или совещанием язык не поворачивался – присутствовали Герундий и Мурад.

Вот Мурада Ростик совсем не рад был видеть, но делать нечего, приходилось с ним считаться, потому что командовал здесь Дондик. Мурад, кстати, постройнел, стал суше, безэмоциональнее и даже благороднее, что с азиатами часто происходит, когда они взрослеют. И слушал он Ростиков рассказ внимательно, только чуть более нервно поводил усами, которые его совсем не красили, по мнению Роста. Сам-то он оброс, пока читал каменные скрижали в Чужом, словно хип какой-нибудь, даже неудобно перед начальством было.

– Та-ак, – протянул Герундий, – говоришь, мы получили исключительный способ разведки? А недавнее прошлое эта твоя подглядывающая машинка может устанавливать? Например, произошло преступление, кража или ограбление, вот я и думаю…

– Погоди, Герман, – попросил Дондик, – эта машинка не только для тебя, она гораздо больше может, чем твои гоп-стопы расследовать.

– Они не мои, – Герундий нахмурился от обиды. – Ты же знаешь, крестьяне жалуются, какие-то у нас банды появились, их склады обдирают… Что ни говори, а преступления всегда следует расследовать и выносить приговор.

– Наверное, когда Квадратный ушел на юг, – отозвался Мурад, – с порядком у крестьян стало сложнее.

– Да погодите вы, – Дондик даже зубами щелкнул, останавливая не в меру разговорившихся помощников. – Рост, тебе следует знать вот что… – Он подумал, неожиданно спросил: – Ты что-то тоже хочешь спросить, верно? Я же вижу.

– Хочу, – признался Ростик. – Идея простая, оставлять одного Докай в Чужом нежелательно. Туда надо кого-нибудь послать, чтобы…

– Подслеживать за ним, – согласился Герундий со вздохом. – Правильно говоришь, Гринев.

– Тут и гадать нечего, – пробурчал Дондик, – Рымолова туда пошлем, он умница и на едином болтает не хуже, чем Василиса твоя.

Да что это у него, подумал Ростик, все – «твои» да «твоя»… Может, как Герундий – огрызнуться?

– Ладно, – Дондик решился, – сделаем так, Мурад, давай рассказывай, как нам вчера докладывал.

– У нас на юге сложилось все непросто, Гринев. – Мурад, похоже, уже выдавал свои новости не раз, даже слегка автоматически слова произносил, думая о другом. – Раньше, во время первой войны с пауками, у них было три, пять, ну, десяток пушек на сотню. Они имели огневую мощь, сравнимую с нашим отделением, и не умели драться с летунами… Почти не умели. Теперь же, похоже, откуда-то они набрали столько оружия, что представляют собой угрозу. До половины их бойцов могут палить, лишь иногда встречаются банды, которые вооружены похуже, но и то, всегда более трети, так сказать, состава могут стрелять.

Рост обдумал эти сведения, они были важными. Хотя и непонятно было, чего от него ждут – выводов или… И вдруг он понял. Да так понял, что даже самому стало неприятно.

– Сами они такие эффективные пушки делать не умеют, мы это проверили, нет у них ни способов добывать металл, ни возможности изготавливать патроны. Поэтому…

– Думай, Рост, – прервал Мурада Председатель, – откуда они могут получать оружие, да еще в таком несметном количестве. Их же там, вокруг озера, тысяч пятьдесят, может, семьдесят, кто их считал… И половина при пушках, – неожиданно он посмотрел на Ростика в упор, – что по этому поводу скажешь?

– Поставляет им кто-то пушки и боеприпасы, – сказал Ростик. Герундий кивнул. – А значит, у них есть канал торговли… Вероятно, это корабли с условной Тасмании, с юго-востока. И они, следовательно, рассчитывают, что комши эту войну с нами могут выиграть.

– Правильно, – подтвердил Председатель. – Поэтому нужно придумать, что делать с этими поставками.

– Я не знаю, каковы сейчас наши ресурсы, но ясно, что комши при таком обороте дела будут усиливаться со временем, а значит… – Рост еще раз подумал, но другого выхода, похоже, не существовало. – Следует отрезать их побережье от предполагаемых союзников, откуда бы они не привозили паукам оружие. – Он еще разок взвесил то, что собирался сказать, и все-таки вынужден был спросить: – Сколько у нас сейчас морских гигантов?

– Семь, – тотчас отозвался Герундий.

– Почему семь? – удивился Дондик. – Восемь. Для одного просто наездника не хватает, так вот он, – Председатель кивнул на Ростика, – и может быть этим… недостающим морским погонщиком. Да и поручим ему это дело, чтобы он… В общем, у тебя всегда получается, не вижу необходимости держать тебя в Чужом, если есть более важные дела.

Рост подозревал, что его снимут с чтения плит в Чужом и освободят от опеки Докай, а потому лишь кивнул.

– Вы же предлагали мне возглавить этот поход, – негромко, с затаенным напряжением вымолвил Мурад.

– Ты, пожалуй, лучше на корабле останешься, – задумчиво предложил Дондик.

– Нет, не так, – сказал Ростик. – Война с океанскими викрамами – дело серьезное. Это не сходить, пару сотен из них покусать и вернуться. И даже не полдесятка неизвестных кораблей утопить, чтобы остальные не совались… Отрезать побережье нужно окончательно, наверняка и лучше так, чтобы купцы сами сообразили: без изрядных жертв с их стороны поддерживать пауков они не сумеют. Мы ведь только-только наладили с ними контакт, когда они привезли к нам Докай, вот пусть и дальше думают, что мы не враги. По крайней мере, сейчас.

– Все-таки они торгуют с комши, а следовательно… недруги, – напомнил Герундий.

– Подозреваю, они много с кем торгуют, но это не повод, чтобы открывать боевые действия против них. Лучше… все-таки косвенно и незаметно.

– Не понимаю, – выдохнул Мурад.

– Нужно отбить океанские шхеры, причем окончательно. А на берегу поставить нашу крепость, тогда торговцы сами все сообразят. Тогда они либо научатся ходить к нам в Одессу, что в любом случае будет полезно, либо… Без лишних пререканий откроют торговлю там, на юго-востоке, опять же с нами, потому что мы контролируем берег.

– Очень они смышленые, по-твоему, да? – неожиданно вспылил Мурад.

– Крепость, гарнизон, контроль берега… Пожалуй, для этого дела ты сгодишься, – повернулся к нему Герундий.

Мурад так же неожиданно, как и возмутился, стал вдруг спокойным. А ведь он боялся, что его оставят без серьезного дела, с неожиданным одобрением в его адрес подумал Ростик. Война на юге, конечно, тоже была делом, но Мурад ее проигрывал, не мог не проиграть, если десяткам тысяч пауков кто-то поставлял стрелковое оружие. И как грамотный офицер, он это заметил, доложил и теперь ищет решения. Не от войны он убегает, а от поражения – это, конечно, многое меняло в его оценке.

– Если так, тогда я… – дальше Мурад мог не продолжать, Дондик, как и положено Преседателю, кивнул.

– Только вот что, Гринев, ты опять за свое, как я посмотрю. Все время на войну за шхеры нас подбиваешь.

– Викрамам было обещано, – легко отозвался Ростик, почему-то ему начинало казаться, что его план, чрезмерно общий и важный, совсем не по его званию, начальство может и поддержать. И если он правильно все саргументирует, все получится.

– Вообще-то воевать не самим, а с помощью рыболюдей – способнее выйдет, – протянул Герундий.

– Давайте еще раз, – Дондик потер лицо. – Если мы зажмем пауков с двух сторон, оборвем их торговлю с неизвестными кораблями, лишим их поддержки, тогда… Да, может получиться. И с купцами не поссоримся, как ты правильно заметил. Не дураки же они, сообразят. А сами не сообразят – подскажем. Если мы там закрепимся, тогда можно будет диктовать свои условия.

– И пауков истребим, – добавил Мурад.

– Тоже не совсем разумно, – осторожно проговорил Ростик. – Раз они умеют торговать, значит, нужно их использовать. Они много чего производят, и плиты для гидропонных ферм изготавливают, и шелк, который в дефиците у купцов… Да мало ли что еще, мы же про них так мало знаем, что всего и предположить не в силах.

– То есть ты предлагаешь с ними помириться? – спросил Дондик.

– Когда они поймут, что мы действительно контролируем окружающую их территорию, они непременно захотят с нами сотрудничать, – убежденно проговорил Ростик. – Они нуждаются во многом, может быть, даже в большей части продуктов, которые привыкли потреблять. Когда поймут, что мы, а не заморские купцы, готовы им эти товары предоставить, обязательно попробуют с нами ужиться. – Он подумал и неожиданно для себя проговорил: – Может, они и траву ихну возьмутся культивировать.

– А на кой черт она нам нужна, если мы и так их прижмем? – спросил Мурад.

– Не знаю, – Дондик думал и оттого выглядел рассеянным, – может, трава тоже для чего-нибудь пригодится, например, леса дваров развивать. Ящеры от этого тоже покладистей станут… Сложно все получается.

– Но в целом, – Герундий был убежден в правильности Ростикова предложения, – идея торговать еще и с ними – это же мир. Навсегда и без всяких неожиданностей. Кто же режет гуся, который несет золотые яйца?

– А может, послать к шхерам еще один корабль? – спросил Мурад.

– Ага, – бодро заявил Герундий, – и потерять его. Учти, парень, взрывать корабли не только наши из залива, но и океанские рыболюди, скорее всего, умеют, недаром их пурпурные с собой по всем морям таскают. Это у тебя не война получится, а авантюра. С гарантированным печальным исходом.

– Слушай, а ты в этой библиотеке что-нибудь еще столь же стоящее вычитал? – неожиданно сменил тему Дондик. Он продолжал думать.

– Насколько стоящее? – не понял Ростик.

– Ну, вроде этой твоей идеи по поводу контроля над побережьем, комши и развития торговли с позиции силы?

– Нет, не очень… Меня Докай все больше философией пичкал, и зачем это ему понадобилось? Может, я слишком неумным оказался, чтобы другие науки изучать?

– Правильно он тебя пичкал, – веско выговорил Герундий, – если ты до таких штук стал додумываться. Не век же тебе в майорах ходить. Когда-то и хозяйничать надо начинать. – Он помолчал. – Расти надо до управленца, до начальника, Гринев, хотя ты чинуш и не любишь.

– Ты-то сам их больно любишь, – проговорил Дондик с неведомым Ростику прежде сарказмом. И тут же повернулся к нему, кажется, он принял решение. – Майор Гринев, что от нас, от Города потребуется для войны за шхеры?

– Во-первых, следует подготовиться к тому, что мы эту войну выиграем, – начал Ростик. – А значит, прикинуть, какую крепость мы сумеем построить там, на другом конце континента. Причем делать ее придется быстро, лучше, если бы уже до холодов мы с этим справились. Населить ее, наверное, можно частично пурпурными, для людей полегче будет.

– Командирами должны быть только мы, люди, – вставил Мурад, но с этим, разумеется, никто не спорил.

– Во-вторых, полагаю, что на алюминиевый завод нужно направить аймихо, и побольше. Наблюдение через машинку Зевса требует очень высокой ментальной подготовки и немалых сил, лучше будет, если аймихо организуются и начнут вести постоянное наблюдение, это нас здорово поддержит. Потому что, мне показалось… – Он чуть смутился. – Я не утверждаю, но мне показалось, что посредством этой машины можно не только вести разведку, но и на довольно большие расстояние сообщать сведения, например, о сосредоточениях противника, в данном случае – океанских викрамов.

– Понятно, – кивнул Герундий, – примерно, как гиганты между собой объясняются чуть не на тысячу километров.

– Наездники в гигантах, – поправил его чуть сварливо Дондик. – И не на тысячу, а всего-то в пределах одной-двух сотен километров. Хотя с Зевсом, похоже, умеют общаться без ограничений. Только он не всегда этого хочет.

– В-третьих, обычных возможностей наших заливных викрамов для этой войны все-таки недостаточно, иначе они бы сами уже давно этот поход затеяли. Поэтому придется их вооружить, то есть выдать несколько тысяч пушек, которые выращивает в пирамиде Зевс. Они одноразовые, кажется, и под водой могут стрелять, не то что наши, которые мы изготавливаем.

– Сколько у Казаринова одноразовых ружей? – повернулся к Герундию Дондик.

– Не знаю, но четырех тысяч точно нет. – Герундий поежился. – И убедить его отдать эти пушки викрамам тоже будет непросто. Он над ними трясется, словно от них его жизнь зависит.

– Прикажем, и выдаст, никуда не денется. – Дондик похмурился, но недолго. – Может, несколько сотен зажмет, он куркуль, каких поискать, но все равно выдаст. Давай, Гринев, дальше.

– И в-четвертых, придется направить на эту войну всех касаток, какие у нас есть. И с лучшими наездниками. – Ростик подумал, закончил: – Кажется, все.

– Не все, – вступил вдруг Мурад, – еще необходимо все это поручить вот ему, – он кивнул на Ростика. – Иначе черта с два у нас что-нибудь путное выйдет.

– Согласен, – слегка улыбнулся Дондик. – Только вот что, Гринев, жалко пушки-то. Может, у викрамов и бойцов столько не наберется… Я имею в виду – умелых бойцов.

– Жалко, не жалко, а это придется сделать, – Рост решил, что пора быть твердым. – Иначе и начинать эту войну бессмысленно. Хотя… Можно их не просто так вываливать в море, а торговать ими. Требовать, как всегда, металл викрамский, может быть, даже много металла. Это Казаринова немного успокоит.

– Или в рассрочку, – проговорил Герундий. – Пусть знают, что мы им не просто так даем оружие, что они все равно за него должны будут расплачиваться. Хотя бы после победы. Опять же, замотивируем их как следует…

– Да, поторговаться придется, – согласился Дондик. – Металл нам нужен, Зевса прокормить непросто.

– Слушай, Гринев, а ты не можешь меня в касатку посадить? – попросил Мурад. – Ну, забудь все, что между нами было, ведь я тоже могу обижаться… за ссылку. – Он помолчал, сообразив, что сказал что-то не то. – Просто считай меня своим замом, что ли?

– Нет, – запротестовал Дондик, – ты должен готовиться к тому, чтобы крепость к осени возвести. – Он повернулся к Росту. – И Гартунга я тебе не отдам, он будет этой твоей волшебной комнаткой заниматься и за аймихо приглядывать. Как думаешь, справится? – И неожиданно сам же решил: – Справится, у него способность подглядывать за этим миром, не то что у остальных… Которых не знаешь, как использовать.

– Гринев, – спросил Герундий, – а Зевс до шхер дотянуться не может? Тогда бы мы и не заботились о крепости… Он вон как запросто катакомбы под заводом сооружает, может, и простую крепостишку нам слепит?

– Наверное, может, но это далеко очень… Поэтому потребуется много времени, и главное – металла. Лучше уж мы сами, – Рост очень старался не улыбаться. – Старым, дедовским способом.

Он был доволен, что все так удачно складывалось.

– Дедовским-то недешево выйдет, – буркнул Герундий. – Людей туда таскать, стройматериалы… Запаришься.

– Так, – Председатель хлопнул по своему обыкновению ладонью об стол, за которым они сидели, – решение в целом принято. Попробуем, опять же, как Гринев нам насоветовал.

– Ага, – согласился и Мурад, – хуже-то не будет.

А вот это уже неизвестно, почему-то решил Ростик, но думать об этом сейчас не хотелось.

4

ВОдессу прилетели только на следующее утро. Так получилось. Необходимо было хотя бы отоспаться, если уж не по-настоящему отдохнуть, прежде чем переключаться на новое задание с чувством и толком. Ладу с Кимом тем не менее не слишком взволновало, когда Ростик поведал им о результатах позднего собеседования, на котором оба пилота не присутствовали. Ким только свистнул:

– Даже у меня слегка дух захватывает.

– А по мне – все к лучшему, – Лада обернулась, чтобы посмотреть на Ростика, который сидел, по обыкновению, за их спинами, в пушечной башенке. – Даже то, что ты на этот раз удумал. – И тут же занялась более насущными проблемами, повернулась к Киму. – Командир, у Чужого присядем, чтобы Никудышника подхватить?

Они присели у Чужого, Ким куда-то сбегал, привел своего бакумура, вдобавок к тому п'току, которого им на алюминиевом присоветовала Людочка, с двумя загребными полетели дальше. У Одессы Лада неожиданно принялась ругаться:

– Нет, ты посмотри, что они делают? Может, шугануть их для порядка?

Рост присмотрелся и тут же понял, что Лада ругалась правильно. Это была его ошибка, это он просмотрел. Прозрачные киты буквально облепили оба стоящих в отдалении корабля, отбитые на Валламахиси, и кружили около них, кружили… А он-то их не увидел. Вернее, если бы они подошли ближе, тогда, конечно, заметил бы, а так, на расстоянии более десяти километров… Впрочем, все равно он должен был их увидеть, недаром его за пушки посадили, ведь не пассажиром же он летел.

– Справятся без нас, – только и буркнул Ким, закладывая вираж, чтобы посадить машину перед воротами Одессы.

Когда плюхнулись на землю, подняв столб свежей еще, весенней пыли, Ким спросил Роста:

– С тобой сходить к Казаринову? А то он жмот, может упереться и не дать тебе ружей для викрамов.

– Ты, что ли, ему поможешь? – удивилась Лада. – Это, брат, политика, тут мы с тобой…

– А знаешь, пошли. Может, в вашем присутствии Казаринов и вправду подобреет.

Казаринова нашли в одной из мастерских. Он, как и положено инженеру, распекал выстроившихся перед ним работяг, которые хмуро ждали, пока начальственная гроза сама собой выдохнется. Рост доложился управляющему городом, тот с подозрением посматривал то на прибывших офицеров, то на «недобитых», по его мнению, рабочих. Наконец, уразумев, чего от него хочет Ростик, вздохнул.

– Так и быть, если начальство приказало, пойдемте в арсенал. Раз инспекция, подсчеты, ведомости разные… Так тому и быть. – По дороге, пока они шагали по узким улочкам Одессы, неожиданно пожаловался: – Вот ты скажи, Гринев, разве правильно впустую металл жечь? Они его куют, греют почти до двух часов, чтобы он, видите ли, мягче был. А сколько при это металла пережигается?! Другие, нормальные-то ребята в полчаса обходятся, а эти… Лентяи!

– А разве металл выгорает при ковке? – невинно спросил Ким.

– А как же? – Казаринов нахмурился еще больше, понял, что зря изливал душу и жаловался этим-то вот… Которые только по небу гонять умеют. – Эта бригада мне досталась из Боловска, они только дерево умеют ковать, а мне сказали – опытные. Знал бы раньше, я бы им и молотков в руки не давал, не то что молот поковочный.

Дошли до какого-то неприметного строения в центре города, только у ворот его застыли перед начальством целых трое охранников, это ясно обозначало – домик этот не простой склад для банных веников.

Внутри оказалось гулко и пустовато. На прочных, хорошо прокованных деревянных стендах расположилось разнообразное оружие. У дальней стеночки, в самом темном уголке в пирамидах стояли одноразовые ружья.

– Сколько их? – спросил Ростик.

– Да уже три тысячи семьсот семнадцать, – с гордостью сообщил Казаринов. – Зимой Зевс отлично поработал, а когда стало теплее, еще быстрее взялся.

– Это у него энергии больше стало от солнышка, – предположил Ким.

– Вот что, – решился Ростик, – я у вас три тысячи пятьсот из них забираю.

Казаринова, казалось, хватит удар. Он даже возразить ничего не смог. Пришлось Ростику поведать ему все то, что они с Дондиком и остальными вчера решили предпринять. Убеждая и поясняя, Рост подхватил пока одно из ружей, и так дошли до главного, почти уже настоящего административного корпуса города. Казаринов по-прежнему помалкивал, только отдувался, причем на носу у него вдруг прорезались странные морщинки, словно он и хотел наморщить нос, но и понимал, что это – бессмысленно. Наконец, когда все вроде бы стало понятно, спросил:

– Когда примешься за дело?

– Сегодня, сейчас.

– Вода холодная, не лето еще.

– А что делать? Времени, как всегда, жалко, и терять его попусту… Лучше уж сегодня.

Так и получилось. С приготовлениями провозились до обеда, вкусно, как всегда в Одессе, пообедали, а потом отправились на берег. Рост уже волок акваланг, который ему доставили. Ружье несла Лада, Ким куда-то сбежал, видимо, у него имелись свои планы, о которых Лада, судя по ее рожице, отлично знала.

Дошли до лодочной пристани, как величественно назвал это шаткое сооружение из непонятных досок Казаринов. Он, впрочем, посмотрел на Ростика, махнул рукой обреченно и тоже куда-то ушагал. У него-то действительно были дела, возиться с городом ему предстояло почти в одиночку, замов у него не было, насколько слышал Ростик, такой Казаринов был человек – не доверял хозяйственные или технические дела кому-то другому. Двух гребцов все-таки выделил, оба оказались, конечно, бакумурами.

Доплыли до плота, под которым был подвешен подводный колокол. Рост смотрел на это потемневшее от времени сооружение скептически, разболтанное волнами, удерживаемое воедино только подгнившими веревками, как и пристань, оно не внушало доверия. Но делать нечего, пришлось выбраться из лодки, перейти на качающиеся не в такт бревнышки, между которыми пробивалась холоднющая вода. Лада последовала за Ростиком, приказав гребцам далеко не отплывать. Мельком глянув, неопределенно пояснила:

– Мало ли что?

Впрочем, это было правильно. Ныряльщику полагалось находиться под присмотром. Ростик разделся до кальсон, полусвесился с плота, опустился до пояса в воду. Она оказалась такой холодной, что он даже зубами заскрипел. Не выдержал, все-таки выдернулся.

– Черт, больно же… Жалко, мы полотенце не захватили, – он неопределенно повел руками. – Хоть и Полдневье, а все-таки ветер сквозит. Окоченеть недолго.

– Почему же – не захватили? – рассудительно проговорила Лада. – Я и о еде подумала, вдруг нам до вечера тут сидеть. А бакумуров посылать… Они пока довезут, половину сами сожрут. Тут порядки вольные, они себя с людьми на равных чувствуют. Хотя у тебя в Храме так же.

Пока Рост отказался вытираться, полотенце тоже следовало экономить. Снова сунулся в воду, нашел веревочку, привязанную к языку колокола, дернул, не получилось, потом приноровился. Звон в воде, наверное, пошел такой, что даже бакумуры в лодке долго еще дергали ушами, даже когда Рост вынырнул. Потом пришлось ждать. Рост побродил по плоту, обсыхая, соскучился и предложил:

– Давай, что ли, ружье опробуем?

Подобрал пушку, еще раз подивился ее функциональности и необычности. Она действительно была гладенькой, зализанной, немного непривычной, но и естественной, словно персик. Тут уж ничего нельзя было убавить, все оказывалось нужным и на своем месте. Ростик почему-то вспомнил, что Экзюпери таким же совершенством почитал плуг, по той же причине. Только держал он в руках все-таки не плуг. Лада сказала:

– Слушай, а викрамские руки под эти рукояти заточены? Ведь Зевс эти ружья для нас выращивал.

– Океанским были бы малы, а нашим… подойдет, кажется. К тому же они мастера, если что-то им не понравится, сами из положения выйдут, выдумки у них хватит.

Он опустил ружье в воду, посмотрел, как поднялись пузырьки воздуха, заливая ствол, направил его в море и пальнул параллельно поверхности воды, чтобы увидеть, где лопнет шнур ионизированной воды.

– Метров пятьдесят, а то и больше.

– Сорок три метра, – мерно уронила Лада. – Маловато… Впрочем, ты говорил, что дальше викрамы все равно не видят.

– Зато слышат. Но стрелять на слух они, наверное, не сразу научатся. – Помолчал. – Лучше бы все-таки дальше.

Снова позвонили в колокол. Лада хотела было Ростика заменить, аргументируя, что ему еще нырять сегодня, но он не позволил. Сам снова окунулся до пояса, позвонил, недоумевая, неужто трудно было более длинную веревку привязать, чтобы не каждый раз нырять приходилось.

Викрамы появились часа через два, когда уже и бакумуры в лодке задремали на солнышке. Но они же первыми и заметили рыболюдей. Поднялись, что-то стали выкрикивать, куда-то показывать. Рост пригляделся, действительно, на гладкой, лишь слегка взморщенной воде появились непонятные бурунчики. Со вздохом, который не сумел подавить, он принялся впрягаться в акваланг.

– Ты там не очень-то геройствуй, – сказала Лада. – А то они, как тебя с ружьем увидят, могут не понять.

Рост прыгнул спиной назад, попробовал удержать боль от холодной воды, потом понял, что продержится не долее четверти часа. И трусовато решил, если все пойдет хорошо, этого будет довольно.

Первой перед ним появилась какая-то викрамская мамаша, довольно взрослая, большая, с поясом, на котором болтались разные ножи, и невероятным количеством побрякушек вокруг шеи. Грудь у нее была сморщенной, словно из нее давным-давно было выпито все молоко. Она поглядывала на Ростика равнодушно, как это у викрамов было в обыкновении.

Рост пригласил ее жестом. Она подплыла не сразу, но все-таки подплыла. Рост осторожно взял пушку за ствол, причем мамаша как-то малозаметно дрогнула при этом, протянул ей. Она рассматривала Роста очень долго, прежде чем подхватила ружье. А потом… Вскинула его к плечу так ловко, что возникало подозрение, с таким предметом определенно была уже знакома. Взвесила его, снова куда-то прицелилась. Так бы и Ростик приноравливался к новому ружью.

Потом она отвернулась от Ростика, о чем-то куда-то пискнула, и хотя ничего не было слышно, уши все равно заложило. Из водной мглы появились еще трое викрамов. Очень здоровые, молодые. Все по очереди стали опробовать оружие. На лице самого младшего, как решил Ростик, заиграла улыбка восхищения, если, разумеется, это была улыбка.

А Ростик тем временем принялся ментатить. Изо всех сил, но в то же время довольно спокойно он объяснял, что за эти вот стволы люди хотят металл, много градин, которые выращивали в себе местные, разводимые викрамами ракушки. Он процедил через мозги это сообщение раз, другой, третий… Внезапно мамаша заинтересовалась. Она подплыла к Ростику, в какой-то очень легкой и повелительной манере положила ему руки на виски. Ремешок маски, конечно, мешал, но не очень.

Рост расслабился и приготовился повторить свое требование еще раз. Но… Когда он очнулся, то стало ясно, что тело его сводит от холода. Трое викрамов волокли его легко, как пушинку, и по направлению к плоту.

Они вынесли его, осторожненько положили на настил, что-то попищали Ладе, из чего она заключила, что может и сама приниматься за дело. Она принялась растирать Роста так энергично, что чуть кожу не сдирала. При этом, разумеется, ругалась:

– Что ты за непутевое создание, Рост, другие-то не болтаются в ледяной воде дольше необходимого, а ты… Кстати, говорить-то можешь?

– Не знаю, – отозвался Рост, едва шевеля солеными губами.

Он чувствовал, что отдает Богу душу. В прямом смысле. Тело задубенело, сердце гнало кровь по сосудам такими слабыми толчками, что возникало подозрение – вот сейчас возьмет и остановится.

Лада еще разок растерла его, потом принялась скидывать акваланг, уже молча. Снова растерла. Наконец сказала:

– Уж не знаю, получилось у тебя там или нет, но больше тебе сегодня в воду нельзя. Не отогрею потом.

– А больше, кажется, и не нужно, – Рост был не слишком в этом уверен, даже оглянулся на морскую гладь, откуда викрамы его вытащили. – Теперь придется только ждать.

С тем они и добрались до города. Пока Роста устраивали в его обычной комнатке, пока носили белье для постели, он сидел на табурете, закутанный с головой в одеяло, как истуканчик. Потом ему принесли горячего бульона, который был на удивление вкусным и обжигающим. К тому же в нем было много какой-то серой пудры, сделанной из корешков, которые так любили бакумуры. От этой смеси бросило в жар, словно от водки.

Ночью Рост проснулся, жалея, что рядом никого нет. Потому что самому подняться ему было мудрено. У него болела спина, текло из носу, и к тому же дышалось с натугой. А поутру его прихватило по-настоящему. Он находился в том неопределенном состоянии, которое бывает только в болезни, когда временами спишь и в то же время видишь, может быть, в промежутках сна, что вокруг происходит. Но люди и все другие казались при этом едва ли не прозрачными, как привидения.

Так он обнаружил Кима, который сидел на стуле за столом, где Ростик когда-то писал отчет о путешествии на условную Новую Гвинею, и разговаривал он о чем-то с обоими вырчохами. Как они при этом понимали друг друга, оставалось загадкой. Лишь к вечеру Рост сообразил, именно сообразил, придумал, что, рассматривая этих троих, почему-то не заметил Василисы. А она тоже сидела у стеночки, напоминая невзрачную картинку, вырезанную из старого журнала, не больше.

Потолок то опускался, то снова взмывал, каждая трещинка между плитами литого камня временами надвигалась на Роста, а временами становилась едва различимой. И все равно он почему-то так выучил их рисунок, что мог бы нарисовать по памяти.

К утру второго, кажется, дня к нему пришла Лада. Она деловито отпихнула обоих вырчохов, которые сидели на длинной лавочке, наверное, специально принесенной снизу, и объявила:

– Викрамы выложили за ночь на плоту семьсот градин. Если считать, что каждая весит граммов пятнадцать, получается… киллограмов десять металла с небольшим хвостиком.

Рост подумал. Или ему казалось, что он думает.

– Добавьте еще столько же и оставьте все градины на плоту. Только выкладывайте не на вес, а по штукам.

Эта речь заставила его закашляться, словно у него в легких образовалась небольшая котельная, которая изрыгала пламя, жар и дым. Лада еще что-то докладывала, но этого Ростик уже не понял.

Он поднялся через три дня. Слабый, как новорожденный щенок, Ростик приоделся в какой-то халат, который оказался неведомым образом у него в комнате, и с помощью Барона и Батат спустился в главный зал. Тут его впервые за эти дни нормально принялись кормить. Вот только аппетита не было, он и съел-то всего ничего. Зато его тарелку, убедившись, что он на пищеварительные подвиги не способен, подвинула к себе Батат. Барон, поглядев на нее с удовольствием, неожиданно сообщил:

– Теперь, люд-Ростик, тебе придется привыкать к тому, что за тобой буду следовать только я. Она ждет ребенка.

– И… куда же ее поместить? – Рост все-таки туго соображал после болезни.

– Куда? – не поняла Батат. – В Храм, где ты нас приветил с первых дней.

– Ага, – только и сказал Ростик, наверное, соглашаясь, что это наилучшее решение. Тогда ему пришла еще одна мысль: – А знаешь, друг Барон, у нас, людей, считается, что ребенка женщина должна вынашивать в присутствии мужа.

– У нас принято наоборот, мужа отсылают подальше, – отозвался Барон.

– Все равно, друг, тебе придется, наверное, к ней присоединиться.

– Не понимаю, – даже перестала жевать Батат.

– Я скоро залезу в касатку и уйду воевать на юг с океанскими викрамами. – Он помолчал, чтобы они правильно поняли, что он им сообщает. Через некоторое время Барон кивнул. – И это займет не один месяц. Поэтому тебе лучше оберегать Храм и, следовательно, находиться при жене.

– Я не возражаю, – вдруг отозвалась Батат.

– Я никак не смогу тебе сопутствовать? – для верности спросил Барон.

– Уверен, что нет.

– Жаль. И что по этому поводу скажет друг-Докай? Знаешь, – он повернулся к жене, – может, я тогда в городе Шир Гошодов поживу? – Не дождавшись ответа, снова посмотрел на Ростика. – Храм в защите не нуждается. Ты хорошо устроил, что там находятся аглоры. Они лучшие воины, каких я знаю. Поэтому там ничего печального случиться не может. Вечером в комнату, где Рост продолжал отлеживаться, уже не теряясь во сне, как во враждебных зарослях, а просто почитывая лоцию залива, которую кто-то из лодочников составил между делом, пришел Казаринов. За ним следовала Люся Казаринова. Она здорово изменилась, заматерела, как-то погрузнела и стала жесткой. Но в присутствии отца держалась вежливо.

– Значит, так, – начал Казаринов. – Они выложили рядом с нашей кучкой еще одну кучку градин, как в первый раз. Это что значит – что они настаивают на своей цене за каждую пушку?

– А прежние градины оставили? – спросил Ростик.

– Оставили, – сказала Люся.

– Значит, они согласны с нашей ценой, – с облегчением признал Рост. – Наши добавленные градины они считают нашей. А те семьсот, которые выложили сначала, следует сложить со второй. На этой цене и остановимся.

– Все равно, можно потребовать больше, – все-таки Люся не могла не хмуриться. – У них вон какие плантации, до горизонта.

– У нас тут нет горизонта, – быстро, словно стесняясь, поправил ее Казаринов. И почему-то в его словах помимо воли прозвучала неприкрытая тоска.

– Больше мы торговаться не станем, – решил настаивать Ростик. – Они и без того довольно рассудительно решили, что те сто двадцать выстрелов, которыми заряжено каждое из ружей, стоят… Именно столько, сколько мы запросили.

У него и фразы не слишком-то получались, и язык заплетался.

– Думаешь, они выстрелили из ружья все патроны? – с интересом спросил Казаринов.

– Дураками были бы, если бы не опробовали его до конца, – твердо сказал Ростик. – А они не дураки.

– Это уж точно, – подтвердил бывший главный инженер вагоноремонтного завода. – Что теперь?

– Выложите на плот сотню ружей и потом очень точно посчитайте количество шрапнелин. Если все получится, будете добавлять каждый день еще по сотне.

Люся кивнула и, не попрощавшись, вышла. Казаринов окинул Ростика взглядом, словно оценивал его как некую довольно странную машину, определял его пригодность к работе, поинтересовался:

– Как думаешь, они потом эти ружья сумеют перезаряжать? Ну, то есть набивать их новыми патронами?

– Не знаю. Не думаю, что на это у них хватит изобретательности. У нас же не получилось.

– То у нас. А у них от бедности на оружие… Знаешь, скудость и дефицит чего-то существенного заставляют иногда такие открытия и изобретения делать, только держись.

Ростик улыбнулся, подумав, что помимо скудости нужно иметь еще много чего, чтобы изобретать хоть что-то.

– А Ким с Ладой улетели, – сказал вдруг Казаринов. – И эти, люди-выдры, которые всегда за тобой теперь шастают, тоже исчезли.

– Я их попросил, – высказался Ростик неопределенно. О том, что Батат ждет выдреныша, он решил пока не говорить.

– Правильно, а то с ними… – Казаринов еще раз окинул сложным взором Ростика. – Я на всякий случай попросил наших в касатках далеко не уплывать. Ведь ты, когда выздоровеешь, теперь в морского гиганта полезешь?

– Полезу. Значит, они вернулись из моря?

– Ты так трезвонил, что они решили, будто это их вызывают.

– И их тоже. – Неожиданно для себя он взъерепенился: – Слушай, Казаринов, ты бы приделал к этому подводному колоколу веревку подлиннее, а то нырять за ней с края плота холодно. И неудобно.

– А зачем нырять? – удивился Казаринов. – Там же педаль такая есть, на нее ногой наступаешь, раскачиваешь, колокол и начинает звонить. – Он еще раз смерил Ростика взглядом, уже скептическим. – Может, воевать у тебя и получается, Гринев, но в остальном соображаешь ты не очень… – Он поднялся. – Ладно, пойду я, раз тебе ничего не нужно.

Ростик кивнул и закрыл глаза, смеясь про себя, смеясь над собой. Он и забыл, что имеет дело с инженером, которому все на свете нужно было усовершенствовать… чтобы не нырять в ледяную воду.

5

Море было желтым, как латунь. Как в одном романе Ремарка, правда, там речь шла о небе, но о Полдневном небе лучше было не вспоминать. Море было лучше, и оно плескалось под ногами, не считая ниже своего достоинства облизывать Ростиковы подошвы, хотя он знал, что это – нарочито.

Он стоял и ждал. Василиса, давняя подружка, стояла сзади и тоже ждала, только без особого энтузиазма. Ей все это не нравилось, она понимала, что Ростик задумал.

А он думал совсем не о том, о чем полагала Василиса, он просто хотел есть, еще спать, но это была почти привычная надобность, как у каждого солдата, и, конечно, его качало от слабости. Он даже не понимал, как проплывет те несколько десятков метров, на которые к берегу подойдет касатка. И как она его в таком состоянии примет.

Касатки резвились. Складывалось впечатление, что они терлись друг о друга прощаясь. А еще вернее, они прощались со свободой. Каждой из них было понятно: когда придет Гринев, будет не до игрищ. Наконец одна из них выползла из тесного клубка почти любовных объятий, насколько это было доступно этим живым торпедам, и направилась к берегу. Ростик разделся, решил померзнуть, потому что не знал, к чему предстоит готовиться. Вася хлопнула его по плечу, но ничего не сказала, уже понимала девушка, что он не принадлежит этому миру обычных человеческих, или квазичеловеческих, в любом случае – житейских отношений.

Касатка подошла к берегу очень близко, даже брюхом слегка села на песок, поерзала на нем, потом развернулась в сторону большой воды. Кажется, видеть перед собой непонятный и твердый берег ей было нежелательно, она хотела уйти на глубину. До нее было – по грудь. Потом произошла обыденная, но и странная штука – ее горб, почти уродливый, стал больше, раскрылся, как кровоточащая рана, и из него появилось… Это был, конечно, человек.

Он был очень легким, мягким, голым и совершенно лишенным волос. Он не торопился расстаться с касаткой, он приник к ней, потом перевернулся на спину, словно согревался. Лишь тогда поднял голову, и Ростику стало ясно, что это Гартунг. Он прошел по ледяной воде, только голова торчала, разгребая волны руками, и оказался перед Ростиком.

– Командир? – ему даже не требовалось ответа, он прошел дальше, Василиса накинула на него какое-то подобие халата, тогда он обернулся. – Ты с моей зверюгой аккуратнее, она превосходная.

Этого Ростик уже не выдержал:

– Забываешь, что этому вас научил я.

Гартунг в этот момент стоял к нему спиной, но все равно спросил:

– Легко быть первым?

– Не мы выбираем, друг. Но первым быть трудно. Если не запомнишь этого правила, можешь надолго застрять вторым.

Почему Рост вдруг разозлился, он и сам не знал, но он это произнес. Чтобы это не звучало слишком уж стариковским брюзжанием, он сразу нырнул до дна, проплыл метров двадцать под водой, потом вырвался на поверхность и вдохнул полной грудью. Что-то ему говорили с берега, но он не слышал, уши залило водой.

Это был Левиафан, и он дышал так мягко, так спокойно, что Рост не смог не обнять его. Хотя это было трудно, рук не хватало, слишком уж он был здоровый. И все равно касатик вдруг отозвался, повернулся к человеку дыхалом, словно пробовал его на запах, может быть, даже приветствовал, хотя одним ударом мог убить акулу любого размера. От него самого пахло водорослями, рыбой и глубокой водой.

И он был теплым, настолько, что у Роста даже отогрелись легкие. Он подумал, что теперь кашлять не будет. И потому, наверное, закашлялся. Кто-то опять заговорил на берегу, но это было уже неинтересно.

Я здесь, я жду, у нас много дел, сказал он этому почти десятитонному зверю, и… получил ответ. Я тебя помню, сказал Левиафан. И Ростик ощутил толчок, сильный, но не разрушительный, наверное, дружеский. Он неожиданно растрогался. Если бы не морская вода, это стало бы заметно, а так он просто полежал вниз лицом, разглядывая дно, такое близкое для Лео, и полез наверх.

Укладывался в лежбище для наездника Рост трудно. Ему сразу стало тесно, и движения не получались, потому что приемная мантия для наездника все время куда-то проваливалась, никак опереться не удавалось… Пока Лео не сказал ему, опять же своим неведомым образом – ты лежи, я к тебе сам приспособлюсь. Верно, решил Ростик и на всякий случай добавил вслух:

– Нам теперь долго жить вместе.

И тут же понял, что болезнь сыграла с ним плохую шутку – он был не готов воспринимать эту тушу. Хотя Лео был готов принять его и не просто так, а с радостью. Но вдыхать воздух из питательной маски гиганта было нелегко, она просто не совмещалась с больным, как выяснилось, дыханием Ростика, хотелось все время что-то поправлять… Наконец он понял, что мнение Левиафана о том, что он сам все устроит, в первую очередь к маске-то и относилось.

Тогда Ростик затих и лишь тогда понял, что они уже идут на вполне приличной глубине, и довольно далеко от берега. Дыхание кое-как установилось, хотя именно кое-как, а не как положено. Зрение проявилось неожиданно и туманно, или Ростик забыл, каково это – смотреть под водой глазами гиганта. Потом он понял, что его кормят, а он и не заметил, просто глотал что-то, как воздух.

Плох ты, друг, сказал ему Лео, и даже странно, что решился со мной… Знаю, отозвался Ростик, когда понял, что теперь мысли гиганта понимает, словно бы через толстое и слегка колючее одеяло. Но спустя некоторое время он в звере вполне освоился, ему даже стало уютно, как в кровати. Хотя теперь его телу приходилось работать больше, чем за несколько последних месяцев.

Для верности он огляделся, вся команда касаток шла за ним, но на расстоянии, всем было понятно, что Ростик болен, и это вызывало невнятное отторжение. Поэтому он решил вернуть себе командирские функции, объявил:

– Кажется, я освоился. Проведем перекличку, называйте себя.

Огромная, слегка побитая касатка, с большим количеством шрамов на правом боку, отозвалась первой, это был Михайлов. Его Рост спросил:

– А как же жена, Артем?

– Злится, конечно, но… я здесь.

– Понятно, – ответил ему Ростик, несмотря на болезнь, начиная ощущать вкус воды и запахи, словно это его губ касалось море. Тут оно было немного пресноватым, пахло болотом и соком каких-то цветов, но в целом его можно было вытерпеть. – Дальше.

– Настя Вирсавина, – доложила следующая.

Вот это номер, решил Ростик, а он-то думал, она только в Белом доме посиживать может. Но дальше пошло еще интереснее.

– Виктория Бабурина, командир. Что нас ждет, когда объяснишь задачу?

– Пока продолжаем перекличку.

Оказалось, что, кроме этих троих, в их команде присутствуют и другие знакомые – Ия Просинечка и силач Рындин. Потом Ростику представился прежде незнакомый паренек по фамилии Шлех, а после… Не очень большой, но на редкость сильный и красивый зверь вдруг отозвался невнятным, шепчущим и в то же время сразу же запоминающимся голосом:

– Самарха. – Что? – Рост был готов подняться на дыбы, если бы это было возможно в касатке без приличного разгона. – Ты как тут?..

Самарха была девушкой-аглором, она выросла у Роста при Храме, вернее, в той пристройке, которую соорудили себе невидимки. И она, как водилось у аглоров, держалась в стороне от взрослых. Зато, кажется, сошлась с его детьми, бакумуренышами и вообще со всей молодой порослью, которая в Храме обитала.

Самарха вдруг сорвалась с места, на огромной скорости, устроив даже под водой ощутимую волну, прочертила перед Ростом полукруг, пристроилась рядом, едва ли не бок о бок. И пояснила:

– Если бы не пошла я, пошла бы Роса или Гаврилка. Он тоже рвался, но его не пустили, ему полагается много учиться.

Ростик не понимал, слышат ли их остальные касатки… Наверное, отлично слышали. И еще в последнем слове Самархи отчетливо улавливалось не слишком выраженное, но заметное презрение. Или негодование, в любом случае – неудовольствие.

– Тебе бы тоже не мешало поучиться, – высказался Ростик. И вдруг у него прорезался родительско-наставнический тон: – Сама подумай, как я тобой буду командовать?

– Как остальными, – отчетливо произнесла Ия Просинечка, и пришлось с ней согласиться.

Они вышли за корабли, стоящие в видимости Одессы, и припустили на полной скорости по углублениям на дне, словно топали по колеям, неясно, но отчетливо пробитым между полями, на которых скатертями были расстелены десятки, сотни миллионов раковин, выращивающих металлические шрапнелины. Потом и поля под ними кончились, девушки решили порезвиться и показать Ростику, как они освоились в своих гигантах.

Ия пару раз подпрыгнула в воздух, шлепаясь затем брюшком своего зверя о воду, поднимая тучу брызг, Настя, наоборот, пробовала покувыркаться, словно пилот в своей машине, делала «бочку», неожиданно разворачиваясь чуть боком, чтобы использовать встречное давление воды как опрокидывающую силу. Вика разогналась так, что Ростику осталось только проводить ее поддерживающими криками, чтобы не потерять с ней контакт хотя бы отраженным звуком.

Шлех несколько раз прошелся над дном, поднимая след из ила и песка, и вдруг сделал что-то такое, от чего дно сделалось даже для Роста едва ли не прозрачным, по крайней мере теперь он видел зарывшихся рыбок, которых при желании можно было раскопать и отлично схрумкать. Самарха по-прежнему оставалась рядышком, демонстрируя, что ни в чем не уступает Ростику. Еще бы, подумал он, слегка раздосадованный, с алгором состязаться, пусть и маленьким еще… все равно что учить топор рубить дрова. Михайлов с Рындиным ушли куда-то, кажется, кормиться. Но Рост постоянно чувствовал их внимание, которым они обдавали основную группу. А может, и в самом деле включили свои локаторы, хотя расстояние было невелико, они могли по-человечески переговариваться.

А потом на Роста напала задумчивость. И что же это за способность такая, мыслил он, переговариваться на расстоянии десятков километров, не произнося слова губами и языком, а лишь выдумывая их… Разве так положено нормальным людям? Но эта способность была, и очень хорошо, что она существовала.

К вечеру они все решили подкормиться. Ростик слегка забыл, каково это, но у него быстро стало получаться, Лео справлялся за двоих, а вернее, быстренько напомнил Росту, как питаться рыбешками, которых так несложно, но интересно было ловить зубами. Вкус рыбы, которую он отлавливал, на время перебил у Роста не слишком приятный привкус «молока», навязшего на зубах, как липкая конфета. И лишь тогда Рост понял, что Лео немного обиделся, что человек именно так воспринял его угощение после разлуки.

Ты меня извини, брат, с раскаянием подумал Ростик, я болен, у меня иное вкусовое ощущение, чем обычно, вот и пришла в голову дурацкая мысль о молоке ящерокоров, которых разводят двары в своих лесах. Это еще ничего, что коровы, отозвался на невнятном чувственно-понятийном уровне Левиафан, бывает еда и похуже. Верно, согласился Рост, и это сразу их примирило.

Выключилось солнце. В стороне бегимлеси или у берега викрамских городов вдруг возникло какое-то беспокойство. Ростик почувствовал его, хотя в то же время по дурацкой человеческой привычке дремал. Но не исключено, что это Левиафан насылал на него дрему, он каким-то образом лучше знал, что нужно его наезднику, то есть Ростику.

Все-таки, должно быть, из-за неистребимой командирской привычки Ростик заставил себя проснуться. Ну, почти проснуться, потому что до настоящей ясности мышления в гиганте ему было, конечно, далеко. Зато он отчетливо знал, что следует делать. Он вызвал всю команду, чтобы они оказались поближе, кажется, еще не освоился, что разговаривать теперь с ними можно вне обычного человеческого контакта. Коротко пояснил, чего от них ждут в Белом доме, хотя подробностей избегал. Кажется, опасался, что кто-нибудь откажется сражаться с океанскими викрамами. И потому что здоровые они были, даже во время похода на условную Новую Гвинею с Михайловым не раз устраивали им ловушки, и потому что… слишком уж они были похожи на людей. А это, кто бы чего ни говорил, здорово мешало расправляться с ними зубами, некоторые табу оставались в человеке непреодолимыми, и это было, черт подери, правильно.

– Так, а что делаем теперь? – спросила Ия. Она тоже была командиром, опытным, боевым, и не могла не заметить, что сказано не все, не до конца.

– Сейчас держитесь ко мне поближе, – и Рост направился к тому водному рубежу, который установился, кажется, тысячи лет назад, во время первых столкновений с викрамами. Эти стычки назывались в летописях Войной с Невидимками, хотя невидимками рыболюди, разумеется, не были. Их так поименовали ошибочно, должно быть, по аналогии с прозрачными китами.

Касатки успели и стали свидетелями интересной процессии. Впереди плыла, должно быть, команда в сотню викрамов, вооруженных новенькими, полученными от Казаринова ружьями, за ними более двухсот других, почти безоружных, но нагруженных тяжкими даже в воде корзинами, сплетенными из каких-то толстых водорослей, более похожих на сухопутные прутья, таких же твердых и сохраняющих форму. Не составляло труда догадаться, что в них перетаскивал этот… обоз.

Рост удерживал своих касаток невдалеке, чтобы викрамы их почувствовали, но не обеспокоились. И все равно от передового отряда отделилась группа в два десятка рыболюдей, подошла поближе, оставаясь между восемью зверями, в которых находились люди, и основной беззащитной группой.

Когда викрамы подошли к Одессе, когда берег, словно непреодолимая преграда, надвинулся на них, почти как Фоп, расстилающийся сейчас где-то западнее, у входа в Одесскую гавань, кто-то из вождей викрамов с помощью еще троих здоровяков выбрался на плот. Используя только руки, боясь повредить хвост и плавники о занозистый настил плавучего сооружения людей, этот самый вождь, или вождиха, принялся считать ружья.

Плот осел в воду, Рост даже удивился, как он еще не разваливается от всех этих стволов, выложенных по-человечески, пирамидами. Всего пирамидок было пять, следовательно, в каждой должно было находиться по двадцать штук, он был в этом уверен. И все равно начальник пересчитывал каждую из пирамид старательно и долго. Ему даже пришлось пару раз окунаться, чтобы отдышаться в воде, запастись кислородом для следующего подсчета. Определенно это женщина, решил Ростик, мужик не стал бы так упорно считать.

Наконец подсчеты закончились, вождиха плюхнулась в воду, с облегчением что-то пропищала остальным, и трое здоровяков, которые и прежде ей помогали, выползли на плот, чтобы спихнуть оружие в воду, своим. Росту казалось, что он и видит происходящее обычным, человеческим образом, и в то же время знал, что это невозможно. Просто он, как и остальные члены его команды, все время испускал тонкие, за гранью порога слышимости звуки, и по ним… да, почти видел каждый жест викрамов даже в воздухе, хотя вне воды это было, конечно, труднее.

А затем все, кто волок корзинки, направились к узкой галечной косе, выходящей в море чуть дальше других подобных же наносов, круто обрывающейся с обеих сторон на приличную глубину, и принялись выставлять свою ношу на глубине не более полуметра, то есть по колено обычному человеку.

Они выставили их, потом почему-то вихрем стали кружить вокруг вождихи, которая до этого пересчитывала оружие. И что-то с ними случилось, они стали дерзкими, беспокойными, настойчивыми… Визг от их голосов в воде поднялся такой, что Шлех, Ия и Самарха отошли подальше, хотя даже расстояние в пару километров от этих звуков не спасало.

И вдруг мигом стало спокойно, все, кто должен был, по мнению вождихи, свое оружие получили. Викрамы, даже те, кому пушки не достались, выстроились в походную колонну и двинулись назад, к своим гнездам или городам.

От всей компании рыболюдей снова отделилась небольшая группа, Рост даже не стал их пересчитывать. Главное он понял сразу, это была вождиха с небольшой, вооруженной свитой. Она подошла к Росту на расстояние в сотню метров, тогда он решился.

Лениво, словно это его совершенно не беспокоило, он пошел к ним, приказав остальным:

– Держитесь подальше. Что бы ни произошло, держитесь вне досягаемости их ружей.

Вождиха, осознав, что он приближается, подождала его, мерно шевеля плавниками на одном месте. Рост очертил вокруг них круг, убедился, что пушки нацелены ко дну, вторгся в их компанию, прошел насквозь. Всего викрамов оказалось больше дюжины, не считая вождихи, и она что-то говорила… Удивительно, но Рост понимал ее, хотя не мог бы объяснить, как это получалось.

– Большой… Можем убить… Страшно.

– Вот что, – начал говорить он, пробуя, чтобы его слова тоже звучали не слишком определенно, потому что сейчас определенность заглушила бы возможность понять его. – Мы будем сражаться вместе, нам следует научиться держаться близко, это необходимо в бою.

Они кружились с полчаса, остальные касатки даже заскучали, Ростик понял это краем сознания, потому что не мог не обращать на них внимания и слегка контролировать их поведение. И вдруг настроение викрамов изменилось, теперь их слова звучали примерно так:

– Завтра будет то же?.. Оружие, оружие…

– Будет, – твердо обещал он и ощутил, что его, возможно, понимают. Хотя вполне могло получиться, что не понимали. Но что-то очень важное было достигнуто – они пробовали разговаривать между собой.

Или не так, просто вождиха вдруг осознала, что для контакта с Ростиком нужен из их племени кто-то, кто знает единый, умеет структурировать мысли словами, и тогда… Да, тогда могло получиться. Она развернулась на месте, вильнув хвостом чуть ли не в морду Левиафану, и, не оглядываясь, пошла домой, к своему берегу.

Но теперь Ростик был уверен, завтра будет легче и, может быть, удастся поговорить по-настоящему.

6

Солнце пригревало по-летнему, и море ожило. Вся живность вокруг, все растения, рыбешки, даже сам песок на дне каким-то образом… ожили. Море стало похоже на крепчайший, настоянный на жизненных силах природы бульон, в котором очень непросто было разобраться. Касатки откармливались после зимы, выбирая добычу повкуснее, гурманствуя. Да и реки выносили в пролив невероятно душистую воду, от которой можно было одуреть… Но наслаждаться жизнью было неправильно, слишком серьезное дело предстояло всем. Поэтому, с ощутимым трудом вырвавшись из прекрасного, но и опасно завлекательного состояния, Рост принялся действовать.

Главное, что его теперь смущало больше всего, так это приказ, который он отдал Казаринову, чтобы тот выкладывал на плот по сотне ружей, добавляя по сотне еще раз. Вот этому добавлению Казаринов, дурья башка, решил не подчиняться. Вероятно, он просто побаивался, что викрамы его надуют, а это было глупо. Потому что викрамы определенно могли быстренько закупить больше ружей за свои металлические градины, а время уходило, и его было жалко. Ростик даже подумал, уж не выбраться ли ему на четверть часа из Лео, чтобы передать приказ в Одессу и поторопить несговорчивого инженера… Но раздумал.

Все-таки это время не уходило зря. Во-первых, потому что рыболюди и касатки определенно привыкали друг к другу. Викрамы уже не опасались подпускать зверюг с людьми к своим караванам, даже допускали их до некоторой черты перед своими городами, уже не нервничали, если какая-нибудь из неловких касаток расталкивала их ряд, чтобы… подсмотреть что-нибудь интересное в их поведении. Хотя до настоящего боевого срабатывания и рыболюдям, и касаткам было, разумеется, далеко, хотелось бы большего – понятийного общения, причем между всеми касатками и хотя бы каждым десятым из викрамов.

А во-вторых, вода по ту сторону водорослевого барьера, в открытом море, определенно еще не прогрелась, чтобы там, как и тут, в заливе, установилась настоящая весна. Поэтому лучше было еще немного подождать.

А потом, когда прошло уже больше недели с момента, как Рост поселился в Левиафане, появился этот парень. Он был не слишком силен на вид, другие викрамы выглядели быстрее, резче и более выносливыми, но он умел говорить. Что в нем было такого необычного, что делало его разговорчивым, Ростик так и не понял. Он лишь с интересом оглядел его, а потом на обычный вопрос, ментально заданный Ростом, неожиданно получил свистящий ответ, тщательно модулируемый под единый язык:

– Мы скоро будет готовы, держатель…

Дальше было непонятно. Пришлось вызывать Самарху, она-то уж точно не хуже Ростика понимала единый и намного лучше его слышала высокие трели, которые, по мнению викрамов, складывались в слова.

– Он говорит, что тебя называют Держателем Храма, – пояснила она.

– Откуда они знают, что это я выстроил Храм на берегу? – оторопел Ростик.

– Они оценили нас, каждого в отдельности и всех вместе, – легко пояснила Самарха. – Им же воевать с нами.

– Ты подбирай выражения, – буркнул Рост. – Не с нами воевать, а совместно.

– Это я и имела в виду, – и Самарха умчалась куда-то в сторону, вместо того чтобы держаться поблизости и помогать. А может, она считала, что таким образом проявляет… вежливость, оставляя командира для решения командирских проблем.

Ладно, решил Ростик, поговорим, была не была! И спросил:

– Сколько бойцов вы решили выставить для войны за ту сторону континента?

– Увидишь, – отозвался разговорчивый викрам, причем значение его ответа дошло до Роста не сразу.

Он даже с тоской подумал, что лучше бы транслировать мысли Фопу, а уж тот, как случалось прежде, передавал их викрамам. Но что делать потом, во время боев, когда Фопа не будет рядом? Нет уж, лучше сейчас помучиться, но установить настоящий, подлинный контакт.

– Послушай, парень… Не знаю твоего имени, – начал было Ростик и оборвал себя, такие длинные речи определенно были не в привычках рыболюдей, приученных к свисту. Да, подумал он, сам темп дыхания приучил их к краткости, к естественному лаконизму, так сказать. – Мы собираемся выполнить наше обещание поддержать вас в войне за шхеры.

Последнего слова он не знал, поэтому произнес его несколько раз и на разный манер – «изрезанный берег», «удобные впадины», «дальний берег, выходящий в море»…

– Мы знаем, – отвечал переговорщик, причем попутно пробовал небольшим, но отменно острым дротиком расшевелить песок под собой, чтобы… видимо, вытащить оттуда что-то съедобное.

Он и вытащил, какой-то корешок, довольно необычный на вид, чем-то напоминающий женьшень, как Ростик помнил его по Земле, и аккуратно спрятал в поясную сумку, придержав даже самые маленькие его отросточки.

– Что-нибудь интересное? – спросил Рост, удивляясь отсутствию мимики и у переговорщика, и у его троих охранников или помощников. Впрочем, сам он тоже, наверное, выглядел совершенно невыразительным – ну, ходит над песчаным дном огромный зверь, иногда всплывает, чтобы вдохнуть воздух, и все.

– Из этого делают мазь для… – дальше опять что-то невразумительное.

Роста стала раздражать эта их, с позволения сказать, беседа. Поэтому он даже с некоторым напором спросил:

– Когда?

– Когда получим из города все ружья, которые вы можете дать.

Вот тогда-то намерение сходить в Одессу и попросить выдавать викрамам по полтысяче ружей сразу стало почти непреодолимым. Рост и сходил к городу, даже высунулся из воды до трети корпуса Лео, рассматривая строения на берегу. Но во-первых, Фоп почему-то сразу стал беспокойным, и подойти слишком близко не удалось, а во-вторых, его глаза плохо видели в воздухе, что-то такое с ними происходило, их застилала какая-то пленка… Поэтому многого он все равно не увидел.

Он вернулся в залив, взвешивая ситуацию, но придумал лишь то, что мысли, эмоции, слабости и страсти людей каким-то образом создавали вокруг Одессы некое… покрывало. Которое, как оказалось, возможно было увидеть из касатки, но которое мешало рассмотреть происходящее на берегу. И мешало, разумеется, послать какой-нибудь ментальный приказ, чтобы его хоть кто-нибудь, например, из аймихо, уловил, понял и передал начальству.

Зато когда он походил около города, то приметил еще одну штуку, которой сначала не придал значения, но которую потом вполне осознал. А именно, амфоры перед пирамидой Зевса, те самые автоклавы, из которых вылуплялись касатки, на этот раз стояли совершенно пустыми, незакрытыми, незаполненными. Это могло означать только одно, Зевс решил больше касаток не выращивать, пока, по крайней мере. И с этим оставалось только примириться.

Чтобы заняться чем-то дельным, Рост придумал тренировки для команды касаток. Обычные упражнения, подобные тем движениям, которыми они с Михайловым отбивались от океанских викрамов, а иногда и от прочих, более сильных морских чудищ, попутно поручив Артему объяснить всем тактику группового сражения с любым противником. Ребята восприняли это по-разному, Самарха послушно принялась тренироваться на пару с Рындиным, зато остальные отнеслись к этому как к очередной блажи Гринева, и хотя выполняли предложенные приемы, но лениво, небыстро и невнимательно.

А сам Рост отправился к водорослевому валу, чтобы понять, как же викрамы собираются его преодолевать. Вал этот закрывал выход в море из залива полосой километров в пятьдесят, а местами и больше. И водоросли эти создавали такой привкус воды, что отчетливо возникало ощущение удушья.

И каково же было его удивление, когда он увидел, что тут трудилась, возможно, уже много дней, некоторая группа викрамов, не самого опрятного вида, не подчеркнуто увешанная оружием, то есть не солдаты, а скорее – работяги, которые пробивали в водорослях зигзагообразный коридор, подобно тому, как саперы делали проход в минном заграждении в войнах на Земле.

Они расчищали этот коридор старательно, вырывая ядовитые водоросли с корнем, орудуя в перчатках и каких-то наглазниках. По крайней мере, именно так Рост решил называть приспособления, которые прикрывали морды работяг спереди довольно причудливым образом. И все равно, понаблюдав за викрамами полдня, Ростику стало ясно, что более трех-четырех часов в день… пропалывать защитную полосу викрамы не в состоянии. У них распухали жабры, у них покрывались волдырями руки и животы, они начинали вести себя неуверенно и нескоординированно, как отравленные «алмазной звездой» бегимлеси. Тогда они откатывались назад, в чистую воду, чтобы прийти в себя.

Труд этот был достоин уважения, но это же значило, что викрамы… Да, что они определенно готовились к прорыву в море. Переговорщик не соврал. Поэтому следовало понять, что творится в городах викрамов, куда прежде касаток не пускали. Тем более что Ростик, кажется, придумал, как ускорить выдачу оружия рыболюдям.

Он вошел в город викрамов почти спокойно, ну, если не считать полсотни вооруженных человеческими же ружьями стражников, которые держались около него так плотно, что мешали обзору. А посмотреть тут было на что.

Города рыболюдей были похожи и на города пернатых бегимлеси, и одновременно на какие-то образования, которые некогда около Боловска устроили насекомые. Крыш у строений, разумеется, не было, но были норы, иногда глубокие, иногда обозначенные кладкой из мощного галечника, связанного в стены или изгороди каким-то раствором, напоминающим литой камень Широв. В некоторых изгородях было грязновато, там скапливались кости, какие-то расколотые камни, иногда даже металлические изделия. В некоторых из этих… строений определенно были устроены мастерские – с похожим на человеческий набором инструментов, с рабочими зонами и даже с примитивными машинами… Которые, кажется, позволяли холодным образом металлические градины сплавлять воедино, в большие и увесистые даже в воде болванки. Зачем они были нужны викрамам, Рост не понял.

А потом он неожиданно вышел к главным строениям рыболюдей. Тут уже имелись перекрытия, устроенные над чем-то, что по внешним обводам показалось Ростику сложно устроенным спиральным лабиринтом, хотя за это он уже не поручился бы. Когда Ростик походил в своей касатке над этим куполом, почти ажурным из-за множества щелей, позволяющим и освещать помещения, и вентилировать в них воду, к нему совершенно неожиданно вышла целая процессия с десятком очень немолодых, но изрядно вооруженных викрамов. Тогда-то Рост и принялся объяснять им, чего он хотел. Он проговорил свою речь раз, другой… Пока к нему не подплыл уже известный переговорщик, который довольно вежливо, хотя и чуть быстрее, чем прежде, предложил Росту уходить из их воды.

Ростик так и сделал, не вполне осознав – достиг ли он своей цели? Но вечером того же дня караван для обмена с Одессой стал составляться гораздо раньше, чем обычно, не к условной полночи или даже за полночь, а когда еще и солнце не выключилось. И была эта процессия гораздо больше, чем обычно. Она вбирала в себя все новые и новые отряды викрамов, которые приходили откуда-то со стороны, чуть не от самых прибрежных вод.

Караван составился в количестве более трех тысяч душ, причем эта масса рыболюдей управлялась не одним каким-нибудь вождем или вождихой, что у викрамов случалось чаще, а почти десятком командиров. И каждый из них старался держать своих подчиненных отдельно от других. Ох, решил Ростик, и тут какая-то сложная, невразумительная клановая система. Не помешала бы она в войне.

Но подумав так, он неожиданно для себя решил, что в сражении это не помешает, словно его посетило обычное предвидение будущего, и он успокоился.

Этот караван сходил к плоту, на который Казаринов выложил обычную сотню ружей, забрал оружие и выставил почти семьсот корзинок с градинами на мелководье. Когда пушки были розданы, к Росту подплыла, без охраны, та самая вождиха, которая уже приводила рыболюдей к Одессе. Она принялась что-то Ростику доказывать, горячо и пронзительно высвистывая слова, которые она, по-видимому, считала произнесенными на едином. Ростик терпеливо дождался, когда она угомонится, потом спросил переговорщика:

– Что она хотела сообщить?

– Людям следовало бы возвращать корзинки, – пояснил переговорщик почти понятно. – О корзинах мы не договаривались.

М-да, решил Рост, в этом они правы. И остаток ночи, и весь следующий день, наблюдая, как люди вытаскивают металл на берег, он ментатил так, что у него заболела голова. Но… это оказалось безрезультатно.

Нет, Казаринов не подвел, он действительно следующий раз выложил на том же мелководье пресловутые сотни и сотни ружей, но… корзинок не вернул. А потом… Когда все касатки поняли, что за проблема у них неожиданно возникла, Самарха нашла решение.

Она прибежала к Ростику ближе к полудню, когда Лео мирно кормился, а человек в нем дремал, и зачастила еще на расстоянии:

– Командир, иди за мной. Там антиграв.

Рост поспешил за ней, мигом проснувшись. Действительно, чуть в стороне от кораблей, над водой ходила летающая бочка, высматривая касаток. А Самарха и пять ее помощников, кроме, кажется, Шлеха, уже рисовали на одном из полей желтых ракушек корзинку и стрелку, направленную в сторону берега викрамов. Делали они это просто, давили ракушки, и те отлично окрашивали воду ровным, золотисто-мутным цветом. Для верности Рост спросил:

– Что вы делаете?

– Рисуем, – призналась Вика, – уже немного осталось.

– Отставить! – Рост, несмотря на свое благодушное состояние, которое возникало обычно в гиганте, даже немного рассвирепел. – Писать буквами фразу – корзины вернуть. И все.

– Действительно, – удивленно, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову, протянул Рындин. – Они же буквы-то поймут.

Приказ был написан. Антиграв покружил немного, высмотрел произведение касаток и ушел к берегу. А вечером Рост с облегчением увидел, что несметное количество корзин, в которых викрамы таскали шрапнелины, были загружены на лодки, и когда те отошли от берега на километр-полтора, их стали вываливать в воду. Без металла они немного поплавали, прежде чем некоторая их часть затонула, образовав что-то похожее на здоровый плот, правда, едва видимый над водой.

Следующая ночь прошла спокойно, викрамы лишь забрали ружья и уволокли к себе корзины, увязывая их гроздьями. Зато еще через несколько ночей, когда свершились еще два массированных похода викрамов к одесскому берегу, тоже в количестве более трех тысяч душ с несметным количеством металла, они уволокли с собой не выданные людям сотни три корзинок, набитых градинами. И пришлось сделать вывод, что Казаринов свои три с половиной тысячи ружей викрамам уже отдал, и те вполне законно решили не переплачивать. Ростик на всякий случай подсчитал. Чуть более тысячи ружей рыболюди должны были получить за те ночи, когда им выдавалось по сотне стволов. И более двух тысяч ружей, когда они совершали свои массированные походы. Выходило, что все, торговля с людьми закончена.

Он уже собрался отправиться в город викрамов, чтобы словами объяснить им, что пушек больше не будет, но к нему неожиданно приплыла Самарха и объявила:

– Они все поняли, командир. Ну, что ружей больше не будет. И составляют главную колонну, чтобы плыть в океан.

Рост отправился с ней вместе к берегу пернатых и действительно еще издали увидел викрамов, которые привычным для себя образом висели в воде плотными группами. Всего таких групп было семь. И ни одна не была меньше, чем в тысячу вооруженных викрамов. Зато ружья были распределены по этим семи кланам, или отрядам, равномерно, примерно по полтысяче в каждой.

За этими вооруженными отрядами составился немалый обоз, иногда превосходящий бойцов раз в десять. Итого получалось, что число викрамов, которые решили переселяться на ту сторону континента, приближалось к сорока тысячам. Рост и не думал, что их так много, что они способны выделить для войны за новые воды такую орду. Он рассчитывал тысяч на двенадцать-пятнадцать и ошибся. Но это же говорило, что рыболюди настроены решительно.

Ладно, подумал Ростик, пусть так и будет. Еды в море сейчас больше, чем нужно, весна все-таки, а там, куда мы прибудем… Там посмотрим. Тем более что дойдут, конечно, не все. Потери неизбежны. И он не сомневался, что викрамы и сами это отлично понимают.

Часть II

Шхерная война

7

Казалось, невероятный караван рыболюдей растянулся на полсотни километров, не меньше. Виноват был, конечно, малый обзор, который в самой чистой и прозрачной воде охватывал едва ли сорок метров, но чаще – и того меньше. И, конечно, сказывалась необходимость кормиться на марше. Хотя с этим-то проблем не было. Викрамы так ловко устраивали охоты, что пресловутые семь кланов, или семейств, или колонн практически не пересекались, а как-то разъединялись, иногда по направлениям, иногда по времени. То есть иногда охотилась одна колонна, а охотники из другой направлялись в другую сторону, а иногда одно из семейств, наевшись, давало возможность поохотиться в том же косяке рыбешек своим соратникам из соседнего сообщества.

Это не требовало никакого контроля, никаких распоряжений, викрамы все делали самостоятельно, и, пожалуй, даже в штыки встретили бы любую мелочную опеку. Им требовалось только, чтобы касатки с людьми шли впереди и отслеживали общее направление, разумеется, с учетом наилучших мест для охоты. Чем Рост и остальные члены его касаточной команды с успехом занимались.

Кроме того, Ростика порадовало, что очень маленьких викрамчиков в караванах не было, в этот поход отправились только те, кто мог уже считаться подростками, обоего пола, конечно. Старшие, более опытные мамаши их опекали, но тоже, пока не вышли из залива, не слишком плотно.

Коридор в ядовитых водорослях проходили в ускоренном темпе. Должно быть, поэтому перед самим проходом весь отряд в сорок тысяч викрамов, как показалось Ростику, да и не только ему, но и другим людям в касатках, слегка притормозил, отдохнул с денек, а затем припустил вперед.

Проход между темными зарослями, стоящими стеной, плавно колышущимися в воде, выглядел бы торжественно и красиво, если бы не спешка. И удушье, которое возникало от воды, отравленной водорослями, и странное беспокойство, которое одолело почти всех викрамов разом.

Хотя волноваться причины не было, проход по сложному зигзагу, настолько, что в какой-то момент пришлось чуть ли не возвращаться назад, в сторону залива, и лишь потом уже почти по прямой двигать к открытому морю, вывел весь караван в такое место, где и акул-то не было. Отойдя от заградительной полосы водорослей на десяток километров, викрамы стали собираться в общую массу, почти без различий между кланами. Рост со своими семью подчиненными был уже тут.

Он прошел через это скопление получеловеческих-полурыбьих тел, вооруженных и с изрядной поклажей на спинах, несколько раз и понял, что волнение, охватившее викрамов, понемногу стало спадать. А заодно он понял, почему все местные хищники, которых рыболюди, кажется, опасались, разбежались. Викрамов было слишком много, они могли нагнать страху на любых зверей, кроме тех, которые вообще ничего не понимали и не боялись в этом мире. Но такие, к счастью, обитали дальше от берега, в глубоких водах.

Океанских викрамов поблизости тоже не оказалось, хотя Ростик не сомневался, что они заметили этот выход вооруженного отряда из залива. Зато где-то на пределе дальнодействия эхолокаторов его Левиафана он обнаружил три кораблика, неспешно пересекающих эти водные просторы. Один находился где-то на севере, другой на северо-востоке, и еще один, кажется, самый крупный из них, двигался неподалеку от мелких островов строго на западе.

Викрамы отдыхали после перехода через зарослевый барьер три дня, благо пищи тут оказалось достаточно, чтобы не изнуряться еще и голодом. Рост даже стал опасаться, что они могут принять неверное решение и двинуть к шхерам мимо восточного побережья Россы, континента, где все они обитали. Что в таком случае было бы делать, он не знал. Но викрамы, видимо, тоже разбирались в стратегии, а потому двинулись на запад, по тому пути, по которому Рост шел с кораблем в Гринозеро.

Впереди плыли самые подготовленные бойцы, отлично вооруженные и организованные, следом за ними шла одна из колон, но тоже не в полном составе, и лишь затем переселенцы. Или завоеватели. Хотя, чтобы они стали завоевателями в прямом смысле, следовало еще немало потрудиться.

За сутки, как Ростик выяснил с помощью незаменимой Самархи, они были способны проходить чуть больше ста километров, иногда до ста тридцати. Это был совсем неплохой темп, если учесть, что не все из викрамов пребывали в наилучшей форме, то ли из-за поклажи, которую несли с собой, то ли в силу возрастных ограничений. Зато, как тоже скоро стало понятно, после нескольких дней такого перехода им следовало или отдохнуть, или проходить пару дней совсем немного, не больше половинного перехода. Это означало, что весь поход вокруг континента должен был занять более месяца. Пожалуй, если учесть неизбежные бои, ближе к полутора месяцам. На то, чтобы за оставшийся до холодов срок люди могли построить способную даже зимой продержаться под давлением бесчисленных пауков крепость, времени было маловато. Но делать было нечего, оставалось надеяться на лучшее. Рындин как-то разговорился на эту тему.

– Командир, может, предложить ребятам пройти континент с другой стороны? Они бы прибыли на место как раз вовремя и сразу принялись за дело.

– Сначала нужно шхеры завоевать, – почти отмахнулся Ростик от этого непрошеного совета.

– А ты думаешь, мы с одного штурма их не заберем? – спросила Вика, которая в последнее время проявляла повышенный интерес к Ростиковым решениям, хотя и не обладала военной проницательностью Самархи.

– Скорее всего… Не знаю, возможно, эта война окончится для нас успехом, – осторожно отозвался Ростик. – Если бы я так не думал, я бы на нее не решился.

– Так что же? – настаивал Рындин.

– Нужно проверить эффективность ружей в сражениях. Никто же по-настоящему не знает, что из попытки вооружить викрамов на деле выйдет.

Но осторожность Ростика не произвела на остальных погонщиков касаток впечатления. Почему-то все были уверены, что особых сложностей с этими пушками не возникнет.

И в общем, это оказалось правдой. Хотя выяснилось только после того, как они повернули за дальний северо-западный мыс того почти полуострова, на котором находились леса ближайших к Боловску дваров. Совершенно неожиданно для Ростика тут оказался отряд океанских викрамов, причем немалый, в несколько сот солдат, или охотников.

Бой разгорелся спонтанно, причем ни одна из касаток не оказалась на месте вовремя, заливные викрамы попросту бросились в атаку и едва ли не одним холодным оружием, почти не пуская в ход ружья, рассеяли этот отряд противника, хотя потери в этом столкновении для более мелких и слабых… захватчиков оказались значительными. Только погибших с их стороны Рост насчитал до сотни. Это было грустно. Поэтому он устроил скандал:

– Не экономить выстрелы из ружей, биться всеми имеющимися средствами. Экономить следует бойцов, это наш невосстановимый ресурс, ружья мы можем антигравами новые подвезти, – объяснял он вождям каждой из переселенческих колонн, но так и не понял, насколько они учли его требование.

Кажется, они его все-таки поняли, но внутренне не согласились. Что-то в манере ведения войны заливных рыболюдей подсказывало ему, что они решили пускать в ход ружья только в крайнем случае.

И тут, как иногда бывает, на их стороне оказалась удача, хотя тоже – весьма специфически. Вдоль этого побережья их континента шел довольно мощный, разросшийся, словно дерево, коралловый риф, который, словно Большой Барьерный у побережья Австралии на Земле, закрывал берег едва ли не сплошной, почти непроходимой преградой. И как у Австралии, он был необычайно богат. Тут водились не только несметные косяки рыбы, но и разные чудища, те самые, которых Ростик чувствовал только в самых больших глубинах. И тогда-то выяснилось, что против них у заливных викрамов защиты не было… Кроме пресловутых ружей.

Впервые Рост увидел их в действии, когда совершенно неожиданно, скорее чувствами, чем осознанно, определил появление одного из гигантстких осьминогов и ринулся вперед, но к его подходу все было уже кончено. Едва ли не двумя десятками выстрелов заливные викрамы разбили ему основное тело, то самое, где находился клюв и глаза, а может быть, и главные нервные узлы.

Еще на подходе к месту стычки Рост понял, что от выстрелов ружей, которые действовали вполне удовлетворительно, с чудищем в три десятка тонн что-то происходит, оно как-то вздрагивало от каждого попадания ионизированного шнура и… тонуло. Осьминог не мог двигаться, не был способен продолжать атаку, встретив такое сопротивление.

Когда Рост попробовал осознать это явление, непрошенно, но кстати вмешалась Самарха, объяснив:

– А чего тут непонятного? От попадания у морских возникает что-то вроде паралича, может, шоковое воздействие, может, болевые эффекты… Кто знает? Хорошо бы, океанских викрамов этот шок тоже останавливал.

Ростик слышал еще на Земле, что американцы во время войны во Вьетнаме использовали пули со смещенным центром тяжести, которые, попадая в тело, проходили через него по неправильной, непрямой траектории, увеличивая при этом разрушение жизненных органов, перемалывая их, словно мясорубка. И это вызывало такой болевой шок, который можно было снять только специальными препаратами. При этом, если не вывести человека из этого шока быстро и эффективно, он умирал, у него попросту не выдерживало сердце.

Вот что-то похожее, когда он обследовал тушу расстрелянного осьминога, произошло и с этим чудищем. Конечно, после этого надежда Роста на удачный исход войны существенно окрепла. Поражать противника, например, океанского викрама, едва ли не единым выстрелом, не добивая его последующей пальбой, было бы неплохо.

Ко всему прочему это означало, что те три с половиной тысячи ружей, которые у них имелись, обеспечивая более четырехсот тысяч выстрелов, могли противостоять рати океанских викрамов до трехсот тысяч бойцов. Вряд ли в шхерах было больше нескольких десятков тысяч океанских, хотя, даже если их было в несколько раз больше, они должны были отступить. Ведь не насекомые же они, которые сражались до полного истребления, должны дрогнуть, отодвинуться от слишком сильного противника.

Обнаруженный барьерный риф, протянувшийся вдоль всего западного побережья, обеспечивал викрамов питанием в таком количестве и с таким разнообразием, что они заметно повеселели. Некоторые из них, как Ростик понял, приглядываясь к новому месту, даже выражали своими свистами мнение, мол, давно пора было двинуть в эти богатые и удобные воды, возможно, если тут как следует освоиться, и шхерами можно пренебречь.

А вот это уже не входило в планы человечества, поэтому Ростик даже немного поднял темп переходов, чтобы у его… подчиненной рати не возникало таких пустых, в любом случае несвоевременных мыслей.

Впрочем, и ему тут начинало нравиться. Сначала он решил, что это естественная реакция на выздоровление после болезни, которое обеспечил ему Лео, а возможно, просто время ему пришло поправиться. И это тоже существенно поднимало настроение. Но спустя некоторое время Ия Просинечка заметила как-то преувеличенно небрежно:

– Ты, командир, словно шалеешь от своего гиганта. Смотри, не азартничай лишний раз.

– В чем дело? – спросил он, понимая, что без Левиафана ему нужно было бы нахмуриться.

– Она права, – вдруг вступил в разговор и Михайлов, который вообще последнее время все время поддерживал Ию, иногда и без необходимости. – Я еще в прошлый раз, когда мы ходили на Гвинею, заметил – ты делаешься слишком уж… – он помолчал, подыскивая слово, – бесшабашным.

Рост разозлился немного, даже отплыл от основного косяка викрамов, чтобы подумать, но расстояния тут почти не имели значения, да и опасно было уходить от рыболюдей, по-настоящему опасно, поэтому он нехотя вернулся. И решил во время возвращения, что ребята правы. Его избыточная самоуверенность, приподнятое настроение могли обернуться серьезной недооценкой ситуации, а это было нехорошо. Особенно для него – командира и предводителя всего отряда. Поэтому Рост попробовал избавиться от своего едва ли не восторженного отношения к викрамам, к действию их оружия, к морю, к пище и прекрасному, едва ли не фантастическому по своим красотам рифу.

Чтобы окончательно вернуться к суровой действительности, он принялся обследовать воду за Барьером, в той акватории, которая была уже заметно опреснена всеми бесчисленными реками, скатывающимися в море с континента, из зоны междулесья. Чтобы не нарушать сложившуюся иерархию, он препоручал при этом командование касатками Рындину или Михайлову, но последний, хотя и был самым опытным погонщиком, с удовольствием от этой привилегии уклонялся.

К берегу Ростик ходил или с Самархой, или со Шлехом. Парень оказался непрост, он очень точно чувствовал рельеф дна, или воду, или даже воздух над водой. Иногда Шлех говорил, мол, не следует приближаться к этим скалам, хотя Рост и даже Самарха при всем их великолепном чувстве опасности ничего не ощущали, и оказывался прав. Бывало, правда, что он перестраховывался, но и в таких делах лучше было придерживаться его экономной тактики и прислушиваться к советам.

Спустя пару таких походов Рост спросил его:

– Ты, наверное, можешь о том, как устроено дно моря или берега, целую лекцию прочитать.

На что получил ответ:

– Целую книгу могу написать, как ты, командир. – Помолчав, он добавил: – Если проживу долго, непременно напишу.

Интеллигент, решил Рост, и от этого его уважение к не очень удачливому бойцу из своей команды, но, несомненно, очень полезному наблюдателю, только возросло.

Впрочем, о междулесье Шлех ничего слишком уж интересного рассказать не сумел. Только пожаловался, что при приближении к этим берегам у него начинает болеть голова. Рост вспомнил, как они бомбили это пространство бабуринскими колбами, последействие которых длилось иногда более десятилетия, и что воды рек, безусловно, выносили эту отраву в море, и не стал настаивать на очень уж пристальных исследованиях. Вполне могло оказаться, что и на Шлеха действовала эта гадость, но он привычным для солдата образом подавлял неприятные ощущения, хотя и не становился от этого здоровее.

Тем более что Шлех все-таки отыскал несколько проплешин умерших кораллов, уже превратившихся в неживые известковые веточки, а это значило, что отравление берега зашло далеко. Это следовало принять во внимание.

У юго-западной оконечности континента, уже вокруг леса незнакомых дваров, они снова столкнулись с кучей разных морских чудищ. Рост даже стал думать, что это леса ящеров своими соками, выбрасываемыми в почву, привлекают самых разных зверей. Среди них были и подводные ящеры, или что-то, на ящеров похожее. Были невероятно большие акулы, которых, впрочем, после нескольких стычек удалось отогнать в море. Были даже стаи не очень крупных, но весьма прожорливых рыб, смахивающих на мурен. Только челюсти у них были не просто большие, а еще и с дисковыми деснами, буквально перепиливающими почти любой материал, даже самый твердый. Эти были опасны умением прятаться в норах и нападать снизу, неожиданно и в изрядном количестве.

Поэтому пришлось перегруппировать караван, чтобы впереди ходили не малые и потому уязвимые команды разведчиков, а плотно сбитые, с ружьями, направленными во все стороны, в том числе и ко дну, группы, способные в любой момент открыть огонь на поражение.

От этого двигаться вперед стало труднее, скорость суточного перехода замедлилась, но все равно около семидесяти километров караван делал, хотя теперь передвигался только днем, когда можно было видеть каждую песчинку на дне, и даже на некотором расстоянии впереди. Шлех помогал тут гораздо успешнее, чем некоторые из самых опытных и матерых викрамов, а из-за этого уважение к касаткам среди рыболюдей заметно окрепло.

Так они и двигались, теперь уже вдоль южного побережья континента, на восток, к Гринозеру. И однажды Ростик почувствовал его, как с ним часто бывало, во сне. На этот раз ему, подремывающему в мягком лежбище на горбу Левиафана, вдруг приснился снег. Не слишком глубокий, но очень чистый, какой бывает в начале зимы, только мелкий, похожий на крупу. И проснувшись, он понял, что они подходят к чистейшей, благодатнейшей воде, стекающей на этой стороне континента с гор.

И Самарха неожиданно объявила:

– Впереди противник, вероятно, они атакуют наших, в озере.

Что же, философски решил про себя Ростик, первый этап перехода завершается. Это хорошая новость. Но была, разумеется, и плохая, а именно – отсюда начиналась настоящая война.

8

Первые же стычки с океанскими в новых условиях, когда они должны были сражаться на выживание, очень Ростика обеспокоили. И дело было даже не в том, что океанских стало много. Просто его грызло два не совсем ясных для него сомнения. Во-первых, он беспокоился, что те викрамы, которые засели в устье реки и сдерживали до сих пор атаки океанских, не сумеют их опознать. Поймут ли они, что подошли свои, поддержат ли атакой? И второе, гораздо более серьезное. Он не вполне был уверен в тех заливных рыболюдях, которые по старинному своему обыкновению атаковали океанских чуть ли не в одиночку, демонстрируя личную смелость, геройство, готовность к самопожертвованию.

Кроме того что такая тактика была неэффективной, это могло обернуться захватом драгоценных ружей. То есть грозило усилением противника за счет трофеев. Он понял это, когда после нескольких довольно неопасных для основного каравана, разрозненных стычек к нему вдруг примчалась Ия Просинечка.

– Командир, они в нас стреляют! – заорала она еще за полкилометра, да так, что у Роста едва уши не заложило.

– Как? – стараясь оставаться спокойным, отозвался Ростик. – Почему?

И бросился в бой, злой как черт, пробуя самостоятельно разобраться в том, что происходит. Драка получилась довольно бестолковой, но достаточно успешной. Семь касаток буквально разорвали подряд два немалых отряда океанских бойцов, под сотню каждый, действуя по привычной схеме, парами, когда одна выскакивала вперед, успевая перебить иногда до полудюжины врагов, а когда влипала в контратаку противника, ее выручал партнер, сбивая их дополнительной атакой своим рылом, зубами и массой… С этим все было понятно, и затруднений не вызвало. Но все-таки Рост стал свидетелем, как несколько раз океанские выстрелили.

Ростик поборол в себе желание приказать отступление, чтобы понять, с чем они столкнулись. И лишь когда из устья реки, вытекающей из Гринозера, осторожненько, опасливо вышло с полсотни своих, хотя уже и не заливных, а скорее озерных, все стало понятно. Едва ли не каждый второй из них был вооружен пушками… явно захваченными у пауков. Пораскинув мозгами, Рост все понял.

Когда летуны сбрасывали пауков, толкущихся на берегу озера, в воду, чтобы экономить силы и не надрываться, поднимая их, рискуя получить выстрел от других пауков, викрамы, разумеется, этих пауков добивали и получали их оружие. Ружья, которые и в воде могли стрелять. Правда, для этого их необходимо было немного переделать для новых условий, а именно – чуть не каждый патрон, больше напоминающий монету, чем собственно заряд, озерные обертывали очень тонкой фольгой. Зачем они эту фольгу использовали, сообразить было нетрудно. Вода, самый универсальный растворитель во Вселенной, эти самые патроны тоже растворяла со временем, и тогда озерные рыболюди придумали вот такую защиту – фольгу, которую получали, расплющивая какие-то не очень твердые и закаленные свои железки до толщины едва ли не сусального золота. А металла на каждом из этих вояк было столько, что на тончайшую фольгу хватало с избытком. В общем, озерные с этим справились.

Конечно, заряжать пушки стало труднее, потому что приходилось вставлять в приемник не деревянные рамки вроде магазина, а каждый патрон в отдельности. Скорострельность снижалась, но озерных это не беспокоило, они приняли правила игры и правильно поступили, изобретательно и разумно.

К тому же из-за необходимости охранять ружья они научились ходить группами: иногда до двадцати вооруженных бойцов при почти полусотне других, с холодным оружием, что и было, вероятно, наилучшей тактикой. А это уже обещало, что опытные озерные научат новой тактике приведенных Ростом свеженьких рыболюдей. Хотя бы со временем.

Вот только такое тактическое новшество сразу не прижилось. Новоприбывшие не обратили на него внимания, или вожди озерных не сумели объяснить вождям основного каравана необходимость войны группами, или заливные викрамы не очень-то привыкли слушать своих вождей, когда те им что-то советовали, особенно в ущерб их представлениям о настоящей войне.

К тому же, как ни печально это было осознавать, серьезной помощи от озерных караван не дождался. Отряд, который привел Рост, ошалел от той легкости, с которой сбил атакующие устье реки группы океанских, и готов был немедленно двигать к шхерам… не принимая в расчет, что сопротивление будет крепнуть, что плотность вражеских порядков будет нарастать, что сопротивление противника будет все более отчаянным и умелым.

А потом, когда они уже почти полностью очистили устье реки и даже продвинулись вдоль побережья континента километров на сто западнее, Самарха получила два попадания из ружей океанских викрамов. Складывалось впечатление, что эффективность касаток вызвала среди обороняющихся океанских желание… поохотиться на них с помощью трофейных ружей, захваченных в боях с озерными рыболюдьми.

Конечно, выстрелов у океанских было недостаточно для серьезной пальбы, но они как-то подстерегли касаток, которые тоже гораздо чаще, чем хотелось бы, ходили в одиночку, а не парами хотя бы. И вот самая азартная, самая решительная и жесткая в бою Самарха за это поплатилась.

К тому же в тот день она выбрала в пару Вику Бабурину, которая не очень-то и умела драться. Как ее удалось вытащить из этой передряги, Рост до конца так и не понял. Единственное, что было ясно, рыболюди, когда сообразили, что по одной из их касаток стреляют, вдруг все бросились на подмогу и буквально разодрали охотничков, которые устроили эту ловушку. Затем они вытащили касатку Самархи на поверхность, чтобы она могла отдышаться. После этого Рост приказал всей своей группе притормозить, не лезть в первые ряды.

Самарха приходила в себя медленно. Лишь спустя пару часов она смогла пояснить, что с ней произошло.

– Командир, когда эта штуковина в тебя попадает, мускулы сводит, некоторые вообще не работают, – сказала она. – Но выйти из боя, чтобы прийти в себя, еще возможно. Хуже, когда попадает второй выстрел. После этого… Не знаю, как точно определить, но возможность двигаться и сопротивляться гаснет.

– Больно было? – спросил Рост, памятуя о своих догадках о болевом шоке.

– Терпимо, но перед глазами все время стоит очень светлая завеса, и ничего не видишь, не можешь даже понять, куда плыть.

– Командир, – спросил Михайлов, который, как и остальные из группы касаток, внимательно слушал этот доклад, – не пойму, почему она стала тонуть? Ведь когда морских убиваем, они тонут, потому что у них нет легких. Но мы-то дышим воздухом, у нас должен быть запас плавучести.

– Дыхание останавливается. И вода в легкие сразу заливается, – объяснила Самарха.

– Тогда так, – приказал Рост, стараясь, чтобы его слова звучали весомо, хотя посредством непонятного механизма передачи человеческой речи между гигантами интонации почти не читались, – сначала атаковать тех океанских, кто вооружен ружьями. И лишь потом драться с остальными и при этом следить, чтобы другой враг снова не подобрал пушку. Это приказ.

– Понятно, – согласился Рындин. – Разумно. С разгона мы их легче можем колотить.

Но уже к концу того же дня Ростику стало ясно, что не его приказ оказался важен, а то, что викрамы, когда касатки теперь вступали в бой, окружали их стеной, чтобы не подпускать противника, способного стрелять. Иногда это мешало, потому что, следовало бы признать, касатки не дрались, они совершали убийство.

Из мглы, пусть даже и ощущаемой сонарами викрамов, вдруг на огромной, недостижимой даже для океанских рыболюдей скорости выныривала огромная масса, тонн под десять, и несколькими ударами носа и хвоста расправлялась с противником, а потом еще и пускала в ход зубы… Многие из океанских и понять не успевали, откуда пришла смерть.

Все-таки, думал Ростик, было бы лучше, если бы «наши» викрамы подавляли опасных океанских, а мы дрались только с теми, кто вооружен похуже. Но это было уже из области мечтаний. Как всегда на войне, каждый раз ситуация складывалась по-иному, иногда отнюдь не в пользу пусть и сильных, но слишком крупных касаток.

Попытка приостановить караван, в общем, почти удалась, заливные викрамы стали осторожнее или решили, что следует передохнуть после нескольких дней почти непрерывных боев, хотя и не крупными силами.

Ростик воспользовался этой передышкой, чтобы вернуться назад, к устью реки, и войти в нее. Шел он вместе с Самархой, приказав остальным ждать его возвращения, подчинив их на этот раз самому осторожному, Михайлову. Это вызвало заметное раздражение Рындина, который был выше по званию, все-таки старлей, но Ростик решил, что наездники гигантов должны ориентироваться не на человеческие чины, а на опыт и умение. В реку с Самархой, которой необходима была эта передышка, они вошли без помех. Должно быть, среди защитников реки уже стало известно, что касатки, которые пришли с караваном, союзники и друзья. Или викрамы были умнее, чем Рост подозревал, и как-то увидели в теле этих зверюг людей, а потому не стали им препятствовать.

Вода тут стала холоднее, но это было понятно, все-таки река вытекала из горного озера, которое питалось талой водой от снега. Но больше всего мешало иногда изрядно быстрое течение, особенно на стрежне.

Самарха, еще слабенькая после ранений, попробовала придерживаться берегов, но Рост ей запретил – не хватало еще, чтобы она поранилась о камни или почему-то притопленные деревца. Когда Самарха посопротивлялась, но подчинилась, она неожиданно заметила:

– И чего ты, провидец, не понимаешь? Эти деревья затопило, потому что уровень воды сейчас самый высокий в году.

Если бы Ростик мог, он бы головой покрутил, настолько это было очевидно.

В самой реке его интересовала возможность выпустить корабль, который они еще совсем недавно с такими трудами и напряжением провели в Гринозеро. Обследовать фарватер Ростику не удалось, и времени на эти изыскания было маловато, да и сомневался он, что в мутноватой и бурной по весне воде он как следует разберется. А потому попросту решил, что вывести корабль тут возможно, ведь вели же его по этой реке вверх, когда направлялись в озеро.

А вот устройство нового водопада, который, как шлюз, этот корабль поднял до уровня озера, он попытался рассмотреть внимательно. Потому что, как бы там сейчас ни полагали в Боловске, а вывести такой ценный инструмент, как корабль, снова в море и использовать его, может быть, для исследования условной Тасмании – было весьма заманчиво.

Вот Ростик и побултыхался с Самархой у самой кромки, где еще мог выдерживать постоянное давление воды, падающей с высоты почти в полтора десятка метров. Конечно, тут он почти ничего разобрать не сумел – вихри, странные и сильные потоки, то возникающие, то вдруг пропадающие, постоянный напор, с которым даже касатки не могли справиться, – все это не давало возможности подойти достаточно близко к каменному барьеру и оценить его. Кроме прочего, это было еще и опасно, неявный и потому предательский удар воды вдруг мог бы бросить его на камни с такой силой, что даже мускулы и кости Левиафана не выдержали бы. А как тогда быть с главной задачей – завоеванием шхер?

Попасть в такой переплет ради воображаемой, совсем не важной сейчас задачи, и не задачи даже, а так, просто идеи, едва ли не откровенной блажи, Ростик не мог, не имел права. Да и Самарха, уж на что была боец, и то – неожиданно заволновалась и не раз, не два попробовала Ростика из этой воды, кипящей, как суп в котле, все-таки вытащить.

А вот те ходы, которые викрамы устроили для себя, чтобы переходить из озера в реку или обратно, ему понравились. Конечно, из этих подземных ходов, сделанных между обоими водоемами, тоже били струи воды, но все же, как показалось Ростику, их напор был не слишком силен, примерно как ветер иногда дует из форточки, особенно если вспомнить земной ветер, настоящий, а не здешний, Полдневный. Он определялся перепадом уровней, существующих в озере и реке.

К тому же Ростик, должно быть, на послеэффекте, когда пробовал оценить плотность и толщину возникшей после взрыва преграды, неожиданно для себя в этих спрессованных камнях обнаружил почти спокойные… «карманы», сделанные викрамами, чтобы даже не очень сильные рыболюди могли не преодолевать постоянно это течение, а отдохнуть, можно было даже сказать – отдышаться.

Тем более что проход из озера в реку это же течение сделало почти безопасным, вода так выгладила стенки переходов, что они были «зализаны» едва ли не лучше, чем обводы боевых антигравитационных крейсеров, хотя и викрамы на это положили немало труда и стараний.

В общем, решив, что вывести корабль из озера возможно в случае крайней необходимости, признавая также, что ввести его в озеро вторично уже не удастся, потому что и с самим озером, вероятно, должны были произойти немалые метаморфозы при этой операции, Рост, к большому облегчению своей напарницы, вернулся в море. И тут-то его ожидал еще один сюрприз.

Только они вышли в соленую воду, только Самарха призналась ему, что здесь ей нравится, потому что и простора больше, и пищи, и возможностей для отдыха, как он, не исключено, что с ее помощью, почувствовал… Нет, это были не викрамы, которые теперь угадывались лишь далеко на востоке. Это было что-то малопонятное, отдаленное, но… ужасно неприятное, потому что эта угроза направлялась именно сюда, где Рост со своими касатками и всем прочим караваном находился. Отчего он так решил, он и сам не мог бы объяснить.

Хуже всего было то, что при этом Лео ему почти не помогал, просто был не в силах оценить это дальнее, несильное, но уже заметное воздействие. Об этом Ростик, пока они с Самархой нагоняли караван викрамов, и думал все время.

Для верности он дальнонацеленными пучками своих вскриков попробовал оценить эту угрозу. Но мало чего добился.

И как ни старался, как ни экспериментировал… Ничего не удалось. Той частью сознания, которая еще оставалась в нем человеческой, не совсем совмещенной с сознанием Лео, он даже подумал, что сумел бы разобраться, что же было опасного в этом далеком море, если бы использовал машинку подглядываний, которую придумал и соорудил Зевс. Но сейчас она была недостижимой, поэтому вспоминать о ней было совсем глупо. Хотя думать об этой угрозе, оценивать ее и ни в коем случае не пропустить ее приближение – было совсем не глупо, более того, это было необходимо. Потому что Ростик не сомневался – придет момент, когда она навалится на его караван, на его бойцов в полную силу.

9

Михайлов подошел очень близко, примерно так же, как они держались, когда вместе шли на Гвинею.

– Командир, твое состояние нас беспокоит.

– Кого это – вас? И почему беспокоит?

– Ты не заметил, кажется, но кое-кто считает, ты утратил волю к победе.

Ростик даже не нашелся, что ответить. Он только скромно спросил, может быть, слишком уж уклончиво:

– Потому что попросил всех приостановиться?

Ответ ему не требовался, сам понимал, как примерно все и получилось. Он не сумел в себе разобраться и объясниться, а с его умением определять невидимое, непонятное и действовать соответственно он, конечно, выглядел странно. И действия его могли показаться неразумными.

А он чего-то ждал, хотя даже не мог определить, чего именно. Хотя это было уже близко, совсем близко.

И вот однажды ночью он проснулся под небом, которое, как ему показалось, наваливалось на него всей своей невесомой и в то же время непреодолимой массой, мешая дышать, не позволяя жить, убивая, может быть, самым мучительным образом – выжимая жизнь каплю за каплей.

Рост поднял тревогу, сумел поднять ее, даже некоторых из вождей викрамов растолкал криками, и едва успел…

К тому же и стражники со стороны океана подняли тревогу – их из глубины кто-то атаковал. Охранники отбивались как могли, но отступать они не умели, не выработалось у них такой привычки за время, что они находились в караване. Они предпочли умереть, хотя, если бы Рост правильно их обучил, некоторых можно было бы спасти.

Потом Рост с помощью Самархи, Михайлова и Рындина выстроил довольно плотный клин касаток, и с приказом не уходить на расстояние больше ста метров от главной группы они пошли вперед. И опять, скорее сонаром, чем зрением, Рост увидел… что на них выползло.

Это были очень большие звери, с чудовищными пастями, полными длинных зубов, какие бывают только у хищников. Они передвигались довольно странно, словно бы шли по дну, хотя ног у них, конечно, не было, а были какие-то плавники очень мощного строения. И были они массивными, некоторые за сотню тонн весом, если, конечно, вытащить их на сушу.

Они ползли к берегу и были предназначены для того, чтобы уничтожить весь караван, всю группу заливных викрамов со всем тем обозом самок и подростков, который они тащили с собой. И нельзя было сказать, что двигались они слишком уж медленно, атакуя вполне уверенно, словно гигантские многоножки.

Их было всего-то штук десять, может, даже меньше. Но эти десять зверей были способны уничтожить все, что оказывалось перед ними. За ними довольно реденькой цепью двигались океанские викрамы. И очень трудно было понять, то ли голод и возможность покормиться плотным караваном заливных викрамов заставила этих морских динозавров подойти так близко к суше, то ли океанские каким-то образом управляли чудовищами и потому натравили их на враждебных им рыболюдей.

Касатки атаковали одного из этих зверюг. Вика Бабурина довольно успешно пооткусывала или изранила с десяток плавников переднего чудища, Шлех на всей скорости, так что даже сам немного пострадал, таранил его шею, уязвимую, как шея у любого живого существа, хотя в некоторых местах на ней выступали такие жгуты мускулов, пробить которые даже касатке не представлялось возможным. Рындин с Просинечкой совсем неплохо надгрызли хвост чудища, который определенно был способен убивать, если бы кто-то из этой пары хоть на секунду зазевался. А Рост с Самархой, поддержанные Настей Вирсавиной, которая, кажется, испугалась больше всех, попытались отвлечь остальных чудищ, чтобы они не помогли атакованному зверю.

Выбранного зверя атаковали также и викрамы. Но вот им скорости не хватало, и хотя Рост в общей свалке увидел, что один из викрамов, даже прикусанный за хвостовой плавник, пытается стрелять из своего ружья в пасть чудовища, в целом следовало признать, что на выстрелы эти звери реагировали не так, как хотелось бы – не обмирали, не впадали в неподвижность, а словно бы и не замечали их.

А когда касатки справились с первым и даже успели изрядно поранить второго, с которым пришлось повозиться, потому что он неожиданно попытался спрятаться за висящую сзади завесу океанских викрамов, и те пару раз выстрелили слишком удачно, неожиданно прозвучал… Это был крик такой боли, что Рост на миг потерял способность соображать. И лишь когда все касатки немного отвалились от противника, когда даже викрамы попробовали выйти из боя, потому что с этими зверюгами без касаток им было безнадежно биться, все стало понятно.

Это была Настя Вирсавина. Она получила удар из плазменного ружья и, очевидно, потеряла ориентировку, а потому и нарвалась… На третьего зверя, который перехватил ее, словно большую рыбу поперек туловища своими чудовищными зубами.

Рост рассвирепел, странным образом пробуя одновременно успокоиться, чтобы не наделать глупостей, но это у него плохо получилось. Зато он сумел сделать другое – заставил всю группу… теперь уже из семи касаток, почти три десятка раз пройти поверх этих чудовищ, ползущих по дну. Он надеялся, всего лишь надеялся, что Настя сумеет выскочить из своей касатки, сумеет всплыть.

Тогда, думал Ростик, было бы очень просто подхватить ее и широкой дугой, чтобы не попасть под атаку океанских, добраться до берега. За пару часов это было возможно, а потом, позволив Насте немного отогреться на берегу, доставить ее в устье реки, чтобы ее приняли уже озерные викрамы. Тем вполне по силам было перевести человека к водопаду, откуда антигравом можно было перетащить ее на корабль…

– Глупости это, командир, – вдруг довольно трезво заметил Рындин. – Слишком много всяких условий, каждое из которых невыполнимо.

– Почему же невыполнимо? – спросила Вика. – Если мы тут деремся, это не значит, что нас невозможно спасать!

– Невозможно, – вдруг прошелестела Ия Просинечка. – Лучше считать, если кто-то вот так… считать, что спасти невозможно. – Она помолчала. – Это конец, однозначный и неизбежный.

– Командир правильно вытаскивает своих, – буркнула Вика.

– Лучше бы мы атаковали того третьего, который убил Настю, – холодно заметила Самарха, и Ростик понял, что она права.

Это была бы не месть, мстить можно разумному или хотя бы полуразумному существу, а с этими чудовищами… Но это все равно было бы правильно. В общем, когда включилось солнце, Рындин вдруг сделал вывод из всей дискуссии:

– Ты, командир, лучше не переживай, у меня дыхание сбивается, а придумывай тактику, как нам этих зверюг обратно в океан загнать.

И неожиданно эта проблема оказалась решена вечером того же дня, когда погибла Настя. Некоторые чудовища вдруг принялись охотиться на своих, которых касатки успели изрядно травмировать. И пировали весь день, причем обе жертвы каким-то непонятным образом сумели подранить еще двоих… охотников, хотя Рост и никто из его команды не видели, как и почему это произошло. Динозавры испачкали кровью огромное пространство, так что неизвестно, откуда появилось несметное количество акул, которые тоже приняли участие в кровавой тризне, и это почему-то заставило глубоководных чудовищ охотиться на них. Они разбрелись в разные стороны, и вот тогда Рост приказал атаковать одну из этих тварей еще раз. Он не знал, не был уверен, что это был тот самый морской динозавр, который убил Настю, но очень на это рассчитывал. Они расправились с ним часа за полтора, причем эффективно. Потому что удары в шею и укусы в хвостовые мускулы, сбивающие защиту зверя, позволили растерзать его плавники. А когда из них обильными токами пошла кровь, осталось только подождать, пока этот зверь станет жертвой акул. Это было не слишком сложно еще и потому, что, как только акул стало действительно много, погонщики-викрамы куда-то исчезли.

Удовлетворенный этой расправой, Рост высказался:

– Вот так их и нужно уничтожить.

– Неплохо, – согласилась Самарха. – Но, командир, у нас уйдет на эту охоту… дня два. И какой в этом смысл?

И тогда Ростику вдруг стало ясно, что… Он и не знал, ругать ему себя или все-таки осознать, что в такой странной, невиданной войне без потерь не обойтись, а потому следовало бы… не терять воли к победе, как ему уже высказывали.

– Океанские с помощью этих зверюг что-то хотят выиграть, – сказал он. – Еще бы понять, что именно.

– Они уже одного из наших убили, – не поняла Ия. – Чего же еще?

– Что-то более реальное, что им необходимо.

– Так что же, простая диверсия, отвлечение внимания? – спросил и Рындин.

– Чертовски успешная для них диверсия, – процедила сквозь зубы Вика. Кажется, она больше всех переживала эту смерть. И это было понятно, почти еще девчонка она не умела воевать, не понимала, как это произошло, и все теперь здесь казалось ей угрожающим, страшным, едва ли не безнадежным.

Эх, подумал Ростик, было бы возможно, поменял бы ее. Она же теперь не боец, она жертва, а это очень плохо. И еще, он не знал, что теперь скажет Косте Бабурину и Аде, если с Викой что-то случится.

Но это был обыкновенный приступ слабости, который случается иногда с самыми лучшими офицерами, если они теряют своего, и который тем не менее следовало перебороть.

За последующую ночь касатки одолели еще двух морских динозавров. Последнего кончали уже под утро, когда даже двужильная Самарха едва не засыпала. В общем, это стало слишком опасно, тем более что акул неожиданно стало еще больше, и появились какие-то совсем уж огромные, как земные магалодоны, раза в три больше, чем касатки, ужасно голодные, которых следовало опасаться едва ли не больше, чем океанских динозавров.

А здорово они нас поджали, решил Ростик, пробуя под утро на глазок определить, не намерены ли оставшиеся морские динозавры вернуться в глубины океана, раз уж их погонщики так ловко куда-то смылись. Но с динозаврами происходила странная штука. Четверо из них все равно перли вперед, на заливных викрамов, которые теперь висели в воде очень плотной группой. И от страха, вероятно, и от желания защитить своих, кто не мог сражаться.

Рост приказал всем передохнуть, откровенно выспаться и подкормиться… какой-нибудь нормальной рыбой, а не кусками акул и этих динозавров. Почему-то это сразу показалось всем очень разумным – есть мясо этих чудищ не хотелось даже касаткам, иногда весьма неразборчивым в выборе добычи.

А сам он, пробуя преодолеть усталость, двинулся к своим викрамам. Не доходя до каравана несколько километров, он попробовал объяснить, что им следует отступить, хотя бы немного, чтобы не попасть под удар тех морских динозавров, которые продолжали охватывать их со стороны океана. Викрамы сначала не понимали, чего от них хочет человек в касатке. А потом вдруг поняли непонятным для Ростика образом и стали отходить. Причем, как Рост почувствовал, они даже были ему немного благодарны, что он позаботился их предупредить, некоторые из них думали, что они сами по себе, а касатки… тоже сами воюют.

Глупо все это, подумал Ростик с внезапной злостью, в которой трудно было разобраться, не исключено, что злился он на себя. Нужно было не высокомерные планы строить, а до главных стычек обеспечить способность общения, наладить надежную связь, может быть, даже вытребовать исключительно для себя того переговорщика, с которым он толковал в заливе.

А когда он выспался или почти выспался, ему в тонком сне пришла в голову идея. Проснувшись, он провел перекличку своих, с наслаждением ощущая, что мир вокруг стал… немного добрее. То есть острое недовольство собой, возникшее после потери Насти, конечно же, не прошло, но Рост снова понимал, что силы к нему вернулись, что он может соображать. А главное, он знал, чего добивались океанские викрамы, когда устроили это нападение.

– Рындин, – объявил он, хотя тот находился почти в часе хода от него, охраняя всех отдыхающих касаток, – и все остальные… У кого есть какие идеи, кто может ответить на вопрос – чего добились океанские, погнав на нас эту свору чудищ?

– Настя… – одним словом предположила Вика.

– Атакуют нас, ослабляют, – отозвалась Просинечка. – Хотят испугать.

– Выстраивают заслон, – подал голос и Рындин.

– Тогда уж следовало выстраивать их перед своими городами в шхерах, – попробовал поучаствовать в обсуждении обычно молчаливый Шлех.

– Все не то, – решил Ростик. – Они… очищают море с юга. Чтобы…

– Очищают?.. Зачем? – не понял Рындин.

– В том-то и дело, – настаивал Ростик. Решение, которое он принял, ему и самому показалось не вполне нормальным, но он решил, что без него не обойтись. – Думаю, с этими четырьмя, которые нас все еще атакуют, вы справитесь впятером. Без погонщиков, скорее всего, они не будут так уж решительны… Может, вообще скоро повернут назад, в свои глубины.

– А ты? – спросил его Михайлов.

– А мы с Викой пойдем в сторону условной Тасмании.

– Я не пойду, – попробовала поупрямиться Бабурина.

– Там сейчас гораздо безопаснее, чем здесь, – пояснил Ростик, – там нет ни одного чудища, нет даже акул. Вот только океанские там, но, возможно, даже меньше, чем у шхер.

– Что ты там хочешь подсмотреть? – спросила Самарха.

– Не знаю, – признался Ростик. – Подозреваю только… Но это нужно проверить. – Он еще раз окинул своим сонаром всю компанию. И неожиданно закончил: – И лучше бы я оказался не прав.

Вику он выбрал потому, что девушке нужно было перебороть свой страх, нужно было совершить что-то такое, что заслуживало бы уважения в глазах остальных. Тогда, и только тогда она успокоится и будет полагать, раз уж она такая ловкая и неуязвимая, что совершила этот дальний поход в океан, то теперь ей и бояться нечего… или стыдно бояться, если она немного, но героиня.

В океан они вдвоем вышли по широкой дуге. Пока шли, Рост прислушивался к гомону пятерых касаток, причем оставленный за старшего Рындин никак не мог успокоить остальных. Он-то понимал, если все будут действовать разумно и решительно, то и пятерых касаток на одного глубинного зверя хватит, тем более что роли и обязанности каждого были теперь понятны. Но это вызывало сомнения у Просинечки, которую, как часто случалось, поддерживал Михайлов… В общем, даже Вика слегка повеселела, высказавшись:

– А нелегко тебе с нами, командир, верно?

Рост только вздохнул, но и этого было достаточно, потому что эмоциональное состояние касаток читалось так же легко, как и проговоренные в сознании слова.

Они шли в сторону океана весь день, потом еще день и тогда оказались примерно в трехстах километрах южнее того места, где на континенте находились города пауков. Тут уже следовало вести себя аккуратно, поэтому Рост приказал:

– Теперь смотри во все глаза.

– Можем попасть на… морских зверей? – голос Вики чуть дрожал. – Или на викрамов?

– Нет, это нам не грозит, кажется. Исследуй дно.

– Чтобы понять, что творится на дне, тебе бы следовало Шлеха с собой взять.

– Я выбрал не Шлеха. – Чтобы смягчить резкость тона, он добавил: – Это должен каждый уметь, и ты, кстати, тоже.

Они шли теперь медленно, действительно, едва ли не наслаждаясь покоем окрестных вод, отсутствием акул, прочих хищников, какой-то призрачной безопасностью мира. На Вику Ростик не слишком надеялся, она была не самым толковым разведчиком, что-то ей мешало быть подлинным поисковиком. Но нашла именно она.

Это случилось на третий день, когда Рост пребывал в состоянии сытости, мешающей ему соображать. Он уснул незадолго до этого, а пока спал, Левиафан сожрал чуть не целую стаю довольно крупных кефалек, потому и сам потерял привычную для него бодрость, стал ватным и немного сонным.

– Командир, смотри, – голос Вики даже просел от страха.

Рост на одном дыхании домчался до того места, которое она определила.

Это были остатки корабля, довольно большого, но уже на треть засыпанного песком. В его борту зияли чудовищные дыры, даже удивительно было, как такое на первый взгляд толстое дерево удалось кому-то проломить. Кованое дерево в пять-семь раз тоньше иногда выдерживало удар пушки, а тут… Огромные куски обшивки были вырваны, толстенные шпангоуты сломаны, как спички, даже килевая балка по днищу корабля треснула и надломилась.

– Что тут произошло?

– Не знаю пока, – признался Ростик.

Даже на него действовал вид изуродованного корабля, мрачно покоящегося под яркими лучами солнца, льющимися сверху, открывающими какое-то ужасное происшествие. Тогда он сосредоточился, вызвав в себе как можно больше человеческих сил, не принадлежащих Левиафану.

Он походил вокруг, нашел под обшивкой какие-то конструкции, кажется, принадлежащие высотным тяговым змеям. Удивительно, но к каждому из них был приспособлен маленький антигравитационный котел с какой-то автоматикой и пара блинов. Теперь понятно, решил Ростик, как они поднимают их в воздух – не летающей бочкой, а собственным автоматическим антигравом, пока всю конструкцию не подхватит напор воздуха. Что же, экономно и разумно, нужно будет рассказать Казаринову, его это наверняка заинтересует.

Потом он занырнул в корпус через самую здоровенную пробоину, чтобы определить груз, который этот корабль перевозил. Это были – дерево, ткани, немного стекла… И что-то еще.

– Думай, девочка, – приказал он Вике, – работай.

– Я не умею, как ты.

– Учись, это важно, чертовски важно.

Но в способности видеть то, что было скрыто от глаз, Вика была слабовата. Рост даже подумал, может, и вправду зря он Шлеха не взял.

– Командир, а как ты понял, что следует искать именно тут? – спросила Вика, она отвлекала, но ответить ей все же следовало.

– Купцы всегда примерно на этом расстоянии от берега ходят. Тот, кто видел это разок, сразу бы понял.

– Я не поняла бы, океан-то вон какой огромный.

И тогда, как бывает, когда думаешь о другом, вдруг всплыл правильный ответ.

– Тебя не удивляет, что тут нет ружей? – Вика промолчала. – Ведь корабль этот определенно шел к нашему берегу, чтобы торговать с пауками, которые в последнее время ждут только оружия… А его нет. Потому, что… да, потому что викрамы их забрали. Все до последнего патрона.

– Что это значит?

– К сожалению, – Ростик вздохнул бы, если бы мог это проделать в Левиафане, – ничего хорошего, особенно для нас. Викрамы, защищая свои шхеры, решились на мародерство.

10

– Значит, – настаивал Рындин, – они просто очистили море, чтобы напасть на купцов, везущих паукам оружие… вне своей береговой полосы. А почему?

– Откуда я знаю, – Рост еще не сердился на эти расспросы, привык, должно быть, что именно к нему всегда вот с такими глупостями и лезут, как будто он все на свете знает.

– Может, они расчищают себе оперативный простор, чтобы было куда отступать? – предположила Вика, она после своего похода с Ростиком, и главным образом именно потому, что сама нашла погибший корабль, стала, как и ожидалось, смелее. Даже пробовала теоретизировать, пусть и не всегда удачно, но этим уже не смущалась.

– Может, – устало согласился Рост.

– Это все равно не объясняет, почему они напали на купцов, – высказалась Ия. – Кроме того, они же защищаться собираются, а не отступать… куда глаза глядят. – А как они всех этих чудовищных зверюг заставили из глубины на нас попереть? – спросил Михайлов.

– Как-то заставили, – Ростик пытался сохранять спокойствие, хотя это было непросто.

– Может, на себя выманили? – предположила Ия Просинечка. – Я бы не удивилась, если бы они вообще священные жертвы из своих практиковали.

Жесткая она, вяло думал Ростик, даже жестокая. Чего-то в ней нет, что должно быть в женщине… Впрочем, не мне судить, тут уж приходится признать, что женщины всякие важны, всякие нужны.

– Выманить чудищ удалось, – признал Михайлов, – но мы с ними все равно расправились.

Да, так и было, пока Рост с Викой бродили где-то в южных водах, ребята вполне успешно, хотя и долго сражались с монстрами из океана. В целом получилось у них неплохо, хотя пару раз Шлех подвергся нападениям акул. Последний раз его даже выручать Артему с Рындиным пришлось. По словам той же Самархи, едва справились.

Касатки подранили еще трех чудищ, которых потом добили акулы. Два другие морских динозавра ушли куда-то, причем неожиданно, просто растаяли, и никакими поисками, никакими дальними прозвонами сонаров не удавалось их обнаружить. Умели они прятаться, что есть, то есть.

Но в общем, это неважно, думал Ростик. Или все-таки важно? Может быть, именно это и было самым важным во всем этом эпизоде войны за шхеры?

Караван из заливных викрамов, который опасался массированного сборища акул едва ли не больше, чем неуязвимых для ружей морских динозавров, отошел почти к устью реки. Тут рыболюди о чем-то довольно решительно переговорили со своими из озера, потом как-то перемешались между собой, это Ростик сразу увидел, едва вернулся, и теперь двигались тремя очень плотными стаями, окруженные бойцами с ружьями не только спереди и по бокам, но и сзади, сверху и снизу, иногда над самым дном, поднимая при движении облачка песка.

Вот это было уже толково, гораздо лучше, чем чуть не в одиночку кидаться на противника, да еще при каждом удобном случае использовать холодное оружие, игнорируя ружья. Кстати, ружей стало немного меньше, это Ростик тоже почему-то почувствовал. Или он был способен считать стволы едва ли не одним взглядом, как какой-то из гениев математики века Просвещения. Кажется, это у них был кто-то, кто, проезжая в карете, назвал точную цифру пасущихся на лугу овец, а когда его спросили, как же он высчитал их по головам, отозвался, что это ему было затруднительно, вот он и посчитал количество ног всего стада, а потом разделил на четыре.

К концу июня, когда солнце даже в воде словно бы изменило спектр, они снова пошли вперед. Рост усиленно размышлял, не обернулась ли для них эта потеря времени тем, что противник серьезно вооружился. Ведь в одном корабле можно было перевозить столько оружия, что огневая мощь морских теперь была равна или даже превосходила огонь всего их каравана. А это значило, что на одного из стрелков морских следует предполагать потерю одного из своих. Или даже больше.

Но у них не было такого количества бойцов. И это могло означать, что шхеры они не отобьют… В общем, об этом лучше было не думать.

А потом к нему как-то подплыла одна из вождих, окруженная пятеркой охранников, и что-то усиленно стала думать. Рост понял это по ее движениям в его сторону. Он сосредоточивался потом весь день, весь переход, но так ничего и не понял. И лишь глубокой ночью, когда Левиафан кормился, отойдя от берега подальше, чтобы оставить побольше рыбы викрамам, уставшим после дневного заплыва, ему вдруг пришло в голову, что… мамаша рыболюдей отчетливо просила его с касатками вперед не лезть.

Именно так. Она транслировала это, почти не надеясь на успех. Но все-таки она говорила ему это, она настаивала на этом. Она предупреждала, что теперь могут быть случаи, когда в общей свалке боя свои же рыболюди могут выстрелить в них, просто потому, что они окажутся впереди.

Это опять же было разумно, тем более что дела у семи касаток хватало и в тылу – прикрывать обоз и атаковать прорвавшихся океанских.

А спустя два дневных перехода бои начались. Рост, разумеется, как мог, приказал своим вперед не лезть, но Самарха с Рындиным его почему-то плохо слушались. С Самархой все было понятно, тренированная с младенчества для поединка, она была слишком хорошим бойцом, чтобы отсиживаться сзади. Но вот Рындин, внешне невозмутимый, даже флегматичный, как бывает с очень сильными ребятами, теперь хотел бить, терзать, кусать, уничтожать.

Во время первых стычек, еще не очень крупными силами, Рост решил расставить ребят следующим образом: отряд викрамов, ползущий совсем близко у донышка, ближе к берегу и чуть впереди, прикрывали Ия с Михайловым; другой, который оказывался все время обращен к океану и всегда немного отставал, он поручил Рындину с Самархой; средний достался Шлеху с Викой. Сам Рост пробовал поспевать везде, во все стычки вмешиваться и всегда помогать.

Это вызвало странное удовлетворение Левиафана, с личностью которого Ростик в последнее время мало контактировал мыслями и чувствами, просто использовал его, как использовал и свое тело – он должен был служить, должен быть превосходным исполнителем. И его было даже немного жалко, потому что Лео, безусловно, заслуживал большего.

Первые стычки, многие из которых Рост пропустил, оказались скоротечными, и океанские их, безусловно, проиграли, потому что ружей в этих передовых дозорах у них почти не оказалось. А стрелки из залива уже научились использовать их в наилучшем качестве. Зато спустя три дня…

– Впереди заслон, почти сплошная завеса океанских, – первым доложил Шлех.

Спустя еще некоторое время это подтвердили Рындин и Михайлов. Рост попробовал было настроиться на своих викрамов, чтобы передать им это наблюдение, но тут же понял, они и сами обо всем прекрасно осведомлены.

Сначала удар у океанских получился не слишком уверенный, несколько команд из их «завесы», закрывающей море от дна до верхних слоев воды, и от берега километров до тридцати в сторону моря, вылетели вперед при виде врага и напомнили вытягивающиеся вперед шлейфы, которые выбрасывал вал борыма. Они были тут же уничтожены, истреблены до последнего дурака, который попробовал драться без поддержки по бокам и сверху и снизу.

В то же время Рост понял, что мористый край этого построения океанских заходит им в правый фланг и спустя некоторое время окажется и сзади. Он с некоторой тревогой ожидал, как на это прореагируют его три плотно сбитые группы, но те даже не обратили на это внимания, они вполне уверенно продвигались вперед.

И вот тогда это началось. Огонь с двух сторон вспыхнул, как загорается пакля от увеличительного стекла – вот только что ничего не было, и вдруг уже пламя, еще не совсем видное, охватывает всю поверхность, а спустя четверть минуты кажется, что сам воздух над этим костерком начинает плавиться.

Так же теперь на глазах Ростика почти плавилось море, та самая вода, которая по определению гореть не должна. Он был бы рад разобраться в этом сплошном мареве серо-фиолетовых, холодных, иногда недлинных, а иногда почему-то весьма… продленных, до сотни метров, выстрелов. Но не мог – океанские били довольно плотно, и слишком часто стреляли свои.

Спустя пару минут Рост увидел, как раз, потом второй и тут же третий, сливался огонь двух выстрелов, как это бывало и на воздухе, вот тогда-то выстрелы и становились длиннее и уже не рассыпались сетью каких-то искр или мелких всполохов на теле жертвы, а пробивали ее, как спица пробивает клубок не слишком плотной шерсти, и уходили дальше, лишь иногда чуть-чуть изменив своему прямому, как струна, направлению, изломавшись в прошитом препятствии.

Огонь продолжался с четверть часа, Рост уже стал опасаться, а не слишком ли его стрелки тратят заряды в своих ружьях. Но скоро все стихло, лишь в тылу, куда прорвалось два-три отряда океанских, рыболюди залива серьезно и деловито догоняли и расстреливали их.

Но так как эти океанские оказались вооружены главным образом холодным оружием, за них принялись касатки, и… смотреть на это было бы неприятно, если бы это не было необходимо. Например, Рост видел, как Рындин один перебил до сотни океанских, а в конце этой свалки догонял и добивал даже раненых.

Когда сражение утихло и темп наступления трех «ежей» заливного каравана слегка возрос, Самарха доложила:

– С нашей стороны огневая мощь была раза в три действенней, чем у противника.

– Мне тоже показалось, – добавил Михайлов, – наши стреляли чаще. И попадали точнее, иногда вообще не промахивались, а вот океанские мазали даже по группам.

– А мне показалось, – вступила Вика, – что ружья у наших били мощнее.

– Думаю, если они еще разок-другой попробуют вот так с нами сражаться, мы их сделаем, – отозвалась Просинечка.

– Они умные, могут что-нибудь придумать, – высказался и Шлех. – Кстати, ружья у убитых они подхватывают практически мгновенно, чтобы нам не достались.

– Ружья важны для всех, – издалека, чуть поотстав, сказал Рындин.

– Ты почему так далеко один оказался? – рыкнул Ростик. – Марш к своим!

– Есть!

Продвижение продолжалось до полудня. А потом океанские еще разок попробовали напасть, и тогда стало ясно, насколько же их оказалось меньше, чем в первой атаке. Если тогда их было, пожалуй, тысяч пятьдесят или даже семьдесят, то теперь осталось менее тридцати тысяч, и они уже не пробовали охватить все море. Они попытались построиться в такие же плотные ряды, утыканные ружьями спереди, как это делали заливные викрамы, но с дисциплиной у них не слишком удачно выходило, для этого требовалась выучка.

Осознав, что сзади атаки не будет, все три группы заливных викрамов перестроились, вынесли вперед едва ли не все ружья и принялись стрелять, словно на учениях по мишеням. Вот тут-то плазменные шнуры стали сливаться чуть не в один общий сполох, от которого даже в пронизанной светом воде делалось больно глазам. А временами даже дышать становилось трудно, хотя не исключено, что в горячке боя Ростик в своем Лео просто забывал вовремя всплыть, чтобы сделать вдох.

На этот раз столкновение трех отрядов заливных и плотной цепи океанских длилось дольше. Вероятно, до получаса. Зато потом… Откуда появились эти акулы, было непонятно. Они вынырнули, как и глубоководные динозавры, словно бы из небытия и принялись пировать.

Построения заливных стали еще плотнее, хотя теперь они постреливали реже. Лишь если обнаглевший хищник оказывался слишком близко. Но общая, какая-то даже не военная суматоха от этого не становилась меньше, потому что акул было невероятно много, и они почти не обращали внимания на то, что их пытаются отогнать.

Росту пришлось потребовать, чтобы его касатки совсем уж прижались к построениям викрамов, но спокойствия это не добавило. Он помнил, о чем его предупреждала вождиха, и не зря. Кажется, Шлех получил-таки один выстрел от своих, хотя и поверхностный, не слишком опасный, да Просинечка неожиданно нарвалась на попадание, причем скверное, глубокое, задевшее ее саму в пологе касатки.

Рост подкатил к ней, чтобы понять, насколько она пострадала. Выстрел задел ей мышцы на спине и, вероятно, подранил что-то внутри, но Ия холодно сообщила:

– По-прежнему драться я не смогу, но в медицинской помощи не нуждаюсь. Само зарастет. – Помолчав, добавила, чтобы показать, что остается в сознании: – К тому же могу потвердить, одно попадание касатку не тормозит… Ну, почти.

– Тормозит, – отозвался ее напарник Михайлов, – сбоку виднее.

– В общем, так – станет хуже, немедленно сообщи, – потребовал Ростик. Но мог бы и промолчать, Просинечка не стала бы скрывать, если бы дело было действительно плохо.

Зато даже при всех потерях рыболюдей, которые были, разумеется, гораздо больше, чем ущерб, понесенный касатками, все три отряда заливных викрамов продолжали наступать. Прямо поверх устлавших дно парализованных или мертвых океанских викрамов. Через все их построения, сквозь ту воду, которую они пытались защищать.

Формально это свидетельствовало, что они одержали победу, причем немалую. Но следовало сделать еще одну штуку, даже в той неразберихе, которая установилась из-за акул, даже сквозь ту кровавую муть, которая теперь облаком висела в этом… объеме сражения.

Когда они вышли из закровавленной воды и страшной акульей остервенелости, Рост потребовал, чтобы каждый хотя бы на глазок оценил понесенные потери. Первой доложила, как почти всегда бывало, Самарха.

– Мы потеряли до трети тех, кто может стрелять из ружей. Потери среди тех, кого нужно охранять, меньше, около одной десятой, но тоже имеются. И раненых хватает, – добавила она чуть погодя, – доспехи-то, которые на них навешаны, удар ослабляют, но не очень, наши нузы лучше.

– У меня то же мнение, – высказался Рындин. – Только доспехи тут ни при чем, у океанских ружья слабее работают.

– Нам повезло, – вдруг вступила Вика, – что у океанских металлических доспехов почти нет. А костяные разлетаются при попадании. Их же лучи почти всегда охватывают поверхность наших и как-то гасятся… В общем, – она вдруг смутилась, – мы, наверное, победили. Еще пару таких сражений мы выдержим, а вот противник – нет.

– Стратег, – фыркнула Просинечка, но Рост с Викой согласился.

Да, на пару еще таких сражений их могло хватить. Или даже больше, если патроны в ружьях не кончатся. Но сейчас его волновало не это, и он сказал:

– На прямое столкновение океанские, если они не самоубийцы, скорее всего, больше не решатся. Попробуют, конечно, нападать малыми группами на беззащитных или отбившихся, хотя… Наши тоже будут к этому готовы. Но что получится, когда бои примут сложный характер, в шхерах или даже в их городах, среди построек, где можно стрелять из укрытия?

– Это – впереди, – высказался Рындин. – А пока-то, командир, победа!

Ростик не успел ответить, за него отозвалась Вика.

– Пусть наши викрамы так и считают. – Немного помолчала, может быть, опять пожалела, что выскочила вперед со своим мнением. Но закончила она правильно: – Им это будет полезно.

И добавить к этому Росту было нечего. Он и сам так думал.

11

Ростик держался со своими касатками у входа в великолепный фьорд. Это был самый узкий вход в шхеры, шириной едва ли более пары километров, и к тому же, как ему ощущалось, этот фьорд был самым разветвленным, большим по площади и густонаселенным океанскими викрамами.

Они уже миновали с десяток таких же входов во фьорды, которые чем-то не устраивали его войско. Оно сильно поредело, едва ли не треть бойцов пришлось оставить на дне у этих скал при продвижении на восток, но главное было впереди – следовало захватить базу океанских, чтобы заливным было где обосноваться, и к тому же следовало отыскать место, куда можно было вводить корабли с условной Тасмании.

Вообще внезапно и довольно резко все стало очень сложно. Да, они отвоевали этот берег у океанских, перебили их главные силы, заставили уцелевших укрыться в шхерах… Но главная цель этой войны еще не была достигнута. Следовало создать такие условия, чтобы даже теми малыми силами, которые Ростик привел сюда, можно было контролировать все шхеры, что протянулись тут на две-три сотни километров и где обитали еще многие тысячи океанских викрамов, может быть, до сотни тысяч. А у него осталось менее трех десятков тысяч бойцов. Пусть они были отлично вооружены, пусть выработали наилучшую тактику сражения в море, пусть даже контролировали берег у самых скал, обращенных в океан, по сути, войну они еще не выиграли.

К тому же Рост никак не мог избавиться от мысли – сила людей, как оказалось, заключалась в том, что они, даже побеждая в драке с местными племенами, не добивали эти племена, а включали их в свои экономические и прочие отношения. Так с людьми примирились пернатики, бакумуры, двары и даже сами викрамы, не говоря уж о пленных пурпурных. Вот то же самое теперь следовало проделать и с викрамами, разумеется, выбрав на главенствующую роль людей на берегу и заливных викрамов как их союзников в море. Но как это сделать сейчас?

Именно это предстояло объяснить заливным, чтобы они постепенно, не форсируя события, осуществили то же самое, попутно давая жесткий, иногда смертельный отпор всем океанским, которые, возможно, еще придут из открытого моря, чтобы вернуть себе господствующее положение. Как им объяснить, что только таким образом они выиграют войну, закрепят за собой этот берег?

Из истории человечества он знал, что такое бывает, такое возможно. Приходит какая-нибудь орда, завоевывает господствующее положение, и местные племена, даже если они гораздо многочисленней, как-то соглашаются с возникшим положением вещей.

Но все это имело смысл только при одном дополнительном условии – он должен был разом, к тому же без разведки, выбрать самый «правильный» фьорд, угадать то место, где строить крепость окажется удобнее и полезнее всего и где она всегда будет недоступной, с моря и с суши. Но почему-то, сколько Рост ни размышлял, он не знал, как решить эту проблему, просто ничего не приходило в голову. Хотя почему-то заливные викрамы, даже одолев местных силой человеческого оружия и с их поддержкой, вперед теперь не рвались, тоже выжидали, может быть, его решения.

Когда он объяснил свои сомнения остальным людям, они его отлично поняли. И даже попробовали помочь, высказав свои соображения.

– Может, ты вылезешь на берег, мы твоего Левиафана посторожим, а ты разведаешь, как тут и что? – спросила Самарха.

– Это можно быстро проделать только с антиграва, а как его сюда вызвать?

– Да, жалко, что та комнатка, про которую нам на берегу рассказывали, оказалась такой бесполезной, – вздохнула Вика.

– А она и не оказалась бесполезной, она….

Вот тогда-то Ростик задумался. То есть он чувствовал, что новое устройство Зевса не могло быть предназначено только для подглядывания, оно определенно было создано для связи, и связь эту могли осуществлять те, за кем из этой комнатки кто-то сколько-нибудь эффективный и подготовленный следил. Но что во время такого контакта требуется делать? Может, просто разговаривать с остальными погонщиками, но тогда следовало выбрать момент, когда за ними следили… А как это почувствовать? Ведь наобум этого не угадаешь, положение на корабле в озере, да в десятке других мест требовало участия командиров из Белого дома, а «окошко» только одно… В общем, на связь с Зевсом не приходилось полагаться, следовало устраиваться самим, и очень точно все просчитать, без ошибок, которые дорого обойдутся всему каравану. По сути, ошибка обернется провалом всего, что они успели сделать.

Стоп, приказал себе Ростик, «по кругу ходишь», как говорил в таких случаях отец. Да и как было не «кружить», если не было у него уверенности, чтобы на что-то решиться.

– Может, какие-нибудь признаки существуют, где мы главный их город грохнем? – предположил Рындин. – Например, плотность защитных отрядов?

– Они все тут – как кильки в банке, – мрачно отозвалась старшая Просинечка, – не разберешь, где плотнее, где разреженнее.

– Да, атаковать и ошибиться – плохо будет, – соглашался и Михайлов.

– Ладно, – решил Рост, – попробую помедитировать викрамам, может быть, они уже знают, где тут и что. Уж они-то должны понимать, какое место им более всего подходит.

– И чтобы во время нашей атаки не добивали самок с детенышами, – добавила Вика.

– Это как раз не обязательно, – высказалась Самарха. – В любом случае тут столько океанских останется, что не один город можно заселить.

Аглор… хоть и маленькая, решил Ростик. Но сознание уже постепенно освобождалось от всех этих разговоров, он пробовал понять, как и на какой волне думают вожди оставшегося под его началом каравана заливных рыболюдей, врабатывался в них, хотя… Где-то возникала некая помеха, словно бы далекий, едва различимый шум, который висел на слуху и от которого не удавалось избавиться. Раньше его, кажется, не было.

Левиафан, вот ведь умница, все понял, может быть, даже быстрее, чем Рост, и откровенно отвлекся от него. Даже восприятие мира вокруг слегка пригасил… Чтобы не тревожить в себе этот груз – странно думающего человека. Каким-то сектором своего сознания Рост понимал, что они куда-то идут, чем-то кормятся, что-то еще делают, чтобы поддерживать жизнь в этом великолепном десятитонном теле… А потом и это ушло.

Ростик на этот раз не впадал в забытье, оставив в этом мире всего лишь тело, но обитая где-то в другом месте. Отличное самочувствие, возникающее при пребывании в гиганте, сработало так, что он… да, он почти видел, как между ним и какими-то викрамами возникает возможность совмещения, словно бы они вдруг, пусть на минуты, обитали в одном теле. И хотя даже это не обеспечивало им полного контакта, достаточного умственного тождества, все-таки Рост сумел что-то им сообщить при этом. В любом случае это было лучше, чем ничего.

Вот только этот звук, вернее, давление, осторожное, но ощутимое, продолжало висеть перед ним, как матовый светлячок, не слепящий, но все равно почему-то закрывающий своим светом едва ли не все остальное. Иногда он менял цвет, становился то белым, то зеленоватым, то опалово-желтым, хотя прежде, когда Ростик умел воспринимать нормальные человеческие цвета, такого оттенка он никогда не замечал.

А потом все кончилось, он понял, что приходит в норму, и сначала, как уже бывало, стал воспринимать вкус воды на губах. Вот ведь напасть, подумал он ненароком, кто же мог в том, обычном, мире придумать, что сначала ощущаешь пищу, хотя – это и правильно. Ведь от того, что ложится на губы и язык, зависит – не умрет ли он, не отравится ли. При этом Левиафан, разумеется, кормил его совершенно великолепно, сам оставался голодным, такое случалось, а его питал безо всяких ограничений, пожалуй, даже с избытком.

Самарха уже несколько раз что-то ему проговорила, она лучше других чувствовала его состояния. Ростик прислушался, ее слова звучали так:

– Командир, они уже пошли, в тот самый фьорд, который ты и раньше выделял… Вернись, командир…

Рост с трудом стал «возвращаться», пытаясь слышать отчетливо, фиксированно, а не проскальзывая мимо смысла слов, всплывающих в его сознании. Потом увидел дно под собой, устланное раковинами, выращивающими металлические шрапнелины, значит, рыболюдям, которые тут поселятся, будет чем заняться.

Потом он понял, что они с Самархой кружат километрах в трех от входа в залив, у которого болтались и раньше, не решаясь его штурмовать.

– Сколько меня не было?

– Недолго, часа три-четыре. Ты как?

– Где остальные?

– Викрамы пошли на штурм. Наши за ними.

Это может быть ошибкой, подумал Ростик. Касатки в относительно неглубоком и узковатом для них фьорде не смогут действовать в полную силу. К тому же их могут подстеречь и ударить из засады… Но вяло как-то думал, муть отвлеченности еще висела в мозгах.

– Тогда пошли и мы, – решил он.

Самарха рванула, словно стосковалась по драке, потом, виновато повиляв хвостом своей касатки, вернулась. Объяснила:

– Мне приказано тебя оберегать.

– Кем приказано?

– Ты же знаешь, когда ты отвлекаешься, командиров у нас полно, – она иронизировала, хотя обычно бывала в таких ситуациях серьезной, даже суровой, уж очень эта привычка людей всегда командовать ее раздражала, даже с ее-то аглорской дисциплиной. Может, она считала людей слабоватыми для командования?

Они прошли через проход, тут уже было немало трупов, тела океанских, сожженные выстрелами из ружей, иногда всплывали на поверхность, но иногда, если бывали сильно изуродованы, тонули. Пахло кровью, Ростик подумал, что скоро должны появиться акулы. Впрочем, их тут не может быть много, океанские употребляли их в пищу, это должно было сказаться на окрестном поголовье.

Там и сям на дне и между скал были устроены убежища, вроде неглубоких, но довольно замысловатых пещерок, обращенных входом в глубь фьорда, а к его устью смотровыми щелями. Стрелять из них, если бы у океанских имелись ружья, было удобно. Но сделаны они были, скорее всего, для замаскированного наблюдения, а не для стрельбы.

Потом возник какой-то боковой проход между двумя очень высокими скалами, он вел в очень узкий залив, оттуда вода выносила еще больше крови, чем было на… фарватере, которым Ростик сейчас двигался. И еще оттуда пахло большим количеством металла – один из складов оружия, решил Рост, чтобы не тащить издалека в случае нападения.

Скоро открылась здоровенная «поляна». Тут уже пахло едой. Молодцы океанские все-таки, решил Ростик, ведь ясно же, что загоняли сюда косяки из моря, чтобы местным было чем кормиться. Рыбы тут было очень много, вот только еще немало имелось и крабов. Рост вспомнил, что в шхерах Скандинавии на Земле тоже водилось очень много крабов, у викингов в старину даже такая казнь имелась – привязывали человека к столбу, и во время прилива крабы объедали его живьем. Почему-то вот вспомнилось…

Впрочем, викрамы и крабов любили, не стесняясь тем, что они были падальщиками. Интересно, продолжал размышлять Ростик, хотя уже пора было бы включаться в сражение, кипевшее впереди, будут ли заливные питаться этими крабами, которые уже пировали над телами павших океанских рыболюдей? Наверное, будут, ведь люди тоже едят, например, сомов, а те такие же падальщики…

Впереди случилось что-то очень плохое. Самарха не выдержала, бросилась вперед, а вот он не сумел. Потому что все еще осматривался, ведь общее сражение разбилось на несколько отдельных боев… По крайней мере, вода пахла выстрелами сразу в нескольких направлениях. Все-таки пошел за Самархой.

Та вернулась, прежде чем он догнал ее, издалека прокричала:

– Рындин погиб. Кто-то из этих смышленых… – дальше что-то малопонятное, но не очень привлекательное, – подошел к нему сзади и проткнул копьем в пологе.

– Как погиб? – Рост даже это не сразу понял, настолько был отключен от действительности.

А когда понял, заголосил так, что его было слышно, наверное, даже в устье реки, вытекающей из Гринозера:

– Всем касаткам – назад!

Но в этом уже не было смысла. Касатки, то ли под воздействием эмоций своих наездников, то ли сами по себе, дрались так, что Рост отчетливо чувствовал в сознании их боевое напряжение. И жестокость, внезапную и сильную, как лавина в горах.

Он заметался, пробуя их удержать, как-то вернуть себе контроль над их поведением… Нет, ничего не получалось. Тогда он попробовал действовать самостоятельно.

Первым делом он прикрыл местных самок с детенышами от не в меру разбушевавшейся стаи стрелков, которые уже вознамерились всех перестрелять… И успел вовремя, заливные его поняли, отошли в сторону, а самки, прикрывая собой крохотных викрамчиков с еще не вполне оформившимися лицами, потянулись к выходу из фьорда.

Еще дважды ему удалось проделать это, прежде чем он, как и Самарха, добрался до того места, где погиб Рындин. Он даже нашел его. Его касатка, обливаясь кровью, лежала на дне, слабо шевелясь, но уже умирая. И умирала она не потому, что захлебнулась, и не потому, что ее слишком сильно изрезали океанские викрамы, она умирала от того, что кто-то в упор, раз пять или больше, прострелил ей голову из ружья. По ранам было понятно, что выстрелы были слабее и тоньше, чем из их, выращенных Зевсом ружей, но в упор, поэтому они и добили гиганта.

Потом кто-то издалека, так, что звук даже как-то немного отражался от скал и берегов, доложил:

– Они тут сдаются, командир.

– Не добивать их! – заорал Ростик. – Выпустить без ружей… Главное – ружья!

– Другого-то оружия вокруг много, они на отходе его столько соберут… – кажется, это была Вика.

– Не добивать, приказываю!

Мимо прошел еще один косяк океанских, теперь среди них были даже солдаты, их можно было определить по доспешным пластинам и общему виду. И пахли они иначе – страхом за тех, кого не сумели защитить, и сломленным гневом побежденных солдат.

Спустя пару часов совершенно неожиданно и очень нелепо погибла, атакуя какое-то нагромождение стен и пещер под ними, Вика Бабурина. Было непонятно, что ее туда понесло. На этот раз Рост оказался далеко, заливные викрамы пробовали вытащить ее из боя, но когда вынесли, она уже умерла. Что будет с ее касаткой, Ростик не понял, она могла и выжить, хотя пока была немногим лучше, чем мертвая. Видимо, гибель наездника превращала гиганта в марионетку, у которой разом обрезали все нити, или даже во что-то более скверное… Ведь в отличие от марионеток, гиганты были живыми.

А Рост пробовал не допустить полного истребления защитников фьорда, и иногда ему это удавалось. И только спустя еще час или даже больше он вдруг понял, что это осознали и победители – заливные рыболюди. Идея о том, что противник, если его не добиваешь, меньше сопротивляется, потому что ему оставляют возможность жить дальше, медленно проникала в их от природы чуждые милосердия души.

А потом они взяли цитадель океанских, выстроенную на дне самого глубокого и обширного в этих шхерах каньона. Он действительно оказался на удивление плотно застроен, как город.

Все касатки, осознав свою слабость в бою между постройками, уже отошли. С этим проблем, кажется, не было. Вот только в них еще не угасло желание мести. Кто-то, кажется, Просинечка пару раз бросилась и буквально растерзала с десяток защитников фьорда. Но общее настроение, к счастью, осталось неизменным.

И даже сами воины из океанских это, кажется, стали понимать. Интересно, грустно думал Рост, сдались бы они, если бы им это заранее предложили? Ведь и при поражении их солдатам все равно необходимо защищать своих детенышей, стариков, невооруженных женщин?.. И вынужден был ответить, что нет, викрамы из этого фьорда готовились драться и только драться.

Только понимание того, что им придется по-прежнему закрывать своих «домочадцев» от всякой опасности и беды, которая подстерегает их в море, заставляла даже самых стойких, самых упорных бросать оружие и сдаваться… Кстати, было непонятно, как это научились понимать заливные, ведь человеческого жеста сдачи на милость победителя – поднятых рук – рыболюди не знали.

И только потом он увидел – викрамы не поднимали руки, они опускали руки вдоль тела и поднимали хвост почти к груди. Некоторые при этом опускали головы, хотя это было бессмысленно, ведь они все равно ощущали пространство вокруг себя на сотни метров, даже в этой воде, уже безнадежно испачканной кровью, запахом выстрелов из ружей и смертью.

Но когда он это увидел, наступил уже следующий день, и фьорд был захвачен. Хотя отряд заливных уменьшился уже до того, что почти каждый из них, даже некоторые из женщин и подростков, мог найти себе ружье, разумеется, забрав его из рук павших.

12

Несколько дней у Ростика ушло на то, чтобы обойти весь завоеванный фьорд. Он был невероятно велик, и в нем было на что посмотреть. Города океанских, конечно, выглядели не такими сложными и по-своему красивыми, как город викрамов у берега бегимлеси, который Рост мельком видел, когда его туда пустили. Но зато тут города располагались на склонах, в несколько ярусов, и эту вертикальную развертку местные строители очень удачно использовали. Было тут и несколько… деревень, что упрощало понимание викрамской архитектуры, хотя, возможно, слишком уж упрощало.

Пару раз, когда Ростик осматривался, он натыкался на небольшие, в пару сотен душ, стайки океанских. Они состояли в основном из детенышей и самок. Эти океанские при виде его касатки расступались, иногда собирались в очень плотные косяки, словно боялись, что вот сейчас неведомый зверь бросится и растерзает их до последнего ребенка. Разумеется, Рост вел себя в таких случаях преувеличенно спокойно, чтобы никого не пугать. То, что они все-таки не ушли, было хорошим признаком. Их вождей перебили или изгнали, теперь им оставалось только подчиниться новым вождям, а уж в том, что заливные это используют, он не сомневался.

На второй день умерла касатка Вики Бабуриной, даже ее невероятных регенерационных способностей не хватило на то, чтобы на этот раз залечить свое тело, слишком тяжелыми и глубокими оказались ее раны. Она умирала молча, тихо рея в верхних слоях воды, но ее уже приходилось поддерживать едва ли не двум десяткам рыболюдей. Они сменялись время от времени, вероятно, это было даже для них тяжелой работой, но они ее выполняли. И все-таки касатка умерла. Она даже выпустила тело Вики, которое опустилось на дно, и тогда стало видно, что она получила два очень плохих ранения, одно от длинного, проникающего копья, в район груди, и второй выстрел разорвал ей мускулы у шеи.

И ей, и обеим касаткам, вместе с находящимся во второй Рындиным, устроили что-то вроде похорон. Это и в самом деле были похороны. Их осторожно, даже ласково вволокли к какой-то тесный грот, вход в который плотно замуровали.

– Крабы все равно найдут туда дорогу, – буркнула Просинечка, кажется, сама жалея, что произнесла эти слова.

– Грубая ты, Ийка, – прошипел Шлех. И по тому состоянию, которое он при этом транслировал едва ли не на половину фьорда, стало ясно, что он совсем не просто присматривался к Вике, она ему нравилась, даже больше, чем нравилась, только он не считал себя вправе… Или думал, что она еще маленькая, надеялся, что она подрастет, и тогда он…

Что я скажу Бабурину и Аде, думал Ростик, привычно злясь на себя за то, что не сумел защитить эту девочку. Рындина, должно быть, потому, что тело его осталось в касатке, он воспринимал более отвлеченно. Хотя и его было жалко, он мог бы сделать много полезного для этих викрамов, для всего, что теперь тут предстояло устроить.

Еще Роста почему-то стала волновать возможность того, что океанские каким-нибудь образом устроят подземные ходы между соседними шхерами. Это грозило обернуться тем, что из соседних фьордов, где еще находились океанские, они начнут наносить незаметные удары в тыл заливным, особенно разрушительные тогда, когда их бойцы будут охотиться за пищей или охранять вход в этот фьорд, а сзади окажется мало бойцов.

Всего солдат насчитали менее двух тысяч, и хотя вооруженных рыболюдей было по-прежнему более трех тысяч, потому что почти ни одного ружья они не потеряли, это было опасно, ведь не оружие делает воином, а дух, способность сражаться, защищать свой дом, свое обиталище.

Да и выстрелов у каждого было совсем мало. Как викрамы их ни экономили, в редком ружье осталось более двадцати патронов. Рост сам видел, как в каком-то подобии мастерской, с массой металла и молотками разной формы, мощные на вид викрамши расплющивали человеческое ружье, видимо, потому что в нем не было теперь смысла, стрелять из него было нечем.

Вода в фьорде восстанавливалась медленно, может быть, еще и потому, что у победителей не хватало рук, чтобы вынести из этой воды всех павших, все трупы. Правда, как Рост ни пытался подсмотреть, он не понял, что делали со своими павшими его викрамы, может, и не хоронили так же, как касаток. Он только заметил, что их тела пропали раньше, чем стали уносить куда-то трупы океанских.

На третий день Самарха ему доложила, почти по форме:

– Скалы тут жутко твердые, командир. Мы со Шлехом, ты же знаешь, как он дно чувствует, обошли весь периметр и решили, что никаких подводных пещер тут быть не может. Поэтому из соседних шхер не нападут.

– Вы обследовали? – удивился Ростик. – Неужто я давал такое задание?

– Ты его сам пытался выполнить… Только у тебя получалось хуже, чем у нас, – пояснил оказавшийся поблизости Шлех.

На четвертый день, когда Левиафан вдруг решил выйти в море, чтобы по-настоящему подкормиться, потому что рыбы в самом фьорде стало не хватать или осталась слишком мелкая, неинтересная, вокруг Ростика вдруг собралась огромная толпа заливных. Это все были ребята с оружием, плотные, даже суровые, если бы к их лицам можно было применить такое человеческое понятие. Ростик даже слегка обеспокоился.

Рыболюди взяли его в кольцо и медленно, едва шевеля хвостами, скорее торжественно, чем угрожающе, повели на небольшую отмель в один из самых неинтересных, с точки зрения Левиафана, заливчиков. Тут было много мелкой гальки, наверное, на такой даже человеку было бы приятно позагорать.

Ростик не понимал, что происходит, уж не награждать ли его каким-нибудь викрамским орденом вздумали, но тогда почему только его? Ведь все отличились, а уж те, кто погиб – Вика, Рындин и Настя Вирсавина, вообще, за эту победу своими жизнями заплатили. Но дело оказалось в другом.

– Командир, ты должен уйти… – Самарха смутилась, выражение «уходить» на едином могло означать и гибель, смерть. – Я хотела сказать, тебе пора выходить из гиганта.

– Что? Почему? – все-таки туповат он стал за последние дни, с того самого момента, когда попробовал внушить викрамам идею милосердия. Или на него давило это место, забивало его способности думать по-человечески…

И лишь когда Ростик увидел на этом бережку трех людей, он понял, что его снова, как уже было, вызывают. Может быть, для доклада или для чего-то еще.

Он на миг взгрустнул, слишком невероятным ему вдруг показалось оставить своего Левиафана, его мягкую поддержку, постоянно присутствующую в сознании, великолепное ощущение силы и радости жизни, которым гигант одаривал своего наездника. И все-таки, возможно, в мире людей, от которого он так давно и основательно отвлекся, что-то происходило, что требовало его присутствия. Если бы не это, наверное, его бы не вызвали, прислав сюда, на край континента, антиграв. Поэтому приходилось подчиняться.

Рост выполз из Лео с трудом, словно не только мыслями и ощущениями, но какими-то росточками нервов, как обычное дерево, врос в него, сделался его придатком. Но и это пришлось перебороть.

Все-таки уйти от гиганта, даже когда Ростик оказался в воде, пробуя ощутить свое новое… нет, обычное человеческое тело, было трудно. Он поплавал вокруг Левиафана, рассмотрел его новые шрамы, каждый из них вспоминая, словно он должен был остаться и на его теле. А потом Лео все-таки нырнул слишком глубоко, это было как дружеский толчок в плечо – мол, не затягивай расставания, все равно не поможет.

Рост доплыл до галечного пляжа, где стояли люди, которые пришли по его душу, и вышел, слегка покачиваясь. Встряхнулся и присмотрелся. Это были Мурад, Гартунг и Ким. Гартунг, кстати, уже раздевался, видимо, он должен был занять место Ростика в его гиганте.

А Ростик стоял по грудь в воде, которая теперь казалась на редкость соленой и холодной, и не решался выйти на берег. И тогда-то вдруг около него появился викрам. Он высунулся, телом опираясь на воду так, как Ростик никогда бы не сумел, и вытянул руку. В ней было что-то, похожее на обычный викрамский нож против акул, только его следовало не подвешивать к поясу, а носить на шее, на очень необычной, какой-то крученой цепочке. На клинке отчетливо читалось изображение касатки, внутри которой размещалось довольно причудливое, схематичное, но местами и слишком откровенное изображение человека.

– Т-во, – просипел викрам на едином, старательно опуская голос, чтобы Ростику было понятнее.

– Это ты, друг-переговорщик? – спросил Ростик, памятуя о том парне, с которым разговаривал в заливе перед началом войны, который служил ему переводчиком в разговорах с вождями. Викрам понял, сделал странный жест плечом.

– Тот пог'б, ще у реки, я – и-но. – Внезапно он поднял голову и посмотрел своими необычными глазами прямо Росту в лицо. – Ты д'мал, мы один… понима'т р-еч?

– Мне не хватало разговоров с вашими вождями.

– Ты, с берег, сл-шком значит р-еч. Мы те-ебя п'нимат. – Он помолчал, оценил, насколько внимательно Ростик разглядел подаренный нож. – Ты думат сил-но, д'же мешал нам.

– Вы все понимали? – Рост был даже не удивлен, а ошеломлен этим. А еще вернее, тем, что он за все время, проведенное с рыболюдьми, не осознал этого, ни на миг не усомнился, что они уклоняются от его советов или приказаний.

– Ит-от нож кажи люб-ом нас, как право 'казат. Нож вождя д'ля война…

Дальше было опять что-то непонятное. Но Ростик и так его отлично понял, кивнул, протянул руку, коснулся кончиками пальцев плеча викрама. Тот снова сделал странный жест и, подняв небольшой всплеск, ушел на глубину.

Рост направился к берегу. Гартунг уже стоял в воде по колено, привыкая к ее температуре, выискивая глазами Левиафана.

– Привет, – сказал он едва ли не будничным тоном, видимо, подробности войны, а уж тем более сам Ростик Гринев, его мало интересовали. Или он рассчитывал все узнать и увидеть, когда будет в гиганте.

– Здорово, – ответил Ростик. – Как там?

– Они расскажут, – и Гартунг, не размениваясь больше на разговоры, прошел чуть глубже и сразу нырнул, на миг показав над водой свои пятки.

Ростик вышел на берег, Ким сразу всучил ему что-то, похожее на полотенце, хотя на ощупь это больше походило на суконную дерюгу. Рост растирался и ежился, его кожа в гиганте стала слишком нежной для такого массажа.

– Что, брат, нелегко в нашей-то одежде ходить будет? – сросил Ким и улыбнулся своей знаменитой улыбкой.

– Зачем вы тут?

– Не журысь, хлопче, за тобой целый крейсер пригнали.

Ростик растерся, чувствуя, как его рассматривает Мурад, повернулся к заливу, чтобы увидеть, как в Левиафана входит Гартунг. Со стороны было похоже, что они сразу же нашли общий язык. Да и почему бы им не вспомнить друг друга, не обрадоваться, подумал Ростик с внезапно проснувшейся мелкой ревностью.

– Погибли Настя Вирсавина, Вика Бабурина и Рындин, – начал он на всякий случай рассказывать. – Также погибло более двух третей бойцовых викрамов из наших и почти треть тех, которых они тащили сюда обозом для поселения. Сейчас их и двадцати тысяч, наверное, не наберется.

– Так трудно пришлось? – зачем-то переспросил Мурад. Рост повернулся к нему.

– Нелегко, но теперь, вероятно, можно будет уже по проторенной дорожке привести еще рыболюдей из залива. Кажется, им тут должно понравиться, место на самом деле отличное.

– Ты и для крепости отличное место выбрал, – махнул куда-то в сторону Мурад. – И для порта… Прямо тут и устроим.

– Океанские утопили как минимум один из кораблей тех купцов, которые тащили сюда оружие. Оказывается, рыболюди все о ружьях знают, только не верят в них или опасаются пускать в ход. А мы-то думали, что наше изобретение будет для них полной неожиданностью.

– Но ведь так и оказалось? – со сдержанной убежденностью сказал Ким и вдруг вздохнул. – Эх друг, да за вами из комнатки под заводом следили чуть не круглосуточно. Мы все знаем об этой войне, даже больше знаем, чем ты. Например, как погибла Вирсавина.

Ростик повесил голову, вопреки всякой логике ему хотелось вернуться в воду, выгнать Гартунга и самому продолжить… Хотя зачем, почему? Кто бы ответил на этот вопрос, кто бы помог справиться с этим внезапным желанием?

– В этом не было твоей вины, ты все делал правильно, – проговорил Мурад. – Знаешь, Гринев, я бы не смог так воевать.

– Никто бы не смог, – высказался и Ким.

– Кто за нами следил?

– Как правило, Гартунг, но он оказался не очень хорошим наблюдателем, уставал быстро. Поэтому там почти безвылазно аймихо сидят, душ сорок. И меняются, если у кого-то что-то не получается, – доложил Ким. – Зато они обучаются, у некоторых из их старцев выходит уже очень хорошо, словно телевизор смотришь… То есть я имел в виду, как те телевизоры, которые у нас на Земле были.

– Только в цвете, – добавил Мурад.

– На Земле, наверное, уже и цветные есть, – процедил сквозь зубы Ким, он отчего-то нервничал или слишком отчетливо понимал, как Ростику не хочется уходить отсюда, из этого фьорда, который они с таким трудом завоевали.

И все-таки пришлось одеваться в одежду Гартунга, хотя она была явно мала, на пару размеров, как минимум.

– Нет, ты его тряпки не трогай, – вдруг зачастил Ким. – У меня для тебя халат есть, а вещи эти… Найдется кому позаботиться.

Он и в самом деле вытащил из сумки, которую Ростик не заметил раньше, подобие азиатского халата без пуговиц, зато с поясом. Еще он приволок что-то вроде войлочных, подбитых кожей, шлепанцев.

– А крейсер зачем пригнали? – спросил Ростик, чтобы хоть что-то сказать.

– Как зачем? – делано удивился Мурад. – Мы же сюда уже неделю назад пришли, место разведать, возможности доставки материалов и строителей… Или ты не заметил?

– А разве тут можно построить… Нет, крепость можно, в этом я не сомневаюсь. Но порт?

– И порт можно, я привез одного из Широв, он обещал, – Мурад снова куда-то взмахнул рукой. – Тут проложим отличную дорогу, в скалах этих выроем склады для товаров, укрепленные притом, и вообще – сделаем все, что угодно.

– Взрывать, что ли, их собираетесь? – удивился Ростик.

– У Широв, если ты еще помнишь, есть свои методы обращения с камнем, – высказался Ким. – Ты, парень, не расстраивайся, все уже придумано, кажется, даже планы рисуются, чтобы строителям все было понятно. Разве что вот только колышки не вколотили для разметки.

– Значит, считается, что и с крепостью все получится? Странно… Мне казалось… Понимаете, очень трудно было… Еще несколько дней назад трудно было выбрать фьорд, который следовало завоевать. А вы уже тогда решили.

– Нет, Гринев, тебе с помощью этой самой комнатки давали очень подробные инструкции, – суховато произнес Мурад. – И мы не сомневались, что ты их улавливаешь. Да так ведь и получилось.

Рост на миг сосредоточился и вдруг вспомнил тот режущий в воде, непонятный звук, который ему мешал иногда. Оказывается, это были инструкции, сигнал, который ему гнали из комнатки под заводом.

– Плохо старались, – буркнул он все-таки.

– Ребята работали, – заступился за связь Мурад. – Я там последнюю неделю перед вылетом жил и все видел своими глазами.

– А тебя, значит, по-прежнему держат за командира этой крепости? – Чтобы смягчить интонацию, Рост добавил: – Как крепость назвали?

– Порт Дальний, – Мурад сдержался, многому научился за последние годы.

– Дальний, Далян… – Ким изо всех сил старался развеять Ростиково настроение. – Слушайте, а давайте назовем его Порт-Артур, ведь на Земле у нас был когда-то такой же. И Дальний тоже поблизости от него был. И героическое же название.

– Пошли, – предложил Ростик, оценивая, как он теперь, на плохо гнущихся ногах, будет преодолевать все эти скалы, да еще по гальке почти в домашних тапочках.

– Зачем? – удивился Ким. И посмотрел куда-то вверх, кого-то там заметил и поднял обе руки. Оказывается, за ними наблюдали. – Сейчас крейсер подойдет, места для посадки хватает, отсюда сразу и полетим.

– Вы полетите, – процедил Мурад. – А мне тут работы… теперь на годы хватит. – Внезапно он улыбнулся, видимо, тоже считал, что зря они так-то вот, сухо… Тоже пытался смягчить обстановку. – Порт-Артур буду возводить.

– Ага, тебе тоже понравилось, – улыбнулся ему Ким, видимо, за последние дни они неплохо спелись.

– Ладно, ребята, с этим покончено, как я понимаю, – Рост неопределенно обвел рукой залив перед собой. – Выкладывайте, зачем я начальству потребовался?

– Понимаешь, Рост, – Ким сразу стал каким-то отчужденным или испуганным даже, – беда у нас. – Помолчал. – Астахова его птерозавр… мертвым на алюминиевый возвратил. Начальство боится, что и других наездников… эти гиганты могут уморить. И никто ничего не понимает. – Снова помолчал. – Даже Зевс, кажется, не понимает. Или мы не умеем его расшифровать. Вот для этого ты и нужен – объяснить, что происходит и почему?

– Астахов? – только и спросил Ростик.

– В этом деле, Рост, очень много непонятного, – Ким взъерошил свои не очень короткие для офицера волосы, в которых неожиданно промелькнула седина. Он посмотрел на друга, глаза его были печальны, даже странно стало, что еще полминуты назад он улыбался. – Не завидую я тебе, ох не завидую.

Откуда-то из-за скал, разом сделавшись очень мощным, вывалился звенящий звук крейсера, который почему-то форсировал свои котлы. А потом Рост увидел, как на воде завоеванного заливчика появилась отчетливая, словно нарисованная тушью, тень. Но она уже направлялась к берегу, крейсер садился, чтобы подобрать их. Вернее, отправить его на новое задание.

Часть III

Мертвый наездник

13

В крейсере Росту отвели самое почетное, как он понял, место, между котлами, но он настоял, чтобы его пустили в башенку. Стрелок и заряжающий, в чем-то неуловимом похожие ребята, вдруг обиделись и ушли куда-то в хвост. За главного пилота сидел, конечно, Ким, а вот вторым пилотом у него оказалась очень скромная на вид девушка с восточным разрезом глаз. Ким потоптался около нее и вдруг представил Росту:

– Ты бы познакомился, это Гуляб. Она теперь со мной летает, детей-то мы пристроили няньке. Ты, кстати, ее знаешь, помнишь у тебя в Пентагоне была такая почтенная матрона из волосатиков, Дутил? Вот она у нас теперь за домоправительницу.

– Дутил… – пришлось Росту напрягать память, и только потом он сообразил, что сделал ошибку. Первой, конечно, следовало признать вот эту самую Гуляб. Ким по ней давно сох, еще когда был жив ее брат, кажется, его звали Рустам, погиб во время одного из разведывательных вылетов в сторону побережья дваров. Ох, и сколько же лет тому назад это было?

Выглядела Гуляб тем не менее довольно молодо, какой была, вероятно, в девицах. И совсем не походила на других пилотов, у которых от физических нагрузок рано или поздно появлялась эдакая тяжеловесность гиревиков.

– Я про вас наслышана, – Гуляб сдержанно улыбнулась.

– Надеюсь, хорошего, – Ростик пожал ее крепенькую от рычагов мозолистую ладошку.

Двух боковых от Гуляб пилотов Ростик не знал, как не знал почти никого из экипажа. Зато загребными на двух котлах крейсера оказались Микрал и Никудышник. Вот они-то Росту понравились, здоровые, спокойные ребята, кажется, даже волосы на лицах стали слегка стричь. Между ними проступало тайное соперничество, Ростик не подозревал, что у бакумуров такое бывает. Хотя отчего же не быть и соперничеству, волосатики вполне освоились в человеческих отношениях, даже некоторые их неблаговидные черты переняли, куда же без этого.

Поднялись вертикально, Рост хотел было посмотреть на фьорд сверху, но Ким сразу ушел подальше от береговой линии, потом повернул на запад-северо-запад. Ростик попросил его, перекрикивая звон крейсерских котлов:

– Ким, ты показал бы мне хотя, как крепость строится?

– Там еще смотреть нечего, – отозвался Ким, – лагерем стоят, в палатках ночуют, и то не всем хватает.

Скорость он развил вполне приличную, даже захотелось развернуть башенку, чтобы в щель для пушек не слишком дуло. К тому же Росту не нравилась одежда, она была великовата, или он похудел в Левиафане, или Киму выдали то, что другим не подошло, как всегда бывает.

Внизу поплыли незнакомые по другим местам Россы едва ли не субтропические джунгли. В них, наверное, было много змей, крокодилов и прочей, невиданной около Боловска живности. Да и лес так плотно стелился, что казалось – плюхнись, ветви и не прогнутся. В лесу дваров можно было на антиграве летать между гигантскими деревьями, а тут… Зеленая броня, иначе не скажешь.

Мимо проскочило сразу четыре грузовых антиграва, они явственно направлялись в Порт-Артур, или в Дальний, в общем, к Мураду. Ким, добрая душа, решил посмотреть, как там его пассажир, бросил рычаги на остальных пилотов, подошел, уселся на приступочку для заряжающего.

– Эти грузовики мы уже дня три ждем, в них… – он оборвал себя, сообразил, что Ростику это, наверное, неинтересно. Хотя послушать, как Боловск взялся за строительство крепости, было нелишним. – Ты не волнуйся, Рост, мы обратно всегда порожняком ходим, быстро долетим.

– Я не волнуюсь, – Ростик улыбнулся ему, всегда-то Ким, когда захочет, умеет быть бестактным. – Может, тогда на корабль в Гринозере взглянем?

– Нет, друже, это крюк более тыщи километров выйдет. А мы напрямик, сразу на завод пойдем.

Так и получилось, Ким пошел напрямик. Причем, насколько Ростик понял, маршрут более трех тысяч километров его не пугал. Он даже не присаживался нигде, чтобы передохнуть, просто передал кому-то из стрелков места за рычагами, дал пилотам прикорнуть на пару часов, а потом опять поднажал. Как менялись загребные, Ростик не заметил, но определенно и там имелась какая-то система, только заведовали ею бакумуры, благо, загребными они были опытными. Среди них оказалось несколько п'токов, но слушали они волосатых спокойно, хотя обычно и не любили, когда ими командовали не люди.

Ростик тоже заснул. Устал, оказывается, пребывать в полудреме, которую ему обеспечивал Левиафан, вот и наслаждался обычным человеческим состоянием благодушного сна. В общем, перелет этот оказался отлаженным, словно часовой механизм, и когда эти ребята так научились? На этот вопрос Роста, коварно улыбаясь, Ким пояснил:

– Только на моем крейсере так заведено. Я же командир отряда всех наших летунов, вот и отобрал себе ребят потолковее. У других не получается, – внезапно он загрустил и даже вздохнул. – Командиров толковых не хватает, потому и Ладу твою пристроили на грузовик. Она же – кремень-девчонка, дай ей волю, поколачивать начнет тех, кто не успевает.

– Я думал, у нас пилотов полно, ведь пурпурных тоже можно задействовать.

– Задействовали, но… Понимаешь, им доверия нет, они же русский так и не выучили. А таскать дополнительно переводчика какого-нибудь – загрузку жалко.

Долетели, однако, даже с этим исключительно работоспособным и тренированным экипажем только к концу третьего дня. Хотя, если посчитать, это был рекорд, средний темп составлял около семидесяти километров в час, совсем неплохой результат при долговременном перелете, особенно если учесть, что летели по большой диагонали континента, то есть совсем над неизведанными местами.

И все бы было хорошо, вот только питаться сухим пайком после полужидкого «стола» Левиафана Росту оказалось тяжко. У него даже что-то вроде желудочной рези началось, но все отнеслись к этому как к обыденности. Гуляб, наверное, на правах девушки, которые в этом больше понимают, объяснила:

– Это у всех наездников случается, мы уж и внимания не обращаем.

Но вообще-то она Роста дичилась. Он думал-думал, отчего это Ким, такой древний и проверенный дружище, да вдруг свою жену от него прятать решил, но так ничего и не сочинил. Наверное, тому были причины, только Ростик в них не разобрался.

Когда сели на заводском дворе и Рост вышел из машины, помимо воли он вдруг стал как заведенный оглядываться по сторонам, словно никогда тут не бывал. Слишком уж странным ему показалось это устроенное для человека окружение. Здания, двери, окна и бойницы, часовые на башенках по четырем углам, факелы… Они, правда, не горели, но было их немало в специальных держателях по стенам. Опять же, стены… Да как они могли что-то удерживать, если можно и через них перескочить, подумал Рост и только тогда понял, что плавать в воздухе люди без специальных приспособлений не умеют.

Так вот оглядывающегося Ким привел его сразу в столовую. И еще на пороге грозно, как всем показалось, провозгласил:

– Эгей, есть тут кто? Кормить срочно нашего наездника, он чуть концы у меня во время перелета не отдал на сухарях с солониной.

В столовую сразу вошли аймихо и Людочка Просинечка. Вот ее-то Ростик опасался увидеть, всегда неприятно приносить плохие вести. Он встал с лавочки, на которую уселся, ожидая ужина, и проговорил:

– Людочка… Я сочувствую, Стас Рындин…

А Людочка постояла мгновение и подняла к Ростику лицо.

– Я знаю. Мы тут видели. – И все, больше ни слова, вероятно, уже успела отплакать свое.

Вперед, довольно неожиданно для Роста, выступил Сатклихо, бывший Ростиков учитель и отец его двух жен. Он сел, протянул через стол руку, они пожали друг другу ладони, как люди.

– Мы открыли в твоей машинке, Рост-люд, исключительное свойство. Мы можем следить за несколькими происшествиями сразу, а потом выводим их последовательно на экран, разнося во времени.

– Как это? – не понял Ростик. Он испытал и облегчение, что Людочка уже все знает, и горечь, потому что тут такие дела творились, а он, пока воевал с викрамами, отстал от жизни.

– Мы научились сначала видеть события, которые происходят именно сейчас. А потом выяснилось, что при определенной тренировке, конечно, можно вызывать сразу несколько опорных точек для наблюдения, и тогда… В общем, Зевс фиксирует не только происходящее сейчас, но и может показать то, что произошло чуть раньше. Правда, через сутки он, как правило, стирает эти сведения, но за сутки можно увидеть очень многое. Способность накапливать сведения у Зевса колоссальная.

– Как я понимаю, учитель, ты тут главный в обращении с…

– Нет, – отозвался Сатклихо, – она главная.

Рост поднялся, к нему подошла Туадхо, тоже аймихошная старица, когда-то она с Ростом очень неплохо общалась, но теперь подошла, словно он был какой-нибудь генерал, к которому следовало обращаться только после разрешения. Он поклонился ей, она, сдержанно и тонко улыбнувшись, тоже протянула руку для пожатия, уселась рядом с Сатклихо.

– Скоро придет Баяпош-хо, она хочет накормить тебя, но мы не успели… – Туадхо вдруг потерла виски, поправила волосы. – Очень много работы было в последнее время, люд-Рост, что-то с пауками происходит, а мы не понимаем, что именно.

Слова ее словно спустили какой-то триггер, вокруг стола расселись и остальные аймихо, некоторых Рост помнил в лицо, некоторых не знал. Мелькали тут и очень молодые лица. Заметив его внимание, Туадхо пояснила:

– Работа с машиной Зевса требует много физических сил, нам, старикам, это уже трудно. Мы используем молодых.

В зал вкатилось две габаты, одна несла поднос с глубокой мисочкой, от которой очень вкусно и остро пахло. Рядом с ней вышагивала… Это была Василиса. Она еще издалека улыбнулась Ростику, и у того совершенно неожиданно потеплело сердце. Он не подхватил ее руку, чтобы поцеловать вполне по-джентльменски, только потому, что за всем этим караваном вышагивала строгая Баяпошка. Вот она отчего-то не улыбалась.

– А мне? – спросил габату с подносом Ким.

– Т'бе, п-лоот, посл к'манд, – объяснила пурпурная девушка.

– Через пару м'нут принесут и вам, – добавила и Василиса. – На к'не-х сей-счас труд-но.

– Ты здорово говоришь по-русски.

– Это она еще от волнения спотыкается, – выговорил Ким, покорившись неизбежному. – Кстати, я думал, тут кто-нибудь из начальства обретается.

– Начальство занято возведением Дальнего, – пояснил Сатклихо. – С этой стройкой очень много сложностей, главным образом из-за расстояния. Председатель даже предлагал промежуточный пункт построить, а уже потом… Но тогда лучшее время года можно упустить.

Рост попробовал изумительный суп из свежайшего мяса с давно забытым вкусом. Он даже не сразу вспомнил, что это… свинина. Только парная, дающая восхитительный бульон. Еще в супе было немало какой-то травы, некоторые листочки, пусть и изрезанные чуть не до состояния пюре, отдавали отчетливым медицинским ароматом. Туадхо кивнула:

– Правильно понимаешь, майор, этот рецепт мы выработали на основе… большой практики выхаживания наездников после их пребывания в гигантах.

– Так плохо? – спросил Ростик.

– Не все же такие выносливые, как ты. Некоторых приходится выхаживать, – вставила Баяпошка.

– Как к комнате с экраном отнесся друг-Докай? – спросил Ростик, не желая портить себе ужин разговорами о печальных делах.

– Он побывал тут, посмотрел, кажется, одобрил, как мы обращаемся с Зевсом… – начал почти отчетным тоном Сатклихо.

– Он сказал, что теперь может научиться готовить наездников точнее, – прервала его Баяпошка. – Но от библиотеки оторвать его не удается. Он и с кандидатами в наездники работает с пятого на десятое. А тут еще… Зевсова машина.

Неожиданно в столовую вошли… Рост чуть с лавки не упал. Это были оба его вырчоха, Барон и Батат. А впереди них выступал, гордый, как вождь дваров, кесен-анд'фа Табаск. Как всегда, оценивая происходящее вокруг, хвост он нес почти параллельно полу. Потом подошел к Ростику и прыгнул на колени, оттуда перебрался на шею. Есть из-за этого стало почти невозможно.

Вырчохи поступили не лучше, подошли, поклонились, видимо, уже научились этому этикетному приему, и, проследив, что Ростик тоже дважды согнулся, последовательно глядя каждому в глаза, встали у него по бокам. Батат была уже здорово грузной, ее животик можно было бы даже назвать повисшим, но блеск в глазах выдавал в ней бойчиху, да еще какую.

Ростик погладил Табаска, попробовал передвинуть его, безуспешно впрочем, и тогда поискал глазами пустое пространство в дальнем от аймихо углу. Так и есть, там определенно был кто-то из невидимок. Он присмотрелся… Не понял, а потом вдруг Бастен, Ихи-вара и Зули последовательно откинули капюшоны своих нуз, чтобы он мог с ними поздороваться. Ну и ну, решил Ростик, все тут собрались, только Докай, пожалуй, не хватает.

– Так ведь наблюдать за экраном очень интересно, – пояснила Баяпошка, – если бы не жесткий контроль, сюда бы пол-Боловска перебежало.

– Читаешь? – со сдержанной обидой спросил Рост и даже не стал дожидаться ответа.

– Лад'но, – Василиса вдруг поднялась, – если не-е с'можешь суп, я тебе зап-ченны репы. Или тебе ка-пустой х'чется?

Дальше разговор как-то разладился, слишком уж много разного народа собралось в одном месте. К тому же Ростику хотелось есть. Табаск на своем внутреннем языке, который Рост не разучился понимать, вдруг потребовал, чтобы ему выложили из супа, если тот оказался отвергнутым, кусочки мяса, которые так хорошо пахнут… А когда Рост осовел от еды и чрезмерных разговоров нормальным образом, а не ментальным, как в гиганте, и засел с Кимом, Гуляб, Василисой и Табаском, в окружении неумолимых вырчохов, на одной из башен завода, чтобы наблюдать, как вдали светятся огоньки Лагеря пурпурных, его отыскала Людочка Просинечка.

– Я понимаю, что по-нормальному тебе следовало бы дать отдых, но… – она была жесткой и продолжала командовать: – Дело-то срочное. И Председатель просил тебя поторопить.

– Да, я знаю, Астахов вернулся мертвым из полетов.

– Есть подозрение, что его убил летатель, – вставил Ким. – А значит, возможно, существует какой-нибудь неизвестный фактор.

– Что по этому поводу думают остальные летуны в птерозаврах?

– Они лишь констатировали, что астаховский летатель странно себя вел последние пару недель, потом вдруг вышел из войны и вернулся сюда, к заводу.

– Понятно, – кивнул Рост, – он тут родился, тут его как бы гнездо.

– Может быть, – уронила Людочка. И продолжила: – Он приземлился в ручей, поплескался в нем и выбросил тело Леши в воду, мы обследовали тело, перед тем как его похоронить. И ни один из врачей не определил ни малейшего следа ранения, которое могло бы вызвать смерть.

– Хорошо его обследовали?

– Очень долго и подробно, как мне сказали. Даже вскрытие делали, а это в наших условиях, сам понимаешь, редко случается, – отозвалась Баяпошка.

Может, летатель пытался вылечить уже мертвого Астахова, подумал Ростик, времени у него на это было достаточно… Нет, когда мозг умирает, летатель это обязательно почувствует. На всякий случай он поинтересовался:

– Летателя обследовали?

– Нет, он быстренько закрыл свой полог, поднялся и улетел.

– Куда?

– Неизвестно, связь с ним не удалось установить даже аймихо с помощью Зевса. Возможно, где-то кормится, возможно, он вообще не вернется.

– Неизвестный фактор, – промямлил Ростик. – Ну и задачку мне Председатель подбросил.

– А ты на легкие больше не рассчитывай, у тебя теперь, парень, все время так будет. – Ким, кажется, несмотря на тон, не шутил.

– У нас только один свидетель, если не ошибаюсь, сам летатель, – сказал Ростик. – Его и нужно вызывать. И Председатель прав… Хотел бы признать, что он ошибается, что можно подождать, но прав он – нужно торопиться.

– Вызывать зверя не получается, – резковато напомнила Людочка.

– Это у вас не получается, – уронил Ростик, он уже думал, как исполнить задание. – А я для них почти отец, по крайней мере, меня Зевс на эту работенку в свое время толкнул, пока сам не научился… их вылуплять. Или пока другие наездники не привыкли к этому.

– Это опасно, Гринев, – проговорила Людочка. – Очень опасно. Может, он дефектный какой-то.

– Вот я и попробую выяснить, что да как, да почему, и до какой степени… Хотя в его опасность я, пожалуй, не верю. Нет в гигантах желания нас убивать, они нас любят… Даже скучают порой.

Он поднялся из креслица, которое специально сюда вынесли. Если приниматься за работу, то следовало не рассиживаться, а готовиться. Хотя и не хотелось заниматься этим… Да, не хотелось влезать в дело вот так, без отдыха, дружелюбного трепа с друзьями, без привыкания к человеческому бытию, без умения усваивать нормальную пищу.

– Рост, ты, похоже, все же с двух концов свечу жжешь, – непонятно проговорил в темноте Ким.

Рост отмахнулся от него, но жест вышел неловкий, потому что Василиса вдруг погладила его по руке, словно жалела и хотела бы снова заполучить для себя. Читает, уже в который раз за этот день подумал Ростик, вспомнив, что она была из племени пурпурных эмпатов.

– Это война, Ким. – Рост повернулся к Людочке, которая так и не присела во время разговора. – Значит, так, я буду работать теперь, а ты должна обеспечить мне питание, как Сонечка Столова.

– Я понимаю, ухаживать за тобой будет она, – похоже, Людочка кивнула на Василису. Та сразу отчетливо согласилась.

– Будешь? – спросил Василису Рост на едином. – Ты все поняла?

– Отчего же не понять, – с чуть простонародным выговором, насколько Рост помнил единый, отозвалась девушка. – Я буду рада служить, господин.

– Лучше обращайся ко мне – командир, я привык к этому.

– Как скажешь, гос… Прости, командир.

– Мы тоже хотим тебе помочь, командир, – проговорила вдруг Батат. Уж единый-то она понимала, хотя что-то и из русского, по-видимому, улавливала.

Ростик поднял за брюшко Табаска, который дремал у него на коленях.

– А ты будешь помогать, мангуст? Учти, мне без тебя не справиться. – Он и не заметил, что по-прежнему говорит на едином.

– Ты справишься, – прозвучало сбоку, оказывается, там находилась Зули.

И опять все собрались, словно у кровати больного, подумал Ростик. Хотя… он был благодарен, что они вот так… рядом. Иначе ему стало бы совсем непонятно, почему он все это должен делать.

14

Ростик с трудом продрался через неподвижность мышления, которая была, может, каким-то вариантом смерти. Он пробовал привести себя в состояние жизни, но у него это выходило не сразу. Что-то мешало, возможно, действительно близкое ощущение гибели, которая грозила ему и которую он нес… на крыльях. Он даже немного боялся просыпаться, потому что слишком уж очевидным было чувство крыльев вместо рук и способность убивать, хотя создан он был для чего-то другого… Но он все-таки преодолел это состояние.

Потом он понял, что его кто-то зовет, прислушался, нет, ничего особенного, и лишь тогда стал разбирать слова:

– Осторожнее, он еще ничего не слышит.

Голос знакомый, но почему? Тогда он понял, это мама, она что-то делала с ним, словно он был ранен и нуждался в помощи. И рука болела у локтя, как после укола. Они что, и уколы делать снова научились, подумал Рост, словно бы не о себе.

– Таисия Васильевна, но зрачковая реакция…

– Ты бы, Сопелов, не лез с советами, когда тебя не просят.

– Извините.

Так, значит, это Сопелов, нынешний муж Любани, и мама. Что же они с ним делают? Он приготовился вернуться в этот мир, у него не было другого выхода. Нет, конечно, можно было снова нырнуть в ту блаженную тишину, которая находилась где-то в глубине его сознания, но это было неправильно. Следовало все-таки очухиваться. Оба врача заговорили о каких-то тониках, но Рост их уже не слушал, он просыпался сам, без их помощи.

Когда он открыл глаза, мама это почувствовала, повернулась, хотя только что спорила с Сопеловым сердитым голосом. Подошла, склонилась, как в детстве.

– Бестолковый ты, сын, – сказала она уже совсем другим тоном, не как только что спорила. – И все время на краю.

– На каком краю? – он едва разлепил губы, голоса почти не было, горло резало сухой, горячей болью.

Мама тут же поднесла ложку с водой, он выпил, потом попробовал пить из кружки, обливая подушку под собой. Отдышался, снова подвигал глазами, чтобы дали воды. Сопелов стоял над ним в странном сером халате и смотрел.

– Ты был в отключке всего два дня, но это было… очень глубокое состояние, – сказала ему мама.

– Да я и не хотел так-то. Всего лишь намер… намеревался попробовать.

– Ты когда-нибудь умрешь вот так, Гринев, когда тебе что-нибудь вздумается пробовать, – проговорил Сопелов громко.

Мама лишь посмотрела на него, потом погладила Роста по совершенно лысой голове. Приподняла за плечи, вгляделась в глаза.

– Взгляд чистый. Кажется, Ростик, ты уже завтра сможешь подняться… Если я правильно учитываю твою выносливость.

И тогда Рост вспомнил, что он должен был делать. Попробовал для убедительности помотать головой.

– Нет, подняться нужно сейчас.

– Ч-чего? – не поверил своим ушам Сопелов. – Васильевна, он и в Одессе был самым недисциплинированным больным…

– Он не больной, а пациент, – сухо поправила его мама. – Выбирайте выражения, коллега. – Снова обратилась к Росту: – Я против такой поспешности.

– Нужно, – решил Ростик. – Давайте несите меня… к ручью, где гиганты после рождения слизь смывают.

– Да я… – начал Сопелов, но мама как-то оборвала его.

Рост уже мог вертеть головой, а потому нашел взглядом обоих вырчохов, которые стояли, скрестив свои чудовищные руки на груди, и присматривались к тому, что делали врачи. Тогда Рост тоном, не допускающим возражений, повторил им свою фразу на едином. Барон кивнул, мягко, как сотканную из паутины, которую не хотелось нарушать, отодвинул маму и легко поднял Роста на руки.

Мама уже не пыталась спорить, лишь Сопелов что-то бормотал. Но Батат уперлась ему в грудь открытой ладонью, и хирург разом присмирел.

Барон нес его по коридорам жилого здания алюминиевого завода, и это было похоже на настоящее шествие. Потому что к ним постепенно прибивались какие-то люди и всякие прочие. Но дельной оказалась только Василиса, она прихватила с собой два одеяла и какой-то невероятный кусок войлока. Или это была шкура, Рост почему-то еще плохо видел и не мог разобраться.

Они вышли во двор, тут уже к ним подлетела Людочка, за ней следовало несколько бакумуров, но было и несколько охранников из людей, с ружьями. Людочка зачастила, когда ей объяснили, чего потребовал Ростик:

– Если вы решили его вынести за стены, то знайте – это опасно. У нас какая-то дикая стая гиеномедведей в окрестностях появилась, они уже двух пурпурных из Лагеря уволокли… Просто не знаю, что и делать.

– Н'стра-ашн, – вдруг по-русски вполне примирительно ответила ей Батат и вытащила откуда-то из складок своей хламиды немалых размеров пистолет.

Ворота им открыли не сразу, но, когда этого потребовала мама, стражники заторопились. Мама, кстати, тоже не теряла времени даром, она вытащила из держателя факел и попробовала его нести, но ей было трудно, тогда здоровенную деревянную палку перехватила другой лапой Батат. Вот ей было совсем не тяжело, несмотря на живот.

Они протопали те полтора километра, которые отделяли ворота от ручья, впятером, мама, хотя ей стало уже холодно и страшновато, осталась с ними. Василиса выбрала проплешину чистого песка и разложила войлок, из одного одеяла сделала что-то вроде подушки, вторым укрыла Роста.

– Нудоб-н ж му, – сказала Батат.

– Ничего, – ответила мама, – раз сам просил… Пусть терпит.

Рост закрыл глаза. Мама, сгорбившись, присела на край войлочной подстилки, Василиса пристроилась у Роста в головах, неотрывно читая взглядом его лицо, Батат высоко держала факел одной рукой, Барон осматривался, разминая слегка затекшие руки. Он даже не запыхался, перенося Роста.

– Ты, – мама улыбнулась бледными губами, тени на ее лице сделались большими и глубокими, – стал совсем юный. Не знаю, в гигантах, что ли, молодеешь? И массу не мешало бы набрать, нельзя быть таким худым в твои-то годы.

– Не получается, – не открывая глаз, ответил Ростик.

– А потом, без бровей, без ресниц у тебя какое-то зверское выражение сделалось. Даже и не ты как будто.

Рост уже не отвечал, он прислушивался и знал, что ждать долго не придется.

– Ты слишком решителен, – заговорила шепотом Василиса, – мне трудно понять, можно ли тебе…

А потом стало вдруг так тихо, что где-то в темноте над ними отчетливо можно было услышать… Нет, не сейчас еще, подумал Ростик, птерозавр только присматривается. Видимо, боится спуститься, может, отогнать всех, остаться одному?

Невдалеке вдруг завыл-зарычал какой-то из местных хищников. Его дружно в стороне Олимпа поддержало еще несколько голосов.

И тогда прямо над ними, словно из ничего, пронеслась невероятная тень тяжелых и таких сильных крыльев, что по телу Роста прошла дрожь. Да, если бы это был не птерозавр, которого он вызывал, наверное, можно было бы испугаться. Например, если бы эта махина их атаковала… К тому же в этом звере умер Астахов…

Нет, почти закричал Рост внутренне, гигант не виноват, что-то пошло не так, как нужно, а он создан, чтобы служить человеку, нести его в себе! Все-таки эту дурацкую волну паники он погасил не сразу. Поэтому пришлось еще ждать. Рост был уверен, если бы он так глупо, импульсивно не подумал об опасности, птерозавр сел бы раньше, а теперь он снова бесшумно кружил над ними в ночной вышине.

И все-таки… Раздался тяжелый плеск почти перед ними, метрах в двадцати, не дальше. От ударов крыльев зверя о воздух ветер растрепал мамину прическу. Рост подрагивающей рукой откинул одеяло, которое так заботливо подоткнула вокруг него Василиса, слегка стесняясь наготы и слабости, попробовал подняться.

– Ты как цыпленок, – отчетливо на едином сказал Барон, подразумевая, очевидно, человеческих кур, и где он только этому научился… – Я помогу тебе влезть в зверя.

Поднял за плечи и повел. Батат последовала было за ними, но Барон приказал:

– Останься.

Так вот вырчох и дотащил Роста до птерозавра, который делал вид, будто вся суета его не касается, он пил, опустив голову. Потом, закинув голову, как это делают воробьи, набросил воду на шею, волнообразным движением прокатил ее до спины.

– Тихо, – попросил его Ростик шепотом. Он был уверен, что гигант все понимает.

Барон чуть запнулся, все-таки доволок Ростика до спины гиганта, возвышающейся над ними, словно огромный валун. Птерозавр подумал, потом опустился на брюхо и даже слегка перекатился на бок, подставляя свой горб. Ростик попробовал выпрямиться, ему это не удалось, он действительно был слишком слаб.

– Не везет тебе с наездниками, летатель, – сказал он снова шепотом.

Оперся рукой, подтащил свое тело вверх и тогда уже не столько сам, сколько с помощью Барона и встречных движений птерозавра ввинтился в его полог. Вползал в него неловко, опираясь даже на самые нежные и мягкие ткани, возможно, причиняя летателю боль, но тот терпел.

Улегся не сразу, почему-то пришлось еще покататься с боку на бок, почувствовал, как от боли подрагивает все тело зверя, и вдруг понял, что устроился. Мускулы полога гиганта привычно обхватили его, маска наделась на лицо сама собой, теперь он находился в птерозавре почти правильно. Что-то было не совсем хорошо, но в целом он все-таки устроился.

Дыхание сначала было трудным, лишь потом Рост понял, что запыхался от своих упражнений, но это быстро прошло. Он стал слышать, потом видеть, потом стал сливаться с телом гиганта. Пока только с телом, рассудок зверя еще не принимал его, как и не пытался обследовать, каков же этот новый наездник, что в нем хорошего, о чем он думает, что чувствует. Завоевать его расположение Ростику только предстояло.

Птерозавр выбрался из ручья, на другую от людей сторону, покрутил головой, словно все происходящее ему не нравилось, и попробовал взлететь. Разогнался, как они обычно делали, подскочил и… тяжко плюхнулся на камни. Снова принялся разгоняться.

Эх друг, начал Ростик почти говорить ему, ты не слишком удачно взлетаешь. Ничего, я тебя научу… Он помог, это было странно, но и вместе с тем довольно привычно, словно бы плаваешь в незнакомой касатке. Они поднялись, птерозавр прятал свои ощущения от Роста, словно черный котенок забился в дальний угол очень темной комнаты, никак невозможно было его понять.

Ты не суетись, подсказал ему Ростик, просто летай… И только тогда понял, что летатель голоден, да еще как. Рост сосредоточился в том состоянии, в каком он находился, ему было нелегко сразу сообразить, что следует делать. Потом он решился, стал смотреть. Внизу, под ними с птерозавром, к заводу шли вырчохи, мама и Василиса. Их освещал факел, но и за кругом света теперь было все видно, по человеческим меркам – в полной тьме. А там собиралась стая гиеномедведей. Они были плотные и косматые, с клыками и вели себя агрессивно. Когда-то Рост дрался с такими, вместе с Квадратным и Пестелем.

Сейчас, попросил он летателя, не торопись, прицеливайся наверняка, я-то тебе в этом не помощник, не очень обучен летать. Они прицелились, потом вошли в пике, птерозавр испугался, он откровенно боялся не успеть развернуть крылья и потому разбиться о землю, но ему все-таки удалось подхватить одного зверя на бреющем. Тогда стая попробовала ухватить летателя за лапы, но им не хватило скорости. Поднялись, у Роста закружилась голова; чтобы в гиганте да так плохо себя чувствовать, это с ним было впервые.

Взлетели, пожалуй, чрезмерно высоко при такой близости к Олимпу, потом сбросили гиеномедведя, тот расшибся до такой степени, что, когда птерозавр стал его есть, ему и мясо-то рвать не приходилось, оно превратилось почти в желе. Тогда выяснилось, что улетели они от стаи не слишком далеко, и стая их атаковала, чтобы сожрать собрата. Ничего, снова принялся утешать Рост летателя, нового сейчас захватим и отойдем подальше, чтобы ты успел насытиться. Так и сделали.

Потом поохотились на небольших степных сайгаков километрах в пяти-семи от места, где находилась стая хищников, тогда птерозавр немного подобрел. Взлетал он все-таки плохо, долго разгонялся и неуверенно подскакивал в воздух, но это можно было и потренировать, Рост уже представлял, как это сделать. А потом он… уснул, самым обыденным образом, уже не впадая в забытье, в котором побывал, когда вызывал зверя к заводу. Проснулся он, осознав, что солнце включилось и летатель не знает, как теперь быть.

Ты правильно все делаешь, сказал ему Ростик, стараясь не соврать в мельчайших ощущениях. Ты молодец, рожден для того, чтобы летать и охотиться. Сам смотри, как хорошо получается.

Пожалуй, лишь тогда он почувствовал, что в гигантском звере, способном убивать пауков, летать на немыслимые расстояния, вдруг стала пробуждаться… Нет, еще не уверенность, для этого ему следовало переучиваться, возможно, многие месяцы, но в нем начинала прорастать радость бытия. И это тотчас отозвалось в Ростике, он тоже стал… разгонять эту радость, и так вот, раскачивая друг друга, словно на качелях, они стали перебрасываться ощущением удовольствия, как мячиком в хорошем волейбольном кругу.

К вечеру Ростик уже не думал о том, что пребывание в этом птерозавре могло быть опасным, он даже окреп, сказалась способность гигантов лечить своих наездников. К тому же летать было так приятно.

Они парили не очень высоко, потолок у этого летателя был, пожалуй, метров триста, не больше, то есть гораздо ниже, чем у других таких же гигантов, но и это, подумал Ростик, можно будет восстановить. Хотя, он даже удивлялся, как же этот зверь перетаскивался через перевал у Олимпа, который проходил на высоте метров пятисот, не меньше, где уже едва хватало воздуха для дыхания.

И тогда он пожалел зверя по-настоящему. Это же надо, такую мощь, такое физическое великолепие привести в состояние едва ли не разрухи!

На третий день, когда и Ростик уже оклемался от своего очередного ментального штурма, и птерозавр больше доверял новому наезднику, они впервые как бы разговорились. Друг, поведал ему Ростик, мне нужно знать, что произошло. Хотя он уже знал, что главной причиной смерти Астахова и многочисленных дефектов в технике полета у птерозавра стала неуверенность пилота в его возможностях. Но было также очевидно, что не все так просто. Астахов был не дуралей какой-нибудь, а опытный летчик, который неплохо воевал, у которого было за плечами очень многое. И вдруг такой прокол – не сумел приручить зверя, да еще и сам погиб… В этом самом пологе без малейших признаков насильственной смерти.

Вот что с Астаховым случилось, ты и должен мне рассказать, внушал он птерозавру. Покажи мне все, что у вас произошло, что с ним и тобой приключилось.

Летатель сразу зажался, он боялся повторить тот путь, который привел Астахова к гибели. Это нужно сделать, убеждал Ростик гиганта, это необходимо, чтобы мы поняли, что могут делать другие птерозавры и их наездники, а чего они делать не должны. Мы осторожненько выведаем предел этих возможностей и расскажем людям… да, создадим технику безопасности для наездников, чтобы больше никто не умирал так нелепо.

Погибнут еще многие, полусказал-полуподумал птерозавр. Рост даже дернулся, когда получил этот ответ. Но это соображение было явственным, четким, едва ли не столь же чистым, как и разговоры, которые они непонятным образом вели между собой в касатках.

Теперь я с тобой, сказал он летателю, и мы все равно должны это сделать. Тем более что ты такой умный. Умный-то я умный, снова почти сказал ему летатель, но это ни к чему хорошему не приведет. А ты попробуй, посоветовал ему Ростик, давай вместе попробуем. Вот увидишь, у нас получится.

И они полетели вдоль Олимпийской гряды, чтобы выйти в Водный мир не через перевал, а вокруг гор, примерно в том месте, где обосновался со своим складом химических бомб Бабурин. Это навело Роста на мысль, что, возможно, придется выходить из летателя, чтобы сообщить Бабурину о гибели его дочери, о том, как это произошло… Лишь потом он вспомнил, что это видели аймихо в машине под заводом, и конечно, передали ему.

Когда он решил все-таки не вылезать из гиганта, то отчетливо уловил… даже не вздох, а всхлип облегчения от того, что он не покинет этого зверя, останется с ним. Тогда снова пришлось успокаивать зверя, отчетливо ощущая, как бешено от этих опасений бьется гигантское сердце, как сбивается дыхание гиганта, как даже его крылья не совсем правильно загребают воздух.

Как всегда в таких случаях Ростик делал с гигантами, он принялся его немного насильственно кормить. Они убили очень красивого зверя, похожего на небольшого бизона, и сожрали в нем самые вкусные куски. И тогда впервые за эти дни Ростик вдруг понял, что и его кормежка в этом гиганте была какой-то полускисшей, невкусной, но вот теперь, когда они стали общаться получше, и питательная смесь для наездника стала качественней. Она еще не была той восхитительной амброзией, которой его кормил Левиафан, но ее уже можно было глотать не давясь.

Вот видишь, все может быть очень хорошо, друг… А пройти путь, который стал для Астахова последним, нам все-таки придется. И впервые, пожалуй, за все дни, что он уговаривал летателя, получил в ответ – придется. В общем, так и должно было случиться, постепенно все налаживалось. Вот только – что ждало его на том конце пути, пройти который теперь они были почти готовы?

15

Махать крыльями становилось все привычней и обыденней. До такой степени, что Рост, еще недавно покинувший Левиафана, начал отчетливо ощущать разницу между водой и воздухом. Вода держала сама, она грела, приносила пищу, по ее вкусу можно было очень многое узнать об этом мире, опять же эхолот помогал разобраться даже во сне, где дно, где верх, где берег, скалы, друзья, враги… Воздух почти не давал возможности так определиться. Лишь странное, едва заметное ощущение возникало где-то сзади, со стороны Боловска, иногда превращаясь в тонкий, мешающий думать, но в целом необходимый звук.

Ростик уже понимал, что это своего рода маяк, который в большей степени, чем в касатках, ощущали летучие гиганты. Если в воде этот звук был раздражающим, в воздухе к нему почему-то очень быстро привыкалось, он даже начинал казаться поддерживающим, словно похлопывание друга по плечу, мол, я знаю, ты тут, за тобой следят, чтобы ты не сбился с выбранного направления.

Ростик, привыкая летать, довольно долго обдумывал, а не совершает ли он ошибку, обходя Олимпийский хребет с востока, где он становился ниже, ведь Астахов, вполне возможно, умер над Водным миром, и тогда входить в эту необъятную болотную территорию с другой точки было бы неверным. Но в то же время он отчего-то понимал, что можно не тыкаться наугад, пробуя выйти на обратный маршрут, когда его летатель волок уже мертвого наездника, страдая от боли из-за его разложения в мягком пологе горба, а пересечь эту линию там, где наездник был еще жив. Так было спокойнее для гиганта, и можно было наладить с ним контакт, которого, похоже, не сумел добиться Астахов.

Почему же летатель не сбросил Астахова раньше? Ведь это было просто – присесть, раскрыть мускульный мешок с мертвым телом, как-нибудь выдавить его, например, погружаясь в воду или покатавшись на песке… Тем более гигант сделал это, добравшись до ручья у алюминиевого завода, но он не сбросил Астахова, пока не добрался до места, которое полагал самым безопасным на свете. Возможно, если бы удалось разобраться с этой странностью, тогда бы и пришла разгадка смерти Астахова.

Но даже после того, как Ростик нашел с гигантом общий язык, он ничего не мог определить в его сознании, не мог найти ответов. Виновата была сложно спрятанная область в сознании гиганта, куда наезднику не было доступа. А прорываться туда силой Ростик не решался, вполне могло оказаться, что он и сам получил бы оттуда какой-нибудь удар, который мог убить его… Хотя нет, какой там удар! Летатель мог задушить или даже утопить его без труда, наездник ведь зависел от гиганта полностью. В общем, если и следовало разгадывать эту загадку, то по косвенным признакам, не вызывая у летателя негативных реакций.

И нельзя было настраивать его против этого расследования, бояться самому или пугать его, обвиняя в смерти человека. В конце концов виноват-то был не гигант, скорее всего, виноват был именно Астахов. Вот только – в чем?

Они вошли в Водный мир так спокойно, словно плыли по течению знакомой речки, словно и не было никаких других проблем, кроме как лететь, не уставая, да кормиться посытнее. А над этими бескрайними болотами, переполненными всякой живностью, кормиться было просто и лететь было несложно, потому что сыроватый воздух отлично поддерживал гиганта, даже иногда подбрасывал его вверх восходящими токами, как альбатроса над морем.

Как всегда, у Роста в гиганте смещалось представление о времени и расстоянии, которое они прошли. Поэтому он не знал точно, когда же они миновали хребет и вышли к болотам – через неделю после вылета с завода или чуть позже. Но прошло еще с пару деньков, и он вдруг понял, что слышит какие-то слова… Еще издалека, но уже понятно. Он прислушался и сам же удивился тому, что оказался неподготовлен к этому эффекту.

Оказалось, что ребята, которые дрались с пауками, вели между собой отрывистые, но вполне содержательные переговоры. Примерно, как в фильмах о войне, которые он смотрел еще на Земле, переговаривались летчики в бою. То есть он слышал что-то вроде – «Ева, помоги ему… Да не уходи сразу, Витек, поюли, иначе на луч наденут… Тут здоровая стая восьминогих, один не справлюсь, хоть до ночи… Не волнуйся, сейчас еще кто-нибудь подойдет…»

Ого, подумал Ростик, молодцы, колошматят пауков почем зря, посмотреть бы… Но почему-то летатель не соглашался идти к озеру, где стоял корабль, а забрал гораздо восточнее, чуть ли не в самое сердце пустынь, где обитали пауки. И Рост, памятуя, что его гигант должен все решать сам, нехотя покорился. Хотя и получилось, что он только присматривается к ребятам, их страшноватой, но правильной работе, а сам-то, сам… Но делать было нечего, то есть действительно приходилось скучновато парить изо дня в день сначала над болотами, а потом, когда их сменила после невысокой, вполне проходимой гряды пустыня, лететь еще и над песками – коренной территорией пауков.

Кстати, в этой гряде, более низкой, чем Олимпийская, его гигант попробовал серьезно обосноваться. Теперь он расхотел двигаться на юг, хотя прежде сам выбрал это направление, у него не было желания внедряться в пространство пауков, он их или боялся, или боялся чего-то, что с ними было связано. Тогда Ростику пришлось его все-таки слегка пришпорить.

Пустыня внизу сначала показалась на удивление однообразной. Ну, песок, иногда сформованный в какие-то слабые волны, вроде морской ряби, только неподвижные, разумеется. Если снизиться, сходство с морем становилось еще заметнее из-за гор вдали, как если бы там виднелся далекий берег.

Тут частенько возникали паучьи дорожки, их было видно с высоты, хотя на бреющем они расплывались и пропадали или не хватало внимания, чтобы их засечь. Рост вспомнил, что и дно моря, если смотреть из антиграва с высоты, читалось вполне удовлетворительно, а стоило спуститься, как все закрывал блеск воды – тут был схожий эффект.

Чтобы разогнать слишком спокойное течение времени, он попробовал поохотиться на отдельных пауков, и вот тогда-то получил сильнейший протест от летателя, который явственно отказывал наезднику, по сути, в простых маневрах – нырок за пауком, подъем с ним в воздух, до боли в крыльях и где-то в спине, потом сброс иногда отчаянно трепыхающегося комши, чтобы он разбился… Гигант протестовал против этой охоты, хотя поблизости не было ни одной сколько-нибудь серьезной команды с ружьями и, следовательно, опасности не возникало.

Заставить бывшего астаховского гиганта воевать Ростик не сумел, даже затратив на уговоры несколько дней. И ему пришлось с этим согласиться, потому что главной его задачей было совсем не уничтожение отдельных восьминогих.

Тем внимательнее он стал прислушиваться к тому, как воюют бойцы на западе от него. И многое в их улучшенной тактике для себя прояснил. Только одну штуку не понял. Случалось, что летатель, особенно умелый, под руководством какого-нибудь аса, например Евы, поднимаясь с пауком, уворачиваясь от выстрелов с Земли, от паучьей стаи, вдруг… Вот он был, вот он должен был неминуемо оказаться в следующей точке своей траектории… Но куда-то на миг пропадал, а потом оказывался метрах в двадцати или больше, совсем в другом месте, иногда даже направляясь в противоположную сторону! Словно совершил какой-то невероятный боевой разворот… И вся прицельная пальба восьминогих, разумеется, уходила в пустоту. При этом возникало впечатление, что несколько мгновений летающего гиганта с наездником просто не существовало. Рост это понял, когда подслушал не в меру разговорившегося Ромку, который, поднимаясь с захваченным пауком, попробовал осмысленно, как он сказал, «мерцать»… И звук его голоса при этом исчез, а появился с пропуском нескольких слогов.

Мерцание было настолько странным явлением, что Рост предложил своему гиганту слетать в ту сторону, выяснить, что же там происходит, но и это его летатель отверг. Складывалось впечатление, что та зона для него была закрыта, может быть, навсегда.

Бездельничая из-за странностей гиганта, они довольно неожиданно вышли к башне комши. Вернее, к новой башне, потому что Ростик отлично помнил, где находились две старые, которые он в компании других крейсеров когда-то бомбил. Ширы тогда сделали для людей специальное вещество, размягчающее каменноподобную лепнину, из которой пауки создавали свои башни, и те рухнули, не выдержав в размягченном состоянии собственного веса.

А восьминогие тем не менее заложили новую башню и аккуратно возводили ее на несколько сотен километров восточнее, чем прежние, которые еще можно было найти в пустыне, подобно древним, брошенным городам, превратившимся в груду неопрятных развалин. Рост не стал подлетать, чтобы рассмотреть эту новую стройку. Воспользовался лишь эффектом дальновидения гиганта и решил, что она напоминает картину Брейгеля с изображением вавилонской башни, только без реки перед ней, в которую упал Икар, и так же, как на картине, создавалось впечатление, что должно было пройти еще немало лет, чтобы она приняла сколько-нибудь законченную форму.

Его летатель, опять же непонятно почему, двинул дальше на восток, в сторону шхер, так недавно отвоеванных заливными викрамами. И неожиданно для себя, как почти все происходило в этом полете, оказался над джунглями, которые ковром покрывали юго-восточную часть континента. А ночью вышел к настоящей саванне, где росла довольно плотная трава и паслись бесчисленные животные, где кипела совсем не похожая на пустыню жизнь.

Рост покружил тут немного, пробуя сообразить: может, стоило именно здесь сажать траву ихну, а не со стороны леса дваров? Но теперь, пожалуй, об этом поздно было гадать, решение захватить пустыню восьминогих с запада, а не с востока, было принято, и к воплощению плана приложили изрядные усилия, хотя идея оказалась, пожалуй, неудачной.

А еще через пару дней они оказались над шхерами. Вот тут было очень красиво – изрезанные водой скалы, иногда довольно острые хребты, покрытые лесом или плотным кустарником, и настоящий водный лабиринт, как причудливо выстроенный собор, бесконечный, неохватный с самой большой высоты, на дне которого просматривались то города рыболюдей, то их плантации, а то и какие-то пастбища, куда они загоняли из моря рыбу, чтобы кормить молодняк.

Ростик даже стал думать, что поход с экспедиционным корпусом заливных викрамов и победа, которую они одержали, сделали его более внимательным и благонастроенным к этому месту и к жизни, которая тут кипела. Когда он находился в Левиафане, ему было не до любований, он воевал, дрался, спасал подчиненных касаток и своих викрамов. Теперь же он мог взглянуть на это не глазами участника, а со стороны, и то, что он теперь видел, ему понравилось. Да, это место стоило того, чтобы за него воевать, хотя ребят, которые тут погибли, все равно было жалко.

Налюбовавшись вдоволь, он нашел и крепость, которую строили на этих берегах люди. Будущий Порт-Артур, как предложил Ким. Тем более что определить это место было несложно, там даже с большого расстояния ощущалась такая бешеная активность, туда так часто подлетали и оттуда так часто поднимались антигравы. Его летатель просто направился туда, и Рост привычно решил с ним не спорить.

Когда они подлетели к этому месту, Ростик понял своего летателя – здесь было здорово! На плоском каменистом мысу возникала изрядная по разметке, которую уже при желании можно было распознать, крепость, образующая в плане неправильный шестиугольник. В трех ее гранях, будущих стенах, должны были возникнуть ворота, выходящие на три дороги. Одна вела по извилистому и высокому хребту в сторону той самой саванны, которой Рост еще несколько дней назад так искренне восхищался. Другая выходила на сложное переплетение каменных стен, разделяющих причудливым образом три разных фьорда, между которыми не было видно никакого водного соединения. Ростику и цвет воды в каждом из них почему-то показался разным, один был желтоват из-за обилия раковин, дающих металлические жемчужины, другой плескался светло-зеленой водой от каких-то мелких водорослей, третий, главный, где и обитали дружественные викрамы, блистал чистейшей голубизной.

А третьи ворота вели на короткий путь, который спускался к тому самому месту, где Рост, кажется, покинул своего Левиафана менее месяца назад. Там, как сказал Мурад, собирались строить пирсы, склады, площадки погрузки-выгрузки для купцов, что будут сюда приходить на своих кораблях.

На стройке суетилось множество всяких фигурок, людей, кстати, было меньше всего, зато много было волосатиков и пурпурных всех трех статей. Чуть в стороне от крепости, но довольно близко к ней уже имелось несколько строений, вероятно, для строителей, и имелась здоровенная посадочная площадка для антигравов.

Покружив над будущим портом, рассмотрев все как следует, Рост решительно пошел на посадку. Ему показалось, что теперь, когда он прошел этот путь, он мог немного пожить и не в гиганте. Хотя бы для того, чтобы не забыть, как люди разговаривают с помощью языка и гортани, без ментальных хитростей. И как пахнет, как жуется настоящая пища, а не только та смесь, которой его кормил гигант через вставленный в рот катетер.

16

Народу на площадке оказалось много, человек пятьдесят, и все были заняты чем-нибудь, в отличие от Ростика. Но он тоже знал, что ему нужно, поэтому, остановив за пуговицу на солдатской куртке какого-то совсем уж молоденького паренька, твердо спросил:

– Где Мурад?

– А где же ему быть-то… – солдатик был так молод, что еще не научился отвечать на вопросы правильно. – За крепостью летатель сел, вот у него, наверное.

Рост неловко поежился, потому что, приземлившись у двух стоящих чуть в отдалении грузовиков, едва выпросил одежду у летунов, которую те еще и давать не хотели, хотя все-таки выделили какую-то хламиду, оставшуюся, по-видимому, от бакумура, по крайней мере шерсти на ней было больше, чем хотелось бы. Шерсть эта еще и налипла на слизи, покрывающей его тело, словно клей, ведь вымыться Рост тоже не успел… Нужно было у моря садиться, мрачно решил он, хотя бы искупался, когда из летателя вылез, и пошел к посадочной площадке.

Тут уже действительно был Мурад, около него крутилось несколько других ребят, среди них Рост с удивлением обнаружил Сонечку Столову. Та чем-то распоряжалась, кажется, в отличие от остальных, требовала мимо проходящих бакумуров разыскать того наездника, который только что к ним прибыл. Заметив Роста, Сонечка облегченно всплеснула руками.

– Молодец, майор, – почти запричитала она на свой полухохлацкий манер. – Мы с ног сбились, тебя разыскивая, а эти, – она мотнула головой в сторону экипажа грузовоза, где Ростик как бы приоделся, – только и талдычат, мол, был тут, куда-то делся. – Она зло передразнила недружелюбных летчиков.

– Да ладно тебе, Сонечка, я же нашелся. – Ростик оглянулся. – Интересно у вас, правда, шумновато.

– Будет еще шумнее, – к ним подходил Мурад, остальные ребята, с которыми он болтался у летателя, за ним не потащились, только один последовал. Рост присмотрелся, это был Костыльков, тот самый, которого прозвали Хоттабыча-еще-не-нашел. – Мы тут такую кутерьму затеяли.

Он вытянул руку, Рост автоматически ответил, потом Мурад вытер руку об штаны.

– Виноват, – извинился Ростик, – не успел искупаться, одежку разыскивал.

– Ничего, – Сонечка была благородной, – мы тебя и искупаем, и форму выдадим, правда, не по размеру… Или рабочая роба сойдет?

Ростик ответил ей взглядом, мол, конечно, сойдет, хоть что-нибудь.

– Главное, штиблеты отыщите, а то по вашим камням спускаться к морю трудно будет.

Сонечка тут же принялась кого-то куда-то посылать, потом, все еще улыбаясь, повернулась к Росту.

– У нас бакумурши лапти отличные плетут, даже на босу ногу носить можно. Тебе в самый раз будут.

– Слушай, Гринев, – спросил Мурад обеспокоенно, оглядываясь на гиганта, который мирно пасся где-то в густой траве на краю посадочной площадки, подальше от людей и антигравитационных грузовиков, – ты только не сердись, но этого зверя лучше побыстрее угнать куда-нибудь. У нас с едой не очень, сами каждый вечер рыбу пытаемся ловить, чтобы посытнее было, он нас объест вконец.

А Рост, проследив за взглядом Мурада, так и замер, потому что… Да, потому что бывший астаховский летатель определенно кормился травой. Травой! Такого он за птерозаврами не подозревал. И это наводило на какие-то мысли, странные, впрочем. Но главной было простое соображение – жалко, недолго в нем летал, нужно бы подольше, вот и не разобрался, что он ко всему еще и травоядный.

– Может, я с ним попробую? – спросил вдруг Костыльков.

Ростик посмотрел на него, – не очень был собран и внимателен, поэтому не сразу даже вспомнил, когда с ним знакомился, и понял, что этот паренек сделает что-то важное, но погибнет, может быть, глупо погибнет, плохо, нерасчетливо и поспешно. А мог бы, кажется, жить и большую пользу принести людям, всему Боловску или что-то похожее…

– Да, давай-ка, майор, отдай нам этого летателя, – попросил вдруг и Мурад. – Он нам для разведки сгодится, и вообще – найдем ему применение.

– Ты уверен, что справишься с летателем? – спросил Рост Костылькова.

– Так меня же хотели к тебе послать, когда ты шхеры собирался с нашими викрамами штурмовать. Почему-то не пустили, но Докай высказался в том плане, что я могу.

– Друг-Докай, – поправила его Сонечка. Она, кажется, потеряв Фрему, стала как-то слишком уж по-матерински относиться ко всем этим мальчишкам, которые были заметно моложе ее.

– Ну да, друг-Докай, – быстро согласился Костыльков. Он хотел быть послушным, чтобы ему все-таки разрешили влезть в гиганта.

А Ростик смотрел на него и удивленно, и рассерженно, и печально. Выходило, что с пути, начертанного для него, каким-то неестественным, жутковатым и непреодолимым образом пацану этому сойти не удастся. Вот и сейчас, не подозревая о том, он сделал первый шаг, который должен был привести его… Знать бы, что ему грозит, подумал Ростик, можно было бы предостеречь. Хотя все мы тут… по краю ходим, может, он сам, Ростик Гринев, погибнет еще раньше этого мальчишки в расстегнутой гимнастерке с лейтенантскими погонами.

– Ростик, – вдруг и Сонечка решила вмешаться, – отдай ты этого гиганта. А мы тебя до Боловска отлично на грузовике добросим, если хочешь, или у нас поживи немного, ты же эти шхеры завоевывал, к друзьям-викрамам, наверное, приклеился.

– А ты лукава, Сонечка, – Ростик вздохнул. – Ладно, берите, только про обещание доставить в Боловск на грузовозе не забудьте.

Костыльков так обрадовался, что стал почти тут же раздеваться, но все же опомнился и на Сонечку поглядел смущенно.

– Пойдем, я тебя проинструктирую, что с этим зверем тебе предстоит сделать, – заговорил Мурад. – Заодно и погляжу, как он тебя примет, а то я сам-то ни разу этого не видел, замечательное зрелище, говорят.

– Видел, например, как Гартунг в Левиафана входил, – заметил Ростик, все еще думая о Костылькове.

– Я имел в виду летателей, – пояснил Мурад. И, подталкивая Костылькова в спину, как-то неуловимо предложив остальным ребятам к ним присоединиться, они направились в сторону летателя, который уже ушел от людей в степь километра на полтора, не меньше.

– Теперь тобой займусь, – с тайным удовлетворением решила Сонечка, – я же здесь хозяйкой заделалась, сам понимаешь, гостя, особенно такого, как ты, мне обихаживать.

Спустя пару часов все нормально устроилось. Ростик с Сонечкой, которая очень мало стеснялась того, что ей предстояло, спустились к заливчику, он искупался, пока она простирнула бакумурскую хламиду, чтобы вернуть ее пилотам, переоделся почти в нормальный, из тонкой брезентухи костюмчик, подобный тем, в которых студенты на Земле в стройотряды ездили, переобулся в действительно удобные полулапти-полусапоги из травы и кожи и расположился в палатке, в которой стояли грубоватые столы и лавки, как и полагалось в общей для строителей столовой.

Когда туда же пришел и Мурад с какими-то ребятами, из которых Ростик не знал никого, Сонечка, исхлопотав на кухне пару здоровенных тарелок с какой-то лапшой и рыбой, предложила:

– Рассказывай, майор.

– Так это вы мне новости какие-нибудь расскажите, – удивился Рост. – К вам же каждый день грузовики приходят, вы все знаете. А я… и не вылезал за последние три месяца из гигантов, даже вашу лапшу есть разучился.

– Не понравилось? – огорчилась Сонечка. – Ох, извини, Рост, я не подумала, тебя же, наверное, одним бульоном поить полагается.

Рост в самом деле едва мог жевать, даже мускулы челюстей заболели с непривычки.

– Ты не отнекивайся, поведай, что думаешь о летателях? – строго, немного хмуро, может быть, ревнуя, спросил Мурад. Вот он-то все на свете знал и почти все понимал.

Ростик попробовал рассказать, что думает о смерти Астахова. Но вышло у него не очень, мало у него времени было, чтобы обдумать эту проблему, да и перебивать его стали все, кто в столовой оказался. Оказывается, у этих ребят имелись свои идеи, некоторые интересные, хотя чаще – не очень. Рост думал иначе и о многом уже судил с высоты своего опыта пребывания в летателе. Он замолчал, только жевал, да так старательно, что Сонечка – милая хозяйка – даже слегка морщилась, словно своими гримасками могла помочь ему в этом нелегком труде.

Потом Мурад встрепенулся.

– Слушай, Гринев, если хочешь сегодня же вылететь в Боловск, то один грузовик как раз уйдет перед выключением солнца. Можешь с ними.

Сонечка удивленно повернулась к нему, потом отвела взгляд. Росту не составляло труда прочитать, что подумала она просто – они же завтра собирались, чтобы в световой день выйти… Но поняла, что Мурад настоял на этом отлете и по простой причине – не мог он спокойно видеть, как она с Ростиком возится, вот и нашел выход из положения.

– Ладно, – согласился и Ростик, – только дайте мне в дорогу побольше чаю какого-нибудь.

– Я тебе ухи в котелок насыплю, – тут же согласилась Сонечка. – Только сам пей, никому не давай. Уха наваристая получилась, не хуже мясного бульона будет, почти как для заливной рыбы, только вот ледника у нас нет… – И она умчалась на кухню готовить для Ростика специальный котелок.

Так и получилось, что Ростик уже вечером того же дня летел в грузовике в Боловск, причем от неожиданной усталости даже не позаботился познакомиться с экипажем, чего с ним прежде, кажется, не случалось. Ребята, впрочем, тоже не горели желанием свести с ним знакомство покороче. Были они какие-то чужие, Рост даже забыл, что у людей бывает такая отчужденность. Недоумевая по этому поводу, он устроился в большом, гулком трюме грузовоза на не вполне очищенных шкурах бизонов, которые летчики волокли с собой в город.

Его немного беспокоило, как летчики поведут грузовик в темноте, но тех, похоже, это не волновало. Они и весь следующий день продержались за рычаги, проделав почти треть пути, как мельком обмолвился кто-то из них, хотя Ростику казалось, что прошли они едва-едва четверть всего расстояния. Потом они присели на какой-то возвышенности за джунглями, где еще и Водный мир по-настоящему не начинался. Тут имелись следы многих других стоянок – кострище, запас относительно сухих дров, разный человеческий мусор и даже что-то похожее на большой шалаш, не очень умело сложенный из сухого тростника.

Следующие два дня Ростик провел в полудреме, изредка выглядывая в иллюминатор, чтобы оценить землю, над которой они летели. И хотя называть эту поверхность «землей» было неправильно, но с этой неправильностью оставалось только мириться, спорить с этим термином было бы глупо. Он даже попробовал пристроиться к иллюминатору, чтобы смотреть вниз все время, как, бывало, в поезде на Земле еще, едешь и бездумно смотришь на расстилающиеся перед тобой пейзажи с верхней полки, лежа на животе… Но удобно устроиться не сумел, и потом все-таки слишком уж часто он засыпал. Должно быть, от слабости. И все равно, лететь было очень приятно, давно Рост не чувствовал такой безмятежности, спокойствия и бездумья.

Вот только с желудком творилось что-то несусветное, Сонечкина уха оказалась очень кстати, хотя Ростик заметил мельком, когда пил совсем уже остывшее варево, как неодобрительно на нее косился кто-то из пурпурных загребных на заднем котле. Лишь волосатики, практически всеядные, иногда оглядывались без неодобрения, привлеченные запахом очень уж пикантных для них корешков, истолченных в настоящую приправу.

Грузовик долетел без привалов до Перекопской крепости, и так как Рост только спал, чувствуя, как к нему возвращается энергия, он попробовал было тут пересесть на какой-нибудь другой гравилет, чтобы быть в Боловске скорее, но Ада Бабурина, хотя так и не вышла к нему, когда всех кормили в общей столовой, передала, что других гравилетов не будет. Поэтому Росту пришлось ждать, пока летчики выспятся, а потому он оказался в городе только на пятый день после их отлета из Порт-Артура, за несколько часов до вечера. Первым делом он отправился на Октябрьскую, чтобы привести себя в порядок, но вымыться в горячей воде с помощью бакумуров, которые постоянно обитали в их доме и заведовали хозяйством, не успел.

Он едва поплескался в мамином душе, нагретом на солнце, с неожиданным удовольствием растираясь чем-то, очень похожим почти на настоящее мыло, и стал примерять одну из своих прежних рубашек, ожидая ужина, как к нему пришла Рая Кошеварова и почти официально предложила:

– Ростик, тебя в Белый дом вызывают, срочно.

– Ты у них теперь адъютантские функции выполняешь? – с улыбкой спросил он, соображая, стоит ли пытаться влезть в старую отцовскую штормовку или остаться в курточке, которую ему ссудила Сонечка.

Но на этот невинный вопрос Рая почему-то обиделась, видимо, полагала, что под адъютантскими функциями Ростик подразумевал какое-то не совсем достойное ее поведение. Поэтому она быстро ушла, даже не стала расспрашивать, как обычно поступала при встречах. Ничего не оставалось делать, как отужинать в одиночестве и отправляться пред светлые очи начальства по темным, но таким знакомым улицам.

17

Хотя, как Ростику казалось, он уже привык к скудному освещению, которое воцарилось в Боловске, он не ожидал, что недостаток света так ему не понравится. Света на улицах действительно было очень мало, лишь изредка светилось какое-нибудь дальнее окошко, да еще на задних двориках домов посолиднее других иногда отбрасывал свое зарево редкий факел. К тому же старые фонарные столбы куда-то исчезли, вероятно, их сожрал Зевс, потому что они были сделаны из чистого чугуна, и что характерно, вместе с проводами, а может, их убрали люди, когда собирали весь металл на вагоноремонтный завод для хранения… Как им казалось. Потому что и тот металл тоже вобрал в себя странный, малопостижимый с человеческой точки зрения металлолабиринт, находящийся за две с лишним сотни километров отсюда.

Впрочем, перед Белым домом факелы горели, а по его крыльцу из гранитных плит одиноко расхаживал постовой с ружьем под мышкой, словно старый сторож, который не знает, как следует обращаться с оружием. Рост даже хотел было сделать ему замечание, но передумал, почему-то это стало казаться неоправданной дерзостью.

В холле его задержал еще один постовой, он сидел за древним столом, у которого одна тумбочка была почти дочиста источена, по-видимому, борымом. Рост не помнил, чтобы летающие крысята, которые исправно наведывались каждую зиму, прорывались сюда, в главную резиденцию боловской власти, но он вообще так мало знал, как тут живут люди, что не стоило ничему очень-то удивляться. На главной лестнице, ведущей наверх, в главные кабинеты, его встретил Герундий, вот он обрадовался Росту, даже слегка приобнял за плечи, провожая в кабинет Председателя. А тот был еще любезней.

– Гринев, – Дондик вышел из-за стола, протягивая руку, – рад тебя видеть. Л-ру, как у вас, полудиких разведчиков, принято теперь здороваться. Садись, майор, рассказывай.

Рост уселся, огляделся. Как всегда с ним бывало, попадая в этот кабинет, он замечал произошедшие изменения. На этот раз оказалось, что те самые картинки разных существ, встреченных Ростом в плену, которые когда-то рисовала Баяпошка по его, Ростиковой памяти, оправленные в простые, но естественные для этих рисунков рамки, были теперь развешаны по стенам словно в галерее.

Ростик вздохнул. Этот разговор был необходим, но он опасался, что проведет его на высоте, хотя теперь, в отличие от сумбурных толков в Порт-Артуре, знал, что следует говорить, было у него время подумать, пока он бесполезным пассажиром валялся в грузовозе.

– Значит, так, Астахов умер потому, что… – и тогда он понял, что без пояснений ему не обойтись. – Был такой корабль, на Земле еще, назывался «Медуза», кажется. Когда он перевозил семьи британских офицеров, с детьми и женами, из Индии в метрополию, он затонул. Экипаж…

– Ты что нам рассказываешь? – подозрительно спросил Герундий.

Даже Председатель его поддержал:

– Это имеет отношение к делу?

– Экипаж сделал что мог, спустили шлюпки, высадили пассажиров, сгрузили необходимый запас пищи, воды и даже одежду. Их подобрали через несколько дней, при том, что с их запасами они могли продержаться несколько недель. То есть у них было все – вода, еда, одежда, даже средства сигнализации, чтобы обратить внимание любого проходящего корабля. Повторяю, положение их было далеко не безнадежным, фактически у них не было причин чрезмерно волноваться… К тому же их и нашли через несколько дней, как я сказал, подобрали и обеспечили доставку в Британию.

– И что? – спросил подозрительный Герундий.

– А то, что все люди в лодках старше какого-то возраста, кажется, лет двенадцати, были мертвы. Они умерли, хотя внешних причин для этого не было, им даже погода благоприятствовала, шторм довольно быстро улегся, после того как корабль погиб. – Рост и сам не знал, откуда он знал эту историю, но сейчас, как ему показалось, именно так следовало рассказать то, что он придумал, иначе ему бы не поверили. – Но дети, все дети – были живы, даже не особенно испугались, по крайней мере, не успели сообразить, что им следует бояться. Конечно, по умершим родителям кое-кто из них горевал, но тоже по-детски, не осознавая, что родители умерли.

– Не понимаю, – мерно уронил Председатель.

– Они умерли от неподготовленности к выпавшему им испытанию. Умерли от страха, с которым не сумели справиться. Было время, мне отец рассказывал, чуть не на половине железнодорожных станций и в комнатах для пассжиров в портах всей Британской империи висела картина под названием «Плот с «Медузы», сейчас я забыл автора, но суть не в этом, конечно. А в том, что художник, чтобы хоть как-то объяснить эту массовую гибель людей, приврал, как водится – нарисовал необыкновенно крутые волны, шквалы… Которые в действительности выдержали даже все спасательные лодки.

– Какое отношение эта история… с «Медузой» имеет к нам?

– Самое прямое. Мы тоже, в каком-то смысле, оказались в таких же лодках. Перенос, фигурально выражаясь, был нашим крушением. И вот что мне как-то сказала мама.

– Таисия Васильевна, – уточнил Герундий, Ростик кивнул, словно имя его мамы нуждалось в подтверждении.

– Она сказала, что Перенос должен был очень здорово отозваться на психике людей, по ее мнению, многие должны были помешаться или утратить все социальные правила поведения, например стать бандитами… Потому что основные связи с привычным миром, социальные корни жителей Боловска оказались обрублены слишком резко. Но, – он слегка перевел дыхание, – вот ведь какая штука – этого не произошло. У нее сложилось впечатление, что та сила, которая нас сюда перенесла, позаботилась о том, чтобы выжили практически все, даже не самые стойкие. Иначе… нет, не эксперимент, но что-то с этим понятием сходное, что с нами и произошло, стало бы бессмысленным.

– Дальше, – очень мягко предложил Председатель.

– А дальше все просто. У Астахова был очень маленький запас этой вот адаптационной способности к Полдневью. Когда он истек, закончился, Леша умер. Как те взрослые, которые оказались в море на плотах и лодках с «Медузы».

Герундий улыбнулся.

– Глубоко копаешь, – это был у него такой юмор, немного грубоватый даже для милицейского офицера. Впрочем, по его лицу было видно, что он врабатывается, пытается понять, что говорит Ростик. – Давай дальше.

– Я предлагаю, чтобы впредь Докай учитывал адаптационные возможности людей к Полдневью, Переносу и всему, что с нами случилось. Особенно это важно для тех, кто помнит, и хорошо помнит, какой была жизнь на Земле.

– Та-ак, – протянул Дондик. – Не зря тебя, видно, Докай своей философией, как ты однажды выразился, пичкал. Продолжай, ведь это еще не конец, верно?

– Понимаете, все прочие расы живут тут много поколений. Им эти проблемы невдомек. Они просто забыли, каково это – оказаться сразу после Переноса. Они не умеют учитывать эту особенность. Или, приглядываясь к тому, как мы тут осваиваемся, решили, что мы, ну скажем так… безразмерные. Очень выносливые. – Ростик вздохнул. – Даже Зевс, кажется, на этом прокололся. Но только на этом, и ни на чем больше.

– А что, вполне возможная вещь, – вдруг согласился Дондик и внимательно посмотрел на Ростика. – Знаешь, Гринев, я бы и спорил, но ведь все равно, то, что ты высказал, почему-то так и останется, войдет в фольклор… Виноват, в расхожее мнение, поэтому, – он повернулся к Герундию, словно спорил с ним, – проще согласиться, и дело с концом.

Что-то в такой податливости обычно суховатого и даже жесткого в своих мнених Председателя было необычным, но Рост не захотел сейчас разбираться. Ему важно было продолжать.

– К тому же этот летатель, в который Астахову не повезло попасть, какой-то необычный. То ли Зевс с каждым из них по-особенному обращается, то ли напрямую экспериментирует, не знаю. Но он… В общем, он пытался есть траву, – подвел итог Ростик. Или ему так показалось – что можно подвести итог своим объяснениям.

– Они же для этого не приспособлены, – высказался Председатель Дондик. – Они же хищники от природы, по замыслу и по конструкции.

– Удивительно, правда? – согласился Ростик. – Это и навело меня на мысль, что Астахов в чем-то своего гиганта испортил. А потом я понял, во всем каким-то образом замешан сам летатель, он необычный, у него… Возможно, у него немного другая задача, чем просто долбить пауков, как мы предполагаем.

– То есть каждый гигант – личность? – спросил Герундий, нахмурившись. – Может, он просто рылся в куче отбросов, а тебе так из-за высокой травы показалось? – Была у него такая милицейская манера проверять чужое мнение на прочность.

Председатель отмахнулся от него и спросил в упор:

– Так что же, остальным летунам ничего в их-то птерозаврах не грозит?

– Ну, как сказать, если не считать того, что наездники… Как вам, вероятно, уже не раз докладывали и без меня, работают до изнеможения, потом даже есть нормальную пищу не могут… Есть еще одна штука. Но пока я прошу обратить внимание, чтобы друг-Докай к каждому из гигантов внимательнее присматривался и подбирал наездников в соответствии с их… неожиданными особенностями, возможно даже – предпочтениями. И объезжать каждого из них следует очень внимательно, и лучше, если этим займется очень опытный летун, с большим запасом адаптивности.

– Та-ак, – протянул Дондик, – это хорошая новость. А что ты подразумевал под еще какой-то штукой?

Он не знал, как ему следует теперь говорить то, что он передумал за эти последние спокойные дни, но это тоже следовало назвать своими именами, поэтому он начал напрямую:

– Я сейчас буду говорить не очень приятные вещи, но иначе нельзя. Для меня, по крайней мере. Нам следует после этого случая очень точно осознать, что у нас, вероятно, возникает какая-то другая степень неадаптированности. Я имею в виду неспособности чинуш выбрать правильную систему отношений с этим миром, нашим Полдневьем. Тем более что власть уже проявляла свою дезадаптацию в полной мере. Нет, не сейчас, но было же, было, к сожалению.

– Ага, – уронил Герундий, – недаром этот… – кажется, он выругался про себя, – Борщагов хотел у пурпурных гауляйтером сделаться, сучий потрох.

– Я имел в виду не Борщагова, – грустно сказал Ростик, – а то, что произошло с Рымоловым, с Мурадом… – Он помолчал. – К сожалению. – Снова выждал паузу, именно выждал, хотя ему-то было все ясно. – Они покорились нашей русской привычке чиновничества к безответственности, оказались слишком слабы, чтобы противостоять этому… обычаю наших земных предводителей.

– Ты что предлагаешь-то? – спросил Председатель настороженно.

– Я предлагаю обрести этот мир для себя, – сказал Ростик просто. – Прежде всего потому, что мы как-то так жили, особенно тут, в Боловске, словно в одно прекрасное утро можем проснуться и оказаться снова на Земле. Это важно, это подтачивает наши силы, лишает нас какого-то шанса действовать правильно. И важнее всего именно здесь, в центре, где принимаются наши самые серьезные решения. И тогда… только тогда наши пилоты, столкнувшись с неведомым, перестанут действовать по шаблону, не будут разрываться между заложенными в них личностными режимами адаптации и привезенными с Земли схемами косного начальствования.

– Ты хочешь сказать, Астахова подвело то, что он был опытным пилотом? – спросил Герундий недоверчиво.

– Помимо пилотского прошлого он слишком долго пробыл распорядителем в Перекопской крепости. И слишком привык работать не на конкретную ситуацию, а для отчета перед начальством, как я полагаю. А нужно понимать, что прежние наши «грехи», увезенные еще с Земли, способны убивать, особенно сейчас, когда искусственная, может быть, внушенная способность к адаптации заканчивается. Как невозможность принять существующую реальность убила взрослых людей в лодках с «Медузы».

– А практически? – было даже не очень понятно, кто это спросил, кажется, все-таки Председатель.

– Детей, как однажды мне предложил кто-то из аглоров, мы сажать в гигантов не будем. Хотя они, возможно, и справятся, но пусть уж лучше…

Он не знал, что еще следует говорить, а потому умолк.

– Хорошо, что ты сказал – «наши грехи», – проговорил Дондик после изрядного размышления. – А то я уже подумал, что ты – совсем… оттуда.

– Я – отсюда, и вы это знаете.

– Теперь – уверен. – Дондик с силой потер лицо. – И теперь гораздо лучше понимаю, например, почему ты просил не разбивать пауков до конца, а попытаться включить их в наше… сообщество.

Ростик насторожился, что-то в тоне Председателя ему опять не понравилось.

– Не вижу тут никакой связи пока, – полувопросительно сказал он. – При чем тут наша внутренняя организация и… пауки?

– Понимаешь, кто-то отдал приказ Бабурину отбомбиться по новой башне пауков. Ну, теми бомбами, которые растворяют их псевдобетон в желе. И он это сделал, сегодня утром получили его донесение… Он еще упомянул, что приказ получил письменный, только не понял подписи.

– Что? – Рост даже не поверил сначала, просто не знал, что такое возможно. – Как это? Подпись не разобрал, отбомбился… Да я неделю назад был там, в летателе, башню комши строили вполне усердно, и ничего с ней не случилось.

– Говорят же тебе, только сегодня получил доклад. Совершенно неожиданно для себя. И для всех наших… – Дондик сделал неопределенный жест в сторону двери, за которой была приемная. – Значит, это произошло как раз в эту прошедшую неделю.

– Так ведь – «если враг не сдается…» – вставил Герундий. Он, кажется, не все теперь понимал. – Да мы же с ними воюем, трава эта, которая должна была их вытеснить, – твоя идея.

– Или война за шхеры, – добавил Дондик. – Знаешь, как сложно строить эту крепость на том конце континента?

– А если пауки сдались? – спросил Рост, вдруг разозлившись так, что едва мог раздвинуть зубы, чтобы это проговорить. – К тому же я предлагал не прямые действия, в лоб, а косвенные, которые не загоняли их в угол, а оставляли возможность… Если хотите, оставляли возможность сосуществовать с нами.

– Ты заметил, как он вежливо нас пропесочил, Герман? – Дондик повернулся к главному милиционеру Боловской цивилизации, усмехнулся.

– Нет, подождите, что же теперь? – Ростик говорил почти шепотом, но в его голосе звучало… Да, звучала обреченность.

Дондик посмотрел на него чуть смущенно.

– Мне и самому это не нравится. Но что сделано, то сделано. Возможно, ты был прав, идти на пауков в лоб, как ты выразился, не следовало, может, вообще нужно было даже летателей отозвать, глядишь, они бы и успокоились. А мы бы траву продолжали сажать, присматривались… Но кого-то очень испугали доклады о том, что они гораздо лучше вооружены теперь. И у кого-то, возможно, не выдержали нервы. Вот и вышло… Меня гораздо больше во всей этой истории злит, что я не знаю, кто же у нас такой инициативный, что приказы Бабурину отдает. Да и сам Бабурин… Не переспросил.

Теперь Ростику следовало просто утихнуть. А то, чего доброго, согласно чиновной логике, могло получиться, что Бабурину и достанется за то, что он, якобы, «не переспросил». Он опустил голову и стал рассматривать свои не совсем чистые пальцы. Хотя думать теперь следовало только о том, что творилось там, на юге и восточнее – у пауков.

– Задание тебе будет такое, – Председатель подумал и вдруг замолчал, причем было ясно, что надолго. Он сам не знал, как закончить фразу.

– Да, если пауки теперь решат снова на нас напасть, то… обретение мира у нас получится, – все же выдавил из себя Рост.

– Если хочешь знать, – сказал Герундий, – было у нас недавно такое обсуждение на Совете города, мол, если мы их разбомбим, они откажутся от давления на корабль в озере. Хотя, кажется, ни к какому определенному решению мы тогда не пришли. – Он вдруг чуть откачнулся от стола. – Что вы на меня так смотрите? Я этого приказа не отдавал, кто-то другой постарался.

– Перестарался – так вернее, – сказал Председатель.

Здорово, подумал Ростик, у нас, оказывается, уже и приказы, которые могут спровоцировать войну с пауками, отдает неизвестно кто, а называется это – «перестарался».

– Смотаешься на юг? – спросил вдруг Председатель. – Посмотришь, может, они и не собираются… на нас злиться?

Ростик вздохнул. Он смотрел на обоих, сидящих с ним за столом людей даже не с подозрением, а с жалостью. Ему самому было неприятно это чувство, которое он сейчас к ним испытывал, он привык уважать старших, особенно если они умели взваливать на себя большую, чем у него, ответственность. Но ничего не мог с собой поделать… И молчал, конечно.

– Злость тут ни при чем, – Рост решил не обострять. – А за пауками теперь нужно следить все время. И не делать скороспелых выводов.

У этих людей имелись сомнения, а это было, что ни говори, обнадеживающим признаком. Хотя, если подумать, это свидетельствовало о том же… что погубило в свое время и Рымолова, и даже неглупого Мурада. Это называлось – русская чиновная безалаберность.

– В общем, – Дондик решился, – сам формулируй свою задачу. Только придумай, пожалуйста, что-нибудь, что можно сделать теперь с пауками. Я готов выслушать любое твое предложение, самое неожиданное.

Он попробовал усмехнуться, но теперь-то Рост отлично видел, что ему и впрямь было не до смеха.

18

Ростик сидел в подвальной комнатке перед экраном, на котором можно было подглядывать за этим миром. Именно подглядывать, с неудовольствием подумал он. Жалко, что настоящей связи не удается добиться. То, что и такое подглядывание было чудом, он уже не вспоминал.

– Вооруженные пауки переключились с попыток атаковать корабль на оборону тех, кто идет стороной, можно сказать, в обозе, – сказала Баяпошка. – И вместе с обозом их немногим меньше миллиона особей.

В шлеме сидел какой-то очень молодой аймихо, почти мальчик, но работал он виртуозно, Ростик с завистью наблюдал за ним, сам он скорее всего так уже не сумеет, сколько бы тут ни тренировался.

Изображение на экране было четким, лишь слегка по краям оплывало и увеличивалось, как в фотоаппарате с коротким фокусом, меняя привычную человеческому глазу перспективу. К тому же парень в шлеме очень естественно, не теряя общего вида, переходил от одной точки зрения к другой, то есть сейчас он «скакал» по ракурсам, которые открывались людям в птерозаврах на всю орду пауков.

Вот что при этом выходило. По северному берегу Гринозера, там, где река, впадающая в него, была еще проходима вброд, двигался сплошной поток пауков. Их было очень много… хотя нет, это слово уже не подходило, – их были тьмы, и тьмы… Скорее всего Баяпошка не ошиблась, когда назвала цифру в миллион особей, она вообще взялась консультировать Ростика, даже когда это было не нужно, словно он был совсем тупой и сам не соображал, что видит.

За этой сплошной рекой пауков, как и прежде, во время их первой атаки на человечество, когда они шли к Перекопу, оставалась волна слабо колышущихся нитей, и не было ничего живого, даже травы. Они съедали все.

Паренек в шлеме мягко перетек к летателю, который находился где-то совсем в конце этого безразмерного потока. Тут уже было мало сбитых в кучку групп пауков, они шли широко, потому что для них пищи осталось совсем мало. Но они тоже двигались.

Летатель нанес удар, одного из самых крупных пауков подхватил, поднял, сбросил. Паук неловко качнулся в воздухе раз, другой и грохнулся на землю. Он был еще жив, летатель поднял его не слишком высоко, но на него тут же накинулись те восьминогие, кто вышагивал неподалеку. Причем некоторые из них бежали, чтобы урвать хоть кусок чего-то более питательного, чем несъедобный хитиновый панцирь. Летатель выждал и еще раз спикировал, на редкость точно. Ростик спросил:

– Кто у них так работает?

– Израилев, – тут же отозвалась Баяпошка. – Он всегда заходит для удара чуть сбоку и с разворотом. Раньше-то прямо прыгал на спину, но недавно получил удар лапой по крылу, видишь, как ему трудно взлетать? Это значит, крыло еще не зажило.

– Сколько они всего набивают за день?

– В сутки, Рост, – Баяпошка была серьезной, словно в церкви, – они почти не спят, поэтому – в сутки. Иногда получается до трех-четырех сотен, лучшие – до пятисот. Но их мало, не больше полутора десятков осталось… И не все такие ловкие. Поэтому лучше полагать, что всего тысяч пять-шесть. – Она неожиданно вздохнула. – Иногда мне кажется, только жертвами наших атак они и питаются, задним-то еды не остается, сам видишь.

– Пройти им нужно тысячи две километров, это значит… Месяца три. Если считать, что в месяце у нас по двадцать одному дню, и ребята не сбросят темпов, и их существенно не перебьют… Выходит, они ликвидируют тысяч триста пауков. Здорово, – он действительно думал, что такая защита может считаться сверхэффективной. Во время первой войны с комши только ее, возможно, хватило бы для победы.

– Неправильно считаешь, – к ним повернулся Саткли-хо, который сидел на скамеечке чуть спереди них. – Когда они дойдут до леса, скорее всего их еще немного задержат двары. Сначала в лесу на той стороне континента, потом наши, которые под боком. И это будет стоить им… От нескольких десятков тысяч пауков до сотни тысяч. Конечно, хотелось бы побольше, но… только если вмешаются двары.

– Если вмешаются, – спросил Ростик, – вы в своей машинке это увидите?

– Там Квадратный, – напомнила Баяпошка. – Он уже месяца три не вылезает из Гулливера, его давно сменить пора, но у нас наездников мало… И он сам не хочет. Кажется, прижился у ящеров или какой-то план придумал.

– Тогда еще остается посчитать междулесье, – добавил Ростик. – Кто знает, пройдут они там?

– При их равнодушии к гибели некоторого числа своих непременно пройдут. Кроме того, невидимые прыгуны не сумеют нападать на них так же ловко, как на людей, – высказался Саткли-хо. – Паук слишком велик, чтобы захватить его целиком, а нападать со стороны головы – значит попасть в его жвала.

– А переправы через реки? – спросил Рост. – Их там, если мне не изменяет память, пять больших и масса мелких.

– Мелкие не считаются, их можно вброд перейти, – проговорила Баяпошка. – Пауки это умеют.

– Добравшись до леса, они почти наверняка запасутся древесиной и будут тащить ее с собой, пока не перейдут последнюю реку, – добавил и Саткли-хо. – Ума для этого у них хватит.

– Если мы начнем бомбить плоты бабуринскими колбами, заражать древесину, можно их остановить? – спросил Ростик.

– И колб не так уж много, всего-то пара сотен, и древесины они способны наломать столько, что… для плотов хватит, сколько их ни отравляй. – Саткли-хо решительно повернулся к экрану, по его мнению, расчеты кончились.

– Все равно хлипко они войну продумали, – сказанул Ростик, – на пределе возможностей. – И тут же почувствовал, как Саткли-хо отчетливо читает его отношение к этому наступлению восьминогих, пробуя выяснить, насколько он тут провидец, а в какой мере принимает желаемое за действительное, что свойственно людям.

– Лучше считать, что тысяч четыреста к нам прорвутся. А это значит… Туго нам придется, – Баяпошка нахмурилась, чего с ней обычно никогда не происходило.

– Начальство подсчеты эти знает? – спросил Рост.

– А ты разве нашу докладную не видел? – спросил кто-то со стороны Саткли-хо, но точно не он, в темноте было не видно, кто именно.

Ростик из вежливости кивнул и стал тереть лицо, почти как Дондик. Четыреста тысяч… Нет, лучше полагать, что полмиллиона. Много это или мало? Даже для летателей это на полгода войны, хотя нет… Тут окажутся пауки, отлично вооруженные пушками, и потому нападать на них летателям станет гораздо труднее, к тому же и среди гигантов будут потери, а это значит… что придется еще труднее.

– А если борым активизировать пораньше, чем он обычно к нам приходит?

– В ноябре, когда они тут появятся, борыма еще не бывает. К тому же, если они прижмутся к лесу, где волны летающих крыс уже выдыхаются, – мерно заговорила Баяпошка, – тогда потери у них будут незначительными. И мы не знаем, поддержат ли нас двары из нашего леса, вполне могут уйти в свои заросли и просто переждут нашествие.

– Значит, нужно сделать так, чтобы наши тоже по ним ударили, – сказал Пестель, он-то, вполне осведомленный из боловских начальственных источников, конечно, знал все, что здесь говорилось. Но сидел, как и Рост, не спуская глаз с металлического экрана.

– Ты знаешь, как это сделать? – спросил его Перегуда, он тоже был тут, вот только больше молчал, чем разговаривал. Даже когда Ростик задавал ему разные вопросы, он отмалчивался, кажется, не верил, что это наступление комши обернется победой человеческой цивилизации Полдневья.

Пусть уж тогда лучше молчит, решил Ростик. Неуверенных и сомневающихся у нас и без него хватит.

– Теперь, крейсера, – снова заговорил Ростик. – Как бы потолковее прикинуть их огневую мощь?

– У пауков едва ли не сотня тысяч пушек, – отозвалась Баяпошка. Снова вздохнула. – Простые лодки они сбивают, словно те из бумаги сделаны. И крейсерам достается. Мы уже с десяток экипажей… полностью заменили. – Кого из наших?.. – Ростик недоговорил.

– Многих, кроме тех, кто в Дальний грузы таскает, те не очень пострадали пока. Изыльметьева разок подранили, хотя машину до корабля в озере он довел… Еще крейсеры Семецкого и Федорова сбили, Черныху досталось…

Этих ребят Ростик не знал, если и видел, то не мог вспомнить.

– В основном досталось пурпурным, они вообще теперь отказываются в экипажи вербоваться, – Перегуда скрипнул зубами. – Союзнички… Все больше настаивают, чтобы остатки Лагеря на корабль в озере перетащили. Как будто мы их там бросим, на съедение.

– Наших тоже придется эвакуировать, – проговорил Пестель нехотя. – И на корабли, что у Одессы стоят, и на восток, к Перекопской крепости.

– А Чужой? – спросил кто-то из аймихо. – Там же библиотека.

Ему никто не ответил. Нехорошее, гнетущее молчание повисло в подвальчике, где все старательно делали вид, что рассматривают экран. Но там ничего нового не было, летатели пикировали, били пауков одного за другим, и сейчас-то, несмотря на их виртуозную работу, было ясно, что этого мало, очень мало.

Внезапно Перегуда поднялся со своей скамейки, пошел к Росту, от чего сходство с сеансом в старом кинотеатре только усилилось. Он даже кому-то ноги отдавил, как бывало в таких случаях на Земле, а оказавшись рядом, положил Ростику руку на плечо.

– Ты что думаешь, прорицатель? Справимся мы на этот раз?

Рост поежился, не нравилось ему, когда с ним вот так, словно он урод какой, а не обычный человек с красной кровью. Перегуда понял этот жест по-своему, снял руку, но легче от этого не стало.

– Ты давай, Рост, излагай, – на все помещение предложил и Пестель. – Ты же здесь уже три дня сидишь, только вопросы задаешь, словно… И не ты совсем.

Наконец Ростик выдавил из себя:

– Не знаю я… Думаю, что это не настоящая война. Это какое-то отвлечение нашего внимания от чего-то… Еще более опасного.

– Что может быть опаснее, чем миллион вооруженных пауков? – спросил в упор Перегуда.

– Сказал же, пока не знаю.

– Не юли, Рост, тебя серьезно спрашивают, – Пестель, оказывается, тоже нервничал.

Да и есть от чего, мрачно подумал Ростик. Вслух же заговорил совсем о другом:

– Если пауков на подходе к нашей территории останется тысяч триста или около того, а это вполне реально, то мы уцелеем. Не полностью, разумеется, потери неизбежны, война предстоит жестокая. Но все равно, что-то тут не так, не стали бы пауки бросаться в такую безнадежную для них атаку, едва ли не самоубийственную… Им было бы проще переждать, пусть мы даже и разрушили их новую башню.

– Да, с этой башней как-то глупо получилось, – сказанула Баяпошка.

– И ведь главное, – Перегуда подвинул кого-то из аймихо, сел на краешек скамьи поблизости, – никто так и не признался, что отдал этот приказ. А ребята на Перекопе его получили… И просто сделали свое дело.

– А может, начальство умалчивает, у кого из них… такого ума палата? – спросил Ростик. Ему не ответили, вероятно, тему следовало все-таки сменить. – Ладно, это уже неважно. В любом случае все спишут на коллегиальность решений. Или соврут, что неправильно поняли разведсведения… В итоге, как тогда, когда Хвороста на беззащитных лодчонках против крейсеров послали, будут талдычить, что нужно же было что-то предпринять…

Он, кажется, разошелся, хотя и не хотел, эмоции сейчас только мешали.

– Ты думаешь, именно разрушение новой башни спровоцировало их поход на нас? – спросил Саткли-хо.

– В том-то и дело, что это… не главная причина. Конечно, если бы не эта глупая бомбежка, они бы лучше подготовились, и все равно… Может, не этим летом, так следующей весной… Ведь паукам нужно правильно рассчитать время, чтобы и голодать в походе поменьше, и добраться до Боловска, когда они еще от морозов активность не потеряют.

– Это понятно, – Перегуда был напряжен, но сдерживался. – Ты о той, другой угрозе что можешь сказать?

– Ничего, – отчетливо сказал Ростик. – Только она должна быть, иначе… – он мотнул головой на экран, – эта атака восьминогих бесполезна. А на самом деле все построено очень разумно, очень точно и расчетливо. – Он помолчал. – Это не жест отчаяния пауков, это часть очень эффективного плана. Результатом которого должно быть уничтожение… Полное уничтожение Боловской цивилизации, уничтожение всех людей, скорее всего уничтожение Зевса, что могут проделать только пауки, потому что они отлично умеют копаться в земле и даже, при желании, способны Олимп подрыть, чтобы до металлолабиринта добраться. И к тому же, как было сказано, библиотеку и Широв тоже не следует сбрасывать со счетов.

– Библиотеки Динке, – негромко поправила его Баяпошка.

– Кстати, кто такой этот Динке? – спросил Ростик, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. – Святой, ученый, составитель?

– Это старое племя, которое когда-то обитало вместе с Шир Гошодами, которые придумали этот способ создавать каменные плиты, – пояснил Саткли-хо. – Они практически не разрушаются от времени и удивительно легкие для своего размера, каждую можно в руках удерживать.

– Я заметил, – кивнул Ростик, вспомнив, как он читал с Докай эти скрижали в Чужом. – Но люди называют библиотеки именем собирателей или тех, кто создавал тексты, а не в честь способа фиксации.

– На самом деле способ фиксации важнее, чем имена составителей.

– Они не стареют, допускаю, – сказал Пестель, – но их можно уничтожить.

– Уничтожить можно все, только для этого нужен тот, кто обладает силой, – пояснил почти по-своему, по-аймиховски некто невидимый в темноте.

– Например, разрушающие башни комши бомбочки, которые изготавливают Ширы, – добавил Ростик.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Пестель.

– То, что паукам может казаться, если они уничтожат Чужой, у них будет возможность жить как прежде, как встарь, с башнями и налаженной торговлей с морскими племенами. А мы – просто попутно подлежащие уничтожению враги, которые умеют доставлять эти бомбочки антигравами. И с их точки зрения эта война… Вовсе не бессмыслица, не самоубийство, а предприятие по уничтожению таких опасно умелых Широв, пусть и с неизбежными потерями.

– Такая гипотеза тоже кем-то была предложена, – сказал Перегуда. – Но от нее отказались… Сочли, что в таком случае паукам должно быть про нас слишком многое известно, чего, как мы полагаем, пока не наблюдается.

– Скорее всего потому, что эта гипотеза ничего в принципе не меняет, – уронил Ростик. – Кроме одного, защищать придется не только Боловск, но и Чужой, и весьма серьезно защищать. А в общем… Это тоже пока неважно. Теперь надо придумать, что делать. – Он повернулся к Баяпошке, привык, что она все тут для него устраивает. – Можно получить гравилет, хотя бы невооруженный, но быстрый, с выносливым и надежным пилотом, чтобы смотаться туда?

– Куда? – спросил Перегуда. – И зачем?

– Экран, конечно, хорошо, но он не дает… чего-то важного, что можно определить только на месте. Вот поэтому мне следует туда слетать.

– Что ты собираешься искать? – спросил Пестель.

– Скорее, не искать, а исследовать, – пояснил Ростик. – Скажу сразу, я полагаю, что, пока главная угроза не проявилась, нужно исследовать междулесье, это у нас единственный пока не вполне явственный фактор. Он может оказаться очень серьезным, ведь идти паукам придется по самой, может быть, опасной территории нашего континента. И обойти ее им не удастся, ведь по болотам они ходить не умеют. Или?… Нет, построить гать длиной в сотни километров, которая бы многократно выдерживала их вес, – нереально.

Последнюю фразу он высказал, вероятно, для себя. Баяпошка ответила, как всегда, правильно и дельно:

– Сегодня, хоть через четверть часа, я могу организовать вылет в Боловск, до аэродрома. А там уж сам решай, с кем и на чем тебе лететь.

– Ростик, может, мне с тобой? – спросил Пестель.

Рост улыбнулся, ему на миг захотелось, чтобы они вместе, как встарь… Но он подавил это чувство.

– Джордж, – обратился он к другу старым прозвищем, – путь неблизкий, лучше мы пойдем без перегруза.

– Вот только хорошо бы еще знать – зачем? – буркнул Перегуда, кажется, он был очень расстроен тем, что увидел на экране.

А Ростик про себя подумал, действительно, неплохо бы это знать. Но пока оставалось только надеяться, что хоть что-то дельное выяснится в этом его походе, который он так неожиданно задумал.

Часть IV

Атака пауков

19

Сверху все выглядело даже не очень страшно: ну, спины пауков, ну почти полностью закрывают землю. Однако за те три дня, что Ростик их разглядывал из обычной антигравитационной лодочки, картинка уже примелькалась. Изыльметьев тоже сидел спокойно, а ведь был момент, еще на аэродроме, когда Серый упрашивал взять его пилотом, мол, все равно все в разгоне, Росту показалось, что с бывшим лучшим учеником Кима что-то не в порядке, что-то необратимое произошло после того, как его атаковала прыгающая из ниоткуда невидимая медуза. А потом еще, как недавно выяснилось, его еще и пауки сбивали…

Пауки дошли уже до небольшого, чуть больше сотни километров, промежутка между южным лесом дваров и отрогами горной гряды, окружающей Гринозеро. Все-таки некстати, решил про себя Рост, это озеро назвали его именем, пусть даже он первый нанес его на карту, а потом привел сюда корабль, где отсиживались сейчас пурпурные и где находилась главная база человечества на южном берегу контитента. Да мало ли кто здесь, в Полдневье, что открывал и наносил на карту? Не все же поступали так… нескромно. Хотя, если честно, он тут был ни при чем, так вышло, что его фамилия «удачно» приклеилась и к этому водоему, и к этой местности. К сожалению.

Воздух был прозрачен, видно было далеко, а потому голова сама поворачивалась в степи, лежащие на северо-западе, в междулесье, где люди и все звери исчезали неизвестно куда. Странно это было, но это было и потому требовало исследования, осознания в любом случае.

– Ты не головой крути, – вдруг довольно резко выговорил Изыльметьев, у него из-за всех ранений и шрамов испортился характер, а ведь Ростик помнил его совсем другим – покладистым, вежливым и весьма сдержанным. – Ты бы лучше, майор, понял, что они делают.

– С этим-то понятно, – отозвался Ростик нехотя, – они лес рубят, заготавливают древесину, чтобы плоты вязать, чтобы через реки переправляться.

– Значит, они о реках знают?

– Отчего же им не знать? Они тут, если не считать дваров, самые сильные звери, могли разведчиков и до междулесья высылать. Или их охотничьи партии сюда доходили… Ведь мы так и не установили, как у них вообще мозги варят.

Изыльметьев чуть повернулся к нему, не до конца, но Ростик все равно слегка содрогнулся. Его лицо представляло собой сплошной кусок сожженной кожи, но не так, как обгорали, например, танкисты во время Отечественной на Земле, а гораздо хуже. Кожа омертвела, собралась складками и стала какого-то жуткого коричневато-желтого цвета. Это у него произошло из-за той медузы, черт бы ее побрал. Кажется, некогда очень даже симпатичный Изыльметьев изрядно переживал по этому поводу, даже с девчонками после травмы у него не получалось, как Росту сказала на аэродроме одна из подружек Василисы, служившая переводчиком между пурпурными пилотами и людьми. К Росту она почему-то питала самые дружеские чувства, вот и наболтала, чего можно было бы не рассказывать.

– Ты как себя чувствуешь, Сергей? – спросил Ростик, чтобы хоть что-то спросить.

– Ты о ранении? – Серый вздохнул. – Я же тебе еще на аэродроме докладывал, командир, что я здоров. Выносливость полностью восстановилась, могу служить… Или у тебя есть сомнения, претензии?

У Роста их не было. Изыльметьев действительно оказался отменным пилотом, хотя только-только вышел из госпиталя после ранения над Гринозером. Вот только одно было удивительно, он взял себе в напарники двух пурпурных пилотов, одного звали Сабур, другого – девушку – Мириам. Оба были габатами, девушка, правда, была чуть крупнее. У них имелось одно исключительное свойство, оба умели отлично крутить котел. Когда один из них сидел за рычагами в помощь Серому, а загребной уставал, у котла вставал другой из пурпурных. Лишь иногда кто-то из них просил Ростика на пару часов сменить их за рычагами, чтобы все-таки отдохнуть в башенке с пушками.

С этой лодкой тоже было не все понятно. Начать с того, что без этих пушек Изыльметьев лететь отказался, когда узнал о задании. Мотивировал тем, что над этими пространствами много прозрачных китов, хотя они ходили тут не стаями, как над Одессой. Это было понятно и разумно. Но еще Изыльметьев на эту же летающую бочку установил дополнительных три орудия, под брюхо, между передними блинами. Ими мог стрелять любой из пилотов, хотя обычно ни один из пурпурных пилотов к гашетке даже не прикасался, стрелял только сам Серый.

Еще он покрыл эту лодочку специальным составом, объяснив, что улучшает ее аэродинамику и, следовательно, скорость. Лодка действительно оказалась быстрой, но Рост подозревал в этом составе еще какое-то свойство, может, Изыльметьев верил, что засохшая… грунтовка сделает обшивку более прочной и та выдержит попадания из пушек комши?

Обычно они ходили над пауками весь день, а на ночь, не возвращаясь на корабль, присаживались на краю Водного мира, где было посуше и побезопасней, охотились для ужина, отсыпались, потом взлетали снова. И опять ходили кругами над рекой паучьих спин. Хотя момент, чтобы лететь за топливом для антиграва, неумолимо приближался. Вот только Изыльметьев тяготился, оказываясь среди людей, хотя на корабле их служило менее полусотни, остальное его население составляли губиски, и при желании на всей этой невероятно большой конструкции можно было неделями не встретить человека.

– Командир, – вдруг заговорил Изыльметьев, – когда вернемся, может, похлопочешь, чтобы меня в гиганта пересадили?

На гигантов у Серого была надежда. Он рассчитывал, раз они Еве Бахметьевой новую ногу вырастили, может, они и ему физиономию подправят?

– Ты сколько в летателях времени провел за эту зиму? – спросил Рост. – Месяца три, а то и четыре?

– Не меньше, – нехотя признал Изыльметьев.

– И никаких особых улучшений, как мне рассказали, не произошло.

– Не знаю, – вдруг едва ли не жалобно проговорил пилот, – не понимаю. Почему так вышло со мной? Другим они все залечивают, а мне… Может, я неправильно думал в них? Или мне какого-то нестоящего летателя подсунули? – Он помолчал. – При желании я могу договориться, чтобы Ева мне своего на время ссудила.

– Договориться можешь, Ева – девушка добрая. Но вот что любопытно, у меня есть пятна на коже, которые паучки у жертвенного столба на Вагосе, в плену у кваликов, оставили. – Изыльметьев кивнул, он читал ту дурацкую книжку, которую Рост написал, вернувшись домой. – Они остались. А это наводит на мысль, что химические ожоги или те травмы кожи, которые оставляет пищеварительный сок, почему-то им не поддаются. У гигантов выходит лечить только механические повреждения человека. Но не травмы от химии.

– Утешил, – вздохнул Изыльметьев. – Так что же мне, до самой смерти ходить с такой-то рожей?

– Преувеличиваешь ты, Серега, каждый знает, что это не просто так получилось, а на войне, и через пару минут, как с тобой разговоришься, уже забываешь об этом. Один ты и помнишь… По поводу своей физии.

– Была бы у тебя такая, тоже бы помнил. – Он снова вздохнул. – Мне по ночам снится, что я нормальным стал… Даже среди аэродромной обслуги Квазимодо прозвали.

– Дураки везде есть, а среди наших… Тем более что у Квазимодо помимо неприятной рожи был еще и горб. И был он глухой. Хотя человеком оказался неплохим.

– Ты все-таки поговори со Смагой, сейчас на корабле он всем заведует. Пусть мною кого-нибудь из наездников сменит. Я же на летателях классно хожу, со мной еще только человека три могут соревноваться… И наездников менять полагается, а то некоторые из них, когда вылезают на свет, уже и чай пить не в состоянии, молоком ящерокоров их выхаживают.

Да, в этом Изыльметьев был прав. Наездников было так мало, что иные из них и восстанавливаться не успевали. Плохо это выходило, но новых после смерти Астахова Докай почему-то почти не подготавливал. Да и время было неподходящее. Как Росту сказал Смага, когда они заправлялись на корабле перед этим походом, даже очень опытному, нормальному наезднику, чтобы он после перерыва научился эффективно бить пауков, несколько дней нужно в гиганте провести.

– А если тебе пилота классного на лодку не дадут, то ты с Сабуром и Мириам можешь отлично летать. Только загребного из п'токов подбери… Да они все согласны, им же тогда полетная норма питания будет полагаться, а так они на корабле голодуют.

Он так и сказал по-южнорусски – «голодуют». Хотя в остальном говорил очень чисто, жил бы парень на Земле, мог бы диктором на радио работать. Хотя… В тщательности выговора тоже было что-то от его общей травмы, он таким образом восстанавливал владение мускулами лица и гортани.

– Ты пойми, – Ростик наконец решился, – после смерти Астахова все, кто психически несет слишком уж явное несоответствие с гигантами, отстранены от наездничества.

– Но я же летал, и ничего со мной не случилось!

– Тогда мы не подозревали, насколько это опасно. К тому же это происходит не сразу, не быстро… Зато потом вполне может произойти.

– Значит, это даже не начальство в Белом доме решило, а врачи?

Ростик не ответил, сделал вид, что рассматривает в дифракционную решетку прозрачных китов, которые кружили километрах в пятнадцати от них, над лесом.

– Что-то там, в лесу, происходит. Слишком уж прозрачные плотной кучей сбились. Без обильной кормежки у них такого не бывает.

– Слетаем? – спросил Изыльметьев, сообразил, что неприятный для обоих разговор окончен.

– Давай, только поближе к деревьям держись, чтобы нас не сразу заметили.

– У деревьев двары могут засечь.

– А на что тебе маневр и скорость даны?.. Замечено, если быстро лететь, они не успевают среагировать или боятся по наклонной бить, деревья свои драгоценные не хотят повредить.

– Да знаю я, Ким учил нас над лесом летать.

Он поднажал, при такой скорости обычно возникало ощутимое давление в прозрачное ограждение оружейной башенки со свистом. Но обмазанная составом Изыльметьева машина не свистела. Может, он и вправду что-то полезное выдумал, стоило обсудить это с Казариновым… Или Поликарпом.

– Ты откуда эту свою обмазку корпуса взял? – спросил Ростик.

– Казаринов предложил, он ею экранопланы покрывает. Говорит, полезная штука. Никто почему-то не соглашался, а мне, когда из госпиталя вышел последний раз, машину не давали, времени было – вагон и маленькая тележка… Я вроде не чувствую, хотя иногда… В любом случае – хуже не стало.

Вот так, подумал Ростик, этот бывший инженер и без всяких Ростиковых вмешательств отлично обо всем был осведомлен. Может, я теряю понимание, что и как у нас в Боловске или Одессе происходит, подумал он.

– Значит, ты скорость не замерял?

Изыльметьев не ответил. Они уже подошли довольно близко к китам, приспустились к кронам огромных, до двухсот метров, деревьев и пошли так низко, что антигравитационная волна ощутимо била в кроны.

Рост стал сосредоточиваться, сначала это было нелегко. Но он знал, если постараться, все равно получится, хотя, как иногда оказывалось, довольно причудливым образом.

На этот раз все вроде и получалось, и… не очень. Что-то мешало, Рост сосредоточился еще, еще немного, практически остановил все прочие мысли… Лишь тогда понял. Ему мешал сигнал Зевса, который теперь, когда он находился в полной отрешенности от внешней, окружающей обстановки, проявлялся слабым, но назойливым, временами невыносимым звуком. Вот он-то и создавал некую завесу между Ростиком Гриневым и тем, что он хотел понять… И, разумеется, как в гиганте, это наваждение не удавалось скинуть.

А потом Рост все равно понял. И озноб прошел по его коже, у него даже зубы слегка заломило, словно от ледяной воды. Он открыл глаза, посмотрел осоловелым взглядом перед собой, сначала увидел спины пилотов, кажется, это была уже Мириам, и когда Изыльметьев успел ее снять с котла, ведь когда они тут… умно и тонко рассуждали, за рычагами антиграва, справа от Серого сидел Сабур. Или он что-то путает?

– Сколько… времени прошло?

– Более часа, – хладнокровно отозвался Изыльметьев. – Мы уже раза три над тем местом, где ты отрубился, проходили. Что там?

– Там… дваров, может быть, тысяч десять. Хотя нет, до такой армии их численность не дотягивает. Они превосходно вооружены, даже самки. – Как часто случалось после прорыва к всезнанию, говорить Ростику было трудновато. – Собираются напасть на пауков, потому что те стали рубить деревья.

– Не знал, что двары могут собираться такими компаниями.

– Они собрали почти всех, кто может защитить лес. – Все еще на постэффекте от этого своего состояния Рост прочитал в сознании Изыльметьева новый вопрос. – Нет, сами они дрались бы, не создавая многочисленного войска. Этому их научил Квадратный в Гулливере.

– Но теперь-то они готовы?

– Сегодня ночью и начнут. Дождутся момента, когда пауки чуть-чуть притихнут, и ударят. Восьминогие в темноте активность теряют, все-таки хоть и здоровые, а насекомые.

– Понятно, тогда давай, командир, вернемся на корабль, подзаправимся и с утра будем уже тут, посмотрим, как у них сражение разворачивается. – Изыльметьев помолчал, добавил: – Жаль, наши летатели им помочь не смогут, двары их тоже выстрелами отпугивают.

На корабль они вернулись, когда выключилось солнце. Тут уже все знали, что происходит на опушке леса. Квадратный, пользуясь таинственной дальней связью между гигантами, кому-то из летателей доложил, и Игорек Израилев пришел на базу, на посадку, его летателю отстрелили одну из лап. Чтобы гигант не мучился, его решено было перевязать с мазью от ящерокоров.

Передохнув, поутру Изыльметьев сменил Сабура на Мириам окончательно, поставил к котлу уже знакомого Ростику загребного Черака, здоровенного и очень опытного волосатика, который когда-то еще с Кимом безостановочно летал, и они вышли в сторону леса.

По дороге заметили две странные штуки, между озером и лесом пауков стало меньше, видимо, основная часть их уже прошла это расстояние, и теперь им попадались только самые слабые, истощенные или просто отставшие комши. Почти все они к тому же тащили на своих спинах какой-то скарб, то ли продукты, то ли амуницию в сплетенных искуснейшим образом мешках.

Летателей над ними кружило немало, Ростик попробовал подсчитать, дошел до цифры двенадцать, поделился с Изыльметьевым, тот огорченно махнул рукой.

– Когда я сменялся, было пятнадцать, значит, еще двое… Если не считать Футболиста.

Рост вспомнил, что Футболистом прозвали как раз Израилева, который вчера вернулся на корабль.

– Может, как и тебя, угнали зачем-то на север, к Боловску?

Изыльметьев только головой покачал.

А потом они дошли до опушки леса, уже ближе к условным часам десяти утра, видимо, Изыльметьев не слишком торопился, берег и топливо, и выносливость экипажа. Правильно, кстати, делает, решил Рост.

Тут уже разыгралось настоящее сражение. Пауки, хотя их было очень много и стояли они плотным полумесяцем, даже пятились. И палили, не переставая.

Из леса тоже били пушки, иногда очень плотно, иногда пореже, зато мощно. Мелких-то ружей двары не признавали, их стволы были калибра пятнадцатого, а то и двадцатого. При попадании, Рост сам это видел, восьминогого подбрасывало, иногда отшвыривало на два-три его корпуса назад…

К полудню дваров перед почти сплошной полосой застреленных пауков стало меньше. Опытным глазом Рост заметил уже и разрывы в их построении. Не очень большие, шагов в полста, но ими пауки все же пытались воспользоваться. Тогда могли стрелять и те из них, кто двигался на дваров в третьем-четвертом ряду.

Убитых дваров видно не было ни на одной из полянок. Не составляло труда догадаться, что их уносили в лес. Паукам не оставляют, как люди.

– А ну-ка! – азартно закричал Изыльметьев, опустил нос своей летающей лодочки и прошел над шеренгой комши, обращенных к ним спиной.

Огонь его пушек оказался не очень эффективным, потому что бил-то он все-таки сверху, и выстрел поражал только одного паука, лишь изредка накрывал двух, зато разбивал их наверняка. Рост даже увидел, как панцирь какого-то восьминогого треснул от попадания слитного выстрела трех стволов сразу.

– Ты бы экономнее палил, – предложил он Изыльметьеву.

– Не получится, они на синхронный огонь настроены… Ничего, вернемся на корабль, переделаю на последовательный.

Рост тоже прицелился, мельком пожалел, что тут не стоит оптический прицел, а обычная рамка пурпурных была сложной в обращении. Выстрелил и понял, что его умение стрелять не забылось. Тогда стал бить часто.

Продвигая рамку с патронами в патронник, он лишь жалел, что Изыльметьев так резко бросает машину из стороны в сторону, но это было необходимо. Пауки, воспользовавшись своей численностью, стали залезать друг другу на спины, как делали, когда отбивались от летунов, и пробовали дослать выстрелы вслед их антиграву, это было уже опасно, стреляли они неплохо.

Пару раз Рост услышал и почувствовал тугие удары по обшивке, Изыльметьев ругался, да так, как Рост от него и не ожидал… Потом он вдруг отвалился от рычагов и резко, задрав нос, поднялся к солнцу.

– Ты чего?

– Сейчас развернусь и снова зайдем.

– Н'з-дем, – вдруг отчетливо по-русски сказала Мириам. – П-жар.

– Какой пожар? – не понял Ростик.

Но Мириам больше ничего не поясняла, она выскочила из своего пилотского кресла и быстренько просочилась в корму антиграва. И оттуда стало доноситься что-то совсем невразумительное. Рост не выдержал, откинулся от своих спаренных пушек, заорал на едином:

– Что там?

– Загребной ранен, у него течет кровь, – тут же на едином доложила Мириам. – Мешки с топливом тлеют… Сейчас найду, который горит, загашу и стану к котлу. – После полуминутной паузы она договорила: – Все, тлела обшивка, топливо не пострадало, но лучше его перебрать, если оно загорится…

Рост перевел ее слова пилоту.

– Так, майор, садись на рычаги, держись подальше от боя, я схожу проверю.

Он ушел, Рост удерживал лодку на предельной для своей техники пилотирования высоте, по опыту зная, что высоколетящие машины пауки не выцеливают, может, плохо видят?.. Изыльметьев вернулся через добрые полчаса, сказал, усаживаясь в кресло:

– Черака плохо ранили. Если я правильно понял, он молится… кому-то из богов, кто его скоро примет. Топливо не занялось, как нам повезло, даже не понимаю.

Это была правда, топливо, таблетки для антигравитационного котла, если уж занимались пламенем, то начинали факелить, не намного отставая от масла, погасить их в воздухе было почти невозможно. Когда-то, во время первой войны с губисками, это позволило людям сбить немало машин неприятеля.

– Нужно садиться? – спросил Рост. – До безопасного места дотянем?

– Попробуем.

Они вышли на очень плавную, полого спускающуюся дугу, и Изыльметьев поднажал, с помощью Ростика. Через час Серый снова сходил в корму, пожара не было, но топливные таблетки умели таить в себе огонь очень долго и вспыхнуть могли в любой момент. Тогда оставалось бы только садиться, а все пространство внизу, пока еще видел глаз, было занято пауками.

– Нужно было в лесу сесть, двары же видели, что мы на их стороне, может, не тронули бы, – сказал Ростик.

– Ты, командир, иногда умный, а иногда… Да, в обычном состоянии двары нас не тронули бы, но мы же огонь на себе тащим, а это они воспринимают как угрозу. И не стали бы они размышлять, насколько мы на их стороне, просто кончили бы… на всякий случай. Такие случаи бывали, мне ребята рассказывали.

– Понятно. Но уж очень недолгим у нас сражение получилось.

– Что поделаешь.

Они дошли до относительно безопасной поляны на склоне какого-то холма, образующего тут предгорье южной гряды, только часа через два. Сели, стали вытаскивать и раскидывать мешки с топливными таблетками. Потом занялись Чераком. Рост осмотрел его очень внимательно, как человека.

Волосатик умирал, глаза у него ввалились, губы стали серыми. Он на миг открыл глаза, покрытые солнцезащитной пленочкой, увидел Ростика над собой, обнажил клыки, что-то рыкнул без слов. Потом поднял руку и сжал ладонь Ростика, которой тот пытался развести шерсть у него на боку, откуда лилась кровь, несмотря на то что сама ранка запеклась. Ростик видел такие раны, это значило, что ионизационный луч разорвал внутренние органы и ткани.

– Ты лежи, Черак, – попросил Ростик. – Мы сейчас попробуем…

– Ничего тут не попробуешь, командир, – сказал Изыльметьев, стоя над ними обоими.

Черак вдруг подавил свой рык и что-то стал шлепать губами. При этом он так сжал ладонь Роста, что у того потемнело в глазах.

– Не ста-вля…. Х-рон, щай, луд.

– Что? – не расслышал Изыльметьев или не понял этих звуков.

– Просит, чтобы его похоронили, не оставляли диким животным, – вдруг очень отчетливо проговорила на едином Мириам.

Ростик повернулся к ней, она тоже была тут, стояла шагах в пяти, ближе не подходила. Повернулся к загребному.

– Обещаю, друг. Не оставим, похороним по-человечески.

И тогда Черак вытянулся, хотя, возможно, это была судорога, положил голову удобнее… И все, его глаза стали медленно раскрываться, и теперь, несмотря на то что солнце светило ему прямо в лицо, на них не было полупрозрачной пленки. А потом он застыл.

Рост закрыл ему глаза, видеть этот слепой взгляд было трудно, поднялся, посмотрел на свои руки, залитые почти человеческой, красной кровью.

– Мириам, принеси воды, – попросил он на едином.

– Воды нет, нашим запасом я заливала пожар, – отозвалась пурпурная девушка. – Оботри землей, все равно могилу копать.

Ростик только кивнул. Все было правильно, так и следовало поступить. А за водой, хотя очень хотелось пить, можно было слетать и позже, когда они похоронят Черака, волосатого бакумура, который погиб, потому что нужно было спасать их общую цивилизацию – людей, волосатиков, отчасти пурпурных и еще многих других.

20

Добравшись до воды и наполнив все фляги и несколько канистр, сделанных из сушеных тыкв, в которых вода долго не портилась, хотя и приобретала немного… тыквенный привкус, решили на корабль не лететь. Штурмовать своими силами пауков тоже отказались, слишком это оказалось опасно, новых повреждений не вынесла бы машина, а потери в экипаже могли обернуться неспособностью управляться. Ну, не было у них больше резерва, Мириам об этом прямо заявила, и Изыльметьев, скрипнув зубами, подчинился.

Поэтому принялись кружить над местом сражения между дварами и пауками, заходя иногда в междулесье. С этого края континента оно начиналось сразу же, как только опушка леса сама собой обрывалась после узенькой полоски невысоких кустов, похожих на орешник. Как междулесье возникало на севере, с той стороны континента, где стоял Боловск, Ростик не помнил, но ему казалось, что там полоса кустов была все же пошире.

Сражение между дварами и пауками медленно, но неуклонно стало выдыхаться. Двары определенно отступали, пауки, жертвуя тысячами своих бойцов, вгрызались в лес. Сначала узкими, быстро сникающими клиньями, потом стали держаться уверенней, а потом стало ясно, что они дерутся уже километрах в трех, а то и в пяти от опушки, между больших деревьев. Даже рассматривать эту войну стало трудно из-за листвы.

А на третий день и там пальба стихла. Лишь время от времени возникали очаговые перестрелки, но со стороны дваров они были, видимо, не слишком упорными, те уже вынуждены были экономить и выстрелы, и своих солдат. Как только пауки начинали давить по-серьезному, ящеры тут же отходили, очевидно, наблюдая за противником, но сохраняя достаточную дистанцию, чтобы не вызывать шквального огня в свою сторону. И к сожалению, не возникло сомнений, кто в этой драке победил, разумеется, за счет подавляющей численности.

Впрочем, пауки тоже не горели желанием непременно атаковать, тоже, случалось, отходили, по крайней мере глубоко в лес не лезли. К тому же они пировали, трупов было столько, что они ели их, ели… Отъедались и за прошедшие голодные недели, и впрок, перед необходимостью двигаться по совсем уж голодной степи.

Рост проверял то предположение, которое возникло у него еще в Боловске, что в Водный мир пауки не пойдут, будут искать более твердую опору под своими неуклюжими, оканчивающимися острой мозолью ногами. Так, в общем-то, и оказалось, хотя некоторые разведчики доходили до самых болот, из которых вытекали реки в сторону океана. Охота тут для них была обильной, но передвигаться было трудно, к тому же не дремали летатели с людьми, совсем уж небольшие команды разведчиков комши они довольно успешно уничтожали, хотя обычно именно эти команды были вооружены лучше всего.

В эти дни жили просто – летали до изнеможения, отдыхали и отъедались. Изыльметьев отыскал отличный островок, километрах в ста от опушки леса, и примерно на таком же расстоянии от первой реки. Там экипаж и ночевал. Не раз и не два Изыльметьев приставал к Росту, что они тут делают, но Ростик не мог ответить, сам не знал, чего ищет.

В этом пространстве, над этими бесчисленными ордами пауков как-то притуплялось сознание, лишь возникало странное желание висеть в небе, не спускаясь вниз, и, может быть, ждать, ждать… Разумеется, Ростик еще смотрел, но в этом ему изрядно мешала необходимость рулить машиной наравне то с Мириам, то с Изыльметьевым. К тому же от случая к случаю приходилось и ему становиться к котлу, а это изматывало куда серьезнее, чем работа на рычагах. Один раз он так задохнулся, что Мириам ему посоветовала проверить сердце. Ростик оторопел:

– Ты откуда сердце наше знаешь?

– У нас такое же, – холодно отозвалась габата, – к тому же я была медиком там… – И она замолчала на полдня.

С Изыльметьевым тоже состоялся интересный разговор. Как-то Ростик почти случайно посмотрел на привале на обшивку их лодочки и не заметил пробоин. Он тут же спросил Серого:

– Слушай, а ведь дырки как-то затянулись, ты заметил?

– Казаринов мне об этом говорил, мол, эта штука не только сопротивление трения о воздух уменьшает, но и затягивает пробоины. Ты попробуй эту мазилку рукой, она же липкая, до конца не застывает, а как-то течет, может быть, от того же трения о воздух.

Рост попробовал, действительно, поблескивающая кованая древесина была липкой, и хотя лак Казаринова был мутноватым, под ним ничего нельзя было увидеть, в некоторых местах он прогибался куда заметнее, чем в других, где под ним отчетливо ощущалась древесная основа. Да, гений из Одессы снова показал себя во всем блеске.

– Может, это покрытие еще что-нибудь делает?

– Делает, – сказал Изыльметьев, – оно, по словам Казаринова, должно как-то прозрачных китов отпугивать, но проверить это пока не удалось, сам знаешь, глубоко в лес мы не заходили, к их стаям не приближались.

Пауки тем временем нарубили себе сумасшедшее количество древесины. В некоторых отрядах даже разрубили стволы деревьев более десяти метров в поперечнике, превратив их в какие-то короткие плюхи, словно бы плоские пеньки. Потом комши стали их обтачивать. Не составляло труда догадаться, что у рек как-то скрепляя эти деревяшки, словно детский конструктор, они собирались экономить время на сборке-разборке. Другая часть пауков ловко сплела из веток относительно небольшие каркасы, тут же обтягивая их шкурами тех животных, которыми они разжились на марше.

Как ни противно было наблюдать за комши, когда они пожирали трупы своих же павших, их техническая смекалка, их умение работать вызывали уважение.

А потом Ростик, Изыльметьев и Мириам стали свидетелями удивительного явления, когда пауки тронулись к первой, лежащей на севере реке. Эти самые деревянные конструкции, и кожаные лодочки, и просто куски деревьев они несли в несколько убыстренном режиме. Точнее те, кто их нес, передавал свой груз вперед. Получалось, что все плавсредства ползли по живой колонне пауков гораздо быстрее, чем двигались сами комши. Если за день каждый рядовой боец проходил чуть больше пятидесяти километров, то средства форсирования рек оказались впереди уже к концу второго дня. Такая организация всей колонны в целом, умение действовать сообща поневоле заставляли искать в этих бесчисленных рядах каких-то командиров, офицеров, которые и руководили такими сложными действиями, но как Ростик ни приглядывался к морю хитиновых спин, ничего почувствовать не сумел.

На берегу реки пауки устроили что-то вроде лагеря или пункта сбора, куда плавсредства и были доставлены. Изыльметьев неожиданно разнервничался.

– Где же наши? – он оглядывал пространство во все стороны, пытаясь найти хоть какой-нибудь признак антигравов с бомбами, но безуспешно.

Рост тоже попробовал осознать, где находятся летающие лодки, груженные отравляющими бомбами, и тоже без результата. Только и почувствовал, что где-то на востоке, в стороне Водного мира кружат три или четыре летателя, чуть впереди, на условном севере определил какое-то совсем уж пустое пространство, словно там вакуум лежал, и конечно, на него снова навалился звук, означающий, что за ним подсматривают из подвала алюминиевого завода.

– Что же, им никто не сообщил, что тут бомбить их лучше всего? – не выдержал Серый к концу этого дня.

– Возможно, они ждут, пока эта орда переправится через реку, и тогда… Да, тогда получится, что они окажутся между реками, словно бы в ловушке, – предположил Ростик.

– А не может так оказаться, что они просто не знают?

– Нет, тут есть летатели, следовательно, в комнате под заводом и в Боловске знают все, что тут творится. Мы тоже не просто так болтаемся тут, они с нами связываются, поэтому… Да, думаю, пауков хотят запереть между реками.

И когда он окончил эту свою высокомудрую речь, выяснилось, что ни Мириам, ни Изыльметьев толком о способности подглядывать из комнатки за всеми людьми не знают. Пришлось им рассказывать, тем более что у Ростика это вышло неплохо, он почему-то разговорился и, путая слова на едином и русском, поведал историю открытия экрана.

Тогда Изыльметьев немного успокоился, но не до конца. Все-то ему нужно было выяснить, все представить, словно в этой войне можно было что-то планировать.

– Что же ты сразу не сказал, что мы служим им глазами, – чуть ли не возмутилась Мириам, она за последние дни незаметно стала весьма толково продвигаться в понимании русского, некоторые фразы ей можно было уже не переводить. К тому же оказалось, что блуждание над пауками в междулесье ее тоже злило.

– Поймите, тут вполне достаточно было бы летателей, – пояснил Ростик. – Мы тут не для этого.

– А для чего? – сразу же вцепился в него Изыльметьев.

И, как прежде, Ростик не сумел ему ответить. Что заставило его напарников изрядно приуныть, и было от чего… Другие воевали, сражались, у них была серьезная боевая работа, они наносили урон врагу, рисковали наконец, а тут…

А Рост, проснувшись этой ночью под беззвездным полдневным ночным небом, лежал и думал о том, что Мириам, как ни смешно, оказалась вполне интеллигентной девушкой. И почему-то даже понял, почему она раньше так плохо понимала русский язык… По той причине, что в этом не было нужды, речи, которые вели люди в ее присутствии, не содержали сложных смыслов, вот она и не испытывала желания вникать в эти разговоры. И лишь когда речь пошла о более тонких вещах, у нее возник стимул понимать русский язык, осознавать то, о чем говорят люди… Все-таки странно было, почему Ростик не увидел этой способности в пурпурных раньше. Или увидел, только не придал значения?

Нужно будет у них побольше интеллигентов отыскать, может, тогда контакт между двумя расами получится качественным, решил он, засыпая, хотя подозревал, что на следующий день вполне может забыть об этой своей идее.

Утром, перед вылетом, Изыльметьев довольно долго бродил в корме, подсчитывая оставшиеся припасы. Рост даже прикрикнул на него, и, как позже выяснилось, зря.

Они вылетели, и то, что увидели, их буквально ошеломило. Пауки, как бы это ни казалось невероятным, выстроили от леса до реки, у которой, как Росту показалось, они устроили место сбора, живую цепь. И по ней передавали все новые куски древесины и новые охапки прутьев, чем-то похожие на снопы, и разбрасывали все это вдоль всей реки, иногда на довольно большом расстоянии.

– Что они делают? – не поняла Мириам, с которой Ростик в тот момент сидел на рычагах.

– Готовятся к тому, что мы попробуем их снова атаковать химическими бомбами, ведь они с ними уже сталкивались, и делают запасы, чтобы снова не штурмовать лес, – высказался Ростик мрачно.

Когда Мириам ушла к котлу и на ее место сел Изыльметьев, разговор получился более содержательным.

– Хорошо бы, они ошиблись и захватили меньше древесины, чем им потребуется для форсирования пяти рек.

– Считать они, без сомнения, умеют, – отозвался Ростик. – Существа, которые так организованы, настолько толково трудятся сообща, в такой ерунде, как подсчеты, не ошибаются. К сожалению.

– Но они же не знают наших ресурсов… Ну, то есть не подозревают, сколько бомб Бабурин заготовил, – предположил Изыльметьев.

– Тем более заложатся с запасом. Значит, реки они форсируют с гарантией, на простенькой ловушке, оказавшись запертыми между ними, не попадутся.

– Да, – согласился Серый, – будут форсировать водные преграды, как многоступенчатая ракета – один рывок, второй, третий… Значит, все-таки прорвутся.

– Для них эти полторы сотни километров, между лесом и первой рекой, – не обращаясь к нему напрямую, вслух размышлял Рост, – все равно что у нас пригороды Боловска. Они умеют работать на больших пространствах, учитывать невероятные по нашим меркам расстояния… Одна надежда, что провозятся с этим до холодов, и тогда… наши успеют подготовиться. – Помолчал. – И рек тут не пять, мы, когда выходили из междулесья, еще на одну нарвались, хотя, возможно, это был просто параллельный поток одной из рек, если бы мы спустились ниже по течению, их было бы пять все-таки. Но они-то не дураки, будут форсировать реки там, где нет лишних потоков.

Так и оказалось. Ближе к условному полудню того же дня пауки начали переправу. Тут уж Изыльметьев не выдержал. Он резковато пикировал на некоторые из лодок из кожи и расстреливал их, пытаясь не столько пауков убивать, сколько лодки корежить. А Рост бросил его за рычагами одного и из орудийной башенки тоже палил, так что даже щеку слегка прижег. Несколько раз им удавалось топить лодки на стремнине, и ни один паук в них, которые отстреливались, как бешеные, до другого берега не добрался.

А потом у них снова загорелось топливо, и когда они по уже знакомой схеме удирали в сторону Водного мира, пожар так разошелся, что пришлось несколько мешков выбрасывать в люк. Садились они на небольшом островке, между обоими протоками реки, его ширина составляла едва ли сотню метров, и он зарос такой жесткой травой, что даже продавить ее было нелегко. К тому же Серый на посадке ударил лодку о незаметный камень, да так неудачно, что погнул штангу, на которой держался один из антигравитационных блинов.

Обследовав лодку, он мрачно оповестил:

– Штангу мы выправим, это несложно, но вот что делать с топливом? В глубину Водного мира, подальше от этих, – он мотнул в сторону переправы пауков, – мы уйдем, но до озера дойти не сможем.

– А сигнальные ракеты у тебя есть? – спросил Рост.

– Без них теперь никто не летает, – отозвался Изыльметьев. – Только от этого не легче, наших-то поблизости не видно.

– Ис'кт бу-дт, – уверенно отозвалась Мириам, и на этом дискуссии окончились.

Штангу они поправили лишь к вечеру, хотя и торопились изо всех сил, опасаясь, что пауки заметили, где антиграв плюхнулся на землю, и могут выслать команду, чтобы добить его экипаж. К счастью, комши не появились. Лодку удалось поднять и отойти от реки еще километров на сорок-пятьдесят, а потом Изыльметьев снова стал говорить о посадке.

– Дальше невозможно, нога отвалится. Если рухнем – костей не соберем, я на трех блинах летать не умею, это только Киму и Бахметьевой по плечу.

Выбрали небольшой островок на реке, но он так зарос невысоким камышом, что оценить его было трудно, и Изыльметьев стал опасаться, что под зеленью вода. Рост его успокоил, ему показалось, что тут вполне твердая почва. Так и вышло, сели они надежно, и ходить по островку можно было без опаски, не проваливаясь даже каблуками.

Вот только комаров оказалось очень много. А сидеть тут предстояло, вероятно, долго, потому что и ракет было не больше десятка, и летателей или других признаков того, что сюда хоть кто-нибудь заглянет, не наблюдалось. Для охоты у них имелось стрелковое оружие, однако охотиться было не на кого, поэтому принялись рыбачить. Одно было хорошо, вода вокруг них была хоть и темноватой на цвет, но вполне здоровой, отлично профильтрованной всей окружающей растительностью.

Они просидели на этом месте остаток дня, ночь, потом еще день… И Мириам стала падать духом. Глядя на нее, и Изыльметьев, словно заразившись, приуныл. Пришлось рассказывать им про «Медузу», благо эту историю Ростик только что докладывал начальству, только тогда это получилось для иллюстрации его мнений, а сейчас его рассказ словно бы объяснял их положение.

И лишь на третью ночь, когда они уже и подголадывать начали, потому что ни один из трех успешным рыболовом не оказался, в воздухе вдруг раздался гул большого крейсера. Первой услышала его Мириам, вскочила, выдернула из вещмешка Изыльметьева ракету и запулила ее по такой дурацкой траектории, что определить место их нахождения неизвестному пилоту было почти невозможно.

Рост отобрал у нее следующую ракету, которую она собиралась пальнуть вслед за первой, и прислушался. Звук крейсера куда-то уплыл, потом появился поблизости, и тогда Рост попробовал осветить их антиграв и возможную площадку по соседству, чтобы эта машина не оказалась в воде и чтобы их самих не раздавили при посадке.

Крейсер покрутился в темноте над ними еще немного, потом режим его работы сменился, он сбрасывал мощность котлов. Сел он, впрочем, далековато, чуть не в полукилометре от их машины, Мириам рванула было к спасителям, но Рост прикрикнул на нее:

– Назад! Заблудишься, потом ищи тебя… Запомни, экипаж всегда остается рядом с машиной и держится вместе.

И потому лишь через полчаса они услышали шелест раздвигаемой или сминаемой травы и хлюпанье влажной почвы под ногами. Рост на всякий случай за это время раз двадцать, наверное, выстрелил из своего пистолета вверх, но ответных выстрелов так и не дождался, видимо, ребята, которые за ними прилетели, считали, что поддержать их, потерпевших аварию, не нужно.

– Эгей! – закричал Изыльметьев, когда понял, что спасители уже близко.

Все прислушались. И Рост с удивительным чувством облегчения и радости услышал родной голос:

– Ну, не знаю, спасать ли вас, лопухов, или бросить на съедение комарам, так ведь и им, наверное, вы лакомством не показались?

Это был Ким. С ним, разумеется, вышагивало с полдюжины бакумуров, отлично ориентирующихся в темноте.

– Ким, – закричал Рост, – ты бы все-таки нас спас, а мы бы тебе спасибо сказали.

Ким вышел из темноты, чем-то неуловимым он казался похожим на тех же бакумуров, что топали с ним. И вдруг голос у него просел:

– Рост, Квадратный с Гулливером погибли. Говорят, что двары на опушке решили было пропустить пауков, но он что-то такое с ними сделал, что… Если бы не наш старшина, драки у леса не получилось бы. Но он при этом погиб.

Ким дошел до Роста и крохотного костерка, который давал больше дыма, чем света, постоял немного и стянул с головы шлем.

А Ростик и не знал, что ответить. Просто смотрел на старого друга, но радости от того, что их нашли, теперь у него не было.

– А ведь там погибло, наверное, тысяч пятьдесят пауков, – сказал он наконец.

– Наши считают, что более семидесяти тысяч, и то… – Ким махнул рукой, в которой был зажат его истертый полетный шлем, и отвернулся.

– Тела нашли? – спросил Ростик деревянными губами.

– На это и надежды нет. Двары утащили его к себе, как одного из вождей. – Он помолчал. – Квадратный словно растворился в лесу. – Снова помолчал. – Оба они… И теперь – навечно.

21

Пауки оказались очень смышлеными, даже слишком. Они ломились вперед так, словно на том конце пути у них находилось решение всех проблем – и нынешних, с человечеством, и будущих.

Они проходили уже третью реку, и непохоже, чтобы у них возникали трудности с древесиной – цепочка пауков, выстроенная от леса, в котором погиб Квадратный, действовала бесперебойно. Взамен отравленных или просто разбитых пушками плотов они регулярно, с неимоверным упорством поставляли новый материал, причем настолько обильно, что сплавлялись без затруднений. Рост обратил на это внимание, как и многие другие летчики и стрелки, занятые попыткой их сдержать, но толку от этого было чуть – это наблюдение так и не привело ни к какому совершенствованию тактики.

Крейсер Кима висел над паучьей армией уже почти месяц. Дрались отчаянно, вот только постоянно чего-то недоставало – или машин, или бомб, которые регулярно, но все-таки в недостаточном количестве поставлял Бабурин, или патронов для пушек, которыми почти два десятка крейсеров обстреливали пауков на переправах. Хотя следовало бы признать, что по-настоящему не хватало пилотов. Ведь были же где-то у Боловска крейсеры, или на кораблях под Одессой, и все же… Да, именно пилотов оказалось меньше, чем требовалось.

А впрочем, если бы было на десять-двадцать крейсеров больше, стрелять-то пришлось бы теми же патронами, за которые даже среди обычно выдержанных летунов уже возникали мелкие ссоры, едва ли не ругань, потому что каждый из них полагал, что именно он распорядится имеющимся скудным боепитанием лучше всего… Нет, несколько дополнительных крейсеров не спасли бы ситуацию.

Рост теперь стрелял почти так же точно, как в прежние времена, когда не расставался с винтовкой и пользовался ею чаще, чем ложкой. Ким уговорил Изыльметьева пока оставить планы пересесть на гиганта, а взял его с собой вторым пилотом. Иногда Серый даже замещал Кима в кресле командира крейсера, но выходило так не часто, уж очень выносливым и злым сделался Ким.

В ту лодочку, на которой Рост с Изыльметьевым и Мириам исследовали междулесье, перетащили пару мешков с топливом и отправили от греха подальше на корабль в озере. Такие небронированные, легкие машины, как показывала практика, погибали в течение трех боев, максимум четырех.

Плотность огня у пауков иногда получалась такая, что даже крейсеры горели, да еще как! Всего на двух предыдущих реках истребили более ста тысяч пауков, но этого все равно было недостаточно, пауки не дрогнули, не повернули назад, а дрались… И всегда спасали свои пушки, а не бойцов.

Стоп, подумал Ростик, в этом что-то есть. Он закричал Киму, который и правил машиной:

– Ким, а тебе не кажется, что они даже отравленные ружья как-то обмывают в воде и продолжают использовать?

– Кажется, – отозвался Ким. – Наши это еще на первой переправе заметили.

– На второй, наверное, – буркнул Ростик, памятуя, что на первой сопротивление паукам создали поздно, когда более половины из них уже оказалось на другом берегу. Впрочем, если считать, что первая переправа проходила через реку, которой на карте людей не существовало, тогда…

– Ким, а сколько всего переправ у них еще осталось?

Они кружили над целой армадой мелких плотиков, хитро увязанных охапок хвороста, каких-то надувных мешков, которые позволяли тяжелым паукам держаться на воде, причудливых полулодочек из заготовленных деревянных деталей, которые входили одна в другую, образуя головоломную, но надежную конструкцию, и били по ним из пушек.

Ким вдруг бросил свои рычаги, подошел к Росту, который стрелял, используя как заряжающего Самуэля, в просторечии – Сэма, сына Винторука и Кирлан, который вырос у Роста в Храме и, наслушавшись разговоров Росы и Гаврилки о войне, сбежал в Боловск, пришел на аэродром… И Ким взял его в свой экипаж.

Ким рывком за плечо почти выволок Ростика из кресла стрелка и вгляделся в глаза. Покрутил головой, недовольно промычал:

– Ты, Рост, кончай меня дергать, посмотри, что вокруг-то происходит… Или совсем уже, без перерыва в своей отключке завис?

– Дурак, – только и отозвался Ростик, возвращаясь за пушки. Потом решил, что перегнул, и миролюбиво напомнил: – Ты не ответил на мой вопрос.

Начальственный, так сказать, конфликт все остальные из экипажа пытались не замечать, отводили глаза. Даже Изыльметьев, который вывел крейсер на горизонтальный полет, делал вид, что пытается что-то рассмотреть через лобовые стекла.

– У них еще две переправы, не считая этой, – Ким вернулся за рычаги и тут же набросился на одного из боковых пилотов. – Мосияш, ты бы не сидел, как у тещи на блинах, а работал в полную силу… Будто я не чувствую, что у меня левый блин все время проваливается.

Двумя дополнительными пилотами у Кима в крейсере были Гуляб и этот самый Мосияш, невысокий, очень сильный на вид паренек, чем-то смахивающий на молодого Коромысло. Мириам, которую Ким тоже забрал к себе, когда вытащил их из Водного мира, иногда пускали за рычаги, но обычно она возилась в корме с пушками. Получалось у нее неплохо, вот только, на взгляд Роста, бить ей следовало бы по скоплениям пауков, а не по одиночным целям.

Рост мельком посмотрел на пилотов, которые сидели к нему спиной, Мосияш от обиды даже выпрямился в кресле, словно сидел по стойке «смирно». Ничего, решил Ростик, не может же Ким на жену кричать, а нервы у него, видимо, гуляли.

– Ладно, – заорал Ким на весь крейсер, – перерыв окончен, атакуем.

Крейсер заложил вираж, резковатый, даже Сэм немного съехал вбок, но быстро поправился, обоймы для спаренной пушки не выронил. Рост приник к прицельной рамке.

Река внизу отливала привычным блеском, но уже не так ослепительно, как летом, все-таки солнышко потихоньку блекло, воздух становился холоднее день ото дня, особенно это было заметно на высоте.

Внизу по реке двигались к противоположному берегу все те же плоты, над ними кружили крейсеры, некоторые из них проходили достаточно низко, чтобы не просто поливать пауков своим огнем, но и придавливать выхлопом из антигравитационных блинов, пауки отстреливались. Грузовики с бомбами висели у берегов. Иногда кто-то из них тоже пробовал приспуститься, чтобы наверняка накрыть скопление пауков, тогда ответный огонь становился плотнее. Вот у них-то нет недостатка в патронах, зло подумал Ростик, возвращаясь к состоянию боя.

Крейсер пошел над водой всего-то метрах в пятидесяти, на предельной скорости, напор воздуха, врывающегося в пушечный разрез стекол, даже целиться мешал и перекрыл в ушах вой котлов… Кстати, снова думал Ростик, котлы от беспрерывного использования тоже как-то изменили тон, их звук стал более низким, хриплым, неустойчивым… Кто-то из пилотов сказал ему, что они пригорают от некачественного топлива, если их долго не чистить.

Пушка с левого крыла ударила первой, немного рано ударила, лучи ушли в полуметре от выцеленного плота пауков, правый стреляет всегда точнее, решил Рост. И тоже выстрелил, его лучи легли в середину другой, связанной из хвороста конструкции, на которой разместилось едва ли не два десятка комши. Некоторые из них, как он заметил, тоже стреляли, и ударил еще раз. Сэм работал очень хорошо, патроны возобновлялись в казенниках словно по мановению волшебной палочки или по одному усилию Ростиковой воли. При втором выстреле лучи его пушек слились, попали в одного из пауков, тот буквально раскрошился на куски неопрятного хитина и желтоватой массы, стоящий рядом паук от этого удара вылетел за борт, его, кажется, никто не спасал, пауки своих не выручали, даже если некоторым из них, оказавшись в воде, каким-то чудом удавалось вынырнуть.

Новая лодка, снова преждевременный выстрел слева… Сходить туда, что ли, отругать дураков, думал Ростик, выцеливая вязанку хвороста с кожаными мешками, нагруженную сверх меры, выстрелил, дым на этот раз получился едким, и луч ударил только один. Так бывало, если из двух спаренных стволов срабатывал только левый, правый уже давно… «заедало», как это называлось по понятной аналогии.

Теперь приходилось дышать дымом недосгоревшего выстрела и закисью азота. Что-то с его правой пушкой произошло, она отказывала все чаще, говорили, что, если продолжать пользоваться таким орудием, его могло разорвать. Почему так происходило, Рост не знал, он вообще мало понимал, как стреляет это оружие. Для верности, продолжая бить по чуть более отдаленным плотам, прокричал:

– Сэм, ты чистил правую пушку?

– Пр'каз, – отозвался бакумуреныш. – Ч'слти-л, ка-ак сво-и ш'рст не-е чеш-ут.

Это хорошо, что он шутит, решил Ростик. И принял решение. Стал отстегивать пушку от общего станка. Стрелять одним стволом было труднее, потому что возникала неравномерная отдача на станке, но лучше было так продолжать бой, чем взорваться и вывести крейсер из строя. Сэм догадался, помог ему, его ловкие и сильные пальцы, действительно более длинные и куда менее волосатые, чем у других бакумуров, справились с этой работой уверенно. Передав ему правую пушку, Рост опять принялся за дело…

Внезапно подряд два тяжелых удара заставили зазвенеть весь крейсер. Ого, подумал Рост, где-то комши крупнокалиберные пушки раздобыли, явно не из ружей бьют… Или лучи сливают.

Попадания пришлись в центр, но броня, кажется, выдержала. Или загребным все же досталось? Да, к сожалению… Сзади раздался приказ кого-то заменить, кто-то верещал от боли, но уже не громко… Наверное, рана была тяжкой, после которой быстро теряют силы.

Рост стрелял, приноравливаясь к несбалансированному оружию. Запах закиси азота и несгоревшего выстрела отнесло ветром из стрелковой щели вниз и назад. Теперь он бил в центральную часть основного скопления плотов, и многое зависело от Самуэля, но тот успевал, быстрый паренек, а можешь ли еще быстрее?..

Внезапно крейсер дернулся, вся панорама боя на переправе куда-то уплыла, Рост даже головой покрутил, настолько необычно все изменилось. Оказалось, что крейсер падал… Ну, почти падал. Ким зарычал страшным голосом, Ростик подскочил на своем сиденье, неужели в Кима?.. Нет, командир крейсера почти стоял над своими рычагами, наваливаясь на них всем весом, раненый так не сумел бы, хотя кто Кима знает?..

Медленно, как в дурном сне, крейсер выправился, тогда Рост понял, что снизу ему в ноги бьет жар и пламя. Сэм, молодчага, уже орудовал невесть откуда взявшимся брезентом… Нет, это же была его, Ростикова, куртка, которую он скинул, ворочая тяжелые пушки, к тому же в ней в башне было тесновато. Потом, кажется, в них опять попали, но броня выдержала, все-таки кованое дерево почти в два пальца толщиной…

Изыльметьев вдруг сорвался со своего кресла второго пилота, каким-то невероятным движением почти сдвинул Мосияша с кресла и выхватил его рычаги. Да, пилот на левом антигравитационном блине уже не управлял ими, он за них держался. Крейсер выправился окончательно. Ким заорал:

– Мириам, ко мне!

Габата появилась моментально, должно быть, пилотское чутье ей подсказало, где она нужнее – на рычагах левого пилота. Она сволокла Мосияша вниз, на палубу, и тут же, даже не посмотрев, что с ним, перехватила рычаги, которыми пытался управлять Изыльметьев. Тот даже не сразу отпустил их, потом отдернулся, как от горячей сковородки, снова, уже спокойнее, уселся на свое место. Только тогда Ростик увидел в дыму, что весь пилотский пост забрызган кровью, ее было даже слишком много.

– Что там? – спросил Ким почти нормально.

Заряжающий с левого крыла уже пробовал утащить убитого пилота в корму, чтобы он не отнимал необходимое пространство.

– Его-о про-рби'л-о то-от х'во-сте д-о г-лв-ва, – четко доложил Сэм, справившись наконец с горящими зарядами под собой. – Пх-жар тушон.

Ноги у него стали какими-то слишком тонкими и руки тоже, решил Ростик. И лишь тогда сообразил, что на мальчишке-бакумуре обгорела шерсть.

– Пожар залейте чем-нибудь, вода у нас еще осталась, – приказал Ким. – И имей в виду, Сэм, хвоста у человека нет. Мосияша пробило до головы от бедра, а не от хвоста, понял?

– От б-дра, – звонко оповестил Сэм, и от этого довольно неожиданно стала попискивать Гуляб, видимо, у нее случилась тихая истерика.

Ким, впрочем, времени не терял, оглянулся на Изыльметьева, который кивнул в ответ, нырнул вбок, в сторону левого трюма. Вернулся не скоро, чуть не через минуту, коротко рявкнул:

– Навылет. Он уже умер.

Ким осмотрелся, для верности приказал:

– Мириам, ты теперь за левого пилота. – Молчание было недолгим, Ким снова почти заорал: – Не слышу ответа!

– Есть, командир. – Полушепотом. На едином.

– Так-то.

Они прошлись над рекой еще пару раз, причем теперь Сэм немного опаздывал с заправкой патрона в ствол, видимо, у него саднило обгоревшую кожу. Но он помалкивал, не жаловался и отложил лечение на потом, когда бой кончится. Хотя теперь даже Ростик немного сомневался, а кончится ли этот бой?.. Ким мог остаться над переправой и ночью, пробуя ненадежную тактику опрокидывать плоты, пролетая над ним. Ночью это выходило лучше, чем днем, хотя все время приходилось советоваться с кем-нибудь из бакумуров, чтобы обнаруживать цель.

– Рост, – проговорил Ким, почти успокоившись, – все-таки нужно было сюда, в реки, викрамов затащить. Они на переправах большую пользу оказали бы.

С русским у него не слишком, решил Ростик.

– Ага, притащишь их сюда, как же… Мы даже рифовый барьер у западного берега не прошли. А тут, в эпицентре отравлений, после нашего похода по этим землям… Здесь теперь на много лет все отравлено, только вот пауки почему-то не умирают, живучие, черти.

– Что? – не расслышал его Ким.

– Невозможно, – прокричал он тогда. – Потом объясню.

Внезапно он засмотрелся на одного из летателей. Тот сделал плавный скачок к земле, захватил паука, как положено, почти сразу же сбросил его в воду… И вдруг, как Ростик еще ни разу не видел воочию, размазался в пространстве. Вынырнул, вернее, снова стал видимым совсем в стороне, чуть не в двадцати метрах от лучей, которыми пауки пробовали его достать. Это было бы здорово, если бы не было так непонятно.

Что это такое, стал думать Ростик, что же это за «мерцание» такое? Ведь как-то же это связано с теми выпрыгивающими из ниоткуда медузами, которые так терроризировали людей и пурпурных во время похода по этим землям?.. И кстати, почему прозрачные прыгуны не атакуют комши? Или атакуют, только те умеют с ними справиться? Слишком много вопросов, на которые не приходят ответы. А они нужны и именно сейчас, когда возможно как-то использовать это знание…

Впрочем, такое с ним тоже бывало не раз. Кажется, в голове пусто, но что-то крутится в сознании, и остается лишь подстегивать себя, чтобы… Нет, все-таки слишком сложными были эти бои, концентрации требовали изрядной, не до размышлений. А жаль. Только и остается надеяться, что будет время подумать. Или наоборот – если они не удержат пауков, то и думать о таких вещах станет бессмысленно.

– Мама родная, – внезапно почти детским голосом проговорила Гуляб.

Рост сразу вернулся из своих дурацких, ненужных сейчас отвлечений к реальности, осмотрелся… Прочерчивая в воздухе густой дымный след, на землю падал крейсер. В воздухе еще оставался не слишком длинный горизонтальный шлейф, неровный, уже раздуваемый ветерком, который над рекой все-таки гулял. А потом он переходил вертикаль…

Удар о землю был так силен, что захотелось зажмуриться. Почти сразу оранжевое пламя снопом взметнулось к серому Полдневному небу, и лишь спустя пять счетов докатился звук взрыва. Изыльметьев вдруг заговорил часто и быстро, даже негромко, но его почему-то было слышно через вой котлов:

– Это же… Игорек Футболист, что же он наделал?..

– Прекратить! – заорал Ким.

Он вывел свой крейсер в горизонталь, но машина почему-то все равно висела, опустив правый борт, и потому заскользила к очень недалекой воде. У Ростика даже пушка крутанулась в сторону крена, видимо, он тоже слегка разжал пальцы.

Крейсер Ким все-таки поймал, выровнял, хотя они еще некоторое время скользили вперед и вбок, как по невидимому, но очень скользкому льду, обернулся, глядя на Гуляб в упор, отчеканил:

– Прекратить. Будешь тут эмоции поднимать, я тебя… спишу и не посмотрю… Сама должна понимать, – добавил он уже спокойнее.

Они поднялись, Ким покружил немного, выискивая следующий объект для атаки, но машина почему-то все время подрагивала, словно пилоты теперь, после гибели крейсера Израилева никак не могли собраться, чтобы идти на следующую штурмовку. Так, решил Ростик, кажется, сегодня ночью цирка с низким пролетом над пауками не будет.

Так и оказалось, едва выключилось солнце и река стала невидимой на фоне чуть более темной земли, едва ушло зарево на условном западе, Ким решительно направил крейсер к Водному миру, где было назначено место сбора для получения припасов и отдыха. Летели больше часа, на всех давило слишком близкое присутствие комши, хотя каменистый островок, где собирались машины, был надежно отделен от переправы через реку огромной, чуть не в тридцать километров, непроходимой для пауков болотиной.

Островок этот был уже набит крейсерами, видно его было издалека из-за костров, около которых расположились экипажи и бакумуры обслуги, которые исправно готовили ужин.

Едва они приземлились, едва расположились, усталые, замедленные, к ним тут же подскочили две пурпурные тетки. Одна с длинными и грязноватыми волосами, забранными в подобие конского хвоста, предложила фасолевой каши с крупно порубленной дичиной и чай, много чаю. Причитала она почему-то с певучим украинским выговором:

– Не-ед, к'шать дн-до, по-очем н'ко не к'шад…

– Дай хоть дух перевести, – мирно попросил Ким, на правах командира, – посидим, и кушать захочется. Пока только чаю давай.

Чай в больших солдатских кружках из алюминия, впрочем, тоже сначала показался невкусным. И чересчур горячим. Может быть, потому что в нем было слишком много меда, от этого он наводил на мысли о болезнях и потерях. К тому же Ростика от сырости стало знобить, он хотел было отправиться к грузовозам, чтобы отыскать какую-нибудь шинель взамен той куртки, которую до дыр изгваздал Сэм, когда тушил пожар. Но Ким, оказывается, уже этим озаботился, что-то приказал второй тетке, та осмотрела Ростика, не приближаясь к нему, и утопала. Шинель, длинную и тоже не вполне чистую, пахнущую сеном из незнакомой травы, принесла… Это была Лада, она была свежее всех летчиков, которые дрались на переправе, поэтому Рост решил, что она только что из Боловска. Так и оказалось.

– Мы сегодня почти не воевали, – стала говорить Лада, поглядывая, как измученные ребята оттаивают с кружками в руках, иногда поклевывая стынущий ужин, – так, постреляли немного, а потом сюда разгружаться пошли.

– Я бы тебя за такие художества… – неопределенно отозвался Ким. – Сколько раз говорено, сначала разгружаетесь, лишь потом летите в помощь.

– Я слышала, сегодня Израилев-Футболист? – спросила Лада. Ей никто не ответил. Только Ким, порывшись на поясе под своей полетной курткой, вдруг достал солдатскую флягу, открыл ее и, мрачно сверкнув глазами, протянул Росту.

Ростик принюхался, это был спирт с чем-то растительным, таким пойлом Ким его угощал уже, после него становилось туманно, но сил прибавлялось. Рост поднял флягу, осмотрел всех, кого освещал костерок.

– За ребят. – Спирт был едким, как кислота, но после него стало не так темно и муторно. Хотел передать Изыльметьеву, у того, как ни удивительно, оказалась своя фляга, только в брезентовом чехле. Тогда Рост сунул флягу Ладе.

Выпили, молча присоединившись к словам Ростика. Потом Ким выпил еще раз, не отводя глаз от огня.

– Удивительно, как мы прошли тут позапрошлой зимой? – спросила Лада, чуть повернувшись к Росту. – Гиблые же места, даже я чувствую.

– Они тоже пройдут, – отозвался Изыльметьев, – сколько бы мы их ни утюжили… Пройдут. Слишком здорово у них все организовано.

– В городе это понимают, – продолжила Лада, выискав и себе кружку с чаем, хотя определенно уже не первую за сегодняшний вечер. – Из Лагеря пурпурных перетащили почти всех в Город, часть – в Одессу. На корабль, правда, не пускают, опасаются, что свалят куда-нибудь. Людей, кто не способен воевать, частично перевозят в Одессу, а других отправляют куда-то на восток, к Бумажному холму и даже еще дальше, к Бабурину.

– До Бумажного холма пауки допрут легко, – сказала Гуляб. – Они… любые расстояния покрывают, словно по дороге катят. – По голосу было слышно, что от спирта ее немного повело. – Даже если мы круглосуточно будем летать.

– И новый Перекоп не сделаешь, – добавил Изыльметьев.

– Так что же, Боловск погибнет? – спросила Гуляб.

– Не погибнет, – решил высказать свое мнение и Ростик, – достанется сильно, с этим спору нет. Но не погибнет. – Он помолчал. – Если только они не придумали что-то еще, с чем мы не сумеем справиться.

– Пауки? – удивился Изыльметьев.

– Нет, те, кто все это устроил. Кто на этот раз начал войну.

– Пурпурные? – спросила Лада. – То есть я имела в виду… Враждебные пурпурные. – И тут же спросила еще: – Так они что, на кораблях опять к нам идут?

– Не знаю я, – с чувством отозвался Ростик. – Тут такая петрушка, что… В общем, когда Зевс задействовал эту свою комнатку под заводом, когда он стал слишком уж явно воздействовать на наше сознание, у меня предчувствие распалось, я теперь многого не понимаю, хотя должен.

– Интересная история, – сказал Ким. – А выключать Зевса из себя ты не пробовал?

– Я бы научился… Научусь, когда воевать прекратим, когда время на это появится, – отозвался Ростик.

– Воевать, конечно, нелегко, – осторожно сказала Лада. – Но раньше ты умел и воевать… и много чего еще попутно делал.

– Теперь не получается.

– Та-ак, – протянул Ким. – На, выпей еще. В конце концов, Москву тоже Наполеону сдавали, а кто в итоге победил?

– М-ны, – вдруг вступил Сэм, которому спирта по молодости не давали, но который все равно решил, что участвует в разговоре. – М-ны п'дили.

– Вот именно, – Ким посмотрел на него, улыбнулся устало, – не забывай этого, парень. И нам всем об этом помнить следует, когда драться будем. Пусть даже и над Боловском.

– А может быть, именно над Боловском, – добавила Лада, отхлебнув из фляги Изыльметьева, видимо, там была не такая крепкая смесь, как у Кима. И поднялась. – Пойдем, Сэм, я тебе руки чем-нибудь смажу, от ожогов.

22

Рост отвалился от пушек, Сэм молча развел руками, Ростик даже пожалел его, у парня могло сложиться впечатление, что все кончено, теперь биться нечем.

– Ты к кормовым стрелкам ходил? – Сэм кивнул. – Тогда и в самом деле ничего не поделаешь, патронов больше нет.

– Нет, – подтвердил Самуэль, и еще раз для выразительности развел руками.

Рост огляделся. Пауки переправили через последнюю реку уже тысяч сорок своих, но и на другой стороне оставалось не меньше бойцов, чем вначале, и откуда они только берутся?.. Это могло означать одно – они подтягивали тех из своих, кто образовывал живую цепь для передачи древесины от дальнего леса дваров. Беда была в том, что теперь и ближайший лес дваров, тех самых, где жил, например, Арнак и все прочие знакомые Ростику ящеры, находился в пределах досягаемости для пауков. А впрочем, особой заинтересованности у комши в древесине теперь не было, они в ней не нуждались.

Ким от злобы прошелся над самыми плотами, над которыми осталось уже не очень много стрелков, надеясь хотя бы напугать их. Стреляли они реденько, потому что основная часть стрелков выстроила живую цепь по периметру плацдарма на другой стороне, охватив чуть не двадцать километров вдоль реки. Теперь на крейсеры они обращали мало внимания, тем более что те стали гораздо слабее, чем вначале, и бомб у них уже не было, и стреляли они так, что дураку было ясно – берегли каждый выстрел, а следовательно, при желании их можно было не опасаться, комши осталось только рассеиваться в цепи пореже и наступать.

Они и наступали. Даже перегруппировку производили, подтягивая хвосты, собираясь для последнего рывка вперед, до Лагеря пурпурных, до Боловска и еще дальше, до всех крепостей, которые люди выстроили на восточной стороне их территории.

Ким поднял машину как можно выше, тут уже было трудно дышать. Гуляб недовольно что-то замычала, но Изыльметьев каким-то образом тут же взял на себя часть ее нагрузки. В последнее время он отлично научился понимать, что происходило с их крейсером, и реагировал гораздо лучше и точнее, чем прежде, даже предвидел, как поведет себя каждый из пилотов. Но теперь и Ростик это умел, научился стрелять, прежде чем летчики своими маневрами, которые тоже были необходимы, сбивали ему прицел, вот только и это было бесполезно – стрелять стало нечем.

– Все, – решительно проговорил Ким, – идем… в Пентагон. Они в сторонке останутся, им патроны ни к чему, может, и выдадут горсточку.

– Нет, – решил спорить Ростик, – Пентагону придется поддерживать Перевальскую крепость, я бы на их месте тебе ничего не давал.

– Перевальская крепость? – довольно уныло спросила Гуляб.

– Как ты не понимаешь, если они там застрянут, у них останется только один подход к Городу, через лес, – вполголоса отозвался Изыльметьев. – А чтобы через лес пройти, им придется с нашими дварами драться – помощь, какая-никакая.

– Скорее, никакая, – предположила Гуляб, но эту тему уже никто не поддерживал.

– Лучше в Боловск, – сказал Изыльметьев.

– Городу тоже необходим каждый выстрел, – ответил Ростик. – Им всем, и заводу, и Одессе, и даже Бумажному холму потребуются все их ресурсы. Всерьез нас заправят только на корабле в озере.

– Чего? – не поверил своим ушам Ким. – Туда же пилить через весь континент.

– Зато у них есть все, что нужно.

– Черт, – спустя пару минут проговорил Ким. – А ведь верно, все наши рвут куда поближе, вот и дерутся за каждый мешок топлива и патронов. И грузовики уже дня два не приходят, видимо, таскать нечего стало… Выходит, Рост, ты прав, идти за полной заправкой выгоднее всего на юг.

– Ну, не могут же они нас бросить без боепитания, – снова заговорила Гуляб, видимо, ей очень хотелось в Боловск.

– Детей в Городе скорее всего уже нет, – сказал ей Ростик. – Их давно отправили на корабли под Одессой.

Гуляб смерила его сложным взглядом, хотя видеть лицо не могла, только ноги и половину торса, но больше не спорила. Кстати, Ростик тоже ее не видел, а прочитал ее состояние так легко, словно они из одной тарелки хлебали.

– Может, тогда в Одессу? – спросил Изыльметьев, его тоже что-то грызло.

Хотя, что тут размышлять, все было понятно, ребята беспокоились о тех, кто остался… в тылу, который внезапно стал фронтом, самой что ни на есть передовой, и который пауки собирались штурмовать всей силой. И хотелось убедиться, что с близкими все в порядке, они эвакуированы, не голодают и не слишком подвергаются опасности.

– Одесса, если я правильно понимаю Роста, скоро будет самым центром нашей обороны, – сказал Ким. – Поэтому идем на юг, вот только…

Он безошибочно выбрал крейсер Лады, который висел чуть дальше к лесу и иногда пикировал на пауков. Словно два грузовика на пустынной дороге, оба крейсера сблизились, сбросили скорость, лишь по инерции слегка дрейфовали пересекающимися курсами. Ким добрался до боковой форточки, открыл ее и принялся орать так, что уши закладывало, хотя он теперь был снаружи, а все остальные сидели под защитой крейсерской брони:

– Лада, Рост предложил сходить на юг, чтобы заправиться.

Лада из своей машины тоже высунулась, ее короткие волосы взъерошились от ветерка, но она определенно все слышала и тоже что-то прокричала. Ким вернулся на свое место.

– К ночи она нас догонит, – объяснил Ким. – А вообще-то, давно пора крейсера радиосвязью оборудовать. Ведь где-то у нас десятка два этих машинок для переговоров валяется.

Потом они пошли на юг, поперек Водного мира, хотя пилотов и загребных жалко было так напрягать, они, что ни говори, нуждались в отдыхе. Но Рост все равно полагал, что дал дельный совет. Поэтому он поудобнее устроился в своей башенке и попробовал соснуть.

Уже ночью, когда они оказались на каком-то островке в центре Водного мира, Ким отправил весь летный состав отдыхать, предложив Ростику со стрелками оставаться на вахте. Ростик против этого не протестовал, это было разумно и справедливо.

К полуночи к ним дотащилась Лада. Ее крейсер был избит даже сильнее, чем машина Кима, зато она предвкушала перелет на юг, как отдых, да так, наверное, и было. Прибывших накормили, хотя продуктов было уже не слишком много, но бакумуры из команды загребных перед сном наловили немало рыбы в окрестных прудиках, поэтому хотя бы ухи было вдоволь.

На корабле, где они оказались к следующей ночи, им без звука выдали все, о чем только Ким и Лада попросили. Лада даже головой покрутила от удивления:

– Надо же, как тут спокойно, и все есть, что ни попроси. А в Боловске…

Впрочем, они и сами не очень-то знали, что творится в Боловске, поэтому объяснений всем «корабельным», как их чуть негодующе назвала Гуляб, давать не пришлось. Обратно вылетели утром следующего дня, заправившись так, что крейсеры на слишком крутых виражах поскрипывали, словно перегруженные тачки. К тому же Ким сменил Гуляб на Сабура и на еще одного пилота из пурпурных, Рост его помнил, это был Манауш, толковый офицер, хотя внешне и не слишком дружелюбный к людям. Но пребывание на корабле его обкатало, он согласился принять участие в войне с пауками.

Рост, когда они взлетели, поговорил с ним, потому что этого пурпурного пока за рычаги не сажали. Вспомнили Нифрата, лоцмана, который, собственно, и провел корабль в озеро, Ролу, специалиста по грибковым культурам, еще кого-то из общих знакомых, Ростику все эти разговоры показались полезными, теперь он гораздо лучше, чем прежде, представлял, как жил корабль, что теперь у них творилось.

Оказалось, когда Квадратный, светлая ему память, вошел в доверие к южным дварам, те стали поставлять на корабль колоссальное количество латекса, требуя взамен только патроны. Они на оборудовании корабля выходили не в пример лучше, чем двары умели выделывать их в своем лесу. Поэтому договор оказался действенным и соблюдался неукоснительно.

Это было ценное знание, Ростик еще раз поздравил себя, что сумел подсказать Киму именно сюда, на юг, смотаться за очередной заправкой крейсера, даже далекий путь стал не слишком большой ценой за полученные припасы. К тому же, пока экипажи отдыхали, Лада-умница добилась, чтобы оба крейсера подремонтировали. Манауш сказал, что котлы как следует прочистить не получилось, просто времени не хватило, но кое-какую профилактику им провели, и Ким за рычагами это радостно подтвердил, как свое открытие.

В общем, напряжение, вызванное усталостью и боями, за эти дни слегка отпустило, и, как заметил Ростик, кое-кто из людей даже стал посмеиваться над его Самуэлем, называя «горелым». Это было хорошим признаком, значит, внезапный отдых получился вовремя. Зато, когда дотащились до Перевальской крепости, стало не до шуток.

Тут кипело сражение, и по валу убитых пауков можно было понять, что бой длился уже несколько дней. Крепость держалась, хотя ее стены местами обгорели так, словно пауки использовали против нее огнеметы.

Оба крейсера помогли защитникам, и очень толково, как решил Ростик, хотя и не с самой безопасной высоты, потому что тут уже нечем было дышать и выше подниматься не получалось, но их удар в тыл заставил комши от самой крепости на время откатиться.

– Кто там командует? – спросил Ростик, когда они к вечеру все-таки решили выходить из боя.

– Ты не поверишь, – усмехнулся Ким, который посадил первым пилотом Изыльметьева, чтобы проверить Манауша на позиции второго пилота, и потому влез в башенку Роста, – командует там Смага. То ли сдуру, то ли из честолюбия решил добиваться, чтобы ему поручили отдельный участок обороны.

– Жаль, не тот он командир, которого хотелось бы тут видеть.

– Он начинал на перевале, помнишь? Местность хорошо знает и за последние годы кое-чему научился. И дерется пока неплохо, ведь пауки тут не прошли.

– Завтра сходим к лесу, где Олимпийский хребет кончается. Посмотрим, как комши наткнулись на дваров.

На этом и договорились. Передохнули, как уже привыкли, под открытым небом, на относительно безопасном островке в Водном мире, выставив, впрочем, немалую охрану, чтобы дикие пернатые, которые тут бродили целыми ордами, не застали врасплох.

Но бегимлеси не появились, вероятно, откочевали подальше от места сражения слишком сильных, чтобы проявлять любопытство, армий. Ночь прошла спокойно. А утром двинулись к лесу, на западный конец Олимпийской гряды.

Тут пришлось драться серьезно. И потому что пауков было чрезмерно много, даже странно – на переправах до пятидесяти-семидесяти тысяч расстреливали, а их снова оказалось чуть не больше, чем вначале; и потому что Ким, прекрасно соображающий, что, натравив комши на дваров, столкнув ящеров и пауков, они облегчают ситуацию для Боловска и остальных человеческих крепостей, уперся изо всех сил. Ростик даже не сразу понял, и лишь потом, часа через два, когда уже и пот вытирать забыл, дошел: там, где дерутся более упорно, где сражение кипит ожесточенней и злее, туда и втягивается большая часть этих самых пауков. В этом был довольно тонкий психологический расчет, как Ким его увидел, осталось для Ростика загадкой.

К концу дня стало ясно, что именно тут, через лес, пауки и попытаются пройти дальше. Вот только опять стало не хватать патронов, вернее, они еще были, но, наученные горьким опытом последней переправы, стрелки заранее начинали их беречь. Но Ким и тут нашел выход.

Он как-то договорился с несколькими из своих бывших подчиненных, а может быть, и курсантов, которых когда-то учил летать, и направил именно на юг пять крейсеров, однако потребовал при этом, чтобы они и его обеспечили боепитанием и топливом по возвращении. Так сказать, в уплату за эту идею.

Крейсер Лады к концу дня получил несколько очень скверных попаданий и ушел в Боловск. Лада намеревалась сменить машину и, если получится, пополнить экипаж. Ким и тут подсуетился, передал ей своих раненых загребных и снял с ее крейсера двоих целеньких. Лада поворчала, но подчинилась, заодно уж отдала и немного боеприпасов.

Ими дрались весь следующий день, но к вечеру стало ясно, что и тут пауки оказались сильнее ящеров. Двары медленно, даже как-то неуклюже, но отступили в глубь леса, и комши это поняли, стали проводить свои отряды по заросшим густым подлеском предгорьям Олимпа, чтобы выйти на оперативный простор, на равнину, где обитало человечество.

На ночь для отдыха Ким отвел свой крейсер на алюминиевый завод. Тут было еще спокойно, хотя и народу стало, как никогда, много, и места для посадки во дворе завода не хватало, садились, чуть не зацепив примостившийся у самых стен крейсер. Если бы не пилотское искусство Кима, почти наверняка подавили бы его выхлопом антигравитационных блинов. Но Ким справился, и все обошлось, хоть и с руганью Людочки Просинечки, которая как была, так и оставалась тут за главного распорядителя.

А поутру пауки начали штурмовать Лагерь пурпурных. Незадолго до того как включилось солнце, они атакующей колонной вышли к тому нагромождению построек, в котором обитали пурпурные, и попытались устроить штурм с ходу. Ростик, рассматривая происходящее, почему-то оставался спокойным, словно в этом не было ничего необычного. Должно быть, потому, что с высоты все это выглядело слишком уж отвлеченно.

Лишь усилием воли он заставил себя включиться, и тогда, скорее воображением, чем ощущениями, он воспринял это по-настоящему – словно бы сам находился на земле, перед ордой атакующих чудищ под два метра ростом, с ожерельем глазок, в которых не отражалось ничего, кроме голода, с жвалами, выставленными вперед в поисках пищи, с ружьями, зажатыми в четырех небольших лапах под брюхом… или что там у пауков находится под туловищем. И одержимых жаждой крушить, завоевывать, побеждать и пожирать.

Ведь должны же были наши эвакуировать губисков из Лагеря, думал Ростик при этом, должны… Но оказалось, что кто-то из пурпурных не захотел уходить, с неимоверной подчиненностью судьбе они решили умереть, но не сдаваться без боя, даже на этой ужасающе незащищенной позиции.

И бой начался. Сначала было непонятно, что происходит, передовые комши как-то задергались, потом их строй словно бы распался на некоторое подобие раздвоенного языка, и лишь тогда стало понятно, что по ним из первых домов Лагеря стреляют. Реденько, не очень эффективно, но стреляют.

– Ким, – заорал Ростик, – помогай своим.

Сам он приник к пушкам, заставил Сэма приноровиться к его работе и начал палить, хотя до пауков было далековато. Одно только и выручало, на корабле ему сменили «подгоревшее» орудие, поэтому дальность огня увеличилась, хотя при этом бить следовало только в самые плотные построения комши.

Ким и сам все понял, прошелся над Лагерем, правда, с обратной стороны от атакующих пауков, но бочком, чтобы стрелки в крыльях треугольника тоже могли палить, и вот тогда-то стало ясно, что совсем просто паукам захватить Лагерь не удастся. Что-то там происходило такое, от чего они пробовали сбиваться в кучу… И тогда накрывать их пальбой было легче… Но все равно их было слишком много, слишком плотно они отвечали на огонь защитников, и тогда удерживающий их огонь затихал.

Они продвинулись сначала на окраины городка, потом кто-то из них вторгся на улицы, кто-то даже попробовал втиснуться в строения… Хотя это им плохо удавалось, двери были узки для них, и слишком широко расставленные четыре лапы мешали. Тогда они стали каким-то невероятным образом ломать строения, поднимая тучи легкой, уже холодной пыли, и все-таки то там, то тут это им удавалось. Рост даже подумал с отчаянием, что пурпурным стоило бы строить свои дома покрепче, тогда у обороняющихся было бы больше шансов… Хотя бы оставалось больше времени для боя.

А так, как получалось, выходило плохо. Дома пурпурных, как у них и было принято, иногда в четыре-пять этажей, ломались, давя слишком агрессивных пауков, но и погребая под собой обороняющихся. Не прошло и часа, как пауки оказались на главной площади перед зданием человеческой администрации Лагеря. Тут паукам стало просторнее, к тому же они вышли в ту часть развалин, которая осталась от пожара во время бунта пурпурных и которые почему-то не восстанавливали, видимо, за ненадобностью.

Комши, прежде рассредоточенные, вдруг собрались и дружно, едва ли не в порядках регулярной армии, бросились на штурм именно здания администрации. Ростик хорошо его помнил, его неширокие, темноватые коридоры, не слишком высокие помещения, его ступени между этажами… Даже супец, которым пыталась отравить его Василиса, вспомнил, хотя и был занят под завязку.

А потом крейсер Кима, как стало казаться, остался над Лагерем в одиночестве, Ростик даже осмотрелся… Но нет, еще два крейсера тоже палили из всех своих орудий в стороне завода, но как же недостаточна была эта сила, хотя ребята очень старались меткостью восполнить недостаток численности… И лишь к полудню, когда здание администрации стало валиться, сначала южным углом, обнажая внутреннее устройство, потом проваливаясь и перекрытиями, стало понятно, что здесь все кончено.

В начале штурма комши не обращали внимания на крейсеры, реющие над ними, но когда пауков стало много, очень много, некоторые из них, не сумев протолкаться к домам, принялись отгонять и треугольники. Ким что-то кричал, предупреждая кого-то сзади – Ростик не понял, кого именно, – но попадания в их машину стали такими регулярными, что стало ясно, придется отойти.

Ким так и сделал. Только тогда Рост оторвался от пушек и заметил, что их крейсер горит, от него в воздухе остается дымный след, да и раненых оказалось немало. Трое или четверо загребных на котлах и кто-то из стрелков на корме. К тому же и машина шла криво, отчетливо не вытягивая своего веса правым задним блином, видимо, тому тоже досталось.

Рост все равно развернул пушку и попробовал бить по паукам через корму, хотя это было уже трудновато. Да и палить на слишком большом расстоянии не имело смысла – патронов было жалко.

И все-таки, все-таки… Как неожиданно стало ясно, пауки, почти охватившие Лагерь, в восточной стороне своего кольца вдруг расступились. Стрельбы там не было, но комши умирали от какой-то невидимой опасности… Аглоры, решил Ростик, работают мечами. А может, только один аглор, кто-нибудь из тех, кто решил, что сумеет вдоволь накромсать этих чудищ и уйти в случае явной опасности. Уж чему-чему, а этому невидимок учить не следовало, в тактическом отношении они были самыми ловкими бойцами Полдневья.

А потом он увидел, как сзади, за дымом, который они протянули за собой на несколько километров, один из двух оставшихся крейсеров потерял опору, крутанулся на месте и пошел вниз… И уже не вышел из этого пике. Он врезался в скопление пауков и окутался взрывом, ощутимым даже под осенним Полдневным солнцем.

– Что?! – заорал Ким, которому было не видно из его кресла, что произошло. – Кто?!

Только бы не Лада, думал Ростик. Только бы… Но он не знал, не видел, кто это. А Ким не мог бросить рычаги, чтобы оценить своим умным взглядом происходящее, он лишь рычал, словно помогал работать перетруженным котлам своей машины. Внезапно стало тихо, очень тихо, и только тогда Ростик понял, что это была тишина после докатившейся до них взрывной волны.

– Значит, так, – заговорил Ким, и в голосе его послышались странные, срывающиеся ноты, – идем на завод, если… Там и починимся.

– Может, до Боловска, – совсем неуверенно, хотя и четко предложил Изыльметьев. – Пожар гасят, а блины… должны выдержать.

– С ума? – вдруг почти на чистом русском спросила Мириам.

– До завода бы дотянуть, – отозвался Ким, – с таким пожаром… Скоро как бенгальский огонь заполыхаем, а ты более двухсот километров предлагаешь пилить.

Если придется садиться, подумал Ростик, тогда пауки, заметив по дыму сбитый крейсер, мигом примчатся и всех кончат… Даже неведомый аглор не поможет. Нет уж, лучше ударом о землю пусть сразу кремирует.

– Тем более, – прошипел Ким, все еще сквозь зубы, но уже спокойнее, – правый блин не тащит. Одну посадку, может, выдержит, а вот взлететь будет… проблематично. Кстати, Рост, ты не ответил, кто из наших там взорвался?

– Не разобрал, – отозвался Ростик. – Дым все закрыл, да и треугольники ваши для меня… на одно лицо.

Он и сам, словно еще мог это выяснить, вглядывался в поднимающийся в холодном воздухе дым от горящего Лагеря.

Дым не рассеивался, наоборот, его становилось больше, и он выстилался по земле, клубясь и темнея. Очевидно, взрыв крейсера как-то докатился до домов и подпалил сухое дерево, вот оно и горело, потому что некому было этот пожар гасить. Ведь пауки делать это определенно не собирались. А может быть, и не умели, или попросту решили, согласно логике войны и агрессии, обойти этот городок, обращающийся на их глазах в пепел. Ведь у них была теперь более выгодная цель – равнина с фермами и урожаем людей. И с Боловском, до которого теперь было чуть больше двухсот километров.

23

Уже под самый вечер избитая до последнего клочка машина Лады приземлилась на пустом дворе алюминиевого завода, выложенном плитами из литого ширского камня. Пожар на крейсере Кима к тому моменту загасили, и люди разошлись, почти в изнеможении, кто куда.

Но едва Лада приземлилась, оба экипажа принялись обсуждать, какую машину легче и быстрее можно «вылечить». Сошлись на том, что если снять блин с машины Лады, переставить его на крейсер Кима, а потом еще соорудить какие-то тяги, укрепив их проволокой, которой на заводе почему-то осталось много, то можно будет довести до Боловска оба крейсера, причем Ким будет опекать Ладу, защищать ее, а в случае, если она не сумеет дотащиться до Города, то и подхватит ее экипаж.

Рост на этих переговорах командиров крейсеров присутствовал, но они ему не понравились. Он сказал на всякий случай:

– Обе машины не уведете, ремонтируйте ту, которая быстрее взлетит, Кимов крейсер, например.

– Чего ты так? – хмуро спросила Лада.

Она была усталой, тени залегли под ее обычно красивыми и выразительными глазами, губы стали сизыми, словно были намазаны воском.

– И не успеть, и не суметь. – Для убедительности Ростик даже хмыкнул. – Тоже мне, на проволоке лететь собрались.

– Ты знаешь, чего мне стоило получить этот крейсер? – возопила Лада. – Ты что думаешь, у нас их – пруд пруди?

– Людей нужно вытаскивать, – сказала вдруг Людочка Просинечка. – Машины пауки все равно не тронут. Их можно будет подобрать, когда мы вернемся.

Почти все подумали – «если вернемся», и это положило конец всем спорам разом. Даже Лада примирилась, что крейсер она потеряет, пусть и на время. Но оставалась надежда, что удастся вернуться… Или так – только на возвращение и стоило надеяться. На возвращение людей сюда, на завод, на возврат крейсера, на восстановление мира… и всего остального.

Ночью пауки не атаковали. Стражу из почти десятка волосатиков выставили по всем высоким надстройкам завода, на всех стенах, и даже заставили их перекрикиваться. Кто так распорядился, Ростик не знал, но он не стал в это вмешиваться.

Для него гораздо интереснее было думать о том, что творилось в Перевальской крепости, как погиб Яха Якобсон, почему его так легко сбили над Лагерем пауки… Это Лада, прилетев, доложила, что она-то осталась целой, а вот экипаж Яхи весь целиком… Рост еще спросил, недоумевая:

– Он же вроде бы на летателях был?

– Его Ева зачем-то перевела, – суховато высказалась всезнающая Людочка. И как у нее было заведено, не могла не добавить: – Оказалось, что зря.

– Зря? А если бы кто другой погиб, было бы легче? – азартно возразила Лада.

Людочка только пожала плечами, конечно, было бы не легче, но по ее логике механика-инженера было так – если кто-то погиб, то есть не справился, следовало поставить другого офицера, как бы заменить одну деталь на другую, и тогда, может быть…

Да, быть может, подумал Ростик. Но скорее всего… Впрочем, кто знает?

Еще он не мог не думать об оставшихся на заводе аймихо, их было немного, не больше полудюжины, если Рост правильно посчитал. Они бродили по заводу, занимаясь своими, непонятными сейчас для него делами, что-то пытались обчувствовать, постоянно следили по экрану в подземелье за всем происходящим и, как казалось, рассчитывали, что завод пауки не сумеют взять штурмом. Хотя Ростик-то был уверен в обратном. Потому что одной из целей пауков всегда, при любых обстоятельствах оставалась – забирать металл и атаковать металлолабиринт. А именно тут, на алюминиевом, был выход Зевса к людям, поэтому его следовало разрушить, с точки зрения пауков, конечно.

Когда ремонт во дворе затянулся окончательно, Ростик спустился в комнатку с экраном, и ему сразу предоставили шлем. Что следовало выяснить, он толком и сам не знал, а когда натянул на себя пахнущий чужим потом шлем, то все довольно точные и красочные картинки атаки пауков на остатки дваров, на Перевальскую крепость и даже на Пентагон в торфяных полях Водного мира погасли. Перед глазами Роста, как и в его сознании, вдруг установилась туманная мгла, словно прием сразу прекратился. Он сидел, размышлял обо всем разом и ни о чем конкретном, пытался прогнать эту муть на экране, но получалось у него не очень. Он даже стал досадовать на себя, за то что потерял техническую способность включаться в возможности Зевса. Но, как ни странно, Саткли-хо к его попыткам отнесся серьезно.

Он даже ощутимо попробовал помочь ему своей энергией, а потом, когда остальные аймихо, отзываясь на его ментальный зов, пришли в подвальчик с экраном, и их заставил помогать Ростику. Это было настолько сильным впечатлением, что он, несмотря на хроническую усталость, даже не почувствовал, какие энергии вдруг стал задействовать, какую волну очень мощного внимания обратил… неизвестно куда. Пока сам не испугался – еще не хватало сейчас, как уже бывало, вывалиться из реальности и стать ненамного более разумным, чем кукла в натуральную величину. Поэтому он прервал сеанс и выбрался из комнатки, впав в немилосердное недовольство собой.

Из этого состояния его вывел… Барон, который вдруг появился перед ним с совершенно жуткой, подчеркнутой выдриными усами усмешкой на морде. На четком, с каким-то даже чеканным выговором едином он доложил:

– Командир, прибыл для защиты и обороны.

– Крепость ты, к сожалению, один не сумеешь… – начал было Ростик и лишь тогда понял, что этого странного парня совершенно не понял. – Ты что, опять за мной увязался?

– Странно вы, люди, говорите. Конечно, я обязан защищать тебя, тут скоро будет жарко.

– А ты чего тут-то? – Рост стал подозревать, что Барон недоговаривает.

– Я был в крепости на Перевале, как вы ее зовете. Там мы сопротивлялись долго, но неуспешно. Я забрал раненых бакумуров, нашел их дикое племя, которое оказалось поблизости, и передал им для выхаживания. Поэтому, – Барон почти ощутимо вздохнул, – не смог быть раньше, занят был. Но я почувствовал, что ты тут еще с вечера.

– Молодец, – сквозь зубы процедил Ростик. – Как крепость?

– Никак, завтра к ночи она падет, а может быть, к середине дня. Тогда комши придут сюда.

– Они могут прийти сюда и от Лагеря пурпурных.

– Я бы на их месте, – отозвался Барон, ощутимо расслабляясь, потому что теперь у него и в самом деле было несколько часов передышки, – атаковал ваш город, Б'ло-ск.

Скорее всего потому, что Ростик все-таки измотался, когда так неаккуратно и неосторожно, а главное – бессмысленно попробовал поработать со шлемом, а может быть, посмотрев на Барона, на его усталость, Гринев и сам почувствовал, что должен отдохнуть. Он заснул, прислушиваясь к шуму ремонтируемых крейсеров во дворе и к перекличкам часовых на стенах завода. Вырчох прикорнул на соседней кровати казармы. Тогда-то посильнее вездесущего здесь, на алюминиевом, запаха синтетической пыли от литого камня и вполне человеческой смазки из нефти на Роста стал давить запах вырчоха. И ведь не вызывало сомнения, что, возвращаясь после встречи с дикими волосатиками, он купался почти во всех встречных ручьях и речушках, но его запах все равно плыл в воздухе, как неизбежное свидетельство его присутствия. А может, думал Ростик сквозь свой неглубокий сон, именно то, что он искупался, и сделало Барона таким… ароматным. Но он решил на это не обращать внимания, как он помнил еще со времен обучения у Нуаколы, для вырчохов человеческий запах тоже был не подарок.

Под утро он разоспался так основательно, что Барон разбудил его с трудом.

– Что случилось?

– Сейчас что-то произойдет, командир. Тебе лучше подняться на стену, – очень тихо проговорил Барон, пробуя своим шипящим голосом не разбудить похрапывающих в другом углу казармы волосатиков. Это было бесполезно, в свете единственного на все помещение факела Ростик увидел, что все они подняли из шерсти на голове уши, чтобы понять – можно ли спать дальше, или опасность настолько велика, что необходимо проснуться.

Рост встал, умылся, оделся, обулся и поднялся на стену. Сейчас его больше всего раздражало то, что он был небрит. Отвык от волос за последнее время, вот и не мог вынести щетину на подбородке.

Ремонт крейсеров в заводском дворе стал как-то потише, там уже не колотили молотом, там уже суховато, но и звонко позвякивали какие-то более тонкие инструменты. Людей около одного из крейсеров, кажется, Кимова, стало больше, а около машины Лады уже никого не было, лишь тускло горел костерок. Еще одна машина, причем грузовик, вполне целый на взгляд Роста, стоял у ворот, но около него даже костер не горел.

Часовые на стенах перекликались не слишком громко, должно быть, устали за ночь. Парапет стены, неровный, шершавый и не слишком высокий, лишь по пояс любому бакумуру, был в некоторых местах наращен мешками с песком. В тех местах, где ширина прохода вдоль стены это позволяла, мешки также защищали и с боков, образуя что-то вроде будочки для наблюдателя. В таких были установлены довольно тяжелые орудия, калибра десятого или даже пятнадцатого. Где Людочка такие сумела раздобыть, было непонятно.

В стороне Лагеря пурпурных еще бушевало зарево, его даже не скрывал дым, который растекся над землей в холодном октябрьском воздухе. Ростик смотрел в ту сторону и отчетливо понимал, что Барон прав, на это стоило посмотреть, потому что… Потому что это все было не просто так. Что-то с той стороны тянулось к заводу, что-то на самом деле должно было произойти.

Для верности Ростик сходил на стену, обращенную к перевалу через Олимпийскую гряду. Там, как всегда, выли гиеномедведи, но в целом все оставалось спокойно. Он даже попробовал понять, а не зря ли Перевальская крепость подверглась такому лютому штурму, вполне могло оказаться, что пауки не сумеют пройти перевалом, им могло уже не хватить упорства. Ведь когда-то они должны были выдохнуться?

Впрочем, эта надежда была зряшной. Не такие уж дураки были комши, если атаковали крепость, значит, перевал был им нужен. Иначе они не стали бы там сражаться. Возможно, именно на высоту перевала рассчитывал Смага, когда принял там командование, подумал Ростик и тут же обругал себя за эти мысли. Если Барон прав, Смага со своими ребятами должен был сейчас сражаться, пока он посапывал на удобной койке завода. Рост не имел права так думать о них.

Хотя это уже роли не играло. Ведь оставалось всего-то пять-шесть часов, когда он и сам вынужден будет драться, и тогда все грехи и заслуги между ним и его друзьями или недругами уравняются. Нужно было только подождать.

По непонятной склонности думать ни о чем, как это у него повелось на заводе, Ростик вдруг стал размышлять, что Квадратный, земля ему пухом, наверное, не там воевал. Если бы он перебрался в Гулливере сюда, на эту часть континента, и скорешился с местными, знакомыми дварами, возможно, он не погиб бы… А впрочем, нет, он все сделал правильно, очень разумно, даже мудро, как все делал в своей жизни.

За ту древесину комши дорого заплатили, и, следовательно, Квадратный погиб не зря. Лишь тогда Ростик вспомнил, что обдумывал все это уже не раз и, может быть, не один десяток раз.

Вдруг Барон напрягся. Рост и сам понял, что он что-то слышит. Он перехватил ружьецо, которое взял с собой из казармы, и… В темноте впереди, за краем стены ничего видно не было. Но там что-то происходило, он снова прислушался. Эх, жалко, у него не было сейчас темнового зрения гигантов, тем более что гиганты видели в разных спектрах и на разном расстоянии.

Вдруг над стеной что-то появилось. Это происходило в темноте, но это было так отчетливо, что Ростик сразу понял – это уже здесь. Потом… Кто-то перемахнул через невысокий парапет, и стало что-то видеться. Кажется, это были какие-то пятна, подпалины, повисшие в воздухе, словно беззвездное небо над головой могло отбрасывать ночные тени вниз. Затем эти тени куда-то уплыли или размазались на фоне темной стены и снова появились, но их стало больше. Тогда Ростик понял.

– Ха, Рост-люд, ты здесь. – Ихи-вара откинула капюшон. И помогла стащить такой же капюшон нузы с головы Зули. – Ты как? – спросила Ихи-вара ее на странном, лишь отдаленно напоминающем единый языке аглоров.

– Прости, вождь, я, кажется, была не самой сильной в этом бою, – отозвалась Зули.

Она была ранена, на ее нузе подпалин попаданий от ружей пауков было больше, но она держалась. Хотя и вынуждена была принять помощь от Ихи-вары, чтобы взобраться по стене завода.

– У вас что же, нузы даже попадания из ружей выдерживают? – спросил Барон, разглядывая аглоров и, может быть, сумев разобрать их положения куда точнее, чем Ростик.

– Не всегда, – буркнула Иха, – чаще держат, но вот у Зули дважды… Теперь придется сожженные куски заменять, а это возня, перебирать всю нузу придется, иначе не получится.

Она тоже устала, иначе не была бы такой многословной.

– А Бастен? – спросил Рост. – А остальные?

– Вождь на перевале, – пояснила Зули, присев у парапета, переводя дух, – Сурданитка атакует пауков, направляющихся к Городу, Каса в Храме, ее обязанность – стеречь детей.

– Тут такое дело, Рост-люд, – по-деловому стала говорить Ихи-вара, – Зули тебе придется взять с собой в Город, когда вы туда отправитесь по воздуху на машине. Сам видишь, если она пойдет без меня, для нее это будет пустой тратой сил и задержит выздоровление. А я передохну немного, если у вас найдется еда, я бы перекусила и пойду помогать Бастену. Вдвоем мы выберемся даже из Перевальской крепости, когда она падет. А в одиночку… Он гордый, может раздумать отступать, если дело коснется его чести.

– Он выберется, – твердо сказала Зули. – Он должен стать отцом последующих детей. И знает это.

Рост немного растерялся даже, отвык, чтобы ему так вот приказывали. Он с сомнением посмотрел на Барона, тот медленно, как будто смотрел сквозь воду, мигнул обоими глазами и куда-то ушел, бережно придерживая Зули, которая, должно быть, от запаха, тут же накрылась капюшоном. Впрочем, помочь ей в этом даже нуза не могла.

Ихи-вара проводила глазами странную парочку и тут же, не поворачивая головы, спросила:

– Ты выискал в экране то, что хотел?

– А что я искал? – спросил он осторожно.

– Ты – Познавший, тебе виднее.

– Я почти ничего и не искал, если…

– Если, – подтвердила Ихи-вара, словно цитировала знаменитое послание, которое, кажется, коринфяне отправили на восковой дощечке в осажденную крепость как ультиматум, где было много слов – «Если вы не сдадитесь, мы убьем ваших воинов, изнасилуем женщин, детей продадим в рабство…» Там было еще много обещаний, но ту же табличку вернули очень быстро, причем кто-то из лакоников-защитников стер все слова, кроме первого. И ответ получился – «Если».

Необязательные мысли, воспоминания из обрывков земной истории, решил Ростик, но все-таки что я ищу? И конечно, неужели мои мысли ни для кого не секрет?

– Если и нашел, то вспомню об этом позже, – отозвался он, едва понимая собственные слова.

– У тебя бывает, – подтвердила Иха и подождала, пока из темноты, совершенно внезапно для Ростика, появились две женщины с едой.

Ростик посмотрел, как они расставили глиняные тарелки на парапете и как Ихи-вара чуть брезгливо их рассматривает. Старинная вражда аглоров и аймихо еще не умерла в ней и не могла умереть.

– Вы обязались быть в одной армии, – сказал Ростик.

– Это трудно, – вздохнула Ихи-вара, но принялась есть.

А ведь она не уйдет, почему-то решил Ростик, и Ихи-вара вдруг стала что-то мычать в том смысле, что, если бы не Бастен, она бы, наверное, да, не ушла, враг скоро сам тут появится. Видимо, она устала больше, чем хотела показать. И только сбросив напряжение, сообразила, что оказывать помощь Бастену – для нее сейчас слишком… самонадеянно.

Рост на всякий случай сходил к ремонтной бригаде. Ребята умаялись так, что даже пошатывались. Причем скорее всего вымотало всех именно требование Лады спасти второй крейсер, поэтому ремонтироваться приходилось в два потока. Если бы они восстанавливали только крейсер Кима, скорее всего все было бы уже закончено.

– Что смотришь? – спросил его Ким, слабо улыбаясь, когда Рост подошел поближе. – Держаться вам, ребята, придется до полудня, не больше. Но и не меньше.

– Будем держаться, сколько сумеем, – заверил его Ростик.

– На третьем грузовике пойдешь ты и Людочка, – сказала подошедшая в этот момент Лада. – Она неплохо пилотирует, а ты на второго пилота тоже сгодишься.

Лицо у нее обострилось, потемнело и покрылось незаметными прежде морщинками. И все время Лада вытирала засаленные руки ветошью.

Пауки ударили, едва включилось солнце, видимо, шли к заводу всю ночь, используя зарево горящего Лагеря вместо факелов. Сначала Рост увидел со стены какое-то шевеление в высокой траве. Потом шевеление превратилось в отдельных пауков, но те еще не очень вылезали вперед. И приглядевшись, Рост понял, почему – над ними парило с десяток летателей, которые таких вот смельчаков безжалостно вырывали вверх, чтобы сбросить на камни Олимпа. По ним палили, разумеется, но без толку. Оказывается, на ходу пауки стреляли совсем не метко, кажется, у них возникали проблемы с прицеливанием.

Ихи-вара попыталась стрелять из его ружья, которое он, оказывается, забыл на стене, когда решил спуститься к летчикам. Она что-то пробурчала, что воин не должен забывать свое оружие, но послушно отдала его, едва Ростик подошел.

Он полуприсел, чтобы парапет находился на уровне глаз и чтобы меньше мешала отдача. Привык, понимаешь, со станка стрелять, вот и приходилось теперь это компенсировать. Его стрельба Ихи-вара понравилась, она уже не мычала раздраженно, но все равно высказалась:

– Мечи – вернее.

– Кому как, – не удержался Ростик.

Атака пауков получилась уверенной, несмотря на летателей, и многочисленной, но когда огонь со стен завода стал плотным, они дрогнули и стали уходить на фланги, охватывая завод со всех сторон. Часа за три до полудня Рост понял, что у него кончаются патроны. Он затребовал себе в помощь какую-то мелкую девушку-бакумуршу, но та скоро куда-то исчезла, и патроны второй раз ему принесла ошеломительно красивая аймихо.

Она же принялась, сидя за парапетом стены, перезаряжать второе ружье, что было необходимо, потому что, стреляя из одного ствола, Рост очень скоро стал обжигать о него руки.

Насколько он мог удостовериться, чуть приподнимая голову не для прицеливания, а чтобы осмотреться, в его секторе лучи били в вал пауков реже, но точнее. С других стен стреляли чаще, но хуже, и там пауки уже подползли к заводу метров на сто, а может, и на семьдесят. Людей пока выручало то, что пауки совершенно не умели прижиматься к земле, да и смешно было бы, если бы эти громадины по полтонны весом пытались укрыться за мелкими бугорками и травой. Вот они и ломились вперед, у них просто не было другой тактики, к тому же они должны были высоко подниматься на лапах, чтобы стрелять из-под живота, где держали свои ружья. Это выручало… Но только если умело этим пользоваться.

И все-таки они приближались. Рост даже представил себе, как они, оказавшись у самых стен, почти в мертвом пространстве, тут же начнут громоздиться друг на друга, чтобы составить живую лестницу. Затем какой-нибудь верзила с бессмысленными челюстями и могучими, хитиновыми лапами, украшенными внутренними резаками, переберется в крепость-завод и пойдет кромсать, словно богомол, людей и немногих пурпурных, которые окажутся у него на пути… А тем, чтобы сбить эти живые лестницы, придется стрелять отвесно вниз. Это значит – высунуться до пояса и оказаться под огнем тех, кто прикрывал своих, из числа все время подходящих пауков, выныривающих, словно из небытия, из степи, которая расстилалась под стенами во все стороны.

Гранат у защитников не было, а значит… Значит, думал Ростик, скоро комши будут здесь. И ничего мы с нашим стрелковым оружием не сделаем. Лучше бы ребята дочинили антигравы, иначе пауки закусят нами и спасибо не скажут.

К условному полудню починиться не успели, хотя было видно, что Лада и сама не рада, что ввязалась в такое ненадежное дело, как идти на своей избитой машине к Боловску. Но теперь-то получилось, как получилось. Они отбивались еще час, еще немного… Краем глаза Ростик заметил, что стрелки со стен постепенно куда-то испаряются.

И вдруг около него появилась Ихи-вара и пробурчала:

– Все готовы, с двух сторон пауки скоро влезут, мне придется их сбивать.

– А как же ты?

– Дурак, – только и отозвалась Иха и для верности помахала блестящими на солнце клинками. И когда она только успела их очистить от ошметков комши, «заработанных» в прежних схватках, подумал Ростик, ведь полировать такие мечи – не один час нужен…

Рост поорал на «свою» заряжающую аймихо, отдавая приказ отходить перед ним и за него прятаться, выбрал почти остывшее из ружей, засунул с десяток обойм за пояс и бросился к ближайшим ступеням со стены. Девчонка-аймихоша, имя которой он даже не успел узнать, вдруг схватила слишком тяжелое для нее второе ружье и побежала за ним, а не впереди. Она отставала. Рост оглянулся.

Над парапетом показалась одна из ног вскарабкивающегося паука. Рост от живота выстрелил два раза, в ногу не попал, но она все равно убралась. Девчонка добежала, стала спускаться… И вдруг покатилась до самого низа. Рост не понял, сбежал следом, подхватил ее. Ее голова бессильно болталась, она была прострелена, обуглена, от прекрасного девичьего лица осталась запекшаяся маска сожженной плоти и спекшихся волос.

Он, удерживая ее легкое, почти невесомое тельце, таща другой рукой ружье, побежал к антигравам. Те вдруг ударили из башенных пушек куда-то вбок, и только тогда Рост понял, что в него стреляли с другой, противоположной стены завода. Там пауки уже сидели на парапете, вырисовывались на фоне Олимпа, как вырезанные из бумаги. Он стал стрелять, разумеется, но не попадал. На бегу, да еще одной рукой, он тоже бил не слишком метко.

Ким из пилотского кресла одного из крейсеров махал ему руками, грузовик уже взлетел, кто-то из его незакрытых дверей стрелял вниз, как во Вьетнаме американцы «причесывали» джунгли со своих вертолетов, крейсер Лады дергался бессильно перед главным корпусом завода, не в силах набрать высоту, но Росту показалось, она все-таки сумеет подняться… А он волок по совершенно открытому пространству, под огнем пауков, которым, правда, неудобно было стрелять, тельце девочки-аймихо. И надеялся, что успеет.

И знал, если он упадет, Ким не взлетит, попробует его вытащить.

Перед крейсером ему вдруг помогла Мириам, которая, прячась от выстрелов под крейсером, ждала его у низового люка. Рост передал ей тело девочки, развернулся и принялся бешено нажимать на курок, но выстрелов не было. Он даже выволок из-за пояса еще одну обойму, чтобы вставить ее, но ему не дали.

Кто-то весьма решительно втащил его в крейсер. Ростик тут же присел у люка, чтобы, когда машина поднимется, накрыть еще несколько пауков выстрелами сверху, но кто-то нежно вытащил у него ружье из рук, и люк закрыли. Ростик обернулся, это была Зули.

– Мы летим домой, люд, – сказала она. И улыбнулась, капюшон ее плаща был откинут, она действительно улыбалась, без обмана.

– А девочка?..

– Все правильно, своих не оставляешь, – отозвалась Зули.

– Нет, я перепутал… Я хотел спросить, а Ихи-вара?

– Смотри сам.

Зули рывком, совсем не стесняясь, подхватила его под мышки с пола крейсера, поставила так, чтобы он мог в редкую стрелковую щель, направленную под углом вниз, рассмотреть, что творится на заводе.

А творилось там что-то странное. Пауков было много, они безоговорочно занимали двор, но вдруг… Он увидел картину, которая потом не раз ему снилась.

Среди почти сплошной, как трава, массы пауков быстро, как по волшебству, возникла широкая и чрезвычайно грязная просека, словно пьяный комбайнер попытался провести свою машину поперек самых густых зарослей корявой кукурузы. И это движение было неукротимым и неостановимым, как лавина, и жутким, словно смерч. Некоторые пауки пытались стрелять по невидимой цели, но попадали в своих же, стоящих с другой стороны… этой просеки.

А потом все ушло куда-то вбок, и Рост понял, что по корпусу крейсера молотят выстрелы пауков. Но они были слабыми, черная броня треугольника их выдерживала, поэтому это было почти не опасно… Рост неуклюже, пробуя остаться на ногах при всех виражах крейсера, подошел к телу девочки, которая лежала на краю закрытого теперь люка.

– Всех взяли? – спросил он и лишь тогда понял, что говорит по-русски.

– А ты ка-ак д'ма-ш? – по-русски отозвалась Зули.

И тогда Ростик почему-то уткнулся в свои коленки. Зули наклонилась над ним и снова проговорила на чужом, малопонятном, не совсем удающемся ей русском:

– Л-ьюд, лы-тм до-о-ом, пон'л?

Чего же тут не понять, хотел сказать Рост, и поднялся на ноги. И зачем-то натянул на лицо Зули капюшон нузы. Своей-то у него не было.

24

Неожиданная и не вполне даже понятная скорбь по девушке-аймихо у Ростика никак не проходила, поэтому он вздернул себя, словно коня за узду, поднялся и прошелся для начала по крейсеру. Тут все было нормально, испуганные последними событиями, но все еще верные людям волосатики крутили котел под управлением трех здоровенных п'токов, трюмы были забиты аймихо, неожиданно их оказалось гораздо больше, чем Ростик видел перед экраном, стрелки стояли на боевых постах, хотя перелет этот не обещал никаких неожиданностей.

Поэтому Ростик перешел к Киму, и тот вместо приветствия почти добродушно произнес:

– Ага, очухался, значит. – Помолчал. – Жалко, ты не попал на грузовик к Изыльметьеву вторым пилотом – ему было бы легче.

Ростик выглянул в одно из окошек, только смотрел теперь не на землю под машиной, а на небо. Крейсер Лады, «прихрамывая» на свои два концевых блина, то и дело задирая нос, все-таки тащился за ними. Грузовик, в который, как выяснилось, Ким посадил Изыльметьева, немного приотстал, но с ним тоже все было в порядке, хотя бы относительном.

Еще неподалеку кружили, совсем уж в вышине, несколько летателей. Рост спросил:

– А летатели как тут оказались?

– Это, брат, плохой признак, – отозвался Ким. Росту подумалось, что такими словоохотливыми на Земле бывали водители, когда на темной, ночной дороге боялись заснуть за баранкой. – Значит, с дварами у нашего леса все кончено, вот они и выбирают себе жертвы уже на равнине.

– Я не о том, что-то их мало, по-моему.

– Потери, друг, – серьезно сказал Ким. – Можно, правда, надеяться, что подраненные летатели ушли на Одессу. Скорее всего и Ромка там, иначе ты бы почувствовал, – он хмуро тряхнул головой, – если бы с ним что-то случилось.

Рост попробовал почувствовать своего старшего, но ничего не понял, а потому просто пересчитал летающих гигантов, их было всего-то четыре, слишком мало, он опять спросил:

– А сколько их всего осталось?

– Вчера вечером я видел восемь, кажется.

– Девять, – вдруг отозвалась Людочка Просинечка со своего места, – бывший астаховский где-то на юге крутится.

Я знаю, где он крутится, подумал Ростик, но ничего вслух не сказал. Не о том следовало думать. Хотя, с другой стороны, о чем же еще?.. И внезапно он понял, почти закричал от посетившей его догадки:

– Ким, стой! У тебя крейсер же почти нормальный, летать может? И топлива, наверное, достаточно?

– Ты что задумал? – подозрительно спросил Ким.

– Нужно сходить к Перевальской крепости.

– Они почти наверняка уже отбились, – сказала Людочка. – Высоко там очень, для пауков неудобно, а что им там еще делать, если… – И вдруг она поняла. – Ты хочешь теперь и перевальским помогать?

– Не знаю, но нужно туда сходить.

– Нам бы за Ладой проследить, – недовольно пробурчал Ким, но не очень уверенно, привык доверять Ростиковым предложениям. – Хорошо, давай быстренько, может, и в самом деле что-нибудь важное подсмотрим. Мы еще недалеко ушли.

По требованию неугомонного Кима Рост выстрелил зеленой ракетой, чтобы Лада не волновалась. Как она могла понять, что Ким просил у нее именно не волноваться, а не подавал, например, сигнал бедствия, Рост не знал, но послушно исполнил требование командира крейсера, и они, подняв скорость, пошли на условный юг.

До перевала дошли за полчаса, потом еще столько же ползли по ущелью между кажущихся тут высоченными гор, словно втискивались в узкую и опасную нору. Но еще на подходе к крепости Ким вдруг так вздернул машину вверх, что от гребцов на котлах, которые работали изо всех сил, послышались недовольные взрыки. Рост еще подумал, что теперь понятно, у кого Ким научился рычать, когда ему трудно приходится.

Прямо по перевалу на них катилась волна пауков. Они прижимались к камням, часто останавливались, чувствовалось, что им нелегко приходится, но они тут были. И оказалось их немало.

– Рост, ты бы лучше, чем палить со стен, за этой крепостью по экрану последил. У нас же здесь маневра нет, как мы поднимемся?

– Значит, вперед никак? – спросил Ростик, занявший к тому времени уже вполне привычное для себя место главного стрелка.

– Не могу я тут с ними связываться, – отозвался Ким. – Пара попаданий, и мы вообще отсюда не выберемся, и так регулировки – хуже не придумаешь.

А Рост его уже и не слушал. Он продвигал свое внимание вперед и пробовал понять, что творится там, за складками гор, за поворотами этого чертова перевала… И ничего не чувствовал. Впереди была… да, впереди была пустота, хотя он старался изо всех сил.

Ким, умница, понял, что он творит, и кружил перед пауками на достаточном расстоянии, чтобы им было еще неудобно по нему палить, но не уходил. И наконец-то Ростик сдался, откинулся на спинку стрелкового кресла и громко, чтобы все слышали, произнес:

– Перевальской крепости больше нет. Кажется, пауки подкопались под нее, и ребята не справились.

– Подкопались? – переспросила Людочка. – Как? Тут же один камень.

– Это нам кажется, что камень, а для них – вполне доступная для подкопа почва, – рассудительно отозвался Ким. Он развернул крейсер на север, к Городу, и снял свой знаменитый полетный шлем. – Светлая ребятам память.

По крейсеру прополз шепоток, потом на несколько мгновений стало тихо.

Скорость снова возросла, с каждой минутой дышать становилось легче, Ким пытался догнать Ладу и грузовик. Людочка, когда все немного успокоились, вдруг заговорила:

– Гринев, а ты не мог бы сообразить, кто из перевальских, может быть… – И вдруг она заплакала.

Рычаги не бросила, сидела на своем месте и работала в полную силу, помогая Киму, наравне с двумя другими пилотами, но плечи ее вздрагивали. Ким оглянулся на нее. Рост подумал, что сейчас он прикажет ему сменить разревевшуюся пилотшу, но Ким сказал:

– Смага, и остальные… Нет, но Смага каков! Дураком выглядел и был не ахти какой офицер, а… умер молодцом. Не отступил, дрался до последнего.

– Как тут убежишь? – Людочка уже успокаивалась. – Выйдешь из крепости, пауки все равно настигнут.

– У них же машины, чтобы торф возить. Можно было на них, – неопределенно высказался кто-то из стрелков, кажется, слева.

– Значит, не представилось такой возможности, – хотя Рост подумал, что скорее всего Смага проворонил эту самую возможность. Должен был предвидеть ее, прогнозировать, готовиться к ней… А вот не сумел. Впрочем, о мертвых или ничего, или… И потом, кто же знает, может, Смага и попытался, но не справился.

Все замолчали, в крейсере установилась та дружественная, но тревожная атмосфера, когда все делают свое дело. Через час Ростик сменил Людочку, она оказалась все-таки слаба, чтобы полноценно работать на рычагах, и стал помогать пилотам. Даже пропустил момент, когда они нагнали избитый крейсер и грузовик.

Перед самым Городом Ким вдруг попросил Людочку сменить его и предложил:

– Рост-люд, – кажется, он и не думал шутить, – посмотри-ка на Боловск.

Рост взобрался в башню стрелка, согнав оттуда Зули, и стал смотреть. Город в самом деле стал другим, неузнаваемым.

Прежде, когда все было спокойно, он раскинулся шире своих прежних, земных границ, потому что многие возводили дома с расчетом прихватить кусок земли для огорода, чтобы наладить какое-никакое, а хозяйство или чтобы вырыть колодец, потому что в самом Городе воды было мало.

Теперь же эта граница резко ужалась. Когда-то вокруг центра уже возвели стену, чтобы не прорвались насекомые, но она обветшала за многие годы, лишь около вагоноремонтного ее почему-то восстанавливали. Теперь ее укрепили, сделали выше и протянули дальше. А центр обвели еще одним валом, отделив от жилых кварталов Белый дом, главную площадь, Дворец культуры, кинотеатр «Мир», универ, создав в центре единый защитный островок. Это была хорошая стена, из литого ширского камня, возможно, с подземными переходами для скрытой переброски сил. С юга стена упиралась в стадион, замыкала даже часть парка, где обычно жили городские волосатики, до больницы, которая тоже оказалась внутри защитного кольца.

Другое такое же кольцо почти автономно охватывало завод, часть шоссе и железнодорожную станцию, где Ростик заметил множество людей. Лишь спустя пару минут наблюдения он понял, что люди использовали могучие, еще с Земли оставшиеся сооружения, как склады.

– А аэродром совсем незащищенным остался, – с непонятным выражением в голосе проговорил Ким. И добавил уже по-деловому: – Ты что теперь будешь делать?

– В Город схожу, – отозвался Ростик, – хочу посмотреть, что и как. И почему так мало… эвакуировались? Да, знаешь, еще эта девочка…

– Не сомневайся, похороним, как и всех, на краю аэродрома. Помнишь, там, где пурпурные во время первой войны наших постреляли. – Он вздохнул.

– Меня вот что интересует, неужто Боловск защищаться будет? – спросила Людочка. Ей, после ломового, с безудержным превосходством вражеских сил штурма алюминиевого завода казалось, что защититься невозможно. Что Город постигнет та же участь, что и ее завод, и Перевальскую крепость. Но ей никто не ответил.

– Ладно, ты у нас самый догадливый, – проговорил Ким напоследок, когда они уже плюхнулись на землю, – скажи, сколько у нас времени?

– Думаю, послезавтра они будут здесь, – ответил Ростик. – Ведь какая-то дисциплина у них есть, вряд ли они долго будут отъедаться на наших окрестных фермах, и я заметил, внушительный отряд их стрелков направился как раз в эту сторону… Впрочем, не знаю, может, они начнут оценивать наши земли или побоятся атаковать малыми силами, станут готовиться, собираться для штурма… Но в любом случае, думаю, тебе лучше всего рассчитывать именно на послезавтра.

– Это хорошо, – сказал Ким, – тогда мы отремонтируемся почти спокойненько, если Ладка опять чего-нибудь не удумает, и рванем… – он осекся, говорить о другом командире крейсера в таком тоне при подчиненных, конечно, не стоило.

Рост выбрался из машины в числе последних, за ним с неизбежностью наступающей зимы выбрались и Барон с Зули, они даже ничего не объясняли, не сочли это нужным.

Посмотрев на расстоянии на Ладу, которая уже хмуро разговаривала с двумя другими летунами, чем-то неуловимо похожими на нее и на Кима, Рост махнул ей и потопал в Город. Всю дорогу он пытался высмотреть гласис по всей кажущейся безразмерной длине стен. Но заметил только за уже голыми деревьями поле, уставленное антигравами, называемыми в просторечии «бочками», которые люди отбили во время последней войны с пурпурными. Многие из них были, без сомнения, в порядке, с иных даже пушки не сняли, но летать на них было некому, и слишком мало у людей осталось топлива, чтобы их использовать. Зато ни одного из черных треугольных крейсеров на поле не было. Лада, видимо, не зря старалась довести сюда свою машину.

Погубят здесь все пауки, когда прорвутся, решил Ростик. Многое погубят, просто из злобы на людей. Может, удастся хотя бы часть этих машин угнать на юг, может, этим и стоит заняться, для боя-то он был пилотом, конечно, не очень, но простым перегонщиком мог бы поработать.

Октябрьская оказалась включена в центральную часть ограждения города. Сразу же за ее домами, в дальнем, верхнем конце высилась стена, что было непривычно. Ростик дошагал со своим сопровождением до дома, посмотрел на знаменитую липу по соседству, она стояла в осеннем убранстве, пережив все, что на Боловск обрушилось после Переноса, только стала вроде бы поменьше. Ростик вспомнил, что именно эта липа чуть не последней сбрасывала свою листву перед зимой и вообще пыталась сопротивляться временам года изо всех сил. Еще он посмотрел на лавочку, где папа сделал маме предложение, где ему сделала предложение Любаня. Лавочка стояла на своем месте, но по краям кирпичи немного обкололись от старости.

В доме не оказалось ни Пашки с Машей, ни Степана, должно быть, их, как и другую молодую поросль человечества, эвакуировали на корабли перед Одессой, но тут осталась чистенькая и непривычно светленькая бакумурская девочка, которая Ростика почему-то застеснялась и убежала в сад, который теперь простирался куда дальше, чем Ростик привык о нем вспоминать. Скоро оттуда появилась командирского вида волосатая мамаша, за которую девочка пряталась. Бакумуршу Ростик не помнил, но она его отлично знала и принялась объяснять, что мама теперь все время проводит в больнице, домой приходит редко. Да, подумал Ростик, застать маму было бы приятно, хотя, конечно, это было бы невероятное везение. Таисия Васильевна времени не теряла, дома сидеть для нее было бы то же самое, что для Ростика оказаться без пистолета на поясе.

Они решили купаться по очереди в почти горячей воде, что Барон воспринял с удовольствием, но алгорша, смутно поглядывая на Роста, когда оставляла на его попечение нузу, проговорила:

– Комфорт бывает излишним, тебе это знакомо, Рост-люд, но другим людям скорее всего неизвестно.

Купалась она тем не менее дольше всех. Потом, перевязав раны, с большим старанием почистив нузу от подпалин, куда-то исчезла. А Ростик оделся в свежую форму, которую неожиданно обнаружил в шкафу, и посидел с Бароном в удобных креслицах с подушками, выставленных на заднем крыльце, хотя для этого было уже холодновато. Но они не чувствовали холода, наслаждались чистотой и ни о чем не говорили. Рост лениво размышлял над последней фразой Зули, она крутилась в сознании, как надоедливая мелодия. Такое с ним бывало, но кто же знал по-настоящему, как к этому относиться, с его-то многократно и разными способами вывернутыми мозгами?

Тогда-то его и нашли Председатель с Перегудой, которые вошли в калиточку, аккуратно закрыли ее за собой и вместо приветствия по очереди покивали. Ростик вскочил, выдыхая пар в воздух, пригласил:

– Давайте в дом пройдем, тут холодновато.

Бакумурша стала тут же стелить скатерть на семейный стол и со своей девочкой и Бароном выставлять чай. Перегуда попросился вымыть руки, Председатель молча отправился за ним. Выглядел он не очень хорошо, под глазами засели тени, двигался он, словно сам не отдавал себе отчета, что и как делает. Когда уселись, он смутно сказал, оглядываясь вокруг, впрочем, без особого интереса:

– Никогда не был у тебя.

– Не у меня, а у мамы, да и то… Она теперь больше времени проводит в больнице, как мне сказали.

– Верно, – кивнул Перегуда, накладывая себе на тарелочку побольше дивно пахнущих медом сухих лепешек. – Сам понимаешь, Гринев, больница теперь – первое дело.

Внезапно Председатель посмотрел на Ростика в упор, даже зрачки у него слегка расширились.

– Перевальская крепость пала, как мне передали? И алюминиевый вы тоже сдали?

Ростик опустил голову. Не хотел ничего объяснять, лишь подумал, что кто-то определенно уже сходил с аэродрома в Белый дом и принес эти сведения, а также рассказал, что Рост отправился домой, иначе как бы Председатель его тут нашел.

– Когда решили эвакуироваться, неожиданно выяснилось, что весь урожай мы перевести на корабли не сумеем. К тому же крестьяне, – Председатель помолчал, словно выругался про себя, – вместо того чтобы тянуть к Одессе, вдруг все собрались в Городе. Был бы жив Квадратный, он бы им объяснил, он умел с ними разговаривать. А так, как получилось… Не знаю. Может, и прав ты, слабовата у нас администрация, если даже такого простого дела не исполнила.

– Мы слишком долго и убежденно объясняли им, что Боловск – основа нашей цивилизации, – договорил за Дондика Перегуда. – Это сыграло свою роль. Не удалось перенаправить их на север, на корабли. Они, вероятно, не понимают, какая силища на нас прет. Подумали, что, как всегда, удастся отсидеться за стенами. Зато стены мы сделали… Видел?

– Когда подлетали, Ким специально над Городом повисел. – Ростик помолчал. – Впечатляет, хотя… У алюминиевого стены были не ниже, а их взяли после всего-то четырехчасового боя.

– Они и к своим хозяйствам привыкли, к земле, к своему труду, – Дондик опять тряхнул головой, думая о фермерах. – Вот и вышло, что придется защищаться. Удрать без своих же людей… Сам понимаешь, подлость получится.

Ростик допил чай. С удовольствием увидел, как светленькая девочка снова наполняет ему стакан. Барон, кажется, пил уже третий.

– А что другие города? Чужой, например.

– Ха, – Перегуда улыбнулся, – этот твой Докай оказался молодцом, как-то так сделал, что в Чужой пришло чуть не с полтысячи пернатых, многие на летающих страусах, и все отлично вооружены.

– Драться будут за Чужой?

– Не столько за ширский город, – кивнул Перегуда, – как мне представляется, сколько за библиотеку.

– С крепостями тоже все неплохо обстоит, – добавил Председатель, – на бумажном, в Перекопской и у Бабурина, когда узнали, что у нас привезенный крестьянами урожай и хранить негде, вывезли отсюда столько, что… Наверное, год сумеют продержаться, до следующей посевной. К счастью, часть людей туда же забрали. Может, хоть они уцелеют.

– Стоп, Председатель, – Ростик даже руку поднял, чтобы остановить его. – Ты что же, считаешь, Боловск падет?

– Не знаю, – Дондик по своему обыкновению с силой потер лицо. – Это ты мне скажи – устоим мы или нет? – молчание воцарилось за столом. – Скажи, Гринев, мы правильно…

– Погибнут, конечно, многие. – Ростик еще раз подумал. – Но то, что остался Докай, – это хороший признак. Пожалуй, пауки навалятся на Город всей массой. Но если мы отобьем штурм раз или два, они… Да, наверное, рассыпятся по нашим землям, и их можно будет долбить по частям. Это шанс.

– А что еще? – спросил Дондик.

– Еще? Пожалуй, следует как можно эффективней использовать алгоров. Я видел под алюминиевым, как Ихи-вара сквозь их порядки, просто через сплошной атакующий вал проходила. Она их до сотни за четверть часа, наверное, нашинковала и ушла, хотя, прошу особо заметить, была к тому времени уже обожжена через свою нузу несколькими попаданиями и вообще, перед этим несколько дней дралась без передышки. – Он снова допил свой чай, но, когда увидел, что третий стакан опять наполненным стоит перед ним, обрадовался ему меньше, чем второму.

– Это-то понятно, – кивнул Перегуда, – невидимок твоих, к счастью, и подначивать не нужно, сами в бой рвутся.

– Как и летатели, – уронил Дондик. Чай он выпил едва до половины, есть лепешки, в отличие от Перегуды, не стал. – А ты что собираешься делать?

– Если вы мне выделите на денек антиграв и достаточно топлива, смотаюсь в Храм, Барона оставлю. Пока там Каса оборону держит, но она же, когда пауков увидит, за ними охотиться начнет, а нужно, чтобы кто-то постоянно находился.

– Не-а, – вдруг отчетливо произнес Барон. – М-ня…

– И не спорь, – напустился на него Ростик, впрочем, не слишком энергично, вырчей в этом не нуждался, – прикажу – и останешься.

Барон задумался.

– А Храм твой выдержит? – спросил Дондик.

– Для обороны строил, – неопределенно отозвался Ростик. – Да и придут туда, на север, к побережью, уже не сплоченные орды, а так… разведчики. Надеюсь, устоит.

– Оружие, боеприпасы нужны?

– За последние годы, что я там жил в свое удовольствие, такой арсенал собрался, наверное, полроты могу вооружить. – Рост допил-таки третий стакан чаю, перевел дух. – Потом вернусь, могу батальон взять.

– Это хорошо, – серьезно кивнул Дондик. Поднялся, с шумом отодвинув стул. – Ты себя береги, Гринев, ты нам еще понадобишься. – Уже у двери обернулся: – Кстати, ты говорил еще что-то про какую-то угрозу, которая к нам приближается. Это не борым? А то было бы неплохо, если бы крысята пауков сожрали. Против них мы уже умеем защищаться…

– Нет, не борым, – из вежливости Ростик тоже поднялся, – что-то другое, и более скверное, чем пауки. – Он подумал. – Определение этой угрозы с помощью Зевса ничего не дало. Для того в Храм и направляюсь – только там сумею понять, что же это такое.

– Как узнаешь, не сочти за труд… – сказал, дожевывая, Перегуда. И снова улыбнулся, кажется, сообразил, что лишнее говорит, но все-таки договорил: – Извести, в общем.

Втроем они вышли через кухню на заднее крылечко. Тут, неожиданно для Роста, оказался Чернобров, тот самый водила, с которым он… много чего испытал. Чернобров постарел, стал морщинистым, и борода его поседела напрочь, только брови и остались черными и кустистыми, как в прежние времена. Они пожали друг другу руки.

– А ты чего чаевничать не стал? – спросил его Ростик.

– Не дело водителя с офицерами восседать, – важно отозвался старый шофер. – Я и тут, с твоими волосатиками, славно побеседовал.

Рост мельком посмотрел на бакумуршу, что вела у мамы хозяйство, по всему, она была довольна, что ей удалось покормить Черноброва и как-то с ним потолковать. Тут были свои отношения, в которые непросто было вникнуть.

Ростик и не стал. Он проводил нежданных гостей до калитки, еще раз посмотрел на Октябрьскую и пошел домой. Неожиданно ему захотелось выспаться. Пока это еще было возможно. Пока этот спокойный, уютный мирок его детства оставался вне войны.

Часть V

Обретение мира

25

Снежинки кружились спокойно, словно ничего в мире не было важнее, чем падать с неба, устилать эту землю чистотой, нависать на кустах серебряным мехом, преображать весь мир. Особенно странно было видеть снег на разгоряченных боем лицах и одежде ребят, не очень чистой, испачканной сажей и пылью, выбитой из литого камня парапетов выстрелами пауков.

Комши атаковали зло, почти беспощадно, но Ростик отлично знал, что этот бой люди выиграют. Вот такая у него появилась в последние дни особенность – он чувствовал войну, как никогда прежде, даже в те времена, когда не расставался с автоматом.

Пауки еще наседали, какой-то здоровенный п'ток, Ростик и не помнил, чтобы он дрался в его батальоне, вдруг завалился на него, грузно дыша и на каждом выдохе выбрасывая красную, почти человеческую кровь поверх странного нагрудника из кованого дерева. Рост по привычке, появившейся у него много лет назад, склонился над ним, пытаясь поймать последний взгляд умирающего.

Он знал, что это очень важно, поймать этот взгляд, что каждый, кто уходил в другой мир, как считалось, более совершенный и добрый, должен был проститься с кем-нибудь взглядом – долгим, ищущим, заполненным болью и страхом. Этот п'ток глаз не открывал. Это был его выбор, Ростик был в этом убежден так же, как и в том, что все делает правильно, что может на долгие минуты отвлечься от боя и посмотреть в лицо этого существа. С пурпурной кожей, с зелеными глазами, странно похожими и непохожими на человеческие, бывший враг, который умер за Боловск.

Рост сжал ему руку, п'ток почувствовал, тоже сдавил… Едва не сломав Росту кости, но нужно было терпеть. Потом его пальцы разжались.

Ростик поднял голову, подхватил ружье, прицелился и выстрелил, неудачно, выстрел попал не в голову паука, который все еще полз вперед, кажется, уже с одной перебитой задней ногой. Выстрел, чуть шипя в сыром воздухе, ушел в сторону от его спины. Так в старину, еще на Земле, рассказывали, иногда от брони отскакивали наши патроны из противотанковых ружей.

Смахнув снег, налипший на бровях, Рост снова выстрелил, на этот раз очень точно попав в раздвинутые жвала, паук забился, ему уже некуда было ползти, он должен был умереть. Потом Ростик стал стрелять, почти не целясь, как ему казалось, но попадая все точнее и вернее. Не нужно было отвлекаться, решил он, нужно бить и бить этих… А вот зла против пауков он почему-то не чувствовал, не понимал, как можно ненавидеть этих зверюг, больших, отлично приспособленных к жизни, которых все-таки следовало убивать, потому что они убивали людей и тех, кто сражался с ними рядом.

То, что у него куда-то исчезла ненависть к паукам, его в последнее время весьма интересовало, он даже раздумывал об этом, но так уставал, настолько недосыпал и, случалось, забывал согреться, что было даже важнее, чем вовремя перекусить, что эта его индифферентность к противнику осталась недопонятой.

Слева вдруг стал стрелять старинный, земной, с патронами из металла, крупнокалиберный пулемет. Он хорошо и расчетливо хлестнул передних пауков длинной, но точной очередью, потом вырубил в их рядах почти аккуратный сектор и стал подавлять кучки комши дальше, во втором уже ряду. Пауки пробовали прижаться к земле, но это было бесполезно – они или закатывались в какие-то ямки, выставляя вверх только спинки, которые этот пулемет все равно пробивал, разбрасывая желто-коричневые внутренности комши, либо вынуждены были отбегать назад.

Рост пожалел, что выскочил помогать ребятам в этом бою, сейчас ему следовало быть на КП, рассматривать, что творилось у него на флангах, не прорвались ли комши в соседнем секторе, не выходят ли к центру Города. А он тут, как обычный стрелок, поливает пауков своей даже не всегда точной пальбой…

Справа ударил огнемет, накрыл одну из траншей, по которым пауки пытались добраться до стен, чтобы их разрушить. Обычно там поливали пауков короткими, как удар жала, всплесками жидкого огня, на этот раз у них что-то не получалось, шлейф горящего спирта с чем-то липким все бурлил и кипел в воздухе, пришлось бежать в ту сторону.

Конечно, бежать следовало по стене, чтобы подбодрить людей, чтобы они видели его, но пришлось спуститься с четырехметровой стены, потому что так было быстрее. Хотя Ростик и не любил вот так бегать, слишком уж это походило на панику, каждому становилось ясно – что-то случилось, а случиться могло только плохое… Все-таки он побежал, потом нашел каменную, крутую лесенку на стену, вскочил на нее и почти сразу оказался в небольшой башенке из литого камня до полуметра толщины с круговым обстрелом. Тут обычно сидел Сева Дорман, его лейтенант, командир правой роты. Сейчас его не было, куда-то уже уволокли и огнемет.

Ростик выдернул от бойницы низкорослую девицу, довольно невзрачную, в ватнике, который был ей велик размера на три, подпоясанную криво, и в каске, сбившейся на светлую челку.

– Где Дорман? – закричал он, потому что в этом каменном кармане звуки боя раздавались слишком гулко.

– Дальше, у Нуделя.

Вовчик Нудельман, закадычный дружок Севы Дормана, был замом комроты. Оба они были щупленькие, Дорман даже в очках. Когда Рост их впервые увидел, то сокрушенно подумал, что Дондик решил его за что-то наказать… Но оба оказались отменными бойцами, хладнокровными, смелыми и очень расчетливыми. Рота под их предводительством дисциплину понимала слабо, но дрались все как черти. Поэтому-то Рост вот уже неделю и держал их тут, на своем правом фланге, где было труднее всего, потому что соседний кусок стены пауки все-таки завалили, и теперь тут образовался выступ с их стороны, до следующей стены, закрывающей прямую дорогу к центру Города.

Рост внимательно осмотрелся, отыскивая огнемет, но тот больше не палил, приходилось ориентироваться на плотность стрелкового огня. Девица почему-то увязалась за ним искать лейтенантов, видимо, он шел правильно. Хотя… с другой стороны, куда он еще мог идти, если не дальше по стене?

Дорман сидел в такой же башенке, где Рост обнаружил и непонятную девицу, над дымящимся стволом огнемета, и грыз одну из лучин, которыми по ночам тут освещались, причем поперек, так, что оба конца деревяшки торчали в уголках рта. Заметив командира, он метнулся в бок от амбразуры и выпрямился, разминая затекшие ноги. Бойницы тут были низкими, чтобы стрелять под самую стену, вот и приходилось палить из положения «вприсядку». Да, иногда даже у строителей, которые обычно все делали правильно, случались накладки. А возможно, что тут стену строил какой-нибудь короткорослый г'мет и делал, естественно, под себя…

– Что у тебя? – спросил Ростик, выглядывая в амбразуру.

– Командир, тут такое дело… – была у Дормана дурацкая привычка к многоговорению, тут уж ничего поделать было невозможно. – Они не только траншеи роют, но и идут, кажется, под землей. А такие норы мы же умеем подавлять только с воздуха… Ну, я подумал, если все вокруг этой предполагаемой дыры выжечь, может, им воздуха под землей не хватит, сам знаешь, они там дышать не слишком приспособлены.

Да, в последние дни стали замечать, что пауки, отчаявшись подобраться к стенам поверху, в траншеях, стали копать мерзлую уже землю, взрывая твердую каменистую породу минами, укрепляя ходы каким-то составом, из которого они, как Росту казалось, у себя строили башни для прессования плит. Тех самых, которые потом продавали пурпурным на корабли, для гидропонных ферм. Ростик дрогнул и попытался забыть, как он сам был рабочим на такой ферме на Валламахиси.

Такие норы люди обычно выжигали из огнеметов с антигравов, а потом старательно, хотя и не всегда успешно, забивали бомбами из взрывчатого вещества, сделанного на основе латекса, что в свое время тоже придумал Ростик в одном из своих трансов.

Беда была в том, что таких нор становилось все больше, а вот бомб все меньше, их поставляли, конечно, с кораблей у Одессы, но слишком редко и мало, наверное, больше производить не успевали, да и выходов из своих подкопов пауки теперь делали несколько, к тому же научились их маскировать, поэтому удара из-под земли, по другую сторону оборонительной стены, можно было ожидать в любой момент.

На стороне людей было только два фактора. Во-первых, земля промерзла, хотя и неглубоко. И во-вторых, такие норы отлично видели аймихо, они их находили своими неведомыми приемами. Но иногда и они ошибались, поэтому следовало бы иногда совершать вылазки, чтобы такой… невнятный подкоп взорвать уже вручную. Но это имело смысл делать только с поддержкой невидимок, а алгоры на участке Ростика не появлялись уже дней пять. Вполне могло случиться, что очередную мину пауки продвинули под самые стены, и ее никто не заметил… Кроме осторожного Дормана.

– Ты, Севка, горячку не пори. До входа в подкоп все равно не добьешь из огнемета. Ты точно укажи, где, думаешь, они копают?

Рост достал из сапога самодельную схему их линии обороны, Дорман показал. Да, подумал Ростик, вполне может быть, и холмик какой-то дурацкий там имелся, чтобы нору со стены видно не было, и развалины старых пятиэтажек сбоку, под их защитой вполне можно было землю скрытно выносить…

Ростик оценил радиус действия огня из машинки Дормана, на белом снегу осталось несколько языков-проталин. Они не доходили до развалин метров на двадцать, как раз столько, сколько обычно оставляли пауки, чтобы не попасть под человеческое пламя и чтобы даже п'токи не могли добросить тяжелые гранаты. Эх, подумал Ростик, сюда бы миномет, хотя бы ротный, вмиг перепахали бы подозрительный участок, от пауков и их возможной норы только воспоминания бы остались. Но чего не было, того не было.

– Ты там наблюдателей поставь, поглазастей, – предложил он. – А я вечером доложу начальству, антигравы этот сектор придавят сверху бомбами.

– Они все реже к нам залетают, – вдруг вмешалась девица, которая так и не отстала от Ростика.

– Правильно, – согласился Рост. – Значит, у нас дела обстоят хорошо, а есть другие места, где приходится хуже.

– Воевать нужно уметь, – буркнула вдруг девица, – тогда и мест, где похуже, не останется.

– Вот дорастешь до генерала, тогда и будешь с критикой лезть, – не удержался Ростик. И чтобы подчеркнуть свой начальственный тон, поправил на девице каску. – И эту штуку покрась в серый цвет. Ведь знаешь же, что по шлемам и каскам пауки в первую очередь палят.

Действительно, стоило комши заприметить над стенами что-то похожее на металлический шлем от доспехов против борыма, который некоторые особо умные бойцы использовали в бою, или хотя бы старую армейскую каску, которых осталось в Городе довольно много, как они принимались долбить туда изо всех стволов. Поэтому Ростик каску не носил. Да и ориентироваться без этой… экипировки было легче, хотя мама, пару раз заглянувшая на его участок, здорово ругалась. В том смысле, что большая часть ранений или смертей получалась от попадания в голову. Лишь у здоровенных п'токов, как было с четверть часа назад, иногда ранения оказывались на уровне груди, но это возникало потому, что им высота бруствера на стенах была все-таки мала, вот они и страдали. Из-за этого их все чаще приходилось использовать позади, для подноски патронов и продуктов. Но находились и такие, кто был с этим не согласен… А жаль, потому что в большого и медлительного пурпурного гиганта попасть было проще, их вообще в батальоне Роста почти не осталось.

– А ты, Гринев, дорастешь до маляра, я так и быть, позволю тебе мою каску разрисовать.

– Че-его? – удивился Ростик.

– Ладно, ладно, – заговорил Дорман, подталкивая девицу к выходу из бастиончика. Справившись с ней, он повернулся к Росту: – Это же Дора Нудельман, она и так славится… сложным характером, а теперь и вовсе…

– Что значит – «вовсе»?

– Нуделя в начале боя подстрелили, в госпиталь отправил. – Дорман вздохнул. – Так что мне, командир, нужен новый зам по роте. У меня среди этих салажат… – Дорман небрежно кивнул куда-то в сторону продолжения своей стены, где бились его ребята, – кандидатуры нет. – Внезапно он воодушевился. – И имей в виду, осталось душ семьдесят всего. Подкрепления бы мне… К тому же из них чуть не три десятка пурпурных. А волосатики, сам знаешь, воюют так, что их или стреляют, или они вообще не знают, как подойти к ружью.

Ростик только головой покрутил.

– Дорман, сколько раз тебе говорилось, у тебя лучший мой состав. В других ротах не более твоего, в тылу резервов за эти две недели, что пауки нас… утюжат, тоже не осталось. Откуда я достану тебе пополнение?

– У начальства – вот откуда, – с еврейским ехидством, раздражающим иногда больше, чем бессмысленные споры, высказался Дорман.

Но Ростик его уже не слушал. Он высматривал поле боя, и вовремя. Потому что бой затихал, где-то еще стреляли довольно плотно, но это было не так опасно, как четверть часа назад. Это уже было скорее нервическое – люди догоняли выстрелами отходящих пауков, а не отбивались от них.

– И учти, командир, у меня тут выступ… Мне полагалось бы роты полторы, а не тот огрызок, которым я сейчас воюю. Мне…

– Тихо, – попросил Рост, и Дорман сразу умолк, тоже прислушался.

Теперь бой кипел в стороне завода, но вот на самом ли заводе или ближе к стенам – Ростик сообразить не мог. А ведь полагалось бы ему и на слух понимать, что и где происходит. Может, ребятам помощь нужна, и стоило выслать туда взвод под началом толкового и бойкого сержанта?.. Но скорее всего нет, пока следовало ждать, иногда пауки сразу после деланого отхода вдруг бросались вперед. Тогда Ростику каждый взвод будет нужен, не считая, конечно, необходимости маневрировать силами в собственном секторе. Все-таки следовало исполнять свою задачу, с непрошеной помощью к соседям не лезть – дорого могло обойтись.

– Отбились на этот раз, – сказал Дорман, аккуратно укладывая огнемет около стены. И повысил голос: – Шалаев, посмотри, сколько у нас еще топлива для огнемета осталось.

Откуда-то высунулась чумазая и усатая физиономия возрастного, лет за сорок, солдатика в синем рабочем ватнике, он мутно осмотрелся, кивнул и куда-то исчез.

– Так, – сказал Рост, – приводи роту в порядок, а я пройдусь по стенам.

Он сходил в центральную роту, где и встретил бой, затем на левый фланг. Пулемет оттуда уже куда-то увели, видимо, на самом деле были места, где он требовался больше. Потери у роты на этот раз оказались незначительными, хотя там все равно недосчитались почти двадцати человек убитыми и с десяток ранеными, которых отправляли в госпиталь.

А ведь и впрямь придется теперь пополнения просить, думал Ростик, спускаясь к себе, в ближайший к стене домик. Когда-то тут жили старики, муж с женой, Ростик теперь даже не мог вспомнить их фамилии. Они погибли во время первой атаки борыма. Потом дом стал разрушаться, как-то незаметно в нем поселились пурпурные, а когда вокруг Города стали возводить стены, он оказался в черте обороны и его слегка обновили. В домике пахло сырой ветошью, хотя, кроме голых стен, там почти ничего и не осталось, но его можно было обогреть, чем и занималось семейство г'метов, отказавшееся эвакуироваться. И сверху не капало, поэтому Рост вот уже две недели, что длилась осада Боловска, жил тут. Лишь пару раз удирал домой, на Октябрьскую, чтобы вымыться и постираться.

Октябрьская была недалеко, по прямой метров четыреста, сразу за старым трамвайным парком, но после того как пять дней назад пауки выгрызли этот сектор и дошли до ближайшей к центру стены, трампарк оказался ими завоеван. Поэтому приходилось шагать больше километра, чтобы попасть домой. Сейчас, правда, Ростик об этом не думал.

Он посмотрел на всякий случай, как с два десятка бакумуров под предводительством Любани укладывали тяжелораненых на носилки, чтобы отнести их в кинотеатр «Мир», где теперь располагался главный госпиталь, а еще с полдесятка волосатых женщин готовят обед для трех рот разом, и добрался наконец до своего обиталища.

Тут, к несказанному удивлению, его уже ждали. Это были Жорка Пестель и Василиса. Мельком посмотрев на длинного очкастого Пестеля, Ростик понял, что его докладная все-таки дошла до начальства, по крайней мере на нее обратили внимание. И на том спасибо. Значит, Пестеля прислали, чтобы он выяснил, насколько все, что писал Ростик, серьезно. Жорка протянул руку:

– Здорово, командир.

Рост устало пожал его на удивление чистую ладонь. А вот с Василисой получилось не так… Она попросту подошла к Ростику, близко-близко, обняла его и от всей души поцеловала в губы. Потом совершенно по-девчоночьи провела рукой по заросшей щеке, нежно заглядывая в глаза.

Рост тоже ее приобнял, но тут же отпустил, потому что сбоку вдруг раздалось со вздохом:

– Любят тебя, Гринев, девушки. И за что, спрашивается?

Оказалось, что в темном уголке примостилась Лада.

– Что же ты, подруга, на своем крейсере не помогала? – спросил ее Ростик, усаживаясь за стол, на котором лежали ненужный в этом бою пистолет, несколько чистых листков бумаги и чернильница с торчащей из нее ручкой.

– Помогала, только не тебе, – отозвалась Лада, – а заводу. Там сегодня было дело… Не чета твоему.

– Просто он умеет бой организовать, – заступился Пестель. – Выучка и опыт сказываются.

И чего на меня сегодня все девицы набрасываются, подумал Ростик, но это была уже необязательная мысль. Он запалил плошку с маслом, чтобы было веселее и чтобы лица гостей стали виднее, и спросил:

– С чем пожаловали?

– Поговорить, – отозвался Пестель. – Сам напросился, – добавил он, подтверждая догадку, что разговор пойдет о том, что Ростик писал начальству. – И если дело серьезное, то… воевать тебе здесь уже не придется.

– Дело куда как серьезное, – отозвался Ростик. – Серьезнее не бывает. – Чуть усмехнувшись, он посмотрел на Василису и Ладу. – Но, может быть, сначала перекусим?

26

Антиграв был небольшой, двигался почти бесшумно, или причиной тому был снег, который как начал валить вчера, так и не переставал, поэтому в машине сразу установилась торжественная атмосфера доверительности и странного покоя, какой бывает только в густой снегопад. Разговаривать было легко, тем более что Ростик более двух недель воевал и существенно отстал от всего происходящего в мире. Но сначала все рассматривали Город, каким он предстал с высоты.

Обнесенный стеной Боловск выглядел даже более незнакомым, чем во время первых войн с насекомыми – и стены были повыше и более грозными, да и сражение теперь разворачивалось не очагами, а по всему периметру. Это было тем более заметно, что подпалины от огнеметов окружали стены сплошной траурной полосой, так что даже свежий снег казался серым.

Рост осмотрел из своей башенки с пушками пауков, которые теперь хозяйничали на стадионе и в Парке культуры, окинул взглядом Бобыри, Острохатки, от которых осталось одно воспоминание, оценил разрушенную больницу с прудом за ней, который особенно четко выделялся спокойной темной водой на белом фоне. Всего в руках людей осталось не более половины старой площади Боловска, а если сравнить с нынешним раскидистым расположением Города, то и менее одной пятой, пожалуй.

Было странно видеть пауков, вышагивающих на площади перед большим изысканным зданием Ширского дворца, который Ширы выстроили на месте прежних новостроек, когда решили устроить в Городе свою колонию, или по старому рынку, окруженному складами, куда крестьяне свозили продукцию. Склады, кстати, тоже были частично разрушены и сожжены.

– Мало что у нас осталось, – буркнул Ким, покружив в белесой снежной мути и выводя наконец антиграв по направлению к Олимпу. – Даже антигравы эти сволочи ломают. И чем им наши машинки не понравились? Теперь чинить замучаешься, если вообще будет что чинить.

– Их было слишком много, – сказал Изыльметьев, который сидел в кресле второго пилота. – У нас уже давно людей нет, чтобы их обучать.

– Не машины виноваты, – огрызнулся Ким, – а люди стали беспечными, или неумелыми, или думали, что тут всегда будет спокойно и мирно, как в последние годы было… Впрочем, это одно и то же.

– А что вы еще знаете? – спросил Ростик, чтобы ребята поскорее стали рассказывать новости.

– Что тебя интересует? – Ким был хмур, видимо, здорово переживал за попорченные пауками антигравы. Или еще по какой-нибудь причине.

– Храм стоит, – сказал Изыльметьев. – Там же эта… Невидимка оставалась, да еще пара вырчохов. Они хоть и собираются рожать все время, но, мне в Одессе рассказывали, как встали к пушкам – от пауков только клочки полетели.

– Ты подробнее объясни, пожалуйста, – попросил Ростик. – Пауки, значит, там все-таки появлялись?

– Ну, под Одессой, – начал Ким, – собралось их до двадцати тысяч. К тому же к ним все время подходили те, кто шлялся по нашим полям, грабил фермы, отъедался после марша… Таких оказалось много, возможно, это нас и спасло – что не все сразу в бои ввязались. Если бы они собрались и дружно навалились, Одесса бы не выстояла. А так… Полегло, конечно, много народу, но в принципе ребята там справились, сейчас уже ощутимо легче стало. – Он помолчал, потом убедился, что Изыльметьев ведет машину правильно и плавно, бросил рычаги, откинулся на спинку и продолжил: – От этой основной орды отделилось чуть не полтыщи разведчиков, они поперли в сторону леса. И, естественно, должны были налететь на твой Храм. Камней, которые объявляют ту территорию зоной мира, они не признали. Наудачу там оказалась Каса, алгорша не самых сильных кондиций, по мнению Ихи-вара, но для пауков хватило. Она в первую ночь выбила у них чуть не полторы сотни бойцов, причем, как у них, невидимок, водится, холодным оружием… Пауки к концу второго дня все-таки подошли к Храму, попробовали его атаковать, вот тут, как было сказано, здорово поработали Батат с Бароном. Да и сама Каса, как я понимаю, не упустила своего… К вечеру на пауков с тыла вообще двары напали, не много, десятка три, но у них удачно получилось. Из всего отряда комши, кажется, никого и не осталось. Так что, друг, у тебя там вполне надежная оборона, не сомневайся.

– Наверное, еще и ребятишки помогали, – задумчиво проговорил Ростик. Примерно на это он и рассчитывал, когда решил вернуться в Боловск. Тогда, в Храме, когда он залетел туда на пару часов, это решение казалось неправильным, даже опасным, теперь же он чувствовал странную смесь облегчения и стыда за то, что его не оказалось в Храме, когда потребовалось защищать собственный дом и семью. – Я имею в виду Росу, Гаврилку, молодых алгорышей.

– А разве они тоже умеют?.. – начал Изыльметьев и, не закончив вопроса, сообразил, что глупо в алгорах сомневаться.

– Самарха, хотя ей едва шестнадцать, со мной в войне за шхеры с океанскими викрамами участвовала, – пояснил ему Ростик. – И отлично дралась, лучше многих, может, и получше нас всех. Ладно, с Храмом понятно, что с Одессой?

– Там не очень хорошо вышло, пару раз пауки прорывались, приходилось между домами делать баррикады. Зато в тамошних подвалах… Помнишь, какие там подвалы и переходы между домами?.. Вот по ним несколько раз удавалось заходить паукам в тыл.

– А почему пауки не воспользовались подвалами?

– Коридоры для них тесноваты и низковаты, едва-едва человек пролезает, а для комши… Ну, как ты не можешь влезть в кресло для г'мета или в жилище Махри Гошода, так и они… не сумели.

– Вообще-то я могу влезть в жилище Махри, – сказал Изыльметьев. – Пробовал и получилось.

– К тому же там с полтыщи пернатых откуда-то возникло, – продолжил Ким, не обратив на это замечание младшего пилота никакого внимания. – Помогли… Теперь их, говорят, почти всех выбили из того, первого, отряда, но они на своих летающих страусах новых подбросили, так что с Одессой все даже лучше, чем здесь, в Городе.

– Я думал, бегимлеси только в Чужой пришли по какому-то сигналу Докай.

– Да, в Чужом пернатых тоже немало, может, и побольше, чем в Одессе. Туда их Шипирик привел, твой старый приятель. Говорят, он недавно погиб, но это не наверняка. Наши в устройстве их войска не шибко разбираются, могли ошибиться, – Ким обернулся на мгновение. – Ты не расстраивайся из-за Шипирика раньше времени. Может, он опять вместо доспехов в свою хламиду переоделся, вот его и потеряли из виду.

– Я с ним с весны не виделся, – ответил Ростик. – Жалко, если…

– Друзей, когда они пропадают, всегда жаль, – подтвердил Ким. – Что творится в Боловске, ты знаешь, наверное, лучше меня. К остальным крепостям пауки даже не совались, или приказа не было, или хотели сначала с Городом покончить. Хотя даже это у них не получилось. – Он помолчал. – Нет, ну кто бы мог подумать, что мы отобьемся, а? И ведь, считай, уже отбились, пауки теперь менее активны, а по холоду вообще, наверное, уберутся куда-нибудь.

– Они другого ждут, – отозвался Ростик. – Еще бы понять – чего же именно?

– Все равно отбились, – убежденно сказал Ким и вздохнул. – Потери, правда, большие, Эдика Сурданяна убили, Паша Тельняшка в Одессе чуть не погиб, ему даже руку пришлось отнять, будет теперь калекой… Если выживет. Долгополова недавно сбили где-то в стороне Бумажного холма, Сашу Шумскую со всем эпипажем… Так что нас, старых служивых, почти и не осталось, Рост. Теперь молодые командуют, и придется с этим мириться.

Ростик не знал ни Долгополова, ни таинственную Сашу Шумскую со всем ее экипажем, но другу посочувствовал. Вернее, если внимательно об этом подумать, то жалко было ребят, люди все-таки, а людей…

Их осталось мало. И еще меньше осталось тех, кто еще помнил, каково жить на Земле, кто помнил Землю. Зато так же неукротимо в Боловске появлялось все больше молодежи, все вернее они брались за исполнение тех задач, которые когда-то решали они – старые служивые, как выразился Ким.

– У наших тоже потери… – сдавленно, но решительно высказался Изыльметьев, вспомнив свое поколение. – Игорек Израилев, Фрема Пушкарев, Витек Грузинов… Да, я вчера узнал, что на заводе Людочка Просинечка… Тоже.

– Как Людочка?.. – Ростик не очень любил эту своенравную девушку, но все-таки считал, что она одна из них, и о ней тоже теперь, когда стало известно, стоило помнить. Всего лишь помнить, другого теперь им, живым, было не дано.

– Я тоже слышал, – кивнул Ким, – забыл назвать. Во время вчерашнего штурма, когда ты еще на стенах воевал… Она командовала обороной дальней части завода, где склады металла были в пустых цехах, помнишь, Рост? Вот в тот сектор пауки все-таки прорвались, дошли до заводоуправления и водонапорной башни. Там все наши… Сложили головы. Теперь у нас только половина завода осталась, в атаку идти, чтобы вернуть территорию, сил не хватает… Говорят, ребята держались, сколько могли, наверное, рассчитывали на помощь… И ничего не поделаешь.

– Сначала Стас Рындин, теперь она, – выдал свои мысли вслух Ростик. – А кто же теперь там командует?

– Дубровин, но… Скоро из Порт-Артура притащат Мурада и еще трех-четырех офицеров. У них никакой войны нет, вот и решили там оставить Сонечку Пушкареву на хозяйстве, – заговорил вдруг сзади Пестель.

Перед полетом он сообщил, что попробует выспаться в хвосте антиграва, а вот, оказалось, прислушивается к разговору. Ростик даже пожалел, что вчера, когда объяснял свои соображения Председателю и Перегуде, не поинтересовался тем, что и где происходит. Как-то не до того было, он хотел в первую очередь доказать свою правоту, хотел объяснить начальству, что нужно сделать… Ради чего они теперь и летели на алюминиевый завод. Доказать-то он доказал, ему разрешили вылет, даже Кима с Изыльметьевым выделили, хотя снять с боевых машин таких пилотов было, очевидно, не просто. Пестель сам напросился, а еще прихватили с собой Василису. Ее Ростик был рад видеть, к тому же она могла кое в чем помочь. Как и Сатклихо, который тоже летел, но, как обычно, отмалчивался.

– Не знаю, хорошо ли, что мы так распылили силы? – медленно произнес Ростик. – Может, и неплохо, если учесть, что не все угрозы еще выявились. Но если бы собрались всеми силами, возможно, от пауков потерь было бы меньше.

– Отказываться от того, что такими трудами завоевано, сделано, обустроено, – высказался Ким, – тоже не здорово. Да ладно, сами все понимаете.

Действительно, все понимали. От этого расхотелось разговоривать. Поэтому некоторое время летели молча. И хотя приходилось горевать о погибших и вообще обстановка оставалась неясной, не вполне даже обнадеживающей, замечание Кима, что теперь, по холоду пауки почти наверняка сбавят активность, казалось верным. И, следовательно, можно было считать, что самые трудные дни миновали…

В этом утверждении имелось то странноватое, но знакомое каждому ощущение правды, истинности. Несмотря на то что похоронить придется еще многих, это Ростик и сам знал по опыту недавних боев, было понятно, что паукам сломить человечество не удалось.

Внезапно внизу, на слишком белом снегу, определилась какая-то довольно странная колонна комши, они шли по снегу с четкой расстановкой, словно в шахматах, чтобы каждый видел спины не следующего ряда, а через следующий.

– Атакуем, – отчетливо приказал Ким.

Машина резковато встряхнулась, словно собака освобождалась от налипшего снега, и нырнула вниз. На миг Ростику показалось, что Ким неправильно определяет расстояние до белой поверхности, вполне мог ошибиться и разбиться в этой-то метелице. Но затем почти с удивлением понял, что палит из обоих стволов своей спарки, и неплохо палит. Двух пауков разбил в куски еще на подходе, а потом просто увлекся скорострельностью, какой почти неделю не позволял себе на стенах. Там патронов не хватало, а тут…

Антиграв выровнялся, Ким сделал плавный разворот, выцеливая хвост колонны комши, чтобы пройтись еще раз. Пауки почти не отстреливались, поэтому даже этот слабенький антиграв не пострадал. Прежде такого нападения пауки не спустили бы, наверняка стали бы массированно отстреливаться, и попаданий было бы не избежать, а сейчас Ростик ни разу не почувствовал удара в их машину.

Прошлись еще раз, пушки Роста парили в морозном воздухе, когда они снова стали набирать высоту.

– Ты чего? – спросил Ростик в азарте. – Можно же еще…

– Можно, но я не понимаю… – высказался Ким, выглядывая в боковое окошко слева от себя. – Народ, что же это такое? Или я один заметил?

И действительно, вдруг стало понятно, почему пауки почти не отбивались.

– За каждым из них какие-то бревна тащатся, – сказал Пестель, который не стрелял и потому удобно разглядывал пауков в боковой иллюминатор. – Они что же, крепежный материал тащат к Городу, чтобы свои подземные мины укреплять, что ли? Или просто топливо доставляют?

– Нет, тут что-то другое, – разумно возразил Ким. – Ростик, что это?

– Дрова-то им нужны, конечно, но попутно они так защищаются от наших летателей, – сказал Ростик, которому потребовалась всего-то доля мгновения, чтобы все понять. – Любой гигант сумеет поднять в воздух паука, а вот с этой привязью…

– Понятно, – кивнул Ким. – Разумно… с их стороны. Черт бы их подрал, изобретательны, однако.

– Постой-ка, – почти возопил Пестель, – почему же они раньше так не поступали?

– Раньше у них слишком много бойцов было, не берегли их, незачем было… – вдруг очень зло и четко проговорил Изыльметьев. – Теперь научились бояться. – Помолчал. – Отсюда и странное построение… Все-таки ты молодец, Гринев, что все понимаешь.

– Я еще вот что думаю, – Ким уже перевел машину в горизонтальный полет, нацеленный на завод под Олимпом, – попробуй потаскай летом и осенью эти бревна по песку или по земле – запаришься. А по нашему русскому снегу – получается.

– Они, вероятно, давно этот трюк против гигантов изобрели, еще когда материал для переправ через реки в Междулесье таскали, – добавил и Ростик. – И летуны наши в гигантах это, вероятно, учитывали, только с ними давно никто не общался по-человечески… Но тогда вправду пауки и своих не особенно берегли, да и не сподручно было, как Ким заметил. Теперь же на наших просторах иначе им передвигаться нельзя, гиганты их враз выбьют.

– Тогда давайте их добьем, раз они отстреливаться не могут, – предложил Изыльметьев. – Мы-то – не гиганты, их бревна с привязью нам на руку.

– Не наше это дело, – спокойно высказался сзади Пестель. – У нас и задание другое, и найдется кому с ними разобраться на подходе к Городу.

Ким поскрипел невнятно и повел машину дальше, сквозь вязкий снег, забивающий теперь даже лобовое стекло. Пару раз, как Ростик заметил, он отрывался от управления и крутил какой-то рычажок, чтобы очистить стекло. Такие ручные «дворники» были на самых первых машинах, еще в тридцатые годы, если Росту не изменяла память. На антигравах он их тоже видел, только давно.

Внезапно откуда-то сбоку огромной, темно-серой тенью выплыла огромная масса птерозавра. Она мягко обдала их антиграв порывом воздуха, закружив снег вокруг своих крыльев и легко, словно играючи, ушла вверх, растаяла в сумеречном, зимнем свете. Ростик дернулся, едва не нажал на планку, чтобы выстрелить, но все-таки не нажал.

– Кто-то из своих, – доложил Изыльметьев.

– Из своих-то, своих, только еще раз так вот… поупражняется, я ему потом уши обдеру.

– Почему ты думаешь, что это не Ева, например? – спросил Пестель. По его тону было понятно, что он подхихикивает над Кимом.

– Тогда и ей достанется, – сурово высказался Ким. И решил сменить тему: – Рост, ты, собственно, зачем на алюминиевый всех тащишь? Поясни неразумным.

Ростик бросил рукояти пушек, попробовал откинуться на спинку своего креслица, оно было не слишком удобным, к тому же из стрелковой щели между прозрачными стеклами дуло, но отворачиваться от направления полета не хотелось.

– Ребята, все просто. Мне уже давно, еще когда мы пауков на переправах на юго-западе пытались сдерживать, подумалось, что главную атаку не комши поведут. Сами они с нами справиться не смогут, силенок у них недостаточно. Но для начального, первичного удара вполне подходят…

Нас ждет какое-то еще более опасное испытание. Пока не знаю, какое именно, но такое, что сотрет в порошок и нас, и Зевса. Может, грамотно спланированное действие насекомых, мы их, похоже, в последние годы не слишком отслеживали… Больших животных тоже могут задействовать, помните, были такие, длинноногие черепахи метров по пять высотой? И обучаться со своим роевым интеллектом они умеют… Или это будет какое-то чудовищное по силе нападение борыма, которое нас всех подавит… Нет, не то, не знаю пока.

– Зевс паукам не поддастся, они не могут на его высоту подняться… – Изыльметьев прервал себя: – Все, молчу, извини.

– Верно, я об этом тоже думал… – согласился Ростик. – Понимаете, у меня было чувство, а таким ощущениям я привык доверять… Да и аймихо о чем-то похожем говорили, только их мало кто понял тогда… В общем, нужно эту новую для нас опасность разведать. И придумать, как с ней бороться. А сделать это можно только с помощью шлема дальнего наблюдения в подвальчике.

– А почему ты думаешь, что комнатка с экраном еще действует? – спросил Пестель.

– Паукам под такой слой камня, каким эту комнатку защитил Зевс, не пробиться. В коридорчик, который к ней ведет, им тоже не влезть. Ким же говорил, они даже подвалы под Одессой не сумели использовать из-за своей анатомии. Значит, есть надежда.

– Все равно странно получается, – высказался Пестель. – Аймихо, наши лучшие наблюдатели, ничего не заметили, а ты рассчитываешь…

– То-то и есть, что машинка эта подсматривала за всем происходящим, используя разум и органы чувств кого-нибудь из наших, – пояснил Ростик. – Или гигантов, или некоторых из людей, или даже нелюдей, но всегда существ с сильным и развитым сознанием. Это аймихо и использовали.

Он внезапно понял, что в его мыслях появилось присутствие Сатклихо. Тот не спал, его не очень интересовала стычка с колонной пауков, его вообще сейчас мало что занимало, но теперь он читал Роста так усиленно, что у того даже немного заломило в затылке.

– Там, куда нам предстоит заглянуть, чтобы определить эту угрозу, наших никого нет. Поэтому они ничего и не увидели.

– Стоп, – Пестель был, пожалуй, возбужден. – А почему ты думаешь, что сможешь эту угрозу определить? И более того, найти против нее какой-то способ защиты?

– Не факт, что смогу найти против нее защиту. Я просто на это надеюсь. А вот выяснить, что это за нападение, пожалуй, смогу.

– Как? – спросил Ким. В антиграве установилась такая тишина, что можно было различить хлопанье тяжелых, мокрых снежинок по лобовому стеклу и по обшивке.

– Мне показалось, что я сумею подключиться к сознанию и органам чувств самого Зевса, как аймихо подключались раньше к чужому восприятию мира. – Ростик помолчал. – Разумеется, металлолабиринт гораздо мощнее, чем наши несовершенные мозги… или глаза. И поэтому рассчитываю все рассмотреть.

– Та-ак, – протянул Ким. – А ты не перегоришь, как лампочка? Ну, когда они у нас еще были?

И чего греха таить, шутка получилась невеселой.

27

Антиграв плюхнулся на площадку алюминиевого завода довольно сурово, можно было подумать, что Ким и Изыльметьев разучились работать в паре. Пестель зашипел, Ростик для порядка решил ругнуться:

– Ты бы, Ким, вокруг завода походил, что ли? Ведь неизвестно, что тут и как?

– Тебе хорошо говорить, – неожиданно разозлился главный пилот, – а нам тащить эту обросшую наледью тачку… И видно же по следам на снегу, что тут давно уже – ничего.

– Сам же говоришь, снегом обросшая «тачка», – отозвался Ростик. – Вот и нет следов – заметает.

Бросать насиженные, тепленькие места и расставаться с настроением, которое возникло во время перелета, не хотелось. Все-таки в машине было уютно, как иногда случается в начале русской зимы, если вокруг друзья и не дует, например, из пушечной щели стрелковой башни, особенно если развернуть ее против хода.

Вышли, поскрипывая таким замечательным звуком под сапогами, что у Роста отчетливо возникло ощущение, что все будет хорошо. Все должно было обернуться наилучшим образом, даже удачнее и легче, чем он предполагал, когда еще побаивался, что у него что-то не получится и он лишь выведет из боев и машину, и людей, и сам вроде бы удерет.

– Интересно этот летатель подошел к нам, – вдруг заговорил Изыльметьев. Голос его гулко отозвался в заводском дворе, после приглушенности снегопада, из которого они только что вышли, это показалось необычным. – Я ничего не почувствовал, просто как призрак какой-то налетел и растаял.

– Все равно, – набычился Ким, – узнаю, кто нас так вот… призрачно попугать решил…

– Ладно тебе, – высказался Пестель, – давайте делом займемся. Неизвестно же, сколько нам времени пауки предоставят.

– А он у-ж р'бота-иет, – неожиданно подала голос Василиса. От холода акцент у нее стал заметнее.

А она, решил Ростик, пожалуй, умнее и тоньше, чем о ней можно подумать, она отчетливо поняла, что без ее умелых рук, без ее желания помочь в обращении с ним, Ростиком Гриневым, и с другим летуном, который, если все получится, вылезет из летателя слабым и почти не способным существовать самостоятельно, не обойтись. А раз так, тогда все правильно, все хорошо.

Он все-таки перехватил свое ружье покрепче. Слова о том, что тут могут оказаться пауки или другие сюрпризы, были сказаны им не просто так.

Сатклихо кутался в какое-то подобие настоящего тулупа, вот только на ногах у него вместо положенных в таких случаях валенок почему-то были меховые бахилы, напоминающие унты. Тоже правильно старец утеплился, решил Ростик, еще неизвестно, сколько тут торчать и сколько придется работать. А эти дурацкие ментальные штурмы всегда отбирают массу энергии, и это сказывается на способности согреваться.

И лишь тогда он сообразил, что действительно уже работает, настраивается на то, что ему предстояло.

– Тихо как, – сказал Сатклихо. – Если бы не было так опасно, я бы сказал, что хорошо.

Снега на бывший завод нападало столько, что приходилось пробивать себе дорожку с усилием. Впрочем, Рост быстро пристроился к Изыльметьеву, который оказался впереди, и пошел след в след. Василиса следовала за ним, как привязанная. Она раскраснелась, вернее, стала темно-пурпурной и выбрасывала в воздух клубы разгоряченного дыхания.

Ким тем временем достал откуда-то пару факелов. Чиркнул кремнем, поджигая их. И когда он успевает, удивился Ростик, – обо всем подумать. И посмотрел на небо. Зимнее, суровое и низкое, оно наваливалось на людей и все эти строения. И ведь времени было едва за условный полдень, а казалось, что вот-вот наступит вечер. Вернее, такой вечер мог бы наступить на Земле, решил Рост, а тут только мы с Кимом и Пестелем помним, какие они – сумерки.

И почти сразу же понял, что его ждут. Там, впереди, нечто почти повелительно призывало его, заставляло не болтаться тут, а спешить. Почему-то нужно было спешить.

Так и не дождавшись Кима, который возился с факелами, он протопал к входу в подвал, спустился по ступеням в помещение, где когда-то вылуплялись гиганты, засыпанные каменной крошкой и изморозью остатки автоклавов так и остались в углу. Пустые, конечно, и от этого становилось еще неприятнее думать о той работе, которая ему предстояла.

– Ты поперед батьки не лезь, – сказал Ким, отталкивая его, он осветил подвал факелами, которые трещали при каждом движении. – Неизвестно же, что тут?

– Слышите? – спросил его и остальных Ростик.

Все прислушались, но никто, кажется, не сообразил, что имел в виду Ростик. Звук этот – давящий, как когда-то, когда он впервые разобрал его звон в гигантской касатке, – никто не улавливал, кроме него. Но он был, а значит, в самом деле – пора.

Он спустился в подвальчик с экраном следом за Кимом, который слишком уж беспокоился о безопасности – ведь понятно было, что ничего тут, кроме запустения и Зевса, больше нет. Почти нервно, торопливо, едва ли не с нетерпеливой дрожью рук, натянул холодный, как лед, шлем на голову. И сел в заботливо выставленную тут для таких же вот ментатов табуретку.

Нет, оказывается, это была не табуретка, он просто не разобрался в неверных, пляшущих отблесках огня, это было почти настоящее кресло, даже обитое мягкой тканью.

Зевс действительно ждал. Он еще не вламывался в сознание Роста, но как-то очень действенно готовил его. Сначала Ростик понял, что Сатклихо гонит к нему мощный, почти на пределе его человеческой выносливости поток энергии. Об него можно было обжечься, из-за него хотелось сбросить бушлат и расстегнуть гимнастерку. Впрочем, Ростик не стал этого делать.

А потом он понял, что видит перед собой что-то сложное, запутанное, словно бы какие-то провода, какие-то блоки, проникнуть в которые был не в силах, но они светились, работали, жили своей, электрической жизнью. По-видимому, это были внутренности Зевса. А потом в сознание Роста проникла способность Зевса размышлять. Конечно, она была чужда ему, даже вызывала что-то болезненное, неприятное, подобно тому, как чегетазуры, желая наказать за что-нибудь, перестраивали способность человека думать, понимать и ориентироваться в этом мире.

Если бы не волна ментальной силы, исходящая от Сатклихо, Рост бы не выдержал, сдался, просто сдернул с головы шлем, а Председателю сказал, что это невозможно… Скорее всего это и было невозможно. Но он почему-то терпел. И думал, если только можно было думать в таком состоянии – отстраненно, словно бы не он тут сидел, а некий муляж в полный его, Ростика, масштаб. И впитывал каждой клеточкой своих испорченных мозгов что-то очень важное, чего и понять-то было невозможно, но что необходимо было понять.

Скоро я вывалюсь отсюда, решил Рост, не сумею, не пойму… И вдруг впереди загорелся свет, не очень яркий, подобный сумеркам, которые царили на поверхности в этот снежный день. И тотчас его внимание переключилось на экран, он даже от своей внутренней непонятной боли отвлекся. Он смотрел, пятно серого света приближалось или расширялось, охватывая все большую площадь перед глазами. И наконец он увидел довольно четко…

Это был плавающий город пурпурных, составленный из множества кораблей, связанных общей платформой, затянутой поверху черной, вырабатывающей электричество тканью. Местами на ней выступали языки снега, но их кто-то, передвигающийся по специальным конструкциям, сметал мягкими метелочками. А он и не замечал прежде, что эта конструкция имела мостки, по которым можно ходить… Кажется, это были ярки, полуразумные ящерицы почти с г'мета размерами. Впрочем, нет, когда некоторые из них поднимались на задние лапы, они бывали даже повыше человека, но сейчас это было неважно.

Потому что Ростику очень сильно, словно гвоздь в тугую деревяшку, вколачивали положение этого корабля на невообразимо большой карте… Кажется, этот корабль находился у самых юго-восточных пределов их Россы. Неужели они так близко, подумал Ростик, отчего-то не ощущая при этом отчаяния. А ведь было от чего отчаяться – отсюда даже этой тихоходной махине до их залива было не дольше месяца пути… Хотя скорее всего еще меньше.

А потом, с болью, от которой он даже согнулся в своем кресле, как ребенок, его внимание, точнее, внимание Зевса, за которым Рост только следовал, переключилось куда-то на условный север, пожалуй, к западной оконечности Новой Гвинеи, на которую он когда-то ходил в Левиафане с Артемом Михайловым. Этот плавучий город, зерно цивилизации морских пурпурных, был поменьше, всего-то кораблей сорок, то есть общая численность его обитателей едва превышала полмиллиона душ. Но и этого было достаточно, тем более что шестиугольные палубы многих и многих кораблей были уставлены сухо и холодно блестевшими черными треугольными крейсерами.

Мать моя Родина, подумал Ростик, да для нас сейчас и этого корабля хватит, чтобы… Стереть в порошок, утоптать в краснозем настолько, что даже следов не останется. Так нет же, они еще и тот огромный корабль сюда тащат. Это – чтобы наверняка, чтобы ничего, даже памяти, не осталось от некогда бывшей земной, человеческой цивилизации, от Боловска и всего, что люди успели тут, в Полдневье, освоить. Это чтобы раз и навсегда установить только свое господство. И, разумеется, чтобы уничтожить Зевса, разобрать его на безобразные, неживые куски металла, подобно тому, как муравьи съедают до костей дохлую собаку, а может, даже и кости им удастся как-то использовать… Ведь Зевсу, сколько он ни закапывайся в землю, не удастся существовать без людей, без их действенности в мире, их рук и горячих желаний, их завоевательности и азарта.

Так что же, думал Ростик лихорадочно, краем сознания, которое вдруг появилось у него, – это конец? И все, больше ничего не будет?

Но связь с мышлением гигантской машины под Олимпом в нем еще не совсем оборвалась, и Зевс что-то… маловразумительное с ним делал. Правда, Рост не понимал, что именно, потому как идея, которую теперь он должен был освоить, была ему не по зубам, вернее, не вмещалась в его представление о мире, не способна была правильно существовать в его мозгах.

Но Зевс безжалостно что-то переделывал… Впрочем, такое уже бывало, и когда Ростик погружался в Фоп-фалла, и когда однажды придумал под воздействием какого-то эликсира аймихо взрывчатую смесь неимоверной силы, которую можно было сделать из латекса гигантских деревьев… Такое с ним случалось, но от этого не становилось легче, он не понимал, что на самом деле сейчас придумывает, на чем фокусирует сознание… А должен, обязан был понять, потому что только в этом и остался для них, людей, какой-то шанс выжить… Мизерный, почти невозможный… Но он все же был.

Рост понял, что выключается, как это, к сожалению, тоже случалось прежде. Кажется, Ким был прав, он просто перегорал, как лампочка от чрезмерного напряжения тока, который проходил через него…

Медленно, словно бы на ощупь, он сообразил, что спит, хотя на редкость неудобно. Рук и ног не чувствовал, зато очень хорошо понимал сухость во рту. Да, хотелось пить. И словно по волшебству у самых его губ появилась какая-то емкость с водой, не совсем привычной, сладковато-пресной, возможно, талой. Но это была вода… Он вытянул губы или попытался так сделать, но до воды все равно оставалось далеко, много миллиметров… Тогда Рост подумал, что вода сама способна втекать между его губ, как по трубочке.

– Ким, посмотри, что он делает, – как бы издалека прозвучали слова Василисы над ним. Он ее понял, хотя говорила она на той диковатой смеси русского и единого, на котором привыкла изъясняться. – Он вливает в себя воду… Она его слушается, подчиняется его желанию, я только кружку подношу.

– Телекинез, – сказал над ним мудрый, как всегда, Пестель, – причем с жидкостью. Не думал, что Рост на такое способен.

– На такое даже мы, аймихо, не способны, это у него… временно. Дай-то Бог, чтобы временно.

Потом Ростик снова спал, у него не было никакого желания просыпаться, но он знал, что проснуться все равно придется. Он просто оттягивал время, восстанавливался изо всех сил, хотя этих сил, кажется, уже не осталось. Или нет, не так, он знал, что может поспать еще немного, совсем чуть… Потому что для себя и для всего человечества что-то решил, что-то сумел придумать, вот только словами не мог проговорить или объяснить. Но какая-то программа у него теперь имелась. И она уже работала, только не было необходимости, чтобы он прямо сейчас принимал в ней участие, пока должны были действовать другие ее участники…

Ростик проснулся, как от толчка. Свет падал на него от двух больших факелов. Он лежал на той самой кровати, на которой привык валяться во время своих пребываний на алюминиевом заводе. Его так укутали, что трудно было дышать. За окошком, наглухо забранным каменного литья ставнем, очевидно, царила тьма. Вот ведь, подумал он, спал-спал, а все равно понятно, что там – ночь.

Перед ним сидел Ким в каком-то подобии восточного халата, стеганом, со странными переливами серого и голубоватого цветов. Вернее, так Ростику казалось, потому что он еще до конца не очухался.

– Ты как? – спросил Ким, не шевелясь. Лицо его очень трудно было разобрать в тени. – Пить хочешь?

– Где… остальные?

– Ого, на этот раз ты даже не слишком… плох. Мне рассказывали, что ты после этих своих трансов говорить не можешь, а сейчас… – Ким вздохнул. – Плохо, брат. Мы все видели на большом экране. И даже я, бестолковый в вашей мистике, и то понял, что они уже близко.

Ростик, едва ворочая пересохшим языком, описал то положение кораблей пурпурных, которые направлялись, чтобы их уничтожить, разумеется, в той мере, в какой сам понимал.

– Да, примерно так Сатклихо и сказал нам, когда стало ясно, что ты больше в экран ментатить не в силах. Он молодец… считал из происходящего больше, чем мы вместе взятые.

И опять вздохнул.

– Ты чего развздыхался?

– А как тут?.. Они идут, чтобы нас уничтожить?

– Несомненно, – подтвердил Ростик. Ким тем временем поднялся, подтащил миску с водой. Пришлось эту воду пить, хотя почему-то на этот раз она показалась еще хуже, чем тогда, когда он пил ее, не просыпаясь. – Талая?

– Где же мы другую возьмем? – Ким снова сел на свой стул у Ростиковой кровати. – Что-то ты еще придумал, как сказал старец. Может, пояснишь?

– Не могу, сам пока не понимаю. Но что-то предпринять… попробую.

– Ты уж попробуй, друг, – серьезно сказал Ким. И снова поднялся. – Хочешь, я схожу за остальными?

– А где они?

– Так ты же вызвал сюда, на завод, чуть не всех летателей. Они собрались еще вечером, прямо небо над нами померкло… Это часть твоего плана?

– Скорее всего да. А кто там, персонально?

– Все, я же сказал. – Ким маялся, он не знал, идти ли за остальными, или еще поговорить с Ростиком. Он, Ким, старый дружище, не знал, что сейчас будет правильно, а чего делать пока не стоит. – Один из гигантов, как мне сказал Сатклихо, самый верткий и умный, выбросил своего наездника, я эту девушку не помню, говорят, зовут Ира Шкуренкова… Тонкокожая такая, и не сказать, чтобы сильная, сейчас над ней Василиса квохчет. Сам знаешь, каково из гиганта вылезать.

– Знаю, – Ростик и разговаривал, и просыпался, сбрасывая остатки транса, хотя это было трудно, и думал. Усиленно думал, чтобы понять, что же ему такое привиделось, когда он включился в Зевса? Что за план он тогда составил и как ему теперь следует поступить? – Ладно, – решился он наконец. Он был слаб, но корабли пурпурных были слишком близко, чтобы нежиться под одеялами, а потому принялся подниматься. – Летатель, из которого тонкокожая девушка вышла, далеко? А то мне дальние марши не по силам.

– Ты что же, прямо сейчас полезешь в птерозавра? – даже с некоторой опаской спросил Ким.

– Надо, Ким, иначе… В общем, надо.

Ростик и сам не понимал, почему это нужно. У него сложилось… даже не впечатление, а скорее, некая версия впечатления, что, если он прямо сейчас окажется в гиганте, не расплескает того, что в него вложил Зевс, он вспомнит, что нужно делать. Вспомнит свой план, хотя это было трудно.

Главное – ему нужно было оказаться в гиганте, нужно было понять, что же он придумал… А что ребята ему помогут справиться со слабостью и гигант его, скорее всего, примет – он не сомневался. Для того они все тут и собрались. Включая и других летателей, как сказал Ким.

28

Перед тем как влезть в гиганта, который терпеливо поджидал нового наездника, Ростик, дрожа голым телом, произнес синими губами:

– Ким, ты нас пока не бросай, сходи с нами.

– Куда? – не понял Ким.

– Мы, наверное, сейчас в междулесье полетим. Ты там только… не вплотную с нами гуляй, отбывай номер, отслеживай, что и как, ладно?

– Вы скоро и сами захотите… отбывать номер, – вставил Изыльметьев. – Там же кормиться нечем.

В этом у Ростика имелись сомнения, но уточнять он ничего не стал.

Потом последовало мучительное, на редкость неприятное… совмещение с гигантом, на вид очень сильным и крепеньким, хотя и не таким большим, как Ростику хотелось. Но что досталось, с тем и приходилось мириться. Он влез, чуть не отключился, потому что этот летатель почему-то не подавал воздух в маску, охватившую лицо, потом стало ясно, что он все-таки дышит… Только не соображает ничего.

Летатель на этот раз почему-то очень отчетливо, почти безжалостно отрезал его слабое, избитое ментальной атакой сознание от своего мышления и чувствования. Кажется, даже с летателем Астахова было легче. Впрочем, теперь того птерозавра следовало называть как-то иначе, потому что в нем побывали многие, и Ростик, и Гартунг, и почти наверняка – кто-то еще.

Рост сколько-нибудь пришел в себя, только когда они уже парили, в той же снежной мути, какую он помнил с того дня, когда еще дрался на стенах Города. Метель, кажется, и не собиралась стихать. Снег валил и валил, его становилось очень много по меркам Полдневья, его было много даже по меркам Земли, насколько Ростик помнил.

Снег не казался холодным, постоянное движение, хорошо разогретые мышцы и яркое, сильное восприятие, свойственное гигантам, делали эту метель радостной, словно вальс. Ростик разглядывал мир, удивлялся, насколько же заметно зрение у летателей смещалось в другую часть спектра, потому что даже в снегопад видно было на многие километры, хотя, конечно, и не так отчетливо, как в обычном диапазоне света.

И лишь спустя чуть ли не час он стал понимать, что с ним разговаривают. Спрашивала, конечно, Ева:

– Рост, почему не отзываешься, что с тобой?

– Ничего, – наконец сумел заговорить Рост, хотя, возможно, ему только казалось, что он говорит. Тем самым неведомым, таинственным образом, какой позволял общаться людям в гигантах, не произнося слов, но понимая все точнее и яснее, чем на словах. – Я… готов.

– К чему? – спросил Ромка.

– И ты здесь?

– А где же мне быть?

Рост еще немного покружил, ему хотелось есть, или, возможно, хотелось есть его гиганту, он еще не разобрался. Но пока они не занялись этой важной, жизненной проблемой, он попробовал пояснить, что, по его мнению, им следует делать. Ева не удивилась, Ромка очень удивился. Остальные летатели, которые все, разумеется, отлично слышали, хотя и кружили на некотором расстоянии, вообще мало что уразумели.

– Ладно, – решила взять в свои руки инициативу Ева. – Ты вот что, Гринев. Пока кружись, обживайся в своем летателе. А мы поохотимся.

– Только, пап, учти, он считается у нас очень умным, с ним нужно аккуратно.

– Да что вы заладили – чуть гигант, так сразу – осторожно? – не выдержал Рост, которому и в самом деле никак не удавалось почувствовать сознание зверя, в котором он оказался.

Это и раздражало, и позволяло понимать, что следует делать, и отрезало его от какой-то очень существенной части собственной способности думать. Что-то этот гигант с ним такое делал, чего Рост не хотел, не мог позволить ему делать с собой… Но что все-таки происходило.

Потом те летатели, которые не приближались к заводу, а кружили над разрушенным Лагерем пурпурных, забили сразу трех трехгорбых жирафов. Эти звери заблудились, не сумели уйти на восток, в степи, возможно, пробуя увернуться от орды пауков.

Летатели Евы, Ромкин и Ростиков принялись с аппетитом завтракать. Солнце еще не включилось, но темнота не была им помехой. Они отлично сожрали самые лакомые куски жирафов, а потом, когда насытились, за еду принялись остальные гиганты. Кто в них сидел, осталось для Роста загадкой, но это его мало интересовало, гораздо важнее было установить со своей зверюгой полноценный контакт, которого пока не было. Хотя зверь его все-таки покормил через мундштук.

Потом они полетели над лесом. Лететь было приятно, особенно хорошо стало, когда включилось солнышко и снег заблестел всеми цветами радуги, словно огромная палитра или лист бумаги, на которую небрежно вылили все банки красок, какие только у людей имелись. Это было даже лучше, чем летать над Цветной речкой.

Впрочем, почему-то снег скоро кончился, и начались каменистые отроги Олимпийского хребта, которые тут, на западных склонах, выглядели на редкость безжизненно. Через эти скалы и очень неприятные на вид каменные осыпи перебрались чуть не ползком, высоты не хватало даже на то, чтобы как следует использовать попутный ветерок, приходилось работать во всю силу крыльев, чтобы удерживаться в воздухе. Они достигли потолка летателей, при желании можно было почувствовать, с какой натугой, каким напряжением работают легкие его зверя. Летателям Евы и Ромки, наверное, тоже приходилось несладко.

Все же за этот день они миновали горные склоны и вышли к опушке леса, уже обращенного на юг, в сторону междулесья. Вечером снова охотились, пришлось этим заниматься всем троим, добычи тут было мало. И потому что стояла зима, и потому что совсем недавно, с месяц назад, по этим землям прошла армия пауков, тогда еще многочисленная, голодная и свирепая. Это и навело Роста на странную мысль, он спросил:

– Ева, а может, не стоило вам двоим меня провожать? Может, Ромку следовало бы оставить сзади, пусть бы себе пауков долбил?

– Найдется кому их долбить, ты не волнуйся.

Кажется, Ева отлично понимала, что Рост не может вжиться в своего гиганта, и потому разговаривала с ним, как с ребенком, которого постоянно нужно поддерживать. А Ромка вообще обиделся, решил, что Рост его оберегает.

– Пап, ты бы на самом деле… Я же почти год воюю, уже столько видел… Ты бы подчинялся хоть иногда знающим людям, а?

– Кстати, майор, – Ева иногда откровенно смеялась, вот как сейчас, наблюдая эти странноватые для нее отношения отца и сына, – пауки придумали тут таскать за собой иногда бревна, иногда корзины с камнями на спинах. Трудно стало их поднимать, чтобы потом сбросить.

– Я заметил.

Чтобы все стало яснее, Рост рассказал, как они при перелете на алюминиевый наткнулись на колонну комши, которые волокли за собой бревна. Одновременно он пытался пробить ту вату, то непонимание, которым окружил его летатель. Он замечал, если разговаривать, эта пелена становилась тоньше. Возможно, на время, но и этим следовало воспользоваться… Хотя, с другой стороны, слишком много разговоров гиганты не терпели.

– Да, именно так, – согласился Ромка, когда Рост договорил. – Сменили тактику, подлецы. Когда такого пригруженного чем-нибудь паука пытаешься поднять, или вообще не получается, или… Слишком долго над ним висишь. Вот тут-то тебя и надевают на выстрелы его соседи.

Кажется, Ромка хотел выругаться, но родительский Ростиков авторитет не позволил ему такой вольности. Ева только похмыкала.

К вечеру следующего дня они ушли так далеко на юг, что стало понятно, нужно быть готовым ко всему, тут уже было царство выпрыгивающих из ниоткуда медуз, ядовитых, сильных и решительных. Может быть, самых решительных зверей, каких Рост только узнал за все свои странствия по Полдневью.

Чтобы поохотиться и отужинать, они отошли к Водному миру, и тут-то, когда Рост уже почти с облегчением думал о том, что скоро летатель позволит ему подремать, хотя бы три-четыре часа, до них долетел не совсем внятный голос:

– Эгей, славяне!

– Кто… там? – не сообразил Рост.

– Тут у нас на стреме… – в последние слова Ромка вложил весь свой сарказм, – еще один летатель водится.

– Костыльков, – ахнул Рост.

И тотчас его захлестнуло, как когда-то у Порт-Артура, предчувствие, вернее, предвидение того, что вот этому парню с ними никак нельзя, что он может от этого пострадать, да так ужасно, как Ростик и представить не решался…

– Он самый, – суховато откомментировала Ева. – Кружит над Водным миром без толку. Возможно, не он виноват, а его летатель. Это же тот самый, что у нас около юго-восточной крепости поселился, разведчик, черт его побери… Все сражались, как полоумные, более десятка летателей с ребятами загинуло, а этот… Сачкодрал, и больше ничего.

– Который Астахова убил, – добавил Ромка.

– Я его, после того как Астахов умер, заново облетывал, – пояснил Рост.

– Ага, – согласился Ромка. – Мы не забыли.

– Только говорить, что он убил Астахова, не стоит, – продолжал Ростик. – Не летатель в смерти наездника виноват, вернее, не он один. Летун и сам был…

– Ты бы выбирал выражения, – встряла Ева. – Лешка, по крайней мере, от боев не бегал.

Пришлось снова, уже в который раз объяснять, что, по мнению Роста, у этого летателя произошло с его же летуном, то есть с Астаховым. И точно взвешивать слова, хотя при этом – не щадить чувств Евы, которая когда-то была женой Леши Астахова. Она все еще пыталась спорить, но уже не очень… Или ее боль после этой утраты стала утихать, или она все-таки согласилась с доводами Роста.

Была в ней вот такая офицерская честность, она, хоть и девушка, со всеми свойственными прекрасному полу эмоциями, способна была воспринять то, что произошло, и в том виде, в каком это имело смысл рассматривать – с учетом вины каждой из сторон. Или Росту так показалось? Этот чертов его гигант никак не давал полноты того обмена чувствами, какой на самом деле в этом разговоре требовался и какой был этим зверюгам доступен.

Хоттабыча-еще-не-нашел, как иногда называли Костылькова, подошел к ним под утро. Рост снова попытался его прогнать, но почему-то после слов Евы и Ромки, их ясно выраженного отношения к Костылькову, это стало особенно трудно. К тому же он сидел в своем гиганте уже более месяца, они стали единым целым, и отношение ребят к себе улавливал очень точно. В общем, Рост ничего не добился.

Тогда он попытался рассказать, что их при выполнении того, что он задумал, скорее всего ждет много сложностей и разнообразных угроз… Но такие вот неопределенные пугалки на этих ребят не действовали. Они прошли через настоящие опасности, видели слишком много смертей своих друзей и людей, которые воевали с пауками внизу, под ними, на земле, и ни черта не боялись. Медленно и неохотно Ростик с этим смирился.

Или снова виноват был тот полог, которым укутывал, отнимая часть его собственной воли, гигант, в котором Рост находился… Он этого не знал по-настоящему, но подозревал, что потом будет жалеть. И все равно – смирился.

Утром четвертого, кажется, дня, откормившись как следует на обильных еще угодьях Водного мира, двинулись вдоль третьей реки, средней, той самой, которую когда-то бомбил своими колбами Бабурин.

Лететь было далеко, почти двести километров, а может, и больше. Рост отлично помнил, а теперь, кажется, даже что-то начинал понимать в том, как это пространство могло разворачиваться, и как возникали какие-то не учтенные картой лишние километры. Да что там – километры, иногда в этой неоднородности расстояний возникали десятки километров! Которые в любом случае следовало преодолеть.

К полудню их совершенно неожиданно настиг Ким. На этот раз он был в треугольном крейсере. Лететь эта машина могла чуть не вдвое быстрее, чем летатели, но запас хода у нее при этом был не очень велик. Если любой летатель мог оставаться в воздухе месяцы, опускаясь только, чтобы чем-либо поживиться и, возможно, искупаться в какой-нибудь речке, то это технологическое… чудо с трудом выдерживало неделю полета. И всего-то три, максимум четыре тысячи километров, не больше. И только при самом экономном режиме полета.

– Ну вот, теперь соглядатай у нас будет, – проворчал Ромка, видимо, давно выработанную летунами в птерозаврах формулу.

– А чем это плохо? – забеспокоился Ростик. – Я сам попросил Кима нам помочь. И последить за тем, что с нами произойдет.

– Да, это Ким, – философски согласилась Ева. – Правда, раньше он был в нормальном антиграве… Видимо, смотался на Гринозеро, пересел в новую машину.

– Крейсер сейчас под Боловском полезнее будет, – добавил и Костыльков.

– Ты не понял? – с неожиданной горячностью почти набросился на него Ромка. – Он с нами пойдет.

– Это необходимо, – решил проявить командирские функции Ростик. Кажется, пришло время ему высказаться. – Вы, летуны в гигантах, как всегда, впрочем, бывает, стали чем-то вроде отдельной касты. К вам не прикоснись, не задень, не скажи чего-то невпопад… А это неправильно. Пусть у вас сложная, не вполне даже понятная задача, пусть на вашу долю выпало… много чего. Но другие дрались не хуже, а может, и больше урона паукам нанесли. Так что, если вам и есть чем гордиться, право на исключительность это вам не дает.

– Высказался? – спросила Ева, очевидно, собираясь спорить, но Ростик ей не позволил.

– Я даже не могу своего летателя от этого комплекса мнимого превосходства отучить. А вы еще добавляете дров… Так что же? Вы совсем не представляете, что нас на этот раз ждет?

И только тогда стало ясно, что за все прошедшие дни ребята так и не поняли, что видел Ростик в комнате под алюминиевым, не сумели понять, какую опасность на самом деле волокли для Боловска, всей человеческой цивилизации два плавающих города пурпурных.

– Стоп, – попросил Ромка. – Я, например, не ожидал, что…

– Вот именно. Вы даже не удосужились сообразить, что ситуация может быть гораздо хуже, чем вам кажется. Как же, вы все такие из себя героические, непостижимые, ничему не доступные… Особенно людишкам, которые внизу по земле топают и в этой самой земле ковыряются.

– Рост, не кипятись, – попросила Ева очень спокойно. Она думала, по-настоящему думала. Кажется, именно сейчас пелена, созданная его летателем, потихоньку, но заметно стала таять. – Пожалуй, ты прав. – Снова молчание, довольно долгое. – И прав в том, что при выполнении этого задания любое недопонимание опасно. – Она хмыкнула, невесело, впрочем. – Мы его растворим.

– Да уж, сделайте одолжение.

– Пап, – на этот раз у Ромки не было дурацкого гонора, не было и тени превосходства, замечаемого ранее, – а сколько у нас времени?

– Не знаю, но нужно торопиться.

– М-да, – сказал в конце этого нелегкого выяснения отношений и Костыльков, – а правильно вы нам вставили, командир. Я тоже замечал, хотя… ни в чем же не виноват.

– Я-то знаю, – согласился Ростик. – Они должны это понять.

Уже далеко за полдень, когда они подошли, пожалуй, к самому краю той области, которую бомбил Бабурин и где-то, когда-то наметил небрежным очерком карандаша на карте Ростик, Ева признала:

– Надо же, Гринев, оттрепал нас за уши, словно салаг каких-то, словно первогодков. Только тебе это и могло сойти с рук… – И неожиданно согласилась: – Однако мы заслужили.

Роста уже эти перипетии не интересовали. Он с некоторым даже удивлением заметил, что неспособность пробиться ко всем мыслительным и чувственным способностям его летателя действительно ослабла. Значит, решил он, дело было не только в его гиганте, но и в том отношении, которое транслировали своим летателям другие летуны из… его же отряда.

Но сейчас и это показалось лишним. Он уже приглядывался к тому пространству, которое расстилалось… перед ними. Это был просто воздух, – где-то в неимоверной дали, при желании, со способностью гигантов приближать дальние объекты, можно было рассмотреть море. И вроде бы больше тут ничего не было. Но все-таки что-то непонятное, невероятное тут определенно было.

Оно чувствовалось, как иногда угадывался прозрачный летающий кит, оно проявлялось тем, что над этой местностью – и это заметили все разом – очень опростились все чувства. Из этого самого пространства, воздуха, который держал гиганта над землей и вроде бы так послушно плескался под крыльями, все время хотелось выскочить. Как хочется выскочить из слишком холодной воды… Или из той воды, которая отравлена, допустим, какой-нибудь вредоносной химией.

– Что ты видишь? – спросила Ева, после того как Рост пару раз окунулся… в самое неприятное место из всего окружения и вернулся из него.

– Ничего, только… Вот что приходит в голову – если бы тут не прошли всей своей массой пауки, нас бы уже атаковали.

– Даже в воздухе? – спросил Костыльков.

– Даже в летателях. И не уверен, что мы бы с этим справились.

На мгновение в сознании Роста мелькнула кошмарная картина – вот летатель, вдруг на него наваливается одна из этих прыгучих тварей, от боли, от выделяемого медузой сока гигант падает, бьется на земле, и тотчас на него наваливаются другие медузы… Которые и в одиночку способны убить за считаные мгновения.

– Где-то тут должен быть вход, – сказал вдруг Костыльков.

– Нет, сначала я, – приказал Ростик. – Вы должны только следить.

Для верности он обернулся в воздухе мягким виражом, Ким висел всего-то в паре километров, но Ростику показалось, что он очень далеко, в другой вселенной.

Рост снова попытался. И вдруг сообразил, что он неправильно… смотрит. Нужно было разглядывать этот мир, этот воздух каким-то другим образом. Несфокусировано, размыто, словно бы через те самые дифракционные решетки, которыми они сначала пользовались, рассматривая летающих китов… И только тогда он понял, что приказал:

– Помогайте.

Его очень внимательно читали все трое летунов его отряда. Если бы у него осталась эта отчужденность от них, эта пелена, они бы не поняли, не способны были понять… А теперь все же сообразили. И, кажется, даже летатели восприняли, какой трюк он пытается провернуть.

Зрение гигантов неуловимо изменилось, оно стало… именно что неправильным. Но для данной ситуации – единственно возможным.

– Вижу! – вдруг завопил Костыльков.

И бросился вперед. Рост дернулся так, что даже его летатель потерял с десяток метров высоты.

– Нет… Не-ет!

Но было уже поздно. Костыльков вошел в некое слабое марево, стоящее еще миг назад в прозрачном и холодном воздухе… И исчез.

– Нет, не то, не то! – орал Ростик. Он почему-то знал, как у него иногда бывало в самые точные и яркие моменты предвидения, что это ловушка. – Это не тоннель, это однонаправленный вход!

Они вынуждены были отойти от этого пространства. Ева подавленно спросила:

– Что это было?

– Однона… однонаправленный вход? – чуть не заикаясь, если только на ментальной речи, на которой они общались, можно было заикаться, переспросил Ромка. – Что же теперь будет с Хоттабычем?

– Не знаю, – Рост чувствовал, как у него почему-то болит все тело. Теперь уже не от слабости, а по-другому. Болело от неудачи, от потери… человека. С которым он был связан посредством всех возможностей гигантов, то есть… теснее, чем связаны между собой близнецы, которым даже разговаривать не нужно, которые с младенчества, и даже еще раньше, понимают друг друга на ином, нечеловеческом уровне. – Возможно, он сумеет оттуда выйти. Но сомневаюсь. Скорее всего он так и будет теперь в одиночестве… плавать где-то, в неизвестном для нас месте, в пространстве, где с трудом можно ориентироваться, пока… Не умрет от голода или от усталости. Или не сойдет с ума от невозможности встретиться с подобным себе.

– Это конец? – спросила для верности Ева.

– Пап, а как же теперь?

– Попробуем снова. Только теперь вперед пойду я. А вы… Лучше вообще не суйтесь.

– Ну, нет. Я согласна, раз ты так все это понимаешь, идти за тобой мах в мах. И не спорь, все равно пойду.

– И я, – добавил Ромка.

Ростик ничего не ответил. Удержать этих ребят, не позволить им следовать за собой он не мог. А мог только сделать все максимально корректно и безопасно.

Они снова полетели через это пространство. Он догадывался, что сейчас увидит. Возможно, Зевс с их помощью тоже обучался, возможно, даже помогал, но скорее всего они действовали сейчас в силу обыденной человеческой доблести и отваги.

И он увидел – это был еще один вход… Куда? Рост не знал. Но это был вход в мир, откуда выпрыгивали невидимые медузы.

Он вошел в него с ходу. По ушам ударила очень тонко звучащая волна, в тело впилось вдруг множество каких-то иголок, сознание поплыло… И не только у Роста, но и у его летателя…

Он понял, что падает, но сумел выровняться и начал осваиваться в новом месте. В любом случае он снова мог зачерпывать воздух крыльями своего птерозавра.

Он посмотрел вниз, а там… На всей поверхности, до тех пор пока ее охватывал глаз, тянулись ровные ряды торчащих вверх камней, ровных или шершавых, молодых или старых. Это были окаменевшие чегетазуры.

Они находились в новом пространстве, которое было спрятано… или просто существовало параллельно с миром, где люди уже привыкли жить.

Даже термины и определения, решил Ростик, для этого явления придется выдумывать новые. Хотя сейчас, когда они тут оказались, не это было главным. А главное было – засечь, запомнить и использовать тот переход, которым они прошли, чтобы вернуться в свой мир.

А потом между… менгирами, как он привык называть эти камни еще в бытность свою в плену у пурпурных, он увидел прозрачных медуз. Только сейчас они не были невидимыми. Их вполне можно было видеть, и было их бесчисленное множество. Вот только нападать на летателей они почему-то не решались. Хотя, Ростик определенно теперь это чувствовал, умели подниматься очень высоко, как-то животным своим образом уничтожая вес тела… Но происходило это медленно, и при желании сильный и подвижный птерозавр отлично от них бы ушел. А то и напал в ответ.

Теперь роли поменялись, подумал Ростик, и, пожалуй, скоро придется учиться на этих самых зверей охотиться – есть-то после перехода в новый мир все равно хотелось, и даже острее, чем еще несколько минут назад. Так что чувство голода тут, как и везде, отнюдь не отменялось.

29

Потом Рост понял, что он не один. В том пространстве, в которое он вывалился пару минут назад, появился еще кто-то, сильный, хищный, стремительный и… почти неуязвимый. Таким и должен быть зверь, которому все по силам, который ничего не испугается, даже того, что с ним только что произошло. И пришлось, как ни странно, приложить усилия, чтобы Рост понял – это Ева в своем летателе.

Она пока помалкивала и озиралась, сам Ростик реагировал, как ему показалось, эмоциональнее. А ведь тут было чему удивляться. Зато когда появился Ромка, он сразу завопил:

– Здорово!

И поплатился. Ему пришлось уворачиваться от одного из прозрачных прыгунов, потом от другого, которые пробовали спланировать на него сверху.

– И откуда они только берутся? – удивился Ромка.

– А ты не голоси, – предложила Ева спокойнейшим тоном.

Она и учит по-матерински, подумал Ростик… Думать, кстати, было трудно, что-то мешало тут, как мешало соображать на других континентах Полдневья, куда он попадал, когда был в плену и когда бежал из плена. И не то чтобы Рост совсем выключался, как происходило, когда его пытались превратить в раба или когда его ментально со всей безжалостностью давили чегетазуры, нет. Он что-то понимал, хотя и совсем не так, как хотелось бы, без свойственной при пребывании в гиганте ясности, радости и полноты… Всем телом, в котором, что бы ни говорила обыденная наука, а тоже оказалась немалая способность к соображению.

– Так, – сказал он, словно голос пробовал, – первое: атаковать прозрачных запрещаю.

– Какие же они прозрачные? – удивился Ромка. – Они в нашем мире невидимы, а тут…

– Второе: необходимо пометить это место. Иначе над их бесчисленными рядами мы потеряемся. Однообразие и бесконечность чегетазуров сведут нас с ума.

– Это мы еще посмотрим, – «вполголоса» отозвалась Ева, – кто кого.

– Предлагаю осторожненько, чтобы не попасть под планирующих медуз, подобрать камни и разбить… самые древние из менгиров, которые оказались под местом нашего выхода в этот мир.

И вот тут начались удивительные вещи. Оказалось, что медузы на самом деле собрались только под местом их… «выхода» в это пространство и что иначе запомнить его было очень трудно, оно не обозначало себя, не проявлялось подобно тому мареву, которое Ростик увидел… в своем мире. Поэтому, внутренне поворчав, Ева согласилась через пару минут, что это разумная мера.

Они подобрали камни довольно внушительных размеров чуть ли не за два километра от места, которое хотели пометить. И тащить их было весьма нелегко, тем более что Ростик переборщил с нагрузкой. К необходимому месту, с которого Ева приказала «не сходить» Ромке, он добрался, запыхавшись так, словно сам волок, например, семидесятикилограммовый мешок с песком, да еще бегом.

Зато потом падение камня с высоты трехсот метров было впечатляющим. Камень Евы не попал в менгир, просвистев между ними, но… отлично прибил какую-то из медуз, которую буквально вдавило в песок. А вот камень Ростика по почти идеальной дуге, словно бомба с пикирующего бомбардировщика, врезался в один из столбов, и от него поднялась пыль и какая-то зеленоватая сажа… Он развалился, и тогда Ростик понял:

– У них внутри спрятаны… таланты.

– Что? – не поняла его Ева.

– Таланты, те самые камешки, за которые в нашем мире… при торговле с другими племенами можно получить что угодно. Если хотите, это самая большая ценность тут. Не металл, и конечно, не глупое золото, а это вот…

– Так, – спокойно отозвался Ромка, – кажется, я вспоминаю. Ты писал в своей книжке. В общем, там все объяснялось.

– Оказывается, не все, – высказался Ростик. – Я не знал, откуда они возникают. Особых идей у меня тогда на их счет не было. А ведь мог бы догадаться, если бы подумал как следует.

– Если бы ты догадывался о таких вещах, Гринев, я бы… пожалуй, поостереглась иметь с тобой дело, – заявила Ева. – Ведь это уже не нормальные человеческие знания, это было бы что-то… запредельное. Даже для аймихо.

– Аймихо, наверное, знают, – высказался Ромка. – Только не прояснили нам, не намекнули даже… Союзнички.

Опять эта высокомерно-воинственная поза, подумал Рост. Да, теперь, пожалуй, долго придется пацана от нее отучать. В том, что она неверна для существования в Полдневье, у него не возникало даже сомнения. Если бы он был вот таким – горделивым, чрезмерно самоуверенным и пренебрежительным… Скорее всего он давно был бы мертв. Такое отношение ко всему, что существовало в Полдневье, грозило ошибкой, приводило к недооценке опасностей, которые существовали во всей силе, но проявлялись лишь намеками, лишь слабым следом своего присутствия.

Потом Рост остался на месте выхода из их нормального мира в этот, а за камнями отправились Ромка и неутомимая Ева. Ромкин летатель был сильнее и справлялся с переноской камней легче. Ева же, кажется, уже после первого раза все отлично поняла и выискивала камни именно того веса, который и тащить было не очень трудно и которые отлично разбивали менгиры.

Прежде чем отлететь от этого места подальше, они разбили почти с два десятка менгиров. Разбили бы больше, но очень уж трудно было выискивать подходящие камни… Нет, на самом-то деле камней было много, вполне достаточно, чтобы сделать то, чего хотел добиться Ростик, но одни было очень трудно выковыривать из земли, а другие находились между такими плотными рядами менгиров, что их было не достать ни за какие коврижки.

Хорошо еще, что в этой каменной «щетине» то и дело попадались то проплешины, то довольно странные… дорожки, похожие на проходы между могилами на человеческих кладбищах. Вот с них подбирать камни было возможно, тем более что делать это приходилось с лета, подхватывая подходящий валун с первого касания, и сразу же нужно было набрать максимальную высоту… Иначе летатель рисковал попасть под уже планирующего на него прозрачного прыгуна. Ромка даже удивился:

– И где они так насобачились? Ведь летают без крыльев, практически без управления.

– Но и без усилий, может, они восходящих потоков держатся? – предположила Ева. – Раскидываются, подскакивают и… Нет, все равно не получается. Что-то слишком их высоко эти потоки выносят, на раскинутых мантиях так не получится.

Ростик принялся рассказывать ребятам о животной левитации, вспомнив ярков, боноков… А вот этих воспоминаний, кажется, следовало избежать, потому что Ева отозвалась резковато:

– Да какая разница, майор – ярки, боноки? Все равно это – единственное объяснение. А главное, они летают хуже, чем мы.

– Ночью придется быть осторожными, – заметил Ромка, наверное, и сам понимал, что мог бы этого не говорить.

– К ночи следует найти место, где можно подкормиться, – заявила Ева. – Кто как, а я проголодалась.

Они уже присмотрелись к местности, над которой пролетали. В целом Ростик не сомневался, что теперь они не заблудятся даже в темноте, вычислят точку, откуда можно будет вернуться… Не то что бедный Костыльков. Но вот какое расстояние оставалось до края этого поля менгиров, где могли жить хоть какие-нибудь «съедобные» звери, было непонятно. Кроме того, Росту почему-то казалось, что им необходимо будет много воды. Что-то такое он уже читал в сознании Евы, хотя и не ахти как определенно, но заметно.

Внезапно он понял. И почти возопил, как Ромка:

– Ева, ты что же, думаешь, что сумеешь… питаться медузами?

– А чего? – Ева определенно думала над этим и уже не считала свою идею невыполнимой. – Все просто, подхватываешь летящего бонока, или как там его… Только придется бить сразу в голову, теперь-то мы их головы видим, вот тот мешок в центре мантии, который всегда торчит вверх.

– Да, то, что их отравленная… полость всегда обращена вниз, когда они летают, – большое удобство, – дурашливо, с деланой сварливостью, видимо, подражая некоторым интонациям самой Евы, поддел ее Ромка.

– Потом, – не обращая на него внимания, продолжала Ева, – сжимаешь эту самую голову, только быстро, чтобы они не успевали развернуться и обжечь тебя внутренним ядом… И клюешь. При желании можно это проделывать даже в полете. – Она помолчала. – Саму мантию есть я не собираюсь, а вот голову, где явно много питательных веществ и необходимых мне калорий, – вполне.

– Ты понимаешь, каким пилотом… То есть каким наездником нужно быть, чтобы так управлять летателем? – спросил Ростик. И тут же понял, что поступил неправильно, это замечание только добавило обоим его спутникам азарта, брать этих ребят «на слабо» было глупо и даже опасно.

– Бывало и хуже, – сказал Ромка, – но ведь выкручивались. – Он тоже уже прикидывал эту возможность. – Может получиться. Тем более что кто-нибудь из вас будет рядом, поможет, если что.

– Ни черта не сделаешь, если эта тварь прицепится, – убежденно высказался Рост. – Лучше отойти от этого поля менгиров подальше и поохотиться по-настоящему.

– Кормиться все равно придется, – высказалась Ева. – А далеко улетать от нашего входа сюда – неразумно.

– Я запрещаю такие эксперименты. Тут нам никто не поможет, если что-то случится, мы попросту тут и останемся…

– Да ладно, пап, ничего не случится.

– А если ноги обожжет, найдем прудик, искупаемся, может, этот яд в воде неустойчив.

Они даже убеждали его с похожими интонациями.

– Ты сначала найди этот прудик. Тут же великая сушь.

– А если найду, разрешишь попробовать?

К счастью, каким-то своим почти мистическим чутьем, которое у Роста всегда проявлялось в таких вот безводных и очень обширных землях, он определил, что где-то не совсем даже далеко, не далее полусотни километров, начинаются довольно плотные заросли травы, а чтобы там не нашлось чего-нибудь пригодного для питания летателей – такого и быть не могло.

Они полетели в ту сторону. Примерно на полпути в выбранном направлении Ева снова заговорила:

– Ну, что подумываете при рассмотрении этих земель? Давайте без утайки обменяемся впечатлениями.

– Тут лететь проще, воздух плотнее, чем у нас, – высказался Ромка.

– И лето стоит, – поддержала его Ева. – А если даже не лето, то осень в разгаре, нет и намека на ноябрь и снег.

– Чем дальше от этого… портала, тем меньше медуз, – поддержал игру Ромка.

– Как ты сказал – «портал»? – переспросил его Ростик, термин ему понравился.

– Скорее всего мы как-то перенеслись на другой континент… – в голосе Евы было больше сомнения, чем обычно. Но в то же время это была версия, обдумывать которую следовало бы Росту.

Да, решил он, если так, то… это открывает совершенно ошеломительные возможности для людей и их союзников. Возможность удрать, не принимая бой на Россе, – это же выход! Нет, решил он, пожалуй, не выход. Там, на их континенте, находится их город, их крепости, освоенные пространства, поля и берега, там библиотека Динке, металл, заводы, какие ни есть, там же гнездовья их союзников, и главное – там Зевс. Нет, удрать не получится.

– Кстати, по поводу воздуха, – продолжил Ромка, – виноват, кажется, он не плотнее, просто в том месте, где мы ввалились сюда, воздух отравлен. Возможно, это следствие той бомбардировки, которую когда-то устроил Бабурин… Пап, так могло получиться?

– Наверное, – согласился Рост.

– Да, камни в том месте стоило таскать осторожнее, – тут же высказалась и Ева. – Пожалуй, теперь и я чувствую, что мы подотравились. Если бы не регенеративные способности гигантов, вероятно…

Она не договорила. Но все и без того было понятно – их бы могло уже не быть.

– Может, потому так пить хочется и есть тоже, – высказался Ромка.

– Я еще думаю, – Рост решил, что стоит завершить эту игру, предложенную Евой, – что для местных мы… слегка невидимы. Как те звери, что приходят к нам отсюда.

– Что? – сразу же оживилась Ева. – Ты имеешь в виду этих боноков?

– Не только. Еще летающих китов и, конечно, алгоров.

– Здорово, всегда хотел быть немножко алгором, – хмыкнул Ромка.

Потом они набрели на довольно обширный пруд или, возможно, залив какого-то подземного озера, тут выступающего на поверхность. По крайней мере, Рост ощущал в этой воде какую-то глубину, уходящую под здешние каменные россыпи… Впрочем, на настоящее болото эта местность была не похожа.

Все трое поплескались на мелководье, сначала с удовольствием, но потом на Еву вдруг стал откровенно охотиться какой-то смахивающий на здоровенного крокодила зверь. Ева заметила его и попробовала пристукнуть сверху, но зверь имел такую бугристую и мощную шкуру, так легко уныривал от Евы при ударе, что ничего не вышло. Пришлось искать местный водопой и уже там охотиться на антилоп.

Когда выключилось солнце, они все-таки загнали пару похожих на быков травоядных и отлично пообедали. Что подняло им настроение, вот только далековато было до ближайшего поля менгиров, километров двадцать. Зато они отлично отдохнули, вместе с летателями, которым, что ни говори, а тоже требовалось иногда просто поплавать в воздухе, не заботясь о возможных опасностях и кормежке.

На следующее утро опять долбили менгиры, которые ближе всего оказались к водоему. Тут, правда, возникло некое осложнение. Боноки каким-то образом организовались, вероятно, чувствовали чужаков и собрались в плотную компанию именно у этого края «торчащего поля», как выразился Ромка. Но двигались они, разумеется, медленнее, чем летатели, поэтому обойти их не составило труда. И даже удачно получилось, потому что многие из них, пробуя защитить вверенных им чегетазуров, оголили соседние сектора этого безбрежного поля камней.

Поэтому, когда летатели убрались подальше от медуз, они набрели на совершенно беззащитные поля выставленных каменных столбиков, к тому же древних, дряхлых, непрочных, которые и разбивать было легче.

К полудню они раздраконили почти с сотню менгиров. К большому Ростикову сожалению, таланты располагались в теле чегетазуров не одинаково. Некоторые из менгиров хранили их в голове, некоторые – в «плечах», а некоторые столбы необходимо было разбивать чуть не до основания, чтобы добраться до этих прозрачных, зеленоватых камней.

Еще одной сложностью было то, что сами чегетазуры не разбивались на части, а как-то обсыпались, словно сухая глина, и потому использовать куски окаменевших чегетазуров как метательные снаряды не вышло. Зато иные из камней можно было использовать несколько раз, особенно если они попадали в скопления менгиров сбоку и их можно было из этой гребенки вытащить.

В общем, это была непростая работа, но, к счастью, именно работа, а не война. Наконец Ева не совсем вежливо поинтересовалась:

– И что теперь, Рост? Мы же их не все будем крошить, у нас и времени на это нет… Если ты правильно расстояние до плавающих городов определил.

– Да, со временем в этих… новых пространствах происходят странные штуки, – согласился Ростик. – Тут кажется, что прошли дни, а у нас… возможно, миновали недели. Нужно торопиться.

Он стал торопиться. Тем более что отлично понимал, боноки бросились за ними в погоню и за прошедший день пролетели-прошли, наверное, с половину расстояния, что их разделяло. Поэтому у него на самом деле было не слишком много времени.

Он приземлился, выполз из своего летателя и принялся собирать таланты. Иные каменноподобные гиганты оказались слишком велики, чтобы он мог забраться им на плечи и добраться до талантов, но в целом разбившиеся, сколотые столбы были доступны… Он забирался на них и вырубал талант, выкрашивая вещество некогда живых чегетазуров камнем. Материал, как ему показалось еще из летателя, оказался не тверже старого кирпича… Но пару раз, как ни жаль было затраченного времени и труда, Рост вынужден был отступить.

Вот если бы в летателях можно было еще проносить инструменты, что-нибудь вроде геологического молотка, дело пошло бы быстрее, думал он. И все-таки десять талантов он успел набрать, прежде чем выключилось солнце.

Потом возникла другая проблема – как перенести эти самые добытые с таким трудом таланты. Ростик отлично помнил, какой гнойник образовался в пологе Левиафана, когда он попробовал привязать к ноге нож и пронести его внутри гигантской касатки. Тот летатель, который оказался в его распоряжении ныне, определенно не был приспособлен для такой сложной операции, ему бы просто не хватило выносливости.

Все же Рост забрал камни с собой. Потом троица слетала к найденному прудику поохотиться, так как перед обратной дорогой следовало подзаправиться. Затем Ростик выкроил две полосы из шкур антилоп и попробовал сделать ожерелье вокруг шеи своего летателя. Тот не понял его сначала и резко вскидывал голову, чтобы Ростик не надевал на него… ошейник. И лишь после приказов или уговоров Евы и Ромки, которые за всем следили, хотя и не вылезали из своих гигантов, сумел его приспособить.

Ну а после всех затраченных трудов все-таки вынужден был отказаться от этой штуковины. Во-первых, шея гиганта ходила такими волнами мускульных напряжений, что слабое подобие хомута, которое Рост смастерил, неминуемо должно было разорваться. Во-вторых, сплести что-то более гибкое и прочное из травы у него вряд ли получилось бы, тем более что сырые стебли местных растений для этого мало подходили, пожалуй, не получилось бы даже у Винторука, известного спеца по плетению корзин, мешков и веревок.

А в-третьих, потерять таланты было нельзя. На второй поход сюда, в эти земли, у них попросту не было времени. Поэтому Рост сделал вид, что готов рассориться со своим летателем, но решительно забрал камни с собой внутрь.

Летатель, когда понял, что ему предстоит весь путь назад проделать с этим дополнительным и крайне неприятным грузом, попытался взбунтоваться, и тут Ростику снова помогла Ева. Она обладала для этих гигантов непререкаемым авторитетом, и потому Ростику все удалось. Был бы он в одиночестве, возможно, ничего бы у него не вышло. А так, все получилось. Он забрался в летателя, снова, уже вторично за один день, устроился в его пологе, они славно поохотились, наелись так, что чуть ли не в глазах меркло от сытости, искупались на прощание, все на том же мелководье, и отправились назад.

– Что теперь? – спросил Ромка. – Нырнем назад, к нам, это понятно. А потом?

– Дальше я пойду один, – сказал Ростик.

– Вот уж нет, – веско объявила Ева. – Вместе начинали и заканчивать этот твой трюк будем вместе.

– Это опасно, – отозвался Ростик. Спорить ему не хотелось. Он рассчитывал, что это поймут и Ева, и Ромка по тому каналу эмоционального единства, который установился между птерозаврами.

– Для тебя опасно, а для нас?

– Это приказ. Вы лучше следите, чтобы этот летатель меня во сне не выбросил вместе с талантами. Все остальное – мое дело.

– Почему же только твое? – не удержался Ромка.

– Потому что еще на подходе к кораблям вас собьет ментальная сила чегетазуров, которые этими кораблями командуют. У вас нет ни единого шанса уцелеть, это будет даже не эксперимент, это будет убийство. Лишь у меня есть возможность… Тоже не стопроцентная, но другого выхода нет.

И после этого споры сами собой закончились. Ростику даже удалось выговорить главное:

– Вы только выведите меня отсюда, а то я опять, кажется, не очень точно ориентируюсь. И наведите, разумеется, на корабли пурпурных.

– Сделаем, – пообещала Ева.

30

Выныривали в обратном порядке, как пришли в тот мир, где находились менгиры. Сначала Ромка, потом Ева, после нее пошел Рост. Он был совершенно не уверен, что у него получится. Он не опасался, что может получиться, как с несчастным Костыльковым или что портал приведет не в их мир, не на Россу, а куда-либо еще. Нет. Все было гораздо хуже. Таланты, свежие, только что вынутые из менгиров, да еще в таком количестве, оказались страшным ментальным медиатором… Нет, скорее всего катализатором. Они вызывали дикую, совершенно неуправляемую реакцию в сознании Ростика, и, еще до того как летатели дошли до отмеченного портала, его уже изрядно штормило.

Он летел как пьяный, или словно был ранен, истекал кровью и вот-вот мог окончательно отключиться. Это было даже страшнее, чем ранение, потому что было непонятно и грозило обернуться настоящей бедой, так как через Ростика это состояние передавалось его гиганту.

Он и так-то Ростика не всегда слушался, а когда в него всадили десяток этих камней, так вообще потерял всякое доверие к наезднику. Поэтому Рост наверняка пропустил бы то место, где им полагалось выйти, но… Ева не подвела. Правда, она сообщила, что прыгающие медузы даром времени не теряли, поставили почти всех окаменевших чегетазуров, которых они повалили или разрушили, чтобы отметить эту точку в пространстве, но кое-какие следы все же остались. В общем, худо-бедно, она справилась. Когда выходили, Ева еще что-то говорила Ростику, кажется, побаивалась, если оставит его, то он окончательно запутается в своем… опьянении и не справится, но, когда он прикрикнул на нее, все-таки решилась и прошла. Рост пытался сфокусировать зрение, чтобы отчетливей увидеть этот узел между мирами…

И кое-что заметил. Ничего, правда, не понял, но заметил – вот летатель Евы только что был тут, вот он медлительно, может, даже осторожно взмахнул крыльями, подходя к какому-то слабому свечению в густом воздухе, словно бы очень разреженному облаку, странно подсвеченному солнцем, поднялся от земли… И вот его уже не стало.

Если бы Рост был в лучшем состоянии, возможно, он бы понял больше. А так, как получилось, ему осталось только повторить этот трюк, что он и проделал. Не с первого раза, правда, попал, куда следовало, не сразу воткнулся в это облако, опять же, как пьяный иногда не может пройти в дверь, распахнутую перед ним, но… Кажется, со второй попытки уже справился.

Переход его немного оглушил, у него даже уши заложило, и видеть он начал тоннельным образом, без малейших признаков периферийного зрения, но… Он все равно оказался там, куда и нужно было попасть. Ростик понял это сразу, потому что над заснеженным, безжизненным полем кружили два летателя, а еще чуть в отдалении – тяжелый, утыканный пушками так, что страшновато становилось, черный треугольный крейсер.

Потом они летели, летели и очень не скоро приземлились, что-то съели, это Ростик понимал уже плохо, смутно, словно и не с ним было… Вернее, конечно, с ним, но своего летателя он должен был бы ощущать гораздо полнее и точнее.

Потом полетели дальше, по мнению Ростика, совсем не в ту сторону, куда следовало. Лишь ночью, когда он неожиданно задремал, а потом все так же неожиданно проснулся и на пару минут еще был почти нормальным, он сообразил, что их ведет крейсер. Вероятно, это были Ким с Изыльметьевым, или с Ладой, или еще с кем-то знакомым. Потом его сознание снова… отошло от него, как отслаивается старая кожа у змеи или как сходит отбитый ноготь на пальце.

Ему хотелось иногда смеяться, такая вот веселость на него нападала, иногда он начинал унывать, чуть слезы на глазах не наворачивались – так ему было жалко и людей, и пурпурных, и чегетазуров, и всех-всех, кого он мог вспомнить. Пожалуй, только «алмазные звезды» он не способен был жалеть, но лишь потому, что слишком уж неаппетитно они выглядели в стеклянных колбах.

Над Олимпийской грядой Росту стало совсем плохо, он даже не помнил, как преодолел это препятствие, зато над человеческой равниной слегка… поумнел. Сознание у него не очистилось, и он вдруг стал получать откуда-то существенную, весьма ощутимую поддержку. Что-то издалека, опять же, как высокий звук, постоянно висевший у него в ушах или в мыслях, вел его, словно под руку, над этой землей, над Полдневьем.

Сначала Рост решил, что Зевс подкармливает его своим сигналом. Но потом подумал, что это не может быть металлолабиринт, а значит, это были аймихо, которые догадались, что их помощь необходима. Продолжая раздумывать над этим, Рост снова скорее почувствовал, чем понял, что это на них не похоже. И давление было иного вида, и не умели они вот так, на расстоянии, поддерживать кого бы то ни было. Вблизи – да, могли, на больших расстояниях – нет.

Оставался только Докай, друг-Докай. Или, возможно, в сознание Роста, и так исковерканное до основания, вмешивался Фоп-фалла… И была еще одна возможность, о которой он не хотел даже думать, – его вели чегетазуры. Зачем им было это нужно, он не очень-то понимал, но такую версию скидывать со счетов тоже не следовало. Кто знает, что они понапихали в его мозги, когда он был в их подчинении? Возможно, вот эту способность притягиваться к ним они тоже… как-то просчитали на всякий случай, и теперь, когда дело подходило к концу, они решили ее использовать.

Эта мысль Ростика немного отрезвила, совсем немного… И тогда он осознал, что помимо сигнала, с ним почти постоянно разговаривают то Ева, то Ромка.

– Рост, левей, ты забираешь правым крылом слишком сильно. Равномерно взмахивай, твоя нескоординированность…

Дальше что-то малопонятное. На всякий случай он решил говорить сам:

– Ева, если что-нибудь… случится, ты передай там, что портал построил Зевс. Это, может быть, важно. Не мы его открыли, он был намечен для… Не знаю, для чего, но Зевс его усилил, сделал для нас доступным, проложил… в нужном направлении. И, конечно, подвиг Костылькова не должен быть забыт, он сам как-то, и его летатель, они были предрасположены для того, чтобы… Чтобы первыми пройти в этот портал. Почему-то он промахнулся, но без него мы бы вообще ничего не добились.

– Костыльков, его летатель?.. Ты соображаешь, когда Зевсу по этой твоей версии полагалось бы все предвидеть? И корабли пурпурных, и войну с комши… Нет, это диковато звучит, на мой взгляд. Даже для тебя, майор.

– Тем не менее, – Ростик не мог объяснить точнее, но и этих сведений, возможно, для Белого дома, для человечества хватит, если они хоть как-нибудь сумеют ими воспользоваться.

– Может, ты почувствовал, где мы побывали? – Кажется, это был Ромка. – Это тебе хоть что-то напомнило? Ведь это тоже важно.

Он пребывал в панике, он никогда не видел Роста в таком состоянии, а если и видел его в слабости, то это хоть как-то можно было объяснить. Сейчас же он ничего не мог понять, и потому… Да, ему было хуже всех.

А может, эти самые таланты, все силы которых принимал на себя Ростик, как-то, пусть и в ослабленном режиме, действовали и на других летателей с наездниками, которые оказались поблизости. Поэтому несориентированность задевала и их, со всеми эмоциональными перепадами.

– Рост, я передам… Но ты учти, – это опять Ева, – корабли стоят уже у входа в залив. Свои крейсеры на нас не выслали, но готовятся к этому.

– Откуда знаешь? – поинтересовался Ростик.

– Наши же летатели за ними с неделю следят.

– А из Зевсовой комнатки нельзя было их заметить?.. Ах да, аймихо, наверное, побаиваются их рассматривать по моему методу. Это только мне и удалось, потому что я у них в плену был. И они на мне свои эксперименты ставили…

– Верно, пап, это только ты сумел разведать, у аймихо не получилось.

– Ромка, ты разговаривай с ним, он от этого немного… в себя возвращается.

– Я все-таки не понимаю, – опять Ромка, – что ты делаешь, пап? Ну, раздобыли мы эти таланты, а дальше? Почему, как прежде, во время войны с Валламахиси, не взорвать их?

– У нас уже нет такого количества латекса, чтобы бомбу сделать. – Это Ева. – Для крейсеров, кажется, топлива не хватило, чтобы его перевести в безопасное место, когда пауки Боловск захватывали. И патроны приходится экономить, я замечала… Нет, для серьезной бомбы у нас уже возможностей нет.

– Но все равно такие вот корабли, настоящие плавающие города, и… мы втроем?

– Даже не мы втроем с крейсером, а один этот наш… Рост.

– Ева, Ромка, – если так можно было выразиться, у Ростика заплетался не язык, а мысли, но для его… собеседников-попутчиков это звучало, наверное, как если бы он разучился говорить. – Все же просто. Полдневье, по крайней мере в известном нам месте, держится на двух базовых… не знаю как сказать, это вроде опорных знаков, которые делают сферу действенной. С одной стороны, это, без сомнения, металлолабиринты, вроде Зевса, или точнее, такие, как Нуакола. Зевс все-таки маленький, он не вырос, а может, и не вырастет никогда до настоящего лабиринта, потому что на Россе ему металла не хватит.

Они проходили мимо Боловска, Рост и не заметил, что взял гораздо правее, чем находился их Город. Если на него так действовал тот груз, который он нес с собой, то что же могло произойти с другими людьми? Лучше уж держаться подальше, что он и сделал, правда, заметил это не сразу.

– Продолжай, Рост.

– Другим образцом такого вот… осмысления сферы являются скорее всего поля из окаменевших чегетазуров. Не понимаю, как и почему это происходит, возможно, тут играет роль что-то… ну, как у нас, у людей, помните, то, что определяет в архаическом сознании власть над территорией? Очаги жилых домов и могилы предков. Почему-то могилы людей, живших прежде нас, очень важны. Раньше считалось, что этим люди очищают землю от бесов, от враждебных духов… Возможно, у чегетазуров нечто подобное наблюдается. Тем более есть свидетельства, что они не умирают просто так, даже когда, с нашей точки зрения, «окаменевают».

– И что? – снова Евин голос.

– Эти поля даже для наших скромных сил оказываются очень уязвимы. Поэтому чегетазуры их прячут, иногда шифруют карты, иногда каким-то образом закрывают пространство… Но мы прорвались. И вот представьте, когда я покажу, что мы туда прорвались и при желании силами наших летателей можем все это их кладбище раздробить, вытащить кучу талантов и, возможно, научиться ими пользоваться… Ведь они не просто так, они что-то делают со мной, а значит, их силу можно использовать, нужно только с Докай, например, потолковать… Если я им покажу эти десять камней, возникнет другой счет.

– Рост, ты на самом деле полагаешь, что этот… наш поход в… не знаю куда с помощью портала может их остановить?

– Я не знаю, только надеюсь. Да, надеюсь, что это может их остановить.

Вечером скорее всего уже следующего дня, которого Ростик не заметил совершенно, они что-то ели уже на полуострове пернатых бегимлеси. И, хотя вся эта местность была набита городами-гнездами, которые охранялись пернатиками на летающих страусах, иногда вооруженных весьма неслабыми пушками, на этот раз трое летателей оказались почему-то в полной изоляции. Около них не было ни одного из наблюдателей, не было даже намека, что эта земля заселена разумными существами. Они словно попали в новый мир, где не было ничего, кроме столовых гор и иглохвостых попугайчиков.

Когда-то этих птиц было много и в районе Храма, вспомнил Ростик, с трудом поглощая молоко, которым его питал летатель, а когда там появилось семейство мангустов, они куда-то подевались. Видимо, кесен-анд'фам не понравилось, сколько фасоли жрут эти создания каждую осень, оставляя людей без заслуженного, заработанного трудом урожая. Здесь же, на полуострове бегимлеси, они роились стаями и казались очень симпатичными на вид… К сожалению, лишь внешне, потому что голоса этих птиц звучали на редкость противно, а характер у них был вздорный.

Потом полетели дальше, Ева рулила Ростиком уже откровенно, словно на румпеле стояла или сидела за рычагами антиграва. Но это было к лучшему, он даже слегка выспался, когда она вела его птерозавра.

Поутру они оказались над морем, километрах в сорока от берега, тут лететь было уже недалеко, не больше двух-трех часов.

Вот сегодня все и решится, подумал Ростик и, как ни был слаб и дизориентирован, потребовал:

– Теперь я сам, а вы идите к берегу.

– Думаешь, мы тебя бросим?

– Еще как бросите. – Рост мог бы разозлиться, но на это у него не было сил. – Для вас продолжение полета, без сомнения, окончится гибелью. А вы нужны, не забудьте, если со мной что-то случится, вы должны будете провести летателей в портал и научите их долбить менгиры и, чем черт не шутит, может быть, уничтожать таланты. Так что это приказ.

– Может, Ромка один вернется, а я… Тут же полно летающих китов.

– Нет, вы оба. И уведите с собой Кима. Его крейсер вызовет у чегетазуров подозрения, что он гружен взрывчаткой, он даже на десяток километров к кораблю не подлетит, его собьют. А лишние потери… нам ни к чему.

– Ростик, милый, я…

– Молчать, Ева. Дальше – я сам.

– Один ты не долетишь, пап, это точно. Это тоже будет… лишняя потеря.

– Еще раз напоминаю – приказы не обсуждаются.

И странное дело, должно быть, он все-таки сумел как-то собраться, потому что его воли вдруг хватило заставить их подчиняться. Сначала Ромка, потом Ева, потом, когда она как-то посигналила крейсеру, в котором сидели обычные люди, не наездники гигантов, не летуны в пологах, черный треугольник развернулся и пошел к берегу. Медленно, преувеличенно плавно. Рост проводил их взглядом, покружив на месте. Что ни говори, а задание могло окончиться его смертью или хуже того – новым пленом. Поэтому посмотреть, как друзья и сын возвращаются домой, пусть и в те дома, которым грозило разрушение, было приятно. Тем более что это оказалось еще и красиво.

Над слегка парящим на морозце морем, почти в полную силу освещенным солнцем, два странных, чудных, но уже ставших такими родными драконообразных птерозавра поплыли к виднеющемуся вдали берегу по бокам от черной треугольной машины. Хотя, если подумать, в их уходе было и что-то печальное. Но Рост знал – он все сделал правильно, по-другому нельзя.

А потом он двинулся вперед, к тому месту, где уже угадывал присутствие злой и мощной, как ураган, воли чегетазуров.

Корабли долго были не видны за туманом. Зато, когда это покрывало истончилось, из него вынырнули почти полсотни крейсеров. Не возникало никакого сомнения, что это пурпурные. И крейсеры у них были какие-то чужие и более мощные, чем те, которыми располагало человечество. Они были больше, лучше вооружены и выглядели… более крепкими. Броня из кованого дерева на них была, наверное, в ладонь толщиной, а не в три пальца, как на треугольниках людей.

Росту опять стало худо, он снова шел в своем летателе, как раненый, с залитыми потом глазами, почти ничего не разбирая ни впереди, ни по бокам, где висели эти самые враждебные треугольники. Они как бы отрубили его способность воспринимать мир по бокам от себя. Как и снизу-сверху, со стороны моря и в сером пологе Полдневного неба.

Только не сбивайте меня, попросил он и лишь тогда сообразил, что эту фразу он проговаривает про себя, наверное, без перерыва. Скорее всего Ромка и Ева его слышат, подумалось ему, но это было неважно. Гораздо серьезнее было то, что его птерозавр, в котором он находился, вдруг почти осмысленно спросил его – мы погибнем?

А он и забыл, что с летателями тоже можно разговаривать, если они этого захотят… Нет, друг, мы уцелеем. Ростик обрадовался, потому что теперь он был не один в странной живой машине, что им подарил Зевс, а был с другом, который, как и он, боялся смерти, которому также было больно от этих проклятых талантов, сложенных где-то в ногах наездника, и он, вероятно, также мало понимал, что произойдет через час… Нет, оказывается, скорее, потому что до кораблей почему-то сразу стало недалеко.

Только не сбивайте нас, это будет неправильно, это будет ошибкой…

Палуба ближайшего корабля была затянута черной тканью, вырабатывающей электричество. Сесть на этот корабль было мудрено, лишь два или три корабля, составляющих сейчас общий корпус плавающего города, оказались лишены этой ткани, но на них почти сплошной корой, крыло к крылу, стояли черные треугольники… И тогда Ростик понял, что главным является корабль, который сидел в воде чуть сбоку и подальше от первого, самого большого.

Именно на этом, втором, корабле находились те чегетазуры, которые командовали всей операцией по уничтожению человечества. Только они могли принимать решение – оставить ли этих настырных людишек в покое, раз они грозят разрушением менгиров… И палуба этого плавающего города была в большей степени свободна от фотоэлементов. А значит, и приземлиться там было легче.

Вот, решил Ростик, я чего-то уже добился, они меня не сбили. А хотели… Или они все поняли, во всем разобрались, и садиться на палубу, доставать таланты – уже не нужно? Нет, все-таки нужно.

Он плавно развернулся для посадки. При этом один из крейсеров чуть не врезался в него, наверное, решил проявить грубость, свойственную всем пурпурным воякам? Или попробовал придавить его выхлопом своих антигравитационных блинов, но не сумел?.. Какая разница.

Внизу было немало народу, но все эти пурпурные разбегались и прятались в надстройки. Теперь, когда Рост шел над самой палубой, выстроенной из шестигранных площадок, он это отчетливо видел. До главных надстроек, возвышающихся над всей этой плоской конструкцией, оставалось еще километра три, когда давление ментальной силы чегетазуров стало непереносимым. Ростик и его летатель плюхнулись на палубу примерно так же, как подбитые самолеты, наверное, во время войны садились на брюхо. Его летателя даже протащило юзом по палубе, настолько он был нескоординированным. То-то эти пурпурные, наверное, хохочут, наблюдая за мной, решил Ростик. Но для него сейчас важным было иное.

Сейчас, друг, я освобожу тебя от нашей ноши… Может, и мне станет полегче, сказал он почти вслух, выбираясь из кокона летателя. Как всегда бывало, тело гиганта показалось теплым, с него не хотелось сходить. Но Рост сумел оторваться, встал на колени, порылся и вытащил из мягкой, трепещущей, живой ткани полога, где только что лежал сам, таланты… Которые притащил сюда.

Он выбирал их, потом уронил сразу три штуки, вынужден был совсем уж смешно нырнуть в утробу летателя, чтобы достать эти камни… Потом один никак не хотел находиться в розовато-серых складках. Наконец он нашел и этот проклятый, закатившийся под дальнюю складку, талант. И сполз по шершавому боку летающего ящера на палубу вражеского корабля.

Тогда что-то изменилось, что-то неуловимое, чему Рост при всем желании не мог бы подобрать названия. А он пошел к главным надстройкам, придерживая камни у груди. Почему-то сейчас они фонили сильнее обычного. От того, что они находились так близко, можно было задохнуться, словно они испускали ядовитый газ. Он опустил руки до уровня бедер. Хорошо, что они такие… небольшие, все умещаются в ладонях, решил Рост.

Один из них вывалился, покатился по палубе, поблескивая на солнце. Черт с ним, решил Ростик.

И вдруг на него навалилась такая силища, что он попятился, как от серии ударов, нанесенных кувалдой. Это было ментальное давление, которым его пытались подчинить. Это было непереносимо, он даже зашатался… Но не упал, только опустился на одно колено, но сумел подняться.

Сил для гнева у него не было. Он остановился, посмотрел на башни главных надстроек этого корабля. Они были высоки, пожалуй, этажей в десять или даже больше. Они возвышались над всей плоской палубой, как небоскребы. Они возвышались даже над морем, спокойно лежащим со всех сторон от этого маленького человека, пришедшего сюда со своим странным зверем, который послушно ждал его сзади.

Вы все можете понять сами, решил Рост наконец. Вы умеете читать мои мысли лучше, чем я когда-нибудь сам научусь их понимать. Вот и смотрите, что мы, люди, слабые и малочисленные, сделаем с тем, что находится по ту сторону портала, ведущего неизвестно куда, если вы не остановитесь… Ведь сделаем, и это самое главное.

Он постоял, подождал, потом понял, что сейчас снова упадет под прессом этой ментальной агрессии, под давлением этой силы, под напором этой мощи. И разжал руки. Таланты, еще не высохшие от слизи, которой летатель попытался, оказывается, их изолировать от своего тела, раскатились в разные стороны. А Рост повернулся и пошел назад, по-прежнему покачиваясь, едва сдерживаясь, чтобы не кричать от боли, которой начиняли его тело чегетазуры. И от той ненависти, которую они теперь, не таясь, на него опрокидывали.

Но ему хватило выдержки, чтобы не упасть. И вдруг… Это было, как глоток воздуха, когда удается всплыть с большой, давящей глубины. Давление пропало или сделалось почти неощутимым.

Рост обернулся, еще раз посмотрел на эти высоченные надстройки плавающего города, в ту сторону, где находились его враги. Сейчас начнут стрелять, подумал он. Просто захватить его в плен, с таким накалом ненависти, обращенной против него, невозможно. Он подождал и пошел к летателю.

Никто в него не стрелял. Значит… Он не мог поверить себе, своим ощущениям. Но, кажется… Да, они поняли, решил Рост, все-таки поняли. И пробуют учесть изменившиеся правила игры. Но что же дальше?

И вдруг возник сигнал. Не очень сильный, такой иногда нагоняют ярки, когда не хотят, чтобы тот, с кем они разговаривают, пострадал. Даже ментально слова звучали незнакомо, необычно… Лишь после довольно долгого обдумывания Рост понял, что сигнал транслируют на очень архаичном едином.

Вы обретаете мир, но… То, что произойдет с вами потом, нас не касается.

Ха, чуть не рассмеялся Рост, конечно, у нас еще будет, возможно, куча проблем. Полдневье – такое место, где умереть, погибнуть даже всем Боловском проще, чем заболеть насморком. Но не сейчас… А возможно, мы справимся и с этим. Ведь главное – не сейчас, мы не будем уничтожены этой силой… Не будем подавлены превосходством двух плавающих городов с численностью жителей более миллиона, так что…

Это не окончательная победа, конечно, но конец войне. И это уже кое-что.

И лишь когда он уже влезал в своего летателя, он вдруг понял. Обретение мира означало, если перевести на русский язык, не только отсутствие войны с пурпурными, не только покой, но и присвоение места обитания. Они обрели Россу, на которой жили.

Да, они обрели мир. В обоих значениях, и никогда еще для Ростика эти значения не сливались так точно и крепко. И так обещающе.

Content

Басов Николай Экспансия (сборник)

Ставка на возвращение

Часть I Голодное рабство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Сытое рабство

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть III Трампан-Сим

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть IV Побег

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть V Возвращение

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Экспансия

Часть 1 Сходить, не зная куда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2 Новая земля

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3 Возвращение к пережитому

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 4 Чужое пространство

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 5 Небывалое бывает

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Рождение гигантов

Часть первая Пожиратель металла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Боевое крещение

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья Воспитание «наездников»

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть четвертая Заплыв между двух берегов

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть пятая Корабль Докай

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Обретение мира

Часть I Дверь в стене

1

2

3

4

5

6

Часть II Шхерная война

7

8

9

10

11

12

Часть III Мертвый наездник

13

14

15

16

17

18

Часть IV Атака пауков

19

20

21

22

23

24

Часть V Обретение мира

25

26

27

28

29

30