Наталия Вико

«ШИЗОФРЕНИЯ»

«Ты мою шизофрению уж пожалуйста не трогай

ведь моя шизофрения паранойе не чета

я ведь сам ее лелеял я иду своей дорогой

ты ступай в свои пределы оскверняй свои места…»

Бронислав Виногродский

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Стоит пирамида. Внутри нее — камеры. И — гроб. Слева в большой комнате. Размер гроба — точно — метр семьдесят пять на метр. И весь он золотой. Прошу вас, уважаемое телевидение и лично телеведущий Щвидкой, отправить меня в Египет для непосредственной работы в гробу с последующим возможным обогащением родного нашего государства, которое совсем вконец разорили Чубайс и его приятель Греф».

«Ну, кто же еще?» — усмехнулась Александра и перевернула ксерокопированную страницу из истории болезни.

«Каждый год Учитель велит исполнять возложенную на меня миссию — возвращать энергию пирамиде Хеопса. Там бывает тысяча тысяч посетителей, и ее тоже надо восстанавливать. Наша группа посещает пирамиду, и в результате проводимых нами ритуалов по граням пирамиды образовывается энергетическое кольцо, она начинает вибрировать, и от нее идут круги энергии во все стороны. Мы работаем через благословение великого «молчащего сердцем» — Озириса. Наш Иерарх носит имя, связанное с буквами НФР, а это ни что иное, как один из распространенных эпитетов Озириса. У Учителя есть привычка — отмечать именины не по имени, а по своей фамилии, так как она состоит из имени нарицательного. Вчера как раз были эти именины, но он почему-то уехал из Москвы….»

— Та-ак… НФР… запись от тринадцатого июня, — Александра выдвинула нижний, «мусорный», как она называла, ящик письменного стола и, покопавшись в груде старых бумаг и давних поздравительных открыток, которые, вроде и не нужны совсем, а выбросить рука не поднимается, извлекла брошюрку под названием «Имена и именины» и начала перелистывать страницы. — Таким образом, именины «Учителя» двенадцатого. Имя связано с буквами НФР. По согласным похоже на… — пробежала глазами по странице, — на… Онуфрий. — Ага, вот и он — «Святой Онуфрий» — в переводе с древнеегипетского — «постоянно находящийся в состоянии благости», — прочитала она. — Бывают же счастливые люди! — Александра откинулась на спинку кресла и с наслаждением потянулась, испытывая к Онуфрию почти родственные чувства, потому что и сама наслаждалась СВОБОДОЙ! Да, да именно так — прописными буквами. Впору вешать на входную дверь табличку «Жизнь удалась!» Уже третий день нежно любимый с детства будильник отдыхал. Как кошмарный сон вспоминались автомобильные запруды на реках и ручейках московских улиц по дороге на работу. А жалкая пара свободных часов перед сном, когда не знаешь за что схватиться в домашнем хозяйстве? Все — в прошлом! Очередной отпуск, приплюсованный к не полностью использованным отпускам за предыдущие годы, давал возможность не только прийти в себя после монотонного бега от выходных до выходных, но и завершить написание монографии. Тем более что исследование эндогенных психозов, связанных с Древним Египтом, попросту говоря — «египтопатии», ее захватило. Тема была не только интересной, но и забавной, если таковым вообще можно считать изучение шизофренического бреда.

Переворошив кучу исторических источников и литературы, Александра смогла выяснить, что психозы на почве Древнего Египта появились еще в начале 19-го столетия — вскоре после египетского похода Наполеона — и повторялись с определенной периодичностью, всякий раз охватывая все большее количество людей. Проявлялись почти одинаково: личность больных расслаивалась, и они начинали отождествлять себя с древнеегипетскими богами и богинями, фараонами и царицами. Женщины в 20-м веке предпочитали Клеопатру. Да и как иначе? Кто бы даже из практически здоровых дам отказался быть похожим на красавицу Элизабет Тейлор? У больных пользовались спросом также жрецы, жрицы, военачальники, на худой конец, архитекторы, но — никогда простые строители пирамид, горшечники или землепашцы. «Египтопаты» создавали тайные группы и общества, объединяясь по принципу своей причастности в прошлых жизнях к древнеегипетской цивилизации; собирались вместе и совершали таинственные обряды, которые называли мистериями, и тем самым, вероятно, готовили себя к будущей встрече со своим прежним «Я». А в конце 19-го века несколько сотен человек, одетых в белые одежды, прибыли к подножию Великой пирамиды и дружно покончили с собой.

«Скорее всего, им просто не удалась жизнь, и не устраивал нынешний социальный статус, — предположила Александра, хотя так и не смогла понять, как „перевоплощенцы“ поделили между собой должности в династиях. — Не иначе как жребий бросали».

Истории с самоубийствами повторялись и в последующем столетии.

«Кстати, — Александра отложила брошюру, — интересно было бы познакомиться с этим „НФР“. Посмотреть его в деле, в полевых, так сказать, условиях. Во всей шизофренической красоте, — с усмешкой подумала она. — Хотя, не исключено, что он просто мошенник. Ищет простаков и тянет деньги».

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку…» — выскочив из резного домика над старинными ходиками, охрипшим голосом напомнила о времени неутомимая кукушка.

«О, господи! Уже двенадцать! Пора ехать в родную „психушку“», — заторопилась Александра, закрыла папку с документами и, по привычке, убрала в ящик стола.

* * *

Глухая ограда с колючей проволокой, увитой по-осеннему нарядными листьями дикого винограда, скрывала двухэтажный дом с обшарпанными усадебными колоннами, неосмотрительно сооруженный как раз к 1917 году беспечным купцом-миллионщиком, сгинувшим вскоре в лихолетье смуты и гражданской войны. Свежее граффити, сделанное уличным художником-шутником на глухой стене неподалеку от КПП, изображало молодца в белом халате, который со словами «Вы все еще кипятитесь? Тогда мы идем к вам!» пеленал испуганную девушку в смирительную рубашку. Хмурый охранник, завидев «отпадную докторшу», попробовал было улыбнуться, но не смог преодолеть монументальность образа, а может и смог, но только после того, как та прошла мимо. Александра направилась к зданию лечебницы, наблюдая ставшую привычной за годы работы картину: по асфальтированной дороге, покрытой россыпью сезонных морщин, под сенью сомкнувших ветви-руки старых лип прогуливались и сидели на скамейках больные, похожие на пришельцев из иных миров, заплутавших в глубинах собственного подсознания и оказавшихся чужими в земных зарослях сознания бытового.

— Нет. Я тебе так скажу, — мужчина с метлой в руках, расположившийся на скамейке неподалеку от пропускного пункта, разговаривал с видимым только ему собеседником, — при осмысливании всякого смысла у мыслящего мыслями мыслителя рождаются мысли, осмысливающие смысл смысла, — он запнулся, провожая раздосадованным взглядом Александру, наморщил лоб, собрал в стайку разлетевшиеся было мысли и пояснил, — в смысле смысла.

Очевидно невидимый собеседник согласился со столь убедительным высказыванием, отчего лицо философа озарилось по-детски счастливой улыбкой.

Александра подошла к зданию лечебницы, но заходить внутрь не стала, увидев, что из распахнувшегося на втором этаже окна ей энергично машет рукой Вадим — давний приятель и неугомонный поклонник, а в рабочее время — главный врач и начальник.

— Сандра Юрьевна, дорогая, привет! — лицо Вадима светилось неподдельной радостью. — Счастлив видеть будущую звезду мировой психиатрии! Поднимешься ко мне, или как?

— Или как, Вадюша, — сказала она независимым тоном отпускницы, напрочь забывшей о служебной иерархии.

— Да ты не беспокойся, Сандрочка, — пряча улыбку, легко согласился тот с ее нынешним статусом, — к нам сюда независимым исследователям вход всегда свободный!

— Я слышала, у вас тут с выходом проблемы? — включившись в игру, изобразила она озабоченность на лице.

— Врут, все врут, негодяи! Клевещут нагло, без зазрения совести! — с почти искренним возмущением воскликнул Вадим. — Сама же знаешь, у нас тут самое свободное место во всей стране! Может, все-таки желаешь проверить? — жестом радушного хозяина попытался снова заманить гостью.

— Не-ет, товарищ самый главный врач! — расплылась Александра в улыбке, достойной рекламного щита зубной пасты на Красной площади. — Лучше вы к нам! Да не упрямьтесь, выходите! Последние теплые деньки на дворе! Осень золотая!

— Ну, ладно, как скажешь, дорогая! — весело согласился Вадим. — Подождешь меня минуток пять, не убежишь? А то может пару санитаров приставить? — в раздумье, будто и не к ней обращаясь, нарочно громко сказал он.

— А кто сегодня дежурит? Случайно, не Петрович?

— Он, он родимый, любимец твой. Коли узнает, что ты здесь, незамедлительно примчится. А от него, сама знаешь, пощады не жди! Заговорит насмерть! — Вадим исчез в глубине оконного проема.

Александра расположилась на скамейке неподалеку от дверей лечебного корпуса, достала из замшевой сумочки темные очки, протерла стекла краем обкрученного вокруг шеи шелкового платка и откинула голову, подставив лицо все еще горячим солнечным лучам…

…— Слушай, как думаешь, может все-таки водрузить статую Свободы на площадке перед входом? — услышала она голос Вадима, который, неслышно подойдя сзади, положил руку ей на плечо. — «Бартольди» собственный у нас уже имеется. Настойчиво предлагает свои услуги.

— Что, новый пациент? — Александра запрокинула голову, чтобы увидеть собеседника, и была незамедлительно награждена быстрым поцелуем в лоб.

— Ага, — ответил Вадим, обошел скамейку и встал напротив гостьи. — Я бы, конечно, не возражал, если бы то же самое место «Бонапарт» не ангажировал, чтобы в газетной треуголке в величественной позе выстаивать. Потом еще «Нерон», — он озабоченно наморщил лоб, — да, кстати, и «Король-Солнце Людовик XIV» на это же место претендует. Беспокоюсь, не случилась бы война.

— А ты собери их вместе за столом переговоров и предложи выкурить трубку мира, — предложила Александра, изобразив озабоченность на лице.

— Если только с травкой, — хмыкнул Вадим.— Другая их не умиротворит.

— А что же ты хочешь? С гениями работаешь!

— Да уж! — важно согласился Вадим. — Сама знаешь, лучшие умы собираем. Свободных мест уж нет. В связи с осенним обострением. Прием только по предварительной записи. Держи свои выписки из архива, — с торжественным видом протянул он папку с тесемками, завязанными бантиком. — Полдня ксерил!

— Ой спасибо, Вадюшенька, век не забуду твою доброту, — Александра достала из сумочки предусмотрительно захваченный пакет и опустила туда документы.

— А ты, Сандрочка, гляжу, совсем обленилась на вольных хлебах. Подняться на второй этаж ей тяжело! — сказал Вадим с укоризной.

— И пришлось бедному старому Вадиму с тяжелой папкой в руках самому ковылять к своей горе! — хмыкнула она.

— Во-первых, не старому еще! — деланно возмутился тот, выпячивая грудь. — А во-вторых, не ковылять, а спуститься! С высот руководящего поста, между прочим, — нахмурив брови, он изобразил начальственную строгость. — Превозмогая накопившуюся усталость. Присесть что ли? — спросил, уже откидывая назад полы белоснежного халата и опускаясь на скамейку. — А нас, мужчин-руководителей, беречь ой как надо! — скосил глаза на Александру, проверяя, находит ли призыв понимание и, не обнаружив такового, продолжил:

— Бедных — особенно. Работа нервная, соблазнов полная. Все так и норовят предложить что-нибудь противоправное! Так и норовят!

Александра сочувственно закивала.

— Сама ведь знаешь, — Вадим наклонился к собеседнице, — наша психушная справка — покруче всякой ксивы будет. Вытворяй чего хочешь! Да-а, — он откинулся на спинку скамейки и заложил руки за голову, — порой так хочется отдаться во власть пороку! — в его голосе зазвучали мечтательные нотки, — злоупотребить полномочиями и коррумпироваться! Чтоб потом на работу на «мерине» или «бэхе» с открытым верхом…

— С открытым верхом — это да-а! Это кла-асс! — немедленно согласилась Александра. — Особенно в московском климате. Хоть зимой, хоть осенью, хоть весной. Да и летом нормально. Шик-а-арная пепельница на колесах! Для водителей грузовиков, которые с высоты кабин плюют на дорогу, а заодно и на предупреждения Минздрава.

— Ох, Сандра! — Вадим изобразил вселенскую скорбь на лице. — Ну что ты за человек? Светлую мечту о материальных благах вот так безжалостно … — он махнул рукой. — Тебе, конечно, хорошо на новой «Авдотье»,… — пауза была нужна только для того, чтобы придать лицу невинное выражение, — …совершенно случайно выигранной в казино,… — следующая пауза позволила ему смущенно потупить голову, — …в котором Кузин приятель — хозяин…

Лицо Александры вспыхнуло от возмущения.

С Алексеем Кузнецовым, по-домашнему — Кузей, высокопоставленным государственным чиновником, в прошлом вполне удачливым бизнесменом, а в еще более далеком прошлом одноклассником Вадима, она познакомилась в январе на дне рождения Вадима, куда школьный друг, оторвавшись от неотложных дел и ответственных мероприятий, заехал по пути на минутку «поздравить старичка, умудрившегося родиться в Татьянин день, который, как известно, не только день студентов, но и день рождения Володи Высоцкого», но почему-то остался до глубокой ночи и, демонстрируя чудеса галантности, добровольно вызвался подвезти ее домой за город в дачный поселок. Предложение оказалось весьма кстати — ее «девятка», видимо, решила заночевать во дворе у новорожденного и, простуженно чихая и кашляя, категорически отказалась заводиться на морозе.

Новый поклонник — вальяжный, осанистый, солидный не по годам, всегда одетый с иголочки, а главное, обладавший потрясающим рокочущим басом, вначале показался немного назойливым, но потом слово «назойливость» под напором стильных букетов и милых сердцу каждой женщины дорогих безделушек, трансформировалось в более приемлемое «настойчивость» — свойство, вполне достойное мужчины. По словам Вадима, школьный друг всегда был примером правильного поведения и образцом для подражания. Его зычный голос, особенно когда в старших классах Кузе доводилось декламировать стихи Маяковского, приводил в оцепенение молоденькую учительницу по русской литературе, которая, прижав к лицу ладошки, замирала и таяла от умиления прямо на глазах. Разве что автограф не просила. Впрочем, таяла не она одна. Поклонницами Кузиного голоса и других не менее замечательных достоинств являлись многие девочки. Да и как могло быть иначе? Кузя был начитан, воспитан и обходителен, со школы избрал здоровый образ жизни, не отравляя окружающую среду и жизнь учителей табачным дымом и, в отличие от гормонально-невоздержанных прыщавых одноклассников, не зажимал девчонок в углах на вечеринках. Ну, разве что иногда, поднимаясь по лестнице, галантно пропускал перед собой некоторых девиц в особо коротких юбках. А кто бы не пропустил? К тому же — исправно посещал школьные комсомольские мероприятия и не модный тогда теннисный корт, демонстрируя на собраниях — идеологическую подкованность, а на спортивной площадке — снежно-белые кроссовки и дорогую ракетку, присланные с оказией папой — ответственным совзагранработником, большую часть жизни посвятившим тяжелому служению родине во враждебном западноевропейском окружении. В компании Кузя пил в основном сок и минеральную воду, воздерживался от чрезмерного употребления мяса и неумеренного секса и, в результате, вопреки посягательствам многочисленных охотниц, на подходе к сорокалетнему юбилею продолжал оставаться «ну очень перспективным женихом».

По рассказам Вадима, разбогател Кузя в тридцать лет почти случайно. В результате стечения двух внешне совершенно неудачных обстоятельств, которые, вопреки здравому смыслу, но в полном соответствии с известным арифметическим правилом про минус, помноженный на минус, дали плюс. В 1998 году после вынужденного раздела имущества мясоперерабатывающего комбината с «авторитетными» партнерами ему достались только сотни тысяч банок никому не нужной отечественной говяжьей и свиной тушенки. К тому же, в привычно катастрофичном августе грянул дефолт, которого все давно ждали, но подготовились лишь немногие — те, которые точно знали, когда и для чего дефолт должен грянуть. Вот здесь-то для Кузи и началось волшебное превращение двух отрицательных обстоятельств в один положительный результат. Население страны генетическим чутьем почувствовало приближение большой беды. Опытное довоенное поколение, обнаружив замаячивший на горизонте призрак еще не забытого голода и бесконечных очередей, бросилось на последние рубли сметать с полок все, что можно было съесть, немного посолив и слегка подогрев на открытом огне, а молодое — срочно отоваривать — неважно чем — новомодные пластиковые карточки полумертвых уже банков. Тушенка вместе с солью, сахаром, мукой и спичками в одночасье превратилась в ходовой товар и легко ушла оптом по тройной цене в твердой иностранной валюте. Реализовав всю партию популярного народного продукта, Кузя в одночасье стал миллионером. Но радость от свалившегося на голову капитала не помешала услышать сигнал, поданный государством — он интуитивно понял, что авантюрные 90-е заканчиваются и наступает другое время, когда самым прибыльным бизнесом и надежной защитой становится государственная должность. Используя отцовские связи, Кузя поспешно снял с себя бремя коммерческих рисков и занял важный пост в новом правительстве. В общем, укрылся под теплым крылом непредсказуемого для населения, но уже вполне понятного для чиновников государства.

Сказать по правде, за несколько месяцев знакомства, привыкнув к его вниманию и заботе, Александра даже начала подумывать, что застенчивый поклонник — не самый плохой вариант, но у того обнаружился существенный недостаток. Точнее, болезненный комплекс. Выяснилось, что Кузя и есть тот самый «каждый пятый мужчина», вычисленный строгой медицинской статистикой, то есть — жутко ревнив. Поначалу это даже забавляло. Срабатывал женский стереотип — «ревнует — значит, любит!», из которого в прошлый век под напором эмансипации благоразумно ушло слово «бьет». С одной стороны, было видно, что ему приятно появляться с эффектной спутницей на людях, но с другой… Выражение Кузиного лица менялось, лишь только к ней приближался любой мужчина. Даже ее собственный стилист, по своей природе, естественно, попадавший лишь в категорию подружек. Но Кузя в такие моменты бывал глух и слеп. Всем своим видом показывал, что именно этот третий — лишний. А потом следовали расспросы: «Ну, и кто это? Откуда ты его знаешь? Почему он к тебе подошел?» Не получая ответ, поклонник замолкал, погружаясь в омут мрачных предчувствий и предположений. С воображением у него все было в порядке. После того, как в начале лета Александра, поддавшись на уговоры, переехала в его Рублевский дворец, ситуация не улучшилась. «Что-то ты в последнее время как-то особенно тщательно стала за собой следить?» — с подозрением спросил он уже на третий день после ее переезда, заглянув в открытую дверь ванной, где она делала самый обычный, незаметный — очевидный признак хорошего вкуса — макияж. «Ну, не все же время тебе за мной следить, милый?» — с нежной улыбкой ответила она, вогнав ревнивца в краску. Но вскоре выяснилось, что Кузя и правда пытается контролировать каждый ее шаг: умудряется втихаря читать СМС-ки, просматривает перечень звонков за день и залезает в почтовый ящик ее ноутбука. Более того, через компанию-оператора мобильной связи получает информацию обо всех ее передвижениях по городу, время от времени удивляя вопросами: «А зачем это ты ездила в Измайлово? А к кому ты зачастила на Кутузовский проспект?» Хотя такие вопросы кого угодно могли поставить в неловкое положение, оправдываться, а уж тем более отчитываться Александра не любила, поэтому сначала отшучивалась, потом пыталась терпеливо вразумлять, но… известная теория о неизлечимости чувства ревности подтвердилась на практике. Ее собственной. Профессиональные психиатрические приемы оказались бессильны, поэтому, застав однажды Кузю за изучением принадлежащей, как она всегда наивно полагала, лично ей записной книжки, Александра высказала ревнивцу все, что думает об этом конкретном случае и о нем самом, как о главном действующем лице инцидента. Для усиления аргументации ненароком сбросила на пол, вымощенный редким бразильским мрамором, несколько подвернувшихся под руку коллекционных фарфоровых тарелок, собрала вещи, хлопнула дверью — сначала дома, а потом — своей старенькой «девятки», пригорюнившейся за несколько недель в дальнем углу Кузиного поместья — сказать по правде, дверь просто плохо закрывалась — и покинула загородную резиденцию несчастного Отелло. Оторопевший от неожиданного развития событий Кузя даже не попытался ее остановить, а лишь молча растерянно моргал, наблюдая за происходящим.

В общем, она ушла, а Кузя был просто убит. Он страдал. Регулярно звонил. Оставлял клятвенные заверения на автоответчике. В целях примирения даже оформил на ее имя дарственную на бывшую коммуналку в районе Старого Арбата, о чем сообщил со смущенной улыбкой, подкараулив у подъезда маминого дома. А потом еще — этот выигрыш в казино, куда она совершенно случайно зашла с Вадиком. Синяя «ауди» в полной комплектации — с телефоном, телевизором и восхитительной бежевой кожей на спортивных сиденьях «Рекаро»! Мысль о том, что ее покупают, утонула в омуте печально-влюбленных Кузиных глаз, загадочным образом отразившихся в тонированных стеклах авто. «Триста пятьдесят лошадей под капотом! Полный привод, спортивный обвес, а в руле — „сервотроник“! Просто чума!» Так, кажется, сказал счастливый хозяин казино, выскочивший поздравить «прекрасную победительницу». Хотя что такое «сервотроник» Александра не знала, но, поразмыслив немного перед лакированной «чумой» с телевизором и вдохнув под насмешливым взглядом Вадима восхитительный запах кожи в салоне, решила, что, в конце концов, покупать — не значит купить и что Кузя — ее врачебный крест, и уж если от него нельзя избавиться, надо хотя бы попытаться нести его с улыбкой…

— …Я сама выиграла! Ты же видел! — воскликнула она, с почти искренним возмущением глядя на Вадима. — Потому что первый раз в жизни играла. А новичкам всегда везет! Разве не знаешь? — ее распахнутые зеленые глаза должны были ясно говорить, что она безоговорочно верит в удачу новичков в игорном заведении.

— Знаю, знаю! — хмыкнув, поспешил согласиться тот с неотразимым аргументом. — У нас в стране ведь как? — лукаво посмотрел на собеседницу. — Захотел новую иномарку — сразу в казино беги. Главное — по дороге повторять непрерывно как заклинание: «Я новичок, я новичок! И кроме дорогой иномарки мне ничего не надо!»

— Вадь! Я тебя убью! Прямо сейчас! — она занесла руку, явно намереваясь совершить противоправный хулиганский акт.

— Ой, и куда опять все санитары подевались? — озабоченно закрутил тот головой, на всякий случай отодвигаясь. — Совсем не берегут главного врача! — запричитал, заранее изображая из себя жертву.

— Ладно! — примирительно сказала Александра, удовлетворенная его покорным видом, и опустила руку. — Живи пока, Вадюшенька. Не хочу, чтобы подумали, что я должность главного врача для себя освобождаю.

— Ну, спасибо тебе! — облегченно выдохнул помилованный, снова придвигаясь. — Жизнь, подаренная тобой, для меня вдвое дороже. Буду ее хранить вечно… На память! — с пафосом сказал он. — Но, — все же решил вернуться к животрепещущей теме, — по вопросу моего замысла об обогащении путем получении материальной помощи от заинтересованных лиц ты, вроде, возражений не имела?

— Вадь, прекрати! — поморщилась Александра. — Тогда тебе жена нужна будет — успешный бизнесмен, которая груз свалившегося богатства на хрупких плечах потащит.

— Ну! Я ж к тому и веду, — оживился тот. — Сандрочка, выходи за меня замуж, а?

— Вадюш, мы же договаривались! — сказала она, снимая очки. — Тема брачных отношений закрыта! Мы с тобой — просто друзья! — провела ладошкой по его руке.

— Быть твоим другом тяжело, — вздохнул поклонник, — но не быть им еще труднее! — скорбно повторил он давно заученную фразу.

Мимо них, оседлав метлу и издавая рычащий звук, проскакал «философ».

— Степаныч не иначе как на взлетную площадку направился. Опять видно в созвездие Ориона полетит, — невозмутимо заметил Вадим, проводив взглядом звездного скитальца, и достал из кармана халата пачку сигарет. — Все хочет убедиться, что там разумные существа обитают, коих он заочно считает своими единомышленниками… — с видимым удовольствием закурил, — …в смысле полного и окончательного отказа от просмотра телевизионных программ. Ну, не желает он всякую чушь смотреть и слушать и своей энергией телеговорящую и телепоющую вампирскую братию подпитывать! Слушай, а может он прав? Я вот сам недавно телик включил и…

— Ты снова начал курить? Не выдержал? — перебила Александра и отмахнулась от струйки дыма, потянувшейся в ее сторону.

— А к тебе по-прежнему дым притягивается, — уклонился от ответа Вадим, старательно выдыхая в сторону после очередной затяжки.

— Ага, даже если ветер от меня дует. Феномен, не поддающийся научному объяснению, — с почти нескрываемым тщеславием подтвердила она.

— Как идет работа, Сандрочка? — Вадим, оглядевшись по сторонам, незаметным движением затушил окурок о край скамейки.

— Не спрашивай лучше, — поморщилась она. — Тяжело идет. Материалов много собрала. С медицинской точки зрения вроде все ясно — вначале пограничные состояния, потом выраженная шизофрения с раздвоением личности, иногда переходящая в суицид, как способ соединения с более успешным вторым «Я» из прошлых жизней. Кстати, интересно, что всплеск психозов приходится всякий раз на перелом веков.

— Что, в конце двадцатого тоже всплеск был?

— Еще какой! Конец века наложился на окончание тысячелетия, а заодно — и космической эры, отчего эффект только усилился. Собственно, всплеск и сейчас еще продолжается, — сказала она, с интересом наблюдая за Степанычем, который старательно выписывал пируэты на метле между деревьями. — Слушай, Вадик, я вот думаю, может мне в Египет поехать, чтобы на месте во всем разобраться?

— В путешествие, значит, собралась? — понимающе взглянул Вадим. — Охота к перемене мест одолела? Верный признак хандры, — со знанием дела заметил он. — Исконная русская болезнь… Когда нет проблем с едой, — добавил с усмешкой. — Душа моя, может пора уже снова на работу, а?

— Чтобы понять природу психозов надо раствориться в среде, порождающей психозы! Разве не понятно? — воскликнула она, возмущенная посягательством на отпуск.

— Понятно, — неожиданно кротко сказал Вадим и весело посмотрел на нее.

Хотя его насмешливый взгляд показался Александре обидным, но оправдываться она не любила, поэтому, напротив, решила плеснуть масла в огонь.

— Да, кстати, для полноты погружения в их мир я вчера в экспериментальных целях гороскоп себе заказала через Интернет, — подкупающе доверительным тоном сообщила она. — Посмотрим, что скажут звезды по поводу моей поездки в Египет, — с очаровательной улыбкой уставилась на собеседника.

Сообщение о заказанном гороскопе — свидетельство несомненной профессиональной измены — было провокацией, красной тряпкой для Вадима, непоколебимого прагматика и циника, как и большинство врачей. Реакция не заставила себя ждать — он страдальчески скривился и скрестил руки на груди.

— Значит ты как настоящий, убежденный материалист, воспитанный хоть и на обломках, но все-таки советской научной школы и мамой — убежденной атеисткой и к тому же — дочерью революционного балтийского матроса, решила заняться исследованием вопроса перемещения душ прямо в логове порождения зла? Логично! — с невозмутимым видом сказал он. — Наблюдая за психиатром и его пациентом, иногда трудно определить, кто больной. Психиатра обычно выдает белый халат, — демонстративно стряхнул несуществующие пылинки с рукава. Про гороскоп будто и не услышал.

— Сам знаешь, по мнению старика Фрейда, понятия психической нормы не существует, и все мы так или иначе балансируем на грани безумия, — усмехнулась Александра. — Хотя халат у меня тоже имеется, — все же перескочила она на правильную сторону баррикады.

— С собой надо носить, когда в лечебницу приходишь, — наставительно сказал Вадим и широко улыбнулся.

— Да ну тебя, Вадька! Ты все шутишь, — отмахнулась она, решив закончить непродуктивную часть разговора.

— Да нет, какие уж тут шутки? — воскликнул он почти возмущенно. — Отшучивалась ты сама, когда я пытался тебе про свои наблюдения рассказать, помнишь? Но разве тебе до того было, когда у тебя роман с Кузьмой закрутился? Женщина-самка одержала блистательную победу над женщиной-ученым!

Александра напряглась. Торопливым движением снова нацепила очки, сразу почувствовав себя комфортнее.

— Ну, ты и язва! А что, так заметно было?

Вадим кивнул и даже попытался сочувственно погладить ее по голове.

— Перестань, Вадька, прическу испортишь! — увернулась она и поднялась со скамейки — желательно было сменить тему разговора. — Слушай, давай походим, а? Пойдем в парк. И ты спокойненько, не спеша, расскажешь мне то, что тогда… не успел, — просительно заглянула собеседнику в глаза. — Потому, что очень делами разными занят был. Работы много было… всякой, неотложной. Халатик только сними. Хочешь, понесу?

— Ой, лисица-хитрюга! — рассмеялся Вадим. — Знаешь, что тебе отказать не смогу, и пользуешься. — Пойдем, что с тобой поделаешь, — он нехотя поднялся со скамейки. — Так и быть, расскажу тебе… страшное, — смешно насупил брови.

* * *

— Нашел! Нашел! Нашел! — не молодой уже мужчина, выскочив из-за стола, казалось, был готов пуститься в пляс. — Благодарю тебя, великая Исида! — воскликнул он, подняв руки к потрескавшемуся потолку небольшой комнаты, которая, судя по наличию письменного стола, заваленного книгами, исписанными листами бумаг, рисунками и схемами, была его кабинетом. Затем снова, будто желая еще раз убедиться в правомерности восторга, схватил со стола несколько распечатанных мелким шрифтом листов бумаги с графиками и диаграммами, нацепил очки с толстыми стеклами и впился глазами в текст.

— Та-ак-с-с… Все точно…— поднес лист ближе к глазам, — только гармоничные аспекты… образующие в результате… звезду Гермеса… — поправил сползшие на нос очки. — И, кроме того… соединение Солнца, Венеры, Юпитера и Плутона — очень сильный стелиум. А это есть ве-ернейший знак старой души с очень высокой миссией, умноженной на способности и возможности… то есть…с высо-окой реализационной властью! Нашел! — снова восторженно воскликнул он. — «На тонких планах все в порядке, работа славная идет!» — пропел слова только одному ему известной песни и бросился к телефонному аппарату…

* * *

Старинный парк через дорогу от лечебницы встречал благодушных неторопливых пенсионеров и молоденьких мам с детскими колясками непривычной для города тишиной, разрываемой лишь хриплым карканьем ворон, озабоченных приближением нескончаемых, слякотных холодов — времени недоедания и выживания. Солнце, видно решив порадовать горожан последними пригожими деньками, с непринужденным мастерством гениального художника разукрасило листву мягкими кисточками лучей, отчего все вокруг вспыхнуло разноцветным безумством прощального праздника.

Взяв Вадима под руку и про себя отметив, что Кузе тоже было бы неплохо походить в «качалку», Александра повела спутника по дорожке к пруду. Оба молчали. Наконец, не выдержав, она подергала Вадима за рукав, но тот, демонстративно провожая взглядом стройную девушку, выведенную на прогулку крошечным, украшенным бантиком йоркширским терьером, сделал вид, что не почувствовал, за что был награжден толчком локотка в бок.

— Э-э-э, ты что-то спросить хотела, Сандрюся? — недоуменно повернул он голову. — Ах, ну да, кажется, вспоминаю, — отпрянул в сторону, уклоняясь от острого локотка, готового к следующему безжалостному выпаду.

— Ну!?— Александра приостановилась, выжидательно глядя на спутника.

— Вспомнил! Я все вспомнил! Только не бей! — жалобно запричитал он, смешно сложив руки в мольбе.

Услышав шум, йорк залился задорным игрушечным лаем, известив всех вокруг, что хозяйку в обиду не даст, за что был немедленно подхвачен ею на руки и уже с высоты плеча выразительными карими глазами победоносно посмотрел на нарушителей спокойствия.

— Ну, хорошо, хорошо, — Вадим, пряча улыбку, обреченно вздохнул и подхватил Александру под руку. — Вот смотри, Сандрочка, что получается, — он приостановился, примерился и пошел с ней в ногу. — Берем, к примеру, туберкулезников, больных шизофренией. Ты, естественно, знаешь, что у нас является самым результативным методом лечения.

Александра передернула плечами, потому что хорошо помнила, как впервые наблюдала проведение инсулиновой блокады, когда больного, постепенно увеличивая дозу лекарства, несколько раз погружали в коматозное состояние, после чего выводили из комы при помощи инъекций глюкозы. Человек уходил из жизни — и возвращался, умирал — и воскресал. Словно стрелка маятника раскачивалась: влево — жизнь, вправо — смерть. Потом, конечно, привыкла, но первое впечатление было сильным.

— Пра-а-вильно! — протянул Вадим. — Инсулиновые блокады или — электрошок. Согласен, приятного мало, но ведь помогает!

Заметив на берегу пруда скамейку, он остановился, придав лицу жалобное выражение.

— Ну, иди, иди, садись! — Александра обреченно махнула рукой.

Они прошли по влажной земле и, стряхнув опавшую разноцветную листву, опустились на скамейку возле прильнувшей к воде старой ивы.

— Но посмотри, как интересно, — Вадим достал сигарету, — мы лечим шизофрению, проводя человека через смерть, понимаешь? И в момент смерти что-то из него уходит, будто убегают из безжизненного тела некие зловредные сущности, разрушившие нормальную энергоинформационную систему человека и послужившие причиной болезни. Другими словами, происходит очищение через имитацию умирания. На этом и основано мое предположение — что шизофрения — это подселение в человека неких сущностей, покидающих тело в процессе его умирания. Этим сущностям нежизнеспособное тело-носитель просто не интересно.

— В твоей трактовке — прямо процедура изгнания дьявола из человека! В храм не начал еще ходить? — скептически спросила Александра. — Или, может, мистикой увлекся? Или, не дай бог, оккультизмом? — снова извлекла она на свет виртуальную красную тряпку. К тому же, маленькая месть за напоминание о выигрыше в казино и за «женщину-самку» была кстати. — Похоже, тебе пора заказывать гороскоп, — добавила цвета в кусок воображаемой ткани, глядя на Вадима с нежным ехидством.

Но бык, к ее удивлению, опять реагировал вяло.

— Ну, насчет мистики ты, пожалуй, преувеличиваешь, — ненадолго задумавшись, сказал он. — Кстати, знаешь, что означает слово «мистик» в переводе с греческого?

— Ты мне еще Лао-цзы процитируй, — насмешливо сказала Александра: «Тот, кто знает, не говорит, тот, кто говорит — не знает».

— Вот именно! — Вадим поощрительно кивнул, — мистик — означает «хранящий молчание». А с тобой разве ж помолчишь? Ты от моего молчания из себя выходишь и норовишь потасовку затеять, — он покосился на локоток. — Поэтому, сегодня я более склонен отнести себя к… эзотерикам, — бросил лукавый взгляд на спутницу, нагло перехватывая у нее пурпурный тореадорский плащ, и, тем самым, превращая правильную корриду в чистое издевательство, где теперь уже ей самой была отведена роль бодатой коровы.

Александра недоуменно подняла бровь.

— Не вели казнить, царица! Помилуй! — дурашливо запричитал горе-тореадор, покорно склонив голову, как на плаху под увесистый топор палача.

— Вадь, прекрати немедленно! Ну почему ты относишься ко мне как к ребенку? Не можешь со мной говорить серьезно? Тогда я уйду! — она приподнялась со скамейки.

— Сандрочка! Не уходи! — Вадим схватил ее за руку и усадил на место. — Клянусь, я буду говорить с тобой серьезно! О самом сокровенном знании! Выдам все тайны! Как на суде инквизиции с видом на костер. И не буду относиться как к…

Под взглядом Александры вовремя прервал фразу.

— Ну, и что это за сокровенное знание для избранных, о котором кричат шизики на каждом углу? — снисходительно поинтересовалась она, пренебрежительно выделив слово «сокровенное».

В глазах Вадима вновь мелькнули озорные искорки.

— Ну, если ты так настаиваешь, пожалуй, попробую объяснить, — в его голосе появились нарочитые менторские нотки. — Как тебе, вероятно, известно, слово «эзотерика», которое понимается многими как «тайнознание», произошло от греческого «esoterikos», то есть, «внутренний» и это, в первую очередь, относится к внутреннему совершенствованию, познанию самого себя, духовному развитию и…

Александра, заподозрив подвох, прервала лектора.

— Вадь, эту дефиницию я в книжке читала, когда еще в институте училась.

— …и потому нет ничего удивительного, что эзотерика во многом пересекается с той же психологией, — продолжил, повысив голос, Вадим.

Она нахмурилась, потому что утверждение о пересечении, а уж тем более, во многом, эзотерики и психологии, не понравилось.

— Но, — Вадим сделал многозначительную паузу, поучительно подняв указательный палец, — это лишь одно значение. Понятие «эзотерика», «эзотерический» означает еще «внутренний», «сокровенный» не в смысле отдельного человека, а в смысле знаний группы людей. Отсюда знания бывают «эзотерические» и «экзотерические», то есть знания для внутреннего круга людей посвященных и для внешнего круга не посвященных. Другими словами, — он нежно посмотрел на собеседницу, — для профанов.

— А почему это ты на меня так смотришь? — немедленно возмутилась та. — Я что ж, по-твоему, похожа на человека, «стоящего перед входом в храм»? — не преминула она блеснуть эрудицией.

Вадим, смерив собеседницу удивленно-одобрительным взглядом, каким смотрит еще не потерявший интерес к ненаучной жизни лектор на неугомонную в тяге ко всему новому хорошенькую студентку, попытался продолжить:

— Возьмем, к примеру, пифагорейцев. У них эзотерика — это и внутреннее самоусовершенствование, и одновременно знания посвященных, знания внутреннего круга, та-айные знания, — последние слова он произнес утробным голосом мага-самоучки.

Александра же, не получив ответ на свой последний, принципиальный вопрос о профанах, поднялась со скамейки и встала подбоченившись напротив бедняги лектора, который мало того, что говорит не о том, к тому же понимает все не так, если вообще что-нибудь понимает.

— Да, конечно, дорогая, ты права, здесь жуткая путаница, — поспешил ретироваться Вадим. — Эзотерика, мистика, оккультизм во многом синонимы и, гораздо ближе друг к другу, чем к психологии! — попробовал выкрутиться он.

— Вадь, ты ведешь себя как мальчишка! — Александра укоризненно покачала головой. — Я, если честно, вот так думаю. Скажу по-простому, без наукообразности, ладно?

Вадим кивнул, глядя с обожанием, что означало: «Говори что хочешь, только не уходи».

— Эзотерика, в отличие от оккультизма с его алхимией и магией, возможно, не шарлатанство, но при определенных условиях может быть хуже шарлатанства. При появлении определенных тем налетают стаи шизофреников, начитавшихся откровений разных «гуру», «суфиев», «мастеров» и «учителей» нынешних и прошедших времен. «Контактеры», «рерихнутые», «просветленные», «астральщики», и прочие кармаозабоченные. Большинство этих ослов, а иного слова не подобрать, просто не представляют, во что они ввязываются! — категорично заявила она.

— И в какие нежные женские ручки попадут потом… на излечение! — не удержался Вадим, с любовью глядя на распалившуюся собеседницу. — Астрологический прогноз, говоришь, заказала? Ну, ну! — он заливисто рассмеялся и добавил как бы между прочим, что астрология тоже считается частью оккультизма, поэтому уж кто-кто, а он себе гороскоп заказывать не намерен. В отличие от некоторых.

* * *

Александра въехала во двор маминого дома и припарковалась подальше от балкона старушки со второго этажа, люто ненавидевшей все автомобили, независимо от марки и года выпуска, и забрасывавшей их сверху всякой дрянью, что было результатом кипения ее возмущенного разума в борьбе за социальную справедливость, а вовсе не за экологию двора.

«Меченая!» — взглянув на пень у заднего колеса машины, Александра будто услышала голоса из детства. Пень много лет назад был высоченным тополем, щедро снабжавшим округу невесомым пухом, а «Меченой» ее дразнили одноклассницы. Спорить было бесполезно — она и вправду была меченой. По рассказам мамы, которую на седьмом месяце беременности привезли в родильный дом, когда необходимость кесарева сечения для спасения жизни ребенка стала очевидной, врач, чтобы подбодрить сорокалетнюю роженицу, наигранно весело спросил: «Ну, кого будем рожать? Брюнетку? Блондинку? Шатенку? Какого ребеночка желаете?»

«В крапинку», — с трудом пошутила мама.

И девочка действительно родилась в крапинку — на макушке явственно виднелись два белых пятна, из которых и начали расти совершенно светлые пряди волос, будто обесцвеченных перекисью водорода.

Верхушка тополя тоже была в крапинку, о чем Сашенька не преминула сообщить маме, когда, достигнув подросткового возраста, начала летать во сне: «Знаешь, мамочка, я недавно во сне пролетала над тополем и увидела наверху несколько ярко-красных листьев. Все листья зеленые, а макушка — красная».

Мама усмехнулась тогда: «Дерево тоже в крапинку? Как ты?» И не поверила. Ночью же случилась гроза, и дерево упало, подкошенное лезвием молнии. Прямо на новенькие «жигули» соседа. Смотреть собрался весь двор, даже старушка-затворница со второго этажа спустилась порадоваться. Непонятные девочке слова звучали непрерывно, пока владелец автомобиля вместе с сочувствующими мужиками пилил ствол и вызволял тело раненого любимца…

А на отпиленной макушке действительно оказались несколько ярко-красных листьев , необычных для начала лета. Мама сделала вид, что листья не заметила.

Но началось все значительно раньше, когда Александре было четыре года. Однажды, когда мама выгуливала девочку в парке, к ним подошел сухонький старичок, с бородкой клинышком, голова которого была покрыта старомодной шляпой.

«Я ждал этой встречи всю жизнь!» — воскликнул он, чем поначалу расположил к себе маму. Следующей очевидно должна была прозвучать цветастая фраза-комплимент по поводу маминых внешних достоинств, которую она вполне благосклонно ожидала.

«Позвольте поцеловать руку… — продолжил незнакомец, что тоже было очень приятно и почти не выбивалось из рамок приличия, хотя смотрел он почему-то при этом не на маму, а на голову девочки, — …вашей дочери».

Мама просто остолбенела, старичок же вдруг начал нести совершенную чушь, а после неожиданно опустился перед девочкой на колено и поцеловал ее ручку, протянутую царственным жестом.

— Ты представляешь, — возбужденно рассказывала мама вечером отцу, — этот сумасшедший заявил, что теперь, после того, как увиделся с этой козявкой, он может спокойно умереть! — запихнула ребенку в рот ложку манной каши. — Бормотал чего-то про какую-то, — она понизила голос, — «суку-срару», на месте которой у нее светлое пятно, и про пару нормальных способностей! Ну, то, что хоть пара нормальных способностей у нее, я надеюсь, имеется — это понятно, но вот про… «суку-срару» мне не понравилось.

— Наверное, он имел в виду чакру и паранормальные способности… — робко попытался пояснить папа, недавно вернувшийся из командировки в Индию, но осекся, натолкнувшись на суровый взгляд жены.

История маму насторожила, поэтому она сконцентрировалась на правильном воспитании ребенка: растила ее в строгости и без сантиментов. Да и какие могли быть сантименты в воспитании октябренка, пионерки, комсомолки и будущего члена партии, который должен болеть за весь пролетарский мир, стойко сносить все тяготы и преодолевать все препятствия на пути к великой цели — построению светлого коммунистического завтра? Тем более, что коммунистическое завтра было понятием абстрактным, вне ясных хронологических рамок и могло наступить когда угодно. Первый раз, по рассказам папы, конкретный срок попытался установить Никита Сергеевич Хрущев, который отвел на все двадцать лет. Но не успел. Сняли с поста… Другие, более предусмотрительные, даже и не пытались, завязнув в теории развитого социалистического общества.

Под влиянием мамы чувство глобальной ответственности перед обществом пришло к девочке рано, в возрасте девяти лет, и началось с личной драмы. Душевной и творческой. Драмой стал порожденный незакомплексованным детским умом и записанный не знающей сомнений детской рукой рассказ о цветочке, который «жил в расщелине скалы и до него не доходило солнце, а он так мечтал, чтобы хоть один лучик коснулся его бледных лепестков и согрел их своей любовью. И — дождался. Солнце вначале согрело, а потом опалило нежные лепестки. И цветочек погиб. Оказывается, любовь может убивать», — сделал ребенок недетский вывод и направился к маме поделиться открытием. Критика была безжалостна. Мама, пробежав глазами произведение, схватила начинающего писателя за руку и подтащила к телевизору.

— Смотри! — со скрытой угрозой в голосе воскликнула она. — Видишь? — ткнула пальцем в экран, где шла новостная программа. — Вот люди погибают на войне! — переключила канал. — Вот — дети в Африке умирают от голода! — щелкнула еще раз. — Вот — негры отстаивают свои права! — Затем, включила следующий канал, где диктор, полным напряженного трагизма и уверенности в победе голосом сообщал о развернувшейся битве за урожай. Опять переключила. Мультфильм про Мальчиша-Кибальчиша — мальчика со странным именем, который не выдал врагам военную тайну, звал к подвигу и самопожертвованию. Мысль о том, что Кибальчиш мог просто не знать именно ту тайну, которую у него хотели выпытать враги, посетила Сашеньку значительно позже, в подростковом возрасте, но высказать крамольное предположение вслух пионерка не решилась.

— Во-от! — торжествующе воскликнула мама и еще раз щелкнула переключателем, но программ больше не нашла. Время такое было на телевидении. Советское, когда «Дом-2» еще не показывали.

— А ты, — в голосе мамы зазвучали торжествующе-осуждающие нотки, — ты пишешь про какой-то цветочек!?

Потрясенная увиденным, девочка понуро отправилась к столу и решительно дописала: «Так погиб цветочек, жизнь которого прошла не в борьбе!»

Мама была довольна, но в этот момент в ребенке погиб писатель-романтик, убитый в зародыше суровой действительностью.

Однако жажда творчества была столь велика, что вскоре, оправившись от душевной травмы, Сашенька решила стать художником. Тем более что папа подарил краски. Правда, за пару лет до этого, прочитав книгу о Моцарте, девочка хотела быть композитором, но однообразные изматывающие гаммы, которые надо было повторять по много раз, встали непреодолимым заслоном на пути сочинительства. Гаммы были прозой жизни, а душа требовала творческого полета. Именно поэтому она тогда же решила стать поэтом и оставалась им целый вечер — прекрасный и вдохновенный! С трудом дождавшись утра, она прибежала к папе в ванную и возбужденно-подрагивающим голосом прочитала пришедшие ночью с небес строки:

«О, весна без конца и без краю — без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!»

Потрясенный папа даже перестал бриться, наклонился и молча обнял поэтессу. Вдохновленная успехом, Сашенька отправилась завтракать. В то утро даже морковный сок, торопливо проглоченный с закрытыми глазами, показался не таким отвратительным, потому что она вся была там, за письменным столом, где чистые листы бумаги нетерпеливо ждали новых шедевров, а перьевая ручка — орудие настоящего поэта, сочилась чернилами, чтобы перенести эти самые шедевры на бумагу. Музыка новых стихов уже звучала у нее в ушах…

На столе, прямо в центре Сашенька обнаружила открытую книгу стихов . «О, весна без конца и без краю — без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь…» — прочитала она. Сказочную мысль о том, что ее стихи так быстро смогли напечатать, она отмела, детским умом осознав, что чудеса бывают только на Новый Год, до которого еще целая жизнь. Если считать с июня…

…А краски папа подарил настоящие. Масляные. Сочные. Не какую-то жалкую акварель, расплывающуюся по бумаге туманно-дымчатыми бледными разводами. Подарил и увел маму в гости. Ясно, чтобы не мешать.

Сашенька, естественно, решила сделать родителям подарок. Краски и кисти у нее уже были. Оставался вопрос, что же нарисовать? Жанр портрета ее не очень привлекал. Трудно добиться сходства. В памяти ребенка всплыли уже известные ей имена Леонардо да Винчи, Микеланджело и даже название Сикстинская капелла — произведение, соответствующее масштабу ее собственного замысла. Оставалось найти подходящую поверхность. Девочка задумчиво постояла около стены родительской спальни, но, поразмыслив, поняла, что красок может не хватить. Подходящая по размеру поверхность обнаружилась за шкафом. Кусок оргалита, шершавый с одной стороны, но совершенно гладкий с другой, много лет назад убранный туда мамой на всякий случай, дождался своего звездного часа. Правда, попытка немного выровнять края основания будущего шедевра при помощи папиного лобзика не увенчалась успехом. Лобзик оказался непрочным, за что и был заброшен за шкаф. Вздохнув, девочка расположилось за столом на кухне, предусмотрительно постелив на него новую белую кружевную клеенку. Разделочная доска превратилась в мольберт, на котором ребенок развел краски подсолнечным маслом. Однако выяснилось, что дезодорированное и рафинированное масло жидковато и пахнет слишком уж гастрономически, поэтому был найден заменитель в виде масла кокосового, аромат которого напоминал любимое печенье с кокосовой стружкой. Сашенька сделала первый мазок…

…Картина удалась! Деревенский домик, по крышу занесенный снегом, отливающим розовыми, голубыми и желтыми оттенками в свете огромной луны, похожей на недожаренную пиццу, — к концу работы ребенок проголодался, — в окружении задумчивых и настолько разлапистых елей, что пришлось даже дорисовывать концы ветвей на клеенке, был прекрасен! Чудесный новогодний пейзаж и достойный фон для появления Деда Мороза с подарками и Снегурочкой, которая то ли его жена, то ли дочка, то ли внучка, то ли соседка — девочка тогда в такие подробности не вникала, с восторгом встречая разновозрастных и разногабаритных особ, сопровождавших праздничного старца каждый год.

Поздно вечером, услышав звук открывающейся двери, она спряталась под стол. Сюрприз — так сюрприз!

Но родители ее даже не стали искать. Сразу приступили к обсуждению. Выслушав горячие аргументы за и против своего творчества, Сашенька решила не выходить замуж. Никогда!

А потом наступил переходный возраст, о чем свидетельствовали скорбные и сочувственные взгляды окружающих, то и дело повторявших таинственную фразу об этом самом возрасте. Переходить было интересно. Внешние изменения в форме тела и внутренние в организме заставляли наблюдать за собой и размышлять. Тогда-то ее впервые и посетила мысль о том, что врач — интересная профессия, а анатомия — занимательный предмет.

В руках мамы все чаще стал мелькать папин ремень, как средство, стимулирующее ускорение перехода. Ремней у папы оказалось несколько. Видно, мама заранее готовилась. После каждого наказания ребенок забрасывал очередной использованный аргумент за пустивший корни в паркет могучий дубовый шкаф. И вот однажды случилось долгожданное: утром папа, растерянно подвязав брюки розовым пояском от маминого халата и, проходив весь день на работе в наглухо застегнутом пиджаке, навсегда перешел на подтяжки. Это была победа! Тем более что в двенадцать лет Сашенька начала летать во сне, и поводов для жесткой аргументации стало больше. В самих полетах, конечно, ничего плохого не было. Проблема была в том, куда деточка отправлялась, покинув собственное спящее тело. А летала она, как правило, по известным маршрутам: к родственникам и друзьям семьи. И утром делилась с мамой впечатлениями от увиденного, в мельчайших подробностях описывая, кто что говорил, что делал и во что был одет, если был одет вообще. Сначала мама посмеивалась, выслушивая послеполетные впечатления девочки и даже делилась по телефону с родственниками и знакомыми, которые тоже весело смеялись, пока речь не заходила о них самих и пикантных подробностях их личной жизни. Выслушав эти самые подробности, они почему-то испуганно замолкали и, пробормотав невнятно про удивительные совпадения, которые, конечно, случаются в жизни, надолго пропадали, что естественно настораживало и расстраивало маму, привыкшую к регулярному общению. Обеспокоенная странной реакцией родственников и знакомых, мама начала неожиданные ночные проверки. Со словами: «Спи, спи, деточка, я на минутку», стала неожиданно включать по ночам свет, проверяя, на месте ли ребенок. Ребенок всегда был на месте, но от резко прерванных снов у девочки начались головокружения. Она стала просыпаться по ночам от того, что все вокруг раскачивалось, как на палубе корабля, попавшего в жестокий шторм. Держась за шаткие стены, с отчаянным криком: «Помогите! Все сюда!» она перебиралась в спальню родителей, которые, естественно, всегда были рады. Мама успокаивала и убаюкивала ребенка, но с каждым днем, точнее ночью, мрачнела все больше. В воздухе запахло грозой…

Кульминация наступила неожиданно. Когда у них гостила папина племянница Ольга. Ночью Сашенька проснулось от странного звука. В углу кто-то скребся. Настойчиво и пугающе. Она прислушалась. Коготки тем временем зацокали по паркету . Душераздирающий детский крик в ночи мог разбудить кого угодно. Даже соседей по подъезду. Мама прибежала первой. Собственно, добродушный папа с ней даже не соревновался, потому что был в очередной командировке. Увидев на пороге комнаты маму с багровыми пятнами на бледном лице, ребенок, закрыв глаза, прохрипел севшим от предчувствия неминуемой расплаты голосом: «Мышь! Там мышь!»

«Я тебя сейчас убью! Убью!! Издеваешься!? Ненорма-альная!» — взгляд приближавшейся матушки не обещал ничего хорошего. Но рыдать девочка себе не позволила: не хотела лежать в гробу некрасивой и заплаканной.

Спасти ее могло только чудо. И чудо произошло, появившись в облике заспанной Ольги: «Ну что вы кричите? У меня просто убежал хомячок», — сообщила та, оглядывая комнату и зевая…

Наступила триумфальная тишина! Тишина, которая означала, что, во-первых, девочка — нормальная. Во-вторых — ни в чем не виновата. И не просто не виновата. Она — жертва недоверия, несправедливости и почти состоявшегося произвола. Значит, теперь можно плакать. Громко и с подвываниями. По-взрослому.

После этого случая мама перестала по ночам зажигать свет в ее комнате, и у расслабившегося ребенка начались пророческие сны. Когда однажды утром она сообщила маме о смерти ее дальнего родственника, жившего в другом городе, раньше, чем оттуда позвонили, мама сдержалась, но когда ребенок начал предсказывать будущее и предсказания стали сбываться, увеличила дозу морковного сока и стала давать дочери витамины, себе — успокоительное и, в конце концов, повела ребенка к невропатологу.

Мама долго беседовала с врачом наедине. Когда дверь кабинета отворилась и на пороге появился невысокого роста мужчина с добрыми карими глазами, смотревшими на нее ласково, успокаивающе и, показалось, даже уважительно, девочка расслабилась и с удовольствием позволила дяденьке показать все, чему того учили в институте, снисходительно наблюдая, как тот постукивал по ее худеньким коленкам молоточком, покалывал ладошки иголочками, чертил на коже полосочки.

«Встань. Закрой глазки. Руки перед собой. Указательным пальцем достань до кончика носа одной рукой. Теперь — другой. Умница. Теперь ложись на кушетку. Закрой глазки. Представь — пяточки — это пальчики. Коленочка — носик. Теперь достань пальчиками до носика». Ребенок озадачился. Как достать пяточкой-пальчиками до коленочки-носика на одной ноге? Невозможно. Наверное, дядя-врач что-то перепутал и надо достать пяточкой-пальчиками до носика-носика. Вздохнув, она, не открывая глаз, принялась, сопя от напряжения, дотягивать пяточку до носика. Врач наблюдал с интересом, мама — с ужасом. Но девочка этого не видела. Открыла глаза только тогда, когда пяточка прикоснулась к носику. В тот день она впервые услышала от врача слово «йога». Врач же ласково уточнил, что пальчиками-пяточкой левой ноги надо было дотронуться до носика-коленочки правой ноги и наоборот…

После осмотра мама снова долго беседовала с врачом наедине и, в результате, видимо, узнав что-то важное, с этого дня начала оберегать «сокровище, которое ей досталась». Последние слова явно были цитатой. В тот день перед сном матушка задумчиво произнесла, поглаживая ее по голове: «Знаешь, я так хотела, чтобы ты родилась! Мне было за сорок, резус отрицательный, первый ребенок, врачи категорически против, а у меня, как психоз какой-то, что я должна тебя родить. Может, это и есть самое важное, что я сделала в жизни», — неожиданно призналась она.

Сокровище же, осознав благотворное влияние на маму похода к невропатологу, пришло к выводу, что врач — не только интересная, но и полезная профессия. Оставалось только выяснить разницу между невропатологом, психологом и психиатром…

В конце концов, через несколько лет Александра все-таки стала психиатром, но мама в это не поверила.

«Не по годам тебе такая профессия, — вынесла она вердикт, рассматривая красный диплом. — Солидности в тебе нет».

Слова прозвучали как приговор. Диплом кандидата наук, полученный через несколько лет, ее тоже не убедил.

«Купила, небось. Сейчас все покупают в подземном переходе. Не то, что в наше время», — пробурчала она тогда…

…— Мамочка, это я. Доброе утро! — радостно сообщила Александра, наклонившись к домофону на двери подъезда.

— Не вижу ничего доброго, — сухо ответила маман с другого конца, сразу давая понять, что сегодня общение будет не простым. — Заходи!

Войдя в квартиру, Александра наклонившись чмокнула мамулю в щеку. После смерти мужа мать сильно сдала — похудела, как-то ссохлась и будто стала меньше ростом. Пережитый стресс и нарушение мозгового кровообращения привели к появлению старческого психоза, отчего мама часто путала или вовсе забывала слова, и, чем больше волновалась, тем труднее ее было понять. Таблетки, принесенные Александрой, пить решительно отказалась, сообщив, что «презирает эту химию», а попытки поколоть витамины решительно отмела, заявив, что «худеньким уколы делать нельзя, а от сердца у нее есть валокордин».

— Телевизор сегодня небось не смотрела? — возмущенно спросила старушка, проходя вслед за дочерью в гостиную. — В мире черт знает что делается! Наводнение в Европе. А в Америке — пожары. Цены на нефть растут. Иранцы хотят атомную бомбу сделать, —сообщила она, расхаживая по комнате— Ходорковский варежки шить отказывается, да еще чай пьет неправильно. У нас горячую воду отключили, — выпалила все новости сразу.

Александра осторожно опустилась в кресло. Начало беседы настораживало масштабом охвата тем.

— Этот, как его… домовой… — продолжила маман.

— Домоуправ? — решила уточнить Александра.

— Не перебивай меня! — возмутилась мама, останавливаясь перед ней и явно собираясь с мыслями. — Вот, сбила меня… Да, сегодня ездила в «собес». В телеге так дуло из окна… ухо теперь болит.

— Мам, — осторожно поинтересовалась Александра, — «телега» — это, наверное, автобус?

— Какая телега?! С ума сошла совсем? Я про автобус говорю, а ты что?! Да, кстати, сегодня взяла кругленькое, которое ты в прошлый раз привезла. Ты хвалила, между прочим, — заметила ехидно, — я думала, и правда — ничего. Ужас какой-то! Не покупай мне больше, — обиженно поджала узкие губы.

— Чего не покупать? Ты о чем, мамочка? — Александра напряглась, пытаясь сообразить, о чем идет речь.

— Что ты грубишь? — возмутилась маман. — Почему ты так со мной говоришь? Я тебе кто, козел… этого… как его… барабанщика?

— Мам, ну, что ты… при чем здесь козел? Я спросила — что за «кругленькое» я не должна тебе покупать? Арбуз?

— Ка-акой арбуз?! — мамуля перешла на повышенный тон. — Ты еще и арбуз мне притащишь? — она уперлась руками в бока. — Еще не хватало!— притопнула ногой.— Арбузы осенью бывают, а сейчас… — осеклась, бросив взгляд в окно на небо, затянутое набухшими от воды тучами. — Мало мне этого… кругленького… так еще и арбуз! Тащишь, чего самой не надо! И еще оскорбляешь!

— Мам, ну, что ты, милая? Как я могу тебя оскорблять? Не придумывай, — Александра поднялась с кресла и попыталась обнять мать.

— Я, по-твоему, вру? — старушка с неожиданной силой оттолкнула ее.— Что ты со мной, как с идиоткой, разговариваешь? И еще это… кругленькое… оно меня из себя выводит.

— Мам, да о чем ты? С этим что делают, ну, с «кругленьким»? — самым ласковым голосом спросила Александра, снова садясь в кресло.

— Ну-у, дорогая…. — мать перешла на зловещий шепот. — Ты мне эту дребедень принесла, потому что не знала, что с этим печеньем делать? Конечно, лучше мне принести, чем в помойку! — ее лицо исказила брезгливая гримаса. — Грязное какое-то…

— А-а. Печенье! — Александра облегченно вздохнула. — Это не грязь, мамочка. Это — шоколад. И зря ты так — оно очень даже вкусное.

— У тебя всегда со вкусом что-то было, — старушка строго посмотрела поверх очков и, наконец, села на диван, покрытый стареньким клетчатым пледом. — С детства. Помню, увидела в деревне корову, у которой разглядела несчастные глаза, и заявила, что не будешь есть мяса! Еще икру не ела. Говорила, что из нее рыбки могут… это, как его… вылупиться. Помнишь, — по ее лицу скользнула улыбка — всю банку икры этой… синей… тьфу, красной… в таз с водой выложила? И ждала, когда рыбки появятся? Ты всегда была сума…. сума…сбродкой! — выкрутилась маман. — Кстати, я надеюсь, у тебя хватит ума не жениться на подростке?

— Господи, каком подростке?! Ма-а-ам?.. — почти простонала Александра, попытавшись погладить мать по худенькому плечику.

— Да все ж с ума посходили! — старушка отдернула плечо. — Телевизор что ли не смотришь? Все старухи эстрадные женятся теперь на подростках. Лет на двадцать моложе. Одна вон дура белобрысая еще и родила от своего. Посмотрели бы на себя, коровы… всем понятно, что это — адольфы…тьфу… как их… аль…

— …альфонсы, — подсказала Александра.

— Ну, я и говорю, аль-фонсы! Слушай меня, не перебивай! А Блэр — молоде-ец! — протянула она с восхищением.

— Блэр? Почему молодец?

— Не испугался террористов. Они его с женой убить хотели, а он говорит: не боимся мы вас! В смысле — их. Ох, — мать тяжело вздохнула, — лучше бы Буша… Дурак дураком. Страна б спасибо сказала.

— Чья? — уточнила Александра. — Америка или Ирак?

— Наша — тоже! — решительно произнесла старушка и поднялась с дивана. — Все. Пойду на кухню чайник поставлю. И тебе — пора. А то скоро по телевизору передача начнется. Как ее там называют… «Под грефом секретно».

— Ты имеешь в виду «под грифом»? — попробовала уточнить Александра.

— Ты что? — снова возмутилась мама. — Гриф — это птица! — сказав это, для большей ясности она даже помахала руками. — А Греф, — задумалась, — студент-второгодник, который на каждом заседании этих… министров… будто зачет сдает по учебнику, который только ночью прочитал. Не до конца. Мямлит чего-то, мямлит. Да-а… Вступить все куда-то хочет. В какую-то организацию… торговую. Ох, Сталина на него нет… — сказав это, она решительно направилась в сторону кухни.

Старый, ставший слишком большим халатик грустно топорщился на спине…

Через час, приготовив матери обед и перемыв посуду, Александра села в машину, завела двигатель, но с места не тронулась. Сидела, откинув голову на подголовник. Вспомнилось, как давно, лет двадцать назад мама задумчиво сказала, глядя на свое отражение в зеркале: «Тяжело стареть. Во сне всегда вижу себя молодой и красивой. Как раньше. А красивой — стареть еще тяжелее».

У Александры защемило сердце, оттого, что вспомнила себя маленькой девочкой, той, которая однажды, пробудившись от страшного — самого страшного! — сна, примчалась посреди ночи к маме с криком: «Мамочка, миленькая, ну, скажи, скажи, что ты никогда не умрешь! Никогда! Ну, скажи! Мамочка! Миленькая…»

Быстрым движением смахнула вдруг навернувшиеся слезы и набрала номер на мобильнике.

— Мам!

— Алло! Кто это? Ты? Что случилось?!

— Да ничего. Просто… просто хотела сказать, что я очень-очень тебя люблю. Очень.

— Я знаю, милая… Ты у меня очень хорошая девочка… Но кругленькое больше не приноси.

* * *

До дома Александра доехала быстро, минут за двадцать, несмотря на пробку, уже нараставшую грозовой тучей у Триумфальной арки на Кутузовском. Номер с тремя буквами «А», прикрепленный на ее новую машину по звонку Кузи кому-то из милицейского начальства, позволял ехать даже по резервной полосе, пока еще свободной от вереницы надменных «дискотечных» машин с подлинными и фальшивыми мигалками, номерами с триколором, синими милицейскими, тремя буквами «А», «О», «С», неприлично-таинственными «ЕКХ», да и просто защищенных от необходимости соблюдать правила дорожного движения спецталонами, служебными удостоверениями и членством в разных общественных организациях при силовых и околосиловых структурах, пассажиры которых, в отличие от обычных граждан, всегда опаздывали. Утром — на ответственную службу, вечером — на заслуженный отдых. Но всегда по неотложным государственным или, как минимум, служебным делам, куда более важным, чем своевременный приезд машины скорой помощи к больному или доставка роженицы в роддом, не говоря уже о пожарах, к которым Москве со стародавних времен, как известно, не привыкать. Езда по правилам в общем потоке машин была для носителей власти и денег проявлением заурядности, а заурядными выглядеть они не хотели. Ни перед кем, в том числе, друг перед другом, точнее, недруг перед недругом.

Александру забавляли редкие и всегда почти бесплодные попытки некоторых безрассудных государственных мужей что-то административно реформировать в бюрократической системе, кого-то сократить, или в чем-то ограничить. Как в сказке, на месте отрубленной головы вырастали три новые. Ветряные мельницы, после очередной отчаянной атаки, небрежно стряхнув с мощных крыльев безрассудных смельчаков, продолжали невозмутимо крутиться, а государевых слуг и их приближенных становилось все больше: они плодились как раковые клетки вместе с должностными привилегиями, главными из которых, наряду с внешними атрибутами власти и избранности, была возможность распределять и ограничивать. Причем совершенно безнаказанно. Именно право «делить и не пущать» порождало неотвратимую денежную благодарность со стороны тех особо доверенных лиц, которым щедро перепадали государственные блага и возможности. Удобное для чиновников государство крепло день ото дня, вместе с ростом мировых цен на нефть и газ. Ну, а всегда неожиданные морозы и прочие природные и техногенные катаклизмы вызывали беспокойство разве что у членов корчившегося в предродовых муках сознательного гражданского общества, согревавших себя в вымерзающих многоэтажках горячащими сообщениями об очередном повышении стоимости коммунальных услуг, а заодно и горячительными напитками с подлинными и поддельными акцизными марками, а то и вовсе без таковых.

Загородный дом в престижном направлении в нескольких сотнях метров от МКАД, ставший в последнее время постоянным местом жительства Александры, достался ей по наследству от отца, ученого-оборонщика, который построил его в середине семидесятых на средства от Ленинской премии. Она родилась в этом доме, похожем на сказочный теремок, с резными наличниками и кованым флюгером-петушком на крыше. Многое внутри отец сделал своими руками в редкие свободные часы, получая удовольствие от смены деятельности. Разросшийся сад каждую весну радовал взрывом пышного бело-розового цветенья. Вишневые ветки укутывали окна спальни на втором этаже и дарили в июне сочные бордовые ягоды, до которых можно было дотянуться рукой прямо из окна. Осень, украшенная разноцветьем умирающей листвы, была здесь, в отличие от слякотной Москвы, не тягостной, а естественной сменой времени года. Зима радовала ослепительно-белым снегом и веселым гомоном соседских ребятишек, неутомимо спускавшихся с ледяной горки к пруду. Их прежде тихий дачный поселок в последние годы разросся помпезными постройками с бассейнами, теннисными кортами и домиками для охраны и прислуги, закрытыми высоченными бетонными оградами от посторонних глаз. Ей на калитку регулярно вешали записки и звонили какие-то люди, готовые купить участок с домом в любом состоянии за баснословные деньги. Александра решительно отказывалась даже тогда, когда были проблемы с финансами, не желая лишать себя воспоминаний и ощущений.

Мать после смерти отца, с которым прожила почти пятьдесят лет, сюда приезжала редко, постоянно находясь в увешанной старыми фотографиями городской квартире, чтобы «Егорушка не чувствовал себя одиноким». Отец — интеллигентный, неконфликтный человек, посвятивший всю жизнь любимой работе, скончался, как и жил, тихо, словно боялся побеспокоить близких. За день до смерти он, член партии, как оказалось, втихаря в младенчестве крещеный бабушкой — набожной супругой бывшего земского врача, — благодарно взглянув на дочь, причастился у священника, которого та привезла, следуя неожиданному для себя самой порыву. Мать — убежденная атеистка, так и «не поступившаяся принципами», и, в отличие от многих «верных ленинцев», которые как «в последний и решительный бой» бросились на строительство нового, точнее, старого капиталистического мира, не засунувшая подальше от сердца красную партийную корочку, молча вышла на кухню, чтобы не мешать последнему разговору отца с Богом…

После вступления в права наследства Александра попыталась было переоформить дом и земельный участок на себя, но столкнулась с настолько отлаженной процедурой выжимания денег, что, потратив пару дней в бесконечных очередях и выслушав бесчисленное количество отговорок и замечаний, со ссылками на десятки неизвестных ей нормативных документов и внутриведомственных инструкций, поняла, что не готова посвятить процедуре оформления всю оставшуюся жизнь. В равнодушных сереньких глазках бесполых существ, выглядывавших из-за стен должностных столов-крепостей, был один немой, но вполне понятный вопрос, ответ на который можно было дать только через доверенного посредника. Посредник у нее был только один — Кузя, которому она и позвонила с просьбой помочь. Тот очень обрадовался, потому что после размолвки она сама ему позвонила впервые. Сказал, пряча усмешку в голосе, что вопрос, хотя, конечно, и не простой, но он постарается что-нибудь придумать. Соврал, конечно, про сложности. Просто в гости напрашивался. Пришлось согласиться…

…Молоденький сержант-гаишник на посту на выезде из города, столько раз прежде проверявший ее «жигули» на наличие страховки, техосмотра, отсутствие посторонних запахов внутри салона, наркотиков и оружия в багажнике, а то и просто тормозивший машину, чтобы перекинуться парой слов с красивой девушкой за рулем, демонстративно отвернулся. Ну что там может быть неправильно у новенькой «Ауди» с тремя буквами «А» в номере? Нарвешься еще. А работа хоть и тяжелая и вредная, но кормит. Глядишь через пару-тройку лет подержанную «бэху» по дешевке прикупить удастся. Как у командира взвода.

* * *

Едва она успела поставить чайник на плиту и переодеться, как увидела из окна, что к дому подкатил «мерседес», из которого проворно выскочил Кузя с букетом цветов и коробкой с тортом, посягавшим на ее очередную диету.

Со словами «Прекрасно выглядишь» и «Ну, я рад, очень рад, что у тебя, наконец, проблемы», счастливый Кузя чмокнул ее в щеку, вручил букет, скинул пальто и почти по-хозяйски расположился на диване в гостиной.

— Чай будешь зеленый или черный? А, может, кофе? — спросила она, доставая чашки и тарелочки для торта.

— Все равно что, главное — с тобой, Сашенька, — расплылся Кузя в довольной улыбке. — Так что у тебя за проблемы с домом? — поинтересовался он, чтобы сразу обозначить деловую цель приезда.

Александра рассказала. Красочно и живо, в ролях, используя навыки, полученные при посещении драмкружка в школе. Кузя терпеливо выслушав «хвалебную» песнь всем живущим и даже еще не родившимся чиновникам: кровопийцам, взяточникам, казнокрадам и бюрократам, с удовольствием отпил глоток чая и начал разговор. Циничный и откровенный. Бюрократический «ликбез», а может «мастер-класс»?

— Сашенька, я тебя, конечно, очень люблю, но нельзя же быть такой наивной! — покровительственно сказал он. — Скажу как очень близкому мне человеку, — Кузя сделал паузу, ожидая ее реакцию на высказывание, но Александра промолчала.

— Неужели ты не понимаешь, — продолжил он, — что мы — чиновники — есть правящий или, если угодно, господствующий класс со всеми классообразующими признаками, в том числе, со своими интересами?

Александра скривилась. Марксистско-ленинское учение о классах и классовой борьбе вызывало у нее наследственную аллергию по линии отца, с грустной обреченностью рассказывавшего дома о регулярных тоскливо-бессмысленных партийных собраниях, конференциях, семинарах по изучению материалов партийных съездов, ленинских чтениях и прочих важных мероприятиях, без которых оборонная наука неизбежно зачахла бы.

Кузя, заметив гримасу на ее лице, не смог удержаться от улыбки.

— Видишь ли, Сашуля, — голосом опытного учителя продолжил он, — мы создали закрытое, многофилиальное — я имею в виду регионы — акционерное общество под названием «Российская Федерация», в котором являемся членами совета директоров и исполнительным органом одновременно, а значит, — сделал паузу, тем самым, подчеркивая важность того, что будет сказано дальше, — реально отчитываемся только сами перед собой. Нет, мы, конечно, не снимаем с себя ответственности…

— Чего, чего не снимаете? Ответственности? — передразнила его Александра, скрестив руки на груди. — Да разве можно снять то, чего нет?

Хотя вопрос был задан по существу и предполагал однозначный ответ, а, может, именно из-за этого, Кузя сделал вид, что не заметил издевки и невозмутимо продолжил:

— А наши должности — это, по сути, пакеты акций, причем, заметь, не просто голосующих, а привилегированных, то есть, гарантирующих регулярное получение доходов, — пояснил он и сделал глоток чая. — Совокупность же наших должностей — составляет теперь уже даже не блокирующий, а контрольный пакет в нашей акционерке.

Заметив вопрос в ее глазах, небрежно расшифровал, что блокирующий — это когда больше двадцати пяти процентов, а контрольный — больше семидесяти пяти.

— А почему, по-твоему, покупают государственные должности в России? — задал он риторический вопрос, провожая взглядом Александру, которая направилась к кухонному шкафу за сахарозаменителем, а когда взяла, осталась стоять, прислонившись к стойке. — Да потому, что это доля, на которую положены ежемесячные выплаты в виде формального жалованья… — подхватил ложечкой кусочек торта и поднес ко рту.

— Жалованье от слова жаловать? — съехидничала она. — Мне слова «заработная плата» больше нравятся.

— Дело не в названии, — усмехнулся он. — Наше жалованье, если правильно сказать — должностной оклад, является выплатой, которая на результат работы не завязана, а вот размер премиальных за работу в качестве управленцев напрямую зависит от усердия, изобретательности и, главное, от «взяткоемкости» поста. Так и будешь стоять? Не присядешь?

— Не присяду, — она покачала головой. — Лучше поясни непросвещенному кандидату медицинских наук про «взяткоемкость».

— Ну, как ты не понимаешь? — Кузя расплылся в добродушной улыбке. Хорошо хоть не встал и не похлопал покровительственно по плечу. — Взяткоемкость, — устало-монотонным голосом начал объяснять он, — означает возможность распределять финансовые и имущественные блага и иметь своевременный доступ к важной для бизнеса информации. А дальше — дело техники, где инструментом является превосходное знание подзаконных актов, ведомственных инструкций и процедур. Именно там создаются зазоры, в которых рождаются состояния.

— Безнаказанно рождаются, — не удержалась Александра.

— А что ж ты хочешь, милая, чтоб правоохранители и судьи, нами назначенные, нас же и сажали? — в голосе Кузи прозвучали нотки искреннего удивления. — Олигарха какого-нибудь зарвавшегося до политических амбиций или чиновничишку, который совсем страх потерял и не по чину ворует — куда ни шло! Для острастки другим и народного удовольствия. А так, чтоб слуга хозяина посадил — это беспредел какой-то! — самодовольно пробасил он. — На дворе ж чай не семнадцатый год! — в Кузиных глазах промелькнул, но тут же исчез легкий призрак сомнения. — Власть ведь, Сашенька, как наркотик, — наслаждался он ролью учителя, — чем дольше принимаешь, тем больше надо. Сама как врач не хуже меня знаешь. А отвыкать ой как трудно! Ломка безумная! Потому от должностных льгот и привилегий добровольно отказаться невозможно!

— А чтоб скучно не было, соревнуетесь друг с другом, у кого «понтов» больше? — ехидно спросила она.

— Какое соревнование, милая? Привилегии и атрибуты по статусу даются. Всегда так было — и при царе, царствие ему небесное, — нарочито размашисто перекрестился он, — и при коммунистах. Для осознания собственной значимости в глазах окружающих, ну, и чтобы стимул для роста у нижестоящих был, — положил в рот еще кусочек торта, быстро проглотил и откинулся на спинку дивана.

— Что ж среди вас совсем никого не осталось, кто народу по совести служит? — скорбно усмехнулась она.

— Ну, как же это не осталось? Имеются еще, конечно, динозавры-бессребреники, — рассмеялся Кузя. — Ну, так они же почти святые, разве что без нимба над головой, — хмыкнул он. — Но мы боремся с этим злом! Как с пережитком тяжелого коммунистического прошлого! Я бы еще кусочек тортика съел, если не возражаешь, — посмотрел просительно.

— Твой торт, сколько хочешь, столько и ешь, — пожала она плечами. — Или желаешь, чтобы я тебе положила?

— Ага, — с умильной улыбкой кивнул Кузя.

«Вот было бы забавно, уметь мысли читать, — думала она, подкладывая гостю торт и подливая чай. — Стоит на трибуне чиновник или народный избранник, о народном благе распространяется, а над его головой информационный нимб: сумма денег на счетах, в сейфе наличкой, доли в предприятиях, недвижимость здесь и за границей какая имеется, оформленная на родственников и подставных лиц. Вот насмеялись бы!»

— Спасибо, дорогая… — довольным голосом сказал Кузя.

— А народ? — скорбно поинтересовалась она, уже зная ответ.

— А что народ? — усмехнулся Кузя. — Россия — страна вожаческого типа. Русские люди простодушны и легковерны, во все времена уповают на беспощадного к врагам, строгого к чиновникам и доброго к народу царя и испокон веков ждут прихода «царствия небесного» на землю. Из поколения в поколение веру как эстафетную палочку друг другу передают. Того не понимают, что беговая дорожка на нашем стадионе по кругу идет, — скептически усмехнулся он.

— «В царствии небесном» по учению Христову царей не бывает, — язвительно заметила Александра, снова присаживаясь к столу.

— А мы в загробную жизнь не верим, и царь у нас земной, нами же на трон посаженный, — отпарировал Кузя. — И оставь христианское учение для наивных простаков. Пусть учат свою Библию. В ней, как в воинских уставах для солдат — все сказано. Терпи и надейся! Мы ж понимаем, что простой человек надеждой живет. А с верой выживать легче, — он помолчал. — Сама же знаешь, церковь всегда была инструментом в руках государства для создания покорного человека. То же и в советский период, когда религией стал атеизм, а батюшкой — секретарь парторганизации.

— Потому вы к церкви сейчас и присоседились? — запальчиво спросила она. — На публичных церковных мероприятиях часами под объективами телекамер выстаиваете, креститесь неумело, но старательно, чтобы к народу ближе казаться? Да народ ведь не дурак, понимает, что «сытый голодного не разумеет».

— А голодный — сытого, — со вздохом кивнул Кузя, придвигая тарелочку с тортом к себе поближе и снова погружая ложечку в сладкую мякоть. — Извечный конфликт, который удерживается в рамках приличия при помощи сильного государства. А там, где государство слабое и внешние правила приличия не соблюдает — жди взрыва. Потому «мигалки» и спецномера заметные скоро вынуждены будем отменить, — с сожалением в голосе сказал он. — Хотя, скажу тебе как на духу, мнение рядовых акционеров, к числу которых относится все население, включая тех же коммерсантов и даже олигархов, которых мы, слава богу, приструнили и отлучили от главных средств массовой информации и прямого влияния на госорганы, нас теперь не особо интересует. Даже на общем отчетном собрании, коим для нас являются выборы. Тем более, что графу «Против всех» отменили. А народ, ведь сама знаешь, сердцем голосует. Как СМИ сердцу прикажут, так и проголосует.

— А что ж демократия? Совсем больше ее не будет? — вырвалось у нее.

— Будет. Только управляемая и суверенная. Нам сюрпризы больше не нужны. Во как неожиданностей наелись, — он провел ладонью по горлу. — Да и народу она разве нужна? — Кузя поморщился. — Народу нужна стабильность. И задача у нас теперь простая: чтобы одни были уверены, что мы им нужны для защиты от внутренних и внешних угроз и не дадим умереть от голода, — мы ж по Конституции как-никак социальное государство, — а другие занимались бизнесом и платили налоги, необходимые для поддержания системы в целом, и дополнительное вознаграждение — лично нам.

— Взятки, что ли? — бесцеремонно уточнила Александра.

Кузя уклонился от терминологического спора и невозмутимо продолжил:

— Скажу честно, хоть может и цинично звучит: все наши предприниматели — как самые старательные рабочие муравьи — нас кормят. Потому пусть самые успешные создают свои собственные островки материального благополучия по правилам, которые мы устанавливаем, и, заметь, — он поднял указательный палец, — трактуем. И нам все равно, будут они благоденствовать рядом с нами на Рублевке или на всех прочих губернских «Баксовках». Да хоть за границей! Главное, чтобы не мешали рулить. А то ведь информация есть про все-ех, — в глазах Кузи промелькнуло генетическое знание из 37-го года. — Досье собраны, в которых номера счетов в иностранных банках, суммы, адреса, доли в компаниях, имена любовниц и даже… клички любимых собак, — заулыбался он. — Все известно!

— И про тебя тоже? — недоверчиво поинтересовалась Александра.

— И про меня тоже.

— Значит, и про меня? — мрачно спросила она.

Кузя кивнул.

— Да только пока я в государевой обойме сижу и по правилам играю, — продолжил он, — мое досье в шкафу будет пылиться. А мне нынешние правила нравятся! — твердо сказал он. — Тем более что наши суды, прокуратура…

— и «ментура», — немедленно срифмовала она.

— … всегда на страже интересов! — закончил фразу Кузя.

— Ты, кажется, забыл добавить определения, — она раскрыла ладошку и начала загибать пальцы, — «независимые», «неподкупные» и «интеллектуальные», особенно когда в словах «осужденный» и «возбужденный» как фирменный знак ударение на второй слог ставят и со склонением числительного «две тысячи» никак справиться не могут… вместе с крепкими хозяйственниками.

— А что? Ты хочешь, чтобы все, как в Ульяновской области, тесты на знание русского языка сдавали? Тогда, при объективном рассмотрении, мы чиновничий аппарат точно уполовиним, — Кузя даже засмеялся.

— Тесты на грамотность, — уточнила Александра. — Правильная, кстати, задумка. Сам посуди, как страной могут управлять люди, которые даже школьную программу по русскому языку освоить не смогли?

— У меня, Сашенька, по русскому и литературе в школе пятерки были! — на всякий случай уточнил он. — И капитал свой я до поступления на госслужбу заработал. Поэтому, лично у меня острой потребности во взятках и откатах нет.

— В каждом правиле могут быть исключения, — она сделала вид, что смягчилась. — Понимаю, что не о себе говоришь, — взглянула насмешливо, — а о системе. Кстати, скажи мне, уважаемый Алексей Викторович, ты когда последний раз в суде был?

— Чур, меня, чур, сохрани господи! — Кузя снова со смехом перекрестился. — Разве что в качестве председателя пойду. Ох, до чего же я люблю сладкое! — проговорил он, уплетая торт. — Знаю, что вредно, а удержаться не могу. А ты что ж, совсем торт не будешь?

— А я вот недавно по одному делу в суде в качестве эксперта выступала, — сказала Александра, сделав вид, что не услышала вопрос. — Так вот, обратила внимание, что статуя богини правосудия при входе — без повязки на глазах. Кто ей, бедняжке, повязку снял, не знаешь?..

— Ой, наблюдательная! — протянул Кузя уважительно.

— …а глаза вроде как на весы скосила. Кто больше положит. Ей бы еще вместо карающего меча телефонный аппарат правительственной связи рядом пристроить. Для полноты комплекта и большей непредвзятости.

Кузя рассмеялся, нежно глядя на спорщицу.

— Вот потому мы, мужчины, вас, женщин, к политике и не подпускаем, что чересчур уж вы эмоциональные, мелочи замечаете и им значение придаете, и еще непрерывно на диетах сидите, — добродушно улыбнулся он.

— Фемида без повязки на глазах, скромные госслужащие на дорогущих иномарках, так же как и название «криминальная милиция» — не мелочи, а символы, — возразила Александра. — А символ — непосредственно связывает нашу активную жизнь с семантическим миром нашего бессознательного. А уж из коллективного бессознательного такие «мелочи» не просто вытащить. Потому люди так и настроены по отношению к чиновникам. А в политике, кстати, женщины свое слово скоро скажут. Наше время уже пришло власть в руки брать повсеместно! — сурово заявила она.

Кузя напрягся. Превращение из учителя в ученика, к тому же потенциального подчиненного руководителю в юбке, его явно не устраивало, поэтому он положил в рот кусочек торта и сделал вид, что занят едой.

— Скажи, Кузя, — не унималась Александра, — я слышала от отца, правда, что после смерти Сталина негласная договоренность достигнута была, что высокопоставленных чиновников не убивают и, по возможности, не сажают, даже когда они с головы до ног в дерьме измазались?

Кузя глотнул чая и нарочито лениво потянулся.

— Ну, уж ты скажешь, не сажают. Одному нашему за прегрешения в баньке аж семь лет дали…

— Ага, — согласно кивнула Александра. — Семь лет. Условно.

Кузя лучезарно улыбнулся и развел руками, что должно было означать «Без комментариев».

— Кстати, — он попытался закончить неприятный разговор — настроение любимой женщины было важнее — я тебе не рассказывал, как недавно одна фирмешка у службы судебных приставов, которая Министерству юстиции подчиняется, семь миллионов отсудила? Радовались, как дети! Придурки! Считают, что приставы, как «унтер-офицерские вдовы», сами с себя взыскивать деньги будут! А судья в исполнительном листе вместо слова «взыскать» — «обязать вернуть» написал. Все по закону. Это значит, Минюст в добровольном порядке должен ошибку своих же судебных приставов признать, расходы в строку бюджета включить и судебное решение исполнить. Мы все обхохотались, когда узнали. Всю оставшуюся жизнь свои деньги получать будут! У них, бедолаг, один только путь — в Гаагу, в международный суд. А там, пока суд да дело, у нас все руководство страны сменится … по возрасту.

Александра печально улыбнулась.

— Задам, вероятно, глупый вопрос: «За что боролись?» Все эти романтические общественные и правозащитные движения и баррикады у Белого дома в 1991-м? Я, кстати, тоже еду защитникам носила! Так хорошо было! У людей надежда появилась, что жизнь другая приходит. Настоящая…

В глазах Кузи промелькнули давние воспоминания.

— Я тоже в те времена под песню Цоя вдохновлялся, — он вдруг ухватил рукой воображаемый микрофон и пробасил: «Перемен требуют наши сердца… Перемен, мы ждем перемен…»

Александра даже захлопала в ладоши. Таким Кузю она еще не видела.

— Только в то же самое время первые частные банки, фирмы и совместные предприятия туда «наличку» мешками сдавали, чтобы новую власть поддержать и светлое будущее себе купить. Кстати, — оживился он, — скажу честно, то был единственный момент искреннего единения власти, народа и бизнеса в новейшей истории. Такое теперь, ой, не скоро повторится. Если вообще когда-нибудь повторится. Да-а, — с усмешкой протянул он. — Все тогда жаждали перемен, а когда они произошли, приняли желаемое за действительное. Ну, а когда поняли, что на самом деле случилось, всю крупную собственность в стране через ваучерную приватизацию уже поделили, — он развел руками.

— И назвали первичным накоплением капитала. Прямо как в капиталистических странах! — скептически усмехнулась Александра.

— Ну, есть здесь, конечно, доля лукавства, — согласился Кузя. — Они — «буржуины» там хоть и с нарушением закона и норм морали, но все же сами материальные ценности создавали, а наши, конечно, уже созданные прихватили…

— …при помощи продажных чиновников, которые теперь как сыр в масле катаются, — добавила Александра. — А потом власть сначала отсоединилась от народа, затем от крупного бизнеса, потому что сама стала крупнейшим бизнесменом, и создала экономического и политического уродца под названием, — задумалась, подбирая определение, — административный капитализм… с регулируемым чиновниками рынком.

Кузя чуть не ахнул.

— Ты что, милая, в экономический кружок записалась? А что ж про социальную ориентированность тогда ничего не сказала?

— Социальная ориентированность власти теперь все больше выражается в подачках с барского стола кое-где и кое-кому под восторженную телевизионную трескотню. И называется это — «поистине царским подарком». Это я наши СМИ цитирую, — пояснила она. — И люди начинает мечтать, как бы до самого верха достучаться и под «царскую» раздачу попасть… в виде квартиры, или водопровода, а то еще и газоснабжения. Скажи, я вот слышала, что налоги, прямые и, как их… — она покрутила рукой.

— …косвенные, — подсказал Кузя.

— Да-да, косвенные, в нашей стране чуть ли не девяносто копеек с каждого рубля составляют.

— Ну, это как считать, — уклонился Кузя от ответа.

— А как не считай, — она махнула рукой. — Свой пример приведу.

Кузя посмотрел на нее с интересом.

— Вот объясни мне, дорогой, почему я должна за дом, построенный моим отцом на честно заработанные деньги, с которых все налоги уплачены, немаленький налог на имущество ежегодно платить? За газ, свет, воду — понимаю. Я их расходую. Хотя ценообразование тоже не понимаю. А дом? А вот если бы в нем осталась жить одна моя мать-пенсионерка и ей нечем было бы платить? Ей что, в шалаш переселяться или в дом престарелых, а дом с участком государству за долги по налогу на имущество отдать? Но это же ее дом! И живет она на своей земле!

— Налоги с населения — главная статья доходов бюджета, — заученно сообщил Кузя.

— Спасибо хоть за воздух не берете, да и то, наверное, потому только, что счетчик потребляемого воздуха никто не придумал. Пока.

— Твоей маме что, деньги нужны? — с озабоченным видом поинтересовался Кузя.

— Да при чем здесь моя мама? — возмутилась Александра. — Не о ней речь, а о людях. В богатейшей стране мира — две трети населения нищие или полунищие! Власть же выглядит тем увереннее и самодовольнее, чем выше цены на нефть и газ. Где, по-твоему, сейчас русский народ? Опять в… жопе? — не смогла она подобрать другого слова.

Кузя некстати рассмеялся.

— А что тебе так весело? — в ее голосе послышалось возмущение. — Вы, чиновники, смотрите блудливыми глазками с телевизионных экранов, лжете, не краснея, а усталыми выглядите оттого, что утомились нефтяные, газовые и строительные деньги из государственных закромов в свои мешки и мешочки перекладывать. Да если бы вы хоть половину ваших взяток и денег от продаваемых природных ресурсов среди народа распределяли — на вас бы как на образа молиться стали! А-а! — она махнула рукой. — Создавать вы ничего не хотите, да если бы и захотели — не смогли. Потому что не умеете. Умеете только продавать ресурсы, собирать налоги, распределять блага среди своих и брать мзду.

— Ну, не беру я мзду! — попытался вставить Кузя. — Ей-богу! Хочешь — перекрещусь?

— А заодно укорачивать тех, кто высовывается — строптивых, — не могла успокоиться Александра.

— Что ж, имеем право, как правящий класс! — попробовал отшутиться он. — Да пойми ты, внучка революционного матроса, государственная система важнее и сильнее отдельных людей и создана для их же блага. А в системе все должны играть по правилам. Не хочешь по правилам — система тебя отторгнет и от кормушки отлучит, что, пожалуй, еще хуже. Ну и как же мы тогда будем создавать собственные островки благоденствия? А они ведь нам тоже нужны. Для проживания с близкими нам людьми, — он ласково посмотрел на Александру.

— Слушай, Кузя, — Александра усмехнулась, — если никто не может решиться окончательно мигалки, спецсигналы и спецномера отменить, может, выдать их сразу на все машины? Хоть на недельку. Вот народ повеселится!

— Дались тебе эти мигалки! Отменим мы их скоро.

— А работу чиновников — автоматизировать, где можно. Вместо чиновников, где только возможно, — задумалась, подбирая нужное слово, — «бюроматы» установить. Нужна стандартная справка: БТИ, например,– блеснула словечком, недавно подхваченным в чиновных кабинетах, — или план земельного участка, или справка об отсутствии задолженности по налогам — подходишь к устройству, выбираешь нужное, смотришь прейскурант, платишь, нажимаешь кнопку и получаешь, без очередей, хамства, грубости и унижений.

— Не-ет, — Кузя сделал вид, что озадачился. — Так не пойдет. Это утопия. Когда все процедуры будут понятны, наш-то интерес где? Мы-то что делать будем?

— Как что? — вдруг развеселилась Александра. — Денежки по вечерам из «бюроматов» вытаскивать. Потом еще заводики по производству этих устройств запустить можно. Технические задания для создания программного продукта формулировать. Хотя нет, — она с сомнением покачала головой, — к этому делу вас допускать нельзя. От ваших заданий любой компьютерный мозг с ума сойдет. Да, ты не бери, Кузенька, в голову, не переживай! — засмеялась она, глядя на озадаченного гостя. — Тортик лучше кушай, — подложила ему еще кусок. — Чтоб чиновник не нашел способ деньги из населения вытянуть? Тогда он не чиновник, а гремящий оковами пролетарий.

— Не понимаю, — Кузя недоуменно приподнял брови, — тебе что — плохо в этой стране?

— Неуютно. Как в чужой квартире, — грустно улыбнулась Александра.

— Жаль, — протянул Кузя и приступил к новой порции торта. — А я вот хотел тебе должность хорошую предложить в профильном министерстве. Всякие там аукционы, конкурсы, котировки на лекарственные препараты, расходные материалы и медоборудование курировать по подведомственным медучреждениям. Теперь понимаю, не пойдешь?

— После сегодняшнего «ликбеза»? — она покачала головой. — Ни за что! Свобода — дороже. И потом, я ударение в словах правильно ставлю. Значит, никаких шансов для карьерного роста.

— А не хочешь завтра с утречка на стройку в квартирку свою прокатиться? — ласково пророкотал Кузя, уводя ее от неприятной темы. — Там покомандовать надо, ценные указания дать, проконтролировать, чтобы строители не расслаблялись, идеи по дизайну им подкинуть. Съездишь, да? Кстати, документы на дом и участок не забудь мне передать.

* * *

Украшенный лепниной, с затертыми мраморными ступенями просторный подъезд пятиэтажного дома на старом Арбате, построенного в начале прошлого века, встретил Александру запахом ремонта. Новые владельцы квартир, объединившись в товарищество собственников жилья, шили ему новый костюм взамен потрепанной и залатанной во многих местах коммунальной одежды. Подъезд с вековой мудростью присматривался к важным жильцам: «Сколько же вас было за последние сто лет? Кого я только не видел! Надолго ли пришли?..»

Тесный скрипучий лифт, тяжело вздыхая, поднял Александру на пятый этаж к ее новому владению. Это была та самая подаренная Кузей расселенная коммуналка, из окон которой открывался вид на кончики кремлевских башен с рубиновыми звездами и кресты на позолоченных куполах нового храма Христа Спасителя.

«Коммунизм снова вглядывается в христианство. Или христианство в коммунизм?» — подумала Александра, когда в первый раз подошла к окну квартиры.

Конечно, она понимала, что Кузя неспроста предложил ей заняться дизайном нового жилья, как он сказал, «без ограничения в расходовании средств», полагая, что она втянется, привыкнет к месту и, в конце концов, согласится поселиться здесь вместе с ним. Наивный! Замуж за Кузю после Рублевского эксперимента она не собиралась. Во всяком случае, пока. Независимость была дороже. Но дизайн квартиры увлек. У Александры был врожденный талант осваивать новые пространства и превращать их, независимо от площади, в уютные гнездышки. Фэншуй был у нее крови. Непостижимым чутьем она умела находить место каждому предмету обстановки так, что все вокруг, включая самые мелкие детали, становилось сбалансированным и наполнялось домашним теплом. В этой огромной квартире изюминкой, по ее задумке, должно было стать сочетание живого огня и воды в гостиной: действующий камин из малахита — согласования с пожарными Кузя взял на себя — и встроенный в стену фонтан в виде птицы-Феникс, накрытой тончайшим водяным колпаком.

Завешенная целлофановой пленкой дверь квартиры была приоткрыта. Александра бочком, чтобы не испачкаться, протиснулась вовнутрь. В холле с задумчивым видом стоял незнакомый, белобрысый, взлохмаченный мужчина лет тридцати пяти с карандашом за ухом и листом бумаги в руках. Судя по всему, строительным планом прораба — Василия Петровича. Тот, получив согласие хозяйки на перепланировку, смешно вытаращив глаза пробежал по стройке, записывая что-то в тетрадку, дал указания рабочим и поспешно исчез, будто заранее скрываясь от ответственности за разгром, который принесут строительные работы. Белобрысый, поочередно бросая взгляд то на бумагу, то на еще не сломанную перегородку, явно прикидывал, каким образом с наименьшими трудозатратами реализовать бессмертные идеи прораба.

— Здравствуйте! — Александра подошла к мыслителю.

— Я работаю, — хмуро пробурчал тот, не поворачивая головы. — Вам чего?

— Вообще-то я хозяйка квартиры, — небрежно сказала она.

Строитель повернул голову и смерил ееоценивающим взглядом. Похоже, осмотр его удовлетворил, вследствие чего лицо с припухлыми щечками и выразительными, слегка навыкате, маслянистыми глазами озарилось плотоядной улыбкой.

— Здра-ссь-те, мадам! — церемонно поздоровался он, приложив руку к сердцу и склонив голову.

— Я вас здесь что-то раньше не видела. Вы что, один тут работаете? — строго спросила она.

— Ну, почему ж один, — слегка обескураженный ее тоном, ответил строитель. Потом, видимо вспомнив, что сердца женщин надо завоевывать остроумием, театрально отставил руку в сторону и продекларировал:

— «В компании с толстяком!»

— С которым «время летит незаметно»? — ехидно продолжила Александра и указала в сторону пустых пивных бутылок в углу.

— По-любому! — радостно согласился обольститель, ловко, с его точки зрения, поймав неопытную женщину в расставленную словесную ловушку. — С ним родимым, — он сделал паузу. — Электриком. Мишаней. У него сейчас перерыв. А я — Дмитрий, — с видимым удовольствием произнес он собственное имя. — Хотя, близкие мне люди, — в его голосе послышались доверительные нотки, — называют меня Димон, — протянул в нос с почти французским акцентом .

«Господи! Везет же мне на психов! — забеспокоилась Александра, разглядывая Димона. — Неужели тоже наш клиент? Судя по лихорадочному блеску глаз, похож на наркомана. Впрочем, нет, — она присмотрелась. — Зрачки нормальные. А глаза блестят от возбуждения. Ну, значит, просто пока не состоявшийся сексуальный маньяк, — успокоила себя. — Видел бы Кузя!»

Не обращая больше внимания на покорителя женских сердец, она вошла в дверной проем и оказалась в гостиной. Перегородки между комнатами уже сломали, мусор вывезли. Освободившееся пространство с пятью окнами и эркером показалось огромным. Электрика-Мишани здесь не оказалось. Пройдя в сторону будущей кухни, не обнаружила электрика и там, но по колыханию почему-то не вывезенной вместе с остальным мусором кучи грязных темно-синих тряпок, поняла, где искать.

— Извините, что беспокою! — обратилась она к куче нарочито вежливым тоном.

Куча продолжила равномерно вздыматься и опускаться.

— Э-эй! Гражданин! Пора просыпаться! — позвала уже громче.

За спиной послышалось хихиканье Димона.

— Не-ет, — со знанием дела протянул тот. — По-любому, хозяйка, так вам его не разбудить. Даже не пытайтесь. К нему подход нужен.

— Какой еще подход? — возмутилась Александра. — Кофе и булочку в постель?

— Не-ет, — снова захихикал белобрысый. — Мишаня мучное не ест, фигуру бережет. Кофе я пью. По утрам, — он облизнул губы.

— Ну, коли подход особый знаете — так подходите! — теряя терпение, распорядилась она.

— По-любому! — радостно согласился Димон. — В стороночку отойдите, да! — он отступил на несколько шагов, затем, будто перед прыжком в воду, набрал в грудь воздух и с разбегу, с пронзительным криком «Вставай, ленивая сволочь!» рухнул всем телом на Мишаню, как на огромный пружинный матрас.

— Я — электрик… — пробормотал разбуженный столь варварским способом напарник, неожиданно легко поднимаясь на ноги и сбрасывая с себя Димона, — и я не сплю, — добавил поспешно, внутренним чутьем мгновенно угадав в Александре хозяйку.

— Вы — электрик? — потрясенная увиденным, растерянно спросила она и даже отступила на шаг, чтобы охватить взглядом огромную фигуру.

— По-любому. Электрик… он, — подтвердил, поднимаясь с пола и отряхиваясь, Димон. — А вы думали, толстых электриков не бывает? Бывает.

Толстяк закивал и, наконец, прогнав остатки сна, добродушно улыбнулся.

— На самом деле, — заговорил доверительным тоном, — я за последний месяц похудел на целых десять кило!

Заметив сомнение в глазах Александры, которая не могла представить добавку в десять кило к его пышному телу, Мишаня забеспокоился:

— Не верите? А я вот еще чуток поработаю и вообще Аполлоном стану! — самонадеянно заявил он.

Сомнение с лица Александры не исчезло, поэтому будущий античный эталон стройности поспешил пояснить:

— Меня, кстати, родители Аполлоном и хотели назвать. Бабка покойная воспротивилась, — горестно вздохнул он, видимо вспомнив усопшую родственницу. — Хотя может и зря. Может, я бы тогда и не был таким. Имя, оно ведь обязывает.

Александра слушала с интересом, отчего электрик приободрился.

— Меня, кстати, в институте звали «Биг-Мак», — поведал Мишаня. — А я не обижался. Потому что мы толстяки — по природе добрые, — снова расплылся он в улыбке. — А электриком я стал по личным причинам. Из-за своей глупой наивности. Но… — он вздохнул, — не жалею…

— Ага. «Не зову, не плачу!» — видимо, решив взять инициативу в свои руки, передразнил его Димон. — Вы, хозяйка, по-любому, с ним лучше не разговаривайте. Его, блин, не остановишь, если он говорить начнет. С ним только я могу общаться, потому что у меня терпение адское.

— А вас всего двое? — прервала его Александра. — Сколько же вы ремонт-то делать будете? Я сейчас пока на даче живу…

— Не боись, хозяйка! По-любому, управимся! — обнадежил Дима. — Нас Петрович для того и поставил сюда, чтобы работы ускорить, — приосанился он. — Мы у него как бы ударниками считаемся!

Александра с сомнением покачала головой. Во-первых, трудно было представить, что при таких темпах работнички управятся даже к концу следующего года. Во-вторых, ей не нравилось слово «как бы», пришедшее вместе с незаменимым «блин» в разговорную речь на смену протяжно-соединительным «ну-у» и «во-от». «Как бы говорить», «как бы работать», «как бы мастер», «как бы писатель», «как бы политик», «как бы честный», «как бы умный» и еще много других «как бы» звучали повсюду, превращая жизнь вокруг в притворство и лукавую игру.

— А может вы пива хотите? — спросил, окончательно пришедший в себя после жесткой побудки Михаил, видимо вспомнив, что дам следует угощать.

— Пива? Какого пива? — ошарашенно переспросила Александра.

— Настоящего. Продвинутого. С мужским характером. У которого пробка прыгает, — без запинки выдал Мишаня набор рекламных слоганов.

Александра скрестила руки на груди.

— У нас, кстати, с Димоном по пиву план есть, — решил толстяк поделиться сокровенным. — Слышали, поди, по ящику: «Принеси пятнадцать пробок от… — вдохновенно начал было он.

— …и получишь шестнадцатую совершенно бесплатно! — с усмешкой закончила фразу Александра.

На простодушном лице толстяка отразилось мучительное желание решить сложную арифметическую задачу.

— Задолбала, конечно, реклама, — согласился Мишаня после некоторого раздумья. — Насилие над мозгами. Но вот что интересно…

— Вот здесь будет встроенный в стену фонтан, — прервала она электрика, показывая на толстенную капитальную стену в гостиной. Проводку сделайте. И подводку для воды.

Заметив недоумение в глазах Мишани, неосмотрительно пояснила:

— Фонтан в виде птицы-Феникс под водяным колпаком.

Толстяк задумался, разглядывая стену.

— Ну, я пойду, пожалуй, — засобиралась Александра. — Вопросы ко мне есть?

Из-за спины Мишани вынырнул оживившийся напарник, видимо, истомившийся от вынужденного молчания.

— Птица — это, по-любому, клево! Птица — это круто! — восторженно тараща глаза, протараторил он. — Мы, кстати, недавно в одном доме богатом, на Рублевке, когда работали, такую штуковину прикольную видали! Отпад! Да, Мишань? — обратился он к почему-то смутившемуся толстяку. — Скульптуру. Тоже с крыльями. Ну, этот, как его, — замялся, подбирая слово, — с крылышками…

Александра в недоумении подняла брови.

— Ну, этот… — Димон многозначительно опустил глаза к своему паху.

— Фаллос, что ли? — помогла Александра, которая, как врач, относилась к подобным словам вполне спокойно.

— Ага! — Димино лицо засияло глуповатой улыбкой. — Так вот, мне скульптор, продвинутый мужик, между прочим, историю про эту штуковину рассказал. Кстати, это он меня в вашу квартиру Петровичу рекомендовал, потому что мы вместе с ним в девяносто первом году Белый дом во время путча обороняли. Да-а, по-любому, было время. Меня даже наградить хотели, да только…

— Так что скульптор вам поведал? — вернула его Александра к теме разговора.

— А-а, скульптор, так он чего… Говорит у греков, как бы бог был — Уран. А у него жена — Гея, — Димон вдруг прервал повествование и пробормотал озадаченно:

— Кстати, я только сейчас подумал — странное для женщины имя… Гея… По– любому… Как бы, для мужика — куда ни шло, все понятно… — он впал в задумчивость.

— Эй, товарищ строитель! — Александра помахала рукой перед его лицом. — Не засыпайте. Я еще не ушла.

Дима встрепенулся.

— Так вот. И все она, эта Гея, ему детей рожала — уродов, вроде как мутантов. А он их от злости, как бы, пожирал. Но одного ребенка, Сатурна, Гея эта все же успела покормить. И, значит, как бы прониклась к нему…

— Слышь, ты, мутант, ты, блин, штробить канавки под провода собираешься? — попытался остановить словоохотливого напарника Мишаня.

— Отвали! — отмахнулся тот. — Короче говоря, этого самого Сатурна Гея, — он почесал затылок, — как бы обратно родила. Понятно, да? — с сомнением взглянул на Александру.

Та кивнула, уже сожалея, что задержалась.

— И когда этот Уран снова к жене полез, чтоб, по-любому, еще одного ребенка заделать…— рассказчик почесал затылок, — Сатурн ка-ак махнет серпом и … как ее, блин, хреновину эту по-науке…

— Фаллос! — помог на этот раз Мишаня.

— …ага… в общем — отрубил! Фаллос этот упал, но у него, прикиньте, крылья выросли, и он взлетел, — рассказчик энергично помахал руками, показывая, как все происходило.

Мишаня хмыкнул.

— И вот, скульптор этот, — Димон недовольно повысил голос, — говорит — летает, мол, эта штуковина до сих пор. Осуществляет, как бы, секс через голову. Мы же иногда, после общения с некоторыми, — он демонстративно покосился в сторону Мишани, — за голову хватаемся «Ох, затрахал, блин!» А это оно и е-есть! Встреча с летающим членом. По-любому!

Александра взглянула на часы.

— А знаете, что надо делать, чтоб полегчало? — вступил в разговор толстяк-электрик, обиженный Диминым намеком. — Представить у себя над головой этот член… с крылышками, — тоже помахал руками, выразительно глядя на напарника.

Александра прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— И-и, — толстяк занес руку над головой, — к-а-ак дать по нему, чем-нибудь тяжелым с размаху! — резко опустил руку, отчего Димон непроизвольно отступил на шаг. — К примеру… той же теннисной ракеткой. Мысленно, понятно, — с сожалением в голосе пояснил Мишаня. — Классно действует! Я пробовал!

— Спасибо за инструктаж, Михаил! — Александра признательно улыбнулась. — Очень полезный совет.

— Кстати, — вдруг озадачился электрик, вопросительно глядя на напарника. — Слышь, Димон, я только сейчас подумал. А откуда у мальца… там… серп-то оказался?

На лице знатока эпоса отразилась напряженная работа мысли.

— Ну-у, как бы… — начал было он, отведя глаза в сторону.

— Что значит «откуда»? На строительном рынке прикупил! По случаю! — послышался из прихожей незнакомый голос, и в дверном проеме появился невысокий сухопарый мужчина в кожаной куртке.

— Ну, да, точно, на рынке! — Димон даже хлопнул себя ладошкой по лбу.

Александра не смогла сдержать смех. Глядя на нее, за компанию расхохотался Мишаня, а вслед за ним — и Дима.

— Здравствуйте всем! — приветливо улыбнулся незнакомец. — Извините, коли помешал своим вторжением, но звонок не работает, — он внимательно посмотрел на Александру близорукими глазами, защищенными толстенными стеклами очков в немодной оправе. Показалось, будто запустил и мгновенно вытащил из нее невидимые щупальца. — Вы, значится, хозяйка будете, — сказал с такой интонацией, что Александра не поняла, вопрос это или утверждение.

Она кивнула, все еще продолжая улыбаться.

— Как удачно, что вы здесь оказались! — продолжил незнакомец.

Александра посмотрела вопросительно.

— Видите ли, дело у меня деликатное, не знаю даже, как подступиться.

— А вы говорите прямо, без обиняков, — предложила Александра. — Тем более, что времени у меня не много, — добавила она на всякий случай.

— Ну, что ж. Вы правы. Иногда самая короткая дорога к цели — прямая, — сняв кепку, незнакомец провел рукой по лысой, словно натертой воском, голове. — Значится так. Дело в том, что… до 1917 года в этой квартире жил мой дед.

Александра слегка напряглась — к чему это он?

Незнакомец, словно прочитав ее мысли, усмехнулся:

— Да не беспокойтесь, я не по поводу прав на наследство и реституции. В России ее никогда не будет. За исключением церковного имущества, понятно. Ну, так церковь — это святое! А в отношении других — слишком много воды утекло. К тому же, за последние годы все уже заново переделили. Кругом одни добросовестные приобретатели, — усмехнулся он. — Так вот, значится, — он потер лоб. — Разбирая бумаги умершей недавно тетушки, я обнаружил одну чрезвычайно интересную запись. Зашифрованную… — сказав это, незнакомец замолчал, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше и бросил взгляд на Диму, который слушал с полуоткрытым ртом, переводя напряженный взгляд с хозяйки на гостя.

— Вы, конечно, расшифровали, — скептически усмехнулась Александра. — А в записи, вероятно, указано место, где спрятан клад, да? Ах, как романтично!

— Как вы догадались? — ничуть не смутившись, спросил гость.

— Что, действительно клад? — чуть растерявшись, удивленно спросила Александра. — Здесь? Откуда?

— Говорят, у каждого клада двое родителей: богатство и… беда, — философским тоном сказал гость. — Так вот, значится, в этой квартире мой дед в смутное время спрятал нечто для себя ценное. И я, кажется, знаю место.

— Ух ты-ы! — простодушно воскликнул Мишаня, в глазах которого призрак набитого флибустьерами парусного фрегата под костисто-черепастым флагом уже поплыл в сторону необитаемого острова забирать спрятанные когда-то несметные сокровища.

Лицо Димы, напротив, окаменело. Похоже, он сильно сожалел о том, что еще вчера не снес все оставшиеся в квартире перегородки, а заодно по кирпичику не перебрал несущие стены. Желательно без присутствия посторонних. Опасность обрушения дома его, похоже, ничуть не пугала. Он недовольно зыркнул на все еще добродушно улыбающегося Мишаню.

Незнакомец же весело подмигнул ошарашенным строителям.

— Послушайте… — он сделал паузу, вопросительно глядя на хозяйку.

— … Александра.

— Тезка, значится. Я тоже Александр. У вас рабочие, часом, не из ближнего зарубежья? Уж очень любопытные.

— Нет! — в один голос прокричали приятели.

— Я, по-любому, из Текстильщиков! — засуетился Димон. — Меня Дмитрий зовут. А фамилия — Бушинский. Хотите, паспорт покажу? Я, как бы, москвич во втором поколении! — в его голосе прозвучала уязвленная гордость. — А вот он — Мишаня, как бы, вообще с Таганки! И фамилия у него редкая. Знаете какая? Прибыль. Михаил Тихонович, – уважительно проговорил Дима.

Мишаня утвердительно кивнул, а Александра посмотрела на него почти восхищенно. Такая фамилия в ее практике попалась впервые.

— Ну, простите, мужики. Спросил, не подумав, — гость поднял руки вверх. — А коли так, — он повернулся к хозяйке. — Не возражаете, если я ваших орлов немного поэксплуатирую?

Александра пожала плечами.

«Нелепая ситуация. Бред какой-то!» — подумала она, нащупывая в кармане мобильник.

— Значится, так, — гость вместе с рабочими двинулся в сторону кухни. — Вы оба поступили в мое распоряжение для поиска клада. Будете работать кладо…

— …вщиками! — торопливо добавил Дима, преданно заглядывая в глаза новому руководителю работ.

— Ну да, ими самыми, — улыбнулся тот. — Теперь, значится, хлопцы, несите лестницу и прихватите инструменты.

Александра, на всякий случай набрав на мобильнике номер Вадима, последовала за кладоискателями. Вадим ответил почти сразу, будто ждал звонка.

— Слушай, Вадька! — торопливо начала она говорить, прикрыв трубку ладошкой. — У меня на новой квартире, ну, ты знаешь — Кузина на Арбате, такое творится, что… — не закончила фразу. — В общем, я здесь, а ты трубку пока не отключай, и я отключать пока не буду, — попросила нарочито громко. — Потом все объясню. Просто сделай, что прошу, — вполголоса закончила разговор и незаметно выключила мобильник.

Стремянка, без промедления установленная в нужном месте, жалобно скрипнула, лишь только Мишаня взгромоздился на первую ступеньку.

— Ты, блин, Мишаня, с дуба рухнул — на такую хилую лестничку залезать? — придерживающий лестницу Димон мгновенно оценил грозящую опасность и решительно потребовал поменяться местами.

— Вот и хорошо, вот и славно! — бормотал он, поспешно карабкаясь наверх сам. — Хозяин, по-любому, командуй, здесь что-ли потолок вскрывать?

Гость молча кивнул. Старые обои вместе с еще более старыми газетами с сухим треском облетели на пол, обнажив дощатый потолок.

— Доски отрывай теперь! — подал голос Мишаня.

— А без тебя, блин, я как бы не знаю, что делать? — огрызнулся Димон. — Принимай лучше доски!

Открывшийся через пару минут узкий проем манил запахом тайны. Засунув туда голову и руки, Дима начал торопливо шарить в дыре.

— Ничего нет, — раздался его растерянный голос. — А ты чего, блин, столбом стоишь? — выглянув из проема, рявкнул он на толстяка. — Давай, по-любому, фонарь тащи!

— Какой же электрик без фонаря? — Мишаня, довольный собственной предусмотрительностью, торжественно извлек небольшой фонарик из кармана. — Пли-и-з! — блеснул он школьными знаниями английского, видно уже представив себя богатым туристом, объезжающим страны ближнего и дальнего зарубежья.

Дима снова просунул голову и руку с фонарем в проем.

— Кажись есть! — сладострастно простонал он сверху…

* * *

— Мы достали то, что вам нужно! — хрипловатый голос в телефонной трубке подрагивал от возбуждения. — Родилась семимесячной… соединение Солнца, Венеры, Юпитера и Плутона… и все остальное, как заказывали! Да-да. Славик просто гений! Защита на «компе» у мужика примитивная, а русские хакеры — рулят! Все понял. Подробности сообщу позже, и не забудьте, о чем договаривались.

* * *

— А может, все-таки, по-любому, откроем? — Димон вожделенно смотрел на небольшую, украшенную непонятными знаками, металлическую шкатулку, извлеченную из деревянного ящика вместе с конвертом, запечатанным непривычной для современных глаз сургучной печатью, и тетрадь с пожелтевшими листками. — Как бы клад все-таки! Может там карта какая внутри есть или еще чего? — блеснул он жадным взглядом.

Гость, только что закончивший чтение письма из конверта, решительно помотал головой:

— Здесь ясно написано: открывать шкатулку без ключа нельзя. Пропадет все, что внутри.

— А все, найденное на территории нашей родины — по-любому, родине нашей принадлежит! — неожиданным фальцетом провозгласил Димон, не в силах оторвать взгляд от находки.

— О-о-о! — гость залился смехом. — Похоже, сейчас под звуки гимна и залпы артиллерийского салюта сюда внесут российский триколор!

— Какой еще такой триколор? — глядя исподлобья, неожиданно злобно пробурчал Дима, покручивая молоток в руках.

Александра на всякий случай встала поближе к гостю и нащупала на телефоне кнопку повторного набора.

— Государственный стяг! — пояснил гость, похоже развеселившись еще больше. Бросив успокаивающий взгляд на Александру, встал между ней и Димой, достал из портмоне зеленую стодолларовую бумажку и как бы невзначай пронес ее около носа поборника экономических интересов родины.

— Скажите, Дмитрий, а сто иностранных долларов, полученных за реально выполненную работу, помогут вам избавиться от чувства ложного патриотизма и желания срубить бабки на халяву?

Дима, будто отгоняя испугавшие его самого мысли, помотал головой, криво усмехнулся и положил молоток на ступеньку стремянки.

— А двадцать пять процентов, по-любому как бы принадлежащих нашедшим… и их помощникам? — прогнусавил он, делая еще одну попытку присоседиться к несметным богатствам.

— Ну, не хотите, как хотите! — банкнота направилась в нагрудный карман куртки.

Строитель, видимо, не ожидавший такого развития событий, поспешно протянул руку.

— Согласен! По-любому! Но рублями по курсу нашего ЦБ плюс три процента! — потребовал он, с нечеловеческой скоростью совершив в уме какие-то сложные подсчеты и косясь на благодушно улыбающегося Мишаню. — Потому что доллар падает, а рубль укрепляется.

— Может, все-таки возьмете зелеными? — с усмешкой поинтересовался несговорчивый гость.

Дима скривился и обреченно махнул рукой. Заполучив банкноту, цепкими пальцами провел по верхнему краю, проверяя выпуклость букв. Видимо рельефность надписи его удовлетворила, в связи с чем зеленая бумажка исчезла у него в кармане. Но жаба все еще душила.

— По-любому, маловато, конечно, будет, а, хозяйка? — просительно обратился он к Александре.

— А что, взаправду там написано, что если без ключа силой открыть, то все пропадет? — вступил, наконец, в разговор Мишаня, обращаясь к гостю.

— Да! — твердо ответил тот и, вручив шкатулку Александре, легонько подтолкнул ее к выходу.

— Э-э-х, ё-мое, — горестно вздохнул Мишаня, расставаясь с наивной детской мечтой о богатом кладе, а заодно и с осмысленной взрослой — о сытой, не хлопотной жизни в деревенском домике, баньке на берегу тихой речки, с камышами, кувшинками и водяными лилиями, утренней рыбалке со стульчика под развесистой ивой и парном молоке из-под соседской коровы, набравшейся природных соков на вольном луговом разнотравье.

— Эх, блин, Мишаня! Вот так люди запросто в одночасье богатеют! Раз — и в дамках! А мы с тобой всю жизнь будем цементную пыль глотать. По-любому, кабы кто другой сегодня был вместо тебя в товарищах, и мы б могли… — донесся до Александры, уже стоявшей в лифтовом холле, скорбный Димин голос.

* * *

«Чтобы занять блондинку на пару часов, надо дать ей в руки листок бумаги, на обеих сторонах которого написано „Переверните!“» — вспомнился Александре старый анекдот. — Чтобы довести до бешенства любую женщину, надо дать ей в руки коробочку и запретить открывать! — возмущенно подумала она, рассматривая лежащую на коленях шкатулку. — Можно потрогать, погладить, понюхать, даже лизнуть можно, но все — снаружи. Что же там внутри? Замочной скважины нет. Выемка квадратная сбоку с углублениями, — на всякий случай еще раз попробовала подцепить ногтями плотно прилегающую крышку. — Даже щели не видно», — опять потрясла шкатулку.

— И почему это без ключа открывать нельзя? — пробормотала она. — Что там еще пропадет? А если я вообще никогда ключ не найду? — почувствовала раздражение к новому знакомому. — И зачем он мне ее отдал? «Ваша квартира — значится и шкатулка ваша!» — передразнила Александра щедрого, но уже почти ненавистного тезку по мужской линии.

«Лучше бы этой шкатулки вообще не было. Сколько еще мучиться придется? Может, всю жизнь!» — мысль показалась ей ужасной.

— А потом написать в завещании: «Дорогие потомки! Оставляю вам в наследство шкатулку, в которой неизвестно что лежит, но открывать ее без ключа никак нельзя, потому, что это „неизвестно что“ пропадет!» — проговорила она, немедленно представив укоризненные глаза несчастных потомков.

«Может, на рентгене просветить? — пришла ей в голову свежая мысль. — Ага! А потом Вадька прикалываться будет! Надо подумать, кто из знакомых на таможне работает, — осенило ее. — С их аппаратурой… нет ничего тайного, что не стало бы явным», — она приободрилась.

— Ну, где там мой верный Отелло? Давно что-то Кузя ничего полезного не делал! — воскликнула она, поставила шкатулку на стол и набрала номер на мобильнике.

Поклонник снял трубку сам. Видно, уже уехал с работы.

— Кузенька! Привет! У тебя есть шанс увидеться со мной… Как где? На таможне… Да все равно — хоть в Шереметьево, хоть во Внуково, хоть в Домодедово. Мне надо одну штучку просветить… Подарок, который открывать нельзя… Да какая разница от кого? Ты его не знаешь… Ты же не хочешь, чтобы я умерла?… От любопытства, конечно… Хорошо. Завтра. Утром. Часов в двенадцать. Нет, лучше в час. Я завтра с утра к маме собираюсь. Договорились… В Египет? А почему я должна передумать? Я туда уже целый месяц собираюсь. Все. Пока, — Александра отложила мобильник и, бросив взгляд на шкатулку, залезла в сумочку. Достала оттуда визитку нового знакомого.

— «Онуфриенко Александр Васильевич. Хороший человек», — ехидным голосом вслух прочитала она и поморщилась. — Ничего себе хороший человек! Подвергать женщину такому испытанию! Варвар! Садист! — ворчливым голосом сказала она, хотя в душе, пожалуй, была рада, что с ним познакомилась. Жизнь старательно подбрасывала ей нужных, реже — интересных людей. А Онуфриенко показался интересным.

«Женщина — в прошлом символ любви, превратилась в символ секса, — помнится, так сказал он в машине, когда она его подвозила до Филевской. — Раньше женщины были богинями или, как минимум, прекрасными дамами, которым служили благородные рыцари и кавалеры, приходившие в возбуждение от одного вида обнаженной щиколотки или плечика и готовые на все за благосклонный взгляд». Красиво! Хотя, таких женщин было совсем немного, — подумала она. — А вот мужики-романтики сейчас большая редкость. Чаще — циничные покупатели. Оценивают женщину как товар. Одни — как эскорт-приложение, другие — как домработницу. А сами женщины? Многие с удовольствием в товар превращаются. Точнее — в аукционный лот и аукциониста одновременно. При помощи модных шмоток, стилистов, стоматологов и пластических хирургов «тюнингуют» себя до полного «гламура», а потом выставляет свои прелести на продажу. Хотя, бесспорно, сейчас женщины стали свободнее, чем раньше. Богатые — уже сами выбирают и покупают сексуальных утешителей. Да только нужна ли женщинам такая свобода, когда мужиков приходится не только обхаживать, но и содержать, а случается и защищать?»

Александра покрутила визитку в руках.

— Господи! Он же — Онуфриенко! Онуфрий! НФР! — вспомнила запись из истории болезни.

«Совпадение? А может это он и есть? Тот самый „пребывающий в состоянии благости“? Надо бы узнать при случае, когда он отмечает именины? Не двенадцатого ли июня? И если да — это невероятная удача!»

— Значит, день прожит не зря, — довольным голосом похвалила она себя, потом еще раз провела рукой по таинственной шкатулке, вздохнула, вытащила из сумки найденную на квартире тетрадку, которую Онуфриенко, быстро перелистав и пробежав глазами в машине, со словами: «Рукопись, которая может изменить вашу жизнь» тоже вручил ей, устроилась в кресле, включила торшер, но вдруг вспомнила, что забыла позвонить Вадику.

«Бедняга, наверное, до сих пор от телефона не отходит», — подумала она и торопливо набрала номер.

Вадик ответил после первого же звонка.

— Вадюша, привет! Ты не поверишь, что у меня в квартире нашли! — сказала она торжествующе.

— И что же? — немного напряженно спросил он.

— Как что? Клад!

— И что там? Золото, бриллианты? — в голосе Вадима послышались смешливые нотки.

— В том-то и дело, что не знаю. Открывать нельзя, а то все пропадет.

Молчание на другом конце телефонной линии свидетельствовало — собеседник размышляет.

— Стухнет, что ли? — спросил оннаконец. — Так ты не жди, сразу съешь или в холодильник убери, — хмыкнул он.

— Да ну тебя, Вадька! Я серьезно.

— И я серьезно. Если одна сразу съесть не можешь — друзей в гости пригласи. Меня, например.

— Ты об эту шкатулку зубы обломаешь!

— А-а! Так там шкатулка.

— А я тебе что говорю! Шкатулка, которую открывать нельзя.

— Не бери в голову, Сандрочка, привози, у нас в шестой палате «медвежатник» под психа косит.

— Я же говорю — открывать без ключа нельзя, потому что все содержимое пропадет.

— Это ты в инструкции пользователя прочитала? – язвительно поинтересовался Вадим.

— НФР сказал.

— А НФР это…?

— А, шизофреник один! А может мошенник. Я его исследую.

— А-а! — понимающе протянул Вадим. — Слушай, Сандрюсь, может тебе все же обратно… к нам… на работу. Витаминчики поколем, а? — было слышно, что он с трудом сдерживает смех.

— Зараза ты, Вадька! Вот в Египет съезжу и… уволюсь!

— Сандрочка, прости! Прости меня неразумного! Не увольняйся! — запричитал он. — Не губи отечественную психиатрию! — все же не выдержал и рассмеялся. — А если честно, Сандрюся, — уже серьезным тоном продолжил он, — я скучаю. Очень. Вчера тебя увидел — и понял. Привык каждый день видеть…

– Устойчивые привычки, Вадюша, верный признак старения, – насмешливо сказала она…

…«Итак, — отключив мобильник, Александра взяла рукопись, — что же мы будем сегодня читать по воле „хорошего человека“»?

* * *

Дождь моросил второй день подряд, замазывая угрюмый город и мрачную Темзу серыми водяными разводами. Холодный ветер пронизывал улицы и переулки, тщетно стараясь сдуть тяжелое облако, опустившееся на землю. Тусклый свет газовых фонарей подрагивал синеватыми бликами на мокрой брусчатке. Изредка то здесь, то там из туманной дымки неожиданно возникали тени прохожих и тут же исчезали, будто растворившись навсегда. Чуть ссутулившийся человек был под стать теням — руки и ноги казались длиннее, чем требовалось для высокой худой фигуры, раскрытой для порывов ветра не застегнутым широким плащом, который, очевидно, пребывал в недовольстве от столь небрежного к себе отношения и потому норовил сползти то с одного, то с другого плеча. Подойдя к угловому дому на перекрестке, человек поднял голову и, присмотревшись к номеру, подошел к двери, тщательно вытер ноги о зеленый ворсистый коврик, несколько раз постучал скобой дверного молотка о железную пластину, подождал немного, затем постучал снова, уже громче. Послышался лязг отодвигаемого засова, и дверь распахнулась.

— О, наконец-то, Владимир! — воскликнул открывший дверь мужчина лет тридцати с рыжей курчавой головой и пронзительно-синими глазами, с радостной улыбкой раскрывая объятия. — Я уж мыслил, не придешь сегодня.

— Не обессудь, Саша, засиделся в библиотеке, счет времени потерял, — смущенно улыбнулся гость, перешагнул порог дома, воздух которого был пропитан терпким запахом благовоний, и с удовольствием стянул с плеч мокрый плащ. — Я сам, признаюсь, сконфужен и…

— Да я все понимаю, — усмехнулся курчавый. — Библиотека Британского музея — ловушка для русских умов. То ли она им служит, то ли они подпитывают ее своими мозгами, — он принял плащ и повесил на вешалку. — Иди же, ждут тебя, — указал рукой в сторону лестницы на второй этаж.

Лицо вошедшего отразилось в круглом массивном зеркале, и он невольно встретился глазами с собственным отражением: длинные прямые волосы почти до плеч, нос правильной формы, чуть изогнутые, будто в капризной гримасе, губы, полуприкрытые темной полоской усов, выразительные глаза под густыми бровями. Отражение глядело настороженно, словно и не было двойником, а напротив, само присматривалось к новому лицу.

— Идем же, — повторил курчавый, легонько подталкивая гостя к лестнице.

Они поднялись наверх, прошли по коридору, освещенному масляной лампой, и оказались в небольшой комнате, посреди которой за небольшим круглым столиком на высокой ножке, заставленном свечами, сидела седая женщина в темно-синем шелковом одеянии. Движение воздуха заставило огоньки свечей дрогнуть, и они с легким потрескиванием принялись перешептываться друг с другом: «Приш-шел. Приш-ш-шш-ел…»

— Миссис Бриксон! — торжественно обратился к хозяйке курчавый. — Позвольте представить вам своего знакомца из России, человека во многих отношениях почтенного, нашего молодого, но уже знаменитого философа Владимир а Соловьева, сына любезного Сергея Соловьева, историка, с которым, кажется мне, вы были знакомы.

Миссис Бриксон, молча всматриваясь в гостя, протянула ему левую руку. Маленькая бледная ладонь, словно не ощущая пламени, застыла над свечами, которые замерли, подобно диким зверькам, заметившим зависшую над ними плеть дрессировщика. Соловьев почтительно склонил голову к ладони хозяйки, но тут же отпрянул — лицо его обдало жаром и показалось, будто несколько десятков огненных стрел, выпущенных в него, стали мешать дышать и видеть…

Воспоминания, словно воск, вытопленный из обожженного мозга, мгновенно выплыли из памяти…

Молебен в храме, и он, десятилетний, стоит рядом с горящими свечами. Не отрываясь, до болезненной рези, смотрит на одну из них, ту, что на уровне его детских глаз, наблюдая за крошечной, похожей на женскую, фигурку внутри пламени. И вдруг — он никогда не забудет — все вокруг будто смолкло — и голос настоятеля, и песнопения прихожан. Пламя дрогнуло, отбросив неожиданный лазоревый блик на икону Божьей Матери. Фигурка метнулась из стороны в сторону и, начав увеличиваться, перед ним во весь рост предстала прекрасная женщина с сиянием вокруг головы и белой лилией в руках…

Видение продолжалось лишь мгновение, но осталось в памяти и душе на всю жизнь…

Он поднял глаза на миссис Бриксон. Хотя его растерянность длилась лишь мгновения, но и этих коротких мгновений было достаточно, чтобы губы хозяйки дрогнули в легкой усмешке, заметив которую, Владимир , обеими руками крепко ухватившись за край столика, снова наклонился и прикоснулся губами к неожиданно прохладной ладони, все еще ожидающей над свечами прикосновения губ гостя.

— Благодарю вас, мистер Ревзин, — еле заметным жестом хозяйка приказала провожатому оставить их одних. — Вы себя не любите, друг мой?— мягким вкрадчивым голосом спросила гостя, когда Ревзин покинул комнату.

— Никогда не мог дать себе ясного в том ответа. Но почему вы так решили?— Владимир опустился на стул с резной спинкой и внимательно посмотрел на хозяйку.

Миссис Бриксон вызывала у него любопытство. О ней, знаменитой на всю Европу предсказательнице, он услышал в первые же дни пребывания в Лондоне, куда, после окончания университета и года обучения в Московской духовной академии, приехал для изучения индийской, гностической и средневековой философии. Миссис Бриксон называли северной Сивиллой, и это имя по первому впечатлению действительно подходило ей.

— Почему я так решила? Мне не хотелось бы отвечать на ваш вопрос прямо. Допустим… вы не взяли мою руку в свою, а склонились над огнем так, будто приносили себя ему в жертву, не оставляя между ним и собой никаких посредников.

— Кроме вашей ладони, — уточнил Соловьев.

— У вас было такое лицо… будто с обрыва прыгать собрались, — продолжила хозяйка.

— Напротив, — смущенно улыбнулся он, — я так трусил, что ухватился за край стола обеими руками! Я просто усмотрел в вашем жесте некое тайное значение и понял, что должен пройти через огненное посвящение. Впрочем, я был бы совершенно счастлив, если бы вы продолжили свой рассказ обо мне. Нам ведь только кажется, что мы хорошо знаем себя…

— Хорошо. Я продолжу.

Владимирустроился поудобнее.

— Что ж… — Миссис Бриксон, полуприкрыв глаза, на мгновение задумалась. — Я вижу, что в вас очень рано проявилось мистическое начало.

— Мистика — логика небес, — не удержался гость.

— Очень рано, — чуть поморщившись, продолжила хозяйка. — Вас посещали видения. Вы чувствовали себя очень одиноким среди людей, потому что долго не могли найти самого себя. Ваша вера в Бога была в один день опрокинута вместе… — она запнулась, будто удивившись собственным словам, — с поверженным крестом…

«Поверженный крест… постыдное воспоминание! Хотя было и такое. До сих пор перед глазами стоит искаженное гневом лицо местного мужика», — Соловьев опустил глаза, пряча от хозяйки мысли.

Подростком он действительно пережил религиозный кризис, завершившийся победой атеизма. Стал последователем нигилистически настроенного философа и писателя Писарева и… выбросил в сад все иконы. А однажды, гуляя с братом в Покровском-Глебово, забрел на кладбище и там, внезапно впав в какое-то безумное состояние, повалил крест на одной из могил и принялся прыгать на нем. В чувство своим криком и кулаками его привел местный мужик.

— …да, с поверженным крестом, — повторила Сивилла. Ее взгляд был направлен чуть выше головы гостя, словно она внимательно всматривалась в то, что находится за его спиной. — Но это длилось недолго. Вы вновь обрели Бога, но пришли к нему не через чувство, а через разум…

«Да, да, именно так», — мысленно согласился Соловьев.

— Сейчас вы увлекаетесь спиритизмом… — хозяйка взглянула ему прямо в глаза. — Да, я вижу — заговорила она нараспев, — вы са-ами прекра-асный ме-едиум… о-очень редкий… редкий… ме-едиум… вы верите во все сверхъестественное, но не уверены в себе… не уверены…

Соловьев перевел дух, только сейчас заметив, что слушает, затаив дыхание.

— Оч-чень интересно! — наконец, выговорил он. — Вы правы. Я на самом деле не только верю во все сверхъестественное, но, собственно говоря, только в это и верю. Но меня привела к вам одна история… — он запнулся, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Видите ли, так случилось, что я…

— Зна-аю. Я ви-ижу. Вы были влюблены, и сейчас вам отказали. Не переживайте. Ваша привязанность длилась … — Сивилла прикрыла глаза — четыре … да — четыре года… и это была какая-то ваша родственница…

— Кузина, — кивнул Соловьев. — Катенька. Натура нежная, тонкая, еще очень юна, но с годами обещает сделаться красавицей. В последнее время меня все время мучило ощущение, что она общается со мной более по привычке, чем по внутренней потребности. Всякий раз, прощаясь, я уносил с собой впечатление восхищения, смешанное с мучительной тревогой… и вот…

— Это — не ваша женщина, — сухо проговорила Сивилла. — Вас ждет иная любовь, которая перевернет вашу жизнь.

Возникла пауза. Стало слышно, как за окном лениво переругиваются бродячие собаки.

— Когда?— хрипловатым от волнения голосом спросил он.

— Скоро.

— Когда?— он подался вперед.

— Очень скоро. Но…вот что я вам скажу… — предсказательница помолчала, — …берегите вашу голову, мой дорогой. От ударов внешних и… внутренних. Ваш мозг очень гибок и податлив, но не внедряйтесь за границы, которые пересекать не дозволено. Это все, что я могу вам сказать. Идите, — она неожиданно легко поднялась с места. — Большего вам знать не следует.

Соловьев медленно поднялся вслед за хозяйкой.

— Подождите минуту. Подойдите сюда. Ближе! — вдруг приказала она. — Сейчас вы сделаете следующее, — указала рукой на свечи. — Наберете в грудь как можно больше воздуха и резко, толчком выдохните одним разом. Вместе с этим выдохом из вас уйдет все то, что мешает вам жить и верить в себя. Вы хорошо меня поняли? Не дуть на свечи, как на именинном пироге, а выдохнуть — резко и одним толчком, с силой. Так, чтобы свечи погасли. Приступайте. Я выйду из комнаты.

Проводив хозяйку взглядом, Соловьев набрал воздуха в легкие и, наклонившись над столом, с силой выдохнул: «Х-хха».

Свечи погасли. Все. Кроме одной…

…В итальянской таверне, куда он вместе с Ревзиным отправился после сеанса, было многолюдно и шумно. Пробравшись между столиками, они расположились в дальнем углу у прохода на кухню, откуда исходили дразнящие запахи.

— Ну, ты доволен знакомством? — раскрыв меню, поинтересовался Ревзин.

— Сам не знаю, — Соловьев пожал плечами. — Как-то все быстро получилось, толком и не пообщались. Мне думалось, это по-другому будет.

— Прямо не знаю, что заказать, — озабоченно пробормотал Ревзин и, оторвав взгляд от меню, вопросительно посмотрел на приятеля.

— Да ты не мучайся, Саша, — понял его Владимир , — я сам закажу, знаю, у тебя денег сейчас немного.

— Уж окажи дружеское содействие! — приятель с облегчением передал ему меню и улыбнулся пухленькой кареглазой брюнетке в зеленом передничке поверх серого платья, подошедшей к столу, чтобы принять заказ.

— Принесите все как обычно, только на две персоны, — попросил Соловьев.

— Конечно, мистер Владимир , — кивнула та и, одарив друзей игривым взглядом, направилась в сторону кухни, повиливая округлыми бедрами.

— Ба, так ты здесь завсегдатай и, похоже, пользуешься успехом! — заулыбался Ревзин.

— Я или ты? — Соловьев, всплеснув руками, вдруг заливисто захохотал так весело и заразительно, что посетители вокруг, поглядывая на него, тоже невольно заулыбались.

— Ну ты и смеешься! — воскликнул Ревзин. — Вон, даже предметы неодушевленные твоего смеха не выдерживают, — он поставил неловко опрокинутую приятелем солонку на место.

— Предметы, говоришь? Это не предметы, а приветы. От матушки моей, Поликсены Владимир овны. Она, когда на нас, детей сердилась, всегда отталкивала от себя что-нибудь, оказавшееся под рукой на столе. Правда, в отличие от меня, у нее это был верный признак не благодушия, а напротив, душевного непокоя.

Девушка уже через минуту вернулась с корзиночкой хлеба и кувшином, ловко налила вино в бокалы, при этом будто нечаянно прижавшись бедром к плечу Ревзина. Тот поднял голову и подмигнул ей. Она, весело стрельнув глазами в его сторону, смахнула пухленькой ручкой просыпавшуюся соль со стола прямо на пол и, не оглядываясь, походкой женщины, которая знает, что ее провожают взглядом, направилась на кухню.

— За знакомство с Сивиллой! — поднял бокал Соловьев и сделал глоток. — Неплохо. Хотя немного переохладили, но по мне сейчас — в самый раз. А ты чего раздумываешь? Пей! Вино, я тебе скажу, такая штука… такая штука… — он покачал головой и, дождавшись, пока приятель осушит свой бокал, задумчиво продолжил:

— …вино, друг мой Александр, прекрасный реактив, в котором обнаруживается весь человек: кто скот, тот в вине станет совершенной скотиной, а кто человек — тот в вине станет ангелом, — он рассмеялся.

— А ты — ангел? — насмешливо спросил Ревзин.

— Я? — рассеянно переспросил Соловьев. — Я, Саша, философ… Философ… — повторил он и задумался, уставившись взглядом в одну точку.

Ревзин, которому были знакомы внезапные перемены настроения приятеля, тоже замолчал, покручивая бокал за ножку. Соловьев ему казался человеком странным. Многое в его поведении и поступках Ревзин просто отказывался понимать, считая, к примеру, глупостью и чистоплюйством то, что Владимир , изучив в Московском Университете естественные науки, историю и филологию, магистерскую диссертацию отправился защищать в Петербург, заявив, что с его точки зрения, этого требует элементарная этика, поскольку его отец был тогда ректором Московского университета. Он, Ревзин, ни за что не уехал бы. Ни за что! Знакомые потом рассказывали, каким триумфом была для Соловьева защита. Даже академик Бестужев-Рюмин заявил, что «Россию можно поздравить с гениальным человеком». А Замысловский, которого Ревзин терпеть не мог, выйдя с защиты, восторженно воскликнул, что Соловьев «стоял, точно пророк»! Вот и здесь, стоило этому «пророку» заявиться в Лондон и уже из салона в салон полетели слухи о необыкновенном русском. Чем он, Ревзин, хуже? К тому же стихи пишет и прозу. И неплохо, говорят, пишет!

Девушка, поставив на стол тарелки со спагетти и овощами, бросила взгляд сначала на отрешенное и, казалось, разом осунувшееся лицо Соловьева, а потом вопросительный — на Ревзина. Тот заулыбался и, жестом показав, что с приятелем все в порядке, начал ковырять вилкой в тарелке. Наколол кусочек какого-то овоща, похожего то ли на кабачок, то ли на тыкву. «И как можно питаться этими чертовыми овощами? — почти раздраженно подумал он. — Сейчас бы мясца, да с жирочком… так нет — терпи его вегетарианство», — бросил взгляд на Соловьева, который продолжал сидеть в задумчивости, отключившись от всего вокруг.

— Тем не менее, Владимир , полагаю, в душе ты доволен визитом? — громко спросил приятеля, пытаясь вернуть того к действительности.

— А? Что? — Соловьев встрепенулся

— Спрашиваю, доволен ли ты визитом?

— Да-да, — пробормотал тот. — Доволен.

— Она тебя великим медиумом назвала, между прочим, — сказал Ревзин и проглотил овощ.

«Черт его знает, вроде бы даже на огурец жареный похоже. Может, посолить?» — подумал он и протянул руку к солонке.

— Ну да, встреча интересная, — задумчиво сказал Соловьев. — Она — мощный спирит… Не идет что-то вино, — он жестом подозвал девушку, попросив принести два пива. — А пиво здесь…сам попробуешь, — наконец, приступил к еде. — Что касается до спиритизма — это, милый друг, вещь серьезная. Вот, к примеру, такая история как тебе покажется, — Соловьев положил вилку на край тарелки и промокнул губы краешком салфетки. — Лет двадцать тому назад, ну да, в 1853 году, в Москве в доме у Нащекина собрались друзья Пушкина. Решили спиритизмом заняться, чтобы вызвать дух великого поэта. Медиумом у них девочка была лет восьми, которая, как ты разумеешь, весьма далека была от стихосложения. Так вот, один из гостей задает вопрос: «Скажи-ка, брат Пушкин, где ты теперь?» И что же ты думаешь? — Девчушка та побелела вся, задрожала и вдруг отвечает, — Соловьевнаклонился к приятелю, чтобы тому было получше слышно.

«Входя в небесные селенья,

Печалилась душа моя,

Что средь земного треволненья

Вас оставлял навеки я…

По-прежнему вы сердцу милы,

Но неземное я люблю.

И у престола высшей силы

За вас, друзья мои, молю».

— Каково? — спросил он Ревзина, который даже перестал есть.

— Да… Однако… И каково твое объяснение?

— Не во власти моей это объяснять. Ты либо разумеешь, что есть нечто, неподвластное нашему уму, либо нет. Да вот хотя бы историю с Данте знаешь?

— Я с тобой, Владимир , уж и не знаю, чего знаю, а чего не знаю, — покачал головой Ревзин.

— Вот скажи, ты смерти боишься? — неожиданно спросил Соловьев, хитро блеснув глазами.

— Господи, с чего это ты вдруг? — Ревзин отложил вилку и нож и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Кто ж ее не боится?

— Я не боюсь, к примеру, — Соловьев кивнул девушке, водрузившей перед ними две кружки, полные золотистого напитка. — Смерть не страшна, — он с удовольствием сделал глоток. — Смерть — лишь последний шаг к Богу. Так вот, Данте утверждал, что из всех видов человеческого скотства самое подлое и глупое — верить, что после этой жизни нет другой. И сам тому дал подтверждение после своей кончины. Его сыновья, видишь ли, разбирая бумаги покойного, не обнаружили последних глав «Божественной комедии». Перерыли весь дом, но — увы! — Соловьев развел руками. — Были, кстати, они сами поэтами, не такими, как батюшка, понятно, однако, сожалея, что тот не успел закончить начатое, решили сами довершить его труд.

— И что ж? — Ревзин взял свою кружку.

— Видно не понравилась их задумка отцу, — улыбнулся Соловьев. — И вот, уж не помню, кому из них, Якобо или Пьетро, снится сон, будто появляется перед ним сам покойный Данте, окруженный сиянием, берет его за руку, подводит к стене в спальне и говорит, здесь, мол, то, что вы искали.

— И что ж, нашли? — удивленно спросил Ревзин.

— Представь себе – нашли, — кивнул Соловьев. — А я ведь, знаешь, вчера опять в салоне у Вильямса был, – неожиданно сменил он тему. – Эти лондонские спириты, скажу я тебе…— он покачал головой. — Подумать только — здесь, в Лондоне, столица спиритизма, а присмотришься, — он усмехнулся, — шарлатаны с одной стороны, слепые верующие — с другой, и крошечное зерно действительной магии, распознать которое в такой среде нет никакой, ну, точнее, почти никакой возможности! Я и Цертелеву об этом в Россию написал, мол, не поверишь, друг любезный, но знаменитый Вильямс — это фокусник более наглый, чем искусный. Тьму египетскую он произвел, но других чудес не показал. Знаешь, когда летавший во мраке колокольчик сел на мою голову, я схватил вместе с ним мускулистую руку, владелец которой духом себя не объявил, — Соловьев рассмеялся. — А явившийся Джон Кинг был также похож на духа, как я… на слона, — он снова громко захохотал.

Какое-то время они молча кушали: Соловьев с видимым удовольствием, а приятель с обреченным видом.

— Слышал, тебя обокрали? — Ревзин отодвинул опустошенную тарелку.

— Было, было! — весело закивал Соловьев. — Помогал женщине собрать рассыпавшиеся из пакета на тротуар продукты, плащ у меня — сам знаешь — широкий, вот в какой-то момент, видно, она и изловчилась. Только-только денег мне прислали из дома, хорошо не все взял с собой. А может и сам где обронил.

— Наблюдаю за тобой, Владимир , — Ревзин с удовольствием сделал глоток пива , — и когда ты в человечестве разочаруешься? Разве ж не видишь, все вокруг пропитано лукавством, лицемерием… Нравов падение… — он скосил глаза в сторону девушки, которая с подносом в руках прошла рядом, направляясь к соседнему столику. — Зло празднует победу над добром.

— В человечество, Саша, следует верить, даже если ты разочаровался в нескольких его представителях, — добродушно улыбнулся Соловьев. — А падение…что падение? Падение — лишь точка отсчета для взлета. И добросердечных людей значительно больше, чем бездушных. Однако же, важно, вбирая в себя чужую боль, не вбирать чужих сомнений в победе добра над силами зла. Сомнение в своих силах — вот капкан, в который зло ловит всех слабых духом, — он отпил пиво и промокнул рот и усы салфеткой.

В воздухе вдруг запахло чем-то паленым. Ревзин принюхался.

— Горит что-то, — обеспокоено пробормотал он, оборачиваясь. — Может, на кухне чего сожгли? — посмотрел на Соловьева, снова принявшегося за еду.

— Я только вспомнил, что не ел со вчерашнего, все недосуг было, — словно оправдываясь, сказал тот. — Да и то — после рыбного желе, которым меня супруга Янжула пичкала, аппетита пять дней как не было вовсе! — он снова добродушно рассмеялся, но вдруг, резко прервав смех, нахмурился и подался вперед.— Для установления настоящей метафизики, — проговорил он, — спиритические явления не только важны, но и необходимы, но говорить открыто об этом нельзя-я, — он помахал пальцем перед собой. — Делу это пользы не принесет, а мне доставит плохую репутацию.

— Неужто и ты тоже церковного гнева боишься? — усмехнулся Ревзин.

— Гнева не боюсь, тем более, что даже в Европе давно еретиков на кострах не жгут, однако же до истины хочу докопаться сам без внешних воздействий и давлений.

Ревзин обеспокоено втянул воздух.

— Не чувствуешь? Правда горит что-то!

— Горит и горит, — отмахнулся Соловьев. — Ежели пожар — нам скажут. Чай не костер инквизиции, — засмеялся он. — Скажи лучше, чего тебя в библиотеке-то не видно? Здесь, в Лондоне вроде как и нечем больше заниматься. Погода скучная, люди — такие же, сиди да работай.

— Я, Владимир , живу-то ведь не как ты в меблированных комнатах напротив библиотеки, а на другом конце города, — в голосе Ревзина послышались скорбные нотки. — Дороговизна помещений здесь совсем не по моему карману. Высунешь утром нос на улицу — вроде солнышко глянуло, чаю выпьешь, снова глянешь — небо в минуту тусклое, дождь накрапывает, или того хуже — грязное облако фабричного дыма, от которого все чрезвычайно быстро чернеет, даже крахмальные рубашки надо менять два-три раза в день, грязь на дороге, и никакого желания покидать помещение не наблюдается. А тебе-то не надоело гностиками да Каббалой заниматься? — он чуть отстранился, давая возможность подошедшей девушке забрать пустые тарелки.

Та наклонилась, снова, будто ненароком, коснулась пышной грудью плеча Ревзина, отчего тот замер, подхватила посуду и, повиливая бедрами, уплыла на кухню.

— Скучно, поди? Неужто ничего иное в голову не идет? — продолжил Ревзин, провожая девушку взглядом. — Женщины, к примеру. Женщины — они точно для удовольствия Богом созданы. Вот смотришь — и уже глаз радуется…

— Каббала… гностики… — задумчиво повторил Соловьев, разглядывая что-то на столе.

— Женщины, я говорю, — хмыкнул приятель.

— Каббала, гностики, женщины… Я как раз об этом, — Соловьев вскинул голову. — Ты слыхал, думаю, что человек, — ну, это всегда признавалось, — был изначально андрогинным существом, и потому разумно предположить, что он сохранит это двуполое состояние. В отношении того, как это будет сделано, существовало две точки зрения. Одна школа утверждала, что человеческая душа была разделена на две части — мужскую и женскую — и что человек остается несовершенным созданием до тех пор, пока эти части не воссоединятся через эмоции…

— Любовь, — уточнил Ревзин.

— Любовь, — кивнул Соловьев. — Отсюда — теория о «родственных душах», которые маются веками в поиске дополняющей их части разделенной души. Но вот послушай, какая штука! — он оживился. — Есть, понимаешь ли, еще одна теория, будто разделение полов произошло в результате подавления одного из полюсов андрогинного существа, чтобы таким образом жизненные энергии могли быть направлены в сторону развития рациональных мужских способностей.

— И что? — Ревзин посмотрел рассеянно и со стуком поставил опустошенную кружку на стол.

— С этой точки зрения, — продолжил Соловьев, — человек до сих пор является андрогинным существом и по-прежнему изначально духовно полон, но в материальном мире женская часть мужской природы и мужская часть женской подавлены. Однако же через духовное развитие и познание мистерий скрытый элемент в каждой природе постепенно приобретет активность и, таким образом, человек восстановит половое равновесие. По этой теории женщина эволюционизирует от положения спутника мужчины до равенства с ним.

— Таким образом женитьба…— Ревзин пренебрежительно поморщился.

—…станет союзом компаньонов, — пояснил Соловьев, — в котором два сформировавшихся индивида пробуждают друг в друге скрытые способности, помогая друг другу достичь полного индивидуального завершения. С моей точки зрения, эта теория более адекватна. Хотя есть и еще одна полностью противоположная теория и практика. Мы тут с Янжулом книгу Джона Хамфри Нойеса о «Библейском коммунизме» читали.

— И что там? — Ревзин изобразил заинтересованность на лице.

— Нойес основал в США несколько коммунистических общин под названием «Онайда», среди обитателей которых проповедовал свободную любовь. Считал правильным разорвать индивидуальные связи между мужчинами и женщинами, чтобы переключить скованную в них энергию на приверженность обществу. Социализм для него — учение о новом экономическом порядке, а коммунизм — о сексуальном. Считает, что социализм без коммунизма обречен, потому брак должен уступить свое место коммунизму. В «Онайде» все — мужья и жены друг другу, нет родителей и детей, поощряется секс, но запрещена любовь. Романтическая сторона — побоку. Все трапезы, труд и развлечения в общине коллективные. Партнеры находят друг друга в общем зале во время общего вечернего досуга, а потом на некоторое время уединяются в одной из спален. Но не на всю ночь во избежание романтических привязанностей.

— Интересно, — протянул Ревзин, глаза которого возбужденно заблестели. — Чем-то напоминает четвертый сон Веры Павловны в «Что делать?».

— У Чернышевского все гораздо… — Соловьев запнулся, — утопичнее, что ли, светлее и по-литературному — красивее. Хотя, помнится, — он наморщил лоб, — слова «любовь», по-моему, в сне Веры Павловны тоже нет. «Радость» есть, «веселье» есть, «наслаждение» есть, а «любви» нет. И вправду что-то горит, — он принюхался и огляделся. — Пойдем отсюда от греха подальше. Да и закрываются они скоро, — положил на стол несколько монет и встал из-за стола.

— Да-да, пойдем, — Ревзин медленно, будто обдумывая что-то, поднялся следом и направился к выходу, бросая взгляды в сторону кухни, откуда, словно ненароком, выглянуло озорное личико, — от греха, — добавил он и подмигнул девушке, на лице которой появилась обнадеживающая улыбка.

Вышли на улицу. Соловьев подхватил рукой цилиндр, чуть не слетевший с головы под порывом ветра.

— Мерзкий, мерзкий климат, — проворчал он. — Ни зимы, ни лета. Даже солнце и то в вечной каминной дымке. Не зря все наши разъезжаются. И Ковалевский, и Капустин. Остались только мы с тобой да Орлов.

— Это какой же Орлов?

— Дьякон русской церкви.

— А ты как, Владимир , тоже собираешься?

— Мне ехать отсюда еще рано. Поживу до будущей весны, тогда уж… Задумал я, понимаешь ли, один важный труд… — Соловьев замолчал, провожая взглядом кэб, прогромыхавший по булыжной мостовой.

— Поеду я, Владимир , — Ревзин, прерывая разговор, протянул руку для рукопожатия. Поздно уже. Хозяйка на порог не пустит. Спасибо за ужин.

— Да-да, езжай. Мне тоже…пора… — рассеянно махнув рукой, Соловьев в раздумье медленно двинулся в сторону дома, не заметив, как его приятель, подождав немного, снова нырнул в таверну…

* * *

Водяная пыль, прыснувшая с неба на лобовое стекло машины, напомнила о скором окончании «бабьего лета». Стеклоочистители призадумались на секунду, но все же нехотя сделали свою работу. Порыв ветра полоснул по макушкам деревьев вдоль дороги, срывая разноцветное убранство и закручивая листья в феерическом прощальном танце. Заходящее солнце, с трудом прорвав одиноким лучом дождливую черноту горизонта, бросило беглый взгляд на серый город и снова спряталось, словно ужаснувшись увиденному. Радиопередача прервалась сообщением о пробках на дорогах, которое напоминало сводку из района боевых действий.

«Потери узнаем вечером», — подумала Александра и перестроилась правее, чтобы пропустить прилепившуюся сзади «девятку», водитель которой явно искал повод попасть в новостной блок о дорожных происшествиях.

Когда она подъехала к дому, черный Кузин «мерседес» уже стоял на площадке возле участка. Она вышла из машины, чтобы открыть ворота. Водитель, степенный Петр Петрович, оторвавшись от телевизионного экрана на передней панели, приспустив стекло, с достоинством кивнул и проинформировал о том, что Алексей Викторович пошел в дом, потому что уже минут пятнадцать как приехал. Это было похоже на упрек. Отношение Петра Петровича к ней было неровным и колебалось в зависимости от ее отношений с Кузей в диапазоне от уважительно-подобострастного до осуждающе-недоуменного. В последнее время он, судя по всему, занял выжидательную позицию, решив просто наблюдать, хотя его взгляд по-прежнему говорил: «И чего ты, девка, выкобениваешься? Другая б с закрытыми глазами за такого жениха выскочила».

— Резину скоро надо будет на зимнюю менять, — помогая открыть ворота, не преминул наставительно напомнить Петр Петрович, с тем превосходством в голосе, которое слышится у всех пожилых и многоопытных водителей по отношению к женщинам, не способным отличить аккумулятор от генератора.

— Посоветуйте потом, Петр Петрович, какая лучше, «Гудиер», «Мишлен» или «Пирелли»? — небрежно бросила Александра названия, усвоенные из рекламы, и снова села за руль, чтобы загнать машину в гараж. — Ворота закроете? — попросила Петра Петровича, который, погрузившись в размышления над тайнами качества шинной продукции, молча кивнул…

…Кузя, удобно расположившись на диване перед телевизором, что-то жевал.

— Добрый вечер, Сашенька! — радостно пробасил он и поднялся навстречу, раскинув руки.

— Алексей Викторович! Вы когда соизволите мне ключ от дома отдать? — Александра увернулась от объятий. — Может, я с любовником приехала, а тут ты сидишь.

— Ага. Ключ отдам, — пообещал он. — На таможню тоже с любовником поедешь? — все же бросил обеспокоенный взгляд ей за плечо. — А где ж любовник-то? — спросил подозрительно.

— Отстань! В багажнике — в пакете! — отмахнулась Александра, решительно направляясь к холодильнику. — Мне не до шуток, когда я голодная. Когда я голодная — убить могу!

— Голодная? — удивленно переспросил Кузя.

— Так спрашиваешь, будто обед приготовил, — она печально осмотрела содержимое холодильника и, повертев в руках упаковку со сметаной, украшенную молодецкой надписью «Подружись с Изидой новой, будешь сытым и здоровым!», возмущенно воскликнула:

— А где мой сыр?

— Ты имеешь в виду такую ма-аленькую сухую корочку? — смущенно спросил Кузя, отводя глаза в сторону.

Она кивнула.

— Грустную такую, скукоженную? — на всякий случай уточнил он.

Александра подозрительно прищурилась и кивнула еще раз.

— Я, Сашенька, понимаешь ли, ее съел. Чтоб не мучилась. Переживешь?

— Всю?! — голосом, который шел из самой глубины измученного очередной диетой желудка, воскликнула она, гневно глядя на Кузю, который старательно изображая смущение, съежился и вжался в спинку дивана.

— Это, между прочим, был мой обед! — сообщила Александра трагическим голосом. — Твердый сорт сыра с пониженной жирностью.

— Бедная моя, опять на диете, — фальшиво посочувствовал он.

— Теперь уже пощусь, — ехидно уточнила она. — По твоей милости, между прочим.

Вероломный пожиратель сыров виновато потупился.

— Не переживай, Сашенька. Там в уголке холодильника в фольге полкусочка еще осталось. И вот вино еще есть, — указал на открытую бутылку. — А я тебя после таможни в рестора-а-анчик хотел сводить, — пряча змеиную усмешку, голосом демона-искусителя протянул он. — Очень, кстати, прилично готовят. Особенно— рыбу. Речную форель. Как в рекламе.

Александра, бросив на него негодующий взгляд, снова открыла дверцу холодильника, извлекла из фольги остатки сыра и с наслаждением принялась грызть низкокалорийный продукт, запивая красным вином — второй и последней составной частью диеты.

— Сашуль! — Кузя благоразумно решил перевести разговор на другую тему и потому ткнул пальцем в экран телевизора, где парочка ведущих — один средних лет в очках, другой помоложе, нежно переглядываясь и манерничая, беседовали с гостем передачи — субъектом с наглыми глазами, старомодно подкрученными усами, одетым в яркий пиджак в крупную клетку, с красным галстуком-бабочкой и руками в перстнях. Гость небрежно поигрывал курительной трубкой, вероятно, призванной подчеркнуть неординарность его личности и несомненную принадлежность к когорте великих, богемных и общественно-признанных. Закинув ногу на ногу и обнажив волосатую полоску кожи между брюками и краем носков, гость демонстрировал окружающим ботинок с золоченым носочком, который немедленно заворожил телеоператора концептуальностью кадра.

— А вот такой прикид у мужика, это как, по-вашему, называется? — живо поинтересовался Кузя.

— Ну, посмотри сам на этого эпатажника, — Александра проглотила кусочек сыра и сделала глоток вина. — Держит себя вычурно, театрально, перебивает собеседников, беседу переводит в собственный монолог. Типичная истероидная акцентуация, — поставила она диагноз.

— Ой, умна-а-я-я… — заискивающе протянул Кузя.

— Ладно, чего уж там! — примирительно проговорила она, медленно пережевывая сыр, чтобы растянуть удовольствие.

В связи с тем, что отвлекающий маневр удался, пожиратель сыров решил развить успех.

— Скоро на телевидении сексуальные меньшинства станут мажоритариями, — проговорил он глубокомысленно, снова указывая на экран, где сладкая парочка продолжала любезничать друг с другом, почти позабыв о госте программы.

— Только на телевидении? А у вас во власти? — разочарование по поводу сыра, съеденного поклонником, оставило в ее душе слишком глубокий след.

— А что у нас во власти? — Кузя изобразил недоумение.

— Не делай вид, что не знаешь. Сексуальная ориентация легко распознается по жестам, походке и мимике человека. Большинству людей требуется всего одно мгновение, чтобы безошибочно понять, кто именно перед ними в данный момент — гетеро– или гомосексуалист.

— Ну-у, — замялся Кузя, — и у нас встречаются, конечно, представители влиятельной группы с… — он запнулся, подбирая слова, — … с красноречивыми движениями и интонациями.

— Впрочем, — Александра сделала еще глоток вина, — среди мужчин с нетрадиционной сексуальной ориентацией есть вполне приличные люди с точки зрения человеческих качеств и приятные в общении по сравнению с волосатыми обезьяноподобными особями, дышащими перегаром и тупостью.

— Ты шутишь?! — удивился Кузя. — Педики — нормальные? Нормальные — это мы! — хлопнул себя ладонью по выпяченной груди. — Мужчины, ведущие здоровый образ жизни, — сказал, явно напрашиваясь на комплимент.

— Не шучу. Не забывай, что человек по природе своей андрогинен — в нем присутствует и мужское и женское начало. Под влиянием многих причин может произойти сдвиг, который…

— Вот именно — сдвиг! — перебил Кузя. — Когда в старом уголовном кодексе была статья, гомики хотя бы этот самый сдвиг не демонстрировали.

— Во всяком случае, — Александра медленно, с видимым наслаждением дожевывала драгоценный продукт, постепенно успокаиваясь, — я знаю несколько чудесных ребят, мой стилист, например, — сказала с вызовом, намекая Кузе, что еще не забыла его дурацкую ревность, — которые отличаются от вас — гетеросексуалов тем, что у них другое восприятие окружающего мира. Они способны любить, жертвовать собой ради любви, чувствовать прекрасное так, как вам и не снилось…

— Ага, чувствовать прекрасное! — передразнил Кузя, неожиданно хлопнув себя по бедру.

— Глупо, — пожала она плечами, — и печально, когда власть с одной стороны запрещает и разгоняет собрания геев и лесбиянок, являющихся полноправными гражданами страны, а с другой, награждает орденами и называет улицы именами лиц нетрадиционной ориентации, которые ей прислуживают. А в СМИ, — ткнула пальцем в экран, — и на эстраде не останавливает навязчивую пропаганду этих специфических отношений и их внешней атрибутики. Заметь — между мужчинами. Лесбиянки — умнее! И скромнее! — сказала не потому, что действительно так думала, а потому, что последние были все-таки женщинами, и женскую солидарность пока никто не отменял.

Остатки сыра были с сожалением отправлены в рот.

— Впрочем, как и все женщины вообще, — она с вызовом посмотрела на поклонника, ожидая услышать возражения, но Кузя почему-то решил не спорить.

— Ладно, — Александра облизнула пальцы, еще хранившие волшебный сырный запах, — пойду переоденусь, и поедем на таможню.

Кузя, расслабившись, откинулся на спинку дивана.

— Ключи от дома положи на стол. Последний раз прошу! — строго сказала она поклоннику.

Тот неожиданно покорно кивнул и с притворным вздохом извлек ключи из кармана.

— Дубликат — тоже, — Александра приостановилась в дверях, но Кузя посмотрел таким невинным взглядом, что она решила не настаивать.

* * *

— Ты, блин, что ж, даже бабу до дома проследить не смог? Ничего нельзя доверить! Как бабки из шкатулки делить, небось первым прибежишь? А дело простое сделать слабо…

— А что я? На посту на выезде из города мент ей козырнул, а меня тормознул.

— Козырнул-тормознул. Ты хоть фамилию ее узнал?.. Как, как! По номеру тачки. База данных «гаишная» на каждом углу продается…

* * *

На таможню они с Кузей съездили впустую, если не считать радушный прием, оказанный местным начальством. Да что толку? А еще говорят, что они там все могут просветить.

«Мы не можем дать определенного заключения, позволяющего идентифицировать природу того, что находится внутри шкатулки», — мысленно передразнила Александра таможенника, битых пятнадцать минут нажимавшего кнопки на своем аппарате. А потом — на другом, потому что первый вроде как стал «глючить». Впрочем, второй тоже. Он даже собаку приводил понюхать. А на ее простой вопрос о том, есть ли в шкатулке вообще хоть что-нибудь, — только растерянно пожал плечами. «Во всяком случае, драгоценностей и наркотиков там точно нет». Кузя даже расстроился. Впервые не смог исполнить ее желание.

Александра поднялась на второй этаж в небольшую, обитую вагонкой комнату, носившую гордое название «кабинет», потому что в ней уместились небольшой письменный стол, кресло и книжные полки, забитые специальной литературой, поставила шкатулку на стол и немного посидела на диване, задумчиво поглядывая на таинственный предмет с неизвестным содержимым. Потом переоделась в джинсы и рубашку в клетку, завязав ее по давней привычке узлом на животе, и села в кресло.

«Может, позвонить Онуфриенко и поставить условие: пусть или говорит, что в шкатулке, или вообще забирает? — подумала она протянула руку к мобильнику. — Нет. Глупо. А вдруг и правда согласится забрать?»

Не успела убрать руку, как мобильник зазвонил. Она сдвинула крышечку. Номер не определился. Нажала кнопку соединения.

— Александра? Добрый вечер, это Александр… Онуфриенко, — пояснил на всякий случай «хороший человек». Будто можно было не узнать.

«Легок на помине», — подумала она.

— Добрый вечер, Александр, — сказала почти равнодушно, чтобы скрыть радость.

— Как ваши дела? У вас все в порядке? — спросил Онуфриенко таким тоном, будто что-то почувствовал.

Александра неопределенно промычала, подразумевая, что все, конечно, могло бы быть в порядке, если бы не одна неразрешимая проблема, которую он же и создал.

— А я, значится, сижу сейчас и думаю, кто это дергает меня на тонких планах? Не вы ли? Признавайтесь, — заботливо поинтересовался Онуфриенко.

«Может, спросить про шкатулку? — заколебалась она. — Так ведь спрашивала уже».

— Признаюсь. Минуту назад думала, какой бы повод найти, чтобы вам позвонить.

— А вы не ищите повода. Нам эти церемонии не нужны. Знаю, хотели про шкатулку небось спросить?

— Я!? Про шкатулку!? — возмущенное недоумение удалось изобразить настолько хорошо, что Онуфриенко быстренько сменил тему.

— А что вы сейчас делаете? Подождите. Я вам сам скажу. Сидите и пытаетесь работать. Работа не складывается. Мысли растекаются. Я прав? А вы посмотрите-ка, сегодня — 19-й лунный день. Ничего хорошего он не сулит. Так что и не мучайте себя зря. А вот завтра у нас — 20-е лунные сутки. Поездки и новые дела весьма благоприятны. Я, собственно, чего вам позвонил. Вы, помнится, сказали, что в Египет собираетесь.

— Разве? — удивленно спросила Александра, силясь припомнить, действительно ли такое было.

Онуфриенко будто не услышав, продолжил:

— Так вот, мне сегодня Исида сказала, что ехать туда надо, — он сделал паузу, — мне самому. Нет желания присоединиться? Я много чего интересного могу показать.

— Не знаю, я не решила пока, — неопределенно ответила Александра, хотя предложение показалось ей заманчивым. Удача шла прямо в руки. Посмотреть Египет глазами НФР! В том, что Онуфриенко и есть НФР — она практически уже не сомневалась. Особенно после слов про Исиду.

— Ну, значится, решайте! — почти равнодушно сказал он. — Если надумаете, позвоните. Я лечу в следующий вторник. Билет уже купил. Остановимся у египтологов, — сказал, как о чем-то уже решенном. За нее. А она за себя все решает сама. Всегда.

— Договорились! А как мне вас в Каире найти, если все-таки полечу? — поинтересовалась Александра.

— Проблем не будет. Наш мир — тесен, — сказал Онуфриенко, выделив слово «наш».

Уточнять про «наш» мир она не стала. Пока.

— Кстати, скажите, Александр, а вы когда родились?

— Я? — Онуфриенко помолчал. — Видите ли, Александра, эзотерики не открывают дату своего рождения.

— А вы разве эзотерик? — она изобразила удивление. — Ну, хорошо. А хотите, я попробую угадать день, в который вы справляете именины? 12 июня. Нет?

Короткие гудки неожиданно отсоединившегося телефона позволили предположить, что она права.

* * *

«Человек Земли, очнись! Очнись от сна невежества. Будь вдумчив. Пойми, что твоим домом является не земля, но Свет. Измени свой ум. Уйди из тьмы. Это говорю тебе я — Трижды Величайший, — высокая фигура в широком белом одеянии склонилась над его изголовьем, испытующе глядя прямо в глаза. — А теперь — следуй за мной».

Соловьев спустил ноги с кровати, которая неожиданно оказалась будто и не в меблированных комнатах миссис Сиггерс, а в темном и холодном помещении, похожем на склеп. И это его совсем не удивило. Ступая босыми ступнями по прохладному камню, он пошел за провожатым, стараясь не отставать, чтобы не заблудиться впотьмах. Тот шел по лабиринту, не останавливаясь и не оборачиваясь, уверенно поворачивая то влево, то вправо. Вдруг вдали забрезжил свет, теплый и манящий, с каждым шагом становившийся все ярче и ярче, пока перед глазами не возник проход, вырубленный в скале — полукруглый, неровный, со сколами камней, в котором исчез, словно растворился, провожатый. Соловьев последовал за ним и очутился в огромном зале с колоннами. В центре зала на возвышении сидела…

— Мистер Владимир , вы просили вас разбудить! — резкий стук в дверь и голос миссис Сиггерс ворвались в сон. — Вы слышите? Мистер Владимир !

— Слышу, — пробормотал он, приподняв голову и снова уронив на подушку, все еще надеясь продлить прерванное видение.

— Мистер Владимир ! Просыпайтесь! — настойчиво повторила хозяйка.

— Спасибо, миссис Сиггерс, я проснулся, — откликнулся он, с силой зажмурил глаза и открыв их, огляделся.

«Да, на дворец с колоннами, прямо сказать, не похоже, — огорченно подумал он. — Черт бы побрал эту миссис Сиггерс… «Трижды Величайший…» — вспомнил он. — Нет сомнений, мне только что являлся Величайший среди жрецов, Величайший среди философов, Величайший среди всех царей, Мастер всех наук и искусств, Знаток всех ремесел, Писец Богов и Хранитель Книг Жизни — Гермес Трисмегист, Трижды Великий и Величайший, считавшийся древними египтянами воплощением Универсального Ума».

Соловьев сел на кровати и задумался. В египетских изображениях Тот-Гермес чаще всего был запечатлен записывающим на восковой табличке результаты взвешивания душ мертвых в Судном Зале Озириса. Гермес особо чтился масонами как автор ритуалов посвящения, заимствованных ими из Мистерий. Да и то сказать — почти все масонские символы являлись герметическими по своему смыслу.

— Мистер Владимир , так вы проснулись? — голос миссис Сиггерс, и без того не отличающийся приятностью, на этот раз показался просто омерзительным.

— Да-да, благодарю вас, — громко сказал Соловьев и поморщился, словно от зубной боли.

«Попробуй тут не проснуться», — подумал он.

У него сильно кружилась голова. Так бывало всегда, когда его неожиданно вырывали из подобных снов.

«Ну, да ничего, несколько вдохов, выдохов, стакан холодного сладкого чая маленькими глоточками, и головокружение пройдет», — решил он, поднялся, наполнил раковину холодной водой, умылся, допил вчерашний холодный чай из стакана, стоявшего на прикроватном столике, оделся и вышел на улицу.

На небе неожиданно ярко светило солнце, которое, будто стесняясь своей лучистой красоты, время от времени скрывалось за тяжелыми, напившимися осенней влаги облаками. До открытия библиотеки оставалось еще около получаса, и Соловьев, решив немного пройтись, свернул в переулок, чтобы удлинить маршрут.

К своим сновидениям он всегда относился серьезно. И для этого имел все основания. Сны, как он считал, — окна в другой, неведомый мир, в них он был во власти пророческих или таинственных видений, часто даже беседовал с усопшими. Это происходило не единожды, но никогда — по его желанию. Умершие друзья, знакомые или родные приходили к нему сами, неожиданно, и так же неожиданно исчезали, всякий раз не договорив чего-то, как ему казалось, самого важного. Разговор с ушедшими в мир иной был всегда безмолвен и похож на беседу двух душ, которая велась на ведомом только им языке. Проснувшись, он ругал себя — отчего не спросил о том или об этом, но вопросы во сне всегда приходили сами, помимо его воли, да и ответы зачастую становились понятными не сразу. Сегодня Гермес вел его в храм, где, вероятно, обитала Великая Богиня. Он хорошо запомнил египетские орнаменты, украшавшие стены и потолок, колонны, расширяющиеся вверху, словно бутоны диковинных лотосов. Все это говорит о том, что сегодня ночью он был в Египте.

Он вдруг услышал стук поднимаемой рамы и едва успел отпрыгнуть в сторону от потока воды, хлынувшего сверху. Придерживая рукой шляпу, поднял голову. Молодая женщина в чепчике, из-под которого выбивались рыжие вьющиеся волосы, и белой широкой блузе с завязками на пышной груди, поспешно убрала медный таз и захлопнула окно второго этажа.

«Вот так всегда, — с усмешкой подумал Соловьев. — Не дают, никак не дают думать о возвышенном. Только над землей поднимешься, а тебя — бац! — по башке. Хорошо хоть таз не выронила!» — он перешел на другую сторону переулка и поспешил выбраться на широкую улицу, чтобы быть подальше от окон домов.

«Видение пришло после встречи с „Северной Сивиллой“, — размышлял он. — Значит, встреча не была случайной, хотя вначале мне показалось, что не дала ничего, кроме щекочущего нервы осознания некоторой своей значимости в мире мистическом, прельщающим меня более, чем мир материальный».

И то сказать, он спокойно мог обходиться без еды и питья, ограничивать себя в одежде, хотя — чего скрывать! — при возможности любил пофорсить, однако без подобных видений, случавшихся с ним во снах, и событиях, происходящих наяву, что тоже было не редкостью, он бы не смог жить. Соловьев ощущал себя неким пограничным столбом, окрашенным в черно-белую полоску, стоящим на границе черного и белого миров, хозяевами которых были зло и добро. Чем дольше он жил, тем яснее ощущал, сколь узка эта граница. Да и сам он помимо желания оказывался то по одну ее сторону, то по другую. Сегодняшний радостный, светлый, торжественный сон — из мира светлого, но всего несколько дней тому назад был другой сон, где он встретился с чертом, который в этот раз назвался злым духом Питером. Впрочем, черт уже однажды являлся ему в Москве в самое, надо сказать, неподходящее время. Причем, не ночью во сне, а наяву, став реальностью, вызванной воображением. Он тогда сидел в тиши комнаты и глядел туда, где над кроватью висела старинная литография, купленная им по случаю у одноглазого московского букиниста Якова, с изображением женщины в развевающемся плаще, стоящей на тонком полумесяце босыми ногами, с венцом из двенадцати звезд над головой, прижимающей к себе младенца. И ниже — подпись, чуть стершаяся со временем, но проступающая достаточно явно, чтобы прочитать: «Непорочная Изида, мать Бога Солнца, слова которой высечены на храме в Саисе: «Плод, мною приносимый — Солнце». В голову ему тогда пришли строки из «Откровения Иоанна Богослова»: «И Явилось на Небе Великое Знамение: Жена, Облеченная в Солнце, под ногами ЕЕ Луна, а на главе ЕЕ венец из двенадцати звезд»… Он смотрел и смотрел до боли в глазах… И в тот самый момент, когда вдруг приятно сжалось сердце от предчувствия…— перед его глазами возникло мерзкое, вертлявое, хвостатое существо, которое, корча рожи, сначала пыталось ухватить его за нос, а затем, когда это не удалось, принялось щекотать лицо кончиком хвоста. Пришлось даже прикрикнуть на нечистого, да еще и, замахнувшись, отпугнуть как следует… Только вместе с нечистью пропал и образ…

…Ровно через полчаса Соловьев входил в огромный читальный зал Библиотеки Британского музея на Грэйт Рассел-стрит, поразивший его при первом посещении не столько гигантским куполом — чудесным творением инженерной мысли Сиднея Смерка, сколько невообразимым количеством окружавших книг и рукописей, таивших знания и тайны прошлого. Книги смотрели на него со всех сторон — внимательно и строго, будто пытаясь заглянуть в душу и понять, кто он — праздный гуляка или человек достойный, которому можно вручить сокровенную мудрость предков. Он приостановился при входе и с удовольствием вдохнул чуть кисловатый запах дерева, из которого были сделаны шкафы и полки, — запах, полюбившийся ему с детства. Так пахло в кабинете отца, привившего ему любовь к «Ее Величеству Книге». В столь ранний час посетителей еще не было, однако величественная, как статуя Командора библиотекарь мисс Литтл уже возвышалась над своим огромным столом. Она, проработавшая в библиотеке много лет, знавшая почти наизусть все фонды и способная без промедления дать справку о наличии той или иной книги, была под стать древним манускриптам — такая же молчаливая и бесценная. Библиотека заменила ей семью, потому что семьи у нее никогда не было. Книги же стали ее детьми.

— Доброе утро, мистер Владимир ! Прекрасная погода, не так ли? Согласитесь, сегодня — намного лучше, чем вчера! — произнесла мисс Литтл, близоруко щурясь.

— Рад вас видеть, мисс Литтл. Надеюсь, завтра погода будет не хуже, — обменялись они фразами, обязательными как бой часов на Биг Бене.

— Вы, как всегда, первый. Ваши книги — на столе, — сообщила она и, надев очки, принялась привычно перебирать заявки читателей.

Соловьев опустился на стул и ласково провел ладонью по крышке стола, как по крупу любимой лошади, застоявшейся в стойле в ожидании хозяина.

«Ну, все-все, здравствуй, я уже здесь», — мысленно сказал он, взял из стопки одну из книг и начал перелистывать страницы, еще раз пробегая глазами прочитанное вчера.

«Ничего важного не пропустил», — удовлетворенно отметил он, взял другую в толстом кожаном переплете под названием «Библиотека герметической философии» и углубился в чтение, отрешившись от всего вокруг…

…«У язычников день рождения солнца приходился на 25 декабря, — размышлял он, оторвавшись от книги. — Когда тьма зимы была преодолена, славный сын света возвращался… Да и у римлян за восемь дней до январских Календ — то есть 25 декабря — праздновался приход солнца… Господи, как же все просто… Значит, рождение Сына Божьего совпадает…» — он услышал чье-то покашливание и, нахмурившись, поднял глаза.

— Мистер Владимир , вам нездоровится? — вернула его к действительности мисс Литтл, стоящая перед его столом со стопкой книг в руках. — Вы смотрите на меня таким взглядом, как будто я предлагаю вам взять не заказанные вами же книги, а бокал, наполненный смертельным ядом, — решила пошутить она.

Соловьев встряхнул головой.

— Простите, мисс Литтл, задумался, — он поднялся, взял книги из ее рук и положил на край стола. — Смертельный яд, говорите? А что, разве бывает яд не смертельный? — улыбнулся он.

— Бывает, мистер Владимир , — по лицу мисс Литтл тоже скользнула улыбка. — Яд, который называется любовью. Яд любви, — уточнила она. — Он подтачивает силы, лишает человека разума, но не убивает. Так что никогда не пейте напитков, преподносимых вам незнакомками, как бы прекрасны они не были. Никогда! — ее рот растянулся в неожиданной улыбке, обнажившей бледные десны со слишком длинными передними зубами.

— Я непременно последую вашему совету, мисс Литтл, — благодарно склонил он голову, пряча веселый блеск в глазах.

«Счастливый человек, — подумал он, — живет среди своих книг, и ничего ей в жизни больше не надо».

«Несчастный человек, — подумала мисс Литтл, — если проживет свою жизнь среди книг, забыв обо всем остальном»…

…Зал постепенно наполнялся читателями. Были они поутру сонно-серьезны и молчаливы, выдавливая из себя лишь несколько слов, когда по правилам хорошего тона следовало поддержать разговор с мисс Литтл о погоде.

Соловьев работал, не замечая никого — книга поглотила все его внимание. Читал, делая заметки в толстой тетради, время от времени отрывался от чтения и, покусывая кончик карандаша, погружался в размышления. Изучение религий все больше убеждало его, что каждый Учитель, посвящая свой народ, облекал учение в аллегорические символы, мифы и сказания, привлекательные по форме и понятные по смыслу, как простейшие формулы, которые были видимой, надводной, экзотерической частью айсберга. А значит, существовала и другая — эзотерическая — для избранных учеников. Эта подводная часть, скрытая от непосвященных, передавалась из уст в уста — от учителя к ученику, от ученика, ставшего учителем, следующему ученику, как ключ к двери храма знаний. И Каббала, происхождение которой относилось к эпохе Моисея, не была исключением, являясь самым полным из дошедших до наших дней сборником наставлений, почерпнутых из древнеегипетских мистерий. Но ключом обладали единицы. Передача эзотерического знания стала очевидной ко времени Пифагора, получившего посвящение, также как и Моисей — из одного источника, имя которому — Египет. Моисей, избирая посвященных, названных левитами, передавал предание наиболее достойным. Учение Пифагора сохранилось благодаря тому, что было подхвачено последователями его школы в Египте и Греции. Словесное предание сохранилось до самого Христа, который, объясняя в Нагорной проповеди ученикам значение притч, лишь любимому ученику Иоанну открыл все тайны древнего эзотерического Знания.

«Но откуда же проистекает отчуждение современного ума от христианства? — размышлял Соловьев. — Может быть, потеряны ключи от храма Знаний, а людям уже недостаточно того, что лежит на поверхности? В этом случае человечество сможет и должно духовно возродиться лишь при осуществлении синтеза всех религий, с сохранением положительных моментов каждой из них. Нет на свете ничего бесплодного и бесполезного, и человек всегда не прав, когда он что-либо отрицает, особенно философ, процесс мышления которого должен проходить под знаком „всеединства“. Следует всегда заимствовать рациональное и идти вперед, не разрушая, а созидая. Надо работать над теоретической стороной, и надо не бояться признавать ошибки. Почему в христианской Троице не нашлось места Женскому началу? Оно заменено Святым Духом, но ведь если обратиться к Славянской мифологии, Троица — это три лика — Отец, Сын и Мать, и именно Мать дает жизнь Сыну, а потом Сын становится Отцом. Откуда пошло унижение женщины и извращенное понимание супружества? Библейский миф о Еве сверг с престола Великую Богиню-Мать и знаменовал конец матриархата, в котором женщина занимала главенствующую роль, и положил начало патриархального уклада жизни. А ведь на всех континентах Земли через пространство и время сохранилось родство культов Великой Матери. Да и ранняя христианская церковь допускала к служению женщин-дьяконис, и они богослужили наравне с мужчинами и в древности, и в средние века в греческих и латинских храмах».

Правый висок Соловьева внезапно сдавила пульсирующая боль. Он уже знал, что это означает. Склонность к «автоматическому письму» была еще одной странностью, которой он был награжден — или наказан? — совсем недавно. Он открыл чистую страницу в тетради и поднес карандаш к бумаге, словно превратившись в простое орудие письма, коим свыше водила неведомая рука. Через мгновение карандаш начал вести свой, независимый от его, Соловьева, воли и разума разговор с бумагой, оставляя на ней фразы, слова и знаки, ложащиеся друг за другом совершенно иным, незнакомым почерком. Внезапно в глазах потемнело и голова его обессилено упала лицом на стол…

… — Мистер Владимир … мистер Владимир , — услышал он взволнованный голос и, подняв голову, увидел своего приятеля Ревзина и растерянную мисс Литтл со стаканом воды в руке. — Выпейте воды, мистер Владимир , — встревоженным голосом проговорила величественная дама, лицо которой зарделось от волнения. Она будто даже стала меньше ростом, соответствуя своей фамилии.

— Ну, дружище, и устроил ты переполох, — вполголоса сказал Ревзин, покачав головой. — Выпей-ка воды! Небось, опять не ел ничего?

Соловьев выпрямился, откинулся на спинку стула и даже попытался улыбнуться так, будто случившееся не имело к нему никакого отношения. Только пальцы рук, оставшихся лежать на крышке стола, немного подрагивали, словно еще продолжали что-то записывать…

— Пейте же! — приказала мисс Литтл строгим голосом и поставила стакан с водой на стол.

— Мисс Литтл, — Соловьев, наконец, взял стакан и глянул озорно, — а кто меня давеча предупреждал не пить напитков, преподносимых дамами, как бы прекрасны они не были! — сказал он и негромко рассмеялся.

Мисс Литтл тоже улыбнулась, но, оглядевшись по сторонам, приложила указательный палец к губам, и, прямо держа спину, направилась к своему месту.

Ревзин же наклонился к столу и прочитал написанные неровным почерком строки.

«Великий человек вмещает в себя трех людей — человека духовного, человека разумного и человека душевного. Нормальный пол человека душевного есть женский, человека разумного, который есть супруг души — мужской, дух же — выше этих различий».

— Да-а, господин Соловьев. Не зря Сивилла просила вас беречь голову, — усмехнулся Ревзин. — Кабы тебе умом не сдвинуться. Ну, пойдем что ли, подышим? — он взял приятеля под руку и помог подняться. — А то неровен час выгонят тебя за нарушение правил тишины и спокойствия, что будешь делать?

Они вышли на площадку к лестнице.

— Пойми, Владимир , отдыхать тебе надо, вот что я скажу! — продолжил Ревзин и, заметив зеркало на стене, машинально поправил манжеты и воротник крахмальной рубашки.

— Довольно браниться, Саша, — Соловьев привалился к подоконнику. — Ты же знаешь, я не без странностей, — добродушно улыбнулся он, обнаружив ранние морщинки в уголках глаз. — Но делаю это специально для женского полу, чтоб привлечь их внимание, — почти весело посмотрел на приятеля. — Видел там, в зале, одна-единственная особа этого самого пола? В темно-зеленом платье, рыженькая? Конопушечки здесь… здесь… — принялся быстро тыкать себя пальцем в лицо, шею, руки и грудь.

— Как это ты под платьем разглядел-то? — развеселился Ревзин.

— А у меня образное мышление хорошо развито! — засмеялся Соловьев, но вдруг оборвал смех, услышав бой часов. — Сколько пробило? — нахмурился он, будто не поверил.

— Шесть.

— Да неужто шесть?! — изумился он.— Ничего себе я заработался! Опять, понимаешь ли, «автоматическое письмо» на меня опрокинулось.

— Не только письмо автоматическое, но и значки я у тебя в тетради краем глаза углядел, — Ревзин глянул вопросительно. — Сейчас не хочу докучать расспросами, но… что за значки там у тебя в тексте? Шифр какой?

— Да-да… значки… Понимаешь, — Соловьев оживился, — в прошлый раз тоже много знаков было… и символов… и вот что интересно, безо всякого с моей стороны ожидания я обнаружил, что они восходят ни много ни мало — к традициям герметической египетской религии.

— Так ты считаешь герметизм египетской религией? — поинтересовался Ревзин.

— Пару раз даже упоминание было имени ее основателя — Гермеса Трисмегиста, или Трижды Величайшего. Он, кстати, ко мне сегодня приходил, — сказал Соловьев вполголоса, подавшись к приятелю.

— Гермес? В библиотеку? — невозмутимо уточнил Ревзин, пряча улыбку.

Соловьев не успел ответить, потому что из читального зала вышла мисс Литтл и направилась к ним. Лицо ее, видимо, с целью скрыть багровые пятна, выступившие от волнения, было обильно присыпано пудрой, что, в сочетании с высокой прической и открытым лбом придавало ей сходство с королевской особой.

— Господа, изволите ли вы продолжать занятия или на сегодня уже… достаточно? — спросила она, многозначительно посмотрев на Соловьева.

— Да-да, дорогая мисс Литтл, — смущенно улыбнулся тот, — уж пожалуй довольно на сегодня. Благодарю вас. Книги оставьте на мое имя, я еще с ними завтра поработаю. — Подожди минутку внизу, я только тетрадь возьму и вещи, — попросил он приятеля и направился в читальный зал.

Через полчаса Ревзин, поднявшись по лестнице, обнаружил Соловьева сидящим на верхней ступеньке с открытой тетрадью в руках.

— Ой, Саша! — радостно воскликнул тот, поднимаясь. — Я только на минутку присел.

— Да, ладно, чего уж там, — снисходительно улыбнулся Ревзин. — Говорил же я тебе, что библиотека Британского музея, как ловушка. Кстати, как думаешь, Владимир , лет этак через сто-сто пятьдесят потомки, верно, будут снисходительно посмеиваться над нашими духовными исканиями и иллюзиями? — вдруг спросил он, приостановившись.

— Над техническими достижениями может и будут, а что же касаемо души… — Соловьев задумался. — Вечное — не устаревает. Дай– то им бог до позабытых высот древней философской мысли подняться, к коим мы сейчас заново притрагиваемся…

* * *

Клуб «Артефакт», куда приехала Александра, обосновался в уютном московском переулке в обветшавшей снаружи, но вполне сохранившейся внутри исторической постройке, в которой в советские времена располагалось то ли общество трезвости, то ли научного атеизма. А может и оба вместе, потому как неизвестно, что тогда было важнее для человека новой исторической общности — не пить или не верить в бога. Старинный особнячок неведомым образом укрылся от зорких глаз городских чиновников, жадных до всего муниципального недвижимого, как по мановению волшебной палочки превращавшегося в иномарки, породистых жеребцов, предметы роскоши и иные милые вещицы, способные порадовать глаз и скрасить скучную, монотонную и низкооплачиваемую службу на благо вечно недовольных жителей города. На самом деле, никто точно ничего не знал. Поговаривали даже о том, что по указанию некой жены некого высокопоставленного лица строение было зарезервировано карандашной галочкой в обширном списке городской недвижимости, и в результате даже не включено в городской реестр. А может просто номер перепутали. В адресный реестр внесли один, а на дом повесили табличку с другим. Разве ж уследишь за всем в таком большом хозяйстве? А потом супруга этого самого лица, закрутившись в вечной женской суете и хлопотах по бизнесу, вроде как потеряла интерес к объекту. Но ведь кто знает этих женщин? Сегодня потеряла, а завтра снова найдет и строго спросит. Карандашную галочку в списке ведь никто не отменял. Потому осторожные управские чиновники постройку от коммунальных благ на всякий случай не отключали, глупых вопросов вслух не задавали и на открытые торги дом выставлять остерегались. Да и что там выставлять, если ни в реестре, ни в регистрационной службе записи нет? Благодаря этому невероятному стечению обстоятельств дом-призрак продолжал существовать, и вольнодумная общественность хорошо знала где, потому что регулярно здесь собиралась еще со стародавних времен заката перестройки, похоронившей гигантского идола с многосложным именем «идеологическаяборьбадвухмировыхсистем», решавшего за неразумных жителей страны «что такое хорошо, и что такое плохо», и безжалостной рукой отправлявшего мотать сроки любителей просмотра на экзотических тогда видеомагнитофонах «Греческой смоковницы» и прочей разлагающей западной кинопродукции, которая (и до сих пор не понятно) то ли еще эротика, то ли уже порнография? Впрочем, какая разница для прокуроров страны, в которой семьдесят лет не было секса? Разве что иногда, кое-где, по ночам и очень-очень тихо, чтобы не побеспокоить соседей за тонкими перегородками коммуналок.

В последнее время Александра не раз бывала в клубе, не упуская случая поучаствовать во всех заметных мероприятиях, хоть как-то связанных с ее египетской темой и пообщаться с людьми, которых маман, скептически настроенная ко всему необычному, необъяснимому и непонятному для ее безусловно «здравого» ума, уже успела окрестить едким словечком «пирамидиоты». Сама Александра не была столь категорична. Потому что диагноз ставила только после обследования. А симптомы… Симптомы еще не повод для диагноза.

Вход в клуб был свободным, чай с печеньем и сушками бесплатным, темы для обсуждений интересными, а люди… Какие люди сюда приходили! Какие страсти кипели по вечерам! Какие потрясающие беседы велись! Высказаться мог каждый. Промолчать тоже. Свобода молчания порой дороже свободы слова, потому как шелуха слов скрывает мысли как скорлупа плод. Публика в клубе была терпеливой и доброжелательной. Почти всегда. Александра обычно садилась в последнем ряду, наблюдала и слушала, стараясь оставаться незаметной, а в собственных суждениях — отстраненной и беспристрастной. И в этот раз, войдя в просторный бальный зал с колоннами, заставленный разномастными стульями, присела с краю рядом с Сережей — уже знакомым ей молодым человеком, студентом юридического вуза, почему-то променявшим молодежные вечеринки в стиле «рэп», «хаус» и «ар-эн-би» на немодные заумные беседы.

— О чем шумим сегодня? — спросила его вполголоса.

— Видите ли, Александра, — наклонившись к ее уху, глубокомысленно начал Сергей, который по его же собственным словам, как будущий юрист, отвечал на вопросы не потому, что знал ответ, а потому, что его спрашивали, — как бы это покороче сформулировать. Шумим о христианстве и гностицизме. Сегодняшняя первая битва разыгралась прямо с марша, — продемонстрировал он знание терминологии, видимо, полученное на военной кафедре. — Докладчик неосторожно заявил, — Сергей наморщил лоб и будто включил на воспроизведение звукозаписывающее устройство — память у него была феноменальная, — что «люди с сильным умом были отторгнуты от христианства, с одной стороны, примитивностью религиозных идей, предлагаемых церковью, с другой — теми противоречиями, которыми изобилуют авторитетные писания и такими взглядами на Бога, Человека и Вселенную, которые не приемлемы для развитого интеллекта». А потом еще, — он беззлобно улыбнулся, — уж очень круто по церковным догматам прошелся. Говорит: «Да велика ли разница для христианина, в какую сторону крестным ходом ходить — по ходу солнца, как старообрядцы, или навстречу ему? Или как креститься — слева направо, или справа налево? Одним перстом, двумя или тремя? У всех христиан символ веры один — крест! А перекрестие — канал общения с Творцом». В общем, христиане всех стран — соединяйтесь! — негромко засмеялся он, но затих под взглядом лектора, брошенным в его сторону. — Некоторые соединяться не захотели и сразу покинули зал, — шепотом закончил он пояснения.

Александра огляделась. Публика как всегда собралась разнородная, хотя лектор, мужчина средних лет с профессорской бородкой, похоже, был хорошо известен большинству присутствующих, которые пришли сюда пообщаться с одним из тех, кто с удивительной для ученого мира легкостью и щедростью, похожей на расточительность, разбрасывал неожиданные, порою шокирующие сведения, заставлявшие по-новому взглянуть на казалось бы хорошо известные факты и события.

— Таким образом, — лектор, оглядел аудиторию поверх очков с толстыми стеклами, — никогда не существовал монолит под названием «христианство». Но когда мы говорим о множестве разновидностей раннего христианства, в первую очередь о христианстве гностическом, особо подчеркиваем, что в тот период продолжала достаточно свободно развиваться философская мысль, не чуравшаяся знаний из древних, отнюдь не примитивных религиозных культов, в том числе, герметической религии древнего Египта.

Александра уселась поудобнее.

— Вот мы и подошли, наконец, к теме гносиса и гностицизма, — сказал лектор, видимо, подразумевая, что все сказанное до того было лишь разминкой. — Что означает слово «гносис»? — задал он риторический вопрос. — По-гречески «гносис» означает «знание» или «понимание» и подразумевает духовное или научное прозрение. Но обычно это слово употребляют применительно к духовным учениям, процветавшим в самом начале эры христианства. В таком контексте обозначалось спасительное духовное знание, как правило, тайное или эзотерическое, открывающее душе ее истинное происхождение и предназначение. Слово «гносис» появляется и в Новом Завете, и Павел, первый новозаветный писатель, пишет о гносисе как об одном из духовных даров. Термин «гностицизм», обозначающий общее движение на пути прозрения, появился лишь в 18 веке. В гностической теме мир света, пробуждения души и знания противопоставляется миру тьмы, сна души, забвения и материи. В этой связи неплохо было бы вспомнить об алхимии, но это тема для отдельного разговора.

В сумочке Александры завибрировал мобильник. Она сдвинула крышку и посмотрела на экран.

«Все мужики — козлы! — сообщила СМСка. — Позвони».

«Ленка», — поняла она и усмехнулась, предчувствуя неизбежное сладкое самоистязание от предстоящего разговора. С Ленкой — когда-то эффектной, по-кошачьи грациозной кареглазой девицей, а ныне — сильно располневшей дамой с двойным подбородком и скептическим взглядом на жизнь, отравленную существованием таких «козлов», как бывший муж, они познакомились много лет назад. Точнее, их познакомил тот самый «козел», который, понятно, тогда еще таковым не назывался. Напротив, красавец-культурист с бархатисто-ласковым голосом, всегда в расстегнутой почти до пояса рубашке с короткими рукавами, обнажавшей его накачанные грудные мышцы и бицепсы, был похож на античную музейную скульптуру, на которую по недосмотру надели брюки. Впрочем, нет, скорее на аппетитную, намазанную медом булочку, вокруг которой роились бывшие, нынешние и будущие поклонницы. Александра усмехнулась и даже встряхнула головой, чтобы отогнать воспоминания и заставить мысли вернуться в настоящее.

— …Одни люди, — продолжал лектор, — как в античные времена — заняты неустанной погоней за деньгами, престижем и властью, не задумываясь о том, что придает жизни ее истинный смысл. Но во всякую эпоху находятся такие, которым мало одной видимости — они стремятся проникнуть в самое сердце реальности. В отличие от нас, в большинстве своем оценивающих все вокруг себя в духе традиционного антагонистического дуализма…

— Который люди, собственно, и назвали «диаволом», — небрежно сказал Сережа, то ли размышляя вслух, то ли демонстрируя эрудицию перед ней.

— …то есть — все попарно: черное и белое, он и она, правильно и неправильно, добро и зло, — продолжил лектор, бросив удивленный, но одобрительный взгляд в сторону Сергея, — гностики были выше примитивного дуализма и выделяли три рода людей: «перстный», что означает вещественный или материальный… вспомните в этой связи пушкинские строки про «наперстников разврата», — он сделал паузу и оглядел аудиторию. — Какое изумительно точное употребление слова! — воскликнул с восторгом. — Другой род — «душевный», он же психический, третий — «духовный» или, как они его еще называли, пневматический.

Сережа неожиданно хмыкнул. Видимо, слово пневматический у него вызывало другие ассоциации.

— Гностики считали, что душевный род может стремиться либо к духовному, либо к материальному, — лектор сделал паузу, давая время всем оценить сказанное. — Если выбирает духовное — спасется, если вещественное — уподобится перстному роду, пребывающему во тьме кромешной в полном неведении относительно высшей реальности. В область же божественного бытия без потерь возвратиться могут только пневматики…

«Люди „перстные, душевные и духовные“. Неплохо! Во всяком случае, перекрывает разрыв», — подумала Александра, мысленно пополняя собранную в «Артефакте» коллекцию дефиниций. «Люди быта и люди жизни», «люди материальные и люди духовные», «люди горизонтальные и люди вертикальные», «люди низкочастотные и люди высокочастотные» — количество уже известных ей определений, подчеркивающих разницу, было велико. В отличие от привычного для нее профессионального деления людей на больных, здоровых и относительно здоровых, эти определения почти непреодолимым барьером разделяли людей на две группы, как жителей разных планет. Но все они действительно были как «черное» и «белое», как «да» и «нет», в них отсутствовало промежуточное звено, включавшее тех, кто находится на границе и может выбрать дорогу вверх либо вниз, или же остаться на месте.

«И Владимир Соловьев считал себя вот таким же — „пограничным столбом“», — вспомнила она прочитанное вчера.

— «Душевные», — в большинстве своем хорошие, добрые, зачастую набожные люди, — лектор бросил взгляд на женщину в первом ряду, даже в помещении не снявшую платок с головы, — в начале жизни перенимают, а потом ревностно охраняют чужой опыт, придуманные когда-то кем-то модели поведения и обряды, заботясь только о точности повторения. Но они становятся нетерпимыми, а порой и агрессивными, когда кто-либо осмеливается усомниться в правильности столетиями отстраиваемой процедуры и привычного уклада той части их жизни, которую они считают религиозной. Однако религия — лишь первая ступень, первый этаж духовности, на котором еще нужны определенные правила и организация, предлагаемые церковью. Но для чего люди приходят в храм? Для того чтобы выполнять обряды, или для того, чтобы в тишине один на один пообщаться с Богом? Так нужны ли посредники? — задал он риторический вопрос. — Несомненно, нужны. Тем, кто не знает, как общаться. На первой ступени священники в храмах подобны школьным учителям, овладевшим простейшими навыками и приемами, — снова посмотрел на женщину в платке, спина которой, как заметила Александра, напряженно выпрямилась. — Другие же люди, которых гностики назвали «духовными», быстро освоив опыт предыдущих поколений и проанализировав его, вырываются за рамки догматического мышления и стандартных моделей, создают свой собственный метафизический или материалистический взгляд на мироздание. Главными для них являются свобода мысли и выбора. Именно они горели в средние века на кострах инквизиции, отлучались от церкви и предавались анафеме, осуждались и порицались большинством, но без них — «белых ворон», романтиков-утопистов человечество было бы обречено на вечное средневековье, — лектор отпил глоток воды из стакана с легкомысленной надписью «Кока-кола». — На самом деле любой человек изначально духовно свободен и его духовная свобода выше любой религии, потому что включает в себя все религии, нерелигиозное мировоззрение и науку…

«И отец почти о том же говорил», — Александра вспомнила себя — пятнадцатилетнюю девчонку, которая пришла домой обиженная и удивленная после того, первого посещения православного храма. Правда, к церкви она ходила и раньше. На Пасху. Потому что повторять «Христос воскресе!» и «Воистину воскресе!», а потом целоваться с мальчишками-одноклассниками было прикольно. А в тот раз решилась, отправилась одна и, робко зайдя в храм, замерла, потрясенная ощущением тайны, скрытой в строгих ликах святых на иконах, магическим обрядом службы и прекрасными, хотя почти совсем непонятными песнопениями. Остановилась неподалеку от входа и замерла, зачарованная прикосновением к чему-то неведомому… А потом — злобное шипение и толчок в спину. Из-за того, что на голове нет платка, а вместо юбки — брюки…

Придя домой, она спросила отца, верит ли он в Бога?

— Верю, — совсем не удивившись, после некоторого раздумья ответил тот, — хоть и называю его по-другому, и различаю слова «религия», «вера» и «церковь». Знаешь, детка, я в партию в 1961 году вступил, когда Юра Гагарин в космос полетел. Тогда его полет стал одним из доказательств в атеистической пропаганде: мол, человек в космосе был, а Бога никакого не видел. Но я о другом тогда подумал. О том, что новая эра началась не только в техническом, но и в духовном смысле. Планета в одночасье стала маленькой. Полет в космос вызвал совершенно новое мироощущение. Многие начали осознавать себя пассажирами одного небольшого корабля под названием Земля, несущимся в бесконечной Вселенной, почувствовали себя частицей космоса и единого духовного пространства.

А потом отец спросил, знает ли она, что такое религия? Она ответила неуверенно, что, наверное, есть много определений. Отец же понимающе улыбнулся и сказал, что наиболее распространенным является — «массовое поклонение высшим силам», хотя, само слово «религия» на древнегреческом имеет значение «связь», и если взять любой традиционный учебник по духовной культуре или религиоведению, можно понять, что в основе всех религий обязательно должна лежать вера в сверхъестественное. Хотя в буддизме, индуизме, даосизме и конфуцианстве веры в сверхъестественное как основополагающего свойства — нет. Правда, если слово «религия» раздробить и попытаться понять его смысл, то «ре» означает «обновление», а «лиг» — это «лига», и в результате получается что-то вроде «объединения на новой основе», но он бы добавил «духовной» или «идейной». Потом пояснил, что необходимым условием для признания такого объединения религией, очевидно, является разработанная система обрядов, ритуалов, догм и мифов, которые принимаются на веру, и, конечно, наличие организационной иерархической структуры под названием церковь… или партия. Потом добавил, что традиционные религии средиземноморской цивилизации — иудаизм, христианство и ислам в их нынешнем виде ему не близки потому, что отрицают сомнения. «Не принимаешь на веру — значит сомневаешься, а сомневаешься — значит, грешник, а если публично высказываешь собственное мнение, отличное от библейского, коранического или талмудического, значит — еретик. А я с детства сам до всего дойти хотел».

«Дошел?» — спросила она тогда.

«Дошел», — почему-то с грустной улыбкой ответил он.

«И что?» — не унималась она в подростковой решимости узнать все сразу и до конца.

Отец посмотрел на нее, показалось чуть насмешливо, но в то же время — печально и сказал, что истина не познаваема. Поэтому процесс ее познания — бесконечен. И в этом — счастье для людей с неспящим умом.

«А у меня какой ум?» — немедленно поинтересовалась она.

«У тебя ум непоседливый, на ножках-пружинках, — он засмеялся. — Подпрыгивает все время, чтобы вдаль заглянуть хоть краешком глаза, хоть на секундочку».

Потом она спросила про деда, верил ли тот в Бога? Отец помолчал, попыхивая трубкой, словно сомневаясь, что ответить и как. Сказал, что дед ее, старый большевик, во время войны осуждал тех, которые на переднем крае под обстрелом молились да крестик нательный целовали и, будто оправдываясь, пояснил, что коммунист обязан быть атеистом, ведь атеизм, по сути своей, тоже религия, которая требует абсолютного бесстрашия от исповедующих ее людей, гораздо большего, чем от приверженцев традиционных верований. Атеисту нет никакой помощи, и надеяться не на кого. Кроме однопартийцев. Но они — снаружи. Внутри же — он совсем один. «Меня, кстати, бабушка твоя втихаря крестила, — признался он тогда с чуть смущенной улыбкой. В храме Архангела Гавриила неподалеку от Чистопрудного бульвара»…

— У кого же учиться духовному, если священники, по-вашему, господин лектор, мнению, дают лишь азы? — вывел ее из размышлений громкий и язвительный голос.

Александра подняла глаза и посмотрела в сторону трибуны. Лектор был невозмутим.

— Повторю известную фразу: «Учитель не тот, кто учит, а тот, у кого учатся». А учатся у мудрецов, которые дают не знания и правила, а ключи к двери в храм, внутри которого путь у каждого — свой. Из современников вспомните в этой связи преподобного Иоанна Крестьянкина. Человек же сам выбирает — искать дорогу в храм или не искать, остановиться у входа или получить право войти. Но храм, о котором я говорю — не храм веры, а храм поиска истины… — Лектор помолчал. — К сожалению, «перстных» в России с каждым годом становится все больше… — Они не верят ни в Бога, ни в дьявола. Существуют, чтобы потреблять и подражать. Подражать кумирам и потреблять суррогатную культуру. Смысл жизни и критерий успеха — богатство и купленный уровень комфорта. Впрочем, это к нашей теме отношения не имеет, — грустно улыбнулся он.

«Пожалуй, он прав, — подумала Александра. — Американская модель жизни становится нашей. Идеал — „гламур“ и „глянец“. Нравственно только то, что выгодно. „И пусть весь мир подождет“ — пришла в голову, недавно услышанная реклама. — А я сама? Какая я? „Перстная“, „душевная“ или „духовная“? Если присмотреться и не врать самой себе?“ — она задумалась. — С одной стороны, мне нравится быть практичной, иногда жесткой, материальной женщиной. Управлять всем вокруг себя, в том числе, и мужчинами. Мне нравится обустроенный быт, красивые машины, дорогие гостиницы и рестораны, шикарные модные вещи. А кому это может не нравиться? Кузя же, похоже, получает удовольствие от возможности делать мне подарки. За любую цену».

«Может, потому ты и не порвала с ним окончательно?» — услышала знакомый голос внутри. — «Господи, опять они!» — подумала почти раздраженно и потерла виски.

Александре иногда казалось, что в ней живут две сущности — внешне антагонистичные, но, по сути, до тошноты любящие друг друга неразлучные противоположности. Как блондинка и брюнетка. Удобно расположившись у нее на плечах, они переговаривались почти неслышно, как сейчас, а по ночам громко и занудно перемывали ей косточки и безжалостно анализировали поступки. Блондинка взывала к природным инстинктам, требовала удовольствия и дорогие украшения, тащила в рестораны и модные бутики, призывала к чувственности и сексу. Брюнетка, напротив, призывала к разуму, умеренности и воздержанию, больше похожему на аскетизм, поучала и звала к преодолению, науке и книгам. Вместо секса предлагала заняться спортом, или на худой конец — фитнесом. Блондинка же, презрительно скривив пухлые губки, говорила: «Зачем нужны совершенные формы, если некому их показать?» Блондинка была капризной, но по-своему притягательной женщиной-ребенком. Брюнетка — женщиной-матерью и верной подругой. Уже в институте Александра поставила себе диагноз — расслоение личности на два внутренних «Я», которые сосуществуют одновременно и спорят между собой. Явный признак шизофрении. Успокаивало, правда, то, что работоспособность она не потеряла, без труда доводила любое дело до конца, мыслила и говорила настолько логично, что часто ставила собеседников в затруднительное положение, была решительна и не комплексовала, в детстве не мучилась вопросами типа: почему лошади едят сено и почему мясо надо резать ножом? В детстве у нее были другие вопросы. И совсем мало свободного времени. Она с удовольствием училась всему — игре на фортепьяно, пению и рисованию, занималась в секции синхронного плавания, кружке бальных танцев и драмкружке, учила английский и французский, успевая бегать на свидания и дискотеки. Школу и институт закончила экстерном, досрочно защитила кандидатскую, и теперь с жадным удовольствием впитывала то, что приносила работа над докторской. Тяга к новому для ее мозгов была почти как тяга к наркотикам, последствия привыкания к которым она не раз наблюдала, хотя сама, кроме «экстази» на выпускной институтской вечеринке, никогда ничего такого не пробовала. И не потому, что боялась общественного порицания. Отсутствие страха перед новым — даже самым необычным, она считала непременной составной частью внутренней свободы. Главное — чтобы мозг смог разложить все по полочкам и согласился принять. Именно поэтому недолюбливала догматиков — то иногда крикливое, чаще молчаливое, но всегда сплоченное племя, отвергающее все, что покушается на устоявшиеся, привычные схемы, модели и иерархии. Но и не осуждала их. Если у людей нет крыльев, разве можно упрекать их за то, что они не умеют летать?

— А вот и я-я-я! — услышала Александра пронзительный голос.

По залу, как волны от булыжника, брошенного в тихую заводь, побежал шумок. Она повернула голову к входу. По узкому проходу между стульями царственно плыло… неземное существо. Начищенные хромовые сапоги в гармошку — мечта «дембеля» 80-х, длинная юбка с бахромой, словно наспех сшитая из старой бабушкиной скатерти, полупрозрачная белая блузка, под которой полыхал ярко-красный лифчик, призванный гармонировать с алым атласным поясом, туго закрученным вокруг талии, и в довершение — старомодная прическа «бабетта», ощетинившаяся угрожающими пучками волос, видимо, антеннами, — говорили о прибытии представительницы внеземной цивилизации, прикрывшей свою наготу чем бог послал.

— Материализовавшийся фантом межгалактической привлекательности! — негромко выразил свой восторг Сергей и даже привстал с места, чтобы получше разглядеть.

— Сидите-сидите! — неожиданно сменив тембр на низкий, разрешила инопланетянка и, проплыв к первому ряду, остановилась перед благообразной бабулей, представлявшей любознательную общественность из соседнего дома. — Это мое место, — категорично заявила гостья, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, отчего в полной тишине стало слышно поскрипывание то ли старого паркета, то ли ее новых сапог.— Па-пра-шу, — указала старушке рукой в сторону двери. Та, негромко охнув и всплеснув руками, безропотно переметнулась в дальний конец зала и опустилась на свободный стул рядом с Сергеем.

— Кто это? — тихо спросила Александра, повернувшись к пострадавшей.

— Ох, спаси, господи, от нечистой силы! Пришелица это, — запричитала старушка. — Говорит, ее к нам с Марса заслали. Для, этой, как ее, «гармонизации» нашего общества.

— Отпадная дискотечная телка! — почти простонал Сережа, с восторгом разглядывая пришелицу. — Такие обычно по утрам на «афтерпарти» после очередной дозы к сабвуфферу ухом припадают и под «хаус» тащатся часами до приезда наркоконтроля.

— А-а, здравствуйте, любезнейшая! — добродушно улыбнулся лектор инопланетянке.— Какими судьбами? Что-то вас давно не было видно.

Та небрежно закинула ногу на ногу.

— Я отсутствовала здесь, потому что была там, — подняла глаза к потолку. — На Венере проблемы были и на Луне. Везде надо было успеть, — небрежно пояснила она.

— А что с Луной? — с самым серьезным видом поинтересовался лектор.

— А-а, — махнула рукой пришелица. — Астероиды поцарапали. Но на орбите я ее все же удержала, — с торжествующим видом оглядела присутствующих, видимо ожидая массового выражения благодарности. — Правда, на обратном пути по сторонам засмотрелась и на спутник наткнулась телекоммуникационный. Так нет больше спутника, — горестно вздохнула она. — Теперь сбои в мобильной связи неизбежны. У большинства операторов. Уж простите.

В зале кто-то громко хихикнул.

— Досмеетесь скоро! — повернув голову, строго посмотрела в сторону предполагаемого нарушителя тишины. — Ничего хорошего вас не ждет! Грядут природные катаклизмы!

— Сынок, что такое она там про «клизмы» сказала? — живо поинтересовалась бабулька у Сергея.

— Говорит, что наступает всемирный клизматический период, — пояснил тот, пряча улыбку. — Апокалипсис и Армагеддон.

— О, Господи, — старушка торопливо перекрестилась.

— Во-первых, скоро замерзнет Средиземное море, — пришелица начала конкретизировать пророчество. — Во-вторых, уйдет под воду Великобритания. Вымрут слоны. В Египте у сфинкса голова приставленная отвалится, — завершила перечисление списка вселенских бед и несчастий.

— Гм… приставленная, говорите?— лектор поправил очки. — Конечно, нынешняя голова по виду чистый новодел, — скрывая улыбку, прикрыл ладонью нижнюю часть лица.

— Только ленивый может не увидеть, — продолжила прорицательница, — голова непропорционально мала относительно тела. Раньше там другая голова была. Настоящая. Анубиса. Дураку ведь видно — сфинкс не лев, а собака. У льва не бывает прямой спины. Анубис и охранял Гизу. Уши у него как антенны были. Мы могли через него информацию получать. А потом, когда голова отвалилась — канал связи прервался, пришлось мне на Землю перебираться. Вот и торчу теперь в основном здесь, — сказала обреченным тоном благодетельницы поневоле.

— А-а. Понятно. Разрешите продолжить?— вежливо поинтересовался лектор.

— Валяйте. Я у вас тут немного посижу, поконтролирую и дальше полечу, — она опустила голову на грудь и сразу отключилась, будто нажала потайную кнопочку.

— Так вот, египетские жрецы, — лектор вдруг закашлялся и сделал глоток воды, — владели тремя способами выражать свои мысли.

«Господи, кажется я много чего пропустила», — подумала Александра.

— Первый способ — ясный и простой, второй — символический и образный, третий — священный и скрытый. То есть, вы понимаете, что одно и то же слово принимало по их желанию обычный, или трансцендентный смысл. Я говорю это не для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, насколько велик был гений их языка, который еще Гераклит определял как «говорящий, обозначающий и скрывающий», я хочу, чтобы вы поняли, что древние тексты, в том числе и тексты той же Библии, дошли до нас далеко не в своем первозданном виде. Сегодня мы имеем дело с результатами переводов текста на финикийский, греческий, латинский и прочие языки. На том же коптском языке полные тексты — большая редкость. В рукописях, найденных в Наг-Хаммади, большие пробелы. Так вот, переводы в ряде случаев доносят до нас не только в значительной мере искаженный, но, — сделал многозначительную паузу, — лишь низкий, первый смысл, ибо, совершенно очевидно, что переводчики, вероятно, имели весьма отдаленное представление об эзотерическом, скрытом содержании переводимых текстов. Впрочем, последние исследования ученых показывают, что в ряде случаев затуманен даже первый прямой уровень передачи смысла. А вольные или невольные ошибки в переводе заставляли следующие поколения искать толкования «темных мест», искать скрытое даже там, где его нет. По мнению одного ученого, нашего, между прочим, современника, считающего, что существуют два системных языка мозга — русский и арабский, все эти «темные места» могут быть легко расшифрованы.

— Может, пример приведете! — раздался возглас из зала.

— Непременно! — улыбнулся лектор и полистал тетрадь с записями. — Вот, из книги этого ученого. Вспомните, Христос говорит в Нагорной проповеди: «Блаженны кротцыи — яко тии наследят землю». Да простят меня верующие, но переводчики или ошибаются, или… — он неопределенно развел руками. — Это выясняется, стоит только написать корневую часть русского слова «кротцыи» по-арабски. Получим арабское слово со значением «пахари». И обратите внимание на то, как туманная фраза сразу приобретает ясный смысл: «Блаженны пахари — им будет дарована земля», то есть, землю тем, кто ее обрабатывает! Революционная идея Христа! Лозунг, призывающий к социальной справедливости. Естественно, идея была выхолощена. Кто бы из богатых во времена Христа, да и в наши времена согласился бы с перераспределением собственности! А вот еще: «Блаженны нищие духом, их есть Царствие Небесное». Согласитесь, не вполне понятная фраза из той же Нагорной проповеди. Стоит, однако, неясное слово «нищие» написать по-арабски, как, с учетом доказанной современными филологами возможностью перехода букв, нищие превращаются в «подвижников», «набожных людей», «верующих», а вся фраза сразу приобретает ясный смысл. Многие люди это осознают, хотя боятся признаться даже самим себе. Кстати, если кто-либо из вас захочет этот вопрос изучить поглубже, подойдите ко мне после лекции — я продиктую названия книг. А имя ученого назову с удовольствием прямо сейчас. Это — Николай Николаевич Вашкевич. Наш современник.

— Послушать вас, так выйдет, что вы — ученые, умнее святых апостолов, которые Евангелия писали! — послышался раздраженный голос.

— Приведу еще собственный пример, — лектор провел ладонью по лбу. — Без сомнения вы помните главную молитву христиан — «Отче наш». Просят верующие Отца своего: «…не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого».

— И что?

— Да разве ж Отец небесный — светлый и искренний — может искушать? Его ли это дело — искушать?

По залу прокатился шум.

— А ответ на самом деле прост, — продолжил лектор. — Сочетание согласных «ВД» дает нам слово «ведать»! И сразу молитва приобретает ясный смысл: «…ведай нас в искушении, но избави нас от лукавого».

— Ж-жидо-мас-с-соны проклятые! — вдруг завопила, вскочив с места и истово крестясь, женщина в черном глухом платке. — Нехристи окаянные! Сектанты! Веру святую за тридцать сребреников американских продали! Святой крест, кровью Христовой политый, испоганили. Еретики! Нет на вас святой инквизиции! Будет еще вам… пятница тринадцатое! — неожиданно продемонстрировала знание истории о расправе над тамплиерами. Видно, не первый раз была в клубе. — Нехристей-коммуняк пережили и вас изживем! — бормотала она, покидая зал.

— Нетерпимость — неизбежное следствие дуалистического видения мира, — сочувственно улыбнулся лектор. — И причина многих конфликтов и войн.

«Инопланетянка» вдруг вскинула голову, но, посмотрев на лектора мутными глазами, снова отключилась. Лектор облегченно выдохнул и продолжил:

— Все эти нестыковки и темные места мы, конечно, сами можем понять при помощи интуиции, которая, я бы сказал, есть не что иное, как мост между духом и разумом. Именно интуиция в большинстве случаев дает нам сигнал — «здесь что-то не так!» Возьмем те же мифы. Что представляла собой передача и толкование мифов в античном мире? — спросил он и оглядел аудиторию. — Не только искусство, причем — высокое искусство, но и священная наука, в которую были опять-таки посвящены избранные. Древние говорили: «В мифе явлены действия богов». В эпоху античности «миф» — это повествование, призванное воспитывать, сохранять суть культуры, тайное знание, и передавать его из поколения в поколение. Трудно себе даже представить, сколько тайных знаний хранят мифы древности, в том числе и египетские. А что же для сегодняшних обывателей древний миф? Не более чем сказка. Словом «миф» все чаще называется неправда. Но к мифам нельзя подходить со снисхождением современной учености, которая на поверку оказывается высокомерием невежды, который, освоив мобильник и пульт от телевизора, считает себя венцом божественного творения и пренебрежительно называет «язычеством» древние этнические и духовные культы, не понимая даже значение слово «язычество».

— И что же такое «язычество», по-вашему? — послышался недовольный голос.

— По-нашему, — лектор улыбнулся, — «язычество» — есть ни что иное как традиционная народная вера, в которой нет места лукавству власти и выгоды. Напомню, что князь Голицин обещал управлять Священным Синодом «по-язычески добросовестно»! Что он имел в виду, как вы думаете? Может. оговорился? Истинного значения слова не знал?

Дождавшись пока утихнет шум в зале, лектор продолжил:

— Вы прекрасно понимаете, я надеюсь, понимаете, что когда представители ранней христианской церкви при поддержке государства христианизировали так называемых язычников, люди, посвященные в древние духовные учения, старались наполнить новую религию своими символами и смыслами, чтобы в завуалированном виде сберечь хранимые веками бесценные истины. К примеру, вспомните наименее понятное произведение христианских гностиков под названием «Апокалипсис», написанное Иоанном Богословом явно под влиянием египетского и греческого мистицизма. Можно смело утверждать, что автор его был не только человеком безусловно посвященным в таинства тех же Элевсинских или Фригийских мистерий, но и ставил своей целью примирение расхождений между ранними христианскими писателями и дохристианскими религиозными философами. Если помните, в двенадцатой главе «Апокалипсиса» описывается великое чудо: на небе появляется женщина, облеченная в солнце, и под ногами ее луна. Кто это, если не великая египетская богиня Исида, образ которой, в конечном счете, трансформировался в Деву Марию? Обе носили имя Царицы Небесной, обеих изображали стоящими на полумесяце или на фоне звезд. Наиболее показательна в этом смысле икона Остробрамской Божьей Матери.

— Ой, у меня такая дома есть, — радостно сказала старушка Александре. — Внучка из Киева привезла. Красивая-я!

— Точно красивая? — поинтересовался Сергей.

Старушка кивнула, расплывшись в улыбке.

— Познакомьте, а? — оживился Сергей.

— Я об иконе говорила, молодой человек, — строго сказала старушка.

— Извините, не так понял, — изобразил он смущение.

— Вечно вы, молодежь, все не так понимаете, — ворчливым голосом обобщила старушка.

— Скажу больше, — продолжил лектор, — крест, опирающийся на полумесяц, отнюдь не символ победы христианства над исламом, а не что иное, как знак Исиды. Кстати, замечу, что лично у меня создалось впечатление, будто в последние годы христиан активно сталкивают с исламом, и прежде всего в политической сфере. Ислам преподносится религией вчерашнего дня, доведенной до совершенного фанатизма, в то время как в исламских священных книгах можно найти тончайшие мысли мировой философии. Вспомните в этой связи суфийские школы. Но таковы последствия религиозной нетерпимости: о своем всегда говорить только хорошее, а о чужом только плохое и самое примитивное.

— Ну, вы сказали! — возмутилась похожая на учительницу, женщина в очках с гладко зачесанными назад жидкими волосами, убранными в маленький пучок. — Мусульмане принижают женщин! Говорят, что Коран вообще отрицает у женщин наличие души и приравнивает их к животным! Они же женщин ни во что не ставят, только в накидках разрешают по улицам ходить, в отдельных вагонах в метро ездить…

— А вы больше слушайте, что говорят!— повернулась к ней молодая женщина в джинсовом костюме. — Коран, насколько мне известно, устанавливает как раз полное равенство с мужчиной, а то, что для мусульманок есть отдельные, женские вагоны в метро, не означает, что женщины, сопровождаемые мужем или каким-то еще мужчиной, не могут ехать в общем вагоне! Вот мне, например, в Москве было бы утром в час пик приятнее на работу ехать именно в «женском» вагоне, где я не буду вынуждена протискиваться между незнакомыми мужиками, от которых то ли потом несет, то ли перегаром и которые, бывает, не знают, куда свободные руки пристроить! И, кстати, еще насчет притеснения. Я была в прошлом году у своего друга в Каире, и надо было нам деньги поменять. Друг мне дает деньги — иди, мол, поменяй сама, потому что там большая очередь. У меня глаза на лоб — ничего себе, гостеприимство! И что же оказалось? У них женщины без очереди подходят! И спрашивать ничего не надо, мол, пустите меня ради бога. Женщины — вне очереди! Подходи и меняй. А мужики — потом. Просто кошмарное притеснение! А у нас в христианстве что? Женщин в Новый Афон — пристанище Богородицы, не пускают! Священниками женщины быть не могут! Кто мне объяснит, почему и по какому праву?

Присутствующие оживились. Лектор, бросив обеспокоенный взгляд на спящую «пришелицу», негромко постучал ручкой по стакану.

— Внимание! Я понимаю, что вы уже устали, но потерпите немного, я уже заканчиваю. Обращу ваше внимание на одну примечательную деталь. На христианских иконах имя Иисуса Христа пишется сокращенно: в левом верхнем углу — «ИС», в правом — «ХС». А теперь замечу, между строк, — улыбнулся он, — что древнееврейское слово «ISI» означает «спасение», имя Иисус на арабском звучит как Иса, а если заглянуть дальше вглубь веков, выяснится, что имя великой древнеегипетской богини Исиды, которое в современном арабском произносится как Изис, звучало как Исис, причем во втором варианте, окончание «ис» появилось из греческого. Вспомните в этой связи: Артемида — Артемис, Семирамида — Семирамис. Но если греческое окончание убрать, получится… — он не закончил фразу и с улыбкой оглядел аудиторию. — Скажу больше, сына Исис звали Хор или Хорус в греческом варианте… Впрочем, выводы делайте сами. Возможно, в имени Спасителя тоже есть тайна? Может быть, в его имени изначально объединено мужское и женское начало, что было вполне обычным для тех же гностиков? Причем, имя Богини стоит первым! Вспомню опять же рукописи, найденные в Наг-Хаммади, в которых говорится о мужедеве по имени Иуиль. Кстати, замечу, что старообрядцы имя Спасителя до сих пор в соответствии с древней традицией пишут с одной буквой «И»…

По залу снова пробежал легкий шум.

— Не дают покоя лавры Дэна Брауна? — язвительно заметила «учительница».

Лектор будто ожидал этого вопроса.

— Разбор «творчества» Брауна — предмет отдельного разговора. Замечу только, что такие как он, как уже известный вам с сегодняшнего дня Николай Вашкевич, да тот же Фоменко, могут, конечно, в чем-то ошибаться и заблуждаться. Но главная их заслуга в том, что они пробуждают любознательность и подталкивают людей, не ленивых умом, к размышлениям и живому обсуждению того, что столетиями считалось запретным и незыблемым. Указывают на явные нестыковки и противоречия. Они всколыхнули интерес людей к познанию, к собственному прошлому и, уверен, кому-то помогли стать «духовными», а кого-то спасли от превращения в «перстных». Так-то вот, — он с улыбкой оглядел зал. — Ну, хватит с вас на сегодня. Спасибо за внимание. Отвечу на ваши вопросы и — до встречи через месяц. Итак…— он оглядел зал.

Большинство слушателей, не сходя с мест, тихо переговаривались, обмениваясь впечатлениями.

— А я, вот как бы по-женски, по-простому, хочу поделиться… — радостно объявила собравшимся появившаяся из-за колонны дородная особа неопределенного возраста, с короткой стрижкой, в небольших очках в черной оправе, подбородок которой странным образом, минуя шею, переходил в грудь, что делало ее похожей на откормленную лоснящуюся свинку, — …от своей поездки в Египет, да. — И показать фотки, — извлекла из пестрой сумки пачку фотографий. — Я вообще-то в Хургаду ездила отдыхать, да? — остановилась она посередине зала в проходе между стульями. — Но мне Светик, это моя подруга, говорит: «Ань, слышь, на пирамиды съезди, не дорого, но прикольно-о-о! Там, говорит, так колбасит от энергетики, отпад! А ты, говорит, женщина продвинутая, интересующаяся, тебе это надо».

Присутствующие оживились.

— Да вы сами гляньте! — пустила по рядам одну из фотографий. — Вот, это я, как бы перед входом в пирамиду. Видите как бы грустная, без сил совсем, да? А это, вот — смотрите, — передала другую и замолчала, давая возможность всем посмотреть и насладиться, — после нее. Видите, какая я счастливая, да? Руки вверх вскинула и как бы кричу от счастья!

Александра, которой, по очереди была передана фотография, пригляделась. На фотографии с искаженным в крике лицом стояла «свинка» на фоне пирамиды. Из-под задравшейся короткой майки на модные джинсы с заниженной талией явственно нависала жировая складка.

«Руки, пожалуй, она зря подняла, — язвительно подумала Александра и загрустила при мысли о том, что ей самой из-за несчастных двух килограммов еще неделю сидеть на изнурительной сырной диете. — Может, на японскую перейти, или на Монтиньяка?»

— И еще одно чудо, — «свинка» поправила нелепую цветастую шаль на плечах, — в пирамиде было как бы жарко, я вся была потная. Прикиньте, девчонки! — оглядела женщин. — То есть — пот по телу просто тек. Вонючий такой, да…

Александра поморщилась.

— А когда вышла из пирамиды, майка как бы не пахла. Даже как бы благоухала, да! Своему… — пошарила глазами по залу, но, видимо не нашла то, что искала, — спутнику, Володьке, он видно покурить вышел, — пояснила она, — дала понюхать…

Юрист Сережа смешно изобразил позывы к рвоте.

— …и он тоже, как бы, говорит — вау! — не воняет, мол, больше, да. Вот такое как бы чудо!

Воодушевленная вниманием присутствующих, «свинка» продолжила:

— А в пирамиде я видела Озириса, ну, вы все в курсе, это бог такой у них был, да….

Александра с профессиональным интересом наблюдала за свидетельницей явления Осириса, пытаясь нарисовать психологический портрет. Сколько ей лет? Тридцать пять? Сорок пять? Не определить. Впрочем, какая разница? Главное, что безусловно довольна собой. Ни сомнений, ни комплексов. Самоуверенная. Или самодостаточная? Хотя и говорит с апломбом, но после нескольких произнесенных слов, повторяет «да» с непередаваемой интонацией. Вопросительно-утвердительной. Словно спрашивает саму себя и окружающих: «Ведь верно, ведь правильно?» и этим же самым «да» отвечает себе же самой за себя и всех остальных: «Все верно, все правильно!» Судя по всему, обладает редким талантом самозабвенно говорить глупости с умным видом, причем получает видимое удовольствие от самого процесса. Без сомнения, говорить может долго на любую тему. Хоть про Египет, хоть про юриспруденцию, хоть про литературу, хоть про психологию, хоть про садоводство, да хоть про жизнь на Марсе! Пожалуй, могла бы стать плодовитым писателем, живущим с лозунгом «Ни дня без новой книги!» — или даже модным ди-джеем на радио: «Понедельник: Как жаль, что вчера закончились выходные… Вторник: до выходных еще четыре дня… Среда: вот уже и середина недели… Четверг: завтра уже пятница! Пятница: последний рабочий день на этой неделе!» Впрочем, если над ней поработают опытные стилисты и превратят ее внешность в имидж — телевидение не устоит!

— …Он сидел как бы на троне прямо в камере и весь светился. Это как бы видение было. Я просто как бы прорвалась в канал, да. Вот, в целом, и все. Вы уж простите, что я тут как бы в выступление лектора влезла, но просто хотелось вам рассказать, о том, что было, впечатлениями как бы поделиться, — закончила она и под аплодисменты и смех присутствующих легкой не по весу подпрыгивающей походкой поспешила к дверному проему.

— Вов, ты че, одурел, в разгар моего выступления про Озириса курить пошел? Сколько раз тебе повторять: «Книги — наши друзья, а сигареты — наши враги!» — донеслось из коридора.

— Кстати, все эти боги на самом деле существовали в период «Золотого века», — встрепенулась вдруг очнувшаяся инопланетянка. — И были огромного роста. Метров по пятнадцать. Помню, я когда Осириса первый раз встретила, даже испугалась чуть-чуть. Хотя вообще-то я ничего не боюсь. Да-а, — напряженно наморщила лоб. — Как раз перед смертью Осириса и видела. Предупреждала его, не лезь в сундук…

— Козленочком станешь, — не выдержав, в полной тишине все-таки добавил Сергей и согнулся пополам, давясь от смеха.

Александра прикрыла лицо руками.

— …так не послушал! — зыркнула в его сторону пришелица. — Да-а… Исида потом убивалась, рыдала, а сестрица Нефтида ее жалела, все по голове гладила. А я говорю Исе: «Как, мол, ты терпишь около себя эту заразу?! Она ж с твоим мужиком переспала и от него Анубиса родила. Да я б после такого ее на порог не пустила!

— А Исида что? — нашел в себе силы поинтересоваться лектор.

— Ничего. Анубиса — племянничка своего на меня спустила. Злобный! Чисто сторожевой. Еле отбилась. До сих пор шрам на руке, — продемонстрировала окружающим худющую руку, украшенную браслетами, похожими на наручники. — С тех пор на меня все собаки бросаются. Как увидят — бегут, лают, а как приблизятся — цепенеют и скулить начинают от ужаса. Силу мою чуют!

Александра краем глаза заметила, что Сережа, вздрагивая от неудержимого приступа смеха, начал сползать со стула. Слушатели, еще не остывшие после предыдущего выступления, снова оживились.

— И нечего смеяться, — строго сказала подруга Исиды, обернувшись назад и снова бросив строгий взгляд в конец зала, где за спинками стульев укрылся Сергей. — Говорю вам — эти боги все сохранились в Египте — их тела в Саккаре похоронены, в Серапиуме. Думаете, зря египтяне туда доступ закрыли?! Там же саркофаги стоят огромнейшие, с крышками закрытыми. Сами подумайте, зачем пятнадцатиметровые саркофаги делать? А?

— Те-ле-визионное начальство это чудо не видело! — прохрипел наконец Сережа. — Их кадр! Ведущая психопанораму! Поющий парикмахер отдыхает!

— Смотрю я на вас, — с надменным видом поднялась со стула пришелица, — сумасшедшие вы все. Вас всех надо лечить. Однозначно! — сказала со знакомой крикливой интонацией. — Ладно. Пора мне. Еще надо в пяти местах сегодня побывать, а потом на примерку: с Луны новую ткань для меня прислали, магнитно-резонансную. Крайон договорился, — протопала к выходу, но в дверях остановилась.

— Так что если кто на Средиземное море летом собирается отдыхать — не забудьте теплые вещи прихватить. Пока-а!

По залу раскатился смех, и все, оживленно переговариваясь, стали подниматься с мест.

Александра подошла к присевшему на стул лектору, который начал укладывать бумаги в потертый портфель.

— Здравствуйте. Меня зовут Александра. Я… журналистка, — неожиданно для себя соврала она. Ей почему-то показалось неуместным называть свою настоящую профессию. Часто мужчины, с которыми она знакомилась, узнавая, что она психиатр, либо начинали глупо шутить по этому поводу, либо настораживались и замыкались, видимо, опасаясь услышать диагноз. — Готовлю материал о Египте…

— Что значит — о Египте? — глухим голосом устало отреагировал лектор. — Египет — Вселенная. Это все равно, что готовить материал «О Вселенной», — снисходительно добавил он , рассматривая Александру поверх очков.

— Меня интересуют мистерии Древнего Египта, — поспешно уточнила она.

Лектор снял очки и, достав из кармана бумажную салфетку, стал протирать стекла.

— Не совсем понятно, но, допустим. А вы сами-то в Египте были?

— Один раз. В Шарме. На море, — сказала Александра.

— Надеюсь, не в кампании с одной из особ, осчастлививших нас своими… непосредственными выступлениями?

— Бог миловал! — широко улыбнулась Александра.

Лектор поднялся со стула.

— Ну, Шарм это не Египет! А Египет, знаете ли, у каждого свой. Чтобы писать о Египте, его надо попробовать на вкус. Его надо потрогать. Им надо подышать. Услышать. Но чтобы услышать, надо иметь особый слух.

— Я туда вскоре собираюсь, — будто оправдываясь, сказала она.

— Съездите туда, вернетесь, вот тогда и поговорим, — он щелкнул застежками портфеля, — о мистериях Древнего Египта.

— Как мне вас потом найти?

— Найти? Проблем не будет. Мир тесен, — многозначительно добавил он, пристально глядя на Александру. — Вы даже представить себе не можете, как он тесен…

* * *

…С каждым днем Соловьев чувствовал, что все более превращается в натянутую струну, готовую к прикосновению. Почти ничего не ел и стал острее воспринимать запахи и звуки. Подходя к зеркалу, отмечал, что черты лица заострились и под глазами легли темные тени, отчего отражение выглядело почти иконописным. Ему было знакомо это состояние. Состояние ожидания. Ожидания нового видения, которое может прийти когда угодно — и ночью и днем. Главное, в этот момент быть одному, чтобы никто не помешал, бесцеремонно ворвавшись в его тайный внутренний мир…

Вытянув ноги к огню, он сидел в кресле у камина, завороженно наблюдая за мерцанием догорающих углей. Тени, совсем недавно плясавшие по стенам в отсветах пламени, наконец, угомонились, устроившись на ночь. Громкое и противное жужжание невесть откуда залетевшей в комнату мухи, которая начала выписывать беспорядочные пируэты, приземляясь то на штору, то на картину, то на каминную полку, то на спинку кресла, видно подбирая теплое местечко для ночлега, а может, радуясь тому, что наконец нашла хоть одну живую душу, которую можно принудить к общению, вывело его из задумчивости. Он несколько раз махнул рукой и даже поднялся с кресла, отгоняя назойливую собеседницу, но когда та, наконец, угомонилась, от предощущений не осталось и следа.

«Что ж, таково устройство мироздания, которое позволяет даже крошечному насекомому влиять на цепочку событий и приводить к непредвиденным последствиям, — с грустной улыбкой подумал он. — И человек, будь он совершенным, как Христос, который стал высшим проявлением Божественной Мудрости — Софии, воплощенной в образе Девы Марии, и результатом ее единения с Логосом, или ничтожнейшим, недостойным, обремененным всеми смертными грехами, существом — всего лишь составная и неотъемлемая часть мироздания».

Он зажег масляную лампу, опустился на старенький стул с облезлыми ножками, словно отнятый скупой миссис Сиггерс у стаи голодных собак, и углубился в чтение записей в тетради…

…Утром в привычно пустом в столь ранний час читальном зале его встретила мисс Литтл. На ней была белая блузка с черным узким атласным бантиком, темно-серая юбка, из-под края которой выглядывали новые туфли на небольшом каблучке.

— Сегодня неплохая погода, не так ли, мистер Владимир ? — с полуулыбкой кивнула она в сторону окон, за которыми серое небо по-прежнему моросило нудным дождем.

— Мисс Литтл! — Соловьев, даже всплеснул руками от удивления. — Вы сегодня необыкновенно хороши! — решился он нарушить традиционный ход разговора.

— О, благодарю вас, мистер Соловьев, это очень любезно с вашей стороны! — ее щеки покрылись легким румянцем. — Ваши книги уже на столе. Будете заказывать что-то еще? Может быть — чаю? — совершенно неожиданно спросила она. — У меня здесь есть чайник, и я могла бы…— она вдруг смутилась, видимо придя в ужас от собственного предложения.

«Бог моя, да не влюбилась ли в меня эта почтенная… перечница? — весело подумал он. Иначе с чего бы это она так вырядилась? Да и чаю в читальном зале предлагает».

— Нет-нет, благодарю вас, — начал было он, но, заметив, как скорбно опустились уголки ее рта, поспешно добавил, что с удовольствием выпьет чаю с любезной мисс Литл немного позже.

Он расположился за столом. Открыл книгу и попытался читать. Не смог. Мысли разбегались и прятались. Открыл другую и, полистав страницы, тоже отложил в сторону. Предощущение встречи, так и не состоявшейся сегодня ночью, не проходило. Краем глаза заметил, что за соседний стол сел француз, от которого раздражающе пахнуло сладким одеколоном… Глянул на мисс Литтл, которая почему-то слишком громко перекладывала книги… И дождь слишком сильно барабанил по стеклам купола…

«Сегодня все „слишком“», — подумал он, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и вдруг ощутил жжение между бровями…

Ему вдруг показалось, что его тело вытягивается вверх, и оттого сам он поднимается выше куполообразного свода читального зала, выше Биг Бена, выше мрачных туч, придавивших город… Поднимается к лазоревому сиянию, в котором возникло долгожданное и прекрасное женское лицо, которое само и являлось источником божественного света. То самое лицо, которое он видел в детстве в пламени свечи. Сейчас оно показалось строгим, хотя взгляд был приветлив и ласков. И она, величественная Богиня смотрела так, будто он — простой смертный – был ей знаком и любим ею! Ее лицо было настолько близко, что, казалось, можно протянуть руку и дотронуться. Но делать этого нельзя, никак нельзя, потому что это лицо его Богини… его Софии… Он смотрел не моргая, боясь пошевелиться, малейшим движением спугнуть видение. Вот губы ее чуть дрогнули, словно она пыталась что-то сказать ему.

«Ты ищешь тайного знания, человек?»

«Да!» — подумал он, ощущая невообразимое счастье оттого, что Богиня знает его самое сокровенное желание.

«Тогда слушай свое сердце. Оно подскажет дорогу ко мне».

Он подался вперед.

«В Египте будь…» — услышал он, и… Богиня исчезла, растворившись в свете.

— «В Египте будь, — он удивился собственному голосу. — В Египте будь», — повторил он и открыл глаза.

Француз, повернувшись к нему, смотрел недоуменно. Мисс Литтл тоже подняла голову от своих книг.

«Наверное, я очень громко сказал», — подумал Соловьев, поднялся из-за стола и молча направился к выходу. Вышел на улицу и, не обращая внимания на дождь, чувствуя восторженное биение сердца, не способного вместить радость, опьяненный состоянием головокружительного счастья и необычайной легкости, направился в сторону дома. Из глаз его текли слезы, отчего он шел, низко опустив голову.

— «В Египте будь, в Египте будь»,— шепотом повторял и повторял он как молитву. Или заклинание?

* * *

«Черт меня дернул предложить встретиться в центре города в пятницу», — думала Александра, застряв в тоскливо-безнадежной пробке на Бульварном кольце и разглядывая вереницу машин, растянувшихся от одного бесполезного светофора до другого. Нажала кнопку и включила телевизор.

«А вы где одеваетесь?» — поинтересовались в рекламе, намекая, что одеваться надо только у них в магазине.

— У себя в комнате! — буркнула она и переключила канал. Там тоже крутили рекламный ролик про кроликов, которые хвастались норками, приобретенными на ипотечный кредит.

Телефонный звонок прервал рекламу. На экране высветился незнакомый номер. Она нажала кнопку соединения:

— Алло! Слушаю вас.

— Дэвушка, а дэвушка, можно заказать у вас сто кренделей для Ашота? — игриво поинтересовался какой-то горный джигит.

— Сто кренделей — можно. Для Ашота — нет, — решительно сказала она и отключила телефон, избавив себя от выслушивания рассуждений по поводу дискриминации Ашота. Включила радио «Релакс-ФМ». Тихая музыка принесла умиротворение…

Через полчаса Александра вошла в модное кафе, где они договорились встретиться с Ленкой. В кафе было немноголюдно. Время бизнес-ланча, когда служащие из расположенных по соседству офисов, обреченно поедая стандартные обеды, предвкушали окончание рабочего дня, уже закончилось, а время прихода вечерних гостей еще не наступило. Официантки у стойки вполголоса переговаривались с барменом, изредка поглядывая на шумную компанию молодых людей, видно студентов, забежавших после занятий выпить по кружке пива, «продвинутого» очередной рекламной кампанией. Две «гламурные» девицы, заблаговременно заняв позицию за столиком напротив входа, лениво беседовали за чашечкой кофе и бросали цепкие оценивающие взгляды на каждого нового посетителя. Они ревниво-настороженно — не конкурентка ли, забредшая на чужую территорию? — уставились на нее.

— Проходите, пожалуйста, Александра. Ваше место свободно, — навстречу поспешила знакомая ей Аня — голубоглазая красавица-нелегалка из Украины, без труда сумевшая закрыть глаза ментов из местного отделения на отсутствие регистрации и разрешения на работу. Аргументом, вероятно, стала кокетливая татуировка в виде ящерицы, которая, распластавшись между талией и верхним краем ягодицы, даже при легком наклоне вперед столь зазывно выглядывала из-под верхнего края юбки с сильно заниженной талией, что безотказно приводила мужиков в возбужденное состояние. Независимо от возраста и семейного положения. Аня, приветливо улыбнувшись, проводила постоянную гостью в дальний, защищенный от посторонних глаз угол зала. Александра, устроившись на диване, заказала бутылку красного вина с сырной тарелкой и посмотрела на часы.

«Без двадцати семь. Пунктуальная подруга, обладающая редким талантом приходить всегда вовремя — даже, когда не нужно, — вспомнила она давние свидания с культуристом, — появится точно в назначенное время. Значит, можно почитать», — достала из сумки тетрадь…

* * *

После лондонского мрака Париж из окна экипажа показался Соловьеву светлым и веселым, хотя в Лондоне под дымно-облачным покровом и влиянием Гольфстрима было заметно теплее. «Ну, так в Египте будет еще теплее», — подумал он, плотнее запахивая пальто. Вроде, только вчера писал матери о своем решении отправиться на несколько месяцев в Египет, чтобы не присылала шубу, от которой все равно проку не будет, потому что в доме холоднее, чем на улице, а вот уже и Дувр с черными некрасивыми домами и мрачным замком, и переполненный пароходами и парусными судами Па-де-Кале со свежим ветром и широкой и сильной волной позади, и Кале, до которого от пристани, похожей на деревянный помост, чтобы не ждать вагонов, он добрался пешком по насыпи, которую, по словам местного жителя на пристани, море захлестывает только во время прилива. Но прилив должен был начаться еще не скоро, а ждать было скучно. Ранняя утренняя прогулка и правда оказалась интересной. Узенькая полоска насыпи тянулась очень далеко. Впереди — у конца ее — чуть виднелись огоньки Кале. По обе стороны насыпи в разных местах на открывшемся морском дне лежали на боку суда в ожидании, когда их снова поднимет прилив и они из ленивых лежебок превратятся в покорителей волн. По дороге он любовался прекрасным маяком, который, то подымая луч высоко в небо, то скользя по воде, описывал гигантские круги в туманной утренней дымке.

Железнодорожный путь от Кале до Парижа оказался скучен. Ровная, гладкая нормандская равнина и неприметные поселки. Правда, от монотонности пути в голове снова начали складываться стихотворные строки, которые скрасили дорогу. «В Египте будь!» — внутри раздался голос. В Париж! — и к югу пар меня несет», — мысленно повторил Соловьев строки, придуманные в вагоне, и вдруг рассмеялся, потому что в голову только сейчас пришло совершенно неожиданное продолжение: «С рассудком чувство даже не боролось: рассудок промолчал, как… идиот». Последнее слово, конечно, внешне грубовато, — подумал он, — но коли вспомнить князя Мышкина из романа Федора Михайловича Достоевского, то вроде бы и неплохо. Даже глубже, чем на первый взгляд может показаться»…

Сегодня Соловьев как никогда ощущал себя странником. Хотя странником можно быть и не выходя из дома, путешествуя в мире невидимом, не подвластном разуму, но сейчас он в реальности направляется туда, куда позвал его невидимый мир и его Богиня. «Милый друг, иль ты не видишь, что все видимое нами — только отблеск, только тени от незримого очами», — опять пришли в голову строки. Он откинулся на спинку сиденья. На душе было непривычно спокойно и тепло. Цоканье копыт по мостовой убаюкивало…

* * *

Ровно в семь, гордо неся тучное тело, в кафе вплыла Ленка. Охотницы за столиком у входа проводили ее сочувственно-насмешливым взглядом, каким обычно одаривают молоденькие шлюшки выбывших из конкурентной борьбы тридцатилетних женщин «бальзаковского возраста», легкомысленно забывая, что потешаются над собственным неотвратимым будущим. Александра же вспомнила, как увидела Ленку первый раз в ресторане гостиницы «Пекин», куда была приглашена тогда еще не бывшим Ленкиным мужем, видимо, желавшим на потеху мужскому тщеславию продемонстрировать Александре достоинства своей, к слову сказать, уже второй жены. Обольстительная Ленка в коротком облегающем платье цвета перезрелой вишни, натренированно покачивая бедрами, прошла между столиками, приковывая взгляды всех мужчин, еще находящихся в активной стадии бытия. Казалось, все они вдохнули при ее появлении и дружно выдохнули только после того, как обольстительница села за столик, закинув ножку на ножку. Самец-культурист был счастлив! В отличие от Кузи, явно мечтавшего запаковать свою спутницу в черный мешок паранджи, он, напротив, получал кайф, замечая завистливые и похотливые взгляды на ту, которая волею судьбы была дарована ему для любовных утех, не без оснований считая, что красивая спутница повышает статус мужчины. Весь вечер он переводил плотоядный взгляд с Александры на новую спутницу жизни и, судя по задумчиво-томному виду и пеплу сигареты, стряхиваемому прямо в недопитую чашечку кофе, втайне лелеял мечту о групповом сексе…

Ленка, чмокнув Александру в щеку, расположилась напротив, сделала глоток красного вина, и без вступления, словно они расстались несколько минут назад, напевно растягивая слова, продолжила нескончаемый рассказ о бывшем муже, уже несколько лет пребывающим с новой семьей в командировке где-то то ли в Сербии, то ли Хорватии, может даже Черногории, — «да, впрочем, какая разница — алименты все равно не платит!», о незавидной доле заведующей социальной аптекой при районной поликлинике, о назойливом наркомане соседе, уверенном, что у нее — фармацевта — в квартире должны храниться несметные запасы «дури», о любимой собаке, чуть не оставшейся без глаза в сражении с помойной кошкой, о нищенской зарплате и о многом другом, составлявшем жизнь одинокой разведенной женщины.

Потягивая апельсиновый сок через трубочку, Александра пыталась внимательно слушать подругу, которая, как всегда, вытащила ее «всего на полчасика» излить душу. Она и сама не знала, зачем ей были нужны эти встречи, похожие на самоистязание. Слушать было сладостно-противно. Хотя, ничто так не сближает женщин, как союз против мужчины, который теперь уже и не их, а принадлежит вообще какой-то третьей… дуре. В том, что она — дура, сомнений просто не могло быть.

Перескакивая с темы на тему, Ленка говорила и говорила, а Александра, стараясь не смотреть в ее располневшее лицо, слушала, окружая себя воспоминаниями, сотканными из нежных слов бывшего любовника, прикосновений, запахов и звуков. Почему она тогда отказалась от замужества? Видно, однажды, утомившись от секса, благоразумно поняла, что сладкоречивый красавец — человек ненадежный, женским вниманием избалованный, на женщин падкий, и изменяться точно не собирается. Готов только изменять, но мысль об этом отозвалась в ее душе запредельной, невыносимой тоской и болью и напомнила слова отца, который не раз повторял: «Чего мы больше всего боимся, то с нами и случается»… Почему они снова начали встречаться? Возможно, потому что плод стал запретным, что придавало ситуации особую пикантность? Самое счастливое время наступало летом — когда Ленка, следуя неизменному ритуалу, в погоне за загаром уезжала на море — сначала в Керчь, а потом — в Ялту. Просыпаясь по утрам на плече любовника, Александра безмятежно наблюдала, как зеленая тюлевая занавеска лениво колыхалась от легкого, сонного, летнего ветерка, как скользил по стене солнечный зайчик, медленно подкрадываясь к подушке, и блаженно думала о том, как же она счастлива! Открывая чужой холодильник, почти единственным содержимым которого были припасенные впрок упаковки дефицитного в то время «церебролизина», она поражалась черствости и равнодушию Ленки, бросившей мужа без борщей и котлет. А впрочем, кто знает, нужен ли молодому здоровому мужику семейный борщ, когда вокруг столько поварих? Отношения между любовниками в то лето развивались так бурно, что окружающие стали делать вид, что не понимают ничего. Особенно Вадик, со скорбной усмешкой отводивший глаза от припухших после очередной упоительной ночи Сандрочкиных губ. Когда же Ленка вернулась — как всегда загорелая, пропитанная запахом моря и красного вина, она не нашла ничего лучше, как с циничным превосходством, глядя отпускнице прямо в глаза, спросить, что бы та сделала, если б узнала, что муж ей изменяет? Не то, чтобы ее интересовал ответ, просто вопрос щекотал нервы.

«Я? — Ленка беспечно пожала плечами. — Да ничего, — сказав это, она беззаботно улыбнулась. — Потому что мне так удобнее. И потом, где бы и с кем бы он ни встречался, вечером он все равно приходит сюда — в наш дом, приходит ко мне! Ко мне! А значит — он мой. Мо-ой! — повторила она, глядя счастливыми глазами. — Поэтому предпочитаю просто наслаждаться своим счастьем». А потом, наклонившись к уху подруги, доверительно сообщила, что мужик он — потрясающий. Будто Александра сама не знала. Она даже невольно кивнула. Ленка, конечно, не заметила. К счастью до обсуждения интимных подробностей — статистики и хронометража дело тогда не дошло. «А женщин, которые воруют чужую любовь, — подруга повернулась к ней спиной, наливая кофе в чашки, — мне просто жаль. Это ведь воровство, не так ли? — спросила не поворачиваясь. — Только за него не судят, а предоставляют возможность судить себя самим…»

Вернувшись домой и проревев в подушку полночи, Александра приняла решение и отошла в сторону. Несмотря на категорическое несогласие мужской половины…

Ленка же появилась в ее жизни снова спустя несколько лет. Уже с ребенком. Но без мужа…

— …сижу в своей аптеке, света божьего не вижу. К нам приходят одни дебилы! — ворвался в ее мысли Ленкин голос. — Нет, может быть, среди них и попадалась пара-другая нормальных, но, скорее всего, это было в другую смену. Не в мою. Почти все лекарства требуют бесплатно взамен компенсаций. А я говорю — к примеру — нет его, уже не производят. Вот — возьмите аналог такой-то, и называю длиннющее слово на латыни, которое в институте к концу обучения полгруппы моей так и не научилось выговаривать. Причем, сама понимаешь, это ж труднопроизносимое слово, а уж ударение вообще не ясно, куда ставить. А они — не нужен нам ваш аналог! Особенно напрягает мадам Гринберг! Ну, это больная наша постоянная, — пояснила она, — которая, сколько себя помню, к нам в аптеку ходит, — Ленка глотнула вина, — жалобы писать. Она простой аспирин, не поверишь, ацетилсалициловой кислотой называет. Я ее однажды — без всякого значения — спрашиваю: «Вы, Софья Соломоновна, как к эвтаназии относитесь?» А она вдруг возбудилась и как завопит: «Я женщина опытная! К тому же инвалид! У меня уже два инсульта было! Я вас всех уволю!» А я ей говорю: «Так я просто счастлива буду!» Так она, слышь, в районную прокуратуру заявление написала, что я ей угрожаю, потом в городскую на районную, что медленно ее заявление рассматривают, затем в Генеральную жалобу на городскую, что меры не принимают, потом в налоговую, что у нас в аптеке зарплаты в конвертах платят, потом в трудовую инспекцию о том, что у нас бомж по утрам мусор выносит без трудового договора, потом в экологическую милицию, что мы перегоревшие люминесцентные лампы в специальных контейнерах не храним, потом в общество защиты прав потребителей, потом в торгинспекцию, потом в санэпидемстанцию, а потом аж в администрацию Президента, откуда все проверки по новому кругу пошли. Жду теперь повестку из суда в Гааге! — усмехнулась Ленка. — Может, командировочные в валюте заплатят, — с недоумением потрясла опустевшую бутылку вина. — Слушай, а может правда ее отравить, чтоб не мучилась?

Александра взглядом попросила официантку принести еще бутылку. Ленка заметила, удовлетворенно кивнула и продолжила рассказ.

— А вчера, слышь, мы вообще работать не могли. Все сотрудники с сердечными приступами слегли. От смеха. Пришлось табличку на дверь повесить «технический перерыв». Я, понимаешь ли, имела глупость принести фотографию своего дорогого с его новой супругой. Да-а-а. Народ конечно, у нас эмоциональный. Ничего не скажу. «Кто эта уродина рядом с ним?!» — спрашивают меня. — Ну, про эту, молодую-толстозадую. Ты ж понимаешь. А я говорю: «Вот, гляньте, ради этой кикиморы меня муж и бросил». И самой смешно. Козел! Женился на молоденькой дурочке, которая ему в рот смотрит с умилением! Восторгается одним тем, что он вообще умеет говорить, и не важно что! Эрудит! Сексуальный гигант! — по ее лицу пробежала улыбка. — А я, видишь, поправилась. Гормоны пью, — подвинула бокал навстречу официантке, подошедшей к столику. — Я понимаю, что сейчас произвожу глубокое впечатление, да и стрессы из-за этой скотины дали о себе знать, но до этой дамы его нынешней, конечно, мне еще далеко! Тут, кстати, вот чего я тебя дернула-то! — дочь моя, с папаней своим гениальным по телефону пообщалась и заявляет — она ж школу оканчивает, ты ж понимаешь — хочу, говорит, поступать в институт, где ПИАРу учат. — Ленка с удовольствием отхлебнула вина из наполненного официанткой бокала. — Я ей говорю — дорогая моя, ты хоть знаешь, как это слово переводится? В Строгановку иди! Ты ж в детстве рисовать любила, — она снова глотнула вина. — Короче, этот идиот ее к себе зовет, чтоб она там поучилась. Научится она у него… представляю… да еще заикой вернется, определенно, это ж представь себе — каждый божий день его кикимору лупоглазую видеть. В страшном сне такое не приснится! — промокнула салфеткой капли вина, скатившиеся с ножки бокала на блузку и деловито присыпала солью свежие пятна. — Нет, у него, конечно, безукоризненная концепция — пусть ребенок делает, что хочет. Все, что в голову приходит. Ну, если у нее что есть в голове, то хорошо. А если она в папашу? И потом у нее же иногда с мозгами правда проблемы бывают..

— Что, из-за той травмы головы? После того, как тогда с велосипеда упала? — попробовала Александра вставить слово.

— Я тебя умоляю! Какой там велосипед? — Ленка всплеснула руками. — Это гены папашкины срабатывают. Меня тут мой дорогой опять убил. Зачем, говорит, ей школу заканчивать, до лета ждать. Пусть сейчас прям приезжает. Я ее устрою. Нет уж, говорю ему. Аттестат она должна получить, я уж не говорю о выпускном платье. Тут, знаешь, его друга встретила, был у него один — интеллектуальный милиционер! — она загоготала, — Говорит: «Дружок мой вернется, и мы с ним в бизнес уйдем». Я аж вся посинела от восторга. В бизнес он уходил раз десять, и всякий раз исключительно удачно. Ты ж понимаешь. Я алименты не знала куда складывать! То ли в спичечный коробок, то ли в шкатулку для микробов, которую мне его мамаша на свадьбу презентовала. Я ее тогда не удержалась, спросила: «А разве к подарку вашему микроскоп не прилагается?» Так она с тех пор со мной до самого развода не разговаривала. Я мамашу его только перед смертью зауважала. Когда узнала, что она «Мастера и Маргариту» прочитала. А теперь он хочет, чтоб я ему дочь отправила, и, как он мне заявил по телефону в судорожном моем состоянии, чтоб она вылетела к нему в эту чертову его… страну пребывания, которую я все время забываю, как зовут. Ну, и чего мне с ним делать? А?

Александра встрепенулась, пытаясь вспомнить, о чем говорила Ленка.

— С кем?

— С ребенком. Не с этим же…

— Если он там сможет пробыть всю ее учебу — пусть едет… А если правда вернется, как ты говоришь, бизнесом заниматься, то — нет смысла. Я так думаю, — неуверенно посоветовала она.

— Н-да?— Ленка подлила себе в бокал вина.

— Конечно. Это же везение — хоть на какое-то время из Москвы вырваться! Смотрю по сторонам — и с каждым днем все страшнее становится. Раньше хоть коммунизм строили. Целое поколение строителей вырастили. А теперь? Мысли, разговоры, мечты — только о деньгах!

— Бабках, — со знанием дела подправила ее Ленка.

— Ну да, о них, — согласилась Александра. — Смотрят на тебя, а в глазах — как счетчик у таксистов — доллар… два… десять… сто… — оценивают.

— Какой такой доллар? — возразила Ленка. — Сказала тоже! Сейчас все умные люди на евро и рубли переходят или в недвижимость вкладываются. Этот, как его, дефолт по долларам ожидают. А еще предметы искусства, говорят, неплохо закупать. Яйца Фаберже, к примеру. Десятками. В картонных коробочках, — хмыкнула она.

— В общем, — подытожила Александра, — «встречают по одежке, а провожают…»

— В гробу, — буркнула Ленка.

— Ну да, — засмеялась Александра. — Провожают тоже по одежке. Люди из-за денег с ума сходят!

— А ты-то чего переживаешь? — удивленно уставилась на нее Ленка. — У вас же в психушке клиентов больше будет. Чем плохо? Клиентская база в наше время — самое главное! — со знанием дела заявила она. — Слушай, Алекс! — в ее голосе вдруг появилась тоска. — Может мне в фамилии одну букву поменять? Ну что за фамилия Лыжкова? А если вместо «ы» — «у» вписать? Прикинь, меня тогда точно в мэрию работать возьмут. Или в префектуру. Да хоть бы и в управу, — вздохнула, — на всякий случай. Как возможную родственницу.

— А это вам просили передать! — к их столику подошла официантка Анечка и, пряча понимающую улыбку, поставила на стол деревянную ресторанную шкатулку.

— Разве я просила счет? — Александра удивленно подняла на нее глаза.

— Да не-е, — протянула Анечка. — Записочка там вам.

Александра недоуменно извлекла из шкатулки сложенный пополам листок бумаги и развернула его. Посередине зеленым фломастером был нарисован крест, опирающийся на полумесяц и написано печатными буквами: «В Египте будь!»

— О-о-о! — восторженно протянула Ленка, заглянув ей через плечо и заметив рисунок. — Тайный поклонник объ.. — она икнула, — …явился! Вроде как якорь нарисован, — с сомнением в голосе сказала она. — Может, моряк. А то не дай бог сектант какой зеленую метку прислал. Лучше б бутылку шампанского, — она мечтательно закатила глаза.

— Ну, и кто прислал мне эту… — Александра бросила взгляд на Ленку, — «зеленую метку»? — строго спросила у официантки.

— Та-а мужчина какой-то, мне незнакомый, — отвела глаза Анечка. — Чай зеленый заказал, но пить почти не стал. Записку написал. Деньги положил и сразу ушел. Привлекательный! Хоть и небольшого роста. Вежливый такой. Обходительный. Скромный. В очках.

— Чаевые оставил? — со знанием дела поинтересовалась Ленка.

Анечка удовлетворенно кивнула и закатила глаза.

— Не жмот, — сделала вывод Ленка.

— Зарабатывает, наверное, хорошо, — предположила Анечка.

— Небось не пьет, не курит, детей любит, — вздохнула Ленка, облокотившись на стол и подперев голову ладонями.

— Ключи от машины на пальце крутил, — поделилась наблюдениями Анечка. — А может от квартиры.

— Цветы дарит, — Ленкины глаза увлажнились.

— И подарочки разные, — продолжила официантка.

Александра скомкала записку, хотела бросить в пепельницу, но передумала и убрала в сумочку.

— Эй, девушки, вы еще обнимитесь! — прервала возникший диалог. — Вам бы дуэтом петь вместо Кати Семеновой. Про идеального мужа. «Чтоб не пил, не курил…»

Анечка, смутившись, отошла.

— Слышь, Алекс! — раскрасневшаяся Ленка наклонилась через столик. — Если он тебе не нужен — отдай его мне! Мне, блин, худеть во как надо, — провела ребром ладони по горлу. — От гормональных таблеток-то какой толк? А рост у мужика значения не имеет. Главное — сама знаешь что… — сделала многозначительную паузу. — Тем-пе-ра-мент! А секс — лучшее средство для похудания! — неожиданно громко провозгласила она.

Студенты повернулись в ее сторону и одобрительно загомонили.

— Или похудения? — растерянно спросила Ленка…

… Высадив Ленку у метро, Александра достала записку

«В Египте будь!» — прочитала она.

«Ну, да. Соловьеву богиня это сказала, а моя богиня — Онуфриенко. Конспиратор», — с улыбкой покачала она головой.

* * *

— Как поживаете, Иван Фомич? Прохлаждаетесь, небось, на берегах Нила под сенью пирамид?… Нет? А что ж тогда ни одной золотой мумии в закрома родины не переслали? Слышал, в долине золотых мумий их сотнями находят… Исправитесь? То-то же! Иван Фомич, просьбочка у меня имеется. Не в службу, а в дружбу. К вам одна женщина собирается — Александра Соловьева — восходящая звезда психиатрии и дорогой мне лично человечек. Присмотрите за ней. Ну, чтоб покомфортнее разместилась, но не перебарщивайте, а то она возвращаться не захочет! — зычный смех раскатился по просторному кабинету с портретом президента на стене, российским флагом в углу и огромным, похожим на палубу авианосца письменным столом, заставленным телефонами. — А то она мне здесь в первопрестольной вскоре может понадобится по личным, так сказать, причинам… Да, да, личная просьба. Послу нашему я тоже позвоню, чтоб в курсе был. Ну, так я на вас надеюсь?.. Да знаю, что не подведете. Старую партийную гвардию по подходу, как кадровых офицеров по выправке, видно. Вы когда на родину, к родным, так сказать, пенатам возвращаетесь?.. В следующем году? Ну что вы, Иван Фомич, я старых отцовских друзей не забываю.

Алексей Викторович Кузнецов положил трубку и, взглянув на часы, нажал кнопку селекторной связи:

— Инга Владимир овна! Все собрались? Ну, так приглашайте людей. Время дорого! — пророкотал он.

* * *

— Мсье, остров Ситэ, Нотр Дам де Пари, как вы просили, — услышал Соловьев хрипловатый голос возчика и открыл глаза.

Перед ним в лучах заходящего солнца возвышалось строгое здание собора, в своем готическом величии напоминавшее сказочную крепость. Крепость тысячелетней веры в Богоматерь и Спасителя, который придет и все построит по правде и совести, веры, рожденной в страданиях многими поколениями людей, но теперь закаменевшей в соблазнах земной власти. Ему казалось, что собор стоит на стыке двух миров — почти забытого прошлого, полного искренних исканий и надежд, и нынешнего — полного тех же исканий и тех же несбывшихся надежд.

Глядя на храм, архитектура и символика которого хранила в себе — он это уже знал точно — неразгаданный свод оккультных учений, он ощущал сильное волнение от осознания прикосновения к тайне.

Соловьев подошел к входу и заглянул в полуприкрытую дверь.

— Мсье, уже поздно. Мы закрываемся. Приходите завтра, — вежливо, но сухо произнес служитель, одетый в черную сутану, но, взглянув на изможденное лицо Владимир а, в его ясные и безмерно глубокие глаза, молча сделал шаг в сторону, пропуская в храм.

— Благодарю вас, я ненадолго.

Величественная базилика со сводчатыми потолками нефов и уже полутемными витражными окнами словно старалась растворить его в огромном пространстве великолепия и превратить в крошечное создание — ничтожное перед каменным величием веры. Но Соловьева сейчас не интересовала архитектура, он, стараясь неслышно ступать под гулкими в тишине сводами, направился сразу к белой мраморной статуе Богоматери с младенцем Иисусом на руках. Прекрасная Дама Парижа была по-царски величава и недосягаема — под стать храму. Казалось, она вытянула невидимую руку ладонью вперед, предупреждая, что близко подходить никак нельзя. Лицо младенца тоже показалось не детским. Он был скорее похож на умудренного долгой жизнью маленького старичка с крепко сжатыми губами.

«Похоже, это не моя Богиня», — разочарованно подумал Соловьев, вспоминая, что та в видениях была теплой и лучезарной, зовущей к познанию, добру и гармонии.

«Нет, это определенно, не Она, — размышлял он, уже направляясь к выходу, — но это точно Ее собор, потому что в нем есть тайна. Значит должны быть какие-то знаки, которые я просто не увидел в спешке».

— Вы довольны, мсье? — прервал его размышления возчик, ожидавший возле экипажа.

— Вполне, — неохотно ответил Соловьев, который не любил, когда кто-то вторгался в его мысли.

— Я вам так скажу, мсье, — на усатом лице возчика появилось доверительное выражение, — может вам будет интересно узнать, моя покойная бабушка рассказывала со слов своей бабушки, что на этом самом месте раньше стоял храм, — он огляделся по сторонам и понизил голос, — Великой Египетской Богини. Внутри была ее статуя, и наш город назван в ее честь.

Соловьев, который уже занес было ногу на ступеньку экипажа, приостановился, слушая с интересом.

— Статуя богини находилась в храме еще триста лет назад, — продолжил возчик, явно польщенный вниманием, — пока христианские священники не догадались, что прихожане и многие паломники, приходят сюда с молитвами и просьбами, потому что, — он снова заговорил тише, — считают статую не Матерью Христа, а Великой Египетской Богиней. Представляете, мсье? — спрятал он хитрую улыбку в пышных усах. — Вот тогда-то и решили старую статую разрушить. И разрушили. Но, людская молва до сих пор говорит, — он опять огляделся и перешел на громкий шепот, — что тайные служители Богини сохранили и спрятали кусочки прежней статуи в разных городах по всему свету. И в Париже тоже. Так-то вот, мсье, — забрался на свое место и щелкнул кнутом.

Экипаж тронулся и загромыхал по булыжной мостовой. Соловьев бросил прощальный взгляд на собор, который уже не казался ему надменным и чопорным. Парижский воздух вдруг пахнул на него запахом восточных благовоний. Египет ждал его. Теперь он это знал точно…

* * *

В Шереметьевском ВИПе только что закончили ремонт. Все кругом блистало новизной и чистотой. Александра сидела на втором этаже и пила чай.

— А была бы моей женой — бесплатно через зал правительственных делегаций ходила бы, — сказал Кузя, поднявшийся с первого этажа, где оплачивал ВИП.

— Бесплатно — это за счет налогоплательщиков? — язвительно спросила она.

— Опять ты за свое, — Кузя пожал плечами и взял чашку с чаем.

— Я поняла, ты хочешь на мне жениться, чтобы по сто евро экономить, — усмехнулась она.

— Сто туда, сто обратно, несколько раз год… — Кузя сделал вид, что в уме посчитывает расходы.

— Еще бизнес-класс, — сочувственно добавила она. — Хотя, если честно, я тебе очень признательна за заботу. Приятно чувствовать себя человеком, к которому в аэропорту относятся уважительно и не заставляют снимать обувь для контроля на отсутствие взрывчатых веществ в подошвах и не ищут наркотики в трусах.

— Не за что, — Кузя расплылся в довольной улыбке.

— Надеюсь, ты не будешь здесь куролесить в мое отсутствие? — Александра уставилась на него нарочно подозрительным взглядом, чтобы сделать приятное.

Довольная улыбка Кузи трансформировалась в умильную.

— Всякие там походы по закрытым стриптиз-клубам, молоденькие шлюшки… — уточнила она.

На лице Кузи появилось выражение счастья.

— Я по тебе уже сейчас скучаю, — глянул он преданными и влюбленными глазами.

— И не вздумай сделать татуировку, — строго добавила она.

— Если только твой портрет, — быстро нашелся он.

— Прошу, только не на ягодице, — Александра все-таки рассмеялась.

— Кстати, Сашенька, я обо всем договорился, — перевел Кузя разговор на другую тему. Остановишься в хорошем доме. Там наши живут из российского представительства. Тебе квартиру выделят. Будешь спокойно работать. Никто мешать не станет. Наоборот, помогут. Там все заняты своими делами. И в то же время будешь под присмотром.

— Каким еще присмотром? — она нахмурилась.

— Сашенька, ты едешь на Восток, в чужую страну. Мало ли какая помощь может понадобиться? А Иван Фомич подстрахует.

— Так значит моего опекуна зовут Иван Фомич?

— Ага, — кивнул Кузя. — И посол тоже в курсе о твоем приезде.

— И что б я без тебя делала? — воскликнула Александра.

Кузя вопросительно посмотрел на нее, не понимая, серьезно она или шутит.

— Спасибо, Кузенька, ты мне правда очень помогаешь, — решила она не оставлять ухажера в сомнениях на две недели. А может, и больше. Она еще не решила. Ведь неизвестно, как в Египте все сложится.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Самолет набрал высоту, о чем сообщила погасшая надпись «Пристегните ремни».

— В Каир по делам? — взъерошенный мужчина в соседнем кресле смотрел с интересом. — Или на кинофестиваль?

— А вы на кинофестиваль? — уклонилась Александра от ответа.

— Ну да, пригласили в жюри, — небрежно сказал он и поднял руку, подзывая стюардессу. — Будете сок или… — глянул вопросительно.

— «Или» — не буду, — улыбнулась Александра. — Воду без газа принесите, пожалуйста, — попросила она стюардессу.

— А мне — коньяк, — дополнил заказ мужчина.

— «Режиссерский чай?» — продемонстрировала Александра знание специальной терминологии, вспомнив, как Вадик однажды затащил ее на съемочную площадку, где его приятель снимал очередную серию бесконечного телевизионного фильма со стрельбой, кетчупно-красной кровью жертв и кукольными страстями уставших играть самих себя актеров, обреченных телевидением на популярность. «Мотор!» — небрежно командовал режиссер. «Мотор!» — вторил ему крупнотелый помощник, грезивший самостоятельностью и оттого неутомимо отрабатывавший настоящий режиссерский голос. Потом они оба приникали к экрану монитора, на котором разворачивалось действо, призванное скрасить досуг впечатлительных домохозяек. «Снято!» — устало-небрежно командовал режиссер после очередного дубля. «Снято!» — бодро вторил ему помощник, гордясь сопричастностью к волшебной магии, принесенной паровозом Люмьера. «А не выпить ли нам по чашечке режиссерского чая?» — глубокомысленно вопрошал режиссер, со значением глядя на администраторшу. Та суетливо исчезала в районе гримерки, а потом появлялась с чайничком и чашками, которые немедленно наполнялись пахучей жидкостью, призванной восстановить иссякающие творческие силы. «Режиссерский чай», — восторгался помощник, жадно припадая к чашке с коньяком, и, видимо, представляя тот прекрасный день, когда и он сам сможет вот так, пренебрежительно поглядывая в сценарий, навязанный придурком-продюсером, ничего не понимающим в настоящем творческом процессе, но которого все же приходится терпеть вместе с вечно недовольным сценаристом, сидеть в кресле перед монитором, передвигая командами и жестами людей, аппаратуру и события, а в паузах между съемками трахать глупых девчонок, мечтающих сняться в кино.

— Откуда знание тонкостей съемочного процесса? — живо поинтересовался попутчик.

— Особенности профессии, — туманно ответила Александра.

— Позвольте представиться, — спохватился тот. — Максимилиан.

— Волошин? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Нет. Кинокритик, — рассмеялся он, протягивая визитную карточку, извлеченную из портмоне.

— Александра. Врач… психиатр, — добавила она, решив сразу расставить точки над «и».

— Никогда бы не подумал, что… бывают такие психиатры, — заулыбался попутчик, разглядывая ее с нескрываемым восторгом.

— Вы меня на работе не видели, — небрежно бросила она.

— Готов прямо сейчас… — он сделал паузу, — продемонстрировать свою психическую несостоятельность и… в лечебницу. При условии, конечно, что лечащим врачом будете именно вы.

— Сначала надо диагноз поставить, — усмехнулась Александра. — А то вдруг вы на себя наговариваете?

— Так ставьте же скорее, — весело сказал Максимилиан, принимая у стюардессы заказанные напитки и протягивая воду Александре. — Задавайте же свои психологические вопросы, — он выжидательно уставился на попутчицу.

— Ну, и когда же у нас снова будет хорошее кино? — сделав строгое лицо, спросила Александра и отпила глоток воды, со скрытой усмешкой наблюдая за выражением лица Максимилиана, который явно не ожидал такого поворота беседы. — С психологизмом — чувствами, страстями, полутонами, искренней и талантливой игрой актеров, фразами, в которые хочется вслушиваться, с послевкусием и желанием посмотреть еще раз. Когда перестанем американскую жвачку пережевывать? Или перевелись на Руси «кинобогатыри»? — она насмешливо глянула на попутчика.

— А кому-нибудь, кроме вас, меня и еще небольшой группы зрителей сегодня нужно такое кино? — чуть помедлив, спросил тот. — Ваше здоровье! — пригубил коньяк. — Российский зритель за последние годы настолько оболванен, что размышлять, а уж тем более сопереживать не желает. Ищет острых ощущений, спецэффектов и компьютерной графики. Целое поколение уже выросло на американском киношном фастфуде. Забежал, проглотил, побежал дальше. Вроде бы перекусил, а тяжесть на желудке быстро пройдет, — он отпил еще коньяка. — Хотя, без всякого сомнения, у американцев есть талантливые фильмы, заставляющие зрителя рефлексировать, задевающие тонкие струны души, но…

— С этим я не спорю, — Александра упрямо наклонила голову, — вопрос в том, почему мы в кино и на телевидении все время пытаемся подражать и копировать не самое лучшее? Повсюду «эрзац»! Старательно подменяем искренние чувства животными инстинктами и рефлексами, великолепный русский язык — «новоязом». А оболваненные подростки жуют попкорн, запивают колой, смотрят на экран и думают: «Блин! Он — такой же, как я! И говорит также! Значит я — правильный», и уверены, что настоящая дружба — это как в бандитской «Бригаде», а друзья — это братва. Почему развращаем наших девочек, непрерывно показывая и называя «светскими львицами» тех, кого раньше всегда называли… — она помедлила, подбирая слова, — шлюхами и шалавами? Это все умышленно или от собственной пустоты?

— По поводу шлюх и шалав могу вам, сударыня, одно словечко подкинуть, которое моя бабушка покойная еще с дореволюционных времен сохранила. Распутных девок знаете как тогда называли?

— И как же?

— «Горизонталки».

— Спасибо, запомню, — кивнула Александра.

— А по поводу подражания и копирования худшего в наших СМИ скажу так: это — война, которую мы, к сожалению, проигрываем. Потому что играем по чужому плану.

Александра вопросительно посмотрела на него.

— «Война смыслов», — пояснил Максимилиан. — Раз невозможно победить Россию военными средствами и затруднительно подчинить экономическими, особенно при высоких ценах на нефть и газ, главным оружием американцев становится навязывание смыслов в собственной трактовке, то есть, уподобление противника себе.

— Ну, да, есть такой прием нейролингвистического программирования, — согласилась она. — Если хочешь завоевать расположение и доверие собеседника — подстраивайся, повторяя его жесты и слова, становись похожим на него.

— А здесь — ровно наоборот, — продолжил Максимилиан, — не подстройка, а навязывание русскому народу собственных ценностей, модели поведения, символов, жестов, мимики, оборотов речи, внедрения «новояза», как вы верно подметили. И все это, товарищи, посредством средств массовой информации, в том числе, кинематографа как важнейшего из искусств! — последние слова он сказал, слегка картавя, подражая интонациям и жестикуляции вождя мировой революции. К счастью ногами на кресло, как на башню броневика, залезать не стал.

Александра рассмеялась.

— Подстраивается большая часть нашей так называемой властной и денежной элиты, — продолжил Максимилиан, — в неудержимом желании понравиться и выглядеть на Западе своими. На случай бегства.

— Без сомнения, знаки, образы и символы для разных людей могут иметь разное значение и восприниматься ими по-разному, — сказала она и, зябко поежившись, отвернула в сторону сопло воздухопритока. — Для китайца крест — это просто пересечение двух палок, а для христианина символы инь и ян, — всего лишь завитушки на черно-белом фоне. Кстати, не знаете, как правильно: «ян» или «янь»?

— И так и так говорят, — махнул рукой Максимилиан. — Но до тех пор, пока у нас есть общие, одинаково понимаемые и принимаемые смыслы — мы способны к национальной самоидентификации. Пока есть эта идентичность — есть русский народ и армия. Но когда уходят одни смыслы, на их место неизбежно приходят другие, или их приносят извне, как нам в Россию. И тогда происходит подмена на разных уровнях. Возьмите, к примеру, слово «любовь», — посмотрел с лукавинкой в глазах.

— И что же такое любовь? — с интересом взглянула на него Александра. — Неужели сможете дать определение?

— Любовь, это то, о чем я собирался с вами говорить, когда увидел в Шереметьевском ВИПе, и особенно потом, когда оказался здесь — в соседнем кресле, — заулыбался он.

— Насмотрелись в юности фильмов про Эммануэль? — хмыкнула Александра.

— Это вы про ту сцену в самолете? — оживился он. — Так это же не любовь, а секс. Примитивный уровень физического тела, просто похоть.

— Перестаньте, Максимилиан, я серьезно, — нахмурилась она.

— И я серьезно. О подмене смыслов. Американское «to make love» — это что, по вашему «любить»?

Александра промолчала.

— Вот именно — «заниматься любовью», — ответил он сам, — то есть, тра-хать-ся. На животном уровне. Да и в любовь, кстати, они не взлетают, а падают. Вспомните «to fall in love».

— Куда ж денешься от инстинктов тела и играющих гормонов, — примирительно сказала она.

— А брак по расчету разве любовь? — продолжил Максимилиан.

— Нет — не любовь. Договорные отношения, — согласилась она. — Для меня любовь находится в поле романтизма. Там где стихи, романсы и одухотворенность.

— Значит, на уровне души, — уточнил он. — А еще выше — дух. Там — готовность к самопожертвованию ради любимого человека. Ведь так?

— Пожалуй, так, если пользоваться религиозной терминологией.

— А научной терминологией «любовь» не объяснить, сколько ни старайся. В русском языке смысл слова «любовь» всегда находился на уровнях души и духа, а не инстинктов и ментальности. А нам изо всех сил внушают, что любовь — это секс, то есть удовлетворение похоти, и расчет, на случай раздела имущества при разводе.

— Вам мясо или рыбу? — подошла к ним стюардесса с любезной улыбкой.

— Рыбу, — сказала Александра.

— А мне — мясо и еще коньяку, — распорядился Максимилиан, протягивая стюардессе пустой бокал. — И подмена происходит сейчас на всех уровнях, -продолжил он разговор. – Западные торговые марки, знаки и логотипы — повсюду. Рекламный «новояз», когда нам предлагают «сникерснуть» или выпить пива из «позитивной светлой бутылки». Опрокидывающие русское понимание нравственности и чести модели поведения, когда актеришка, нацепивший форму русского офицера(!) снимает с шеи своей дамы ожерелье и отдает… за пиво! Модный поп-певец, который, ничуть не смущаясь, сообщает с телеэкрана, что он, кстати, до сих пор не отдал девятьсот рублей человеку, который когда-то выручил его, жившего впроголодь. Или известный кинорежиссер, который уверенно вещает с того же телеэкрана, что государственная власть — это вертикальная часть креста, а культура — горизонтальная. Перевернутая система координат! Все смешалось в головах!

— Ну, так это он вертикаль власти, наверное, имел в виду, — заметила Александра.

— Власть — всегда пирамида и к кресту отношения не имеет! — Максимилиан откинулся на спинку, давая возможность стюардессе вытащить столики из подлокотников и накрыть их салфетками. — А вот когда русский народ «уподобится», — продолжил он, снова повернувшись к Александре, — и станет воспринимать чужой менталитет и культуру, как собственную, его станет легко победить. «Уподобленные» не будут сопротивляться. Как можно воевать против ценностей, принимаемых как свои, то есть против собственного «Я»?

— И что, никто этого не понимает? Невероятно! — воскликнула Александра, покручивая в ладонях бокал с водой.

— Бросьте! — Максимилиан махнул рукой. — Большинство наших СМИ давно уже по содержанию — желтые, по форме — голубые, а по отношению к власти — пушистые. Изредка прорывается что-то светлое, но и то — скорее по недосмотру. Их хозяева и руководители первыми же и были отравлены чужими символами в виде зеленых дензнаков и стали первыми «уподобленными». Уподобленность давно стала неотъемлемой частью их внутренней природы. Телом они вроде бы в России, но квартиры и дома по велению расчетливого разума и зову переродившейся души покупают в Америке и Европе. А потом… потом они начали старательно клонировать себе подобных на низших уровнях шкалы человеческих ценностей — там, где соблазны тела и расчет, чтобы легче было манипулировать и превращать людей в стадо. К тому же, человека легче опустить в порок и примитивизм, чем поднять до души и уж тем более до духа. Поэтому наши СМИ не ищут трудных путей, — усмехнулся он. — Зачем париться? Приобретение духовных ценностей требует работы, которая длится всю жизнь. К тому же, если «гомо сапиенс» духовен, превратить его в болванчика весьма затруднительно. Потому и государству такие СМИ ко двору, — грустно констатировал он. — Именно поэтому, товарищи, целенаправленное отключение души и духа у русского народа является архиважной политической задачей! — снова прокартавил он голосом еще недавно такого вечно живого вождя мирового пролетариата. — Главный вопрос, — Максимилиан снова стал серьезным, — кто и как трактует смыслы. Слова свобода, равенство, братство, справедливость и демократия по форме великолепны! Но смыслом их наполняют те, кто сильнее и успешнее.

— В советские времена таких, как вы, диссидентами называли, — с усмешкой заметила Александра.

— Ну, какой же я диссидент? — делано засмущался Максимилиан. — Я — простой русский кинокритик, в душе нескромно считающий себя не только интеллектуалом, но и интеллигентом, — он снова откинулся на спинку кресла, давая возможность стюардессе поставить на столики квадратные стеклянные тарелки с едой. — Должен заметить, подача в «Аэрофлоте» стала заметно лучше, — отметил он, разглядывая ломтики семги, разложенные на нарядных листьях салата в обрамлении долек тонко нарезанного лимона, крохотных помидоров-черри и розочки из сливочного масла. — А в общем, дорогая Александра, замечу, что разговор, затеянный нами, не способствует улучшению аппетита. Скажу в заключение только то, что их… «наши» СМИ, — он сделал многозначительную паузу, — усиленно формируют для русского народа цель — получение денег любыми средствами, идеал — в виде «гламурной» жизни, и исподволь обеляют почти все смертные грехи, чтобы люди не стеснялись тратить бабки на наслаждения и комфорт. Усиленно вбивают в головы американскую формулу: «Счастье — это неограниченное потребление»! Ваше здоровье! — приподнял бокал с коньяком.

— А что такое счастье, по-вашему? — немедленно поинтересовалась Александра.

— Скажу так, — Максимилиан задумался. — Счастье у каждого свое, как и правда. Зависит от внутренней шкалы ценностей или степени испорченности. Для меня счастье — это свобода и востребованность творчества. Приятного аппетита, приятная собеседница, — он взял в руки вилку и нож…

— Фильм посмотреть не желаете? — после еды к ним подошла стюардесса с подносом, на котором были разложены упакованные в пластиковые пакеты наушники.

— Нет! — в один голос воскликнули Александра и Максимилиан.

— Вы почему сказали «нет»? — спросила она, когда стюардесса отошла.

— Потому что еще насмотрюсь до тошноты на кинофестивале. А вы?

— Не хочу становиться «уподобленной», — улыбнулась она.

— Не берите в голову, — Максимилиан тоже заулыбался. — Если у вас с духовностью и здравым смыслом все в порядке — «уподобленным» вас не пробить…

Уже спускаясь по трапу самолета на летное поле Каирского аэропорта, Александра повернулась к попутчику:

— Приятно было познакомиться с вами, Максимилиан. Но должна вас огорчить. Экзамен на госпитализацию вы не выдержали. Продолжайте лечиться амбулаторно.

— И что ж, никаких шансов? — вопросительно глянул он.

— Может быть… когда-нибудь… в будущем, — решила она все-таки дать надежду, — при появлении более ярко выраженных симптомов.

— Телефончик дадите на всякий случай? Ну, если там… — он указал рукой вверх, — вдруг опять охоту на диссидентов объявят… Тогда я только к вам буду проситься…

* * *

Главу российского представительства Александра вычислила сразу. Тот стоял в зале прилета Каирского международного аэропорта, перекладывая букет цветов с руки на руку. Его глаза цвета египетского неба оттенялись синей рубашкой с короткими рукавами и оттого казались еще более голубыми. Он радостно, как со старой знакомой, поздоровался с ней и вручил букет цветов, похожих на головки экзотических птиц. Ей показалось даже, что встречающий был готов ее расцеловать, и только из соображений этикета перенес реализацию порыва на другой случай.

«Вероятно, на день проводов», — предположила она, заметив по едва уловимой тени светлой грусти, пробежавшей по лицу Ивана Фомича, что она — длинноногая красотка, способная испугать любого здравомыслящего мужчину названием своей профессии, оправдала его худшие ожидания. В смысле возможных проблем и головной боли, которую может привнести молодая одинокая женщина в спокойную жизнь зарубежного представительства. Ее догадки подтвердились, потому что пока они ехали в машине по полупустым улицам ночного Каира, Иван Фомич так убедительно рассказывал про радость, овладевшую буквально всеми русскими обитателями дома в связи с ее приездом, что она поняла — отношения с ними придется выстраивать.

Предоставленная квартирка на последнем двенадцатом этаже ей понравилась. Хотя кухня и напоминала просторный бельевой шкаф — зато там все было под рукой. В буквальном смысле слова. Кроме холодильника, который на кухне не уместился, и потому стоял в похожей на пенал гостиной рядом с диваном, журнальным столиком и двумя креслами. Украшением жилья, без сомнения, была кровать размером с поле для мини-футбола, на которой без труда смогла бы устроиться на ночлег средняя таджикская семья. Рядом с кроватью приютились раскладной столик и платяной шкаф, дверцы которого, как сразу выяснилось, можно было открыть, только сложив столик. Провозившись с вещами, которые нужно было привести в порядок и разложить по местам, Александра решила дотянуть до утра, памятуя об обещании Ивана Фомича «компенсировать недостаточные размеры жилплощади незабываемым видом из окна». В ожидании рассвета она, завернувшись в одеяло, устроилась в кресле на лоджии, которая, к счастью, превосходила по размерам даже кровать. Хотя глаза уже слипались, она все же решила дотерпеть. Первыми в городе проснулись минареты, негромкими голосами муэдзинов тактично напомнив, что скоро рассвет. Вскоре небо на востоке стало светлеть, закрашивая розовой кистью неяркие звезды, еле различимые в огнях огромного города. Птичий говор стал громче. Сквозь исчезающую дымку постепенно проступил Нил — величественный и неторопливый. Вдруг, всколыхнув предрассветную тишину, один за другим снова протяжно запели муэдзины, призывая через громкоговорители правоверных мусульман к утренней молитве. И вот, наконец, край солнечного диска разорвал линию горизонта и брызнул во все стороны животворными лучами, которые разлетелись по небу, реке и городу, высветили пирамиды, издали похожие на песочные куличики, построенные шаловливой рукой небесного ребенка, пронзили стекла домов и вмиг разукрасили пыльные листья деревьев и пальм. Показалось, город зевнул, блаженно потянулся и проснулся, отчего все вокруг дрогнуло и начало двигаться вместе с солнцем. Стали слышнее шум и гудки машин, которые лениво и беззлобно переговаривались между собой, гуще и сочнее запах свежеиспеченного хлеба и пряные ароматы, обволакивающие таинственным многовековым дыханием Востока…

Александра смотрела как завороженная. Иван Фомич не обманул. Зрелище потрясало! Она даже почувствовала желание вытянуть руки ладонями вперед навстречу солнцу, но удержалась.

«Эй, девушка, не погружайтесь в среду слишком быстро. Кессонная болезнь — враг ныряльщиков»! — удержала она себя, ухватившись за поручни кресла и… через несколько минут решительно отправилась спать.

* * *

Александре снились пчелы. Много полосатых пчел. Целый рой. Сбившись в кучу, насекомые деловито жужжали, не обращая внимания на море цветов, изнемогавших под тяжестью готового к сбору душистого нектара. Пчелы были очень заняты. Под руководством пчелы-бригадира с лысой, будто натертой воском головой, пытались поднять что-то из травы.

«Ключ? — мелькнула догадка. — От шкатулки!»

Ключ был огромным и не хотел подниматься. Пчелы жужжали все громче. Невыносимо громко. Не открывая глаз, Александра протянула руку, чтобы помочь. Нащупала гладкую поверхность ключа. Подняла. Жужжание прекратилось.

— Александра Юрьевна, с добрым утром! — голос Ивана Фомича в телефонной трубке был бодр и энергичен.

Она приоткрыла глаза и, покосившись на часы, неуверенно кивнула невидимому собеседнику.

— Как спалось? — поинтересовался тот, источая неуместный утренний оптимизм.

Александре очень хотелось ответить правдиво, но она благоразумно передумала, отделавшись неопределенным мычанием.

— У меня через полчаса будет одна милая дама, — радостно сообщил Иван Фомич. — Она с большой радостью покажет вам, где здесь у нас можно купить продукты. Приходите, — тоном, не терпящим возражений, предложил он и положил трубку…

…Спустя полчаса сомнамбулическое существо, другого определения своему состоянию она не нашла, почти наощупь добралось до двери кабинета «варвара» на третьем этаже. Лучшего имени беспокойному хозяину в этот утренний час она подобрать тоже не смогла.

Дверь открылась прямо перед ней, словно кто-то караулил гостью у входа с другой стороны.

— Ну, вот вы где! Заходите, — чуть нараспев, расплывшись в улыбке, воскликнул Иван Фомич, оглядывая ее с головы до ног. А может, наоборот — с ног до головы. Александре было не до психологических наблюдений. Она еще спала.

— А я уже хотел за вами посылать, — в голосе хозяина кабинета послышались строгие нотки.

— Иван Фомич, вы едете в посольство? — в комнату без стука заглянула миловидная женщина лет двадцати пяти без тени косметики на лице. Судя по любопытному взгляду, тоже хотела поучаствовать в утреннем осмотре вновь прибывшей.

— Нет-нет, я не еду, — отмахнулся тот. — Вот, Александра, знакомьтесь, это — Анфиса, — указал рукой в сторону «милой дамы», которая, видимо, и должна была ознакомить гостью с продовольственной стороной Каирского быта. За низким столиком, распрямив спину и застыв, будто кобра, готовая к укусу, расположилась женщина неопределенного возраста — «в диапазоне от тридцати пяти до пятидесяти», — решила Александра, — с маленькими, злыми глазками, жиденькими волосами, стянутыми в тугой пучок, и мелкими кривыми зубками, обнажившимися то ли в улыбке, то ли в оскале. Привычная попытка найти в облике новой знакомой что-нибудь положительное, оказалась безуспешной. Разве что прямая спина? Ну, очень прямая.

— Анфиса тоже рада, — Иван Фомич нарочито выделил слово «рада» и выразительно посмотрел в сторону «кобры», — что вы к нам приехали, и с удовольствием, — слово «удовольствие» тоже было выделено, — покажет, где рядом можно купить самое необходимое. Обменяется опытом, так сказать, в качестве гида. Да, Анфиса? — в его голосе прозвучали жесткие нотки.

Кобра ничего не ответила, молча разглядывая гостью. В ее глазах был один вопрос: «Какого черта ты сюда приперлась?» и одно предупреждение: «Здесь — занято! За-ня-то!»

— Здравствуйте, Анфиса! — окончательно проснулась Александра. — Я тоже рада с вами познакомиться! Очень! — добавила она на всякий случай.

Кобра неопределенно повела головой.

— Ну, что ж, — Александра начала излучать энергию добра и неиссякаемый оптимизм, — не будем терять время!

Анфиса, не говоря ни слова, поднялась с места и направилась к двери.

В лифте они ехали молча. На улицу вышли тоже молча. Шли быстро. Александра едва поспевала за прямой спиной, украшенной тяжелым задом в джинсовых брюках в обтяжку, каждое движение которого показывало, что секс — выдумка легкомысленных девиц. Таких, как Александра. И похотливых мужиков. Таких, как… Кандидата на это звание зад назвать не решился.

«Надо бы развернуть судьбу к себе другим местом, — вдруг развеселилась Александра. — Разрядить атмосферу. Уж больно утро солнечное. В такое утро хочется улыбаться и дружить», — решила она и попыталась завязать разговор о погоде, но кобра взглядом через плечо, как бейсбольной битой, отбила все попытки и, не проронив ни слова, довела гостью до супермаркета.

— Сыр, — наконец, заговорила она, проходя мимо прилавка с сырами, — мясо, — ткнула пальцем в лотки, — хлеб, — бросила на ходу, виртуозно справляясь с задачей гида поневоле.

— Конфеты, — включившись в процесс, опередила ее гостья у следующего прилавка.

Кобра недовольно кивнула.

— Молоко! — с видом человека, сделавшего важное открытие, сообщила Александра.

Проводница резанула ее мрачным взглядом.

— А это — яблоки! — всплеснула руками Александра, делая одно открытие за другим. — Я кстати, обожаю варенье из райских яблочек. Такая редкость сейчас! — решила поделиться вкусовыми пристрастиями.

Молнии, сверкнувшие в глазах Анфисы, ясно дали понять, что та предпочитает яблочки адские.

— А вот и рыба! — восторженно воскликнула Александра у следующего прилавка.

Анфиса, видимо, задохнувшись от переполнивших ее чувств, как учитель, вдруг осознавший, что бывший ученик — в прошлом второгодник, двоечник и прогульщик — открыл новый вселенский закон и получил Нобелевскую премию, и не в силах более скрывать охватившую ее по этому поводу радость, сошла с маршрута совместной прогулки, прошипев на прощание что-то похожее на «ш-ш-штучка заезж-ж-жая»…

Обратно Александра возвращалась не спеша, с удовольствием вдыхая наполненный пряными ароматами теплый воздух Каира и с улыбкой наблюдая оживленный сумбур и беспорядочное движение машин и пешеходов, никак не связанное с переключением светофоров, которые ничего не регулировали, а просто жили самостоятельной трехцветной жизнью. Правила движения не соблюдал никто. И не потому что их не было, а потому, что не соблюдать — было гораздо веселее. Каждый шел и ехал, как хотел, непредсказуемо поворачивал и останавливался, добродушно прощая ошибки других, и не сомневаясь в прощении собственных. Казалось, щедрое солнце подарило жителям города кончики своих ресниц, и оттого их глаза светились восторгом. Особенно при взгляде на нее. Хотя кофточка и юбка на ней были самые обычные. Из московского бутика Кузиного приятеля.

Обойдя повозку с печеным картофелем, она замедлила шаг, увидев забавную сценку. Пожилой араб, колоритный даже в серой галабее, предлагал прохожим еду. Наверное, тот самый знаменитый египетский «фуль» — блюдо из бобов, а может, гороха, точно она не помнила, потому что путеводитель перед поездкой едва успела пролистать. Мужчины-прохожие, которые не смогли устоять перед искушением перекусить, с аппетитом уплетали светло-коричневую, густую массу из разовых прозрачных мисочек, избрав в качестве обеденных столов и стульев капоты и багажники припаркованных рядом машин, владельцы которых совершенно очевидно не были против. Во всяком случае, с монтировкой или бейсбольной битой в руках никто рядом не бегал.

У входа в фойе дома она снова улыбнулась — худенький арабский юноша, сидя на корточках, самозабвенно пел песню. Сам для себя. Слов она не понимала, но было очевидно, что песня была о чем-то хорошем. Она подошла к лифту и нажала кнопку вызова.

— Александра Юрьевна? Очень приятно! — голос за спиной заставил обернуться. — Мы вас ждали. Я — Стелла Петровна — жена Ивана Фомича.

— Очень рада! — ответила Александра, вглядываясь в собеседницу и пытаясь интуитивно понять, какие сюрпризы готовит знакомство. Напряжение не возникло. Перед ней стояла пожилая русоволосая женщина, с будто выцветшими от тайных слез глазами и милой усталой полуулыбкой.

— Присядем? — предложила новая знакомая, указывая в сторону внутреннего дворика.

Они прошли сквозь фойе в придомовой оазис с зеленым газоном, цветочными клумбами, апельсиновыми деревьями, фонтаном, щедро дарившим утреннюю свежесть весело чирикающим воробьям, небольшим плавательным бассейном, манившим прохладой прозрачной воды, и устроились на плетеных стульях возле пластикового столика.

— Хорошо, что вы приехали! — Стелла Петровна печально улыбнулась. — Я рада, что хоть с кем-то можно будет поговорить. Здесь такой народ… — она удрученно покачала головой. — Такой уровень… Мука, просто мука. Никому ни до чего нет дела. Сплошная серость. Многие даже в церковь не ходят! — скорбно сообщила она.

Александра сочувственно кивнула.

— А у нас прекрасный батюшка в храме Дмитрия Солунского. Светлый, добрый человек. А женщины…

Александра чуть напряглась — ее абсолютно не интересовала женская коммунальная загранкухня. Стелла Петровна, видимо, почувствовала это и умело перевела разговор на другую тему. Они немного поговорили еще — об арабах, которые, конечно же почти все «тупые», о невыносимой погоде, без настоящей снежной и морозной русской зимы, о московском начальстве, которое не учитывает местные условия и заставляет «прыгать через голову». Наконец, дошли до главного — мужчин. Александра благоразумно заявила, что в личной жизни у нее все в порядке и приехала она ненадолго — собирать материалы для докторской диссертации. В свою очередь, Стелла Петровна с улыбкой матери, прощающей любые проказы любимого чада, поведала, что ей с мужем повезло, потому что с ним не соскучишься.

— Сегодня, кстати, у нас праздник — курбан-байрам, — сообщила она. — Жертвоприношение. Барана будем резать. Приходите!

— Барана резать? — улыбнувшись, уточнила Александра.

— Зачем же резать? — недоуменно пожала плечами собеседница. — Вечером мясо приготовят и принесут. А мы собираемся нашим узким кругом. Придете?

— Так вроде праздник жертвоприношения у мусульман еще весной был? Хадж закончился, и столбы дьявола в Мекке семью камнями уже давно забросали, — блеснула эрудицией Александра.

— А-а, — Стелла Петровна махнула рукой. — Тот праздник просто байрам назывался. А у нас тут раз в месяц свой собственный курбан-байрам. Для сплочения коллектива. Мангал один, поэтому все недели по организациям жильцов расписаны. Сегодня наша очередь.

— Гадать на внутренностях будем? — весело поинтересовалась Александра.

Стелла Петровна удивленно подняла брови.

— Как в Древнем Риме, — уточнила гостья.

— Зачем же гадать? Мы ж чай не язычники, а православные! Кушать будем…

* * *

«Доктор уже в Каире. Надо, чтобы наш общий знакомый ее посмотрел. Его мнение важно».

Курсор на экране ноутбука перескочил к окошку с командой «Отправить». Неутомимый электронный почтальон, подхватив письмо, стремительно умчался в просторы всемирной паутины…

* * *

Каир постепенно оживал после предписанного климатом и традициями послеобеденного отдыха. Солнечный диск неторопливо скатывался по крышам многоэтажек на западный берег к пирамидам, унося с собой дневную дрему и негу.

Александра вышла на улицу и огляделась по сторонам в поисках такси. Нужно было торопиться. Иван Фомич сдержал обещание и только что договорился о ее встрече с высокопоставленным чиновником Министерства здравоохранения, который согласился ее принять в конце рабочего дня. Опаздывать она не любила. Впрочем, на встречи никогда и не опаздывала. За исключением свиданий в юности. Да и туда не опаздывала, а приходила заранее и издалека смотрела, пришел или не пришел ухажер, чтобы решить по настроению, подходить или не подходить. Мальчишки всегда приходили. Но она подходила не всегда. А на деловые встречи не опаздывала не только потому, что ценила чужое время. Просто ей казалось унизительным извиняться за опоздание. Ведь извиниться — значит попросить прощения в самом начале разговора, а значит, отдать инициативу и заведомо поставить себя в положение более слабого.

Рядом остановилось такси — веселенький автомобиль, разнаряженный внутри на восточный манер, чтобы пассажирам не было скучно. Она села сзади и протянула водителю — молоденькому улыбчивому арабу — листок бумаги с адресом министерства. Тот прочитал, но потом все же, махнув рукой, притормозил проезжавшую мимо машину и что-то уточнил у коллеги, энергично при этом жестикулируя. После уточнения маршрута доехали быстро, под колоритную восточную музыку. Поднявшись на третий этаж современного пятиэтажного здания, Александра точно в назначенное время в сопровождении секретарши вошла в просторный кабинет и была усажена на кожаный диван, под портретом главы государства с просьбой подождать несколько минут. Секретарша — милая девушка с печальными карими глазами вышла, уточнив у гостьи, что та пожелает — чай или кофе. Александра ответила, что ей все равно, и принялась рассматривать кабинет. Кроме портрета над головой заметила на стенах еще два и даже развеселилась.

«О-о! Надо будет Кузе рассказать, — подумала она. — Передать ценный иностранный опыт. А то наши чиновники явно не дорабатывают. Вот пусть Алексей Викторович инициативу и проявит. Бюрократический почин. По портрету главы государства на каждую стену! На одном, к примеру, президент задумался, на другом улыбается, на третьем хмурится, ну, а на четвертом — вдаль смотрит, в светлое будущее. Как жизнь-то облегчится у бюрократа, какая психологическая поддержка появится! Куда не повернись. Задумался — так вместе с главой государства, а значит — по-государственному, улыбнулся — опять-таки вместе с отцом нации — по-отечески, нахмурился — снова вместе, но уже с Верховным Главнокомандующим, за которым вся ядерная, сухопутная и морская мощь державы стоит. Ну, а коли в будущее посмотрел, так не меньше, чем до конца его президентского срока. Правда, — Александра развеселилась еще больше, — если в наших начальственных кабинетах портреты сурового президента развесить, не впадут ли граждане-чиновники в ступор, не начнется ли от страха онемение конечностей при получении взяток? Не выпадет ли золотой «паркер» из руки, когда документики с откатом подписать захочется? Хотя, нет. Найдут выход. Портрет неприятный в ответственный момент лицом к стене развернуть можно. Или куском ткани закрыть, как икону в красном углу перед грехопадением».

Через пару минут в кабинет торопливым шагом вошел полноватый, серьезный мужчина средних лет в больших старомодных роговых очках, заметно оживившийся при виде привлекательной иностранной посетительницы. Она поднялась навстречу и широко улыбнулась. Устроились в креслах за столиком, на который секретарша поставила два стакана с мутноватой жидкостью, указав гостье глазами на хозяина кабинета.

— Это я попросил принести «дом» вместо чая и кофе, — пояснил тот. — «Дом» — наш национальный напиток. Стимулирует умственную деятельность и стабилизирует давление. Очень полезный.

После нескольких глотков напитка, по вкусу напоминавшего компот, и обмена общими любезными фразами, которых, как предупредил ее Иван Фомич, требует восточный этикет, Александра вкратце рассказала о своих исследованиях. Хозяин кабинета слушал молча, слегка наклонив голову и поглядывая на нее. Время от времени его губы приоткрывались, словно он собирался что-то сказать, однако не произнес ни звука. Она заметила, что через некоторое время он поскучнел. Судя по выражению лица и карандашу, который он начал покручивать в руках.

— К сожалению, то чем вы занимаетесь, — не наша сфера, — наконец, заговорил он. — Да, действительно существуют психические отклонения — «египтомания» с медицинским, а не искусствоведческим уклоном. Но все материалы по этим вопросам сконцентрированы… — он замялся, бросив взгляд на один из портретов руководителя страны, — в другом ведомстве. Скажу вам откровенно — люди, подверженные этому отклонению, исключительно иностранцы. То, о чем вы говорите — все эти древние мистерии, поклонение культу Изис — все это, поверьте, абсолютно не интересует нас, египтян. Назову вещи своими именами — у нас нет ни времени, ни желания заниматься всей этой, — он замялся, подбирая слово, видно, не хотел обидеть гостью, — проблематикой. — Более, того, не советую здесь, в Египте, и особенно в таких — обвел глазами кабинет — местах вести такого рода разговоры. Вас просто не поймут. У нас ведь исламская страна. История ислама в Египте ведет отсчет с 641 года, то есть почти тысячу четыреста лет. И в стране имеются удивительные исламские памятники архитектуры и истории. Вот про мечети с вами будут разговаривать с большим удовольствием. Еще и экскурсию предложат организовать. Поймите, мусульман, в глубине души, раздражает, что большинство туристов и исследователей сюда приезжают исключительно ради древнеегипетских достопримечательностей. Но все понимают, туризм — значимая статья доходов страны и кормит многих.

Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор, но потом, отпив глоток «дома», доверительно поведал гостье, что в случае с ним ей просто повезло, потому что он — копт, то есть египетский христианин, и потому говорит с ней открыто.

— Кстати, — он оживился, — я был у вас в стране. Многие в России ничего или почти ничего не знают о коптском христианстве. А ведь у нас, как в русской ортодоксальной церкви, есть патриарх и множество древних христианских храмов, монастырей, икон и рукописей. Кстати, и монашество как явление зародилось именно в Египте, — он бросил испытующий взгляд на гостью, словно приглашая поучаствовать в разговоре на эту тему.

Александра приняла вызов.

— Ну, положим, мне известно, что само название «Египет» и «египтянин» в русском языке происходит от слова «копт».

Собеседник едва заметно кивнул.

— Насколько я помню, — продолжила Александра, — коптская церковь обособилась от византийской в 451 году на 4-м Вселенском соборе в Халкедоне, — небрежно сказала она, с удовольствием пожиная плоды походов в «Артефакт». — А главный камень раздора между византийской и коптской церковью — отношение к природе Христа, то есть спор между диофизитами — сторонниками двойственной — человеческой и божественной природы Христа и монофизитами, признающими в Христе после соединения и воплощения одно лишь божественное естество. Кстати, в бывшей советской республике Армении действует как раз монофизитская церковь.

Дальше в тему она углубляться не стала, хотя помнила о том, что православные церкви себя теперь диофизитскими предпочитают не считать, так как отвергают несторианство, а армянская предала анафеме евтихианскую ересь, которая собственно и есть монофизитство.

— В Сирии тоже православная церковь, — с благожелательной улыбкой сказал собеседник, видимо, довольный результатом тестирования собеседницы. — Кроме того, коптская церковь включает в себя, как зависимую, эфиопскую церковь. Крестятся копты обычно одним пальцем.

— А православные в моей стране — тремя, правда, старообрядцы — двумя. Впрочем, скажу вам по секрету одну вероятно крамольную вещь, — Александра даже понизила голос. — Мне все эти межконфессиональные канонические и обрядовые разногласия между христианами представляются не слишком существенными. Ведь для мусульман все мы — христиане — одинаковы, просто «неверные», не так ли?

Собеседник снял очки и принялся тщательно протирать стекла бумажной салфеткой.

— У нас коптские храмы зачастую соседствуют с мусульманскими мечетями, — наконец сказал он.

— И у нас в России православные храмы тоже – и с мечетями, и с синагогами. Но мне нравится, что все-таки русская православная церковь в последнее время проявляет интерес к сближению с коптской, — улыбнулась Александра. — Хотя мне приятнее всего осознавать, что все мы — христиане, мусульмане, иудеи, буддисты и все другие — дети единой земной цивилизации.

Ее собеседник надел очки.

«Чтобы скрыть выражение ужаса в глазах», — решила она, ожидая, продолжит ли хозяин кабинета беседу. Тот предпочел вернуться к основной теме встречи.

— Я знаю о последнем групповом самоубийстве внутри одной из пирамид, — негромко сказал он. — Как о факте, не более того. Могу дать вам координаты одного иностранца, — он извлек из кармана и принялся листать записную книжку. — Это — американец. Занимается древними мистериями. Необычный человек.

Продиктовав номер телефона и имя, поднялся с места, давая понять, что встреча закончена. Уже провожая гостью до двери кабинета, сказал:

— Признаюсь, доктор, меня несколько удивляет, что в России интересуются темой, — он помедлил, видимо, вспоминая термин, употребленный Александрой, — «египтопатии». Шизофреников, конечно, много. Можно сказать, каждый третий в той или иной степени подвержен психическим отклонениям.

— К счастью, нас здесь всего двое, и мы оба — врачи, — рассмеялась она. — Но без сомнения, клиентская база неисчерпаема!

— Какой я врач! — грустно улыбнулся он. — Я давно уже администратор. А вот вы, коллега, похоже, без работы никогда не останетесь.

— Так вы поэтому мне телефон американца дали? — весело спросила она.

— Ну… — он замялся, — сами на месте разберетесь. — Кстати, — приостановился уже в дверях, — я слышал о конференции примерно по вашей теме, которая будет вскоре проходить в Париже. Не знаю, будет ли вам интересно. Впрочем, парижане — люди компанейские. Им, думаю, все равно, о чем говорить, лишь бы в уютной обстановке и за бокалом хорошего французского вина. В этом вы, русские, на них похожи. Не замечали?

— Может быть, — пожала плечами Александра. — Только национальные напитки у нас разные! — с усмешкой заметила она.

— А у нас в Египте… почти не пьют, — сказал хозяин кабинета с такой интонацией, что Александра не поняла, он похвалился или посетовал? А может, намекнул? Надо будет проконсультироваться с Иваном Фомичем.

* * *

Тугие струи бархатистой воды из душа приятно массировали и освежали кожу. Думать ни о чем серьезном не хотелось. Пока все складывалось как нельзя лучше. Случай подвел ей американца, который занимается тем, что она собственно исследует. Интересно будет поговорить. Потом надо бы встретиться с русскими египтологами, если, конечно, они не на раскопках. Иван Фомич обещал познакомить. И, конечно, съездить к пирамидам в Гизу и, если удастся, в Саккару. Ведь именно там, около пирамиды Джосера члены секты «Путь к прошлому» каждый год устраивают коллективные медитации. Почти все ее потенциальные пациенты крутятся вокруг пирамид. Оттуда в большинстве случаев начинаются их блуждания в глубинах собственного подсознания. Там же иногда и заканчиваются. Жаль, «хороший человек» куда-то запропастился. Даже не звонит. Уговаривал, уговаривал вместе поехать, а как до дела дошло — в кусты. И никакого тебе интеллектуального секса. Один «курбан-байрам», — хмыкнула она, вспомнив о приглашении Стеллы Петровны, и вылезла из душевой кабины.

«Курбан-байрам — это мясо, а мясо — это еда, а еда — это именно то, что мне сейчас нужно. Самое время подкрепиться!» — сказал внутри нее кто-то голосом Винни-Пуха из детства. Словно в ответ на появившиеся мысли о еде, раздался звонок телефона.

— Александра Юрьевна! Вас Стелла Петровна уже пригласила на ужин? Приходите, мы уже собрались. Сейчас я за вами пришлю, — сказал Иван Фомич голосом, не предполагающим возражений.

Впрочем, возражений у нее и не было.

Александра едва успела одеться, как в дверь позвонили.

— Мадам доктор! — на пороге стоял уже знакомый охранник. — Салям-о-алейкум! Просят фас вести! — почти без акцента произнес он.

«Не надо меня вести, я сама пойду», — хотела сказать она, но передумала. Все равно араб не поймет тонкостей русского языка и менталитета.

Когда она спустилась в садик, там уже пахло дымком от углей в мангале. Шашлыком пока не пахло. Его только насаживали на шампуры, оживленно комментируя процесс и предвкушая удовольствие. Длинный стол под навесом был заставлен закусками. Фонари, подвешенные по периметру на цепочках, негромко позвякивали, раскачиваясь от легкого вечернего ветерка. От фонтана веяло прохладой. Осень на Востоке — райское время!

— О-о, вот и наша гостья! — с радостной улыбкой направился к ней Иван Фомич. — Всех, всех прошу внимания! Это — Александра Юрьевна. Известный ученый-психиатр. Прошу любить и жаловать. Так что если у кого какие комплексы психологические или, не дай бог, болезнь какая с головой намечается, — постучал он пальцем по виску, — все к Александре Юрьевне на прием! Ведь не откажете народу в медицинской помощи, а?

— Не откажу, — улыбнулась она. — Врачебный долг — дело святое.

— Ну, — Ивану Фомичу видно не терпелось начать застолье, — раз уж теперь все в сборе, можно за это выпить. За полную, так сказать, укомплектованность! — он наклонил огромную бутыль на подставке и принялся разливать виски в фужеры.

— А где ж Геннадий? — услышала Александра сзади строгий голос супруги начальника. — Что такое? Жена здесь, — Стелла Петровна кивнула в сторону молодой женщины, держащей на коленях забавную малышку лет двух, — а его нет.

— Срочно в посольство по делу вызвали. Сказал, постарается недолго, — ответил Иван Фомич, не в силах оторвать взгляд от миски с нарезанным зеленым салатом, огурчиками и помидорчиками, обильно заправленными растительным маслом. — Прошу, прошу, всех к столу!

Гости, оживленно переговариваясь, стали рассаживаться. Иван Фомич расположился во главе стола, предложив Александре место справа от себя. Александра оглядела присутствующих. По левую руку от хозяина застолья устроился немолодой араб с печальным лицом, в карих глазах которого словно давно поселились снисходительная грусть и отрешенность от всего происходящего вокруг. Невысокая плотная женщина хлопотала у мангала. Ей помогал усатый мужчина с манерами и зычным голосом отставного военного — тем самым — настоящим командирским, который нельзя не услышать. Стелла Петровна в сопровождении уже знакомой Анфисы заняла место в конце стола, поближе к выходу, вероятно, чтобы первой встретить опоздавшего. Анфиса, послав воздушный укус «залетной ш-ш-штучке», углубилась в изучение своей тарелки. За столом расположились еще несколько обитателей «узкого круга», имен которых Александра не запомнила. Два места остались свободны. Одно, очевидно, для Геннадия, другое — в резерве еще для кого-то. Роль тамады взял на себя Иван Фомич, поэтому тосты посыпались один за другим. Фантазия тамады была неистощима, как будто он был коренным жителем Кавказа. Пили за все — возвышенное и приземленное, движимое и недвижимое, конкретное и абстрактное, словно торопились опустошить огромную бутыль.

— И вот я и говорю, что мы еще с вами будем гордиться, что у нас гостила такая женщина! — громогласно провозгласил раскрасневшийся Иван Фомич, поблескивая ярко-розовыми, будто отполированными щеками. — Да, да, будем гордиться!

— Иван Фомич, прошу вас… — Александра смущенно покачала головой.

— И нечего скромничать! А если некоторые там, — упершись ладонями в стол, он орлиным взором оглядел присутствующих и, выбрав Анфису на роль жертвы царя птиц, продолжил, — не понимают, то мы им это объясним!

Анфиса сделала вид, что ее здесь нет.

— За сказанное и выпьем! — провозгласил неутомимый тамада.

Александра пригубила стакан с виски и встретилась взглядом с сидящим напротив арабом, все это время не проронившим ни слова. Что-то дрогнуло в его лице, промелькнуло и снова спряталось. То ли тень улыбки, то ли усмешки, то ли сочувствия.

«Интересно, как его зовут?» — подумала Александра.

Египтянин, словно прочитав мысли, отставил в сторону стакан с безалкогольным пивом и протянул через стол визитную карточку.

«Доктор Али» — прочитала она и вопросительно посмотрела на нового знакомого, неужели коллега?

— Я кандидат технических наук, — пояснил тот по-русски с едва заметным акцентом. — Диссертацию защищал в России, но у нас в Египте нет деления на кандидатов и докторов наук, поэтому все называются «доктор».

«Значит, все-таки, коллега по ученой степени», — подумала Александра, протягивая свою визитку.

— А вот и шашлычок! — громогласно объявил отставник и под одобрительные возгласы кампании торжественно поставил на стол блюдо с ароматной, сочной бараниной. Выпили «под шашлычок» и на некоторое время затихли, отдавая дань памяти барашка.

— И вот до чего довели народ, а? — вдруг встрепенулся Иван Фомич. — Хорошей баранины в Москве днем с огнем не сыщешь!

— Откуда баранина, когда всех баранов в Думу загнали! — загоготал отставник.

— Не-е, — возразил Иван Фомич. — Бараны — в правительстве, а в Думе в основном медведи. Бывшие. И лица, к ним примкнувшие, — он задумался, и неожиданно срифмовал, — что-то умыкнувшие.

Гости засмеялись.

— А ты, Сергеич, — обратился Иван Фомич к отставнику, — нам зубы не заговаривай! Лучше скажи, ты уже здесь сколько сидишь, а чего-нибудь видел? В музее Каирском был?

Отставник почему-то стушевался, бросив вопросительный взгляд на жену. Та кивнула.

— Был, — неуверенно ответил он, — вроде.

— Мумию фараона видел? — строго спросил Иван Фомич.

— Видел, — почему-то затосковал Сергеич.

— Ну, и как она тебе?

— Как живая! — поедая начальника преданным взглядом неожиданно бодро доложил отставник.

— А презерватив фараона видел? А?! — хитро прищурившись, задал коварный вопрос начальник.

Отставник, снова глянул на жену, но та, засмущавшись, отрицательно помотала головой.

— Во-от! — пригрозив пальцем, протянул Иван Фомич. — И не знаешь, что контра-цепцию, — язык тамады уже начал заплетаться, но слово, разделенное на две части, поддалось с первого раза, — аж во-он когда придумали. Запа-тентовать надо было. Торговую марку. Презер-вативы «Фараон»! Не догадались, — с сожалением усмехнулся он. — Сейчас бы их наследники припеваючи жили.

— Это да, — согласился отставник. — Не предусмотрели.

— А вот скажите, Николай Сергеевич. Как старожил, — вкрадчиво спросила отставника Стелла Петровна, — вот был у вас здесь прежний руководитель… — она глотнула воды из пластикового стаканчика, — и что-о? Как вот вам сейчас с нами? Лучше живется или хуже?

— Ладно-ладно, чего ты там? — засмущался Иван Фомич.

— Нет, пусть скажет! Я хочу! — приказала Стелла Петровна. — Пусть скажет! — пристукнула ладошкой по столу.

Отставник посмотрел на жену начальника обреченным на однозначный ответ взглядом.

— Разве же сравнить, Стелла Петровна? — молодецким голосом отрапортовал он. — При вас все гораздо демократичнее!

— Вот уж не надо мне тут про этих дерьмократов распро-стро-про-няться! — воскликнул Иван Фомич. — Развалили страну, развалили, сволочи! Р-русские люди им не простят! Мы, р-русские люди, — взглядом народного вождя осмотрел присутствовавших, — заставим их отвечать за все!

Хотел еще что-то сказать, но запнулся, наткнувшись взглядом на Александру. Точнее на вырез ее майки, туго обтягивающей грудь, отчего в голове у него перескочил невидимый рычажок.

— И мы еще будем гордиться, что у нас под крылом, — начал было он, но прервался, увидев выходящего из фойе дома полного лицом и телом мужчину с азиатским прищуром лукавых глаз, который прямиком направился к Александре и со словами «Счастлив лицезреть!» бесцеремонно припал к ее руке, схватив в капкан цепких пальцев.

— О, вот и мой зам! — напряженно улыбнулся Иван Фомич. — А то никого нет, ни Геннадия, ни…

— Геннадия я на корте видел. Играет. Скоро придет, — успокоил его пришедший, втискиваясь в пластиковое кресло и сразу наливая себе виски.

Стелла Петровна скорбно поджала губы. Зам, с удовольствием опустошив фужер, бросил в рот маринованный огурчик и весело оглядел притихших гостей:

— Значит, из объяснительной. Цитирую: «Свою супругу, Свиридову А. И. я голышом по двору не гонял, а просто хотел обнять и поцеловать. А она не поняла, и поэтому кричала, — он снова наполнил фужер. — Топором я отмахивался от комаров. А вообще у нас дружная и здоровая семья, не то, что у моего психа отца». Ну, Александра, — с приездом! Надеюсь, вы скоро сами убедитесь, что и у нас тут наша, так сказать, семья — такая же дружная и здоровая! Пью до дна! — сообщил он и без колебаний выполнил обещание.

— То есть как это — на корте? — вдруг всем корпусом развернулась к нему Стелла Петровна. — Он же сказал, дела в посольстве! — скорбное выражение ее лица говорило о тяжелом душевном потрясении. — Врать нельзя! — менторским тоном продолжила она, оглядывая присутствующих строгим взглядом. — Вот я своим ученикам всегда говорила: что бы ни произошло, лучше правду скажи, только не ври! Тайное — всегда становится явным! Не надо врать! — не могла она успокоиться.

Иван Фомич, с трудом фиксировавший вертикальное положение головы и время от времени то отключавшийся, то снова включавшийся в окружающую действительность, вдруг встрепенулся:

— И, уверен, надеюсь, Стелла Петровна не будет рыв-ревновать… — закончить фразу не смог и с нежной улыбкой уставился на Александру.

— А что, Сергеич, шашлыка уже не осталось? — поинтересовался Зам у отставника, поворачивая голову в сторону мангала.

— Ну, как это не осталось! У нас тут стратегический резерв на случай войны. Еще и Геннадий не ел.

— Ну, так считай, что война уже началась. Давай тащи, а то закусить нечем! — распорядился Зам и постучал вилкой по стакану, привлекая внимание. — Так. Еще из объяснительной! Цитирую, — он смешно вытаращил глаза. — «Мы подошли к гражданину И. и попросили закурить, на что тот ответил, что знает карате. Расстроившись, что нам не дали закурить, мы заплакали и, вытирая слезы, случайно задели гражданина И. за лицо. При этом гражданин И. сам дал нам деньги, чтобы мы вытерли ими слезы». Вот до чего у нас люди отзывчивые, а?! — извлек он мораль из рассказанного. Или вот исчо! — обвел присутствующих взглядом штатного шутника. — «Пять автомобилей, припаркованных возле моего подъезда, я помял случайно, когда в полной темноте — двор не освещается ничем вообще — возвращался домой с мусорным ведром. «Жигули» гражданина Крутых я поджег специально, чтобы посмотреть, обо что я запнулся…»

«Пришло время анекдотов и разговоров про политику, — поняла Александра. — Пора сматываться!» — решила она, но Иван Фомич, словно почувствовав, схватил ее за руку.

— Ни-ни! Не пущу! Еще сладкое! И мы… — обвел торжествующим взглядом разом притихших гостей, — еще будем гордиться…

Резко отодвинув стул, с места поднялась побледневшая Анфиса, но под взглядом Ивана Фомича сникла и, не сказав ни слова, уползла в дом. Вместо нее появился долгожданный Геннадий — молодой, красивый, загорелый с волосами еще влажными после душа. Казалось, каждой мышцей его тела владела сладкая послетеннисная истома, каждое неторопливое движение говорило, что игра удалась.

— А-а, вот и наш занятой товарищ! — злорадно заметила Стелла Петровна. — Садитесь. С голоду мрете, небось. Все трудитесь, не покладая рук… и ног.

Теннисист подошел к жене, нежно поцеловал и, подхватив дочурку на руки, расположился рядом. Жена начала хлопотать, наполняя его тарелку едой.

Пока Геннадий, аккуратно держа вилку и нож, поедал мясо с салатом, не забывая нашептывать что-то дочке на ушко, Стелла Петровна опрокинула еще стопочку и, подперев голову рукой, обратилась к отставнику.

— Вот, Николай Сергеевич, вы — человек военный. Вы — надежный! Я ценю в людях надежность. С вами бы я в разведку пошла. Потому что вы никогда не вр-рете, — бросила скорбный взгляд на теннисиста.

— Он еще шашлык классно готовит! — добавил Зам, обмакивая очередной кусок баранины в соус.

— А чревоугодие, между прочим, смертный грех! — Стелла Петровна попыталась нанести укол Заму, уводившему разговор от важной темы.

— А я на следующей неделе перейду в католичество и индульгенцию куплю, — невозмутим парировал тот и подмигнул Геннадию, который не подозревал о надвигавшейся буре.

— Не надо врать! — первый штормовой порыв пронесся над столом. — Не надо вр-рать! — повторила Стелла Петровна, словно ни к кому и не обращаясь.

— Вот, Геннадий, это Александра, — Иван Фомич, как опытный капитан, попытался развернуть судно навстречу буре.

— А вот и десерт! — пришла ему на помощь жена отставника, вынося огромное трехярусное блюдо с восточными сластями и фруктами.

— Ну, под такую закуску грех не выпить. Почему тамада молчит? — Зам снова наклонил бутыль.

— Потому шта-а-а, — голосом первого российского президента протянул Иван Фомич, — прише-ел его за-ам. По то-остам. А я пойду на шезлонг прилягу, — он нетвердой походкой направился в сторону бассейна.

Зам приосанился. Александра, взглянув в его хитрющее лицо, поняла — праздник только начинается.

— Извините, я пойду! — она поднялась с места. — Спасибо за гостеприимство. Мне еще поработать надо. — На уговоры я не поддаюсь, делаю только то, что сама хочу, — шепнула на ухо опешившему Заму, попытавшемуся схватить ее за руку.

— А за новоселье? — тот не терял надежды.

— В другой раз, — она решительно направилась в сторону фойе.

— Понял. Значит, завтра.

— Александра, если вам что надо будет из крупных покупок в магазине, скажите, у меня же маши… — попытался предложить свои услуги хозяйственный Николай Сергеевич, но, наткнувшись на взгляд жены, дернулся, словно наколотый на булавку жучок, и оборвал себя на полуслове.

— А вот еще анекдот. Лежат мужчина и женщина… — новый тамада продолжил разминку…

Александра вышла в фойе и направилась к лифту.

— Мадам! — услышала она и обернулась.

— Мадам просили передать, — сказал охранник, протягивая небольшую коробочку в праздничной упаковке с бантиком.

— Вы уверены, что мне? — недоуменно поинтересовалась Александра, беря коробочку. — Кто?

— Музчина, — заулыбался охранник. — Сказал: «Суфенир для мадам доктор».

— Какой такой мужчина? — удивленно спросила она.

— Хороши-ий, краси-фый, добри-ий, — протяжно перечислил охранник достоинства незнакомца и таинственно улыбнулся.

— Зовут-то его как? — попыталась она выяснить хоть что-нибудь.

— Как его зофу-ут? — переспросил охранник с умильной улыбкой, которая означала, что он и сам бы хотел это знать.

Александра пожала плечами и вошла в лифт. Нажала на кнопку и пока лифт поднимался, развернула упаковку и открыла темно-зеленую бархатную коробочку, внутри которой оказался массивный золотой скарабей…

Перед тем как лечь в постель, она вышла на лоджию. Там оказалось ветрено и неуютно. Постояла всего минутку, вглядываясь в темноту, туда, где на другом берегу Нила дремали пирамиды — безмолвные хранители тайн и свидетели тысячелетней истории, и поспешно вернулась обратно. Забралась под одеяло, но прежде, чем погасить свет, снова взяла коробочку и достала золотого жука, который как живой нырнул ей в ладошку. «Кто же мне его передал? — подумала она. — Подарок в стиле Онуфриенко. Сначала записочка зеленым фломастером, а теперь… Здравствуй! — неожиданно для себя самой прошептала она, прикоснулась к скарабею губами, зажала в руке и повернулась на бок…

* * *

Утро началось с негромкого напоминания муэдзина с минарета по-соседству с домом о том, что скоро — рассвет. Его голос — негромкий и ласковый, был похож на прикосновение руки матери к голове любимого чада, которое, хочешь не хочешь, но приходится начинать будить, потому что скоро — в школу. Александра улыбнулась и снова погрузилась в сон. Но уже через час, как только первые солнечные лучи рассекли небо, над городом полетели протяжные звуки, многократно усиленные громкоговорителями: «Возрадуйтесь, правоверные, наступлению нового дня! Вознесите свои молитвы и хвалу великому Аллаху, который вам его дарит!» – именно так поняла Александра пронзительные призывы.

Утро продолжилось всего через пару часов настойчивыми телефонными трелями.

— Алло! — выдохнула она в трубку.

— Доброе утро, Александра! Как спалось? — голос радушного хозяина и тамады был вкрадчив и немного напряжен.

«Видно, плохо помнит, что вчера было, поэтому осторожничает, — подумала Александра. — Надо будет успокоить», — она села на кровати, подложив подушку под спину.

— Совершенно замечательно спалось! — постаралась бодро ответить она. — Хочу вас поблагодарить за прекрасный ужин. Все было очень вкусно!

— Еда это что, — напряженные нотки начали уходить из голоса Ивана Фомича, — нам главное — атмосферу создать, дух единой семьи.

— Ну, с духом все тоже было в порядке! — продолжила сеанс психотерапии Александра, — народ расслабился, раскрылся и оттого — еще больше сплотился. А вы-то где научились так застолье вести? Я такое обилие тостов только в Абхазии слышала, когда в детстве с отцом в Гагре отдыхала.

— Да чего уж там, — засмущался Иван Фомич. — Вот пришлось все же заму полномочия тамады делегировать. Старею, видно, — посетовал он.

— Он справился! — твердо заверила Александра. — Очень способный! Эстафетную палочку подхватил и понес. Как опытный спортсмен. В общем, растет смена молодая.

— Н-да? — почему-то забеспокоился Иван Фомич. — А я, собственно, что звоню — проинформировать. Мы вас в план мероприятий поставили. Послезавтра перед русскоговорящими арабами в Александрии выступить надо.

Александра насторожилась. Она не любила, когда ее ставили в план. Особенно без ее согласия.

— Я, Иван Фомич, петь и танцевать не умею, — попыталась она остудить организационный пыл начальника.

— Да вы не беспокойтесь, Александра, — пропустил тот намек мимо ушей. — Вам надо выступить по теме исследования. А петь и танцевать у нас — отдельные программы. Художественная самодеятельность. По праздникам. Если хотите — я вас туда тоже запишу, — с готовностью предложил он.

Александра поморщилась, но все же решила вести себя тактично.

— Иван Фомич, дорогой мой, я вас очень прошу помнить, что я ненадолго приехала. По делам. Собирать материалы для докторской. Поэтому, к величайшему моему сожалению, не смогу активно включиться в общественную жизнь вашего коллектива. И, кстати, часто работаю по ночам. По ночам лучше пишется, — решила заодно намекнуть на слишком ранний звонок.

— О-о, так вы сова! — в голосе Ивана Фомича послышалось разочарование. — А я вот — жаворонок. Утром порхаю, а к вечеру… Хотя на этой работе зачастую совой быть приходится. Куда ж деваться? Много работы. Особенно с делегациями. То приезжают, то отменяют, — скорбно посетовал он. — Ну, так не забудьте насчет выступления. Заодно и Александрию посмотрите. Не были еще там? А ведь город, можно сказать, в вашу честь назван. Прекрасный город, между прочим! И библиотека там огромная. На машине вместе поедем. Послезавтра с утречка. Не забудьте, — строго сказал он и повесил трубку.

Александра, опешившая от неожиданности и нелепости ситуации, потрясла головой, чтобы прийти в себя, а потом даже рассмеялась.

«А что ты хотела? — спросила сама себя, разглядывая замолкшую трубку, — известно: «Кто девушку кормит — тот ее и танцует». А бесплатный сыр… точнее, курбан-байрам на Востоке бывает только… для неимущих».

* * *

Всего через час с небольшим она уже ехала в такси на встречу с Питером, тем самым американцем, телефон которого получила в египетском минздраве. По телефону представилась Питеру «египтософом» — исследователем тайной мудрости Египта. Не рискнула назвать свою специальность и тему диссертации. Встретиться тот согласился сразу, без проволочек, будто ждал звонка. Может потому, что она из России? Или голос понравился? В любом случае — приятно! Что она узнала из короткого телефонного разговора? Американец занимается Древним Египтом уже десять лет. Живет в Каире почти постоянно. Сейчас пишет книгу, связанную с Большими и Малыми мистериями Осириса и Исиды, которых он почему-то по телефону назвал Асур и Асет.

Старый дом с обшарпанными серыми стенами на окраине Каира, возле которого остановилось такси, выглядел не слишком привлекательно. Украшением дома, несомненно, служила вывеска «Ресторан „Клеопатра“» справа от входа, которая зазывала посетителей в крохотную закусочную с несколькими пластиковыми столиками, два из которых были уже заняты пожилыми арабами, потягивающими кальян и погруженными в процесс созерцания улицы.

Дверь квартиры на втором этаже открыл высокий, загорелый мужчина лет пятидесяти в шортах и майке цвета хаки, похожий на Клинта Иствуда. Сетка мелких морщинок на обветренном лице говорила о том, что сидению дома под кондиционером он предпочитает путешествия под горячим солнцем.

— Welcome! — ни о чем не спросив, хозяин сделал шаг в сторону, пропуская гостью. Уважительная интонация, с которой он произнес «Добро пожаловать!» напомнила Александре, знаменитое Верещагинское «Заходи!», сказанное красноармейцу Сухову. После испытания с гранатой. Но она испытание не проходила.

«Может, у хозяина просто нет гранат? Или есть, но не той системы?» — спрятала она усмешку.

Американец провел гостью в комнату с окнами, почти задернутыми плотными шторами, огромным рабочим столом, заваленным книгами, листами бумаги со схемами, фотографиями, каменными осколками, глиняными черепками и прочими неожиданными предметами, очевидно, хранящими память о его поездках по Египту. На полу возле небольшого столика стоял высоченный кальян, похожий на позолоченный узорчатый минарет. Воздух был пропитан сладковатым запахом то ли табака, то ли благовоний. Хозяин жестом указал гостье на пестрые подушки, разбросанные на ковре у стены, а когда она, мысленно похвалив себя за то, что предусмотрительно надела брюки, а не юбку, расположилась, опустился напротив и молча уставился на нее. Видимо забыл о приличиях и радостной американской улыбке.

«Наверное, давно не был на родине и отвык», — предположила Александра, и, не произнося ни слова, сняла солнечные очки, зацепила их дужкой за край выреза на майке и тоже, не моргая, уставилась на хозяина. Смотреть было легко, потому что она, убрав перегородку очков, применила старый испытанный способ защиты от попыток проникновения — мысленно накрыла американца стеклянным стаканом. Видимо, в стакане ему стало неуютно — он заерзал и, наконец, заговорил.

— Питер. Питер Гринфилд, — многозначительно представился он.

«Джеймс. Джеймс Бонд», — мысленно передразнила она американца. — Забавные у них бывают фамилии, если переводить. Питер «Зеленое поле» — одна из таких, хотя Питеру, конечно, далеко до неотразимого Клинта Иствуда, который и не Иствуд вовсе, а настоящий «Восточный лес», в дебрях которого уж сколько лет сбиваются с пути многочисленные поклонницы. Но американцы со своим примитивным английским даже не понимают, насколько это смешно. Мы в русском забавные фамилии хотя бы окончаниями стараемся замаскировать, а у них все напрямую, как у украинцев с их фамилиями типа «Могила» или того прикольнее — «Огрызок». Почему-то вспомнила недавний звонок приятеля из Крыма — Володи Башмакова, который растерянно сообщил, что по решению самостийных украинских властей, решивших перевести все русские фамилии на украинскую мову, он теперь вовсе и не Башмаков, а Черевичкин, отчего пребывает в состоянии жуткой депрессии. А как иначе может чувствовать себя человек, у которого отнимают родовую фамилию и разрывают связь с предками? Она тогда его постаралась успокоить, сказав, что пусть радуется, что не стал «Пискинсом» как ее знакомый из Прибалтики — Сева Пышкин.

— По-русски мое имя звучит как Александра, а сокращенно — Алекс, — выдержав паузу, представилась она, решив облегчить жизнь американцу.

— О кей, — неожиданно заулыбался хозяин, — называть вас Алекс мне проще. Хотите чай, или может каркадэ? — наконец, вспомнил он о законах восточного гостеприимства.

— Предпочитаю каркадэ.

— Холодный или горячий?

— Холодный, — после секундного размышления, которое ушло на то, чтобы вспомнить, который из двух повышает, а который понижает давление, ответила Александра.

— О кей, — кивнул американец и поднялся. — Чтобы вам не было скучно, пока я буду готовить напиток, послушайте музыку, — предложил он и, не дожидаясь согласия, нажал клавишу плоского проигрывателя, прикрепленного к стене, одарил ее долгим задумчивым взглядом и вышел на кухню.

«Видимо, сеанс гипноза не удался, — подумала Александра. — Теперь хочет ввести меня в транс музыкой. Как у него все продумано! Музыка, напитки, полумрак», — она хмыкнула, но потом все же решила оставаться серьезной.

— Ну, что ж — в транс, так в транс, — вполголоса сказала она себе, подложила поудобнее подушки под спину, привалилась к стене, прикрыла глаза и прислушалась. Вокруг разливались звуки незнакомой музыки, в которой не было привычной гармонии. Звуки то нарастали, то затихали, раскачивая комнату как лодку, брошенную в море без паруса и весел. Показалось, что она слышит неясные, едва различимые голоса, которые плавали вокруг, слегка покачиваясь на невидимых волнах, и окутывали голову. Нет. Скорее, она сама плавала среди них, силясь понять, что же нашептывает пространство, но когда она приближалась к одному из голосов настолько близко, что казалось могла расслышать сказанное, голос затихал, давая возможность быть услышанным другим — тем, от которых она отдалилась. Странная игра забавляла своей загадочной бессмысленностью…

Музыка вдруг стихла, как вода, впитавшаяся в песок, от которой остается только влажный след. Она открыла глаза и встретилась с взглядом Питера, который неподвижно стоял напротив, держа на вытянутых руках поднос с прозрачным чайником и двумя чашками.

— Мне понравилась музыка, — сказала она и улыбнулась.

— Как бы вы назвали ее? — спросил он, ставя поднос на небольшой круглый столик.

— Зарождение Вселенной, — не задумываясь, ответила Александра, сама не понимая, почему ей в голову пришли именно эти слова.

Питер застыл, склонившись над столиком, будто в почтительном поклоне, а потом поднял глаза и тихо произнес:

— Не могу поверить, что это вы…

«В глазах „Зеленого поля“» распустились яркие цветы благоговения! — составила она в голове пышную восточную фразу, наблюдая за странной реакцией хозяина. — Но что означают его слова? Что он имеет в виду? Или я ослышалась? Надо бы проверить».

— Да, предполагаю, что я, это именно я! — сказала она решительно.

Питер опустился на подушки и неторопливо наполнил чашки рубиновой жидкостью.

— Мне правда понравилась музыка, — еще раз повторила она. — Там все время звучало какое-то неизвестное мне слово?

— Абраксас, — сказал Питер.

— Да-да, похоже на «абраксас», — подтвердила она. — Слово имеет какой-то тайный смысл? — поднесла чашку к губам и отпила глоток каркадэ.

— Это имя гностического солнечного божества, которое на греческом составлено таким образом, чтобы числовые значения букв давали в сумме 365.

— Количество дней в году?

— Да. Это часть солнечного мифа, — показалось, неохотно сказал американец и опустил глаза, словно сомневаясь, стоит ли об этом говорить дальше.

— Не хотите объяснять? — прервала Александра затянувшуюся паузу.

— Любите тайны? — уклонился он от ответа.

«Глупый вопрос! — снисходительно подумала она. — Наивный, как и большинство мужчин, Питер не понимает, что тайны женщины предпочитают даже… хорошим французским духам».

— Обожаю! — воскликнула она совершенно искренне. — Скажу вам по секрету, — наклонилась вперед и перешла на доверительный тон, — я профессиональная собирательница всего тайного и скрытого. Все собранное нанизываю на нитку, а потом решаю — годятся ли эти бусы для того, чтобы повесить на шею для всеобщего обозрения, или их придется всю жизнь хранить в шкатулке под замком.

«Неудачный образ», — подумала она, потому что словосочетание «шкатулка под замком» вызвало неприятные ассоциации.

— Главное, чтобы нитка была прочная, — усмехнулся Питер.

— Я бережно отношусь к дорогим мне вещам, — сказала Александра, которая не привыкла проигрывать словесные дуэли.

— Что ж… — американец помедлил, потом устроился поудобнее, видимо, готовясь к долгому рассказу.

— Известно, что во всех древних этнических культах и в средиземноморье, и у майя, и я недавно прочитал в одной книге — у вас в России тоже, солнце всегда было великим богом. Да и разве могло быть иначе? Ведь солнце — великий животворящий источник света и тепла. И ни у кого из древних даже сомнения не возникало по этому поводу. Но потом — по мере укрепления христианства в головах людей словно что-то перевернулось или сломалось. Естественная связь с окружающим миром стала называться язычеством, а все учения, основанные на этой связи — ересью. Появились немыслимые фантазии, в которых солнцу в лучшем случае не уделялось внимание, а в худшем его чуть ли не отождествили с дьяволом. Вот вы сейчас смотрите на меня с удивлением. Тогда я спрошу, к примеру, как вы относитесь к числу 666?

— Никак не отношусь, — Александра пожала плечами, — потому что это — бытовые предрассудки, выросшие из религиозных. Три шестерки — так называемое «число Зверя» из Книги Откровения, если мне не изменяет память.

— А откуда на самом деле появилось это число, знаете?

Александра помотала головой.

— Это сумма чисел в солнечном магическом квадрате.

Она вопросительно взглянула на него.

— Солнечный магический квадрат — это квадрат, разделенный на 36 клеток, в каждую из которых вписаны числа от 1 до 36 таким образом, что сумма чисел в любой строчке по горизонтали, вертикали или диагонали, составляет «солнечное число» 111.

— И причем здесь 666?

— Как причем? — воскликнул Питер. — Я же сказал, что сумма всех чисел в квадрате составляет 666. Это — гематрия.

— Геометрия? — на всякий случай переспросила она.

— Гематрия, — повторил Питер. — Хотя действительно слово произошло от греческого «геометрия». Но гематрия — это сакральная мудрость, символический буквенно-числовой язык, который изучали не только в древности, но до пятнадцатого века даже — в Оксфорде!

— Что же тогда означает число 666?

— Это числовое значение имени Духа Солнца, а 111 — имени Разума Солнца.

— Числовое значение имени? Не совсем понимаю, — сказала она.

— О-о! Это так просто! Возьмите, к примеру, число 888.

— Насколько я помню, его связывают с именем Иисуса.

— А почему, помните?

— Нет.

— Греческое написание имени Иисуса дает в сумме 888. Двадцать четыре буквы греческого алфавита имели числовые значения. Более того, в алфавите было три дополнительных значка — дигамма, коппа и сампи, которые использовались только для обозначения чисел — 6, 90 и 900. Впрочем, и еврейские и арабские буквы и ваши русские церковные славянские буквы тоже имеют числовые значения.

— Мы говорили о солнечном мифе, — напомнила Александра, по вдохновенному лицу Питера поняв, что на тему гематрии он готов рассуждать бесконечно.

— Да, действительно, — он улыбнулся. — Алекс, вы помните Евангелие от Иоанна? Самые первые строки? — американец взял свою чашку с напитком, давая гостье время подумать.

Александра пожала плечами. Конечно, в «Артефакте» дискуссии на теологические темы были обычным делом, но Священное Писание к ее исследованию отношение не имело.

— «Вначале было Слово»? — неуверенно сказала она. — Кажется так?

— Обычное заблуждение, — Питер глянул снисходительно. — «Слово» — крайне неточный перевод с греческого, в котором на самом деле звучит «Логос», — пояснил он.

— А что такое «Логос»? — спросила Александра.

— О-о! У слова «Логос» великое множество значений: это — и первоначало, и естественный порядок вещей, и разум, и речь, и гармония, и взаимосвязь всего во вселенной. Так вот, если заменить не вполне понятное «Слово» в тексте Евангелия от Иоанна на «Логос», то… — он прервался, нарочито медленно поднося чашку ко рту.

— И что тогда получится? — нетерпеливо спросила Александра.

— А получится тогда вот что, — Питер, с видимым удовольствием, начал произносить измененный текст:

«Вначале был Логос… и Логос был у Бога… и Логос был Бог», — он замолчал, будто давая гостье осмыслить услышанное.

— А дальше? — потребовала она продолжение.

— «Логос был в начале у Бога. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; и свет во тьме светит, и тьма не объяла его», — закончил он, глядя на нее широко распахнутыми совершенно счастливыми глазами. — Символом Логоса, его главным первоначальным смыслом является Солнце — источник жизни и света. Но Солнце означает также и воплощение Логоса, то есть одного из великих Вестников. Не случайно Дэвид Финдлер в своей книге, посвященной античной космогонии, назвал Иисуса Христа — Солнцем Бога.

«Похоже, телефон Питера в египетском минздраве мне дали не случайно, — думала она, по-хозяйски добавляя напиток в чашки. — Ну, собственно за этим и приехала». — Вопросительно посмотрела на американца, ожидая продолжения.

— Солнечный Бог всегда рождается в полночь 24 декабря, во время зимнего солнцестояния, после самой длинной ночи в году, — продолжил Питер. — И вплоть до весеннего равноденствия ночь — царство тьмы — имеет перевес над днем — царством света. А во время весеннего равноденствия, то есть в момент пересечения, Бог-Солнце всегда бывает распят, а потом возносится на небо, отдавая свою жизнь, и силой своей наливая все живущее и растущее на земле. Поэтому избранная и установленная Папой Юлием Первым в 337 году дата рождения Христа и переменное число смерти Спасителя вполне объяснимо, если вспомнить, что первое совпадает с постоянным, а второе — с переменным положением солнца. Кстати, именно поэтому и праздник христианской «Пасхи» есть передвигающееся событие.

— Ну и зачем же авторам и составителям Священного Писания понадобилось заменять «Солнце» или «Логос» на «Слово»? — спросила Александра.

— Все совершенно очевидно. Поклонение солнцу для них — «поганство», отвергаемое христианством, а слово «Логос» — было слишком сложно для верующих. К тому же попахивало гностицизмом и прочими ересями.

— После отмены инквизиции критика христианства стала чуть ли не модой. Особенно в последние годы, — с усмешкой заметила Александра.

Питер взял чашку с напитком, но, не отпив ни глотка, снова поставил на стол.

— Проблема в том, что христианство, провозгласив борьбу с «поганством», впоследствии само не только стало еще более языческим, но и утратило мистическую и эзотерические составляющие тех учений, из которых выросло. Поэтому вопрос о сокровенной стороне христианства получает жизненную важность. Если христианство хочет жить в новую астрологическую эру, оно должно быть учителем духовных истин, вооруженным единственным ценным авторитетом — авторитетом знаний, приобретаемых на пути поиска истины.

«Ну, что ж. Если антиподом Христа является антихрист, то антагонистом святого Петра должен быть «антипитер», — пряча улыбку подумала она. — Все логично».

— Что следует из сказанного вами, Питер? И какое отношение все это имеет к египтологии и вашей теме мистерий Осириса и Исиды, извините, Асура и Асет, если не считать, что у древних египтян был бог солнца — Ра?

— Ра — всего лишь одна ипостась солнца. Солнце полуденное, — заметил американец. — В христианство в оригинальном виде проникла большая часть элементов египетской религии. Например, миф о воскресении Христа — полная аналогия мифу о воскресении Асура, противоборство между Христом и Сатаной — аналогия битвы между Хором и Сетхом, идея непорочного зачатия Девы Марии очень напоминает миф о зачатии Асет от убитого Сетхом Асура, дата рождения египетского бога Хора, впрочем как и зороастрийского Митры, совпадает с датой рождения Христа, то есть днем зимнего солнцестояния. Кстати, не могу не заметить, что числовое значение имени «Митра» тоже 365. Дева Мария из Вифлеема, которая держит на руках своего Божественного младенца, подобна египетской богине Асет с младенцем Хором на руках. И вообще миф — это не фантастический рассказ. Миф гораздо ближе к истине, чем история, которая говорит нам лишь об отброшенных тенях реальных событий. Миф в завуалированном виде сообщает нам о сути событий. Язык мифа — есть язык символов. А расшифровывая мифы, мы воссоздаем реальную историю.

Александра кивнула. Тема символов ей была понятна и близка.

— Возможность понимания символов отличает человеческое сознание от компьютера, потому что символ — это особый знак по своему воздействию на нас. Он открывает вход в бессознательное, — заметила она.

— И несет всю полноту собственного текста, — подхватил Питер, — подобно кресту и Троице в христианстве, масонской триаде «свобода, равенство, братство» — символу Великой Французской революции, индоиранской свастике, ставшей в новой интерпретации символом нацизма. Кстати, помните, как переводится слово «свастика» с санскрита?

Александра покачала головой.

— «Это хорошо» или «Да будет так».

— По-моему, так переводится слово «Аминь»? — заметила она.

— Ну, относительно значения слова «Аминь» есть и другие варианты, — загадочно улыбнулся Питер. — Кстати, древние христианские рукописи часто оканчиваются числом 99, — заметил он.

— Тоже гематрия? — поинтересовалась Александра.

— Числовое значение слова, — подтвердил Питер и задумался.

— Мы говорили о символах, — напомнила Александра.

— Да-да, — встрепенулся американец. — В этом списке шестиконечная звезда Гермеса.

— Давида? — уточнила Александра.

— Гермеса, — подтвердил Питер. — Символом иудеев шестиконечная звезда стала только в 19-м веке. Еще — пятиконечная звезда ордена масонов, а также коммунистов в вашей бывшей стране и, — он усмехнулся, — у нас, американцев, правда, на лазурном поле. И, конечно, знак доллара — символ действующей мировой финансовой системы. А у древних египтян символами были солнце, луна, крест — анкх, пирамиды, с заложенной в них сакральной геометрией. На эту тему можно говорить бесконечно долго. Боюсь, я вас утомлю, — он взял чайник и снова наполнил чашки.

— Вы много чего знаете! — сделала она комплимент.

— К счастью, всегда находятся люди, которые знают больше меня, а в нашем подлунном мире еще столько неразгаданного, забытого, или умышленно укрытого, — пространно заявила он. — Кстати, вы никогда не задумывались, почему мы говорим именно так? Именно «в подлунном мире», а не в «подсолнечном», хотя солнце, несомненно, значительно более заметный небесный объект?

Александра вопросительно посмотрела на него.

— Наша сегодняшняя Луна — четвертая по счету! — заявил он.

— «Браво!» — Александра оживилась.

— Катастрофа, связанная с третьей луной, привела к гибели третьей расы на земле, — продолжил американец. — Ведь согласно тибетским хроникам, на земле существовало четыре цивилизации. Считая нынешнюю. Первая — порядка миллиона лет — серая раса. Вторая — цивилизация лемуров — темнокожая, негроидная просуществовала где-то пятьсот тысяч лет. Третья — атлантическая — желто-красная, или раса смуглых, — тоже столько же примерно, — он поднялся. — Кальян предпочитаете с каким табаком?

— «Все по программе, — подумала Александра. — Вот дошла очередь и до кальяна».

— А наша цивилизация? — сделала вид, что не услышала вопрос про кальян, который никогда не курила.

— Наша — четвертая — белая, «яфетическая». — Он положил на сеточку табак. — Я виноградный табак люблю, — между делом сообщил он. — Да, забыл сказать, — щелкнул зажигалкой и начал поджигать уголек, — до первой, не имевшей своей луны расы, много миллионов лет существовала так называемая «нулевая» раса. В легендах майя и атцеков, кстати, прямо говорится о «небе без луны». Йети — снежный человек — как раз ее представитель.

— А вы верите в существование снежного человека?

— Верю ли я? — удивленно переспросил Питер. — В горном монастыре Поданге хранится мумия этого рудимента нулевой расы. Сам видел.

Уголек, наконец, загорелся, весело потрескивая и разбрасывая мелкие искорки.

— Остатки лемуров — это некоторые племена бушменов в Австралии и негров в Центральной Африке. Ну, а желтых и красных — индейцев, жителей Океании, монголоидов, и сейчас предостаточно. Нашу, четвертую, луну мы получили 13 тысяч лет назад, — без тени сомнения заявил он и начал раскуривать кальян. Комната наполнилась ароматным виноградным дымком. — Но на Земле, как вы понимаете, можно встретить представителей всех этих цивилизаций. Да… — он с наслаждением затянулся, перенес кальян поближе к столику и протянул гостье запечатанный в целлофан разовый наконечник. — Луна, Алекс, одним из символов которой была великая Асет, это, говоря техническим языком, гигантский управляющий и программирующий блок жизненных процессов на Земле. Она, как Асет, влияет и будет еще долго влиять на все человечество в целом и на каждого из нас в отдельности. На все живое. Помните, как в Библии?

Александра промолчала, распаковывая мундштук.

— «Луна всем в свое время служит указанием времен и знамением века. Это — глава высших строев, владыка на высотах!» — процитировал он.

Она втянула сладковатый дым и закашлялась.

— Не вдыхайте в легкие, главное — вкус во рту, — посоветовал Питер. — Курение кальяна — процедура. Как чайная церемония у китайцев. Способствует размышлениям и неторопливой беседе на нематериальные темы. Кстати, ваши русские ученые утверждают, что Луна — инородное тело в нашей Солнечной системе, она не образовалась вместе с Солнцем, Землей и другими планетами. Ее будто бы кто-то приволок и повесил возле Земли.

— Я слышала, что американские ученые создали и публично демонстрируют виртуальную модель рождения нашей Галактики? — сказала Александра.

— Это всего лишь гипотетическая модель, построенная на известных сегодняшней науке данных, — пояснил Питер, с интересом наблюдая за гостьей, которую, похоже, в процессе курения более всего заинтересовало бульканье пузырьков воздуха в стеклянной колбе.

— А знаете ли вы, что по нашей земле сейчас бродят немало «лунных» послов, зачатых в «лунных» лабораториях? — заявил он.

Александра чуть не поперхнулась.

«Надо было взять диктофон», — подумала она, пожалев о своей непредусмотрительности.

— Мне кажется, я даже встречалась с одним, точнее с одной из них, — усмехнулась она, вспомнив «инопланетянку».

— Да-да! — воскликнул Питер. — В это трудно поверить, но это — именно так! Совсем скоро все чудеса и загадки объяснятся, и в этом не будет ничего сверхъестественного! И мы все заговорим на одном языке — на языке сознания. И будем читать мысли друг друга по глазам, что сейчас могут делать очень немногие — экстрасенсы. Ведь самая большая загадка природы — человек, и чудеса живут в нем самом. Каждый человек просто обязан трудится над собой, устремляя себя к верховным ценностям своей души. А древние египтяне владели всеми тайными знаниями, многие из которых просто трудно себе представить. Они не укладываются в обыденном сознании. Может быть, хотите холодного пива? — Питер поднялся и направился к холодильнику, стоящему в углу комнаты.

«Ситуация напоминает сказки 1001 ночи. Только Шахерезада — американец Питер, который пьет пиво»,— подумала Александра, выпуская дым изо рта.

— Нет, спасибо, я еще покурю, — она снова забулькала.

— Я был инициатором одного эксперимента, — Питер открыл баночку и сделал несколько глотков. — Эксперимент «мысленного сканирования»… Их безалкогольное пиво — такая гадость! — он поморщился. — Так вот, мы обратились к крупнейшим ясновидящим всего мира с просьбой в одно и то же время мысленно просканировать подземное пространство на месте, где стоит Сфинкс, описать посетившие их видения и, при возможности, зарисовать. Получилась любопытная картина, — он подошел к столу, открыл толстую папку, достал из нее несколько листков и протянул Александре.

— Вот, взгляните на рисунки. Все участники эксперимента сошлись на том, что под Сфинксом находится хранилище «завещания древних». За исключением двоих, все заявили, что хранилище находится под левой передней лапой Сфинкса.

— А те двое? — поинтересовалась она, разглядывая рисунки.

— Один утверждал, что видел его между передними лапами, другой — под задней частью монумента. Я же во время одного из своих сеансов общения с богиней Асет, — совершенно буднично сказал Питер, — уточнил у нее — где именно. Она мне подтвердила — под левой, — он радостно посмотрел на Александру, выражение лица которой должно было свидетельствовать о том, что она ничуть не сомневается в услышанном.

«Похоже, я одна из немногих, кто не общается с Исидой и Осирисом», — подумала она, вспомнив и «инопланетянку», и «свинку», и НФРа.

— Значит, вы контактируете с богиней Асет, — невозмутимо констатировала она. — Ну, и как вы это делаете?

— Очень просто, — Питер поднял руки к потолку. — «Ту а ату, ту а ату, Небет Асет! Нехес, нехес, нехес, нехес эм хотеп!»

Вероятно, что-то во взгляде гостьи смутило его.

— Вы, Алекс, смотрите на меня как врач на психопата, — с упреком сказал он и опустил руки.

— Бросьте, Питер, мне, правда, очень интересно, но то, что вы делаете и говорите, не может быть… правдой.

— Не обижайтесь, Алекс, — смущенно улыбнулся американец. — Поймите, никто и никогда не расскажет вам о собственных технологиях. Без веской причины. Потому что технологии — тайные! — он потянулся за банкой и снова сделал несколько глотков пива. — Кстати, некоторые участники эксперимента видели в хранилище свечение, а ряд исследователей говорят о таком же свечении внутри пирамиды Хеопса. Слышали когда-нибудь об Алистере Кроули?

Александра покачала головой.

— Был такой маг в начале 20 века. Он первым из современных исследователей провел ночь в пирамиде и писал потом о голубоватом свечении, которое позволило ему даже читать типографский текст.

Питер замолчал, погрузившись в размышления.

— Так что же дальше? — нетерпеливо спросила она. Заметив его недоуменный взгляд, напомнила, что он рассказывал про эксперимент.

— А-а, ну да, — Питер опустошил банку и, прицелившись, бросил ее в мусорное ведро у стола. Банка попала точно в цель.

— Удачный день! — удовлетворенно отметил он. — Так вот… Многие сообщали о подземных ходах, некоторые увидели коридоры, соединяющие между собой все три пирамиды на плато Гиза. Кое-кто уверял, что видел в подземных помещениях много грязи и воды. И это — вполне вероятно. Древние египтяне еще в шестом веке до нашей эры говорили Геродоту о сооружении пирамиды Хеопса над подземным водоемом. Одна из участниц, Тереза Бенкен из Невады, уверяет, что хорошо разглядела стены хранилища, сложенные из черного, белого и красного камней.

— Основные цвета алхимии? — вставила Александра.

— Совершенно верно, — кивнул Питер и снова замолк.

— А что еще вам сказала Асет? — вернула Александра собеседника к теме его контактов.

— Асет сказала мне, что там под Сфинксом находится ампула с «семенем Асура», которую туда спрятали до лучших времен. Эликсир вечности.

— Современная медицина позволяет сохранять генетический материал, но при особых условиях хранения в криоцентрах, — заметила Александра.

Питер не обратил внимания на ее слова, будто снова мысленно перенесся в другое место.

— Если бы вы знали, как она прекрасна без покрывала! — вдруг восхищенно воскликнул он. — Как сама Природа!

— Вам она являлась без покрывала? — скептически поинтересовалась Александра.

Питер кивнул.

— Но ведь ни один смертный не смеет заглядывать под покрывало Асет, — продемонстрировала она знание предмета, испытующе глядя на Питера. — Значит, вы бессмертны?

— Посмотрим, — опустив глаза, уклонился он от прямого ответа, — лет через сто.

— Боюсь, я не доживу, — улыбнулась Александра.

— Не зарекайтесь, — по лицу Питера скользнула тень улыбки.

— Так, по-вашему, Асет, Асур, Сет, Хор — реальные исторические персонажи? Дети богов — полубоги-полулюди?

— Если руководствоваться мифами и легендами, Асет сочетала в себе и женское и божественное начало. Двойственная природа, как у Иисуса Христа, — добавил он, тем самым предложив гостье самой ответить на свой вопрос. — Когда всем людям будет дано право заглянуть под ее покрывало, они получат дар бессмертия и познают все тайны природы и мироздания. Все просто.

— Н-да… Очень просто! — не смогла не согласиться Александра, чтобы не расстраивать радушного хозяина.

— Еще многое надо понять и постигнуть. Я потому и нахожусь именно здесь, на этой земле. В Египте. Она сказала, что все должно произойти здесь.

Естественный вопрос «Что все?» был готов сорваться с языка Александры, но разговор был прерван резким телефонным звонком, раздавшимся с кухни. Питер поднялся и, извинившись, торопливо вышел из комнаты.

— Хелоу! Все о кей. Да, здесь. Все помню, — успела услышать она, после чего дверь на кухню закрылась.

Через несколько минут, когда он вернулся, Александра сразу заметила перемены. Неторопливый и расслабленный в ходе беседы, Питер выглядел собранным и сосредоточенным. Его поле зрения будто сузилось до узкого коридора, как у овчарки, увидевшей добычу, кроме которой ничего больше не существует.

«Господи, — забеспокоилась Александра, — как телефонные разговоры действуют на мужиков! Могу предположить, что это был неожиданный звонок от любящей жены, которая вот-вот должна появиться и он, естественно, немного беспокоится, чтобы она не приняла меня за любовницу. Значит, танцев при свечах не будет и пора уходить» — сделала она вывод.

— У вас очень красивые руки, — неожиданно сказал он, снова опускаясь на подушки напротив и внимательно, взглядом скульптора или художника, рассматривая кисти рук Александры.

«Приятно! Вот что значит, накладные ногти по самой современной технологии!» — с удовлетворением подумала она. — Надо будет позвонить Аллочке — ее искусство замечено на международном уровне! И Питеру обязательно сказать что-нибудь хорошее».

— О, спасибо Питер! А у вас, — она задумалась на секунду — хотелось избежать банальности и затасканных стандартов, — очень красивые ноги! — неожиданно для себя самой отвесила американцу оригинальный комплимент.

Такой богатой гаммы чувств на лице мужчины она не видела уже давно. Пожалуй, даже никогда не видела. Столько радости – и вся на одном лице.

«Именно за это иностранцы и любят русских женщин. За неординарность мышления и поведения. Просто забыть никогда не могут», — успокоила она себя и, воспользовавшись паузой, поднялась с подушек, хотя после долгого сидения это было не просто сделать — ноги затекли.

— Питер, мне пора. Спасибо за беседу и кальян.

Американец торопливо поднялся вслед за гостьей.

— Не могу поверить, что это вы, — снова повторил он странную фразу.

«Пока он пребывает в растерянности и опять не может поверить, что я — это я, можно задать ему еще пару вопросов, — сообразила Александра, — тем более что о главном я еще ничего не узнала».

— Питер, кстати, вы что-нибудь знаете о групповых самоубийствах в пирамидах? — небрежно спросила она.

Питер опустил глаза, будто надел непроницаемую маску на лицо.

— Я в этом не участвовал, — тихо сказал он.

— Я заметила, — широко улыбнулась Александра, — вы пока неплохо выглядите!

Шутка отскочила от Питера как мячик от стены. После комплимента по поводу ног пробить его было невозможно.

— Я имею в виду, не участвовал в организации процедуры, — пояснил он. — Считаю такие акты глупыми. Любое действие должно иметь цель.

Александра не спеша направилась к выходу из квартиры.

— Ну, так у них же была внутренняя мотивация, не так ли?

— Они думали только о себе, а есть вещи поважнее, — неожиданно сухо сказал он.

— Какие?

— Судьба человечества. При смене астрологических эпох.

— Вы имеете в виду приход нового Мессии? — она скептически поморщилась. — Иудеи утверждают, что он уже пришел.

— Буддисты тоже, — сказал Питер. — Каждая действующая религиозная конфессия была бы счастлива получить права на нового Посланца.

— Так он пришел? — напрямую спросила Александра.

Питер, собиравшийся открыть входную дверь, отпустил ручку.

— Есть эзотерическая процедура, которую знают единицы. Избранные. Для которой необходимо семя Асура. И земное воплощение Богини-Женщины Асет — Женщина-Богиня.

«Господи, — в голову Александры пришла совершенно нелепая мысль, — не означает ли странная фраза «Не могу поверить, что это вы» то, что американец принимает меня за…»

— И непорочное зачатие у девственницы, — на всякий случай, просто для проверки, добавила она.

— Непорочное зачатие у девственницы? — недоуменно переспросил Питер, разглядывая гостью глазами удивленного врача-гинеколога.

— Ну, да, — сказала она. — Это было условием для…

— А может просто благой выдумкой? — прервал ее Питер. — Чтобы снять с Иисуса бремя первородного греха? Откуда известно, были ли Асет или та же Мария из Назарета девственницами до зачатия? Между прочим, Папа Пий IX лишь в 1854 году объявил догматом веры непорочное зачатие самой Девы Марии ее матерью Анной. Взял — и объявил…

* * *

Небольшой письменный стол с креслом Александра заметила, когда пробегала мимо витрины магазина неподалеку от дома во время первой прогулки по Каиру с коброй-Анфисой. Очень симпатичный стол. И совсем недорогой, если разделить цену в египетских фунтах на шесть и получить результат в «зеленых». За такие деньги в Москве можно купить, ну разве что продукты в супермаркете на пару дней на не очень голодную семью из трех человек, двое из которых обедают на работе. Или один раз поменять накладные ногти. Или заправить машину два с половиной раза. Мысль о покупке стола окрепла в тот день, когда ни с того ни с сего, возможно, просто оправдывая свое название, сложился складной столик с лежащим на нем ноутбуком. Ее реакции смог бы позавидовать вратарь, включенный в символическую сборную мира. Компьютер был спасен. Ссадина на локте — не в счет.

Войдя в магазин, Александра с удивлением оглядела безлюдный торговый зал. Продавцов тоже нигде не было видно. Бесшумно и зловеще, как в американских боевиках, вращались потолочные вентиляторы. Брошенные на произвол судьбы товары выглядели осиротело. Растерянно покрутив головой по сторонам, Александра вспомнила услышанные однажды пояснения отца о действии нейтронного оружия: все живое уничтожается, все материальные ценности остаются в целости и сохранности. Она, правда, не помнила, уничтожается ли все живое бесследно, или какие-то следы все же остаются. Негромкий звук, похожий то ли на стон, то ли просьбу о помощи послышался из-за прилавка. Ожидая увидеть ужасное, она перегнулась через барьер и… отпрянула, потому что, наконец, обнаружила тех, кого искала. Исчезнувшие продавцы, застигнутые вечерним призывом муэдзина на рабочем месте, расстелив молельные коврики под прилавками, совершали намаз. Без икон и посредников, обращаясь прямо к Аллаху. Всемилостивейшему и милосердному. Тому, который поймет, простит, поможет, научит и укажет путь. Это она поняла без перевода и отошла в сторону, занявшись изучением мебели…

Через несколько минут продавцы с просветленными лицами и глазами, еще не отсоединившимися от духовной вертикали, поднялись из-за прилавка. Может именно потому, презрев материальное, они благодушно сделали скидку и, выяснив, где мадам живет, пообещали в течение получаса доставить мебель.

Чтобы не маяться без дела в фойе дома, Александра решила скоротать время во внутреннем дворике у фонтана, тем более что хотелось осмыслить результаты встречи с американцем. Расположившись в шезлонге лицом к стеклянной двери фойе, она с удовольствием вытянула ноги.

«Итак, что ценного для исследования удалось узнать из беседы с Питером? — начала она анализировать встречу. — Ничего нового про мотивы группового самоубийства. И еще эта фраза «Не могу поверить, что это вы!», повторенная дважды означает, что американец действительно ждал встречи со мной и, похоже, принимает меня за земное воплощение…»

— Александра-а-а! — за спиной призывно прозвучал голос Зама, который, как охотник из засады, вынырнул из-за апельсинового дерева. — Пр-и-иветствую можно с-сказать вас! Как живете? Как животик? — весело спросил он голосом пьяного доктора Айболита и, подойдя нетвердой походкой, плюхнулся на пластиковый стул. Стул печально скрипнул, но устоял.

— Вы меня, похоже, караулили здесь? — она даже не попыталась скрыть досаду.

— Рас-с-ставил капканы! — довольным голосом сообщил Зам и энергично двумя руками потер лоб, помогая разбегающимся мыслям собраться. — Не-ет, не капканы, — покачал указательным пальцем у себя перед носом, — капканы с-ставят на зверей. А я, — ткнул пальцем себя в грудь, рас-с-ставил с-с-силки на птиц. Редких, — многозначительный взгляд в сторону Александры должен был показать, кого конкретно он имеет в виду. — Не-ет, — снова поправил он себя. — Птицу. Одну, — поднял указательный палец.

— Это я, что ли, птица? — Александра еще не решила, послать пьяного птицелова сразу или чуть позже.

— Ага, Феникс-с! — он мотнул головой. — Или С-сфинкс? — озадаченно спросил сам себя и впал в раздумье.

— Все еще «курбан-байрам» отмечаете? — с материнской заботой в голосе поинтересовалась она.

— А-а-а, — обреченно махнул рукой птицелов, избегая длинного ответа, потому что язык, видимо, не успевал за потоком сознания. — Как ты в целом? Нормально? — он расплылся в неотразимой улыбке.

Александра кивнула.

— А здесь все бабы, того, — покрутил пальцем у виска, — с-съехали. С-сергеичу, ну, помнишь, вчера услуги предлагал из магазина, продукты тебе? Мы ведь на «ты», да? — уточнил он.

Александру так и подмывало сказать что-нибудь насчет брудершафта, но язык не повернулся. Врач — гуманная профессия. Включение в беседу слова «брудершафт» точно опрокинуло бы птицелова.

— …жена его, как ты ушла, заявила: «Подойдешь ближе десяти метров, получишь с-скоро-вородкой…» — тьфу, — «скоро-водкой по башке и вылетишь отсюда к чертовой матери!» — он откинулся назад и захохотал. — А она мо-о-ожет. Потому, что Сергеич — член… семьи.

Заметив недоумение на лице Александры, пояснил:

— Работает тут — она. А С-сергеич — член… семьи! — фраза вызвала у Зама новый приступ смеха. — Во жизнь пошла! — вытер он выступившие слезы, — здоровый мужик — член семьи! А Анфиска — та вообще… крыша съехала. Фомичу говорит: «Я — женщина другого уровня, — сказав это, Зам произвел сложные пассы руками, которые не позволили понять, к какому собственно уровню относится Анфиска, а к какому Александра, — и не обязана этой „шэтучке“ помогать». Я Фомича нашего… дорогого, давно таким не видел. Он весь — аж багровый стал. Та-ак кричал! — Зам схватился за голову. — Говорит своей Анфис-ске: «Прояви госте-прим-ство, пожалус-та. Ты ж сама женщина». Хотя… это с какой стр…стороны посмотреть, — он снова впал в задумчивость.

Воспользовавшись моментом, Александра поднялась на ноги.

— Мне сейчас должны принести кое-что из магазина. Пойду, приготовлю место.

— Ну-у-у, не хоч-чет она к тебе его проявлять, — будто не слыша, продолжил Зам, — и все тут! Спроси меня, почему? А потому-у-у, — многозначительно протянул он. — За-ависть… Баба она несчастная. Шеф ее с с-собой привез. Из Москвы. Муж у нее с-совсем молодым помер. Дочь одна подняла…

— Мадам доктора! Мадам доктора! — подбежавший охранник указал рукой в сторону дома. — Иди, иди, быстро! Стол фам несут.

Александра поспешила за ним и, встав напротив входной двери, приготовилась встречать груз. Ждать пришлось недолго. Письменный стол, облепленный оживленной группой арабов и оттого похожий на сороконожку, вплыл в фойе. Процесс переноски совершенно очевидно вызывал у арабов огромную радость, потому что, во-первых, работа не тяжелая, во-вторых, руки заняты не у всех, значит, есть чем жестикулировать, в-третьих, раз можно жестикулировать, значит можно гомонить и обсуждать процесс, а процесс, который можно обсуждать, это уже не процесс, а праздник. А какой праздник без танцев? Наверное поэтому шествие замыкал пританцовывающий под собственное пение мальчик лет четырнадцати с креслом на голове.

— Ба, мать моя, неужто нового зама… со своим столом из Москвы прислали?! Е-мое!! — схватился за голову подоспевший на шум птицелов. — Неужто вещи собирать надо? — он почти протрезвел.

Александра сделала строгое лицо.

— Слушай, советую не уезжать. Тебе в Москву нельзя. У тебя все признаки нервного истощения, которое лучше в теплом климате лечить. Как врач говорю. В кабинете запрись и ни шагу оттуда. Дверь никому не открывай, на уговоры не поддавайся. Нужно будет — я тебе справку выпишу, — она с трудом сдержала смех, глядя на удрученное лицо Зама.

Выслушав рекомендации, тот благодарно посмотрел на спасительницу и даже попытался поцеловать, но она увернулась от его объятий, что заставило Зама опереться о стену.

— Один в комнате запереться? Не-е, — протянул он. — Спасибо конечно тебе большое человеческое, — приложил руку к груди и даже попытался поклониться, но вовремя одумался. — Я так точно не смогу. Мне компания душевная дороже! А-а! — махнул он рукой. — Гори она, должность эта, с-синим пламенем! — отчаянно воскликнул он. — Чему быть — того не миновать! А, кстати, хор-р-о-оший стол! — оторвался от стены, подошел к столу и постучал по столешнице костяшками пальцев. — Дер-рево! Одоб-ряю! И кресло вер-тящ-ся? — удивился он. — Вижу, вер-ртящ-ся! По арабу вижу, — ухватившись за край стола, безуспешно попытался сфокусировать взгляд на танцующем мальчике. — Вечером приду обмывать. Жди! — как строгий муж погрозил пальцем. — В девять. С цветами. На новоселье! И брудер-шафт! — неожиданно легко справился со словом, разбив его на две части.

Возразить она не успела, потому что Зам отцепился от стола и, теряя равновесие, боком ушел в садик.

— Тогда еще и вазу прихвати! — крикнула ему вслед.

— Ух ты какая! — приземлившись на ближайший шезлонг, запоздало отреагировал он.

Новую мебель подняли быстро. На лифте. Внесли легко. Ставили на место — долго. Потому что места не было. Пришлось кое-что переместить в квартирке. Заплаченный грузчикам за дополнительные работы обычный московский «бакшиш» — слово оказалось интернациональным — вызвал у арабов неописуемую радость. Из их восторженных речей она ясно поняла, что за такие деньги они всегда готовы к новым трудовым свершениям и даже подвигам. Проводив ударников труда, Александра довольно огляделась. Все получилось. Появилось нормальное рабочее место. Села в кресло. Удобно. Но долго радоваться не пришлось. Звонок местного телефона известил, что о ней помнят.

— Александра, как устроились? Все ли в порядке, нет ли проблем? — услышала она вкрадчивый голос Ивана Фомича. — А то Алексей Викторович звонил, интересовался. Слышал, мебель зачем-то приобрели. Вы б сказали. Мы, что в наших силах — все сделаем. Наша обязанность — окружить вас заботой. Надеюсь, больше проблем нет?

— Есть проблемы! — Александра решила говорить честно.

Напряженная тишина, воцарившаяся на другом конце провода, ясно говорила, такой ответ в план беседы не входил.

— Почему вы не хотите, чтобы я платила за проживание? Живу будто в студенческом общежитии, где любой считает возможным бесцеремонно завалиться ко мне. По-соседски.

— Например? — забеспокоился Иван Фомич. — У нас тут, конечно, народ простой…

— Ага, простой. Как Вова — поклонник Умы Турман.

— Кто такие? — растерянно спросил Иван Фомич, пытаясь сообразить, что означает последнее слово. И если это фамилия, то почему такая странная. — У нас такие, вроде, не проживают, — неуверенно сказал он.

— Конечно, не проживают. Вова — песенный персонаж. Всегда нагло прется туда, где его никто не ждет. А она — знаменитая актриса.

— Я же говорил, такие не проживают, — обрадовался Иван Фомич.

— А пример? — продолжила Александра обличительное выступление. — Пожалуйста. Сегодня вечером ко мне на новоселье с цветами и «брудершафтом» по собственной инициативе ваш местный Вова собирается.

Иван Фомич уточнять не стал. Понял, о ком идет речь.

— В своей квартире я бы сказала ему… — она замялась, — в общем, я знаю, что бы я сказала. А здесь, в результате — отшутилась, но, похоже, он всерьез собирается. Но открывать я ему не собираюсь! Погашу свет и притворюсь, что уснула. Хотя это, согласитесь, — тоже идиотизм. Я прятаться не привыкла. И — врать. Так как быть?

— Врать, конечно, нельзя, — озабоченно процитировал Иван Фомич местного классика. — Ну, думаю, коли такое дело запутанное, что ж делать? Тогда я… тоже приду. Для порядка. В общем, мы вместе придем. Даже не беспокойтесь, — он положил трубку.

* * *

В девять вечера на пороге стояли оба. С цветами. И вазой. Зам светился улыбкой и чистотой и, судя по мокрой голове, был только что извлечен Иваном Фомичем из-под душа.

— Ну, Александра, покажите, как получилось с новым столом? — неуверенно оглядываясь по сторонам, вошел в квартиру шеф.

Зам, весело тараща глаза, двинулся следом на цыпочках. Оглядев перекроенное пространство, гости были единодушны в оценке дизайнерских способностей Александры.

— Надо же, какой у вас вкус! — с восторгом воскликнул Иван Фомич, аккуратно усаживаясь на диван. — И как вы все уместить смогли? Никто не мог, а вы — смогли. К вам надо бы наших жен на обучение прислать, а то… — он махнул рукой.

Зам даже прыснул от смеха.

— Иван Фомич, чего вы такое говорите? Если мы их к Александре на обучение отправим, они совсем озвереют. И так уже… — он покачал головой и, опустившись в кресло, деловито вытянул из пакета бутылку виски. — Закуска есть хоть какая? — спросил голосом мужчины, явно ожидающего, что ему накроют стол по полной программе, потому что накрыть — святая обязанность женщины.

— Печенье есть… и финики в шоколаде. Кажется, — нарочито неуверенно ответила она, чтобы хоть как-то отомстить за непрошенное вторжение.

«Я что-то пропустил, и уже снова начался матриархат? А мужчины из добытчиков превратились в приживалок?» — сказал красноречивый взгляд, брошенный Замом в сторону начальника.

— У меня с собой орешки есть, — засуетился Иван Фомич, извлекая из кармана хрустящий пакетик с фисташками и смущенно глядя на хозяйку.

Александра в воспитательных целях выдержала паузу.

— Могу вам бутерброды сделать, — наконец, смилостивилась она.

— Желательно горячие, дорогая, — не поднимая головы, распорядился Зам, занятый откупориванием бутылки.

— Да, дорогой, конечно, — ангельским голосом сказала Александра в лучших традициях Востока и удалилась на кухню, спиной чувствуя испуганный взгляд Ивана Фомича. Изучив содержимое холодильника поняла, что придется импровизировать. Готовить она любила, хотя делала это крайне редко — по настроению. Главным образом потому, что ей не нравилось мыть бесчисленную посуду и кухонную утварь, горой нараставшую на всех свободных поверхностях в процессе кулинарных импровизаций на тему «блюдо из того, что есть». Получалось всегда красиво и почти всегда вкусно. Подача — так на профессиональном поварском языке, как она уяснила во время походов с Кузей по ресторанам, называлось оформление блюда, была для нее первична, потому что сначала блюдо пробуют глазами. Вкусовые ощущения — вторичны. По очереди, но не по значению. От изысканной и вкусной еды она получала почти сексуальное наслаждение. Особенно, когда выходила из очередной диеты…

…— Импровизация — есть свободный полет фантазии на кулинарную тему, — провозгласил Зам, вожделенно разглядывая украшенные зеленью аппетитные бутерброды, принесенные хозяйкой.

Судя по уровню напитка в бутылке, гости уже «приняли по чуть-чуть» под орешки.

— Догоняй! — строго велел ей Зам, наполняя стаканчик хозяйки резко пахнущей жидкостью. — А то мы с Фомичем уже в отрыв ушли. Как Шума-хер-ры, — сочно сказал он.

Александра прикоснулась губами к краю стакана и опустила его себе на колени. Наблюдая за мужчинами, с видимым удовольствием поедающими бутерброды и, поймав на себе благодарный взгляд Ивана Фомича, она с удивлением отметила, что сейчас вне стен официального кабинета он был как-то очень застенчив, и оттого — трогателен. В нем было что-то от школьника, который не знает как себя вести в присутствии приглянувшейся одноклассницы. «В сущности, он добрый и милый человек, которому в жизни, видимо, досталось не так уж много тепла», — решила она.

— Александра, расскажите нам что-нибудь! Мы ведь тут как в деревне живем. Каждый новый человек — подарок. Что-нибудь из того, что мы не знаем, — уточнил Иван Фомич, вытирая пальцы бумажной салфеткой.

— Ето — сложно! — загоготал Зам. — Мы все-е-е знаем! Нам по статусу положено! Все знать…

— Гм-м… — кашлянул начальник.

Зам, смешно округлив глаза, ударил себя пальцами по губам и тут же, чтобы загладить оплошность, принялся разливать.

— Да, Александра, расскажите, — завершив наполнение стаканчиков, он присоединился к просьбе шефа и, изображая внимание, прижал ладони к пухлым щечкам. — Как там… в Москве? Чего нового? Как народ? А то мы тут хоть и смотрим по телевизору «РТР-Планету» и «Евроньюс» на русском, да разве ж по телевизору правду скажут? Информация о ситуации в стране важна непредвзятая из первых рук. Неформальная.

Александре совершенно не хотелось говорить на темы, в последние годы снова вернувшиеся на кухни. Ей было достаточно разговоров с Кузей. Но отказывать тоже было неловко. Действительно, живут люди в заграничной глуши, вдали от родины.

— Да собственно, что рассказывать? — пожала она плечами. — Сами знаете, Москва — особый город. Богатый анклав в окружении полунищих провинций. А в России — все по-прежнему. Одни богатеют, другие беднеют, чиновники воруют, глубинка спивается. Народ безмолвствует и ждет подачек. Когда получает — радуется. В общем, что выбирали, то и имеем.

— Нет, не так. Кого выбирали, те и имеют, — загоготал Зам.

— Да-а, — включился в разговор Иван Фомич. — При Союзе гордость была за социалистическую империю. Гимн играл — слезы на глаза наворачивались. А сейчас что? Вроде тот же гимн, но слова другие и империи нет, — он развел руками. — Смех один. Даже до того, если вспомнить… до революции как было? За веру, царя и отечество на смерть шли. А сейчас только за деньги.

Зам, дожевывая бутерброд, согласно закивал. По выражению довольного едой лица было видно, что готовность к бескорыстному самопожертвованию — неотъемлемая черта его характера.

— Сейчас ведь что? — продолжил Иван Фомич. — Веры нет — одно притворство, — начал загибать пальцы, — отечества нет, вместо него — одно государство. Вместо царя — президент всенародно…

— …назначенный, — быстро вставил Зам, отведя глаза в сторону, будто и не он сказал.

— А вместо народа, — продолжил Иван Фомич, — население, или того хуже — электорат. Материал для выборов.

Тема выборов, похоже, давно не давала ему покоя.

— А выборы что? На кого пальцем покажут — тот и будет. Потому что преемник.

Зам, развалившись в кресле, отхлебывал виски из стакана, с интересом выслушивая откровения шефа.

— А что? И правильно! На хрена нам эта демократия? Нам неожиданности не нужны. И так, едва успеем к одному привыкнуть, глядь — уже другой на экране телевизора речугу толкает. А мы даже и выпить как следует не успели, — он снова потянулся к бутылке.

— Нет национальной идеи, — Иван Фомич отмахнулся от комментатора и загнул последний палец на руке. — Вот у китайцев есть, потому и стали мировой фабрикой и глобальным конкурентом американцев. И лет через десять, максимум пятнадцать — их перегонят.

— Иван Фомич, — оживился Зам, — а я вот по телеку слышал, европейцы, чтобы противостоять экспансии даже лейбл универсальный придумали: «Сделано не в Китае».

Иван Фомич кивнул.

— А еще слышал, — продолжил Зам, — что вскоре у женщин короткие ноги в моду войдут, как у азиаток, которых больше.

— Отстань! — нахмурился начальник. — Ноги при нынешней ситуации не самое главное.

— Ну-у, не скажите, Иван Фомич. Я когда красивые женские ноги вижу… — уставился на колени Александры, — сразу хочу выпить за обладательницу.

Иван Фомич не мог не согласиться, но пить до конца не стал, только пригубил и продолжил страстную речь.

— А русский народ — духовный! Ему вера нужна и маяк впереди, чтоб не блуждать, а знать, куда идти.

— Будто он не знает, куда ему надо идти? — снова вмешался в разговор Зам. — Куда пошлют — туда и пойдет! И в основном по исторически известному маршруту. Слышь, Фомич! — он поставил опустошенный стакан на стол и снова потянулся к бутылке. — Давай теперь за веру и веками проверенный путь! — снова принялся разливать виски по стаканам.

— Это куда? — все же решил уточнить Иван Фомич.

— Известно куда, — Зам посмотрел выразительно, — в магазин. А ты думал куда?

— И экономической программы ясной нет, — продолжил Иван Фомич, видно, решив больше не обращать внимания на комментатора. — Есть план по инфляции и по росту ВВП. Хотя, какой план? Одни пожелания да намерения на длительную перспективу, замаскированные умными словами. А у нас чего, народ слово инфляция понимает или аббревиатуру ВВП в ее первом значении? Или денежную массу со всякими там агрегатами? — почти возмущенно воскликнул он. — Для народа денежная масса — это то, что в кошельке. А агрегат у народа это либо крупный механизм, либо… — он покосился на хозяйку, — сами знаете что. Потому и хотят, чтобы голосовали сердцем. Овцы за пастухов. А надо бы — головой.

Зам согласно закивал и приоткрыл рот для произнесения очередного тоста, но не успел.

— Порядка и справедливости нет, — продолжил Иван Фомич. — Что ж это за порядок такой, когда на сотни миллионов от продажи наших природных ресурсов застенчивый еврейский мальчик иностранную футбольную команду покупает себе на забаву? И переживает только тогда, когда не знает, что бы еще прикупить. Бред какой-то! Чем они, олигархи, лучше нас? Может умнее? Не-ет — хитрее! Оказались в нужный момент в нужном месте с мешком денег для «нуждающихся» чиновников. А те их отблагодарили по полной программе. За счет народа и ресурсов земли русской.

— Ну, нет, Фомич, тут ты не прав, — вступил в разговор Зам. — Одного такого все же отправили варежки шить.

Иван Фомич поморщился.

— Вот именно, что одного. Для острастки остальных, не менее «достойных». Потому что цели такой не было — всех остальных прищучить. Ты молодой еще. Небось, не помнишь, как Никита Хрущев единоличным решением наш Крым к Украине присоединил. Под молчаливый единогласный «одобрямс». А я помню. Для того только присоединил, чтобы показать, кто в доме хозяин. И здесь тоже. Деньги и имущество на втором плане. На первом — задача на одиночном примере силу показать. Чтоб сомневающихся и непонятливых угомонить. Кабы не так это было — в варежечном цеху по тем же статьям сейчас живая очередь стояла на вакантные места. Коли государству нашему реально надо было бы кого-нибудь приструнить и неправедно нажитое изъять — нет проблем, только команду дай. И статьи найдутся, и псы верные цепные. Землю будут рыть…

— … но за свой кусок, — поспешил добавить прагматичный Зам.

— Значит, не надо государству, — сделал Иван Фомич вывод.

— Подожди, Фомич! — Зам помахал рукой, привлекая внимание. — У меня в диктофоне пленка закончилась, — со смехом процитировал он фразу из старого советского анекдота.

— Ничего, не переживай, потом у меня перепишешь, — парировал тот. — Хотя, сегодня на нашей кухне — свобода слова. Пока.

— За свободу слова! — Зам немедленно поднял стакан.

— Ответственности нет, — никак не мог остановиться разгорячившийся Иван Фомич и даже хлопнул себя рукой по колену. — Какая ответственность без обязательств? Одни слова. На заседания правительства без смеха не взглянешь. Лучше б не показывали. «Что-то вы, уважаемый, плохо сегодня к семинару по теме подготовились. Ай-яй-яй! Неплохо бы вам, голубчик, к следующему разу хотя бы учебник полистать, — передразнил он кого-то. — Отчислять вас мы, конечно, не будем, потому что к вам уже привыкли, но вопрос о переводе на младший курс поставить можно. Послушайте, милейший, а может вам вообще на другой факультет, а? Нам проверенные кадры там тоже нужны». А у него, студента, мысли о другом — где денег побольше к стипендии срубить…

— На пиво, — незамедлительно добавил Зам и загоготал.

— Да с такой «стипендией» и приработками озеро Байкал можно пивом наполнить! — воскликнул Иван Фомич.

— Не-е, Фомич, — Зам заулыбался, — пива, как и водки, много не бывает.

— А-а, — расстроено махнул начальник рукой. — В бизнесе том же, хоть и не люблю я наших дельцов, но все же человек за ошибки и долги деньгами, имуществом, а то глядишь, и жизнью отвечает. А наши пастухи чем? Шерстью овец, которых сами же и пасут.

— Браво! — захлопала в ладоши Александра. — Вы, Иван Фомич, неотразимы!

— Нар-родный трибун! — уважительно сказал Зам. — Ты чего не пьешь-то сегодня? — протянул шефу наполненный стакан. — Как в политику углубился — сразу завязал? Зря-я. Знаешь же, в политике без напитков никак нельзя. Народ не поймет, а значит, за своего не признает. Или может думаешь на трезвости этот… рейтинг поднимется?

— За ваше здоровье, Александра! И за успешное написание докторской, — Иван Фомич вытянул в сторону хозяйки руку со стаканом.

— И мы еще будем гордиться… — лукаво глянув на шефа, затянул было Зам.

Иван Фомич, сверкнув глазами, решительно пресек попытку плагиата.

— А вот скажи мне, — повернулся он к Заму. — По-твоему, какова главная функция государства?

Зам, издав нечленораздельный звук, пожал плечами, явно желая уклониться от ответа.

— Чего мычишь? — насел на него Иван Фомич. — Отвечай!

Зам, изобразив на лице напряженную работу мысли, сделал глоток виски, но вдруг поперхнулся и закашлялся.

— Ой, не могу, подавился, дайте скорее что-нибудь попить, а то помру! — запричитал он.

Александра дернулась было за водой на кухню, но остановилась, заметив хитрый взгляд притворщика.

Иван Фомич, поднявшись с места, пару раз, как показалось Александре, с удовольствием, ударил его ладонью по гулкой спине и, вернувшись на место, продолжил:

— Главная функция государства — землю, предками завоеванную, вместе со всеми природными богатствами сберечь для детей и внуков и богатствами этими, если народ доверил, правильно распоряжаться. В интересах народа. Потому, что кому эти природные богатства принадлежат?

Зам незамедлительно похлопал себя ладонью по груди.

— Вот именно, народу, то есть и тебе, и мне, и вот ей, — кивнул в сторону Александры, — и потомкам нашим. Значит, если государство нефть, газ, лес продает само или через посредников, кому прибыль должна поступать?

Зам, поднявший было руку, чтобы снова постучать себя по груди, остановился. Видно по части прибыли от продажи нефти и газа у него все же были сомнения.

— Людям. Гражданам России, — торжественно заявил Иван Фомич. — Как в некоторых нефтяных арабских странах. — И напрямую, минуя посредников в виде жадного чиновничьего аппарата, который не меньше десяти процентов всего бюджета страны отпиливает. Не говоря уже о взятках.

— Ругать да поносить власть на кухне — все горазды! — хитро посмотрел на оратора Зам. А вот скажи, Иван Фомич, конкретно ты, чего б сделал, если б президентом стал?

— Я? Если б прямо сейчас — осенью 2006 года стал? — Иван Фомич потер рукой живот, видно, переваривая предложение.

— Да, ты Иван Фомич, — Зам снова разлил виски по стаканам, — расскажи нам, избирателям, — подмигнул Александре, — свою программу.

Иван Фомич задумался, покручивая в руках стакан.

Александра, с интересом поглядела на Ивана Фомича, почти не сомневалась, что ответ — плод долгих размышлений совестливого человека, у него есть. Искренний разговор разительно отличался от ее перепалок с циничным Кузей.

— Граждане! — Зам сделал попытку подняться, но слишком узкое кресло его не отпустило. — Кампанию по выборам Фомича в президенты объявляю открытой. Заслушаем же, товарищи, программу нашего кандидата. Прошу вас, Иван Фомич.

— Все рассказать не смогу, но если вкратце… — Иван Фомич расправил плечи и приосанился. — Первым делом, вывел бы государственные, то есть народные денежки из долларов, которые существуют, сами знаете, в виде электронных записей на счетах американских банков, и запустил бы их в работу в России. В крайнем случае, обменял бы на золото, которое только у себя на территории хранил, а лучше — на новые технологии. Ведь что сейчас получается? Мы свои реальные природные ресурсы меняем на практически ничем не обеспеченные американские фантики, которые их Федеральная Резервная Система выпускает столько, сколько считает нужным. И у них же храним. В виртуальном виде, — он усмехнулся. — Оставил бы только на обслуживание внешнего долга. Он ведь в долларах. В долларах и отдавать. Сколько б они не стоили в будущем, — хитро глянул он. — А перспективы у долларов нет — дураку понятно. Во-вторых, считаю, что каждый гражданин России с момента рождения имеет право на ежегодную равную долю в чистой прибыли от продажи и эксплуатации природных богатств.

— Ну и как вы, товарищ кандидат, предлагаете это реализовать технически? — заинтересованным тоном спросил Зам.

— Очень даже просто! — вдохновенно продолжил Иван Фомич. — Каждому россиянину с рождения должен открываться банковский счет для ежегодного начисления денежных средств от продажи нефти, газа, леса и других природных богатств. Право распоряжаться счетом — установил бы с восемнадцатилетнего возраста. Накопления с процентами могут быть потрачены по усмотрению каждым совершеннолетним гражданином на получение, скажем, высшего образование или покупку жилья, машины, или на начало собственного дела. Стартовые возможности будут у всех, в том числе сирот. А ежели кто захочет проесть или прогулять, — бросил взгляд на Зама, отчего тот заерзал в кресле, — это есть его собственный выбор. Шанс у него был. А то у нас ведь как выходит в социальном государстве? Алкашу и бездельнику такие же блага полагаются, что и трудяге, который за всю жизнь пару раз к врачу с простудой сходит. Где ж справедливость, если за его счет другие кормятся? Не говоря уже о чиновниках. Не-ет, каждый гражданин сам должен своей долей от природных богатств распоряжаться. Без посредника, который за него все решает. Вот тогда по справедливости будет. А дети бездомные да беспризорные? Их-то доля кому уходит? Почему они на нищенскую судьбу обречены, откуда выход только в тюрьму или в наркотики? Не по правде живем. Пакостно.

— А что такое, по-вашему, товарищ кандидат, справедливость? — поинтересовался Зам. — Когда всем поровну? Независимо от усилий, стараний и результатов? Какая же это справедливость? Этого мы вот так наелись! — провел ребром ладони по горлу.

— А ты в слово вслушайся, — посмотрел на него Иван Фомич. — В слове справедливость — правда запрятана. Она-то и есть ключик к пониманию. По справедливости — значит, по правде, а не по лжи. По правде — означает по совести, уму, старанию и общественной пользе, а не по хитрости, лукавству, коварству, связям и результату лично для себя. Личный интерес из общественной пользы должен произрастать.

— А с наследством, по-вашему, что делать? Глянешь на мальчонку — пустышка. Забота у него одна — как время убить, да удовольствие новое для себя придумать. Так и прогуливает всю жизнь папашкины деньги. «Лам-бор-джини» или «Бугатти» для него по пьянке разбить — раз плюнуть.

— Кому много дано, с того спрос больше. Совесть и голову свою им конечно не приставишь. Хотя бездельники да гуляки, сам знаешь, долго не живут, — он выразительно посмотрел на Зама.

— А я на свои гуляю, честно заработанные! — обиженно воскликнул тот. — И здоровье у меня — тоже свое собственное. Хочу — берегу, хочу — прогуливаю.

— Лечиться от алкоголизма тоже на свои рассчитываешь? — язвительно спросил Иван Фомич.

— Мне еще до этого вашего алкоголизма — шагать и шагать! Захочу — и вообще завяжу! — Зам аккуратно отодвинул стаканчик с виски. — Я, думаете, отчего пью? Думаете, для удовольствия? Не-ет. От само-не-реализованности! Потому что не знаю, зачем моя жизнь вообще нужна и в чем ее смысл! — у него на глазах даже выступили слезы. — А-а, — он махнул рукой и снова придвинул к себе стаканчик, — как в песне поется: «Жизнь моя — жестянка, а ну ее в болото!» А может и мне тоже летать охота? — опрокинул в рот стаканчик с виски.

— Слушай, не переживай, — сочувственно сказала Александра. — Не ты первый, не ты последний. Каждый после тридцати о смысле жизни задумывается. И каждый сам ищет.

— Так мне-то уже сорок! — с отчаянием в голосе воскликнул Зам. — А я все найти не могу, — он наклонил голову и на всякий случай заглянул под столик. — Нету — и все тут! — выпятив нижнюю губу, огорченно развел он руками.

— Твой смысл жизни на ближайшее время — подготовка отчета за третий квартал о проделанной работе, — строго сказал Иван Фомич. — Когда сдашь?

Судя по выражению лица Зама разговор принял для него неожиданный оборот.

— Сдам, — пообещал он, — когда вашу предвыборную программу дослушаю. — Вы про деньги на счета граждан говорили.

— Да, Иван Фомич, — с улыбкой поддержала Александра Зама, — до конца изложите свое видение.

— Ну, что ж, — Иван Фомич улыбнулся довольно. — Тут важно еще, что по сумме ежегодных начислений на личные счета граждане смогут оценивать эффективность деятельности государственной команды управленцев во главе с президентом. Следовательно, на выборах будут принимать решение о найме их на очередной срок уже не только по зову сердца, а исходя из видимых конкретных результатов. И президент уже не будет миндальничать с подчиненными, а они ему мозги пудрить мнимыми достижениями, — сказав это, он выразительно посмотрел на Зама.

— Понял, шеф. Через три дня отчет будет. Реальный, — пробормотал тот и даже попытался покраснеть. С первого раза не получилось.

— Сегодня ведь как? — продолжил Иван Фомич. — Вознаграждение государственных управленцев, принимающих экономические и финансовые решения, на результат не завязано. Для них сегодня вознаграждением является само пребывание на посту. Чем дольше…

— … тем больше! — незамедлительно добавил расторопный Зам.

Под взглядом кандидата в президенты пояснил:

— Взяточный период длиннее.

— Вы хотите сказать, Иван Фомич, что по вашей программе каждый гражданин России имеет естественное право на равную ежегодную долю от продажи и иной эксплуатации природных ресурсов страны? — Александра тоже увлеклась процессом и вошла в роль избирателя.

— Естес-ст-но, естест-нно-е! — попыталось ответить за кандидата доверенное лицо. Несмотря на нечеткую форму произнесения, по содержанию ответ Зама не вызвал возражений у Ивана Фомича.

— И это будет постоянная часть личных доходов каждого гражданина, зависящая только от эффективности работы команды нанятых обществом управленцев-чиновников. Следовательно, по итогам каждого года управленцы обязаны отчитаться…

— Ну, шеф, ну не дави, ну завтра… после… сделаю. Раньше, ну, честное слово, никак не выйдет, — пробормотал Зам.

— … за экономическую часть своей работы, — повысил голос Иван Фомич, — объявить постатейно суммы доходов и расходов, размер и цели формирования резервов на следующий год и, главное, обнародовать прибыль к распределению между гражданами. Ответственность ведь наступает, когда есть ясные обязательства и критерии оценки.

Голова Зама упала на грудь. Видимо от перенапряжения.

— И тогда, — Иван Фомич, покосившись на выпавшее из процесса доверенное лицо, начал говорить громче, — не будут нужны никакие переписи — ведь ни один человек не откажется открыть банковский счет для получения денег.

— Ни один! — подтвердил вдруг встрепенувшийся Зам, отчаянно таращя глаза, — потому что халява.

— И никто не будет возражать против мер государства, позволяющих безошибочно идентифицировать личность гражданина.

— Никто! — снова согласился Зам, с трудом разлепляя тяжелые веки. — Только придурки от денег скрыв… — он икнул, — …ают-ся.

— А переменная часть доходов гражданина — его зарплата, жалованье или предпринимательская прибыль — зависит только от его собственных усилий. И это справедливо! — провозгласил Иван Фомич.

— Спрр-ведливо! — Зам неожиданно пристукнул кулаком по столу, видимо, чтобы проснуться, и выдал лозунг:

— «Каждому — по труду!» — воскликнул он и, подняв стакан, сразу попытался превратить лозунг в тост, но, поднеся стакан ко рту и заметив плавающий в нем осколок скорлупы от ореха, отвлекся, пытаясь извлечь посторонний предмет толстыми пальцами. — Во как! Что ни день — то проблема, — запыхтел он. — Два — лезут, третий — ну никак не лезет. Худеть надо…

— В-третьих, — вдохновенно продолжил Иван Фомич, — отменил бы все лишние и бессмысленные налоги.

Заметив изумленно округлившиеся глаза Зама, пояснил:

— Ну, подумай сам, государство, например, направляет средства на выплату зарплат бюджетникам, а потом тысячи бухгалтеров по всей стране высчитывают и вычитают подоходный налог и снова отправляют деньги в доход бюджета. И еще отчетность сдают в налоговую. Бред какой-то!

— А для бизнеса повысить, — предложил Зам, — чтоб не жир-овали!

— Напротив, дать льготы производственникам, особенно в малом и среднем бизнесе, которые реальные товары выпускают, а не просто нефть качают и в сыром виде продают. И лес, кстати, тоже. Пусть рабочие места создают. В Америке, слышал небось по телевизору, предприниматели в малом бизнесе вообще от уплаты налогов на первые три года освобождены, и офисы бесплатные с мебелью и со всеми средствами связи бесплатно получают.

— Да ну? — удивился Зам, который, наконец-то, извлек скорлупку из стакана.

— Внес бы изменения в этот, как его, ну, который раньше КЗОТ назывался… — Иван Фомич вопросительно посмотрел на Зама.

— Трудовой Кодекс, — важно подсказал тот.

— Вот-вот, туда, — продолжил Иван Фомич. — Оставил бы в нынешнем виде только для бюджетников, раз мы социальное государство. А для частных предпринимателей — упростил. Чтобы бездельники и лентяи частным работодателям руки не выкручивали и на шею не садились, а трудовая инспекция поборами не облагала и нервы не мотала по любой анонимной жалобе. В-четвертых, раз и навсегда отменил бы все льготы и привилегии для чиновников и народных избранников…

— Включая мигалки, — внесла свою лепту в программу Александра.

Иван Фомич кивнул, взял бокал с виски, медленно выпил, блаженно прикрыв глаза, и со стуком поставил бокал на стол.

— …и тем самым поставил правящую элиту в равные условия со всеми гражданами, чтобы они на собственной шкуре почувствовали проблемы простых людей. У них бы тогда заинтересованность появилась… что-то улучшать. Потому что для себя любимых тоже. И, — он окинул взглядом избирателей, вероятно, собираясь сказать что-то очень важное, — как в Китае … ввел бы смертную казнь для взяточников и этих… корр-рупционеров.

Заметив либеральные сомнения на лице Зама, заявил решительно:

— И плевать на Европу — у нас другой менталитет. Другими способами эту зар-разу уже не одолеть. Слишком уж запущено все, — бросил задумчивый взгляд на пустой бокал.

— Иван Фомич, может, чаю хотите, или кофе?— Александра вопросительно посмотрела на гостя.

— Чайку-у бы я выпил, — согласился тот.

— А мне, слышь, кофе принеси, — распорядился Зам. — Покрепче и побольше, чтоб протре… снуться, — пробормотал он.

Уже с кухни Александрауслышала голос Зама:

— Слышь, Фомич, президентом станешь, не забудь про нас с Алекс-андрой. Мы, по ходу, первыми, у самых истоков, твою программу поддержали. А я, во-още, твое доверенное лицо был. Ее, понятно, здрав-охранением руководить… чтоб у меня со справками проблем не было, ну, а меня — главным по акц… — икнул он, — …изным маркам на алк… — икота не проходила, — …оголь поставь. Зап… — …омнишь или зап… …исать? Кофе хочу, — вдруг требовательным голосом воскликнул он. — Хочу кофе!…

Чай и кофе пили молча. Иван Фомич все еще не мог отключиться от предвыборной речи. Видно, не все успел сказать. По его лицу скользили тени переживаний. Время от времени он бросал вопросительный взгляд на Александру, будто пытаясь понять, как она отнеслась к услышанному.

«Честный и немного наивный человек с ясным практичным умом, каких много в России, — поглядывая на Ивана Фомича, размышляла Александра. — Такие во власть теперь почти не доходят. Билет входной слишком дорог. За деньги покупается, а если денег нет — на совесть меняют. Государство — как дьявол. Хочешь служить — продай душу».

Зам по мере опустошения огромной чашки с кофе, оживал. Казалось, что где-то в глубине его тела вновь загорается огонек кипучей вулканической энергии, грозящий новым извержением.

— Дети — вот национальный проект! — прервал молчание Иван Фомич. — Вот свежая сила, которую вырастить, обучить и воспитать правильно нужно. На это никаких денег не жаль. Проблема в том, что растут дети дольше президентского срока. Даже двух.

— Во-о, Фомич, полностью поддерживаю и голосую «за», — заметно посвежевший после кофе Зам, поднял руку, а потом потянулся к бутылке виски, которая к его удивлению оказалась пустой. Поставил на пол и опустил руку в пакет. — А у нас с собой бы-ыло! — радостно воскликнул он, извлекая еще одну бутылку. — Давайте теперь за детей. Наше будущее. Тем более что Фомич почти и не пил сегодня совсем. Так ведь? — разлил виски по стаканам. — И хозяйка тоже, — поискал глазами стакан Александры на столе, но не нашел. — Ну, не хочешь, как хочешь, — пробормотал он. — Е-мое! — вдруг хлопнул себя рукой по голове. — Получается, я почти один первую бутылку уговорил?

— Детей очень жаль, — Иван Фомич отпил виски из стакана. — Столько бездомных да сирот у нас только после гр-ражданской войны было.

— Ну, ты бы еще войну 1812 года вспомнил, — Зам поставил опустошенный стакан на стол.

— Ешь хотя бы финики! Пьешь — не закусываешь. — Александра развернула обертку и протянула финик в шоколаде Заму.

Тот помотал головой.

— По-первой не закусываю, — гордо сказал он, демонстрируя основную черту русского национального характера.

— Ешь, говорю! — она насильно запихнула ему в рот финик. — Твоя первая — из второй бутылки.

— «Не зная прошлого — нельзя понять настоящего, и подлинный смысл будущего!» — назидательно произнес Иван Фомич, постучав указательным пальцем по краю стола.

— Гос-споди! — Зам чуть не подавился фиником. — Пар-алич может хватить. Как ты, Фомич все помнишь? Это, конечно, наш президент сказал, да?

— Ленин это сказал! — многозначительно ответил шеф.

— Классика! Я запишу. Потом, — Зам, не глядя, снова потянулся за бутылкой.

— Может, хватит уже? — Александра, опередив его, схватила бутылку и поставила на пол рядом с собой. Зам, по инерции сделав несколько хватательных движений над тем местом, где только что стоял сосуд с драгоценной жидкостью, недоуменно покрутил головой.

— Никак потерял что? — хмыкнул Иван Фомич.

— Да, хотел за хозяйку выпить, — он скосил хитрые глаза на Александру, — а нет ничего, — развел руками. — Хотя, твердо помню, в недалеком прошлом вот здесь стояла бутылка. Полная. Почти.

— Не переживай, я тебе водички налью, — Александра наполнила стакан минералкой и протянула Заму, — чтобы пустым стаканом не чокался.

— Да Бог с ним, с этим прошлым! — махнул рукой Иван Фомич. — Прошлое на то и прошлое, что ничего уже не изменишь! — пряча улыбку, подмигнул он Александре.

Зам, недоуменно разглядывая стакан с водой, затосковал. Вселенская скорбь, разлившаяся по его лицу, могла тронуть самое черствое сердце. Александра не выдержала и решила дать страдальцу надежду.

— Не совсем так, Иван Фомич. Прошлых существует много. Изменив свое прошлое в собственном сознании, можно изменить его влияние на настоящее, — последние слова она произнесла, сочувственно глядя на Зама, и даже попыталась погладить его по руке.

Тот, на всякий случай, руку отдернул и подозрительно посмотрел на утешительницу, не понимая, к чему та клонит.

— Например, вспомни какое-нибудь событие, сильно тебя потрясшее, — Александра сделала паузу, давая пациенту время.

Хотя тот и изобразил напряженные раздумья, но по его лицу было видно, что в прошлом существует только одно событие, которое его потрясло. Причем, совсем недавно.

— В сознании попытайся это событие не просто стереть из памяти, а заменить другим, более приятным. Я подожду, — продолжила она сеанс психотерапии.

Ждать не пришлось. Трагический взгляд Зама кричал, что адекватной замены нет и быть не может.

— Если проделать это несколько раз… — невозмутимо сказала Александра…

— Пробовал, не получается, — несчастным голосом перебил ее Зам и начал водить ладонью над стаканом, видимо, пытаясь превратить воду в вино. Эксперимент никак не удавался. Не хватало святости.

— …то приятное событие, которым ты заменил прошлое неприятное событие, автоматически станет вероятностью, которая случилась в прошлом, хотя, эту вероятность ты никогда не воспринимал как событие своей жизни, — спрятав улыбку, закончила она и принялась грызть печенье.

— А у меня, даже когда я без сознания — из памяти ничего не стирается! Такая память. Просто жесткий диск, — почти простонал Зам. — Точно помню, — ткнул пальцем в середину стола, — здесь стояла бут-ылка.

Развернувшись к Ивану Фомичу всем корпусом вместе с креслом, он уставился на начальника гипнотическим взглядом.

Иван Фомич заерзал на диване.

— Чего-о это ты там задумал? — забеспокоился он.

— Жду вот, — с ехидной интонацией сказал Зам и поджал губы.

— Чего ждешь? — поинтересовалась Александра, протягивая руку за следующим печеньем.

— Когда он мне зарплату повысит, — с самым серьезным видом ответил Зам. — У меня по этому поводу тоже недавно сильное потрясение было. Прямо — удар. Обещал — и не повысил. И ничем я это негативное событие в прошлом тоже заменить не могу, — пожаловался он Александре, — как и пропавшую бутылку.

Упершись руками в подлокотники, Зам вырвал себя из кресла и бухнулся на диван рядом с Иваном Фомичом. Тот поспешно отодвинулся.

— Ну, и когда? — спросил Зам пристрастным голосом следователя, добивающегося признательных показаний.

— Не-ет уж, ты что-нибудь одно выбирай. Или — зарплата, или — главный по алкоголю, — нашелся Иван Фомич, вспомнив о недавнем пожелании своего доверенного лица.

— Зар… — начал было Зам, но, вдруг заметив бутылку на полу у ног хозяйки, немедленно изменил решение:

— Главный по алкоголю! — завопил он и расторопно, не по фигуре, с вытянутыми вперед руками нырнул к ногам Александры, отчего та от неожиданности выронила чашку с остатками чая прямо ему на голову. Но Зам даже не заметил.

«Видно, чай уже совсем остыл», — успела подумать Александра, наблюдая как Зам схватил бутылку, светясь от счастья, вернулся в кресло, смахнул чаинки, прилипшие ко лбу, и расплылся в довольной улыбке.

— Ну, давайте же, наконец, выпьем! — вдохновенно сказал он и снова принялся разливать.

Иван Фомич облегченно вздохнул, наверное, потому что неприятный вопрос о прибавке к зарплате отпал сам собой.

— Скажите, Александра, вы вообще на работе чем занимаетесь? — заинтересованно спросил Иван Фомич, решив уйти еще дальше от нежелательной темы.

— Я, я, можно я скажу про себя? — Зам, отставив опустошенный стакан в сторону, поднял руку и нетерпеливо принялся трясти ею, как ученик, наконец-то дождавшийся нужного вопроса.

— Сиди уж! — отмахнулся Иван Фомич. — Ты мне обо всем в отчете скажешь.

Очередное напоминание об отчете явно травмировало Зама.

— Да чего вы вообще меня третируете?! — глянул он обиженно. — Вот и бутылку спрятали! Расслабиться не даете! — возмущенно пробурчал он. — У вас, Иван Фомич, работа одна на уме. И отчеты. Ведь он сидит, — Зам повернулся к Александре, — круглосуточно в своем кабинете и работает, работает! Это ж где видано такое?! — он потянулся было к стакану Александры, но та прикрыла его рукой и помотала головой. — Спать ложишься, подойдешь к окну — у… Фомича… Ивана свет горит. Еще… — продолжил Зам, наливая начальнику виски. — Встаешь — подойдешь к окну — свет горит, — налил виски себе. — Уже… У него… же. Во, почти стих! — изумился он.

— Ты лучше стих на рифму «трудоголик-алкоголик» сочини, — посоветовал Иван Фомич. — За это время Александра хоть что-то сказать успеет.

— Вот, опять вы меня третируете, рот затыкаете. Буду теперь молчать, — Зам облокотился на поручень кресла, уперся лбом в раскрытую ладонь и задумался. Вероятно, над стихотворными формами.

— Я, Иван Фомич, занимаюсь людьми необычными. С разными отклонениями от поведенческой нормы, — сказала Александра, бросив веселый взгляд на Зама.

Тот обиженно засопел.

— Хотя, — улыбнулась она, — что есть норма?

Зам оживился и глянул из-под ладони уже с интересом.

— Мне, к примеру, перед отъездом дали очень интересную рукопись почитать, — продолжила Александра. — Про знаменитого философа Владимир а Соловьева.

— Случайно, не родственник ваш? — поинтересовался Иван Фомич.

— Нет, однофамилец. Так вот, живи он не в 19-м веке, а сейчас, тоже мог стать объектом моего исследования, потому что оставил о себе самые противоположные суждения. Божий человек и великий мыслитель для одних, дьявол и неуравновешенный психопат, подверженный маниям, для других. Кстати, Египтом очень увлекался. Стихи прекрасные про Софию писал. Впрочем, в Соловьеве, как и во всех людях, есть «черное» и «белое». На этой границе и происходит много необычного. В каждом человеке существует некая обратная, невидимая сторона, как у луны. Вот я и стремлюсь заглянуть именно туда…

— Во-от, и я, — не выдержал все-таки Зам, — может и я… с виду такой толсто… кожий… и не надо, — бросил взгляд на хмыкнувшего Ивана Фомича, — о моем лице ничего такого себе воображать, — а в душе — тонкий и ранимый человек и о чистой любви мечтаю, романтической, — перевел он томный взгляд на Александру.

Свадебный марш Мендельсона, под которым в ее мобильнике был закодирован Кузя, бесцеремонно вторгся в разговор. Александра, извинившись, направилась на лоджию, незаметно поставив недопитый стакан с виски на подоконник за штору.

— Если Алексей Викторович — привет передавайте! — проговорил ей вслед догадливый Иван Фомич.

Она кивнула и прикрыла за собой дверь.

— Привет, Кузенька! — опередила она звонившего.

— Не спишь, Сашуля? — услышала знакомый бас. — Чем занимаешься?

— Пью виски с двумя милыми мужчинами, — небрежно сказала она, сразу представив выражение лица ревнивца.

— А Иван Фомич где? — обеспокоенно спросил тот.

— Здесь, где же ему еще быть. На посту. Честь зама своего блюдет, — решила пожалеть Кузины чувства.

— А-а, тогда хорошо, — с облегчением выдохнул он…

Вернувшись в комнату, Александра взглянула на часы. Стрелки приближались к одиннадцати. Гости увлеченно беседовали и, судя по опустошенной только наполовину второй бутылке, расходиться по домам не собирались.

— Ну, гости дорогие, спасибо, что зашли, но извините, мне надо спать ложиться, уже поздно, — решила она не церемониться.

— Да, да, — закивал Иван Фомич. — Вам завтра с утра еще в Александрию ехать.

— Иди, иди! — махнул рукой Зам, подливая виски в стаканы и передавая один из них шефу. — До завтра. Спать — дело святое.

— А вы?! — изумилась она.

— Да ты о нас не беспокойся, чего ты? Мы еще чуток посидим… с будущим президентом, — уважительно указал на Ивана Фомича. Про спрута глоб-ального, — снова начал икать, — энерг-етического импер-рилистического, который нефть и газ из нашей р-р-родины сосет, пе-пере-поговорим, — закончил он фразу невнятной скороговоркой, то ли пытаясь опередить икоту, то ли потому, что у него открылось уже не второе, а третье дыхание. — Вот орешки с собой возьми. Гостинец, как бы. Хочешь, на посошок тебе, анекдот р-р-расскажу? Значит, мужик п-приезжает из командировки…

Александра молча развернулась и направилась в спальню. «Завтра убью обоих!» — решила она и, не раздеваясь, легла на кровать, прикрыв ноги краем покрывала.

Долго не могла уснуть. Приглушенные тонкой дверью до нее волнами доносились обрывки фраз:

«… цены на нефть и газ… русских всех из СНГ в Россию вернуть, жилье и работу дать… тарифы на коммунальные платежи… утопия… человек в государстве с момента рождения записан, посчитан, должен и не свободен… нет пророка в своем… будем на кухнях бурчать, пока не посадят, либо до новой рев… »

Последнее, что она услышала, уже засыпая, было песней про дорогую мою столицу, золотую мою Москву…

* * *

Спала Александра беспокойно. Снилась какая-то дребедень, бессвязная и несуразная, которую даже сном назвать нельзя. Скорее, ночным кошмаром. Внезапно проснулась, как от толчка, потому что услышала, как что-то массивное топает в ее сторону. И это точно был уже не сон. За секунду до того, как это «что-то» рухнуло поперек кровати, Александра, едва успев поджать ноги, вскрикнула и села, прижавшись к спинке кровати и пытаясь в темноте понять, что происходит. «Что-то» зашевелилось и пробурчало голосом Зама:

— Тихо, я сплю!

Она нащупала в темноте кнопку, включила ночник, и с криком: «Ты что, сволочь, здесь делаешь?!» — соскочила на пол. Зам, причмокнул губами, повернулся на бок, скорчил недовольную гримасу, и, лениво отмахиваясь рукой, пробурчал:

— Фу, голос какой противный! Кыш-ш-ш… кыш-ш-ш.

«Хорошо, что легла, не раздеваясь», — успела подумать она.

Отскочила к окну и попыталась оценить ситуацию. «Ситуация», развалившаяся поперек кровати, была огромна и быстрой оценке не поддавалась. Было ясно —в квартире ночью может остаться только кто-то один. Желательно, она. Но как изъять тело? Вынос такого объекта под силу только… очень любящей женщине, но телефона жены зама Александра не знала, впрочем, как и не знала, есть ли у него жена вообще. Ночной звонок Ивану Фомичу, без сомнения, приведет в шоковое состояние добропорядочную Стеллу Петровну, которая непременно выдаст сентенцию типа: «Спать с чужими мужчинами в одной постели нельзя», с чем Александра, в принципе, была согласна. Привлечение к процессу эвакуации араба-охранника невозможно по политическим соображениям. «Но ведь выносили хрупкие девочки-медсестры тяжеленных мужиков с поля боя во время войны», — попыталась приободрить она себя и решительно толкнула руками толстую спину Зама. Грузное тело дрогнуло, но не сдвинулось. Александра уперлась изо всех сил. На пике тщетных усилий в голову пришел детский стишок про бегемота, болото и тяжелую работу. Отчаявшись, ткнула Зама кулаком в плечо.

— Уйди. Не мешай, — пробормотал тот, переворачиваясь на другой бок.

— Вставай быстро! — ткнула еще раз уже в спину. — Убирайся отсюда! Сейчас в посольство позвоню! В Москву! В Кремль! Президенту! — перешла она к серьезным словесным угрозам. При упоминании президента Зам умиротворенно засопел и, поджав ноги, принял уютную эмбриональную позу.

«Ну, что ж, на войне, как на войне», — решила Александра, направляясь на кухню.

Стакан воды, вылитый издевательски тонкой струйкой на лицо Зама был воспринят им с наслаждением. Видно, его давно мучила жажда. Александра озадаченно призадумалась. На кухне, конечно, был еще двухлитровый чайник. Но устраивать ли купание слона на собственной кровати?

— Точно помню, здесь стояла бут… — вдруг пробормотал гость, видимо, даже во сне переживая недавнюю тяжелую психологическую травму.

«Бить врага его же оружием!» — вспомнила Александра любимый лозунг военрука из мединститута, где на занятиях военной кафедры осваивала тонкую науку оказания первой помощи раненым на поле боя. Теперь это был уже не лозунг — это была идея!

Золотисто-коричневая заварка, залитая в пустую бутылку из-под виски, в неярком свете вполне напоминала исходный продукт. Недопитый стакан по-прежнему стоял на подоконнике за шторкой. Взяв в одну руку реквизит, а в другую приманку, Александра приблизилась к мирно почивавшему Заму. Круговые движения стакана возле его носа, заставили дрогнуть ресницы. Несколько капель живительной влаги, оброненной на лицо, привели в движение губы и язык. Слегка приоткрывшийся глаз попытался оценить обстановку.

— Смотри, что у меня есть! Хочешь? — Александра приблизила волшебный сосуд этикеткой к глазам искушаемого. Яблоко, неосторожно съеденное Адамом в Эдемском саду, просто отдыхало. Зам, похожий на перекормленного кота, попытался схватить бутылку из сновидения как бантик на веревочке. Сначала одной, а потом другой рукой. Александра потихоньку начала пятиться к двери. Ловец, перевернувшись на живот, встал на четвереньки и решительно двинулся по кровати вслед за ускользающим плодом.

— Такие ноги из моды выйдут, — с сожалением пробормотал искушаемый, когда сполз на пол и уперся взглядом в колени искусительницы.

Обеспокоенная Александра подняла бутылку выше. Зам поднялся, вытянул руки вперед, отчего стал похож на зомби или медведя-шатуна, разбуженного в разгар зимней спячки, и странной походкой — выбрасывая одновременно вперед то левые ногу и руку, то правые, двинулся следом за приманкой. На лестничной площадке предмет вожделения был торжественно передан ему прямо в руки вместе со стаканом.

— Не стоит благодарности! — торопливо проговорила Александра и захлопнула за собой дверь квартиры.

* * *

Утро не заставило себя долго ждать. Бодрый жаворонок — Иван Фомич — напомнил о себе телефонной трелью.

— Александра, доброе утро! Ну, как спала? У вас все в порядке? — медовым голосом спросил он, после вчерашнего застолья еще, видимо, твердо не определившись — они перешли на «ты» или пока все еще на «вы». — Машина в Александрию через час выходит.

— У меня-то все в порядке, а вот у вас тут! — и она живописала ночные события.

— Как же так, мы же вместе с ним ушли, — растерянно пробормотал Иван Фомич.

— А вернулся он один! — возмущенно сказала Александра.

— Я вам перезвоню, — озадаченный «жаворонок» поспешно положил трубку.

Александра усмехнулась. Последняя фраза свидетельствовала о том, что они все еще на «вы».

Через полчаса раздался повторный звонок.

— Александра, приходите, — Иван Фомич тяжело вздохнул, — Зам извиняться будет.

Надев черные брюки, черную майку и мрачную маску на лицо, Александра спустилась на третий этаж. Она чувствовала себя хирургом-извергом перед полостной операцией без наркоза, в которой пациентом предстояло стать ее ночному гостю.

Шеф, похожий на инквизитора, восседал за огромным столом. Казалось, над его головой, в ожидании доступа к телу жертвы, парят черные голодные грифы. Напротив него, в кресле за низеньким столиком, опустив голову и, в волнении сжав руки в кулаки, сидел помятый грешник.

— Ну? — грозно сказал Иван Фомич, предлагая начать процесс.

Зам поднял красные глаза и обреченным взглядом жертвенного барана, которому предстояло после собственного заклания по тонкому, как волосок, мосту провести своего же палача в рай, посмотрел снизу вверх на мрачную Александру, грозно вставшую посреди кабинета, и вдруг с отчаянным воплем «Прости, а то скончаюсь!» бухнулся перед ней на колени.

Шеф, опустив очки на переносицу, недоверчиво посмотрел на павшего. Видимо, поза показалась ему все-таки недостаточно покаянной.

— Не верю! — объявил он с интонацией великого Станиславского.

Зам быстро взглянул на режиссера исподлобья и решительно ударился лбом о паркетный пол, отчего в серванте звякнули стаканы, слишком тесно обступившие толстый графин из голубого стекла.

— Во-от, сейчас немного лучше, — поддержал его старания начальник.

Александра отвернулась, чтобы скрыть душивший ее смех, а Зам, воодушевленный похвалой, на коленях с протянутыми вперед руками двинулся в ее сторону.

Она отошла на шаг назад.

«Вы же видите, я делаю все, что в моих силах», — сказал взгляд Зама, брошенный на Ивана Фомича. Тот, в свою очередь, вопросительно посмотрел на Александру.

— Вставайте, хватит уже! — проявила она милосердие и, хмыкнув, присела в кресло у столика. Прощенный Зам неожиданно легко поднялся и как ни в чем не бывало расположился в соседнем кресле.

— Александра Юрьевна, — спросил Иван Фомич, промокая носовым платком испарину на лбу, — скажите, он… ну, он… к вам приставал?

— Нет! — решила не усугублять ситуацию. — Он просто упал. К счастью — рядом. Видно, промахнулся, — с трудом сдержала она улыбку.

Иван Фомич облегченно вздохнул.

— О-о, горе мне! — вдруг, обхватив лицо ладонями, запричитал Зам, сквозь пальцы которого, словно тесто, вылезли полные щечки. — О горе! О-о, позор на мою голову! — он начал раскачиваться.

— И часто у него такое? — с изумлением посмотрела Александра на шефа, который, судя по выражению лица, тоже был удивлен.

— Первый раз! Клянусь! — воскликнул Зам, хватая ее за руку и доверительно заглядывая в глаза. — Клянусь, первый раз!

Иван Фомич одобрительно закивал головой. Глубина и искренность раскаяния поразили даже его.

— Всегда, — горячо продолжил Зам, — всегда… пристаю! А тут… — на его лице было написано отчаяние.

Александра не выдержала и залилась смехом. Вслед за ней, сначала негромко и неуверенно, а потом все громче и громче начал смеяться Иван Фомич. Зам же, напротив, выглядел удрученным.

— Ну, все, иди уже, — вытирая ладонью выступившие на глазах слезы, поспешил выставить прощенного Иван Фомич, раз уж все так весело и благополучно закончилось. — И чтоб завтра отчет у меня на столе был, понял? — вмиг сделав строгое лицо, сказал он Заму, которого упоминание об отчете повергло в явное уныние. Во всяком случае, день был точно испорчен.

— Нет в этом мире совершенства, — глубокомысленно пробормотал он, вылез из кресла и, с трудом передвигая враз налившиеся свинцовой тяжестью ноги, поплелся к выходу. Уже в дверях остановился, словно вспомнив что-то важное, и обернулся. — Из объявления в газете: «Ищу высокооплачиваемую должность. Работу не предлагать», — загоготал он и, наконец, покинул кабинет.

— Ну, и весело у вас тут, — перестав смеяться, покачала головой Александра. — Просьба у меня, Иван Фомич, — она сделала строгое лицо. — Я сюда работать приехала, а не хвостом крутить. Впредь оградите меня от подобных инцидентов, хорошо? И потом, знаете ли, у меня такие отношения с Алексеем Викторовичем… Я ему всегда все рассказываю. Представьте, приедет он сюда…

— Когда? — Иван Фомич незамедлительно вытащил остро отточенный карандаш и придвинул к себе еженедельник

— …каково будет вам с ним встречаться, а? — продолжила Александра.

Иван Фомич облегченно положил карандаш на место.

— Да… — махнул он рукой. — Народ у нас здесь такой…

— В храм не ходят, — поддакнула Александра, демонстрируя знание местной обстановки.

— Ну, поехали, поехали, машина ждет, — заторопился Иван Фомич, — до Александрии путь не близкий. Неплохо бы еще успеть в море искупаться.

* * *

— А вы все-таки зачем в Александрию плывете, Владимир Сергеевич? — миловидная белокурая девушка лет восемнадцати покрутила кружевной зонтик в руках, словно раздумывая, раскрывать его, или от яркого солнца на верхней палубе ее вполне закрывает шляпка с широкими полями, подвязанная на шее атласными лентами.

— Духи, Варечка, сообщили мне о существовании в Египте тайного каббалистического общества и обещали ввести в него, — таинственным голосом поведал Соловьев.

Девушка вначале наивно распахнула глаза, но потом понимающе заулыбалась.

— Ах, Владимир Сергеевич, что вы за человек такой? Все пугаете и пугаете! Давеча вечером начали про морских чудищ рассказывать. Я полночи уснуть не могла, — она с милым кокетством выпятила нижнюю губку. — У меня страсть какие нервы больные.

— Чудища, конечно чу-удища! Повсю-юду! — Соловьев перевесился через ограждение верхней палубы, будто пытаясь что-то разглядеть в темно-лазоревой морской воде. — Гляньте сами!

— Не буду я туда глядеть, нет там никого! — девушка напряженно рассмеялась.

— Да как же нет? Там , внизу, скаты, акулы, кашалоты, огромные кальмары…но это еще не так страшно. Знаете ли вы, что в Средиземном море обитают — и это доказано! — осьминоги длинною в версту…

— Ах! — девушка все же бросила быстрый взгляд на воду, убегавшую вдоль борта, и отошла на полшага, подняв зонтик перед собой как защиту.

— …да-да — версту, а может даже чуть больше! — спрятал улыбку Соловьев. — Они вполне могут схватить наш корабль и увлечь в пучину волн!

— А на сколько больше? — все же поинтересовалась она.

— На чуть-чуть, — смилостивился он, — может на указательный палец, а может на мизинец, — поднес ладонь к лицу, будто оценивая.

— Мой палец или ваш? — кокетливо спросила Варенька, наконец, включившись в игру и протягивая ему руку в перчатке.

— Конечно же, ваш, Варенька! — рассмеялся Соловьев, беря ее руку и целуя.

Они плыли из Бриндизи, расположенного на самом каблуке итальянского сапожка, уже третий день, но с этим небесным наивным созданием и ее папашей — упитанным холеным добряком-антикваром, направлявшимся в Александрию «для покупки чего-нибудь раритетного древнеегипетского» — он познакомился еще в поезде по дороге из Турина в Бриндизи и был очень рад, встретив их среди пассажиров парохода, плывущего в Александрию.

— Право, Владимир Сергеевич, ну зачем вы все это говорите? — девушка направилась к столикам с креслами, расставленным под тентом. — Расскажите лучше что-нибудь полезное. Например, что у вас в философии нового? — она опустилась в кресло, аккуратно расправив платье одной рукой, но по-прежнему не выпуская зонтик из другой.

— Позвольте?— Соловьев принял у нее зонтик и прислонил к ручке кресла, в которое собирался сесть сам. — Пусть на всякий случай здесь будет, поближе ко мне. Мало ли что? Вдруг все-таки от осьминогов отбиваться придется? — все никак не мог угомониться он, забавляясь Варенькиным наивным испугом.

— Я спросила вас про новости в вашей философии, — укоризненно посмотрела на него девушка, запахивая плотнее накидку.

— Новости? Да у нас, Варвара Михайловна, что ни день — то новости. Какую бы книгу ни открыл — сразу же и новость, — никак не мог отойти Соловьевот шутливого тона.

— Так какие книги вы все же предпочитаете? — чуть нахмурилась она.

— А вы? — поинтересовался он, прикидывая мысленно, как бы устроить ноги, которые и вытянуть-то некуда, но в таком положении на слишком низком кресле они уж точно начнут затекать.

— Владимир Сергеевич! Я первая спросила, — укоризненно сказала она и даже надула губки.

— Книги я читаю разные, — Соловьев слегка выдвинул правую ногу, которая уперлась в ножку круглого стола. — К примеру, произведения Шопенгауэра, Гартмана, Шеллинга, Гегеля, Спинозы, Сведенборга…— он быстро огляделся, нет ли все же где-то поблизости кресла поудобнее.

— А…ну, да… Спинозу, к примеру, я тоже читала, — девушка поправила шляпку, которую норовили сорвать с головы порывы свежего ветра, — но, если признаться, мне больше книги про любовь интересны.

— Чего-чего ты читала, дитя мое? Спинозу? — послышался сзади веселый голос незаметно подошедшего антиквара. Плотный, полный, румяный, он имел вид человека вполне довольного собой и жизнью.

Соловьев с облегчением поднялся с неудобного кресла.

— Михаил Михайлович, что-то вы сегодня заигрались. Как результат?

— А-а, — антиквар беспечно махнул рукой, — карта не шла, а в игре главное уметь вовремя остановиться. По-товарищески уступил свое место отпрыску российского купечества, который деньги проматывает в бесцельном шлянье по заграницам, — сказав это, он засмеялся заливисто и громко. — Вы тут, вижу, не скучали? — бросил вопросительный взгляд на дочь.

— Что вы, папенька! Разве ж возможно скучать с таким фантазером и придумщиком, как Владимир Сергеевич. Вы его, кстати, попросите про чудищ морских порассказывать. Он их страсть как любит! — глянула на Соловьева с усмешкой.

— Ну, так и впрямь, пойдем, что ли, к перилкам постоим?— предложил антиквар. — А то я уж за игральным столом в душном помещении засиделся, — он достал из кармана жилетки носовой платок и промокнул испарину на лбу. — А здесь славно так ветерок обдувает.

— И то, — с готовностью согласился Соловьев и вопросительно посмотрел на девушку.

— Ступайте-ступайте, Владимир Сергеевич. Я отсюда на море посмотрю. А вы, папенька, надели бы пальто, а то неровен час простудитесь на ветру.

— Остужусь немного и непременно надену, — пообещал тот, явно довольный заботой дочери.

Мужчины направились к борту корабля, но приостановились, пропустив спешащего юнгу со шваброй и пустым ведром, через край которого демонстративно была переброшена тряпка.

— Соблюдают приметы-то,— усмехнулся антиквар, — нигде так не соблюдают, как на море. С пустым ведром никто себе пробежать не позволит.

— Человечество, любезный Михаил Михайлович, к приметам относится посерьезнее, чем даже к религиозным обрядам, — улыбнулся Соловьев. — Потому как приметы по своей сути — есть знаки, принимаемые и признаваемые большинством людей в обыденной жизни. Ежели примета не сбывается — человек запросто забывает, а уж коли сбывается — служит уроком и предметом для разговоров на всю жизнь.

— А вы, любезный Владимир Сергеевич, неужто действительно решили арабский язык здесь выучить? — поинтересовался антиквар. — Дело полезное. После египетского похода Наполеона Бонапарта все в Египет потянулись за сокровищами, а куда же здесь без языка? А я хоть третий раз сюда приплываю, но кроме нескольких слов ничего не усвоил. Видно, не приспособлен, — развел он руками. — Может, Варвара одолеет. У нее голова свежая еще. А то бусурмане говорят промеж собой, руками размахивают, и не поймешь, может, о чем своем, а может, о тебе самом какие-нибудь несуразности.

— Да вот так…захотелось арабский язык выучить…— Соловьев неопределенно пожал плечами. — Вот так вдруг захотелось, и все тут. И климат здесь хороший…

— Великое это счастье, Владимир Сергеевич, когда сам себе принадлежишь. Вы, я полагаю, семейными узами еще не связаны?

Соловьев покачал головой.

— И не надо! — одобрил антиквар. — У меня первая супруга — Зинаида, царствие ей небесное, — перекрестился он, — была еврейка, красавица, пылкого темперамента, полная ветхозаветной энергии Израиля. Не поверите, я с ней по молодости лет сошелся без брака и жил вольно до тех пор, пока она не оказалась беременная. Была она из приличной семьи и хоть за свое еврейство держалась крепко, волей-неволей пришлось ей принимать православие, иначе никак нельзя было повенчаться. Это ее раздражало до злости. После принятия святого крещения и причастия, домой она, при всей своей природной бледности, влетела багровая, будто ей кто пощечин надавал, и просфору собаке бросила, которая рядом крутилась. Собака же просфору с жадностью проглотила. Может, по этой причине, а может, по какой другой, Зинаида недолго пожила. Так-то…— антиквар замолчал.

Соловьев слушал молча с сочувственным вниманием.

— А я через пару лет, — продолжил антиквар, — снова женился. На этот раз на русской студентке. Веселая, хохотушка, кокетка. Вот Варенька от нее родилась. Да только скажу я вам честно, — он оглянулся, проверяя, где дочь, — понять я не могу, что с женщинами после замужества происходит? Куда уходит юное очарование и покладистость? Вот у моей нынешней супруги — талант слушать. Только она слушает, слушает, молчит, молчит, а потом ка-а-к ответит, и сразу думаешь — сейчас руки на себя наложить или повременить денечек, — рассмеялся он. — Ну, это я так, к слову! Хотя, знаете, как из дому вырываюсь, без вина голова хмельная — хочу — туда иду, хочу — сюда, хочу — просто сижу и ни о чем не думаю, тоже ведь, согласитесь, дело преотличнейшее! И, главное, никому не подотчетен, никому! Сам себе хозяин… Н-да…— он вздохнул. — Вот вы — философ, объясните, отчего это так происходит — я про супругу свою, да и не только про нее, про всех женщин, — отчего они так нас поработили? Отчего прямо так и крутят нами, и вертят, как им заблагорассудится, а мы безропотно, словно агнцы небесные, им подчиняемся? Ведь должна же быть какая-то справедливость? Да-да, именно спра-вед-ли-вость! В конце концов, мы, мужчины, должны как-то объединяться, требовать этой самой справедливости… А то все терпим, терпим, пока какая-нибудь последняя незначительная мелочь нас окончательно из себя выведет…

— Вы мне один случай напомнили, Михал Михалыч, — Соловьев поднял воротник пальто. — И произошел он, кстати, в той самой стране, куда мы направляемся. В июне 1800 года здесь был убит французский главнокомандующий, знаменитый генерал Клебер. Убит он был молодым сирийцем, которого звали Сулейман эль-Халеби, которого тут же схватили, пытали и приговорили к казни. Экзекуция проходила при похоронном кортеже несчастного генерала, чтобы он будто бы лицезреть мог происходящее. Преступник на казнь шел храбро, словно предчувствуя, что своим поступком уже вошел в историю. А приговор-то был суров — сжечь правую руку, которой был нанесен удар…

— …сжечь у живого человека?! — послышался голос Вареньки, которая, утомившись от сидения в одиночестве, подошла к ним и услышала рассказ.

— …живого, Варвара Михайловна, — подтвердил Соловьев, — для устрашения местного населения, а затем посадить на кол, где должен он находиться, пока труп не растерзают птицы.

— Господи, папа, теперь и вас Владимир Сергеевич стращает! — укоризненно воскликнула Варенька. — Я скорее к вам подошла, чтоб сказать, мы к городу подплываем, а вы тут опять ужасы говорите! Вам, мужчинам, все бы про страсти говорить да живодерства всякие! — сказав это, она направилась на нос корабля, где уже начали собираться пассажиры, чтобы полюбоваться приближающейся Александрией.

— Рассказывайте же дальше, Владимир Сергеевич, пока женского общества нет, — поторопил Соловьева антиквар.

— Дальше…— Соловьев проводил взглядом Вареньку. — Дальше раздели его, и положили руку на огонь. Пытка длилась более пяти минут, но Сулейман руки не отдернул, зубы стиснул и молчал. И вдруг… — Соловьев сделал паузу, — вдруг уголек от костра отскочил и попал ему на сгиб руки. И тут Сулейман начал вырываться и кричать, чтобы убрали этот самый уголек! Палач ему говорит, мол, как же так, ты, проявил столько терпения, когда тебе руку жгли над пламенем, а из-за какого-то крошечного уголька столь отчаянно стал кричать? А Сулейман ему заявляет, что кричит он не от боли, а от несправедливости. В приговоре ведь ничего не сказано об этом угольке…

Заметив вопросительный взгляд антиквара, пояснил, что и сам Михал Михалыч о том же говорил, что сколько угодно мужчина терпеть может, до какой-нибудь мелочи, которая в отношениях с женщиной может решительным образом повлиять на его жизнь.

— Подплываем к Александрии, господа! — услышали они голос помощника капитана. — Рекомендую полюбопытствовать. Занимательное зрелище.

Они медленно двинулись вдоль палубы к носу, где вместе с другими пассажирами уже стояла Варенька, со счастливым лицом морской путешественницы наблюдая приближающуюся землю. Корабль издал протяжный гудок и перешел на тихий ход, будто давая возможность получше рассмотреть старинный форт и дома, растянувшиеся вдоль берега насколько хватало взгляда.

— А представьте себе, Владимир Сергеевич, что несколько веков тому назад путешественники могли с моря лицезреть одно из семи чудес света — Александрийский маяк со статуей Зевса наверху, — восторженно воскликнул антиквар. — Эта земля видела Александра Македонского и царицу Клеопатру и…

Соловьев вдруг ощутил странный шум в ушах. Куда-то ушли все звуки и голоса. Яркое полуденное солнце, темно-лазурное море, побережье с белыми домами, старинный форт-страж, их корабль, пышущий черным дымом в голубое небо, девушка с опасным для него именем Варвара, ее отец — добрейший Михаил Михайлович, пожилая итальянская пара, расплывшаяся в умильных улыбках, краснолицый и самодовольный немец с флягой в руке, матросы, снующие по палубе в приготовлениях к швартовке, бородатый, хмурый, сосредоточенный капитан, отличающийся от пирата разве только наличием кителя и белой фуражки, — все они хотя и продолжали сохранять свои четкие индивидуальные очертания, стали ощущаться им как единое, взаимопроницаемое и взаимосвязанное целое, которое существует, даже не подозревая об этом единстве.

Он повернулся, провожаемый удивленным взглядом антиквара, торопливо прошел вдоль борта и почти сбежал на нижнюю палубу в свою каюту. Прилег на койку. Здесь в каюте он был один на один со своими мыслями, ощущениями и волнениями.

«Сейчас, совсем скоро, я ступлю на землю, о которой в сущности не знаю ничего, кроме того, что сюда меня позвала моя Богиня», — взволнованно думал он…

* * *

Александрия разочаровала. Обычный средиземноморский город, похожий на восточную женщину, много лет прожившую на Западе. Уже знакомый по «курбан-байраму» доктор Али, приехавший в Александрию вместе с ними, услышав ее мнение, растерянно посмотрел по сторонам, будто увидел все впервые:

— Хотя я здесь родился, но больше люблю историческое прошлое города. Древняя Александрия была городом-космополитом, в котором ментально пересеклись народы Запада и Востока. Со времен Птолемея город стал местом сбора для многих ученых, философов, теологов, астрономов, врачей и поэтов вокруг музея и Александрийской библиотеки. Они создали знаменитую Александрийскую школу. Кстати, в то время два из пяти районов города заселяли евреи, которые пришли сюда из Палестины еще во времена Александра Великого. Они восприняли чужие для иудаизма языческие мистерии и мифы древнего Египта и, одновременно, греческую философию Платона и Пифагора и переработали их в религиозных целях. Главное, как мне кажется то, что Алекс на протяжении многих веков была городом, — он запнулся, подбирая слово, — люди, которые свободно думают…

— Вольнодумцы, — помогла ему Александра.

— Да, да, — обрадовался он. — Город вольнодумцев! Если наша новая Александрийская библиотека сможет создать такой же дух — у города появится шанс на возрождение в качестве интернационального интеллектуального центра.

До места выступления доехали быстро. Сказать по правде, перед началом лекции Александра совсем не волновалась. До тех пор, пока к ней не подошел Иван Фомич.

— Да, ситуация… — он почесал затылок.

— Что случилось? — забеспокоилась она. С самого начала ей не хотелось ехать выступать перед русскоговорящими арабами. Если Ивану Фомичу надо провести мероприятие для галочки, она-то здесь причем?

— Да-а… — Иван Фомич махнул рукой, — организовали все по-дурацки. Два мероприятия на одно время назначили — ваше в одном зале, а дамы одной, в другом. К ней никто не пришел, а она со сдвигом, скандальная. Так чтоб проблем не было — ее привели туда, где вас народ ждал, и теперь они слушают эту не нужную им лекцию и такие бешеные — смотреть страшно. Так что ваше выступление немного задерживается. Да, я забыл сказать, — он отвел глаза в сторону, — они не все говорят по-русски. Но у вас, я понял, с английским проблем нет, а если что, доктор Али поможет. Он у нас полиглот.

— То есть вы предлагаете мне начать с массового сеанса психотерапии на английском языке? — развеселилась Александра, но когда спустя сорок минут вошла в зал, ей стало не до смеха. Перед ней сидели мрачные арабы. В основном пожилые и с лысинами. Цвет александрийской научной интеллигенции.

На сцене возвышалась трибуна, куда она, видимо, должна была подняться. Туда, где сконцентрировались отрицательные эмоции, выброшенные аудиторией за предыдущий час. Она не встала за трибуну. Ей был нужен контакт, а не барьер. Александра расположилась напротив первого ряда, обворожительно улыбнулась и, зацепившись за доброжелательный взгляд девушки в последнем ряду, начала выступление. И через пять минут почувствовала — барьер упал…

— Ну, здорово, молодец, поздравляю! — восхищенно сказал после лекции ожидавший ее у выхода Иван Фомич, выпуская сигаретный дым.

— Вы разве курите? — удивилась Александра.

— Иногда, — смутился он, — не дома, чтобы жену не расстраивать. Она говорит: «Курить нельзя!»

Александра понимающе кивнула.

— Ну, вот и славно, — Иван Фомич с сожалением бросил окурок в урну. Мероприятие прошло на высоком уровне. Пора бы перекусить, — громко сказал он и вопросительно взглянул на подошедшего доктора Али.

— Мне очень понравилось ваше выступление, мадам. Я получил большое удовольствие. Вы просто очаровали… — начал было доктор.

— Что-то сердце ноет, — немного раздраженно перебил его Иван Фомич, потирая левую сторону груди.

— Спасибо, доктор Али. Вы мне несколько раз очень помогли. — Александра поправила выбившуюся из-под широкой заколки прядь волос и строго сказала, глядя на Ивана Фомича:

— Восстает, значит, сердце против вас. Подумайте, в чем согрешили?

— Не понял… — буркнул тот, недоуменно подняв брови.

— Видите ли, уважаемый Иван Фомич, — менторским тоном начала пояснения Александра, еще не остывшая после лекции, — древние египтяне, насколько мне известно, считали сердце отдельным от человека существом — неким богом, живущим внутри тела. Само сердце безгрешно, и восстает против человека, если перед лицом бога Осириса согрешил он смертными грехами. Выясняется это в ходе психостазии — взвешивания души после смерти, — пояснила она, заметив недоумение на лице слушателя. — На суде Осириса на одну чашу весов кладется сердце умершего, несущее не только следы всего хорошего, доброго, благородного, но также и груз всего плохого и разрушительного, совершенного человеком в земной жизни. На другой же чаше весов лежит перо Маат, великой богини универсальной справедливости и мудрости. Для того чтобы душа умершего могла продолжать путешествие в вечности, его сердце должно быть легче пера Маат. А легким оно может быть лишь тогда, когда чисто и наполнено светом благих деяний на земле, когда свободно от тяжкого груза пороков.

Иван Фомич слушал с напряженным вниманием.

— А если сердце окажется тяжелее пера Маат, — продолжила Александра, — отходит оно в «Обитель сердец», особую часть загробного мира, лишая тем самым человека возможности воскреснуть. Такая кончина называлась «второй смертью», умереть которой было одним из величайших страхов у египтян, — завершила она пояснения, краем глаза заметив почти благоговейный восторг, написанный на лице доктора Али.

— Ну, и какие же грехи у них считались смертными? — обеспокоился Иван Фомич. Видимо, тема воскресения была ему не чужда.

— Грехи в «Книге Мертвых» перечислены. На Страшном Суде Осириса человек должен был иметь право сказать: «Я не крал, не убивал, не лгал, не делал зла, не насильничал, не прелюбодействовал, не гневался, никого не заставлял плакать, был отцом для сирот, мужем для вдов…»

По мере перечисления грехов Иван Фомич, видимо, успевавший их мысленно примерить на себя, расслаблялся

— А-а-а, так это они все придумали про грехи? Их, значит, надо благодарить?

Александра кивнула.

— По этому списку я почти праведник. Вроде ни одна статья ко мне не подходит, — облегченно сообщил он. — А вот вас не понимаю. Вы психиатр, или египтолог?

— Я человек любознательный, интересующийся. Раз уж попала в Египет, должна обогатить себя знаниями, — скромно пояснила Александра.

— А я думаю, — вступил в беседу доктор Али, — если человечество — дерево, то Египет есть его корень, — с покровительственным, почти отеческим видом оглядел всех.

— А я Египта и не видел-то толком, — посетовал Иван Фомич. — Работы много. Мы вообще-то здесь не экскурсиями занимаемся, а вкалываем, — сжал в кулак согнутую в локте руку, показав, как напряженно все происходит. — Но в целом я к нему, к Египту, отношусь спокойно, — нетерпеливо посмотрел на часы. — Где же наша машина? Я хотел еще на полчасика вас в новую Александрийскую библиотеку завезти в качестве культурной программы. Есть там одна статуя замечательная. Вам интересно будет взглянуть. А после этого у вас, Александра, будет два варианта: первый — поехать со мной.

Выражение лица Ивана Фомича и интонация говорили, что этот вариант он считает единственным.

— Мне надо купить кое-что, ботинки, например, и, женщины говорили, здесь есть недорогое место, где тарелками всякими железными дешево отовариться можно на сувениры. Вам это должно быть интересно. А второй, — он чуть поморщился, что означало — вторым вариантом можно пренебречь, — вместе с доктором Али и двумя его коллегами из ваших сегодняшних слушателей за это время съездить в магазин, купить там рыбки, мяса, зелени всякой и — на берег моря, готовить обед на берегу. А мы с вами часа через два-три подъедем. Ну что, решили уже? — нетерпеливо посмотрел на Александру. — Тогда поедем, — не дожидаясь ответа, легонько обхватил ее за талию, подталкивая к выходу.

— Я с доктором Али поеду! — вывернулась она, потому что, во-первых, не любила, когда навязывают решение, а, во-вторых, если бы речь шла о выборе модельных туфелек, а не вульгарных ботинок, он бы еще сказал «башмаки», можно было бы подумать. — Им может понадобиться женская помощь при приготовлении ужина, да? — Александра обернулась к стоящему сзади доктору Али.

— Ничего стра-ашного, — благодышно протянул тот. — Мы сами приготовим.

Приятно удивленный понятливостью араба Иван Фомич снова потянулся к талии Александры.

— Делать вам, мадам, ничего не надо будет, — продолжил простодушный доктор, — только если вдохновлять нас своим присутствием.

Иван Фомич, скривившись, засунул руку в карман.

— Можно подумать, вы, Александра, готовить умеете! — бросил он неблагоразумную фразу, предопределившую итог разговора.

— А горячие бутерброды? — возмущенно воскликнула она. — Или не понравились?

Воспоминания о вчерашнем застолье и утреннем покаянии Зама остудили пыл Ивана Фомича.

— Ну, ваше дело, — отступил он. — Я, вообще– то хотел как лучше…

Александра хмыкнула.

— Тогда пусть доктор Али и в библиотеку вас завезет статую посмотреть, — окончательно ретировался Иван Фомич.

— Ничего стра-ашного, — снова протянул араб. — По дороге заедем…

* * *

До Александрийской библиотеки, прильнувшей к набережной, доехали минут за десять. Прошли вовнутрь и спустились вниз по ступенькам в музей.

— Прошу! — Гид — молодой русский парнишка лет двадцати, очевидно, находящийся здесь на практике — распахнул дверь зала и… у Александры перехватило дыхание. Базальтовая статуя прекрасной женщины в блеклых лучах света казалась живой. Чуть колыхалась сотканная резцом древнего мастера тончайшая вуаль прозрачной каменной накидки, обнажавшая прекрасное тело. От едва заметного вздоха словно приподнялась и опустилась грудь. Александра сделала еще шаг и остановилась, наткнувшись на невидимый барьер. Стоп, дальше хода нет, замерла она в благоговейном почтении, не слыша обращавшегося к ней гида, голосов смотрителей музея — никого. Перед ней была вечная красота, вечная женственность, вечная загадка. Нет. Загадку можно разгадать. Статуя хранила в себе божественную тайну — вечную, не разгаданную никем тайну Женщины.

— …не так давно вынули из воды, здесь, в Александрии, — донесся откуда-то издалека голос гида. — Здесь же был храм Великой Богини Исиды — статуя, как говорится, намоленная, сколько людей ей поклонялись со всего света, и вот она теперь — перед нами. Голову только не нашли. Еще кисти рук и ступни. Искали, искали… Теперь вот гадают — какой она была? Некоторые считают, что должна быть похожа на голову красавицы-жены царя Птолемея. Кстати, статуя сделана из базальта — чрезвычайно твердого материала, а посмотрите, какая тончайшая работа! И вот я хочу сказать, что…

— Тс-с-с! — Александра, поднеся палец к губам, повернула голову к гиду. — Не надо ничего говорить.

Она снова повернулась к статуе, почувствовав, что теперь может подойти ближе…

* * *

Доктор Али остановил машину в полусотне метров от моря на небольшой площадке, обрамленной невысоким кустарником. Пока мужчины разгружали багажник, извлекая купленные в супермаркете продукты, Александра скинула туфли и с наслаждением погрузила ступни в горячий белый песок, перемешанный с мелкими обточенными волнами ракушками. На берегу не было ни души.

«Хорошо!» — она вскинула руки и потянулась.

— Ничего стра-ашного, отдыхайте, мы сами управимся, — услышала голос доктора Али за спиной и, благодарно улыбнувшись, заторопилась к манящей воде.

— Здесь можно купаться, — крикнул он вслед.

Море лениво плескалось, нехотя облизывая влажным языком краешек пустынного пляжа. Она шла по щиколотку в воде, чувствуя ласковое прикосновение волн, которые лениво накатывались на песок, а потом, нехотя откатывались обратно, увлекая за собой мелкие камушки и ракушки только затем, чтобы снова принести их обратно и выложить на песке новый рисунок. Вдали морская гладь сливалась с небесной синевой, отчего стоявшие на рейде корабли казались призраками, повисшими в голубом пространстве. Море манило и звало к себе, протягивая руки-волны. Александра не смогла устоять. Отошла подальше, расстелила полотенце, скинула платье, краем глаза заметив, что арабы дружно отвернулись, поправила бретельку купальника и зашла в воду…

«А в Москве сейчас уже холодно, — умиротворенно думала она, раскинув руки и покачиваясь на спине в бездумной колыбели пространства, в котором не было ни верха, ни низа, а только лазурное море и голубое небо, украшенное в одной стороне солнцем, а в другой, дымчато-бледным подрагивающим полукругом луны. — А может, это вовсе и не небо, а море, в котором отразились солнце и луна. Впрочем, какая разница, когда так хорошо и спокойно…»

— Александра-а! — услышала голос вдалеке и, повернув голову, увидела Ивана Фомича, махавшего ей с берега. — Куша-ать! — кричал тот, сложив ладони рупором.

Она перевернулась на живот и неторопливо поплыла к берегу. Из моря выходила с сожалением, утешаясь только тем, что дымок от мангала уже доносил запах шашлыка. Луч солнца неожиданно отразился вспышкой в окне одной из видневшихся поодаль белых вилл.

— Почему прекрасная нимфа купается в одиночестве? — Иван Фомич стоял на влажном песке в новых ботинках, с полотенцем в руках и бесцеремонно разглядывал купальщицу покрасневшими глазами.

— А мне, собственно, наедине с морем неплохо, — она взяла полотенце и принялась вытирать голову.

— Как вам статуя в библиотеке? Понравилась? По сравнению с ней жалкие 90-60-90 вечно голодных манекенщиц кажутся просто издевательством над буйством и богатством природы! — блеснул он остроумием и проворно отскочил, оберегая обновку от набежавшей волны.

Александре совсем не хотелось говорить о том, что она почувствовала у статуи Исиды.

— Однозначно! Эта женщина сразила бы наповал любого «мачо»!— подстроилась она под стиль Ивана Фомича. —

Иван Фомич самодовольно заулыбался, видно приняв комплимент на свой счет.

— Эти арабы совсем не воспитаны! Сидят там себе, нет чтобы женщину развлечь! — возмущенно проговорил он, но мысль развивать не стал, потому что наклонился, с трогательной заботой смахивая бумажной салфеткой капельки воды с новых ботинок

— Ну, как вам? — взглядом указал на обновку.

— Супер! — не смогла не порадовать его Александра. — Только отвернитесь, мне переодеться надо,— попросила, обматывая полотенце вокруг тела.

Иван Фомич повернулся спиной, но, учитывая обязательство развлекать прекрасную нимфу, молча стоять не смог.

— Я, кстати вообще очень много читаю, — поведал он. — Очень. Все журналы: «Наш современник», «О, русская земля!», периодику, книги новые. Слежу. Ну, этот мусор, который на прилавки выбрасывают, детективчики ду-р-рацкие, конечно, меня не интересуют. Умный человек такое дерьмо читать не будет, — безапелляционно заявил он.

— Видите ли, Иван Фомич… Поворачиваться пока не надо, — предостерегла дернувшегося на звук ее голоса собеседника, — есть разница — чтение как труд и чтение как отдых. Даже самый развитый читатель в отдельных ситуациях, на пляже, например, может довольствоваться детективом. Прочитал, закрыл и забыл. Осмысливания, переживаний, послевкусия нет, да и не надо. Кроме того, очень многое зависит от способностей читателя. Кто-то в «Преступлении и наказании» может увидеть детектив, кто-то психологическую драму, а кто-то инструкцию по пользованию топором. Один умный человек — известный философ, между прочим — по фамилии Асмус…

— Еврей? — дернулся Иван Фомич, снова делая попытку повернуться, но был остановлен окриком Александры. — Жиды проклятые, заполонили… — пробубнил он.

— А, собственно, почему вы не любите евреев? — поинтересовалась Александра. — Можете повернуться.

— Потому что евреи, — не задумываясь, буркнул Иван Фомич.

— Сильный аргумент, — засмеялась Александра.

— И Россию грабят. Слышали, небось, анекдот? Знакомятся три еврея. Один важно так представляется: «Я Смоленский», а другой говорит с превосходством: «А я — Московский». Третий же засмеялся и говорит: «А я в двухтысячном году фамилию на «Питерский» поменял. Теперь для меня все двери открыты.

— Кавказцев, вероятно, тоже не любите, потому что они кавказцы? Или, может, из-за особой формы носа? — спросила она ехидно, протягивая кавалеру сумку с купальником и полотенцем.

— Кавказцев, за редкими полезными для России исключениями, — Иван Фомич повесил сумку на плечо, — не люблю потому, что они по нашей русской земле стаями ходят и ведут себя нагло, как стая. В той же Москве — каждый малолетний кавказец в черной шапочке ходит, надвинутой на глаза. Шапочка — их опознавательный знак, вроде как стайный признак. А мы со своей великорусской терпимостью, хоть и давимся, но все это… — не решился дать определение, — проглатываем, а пространство и богатства наши им по кусочкам отдаем. Ведь, к примеру, тот же главный грузинский олигарх… как его… — Иван Фомич наморщил лоб, — на букву «П», с труднопроизносимой фамилией… разве ж на мандаринах и вине многомиллиардное состояние сделал? А можете представить, чтобы на кавказском телевидении русские ведущими передач были? Или крупными бизнесменами на их территории и за их счет? Вот и я тоже не могу, — сказал он, не дожидаясь ответа Александры. — И это их государственная политика. А наше государство им всем объятия раскрывает и предлагает дружить семьями, как в советское время. А у них давно уж своя семья, у которой цель — не дружить, а устроиться на нашей территории и корни здесь пустить. У них с российскими паспортами, регистрацией и трудоустройством проблем нет. Достаточно одному корешку зацепиться — глянь, а уж тут целый куст вырос! А миллионы русских в бывших странах СНГ маются. Своих собирать надо и помогать всячески, и с жильем и с работой, — назидательно сказал он. — В них наша сила! Вот те же американцы, хоть и не люблю я их, поднялись как страна эмигрантов, но теперь кому свое гражданство дают? Выдающимся либо полезным для себя людям. А в Европе посмотрите. Погромщики в капюшонах кто? Коренные французы? Нет, вон они, — указал он головой в сторону арабов, хлопочущих у стола. Можете себе представить, чтобы европейцы, живущие в арабских странах, такой бардак на улицах устроили, как они в Париже? Да их бы арестовать не успели! Коренное арабское население само бы порядок навело. А мы, русские, по сути, одиночками стали. Общины разрушили и от коммуны отказались. Объединяемся только в большой беде. По принципу: «Пришла беда — открывай ворота!» — раскинул руки. — Дур-рацкая пословица! Ворота от беды закрывать надо. Заблаговременно. А не ждать, пока она тебе в кровать залезет. Ой, гляньте, люди добрые! Кругом беда! И под одеялом, и под подушкой, и под матрацем! — артистично запричитал он, аккуратно ступая по песку, норовившему насыпаться в ботинки.

— А мне кавказцы нравятся, — сказала Александра. — У них, за редким исключением, мужские качества сохранились, достоинство, уважение к старшим и женщинам. А то, что вы стаей назвали, так это вовсе не недостаток, а достоинство. Это правильные семейные, родовые и племенные связи, когда лучше погибнуть, чем родовую честь уронить, и которые мы — русские тысячу лет назад во времена уничтожения язычества потеряли.

— А вот мы, например, здесь уважительно к местным обычаям относимся, — не сдавался Иван Фомич. — Кресты православные на обозрение не выставляем. Агрессивными стаями по городу не рыскаем. Женщины наши — их правила стараются соблюдать. Исламской накидки.

— Сухой закон еще, — все-таки не удержалась Александра, в глазах которой блеснули озорные огоньки.

— А что? — Иван Фомич приостановился. — Мы с бутылкой водки по улицам не бегаем. Мы у себя внутри пьем. По национальной традиции, — задрыгал ногой, пытаясь вытрясти песок из ботинка.

— Не бережете вы обновку, Иван Фомич, — попыталась Александра перевести разговор на другую тему.

— Съедят они нас с помощью китайцев и мировой закулисы, если по национальному признаку не объединимся, — сделал горестный вывод Иван Фомич. — Да только где она — объединительная идея? Нет ее! В футбол и тот играть разучились. Впору варяга тренером брать. При Сталине, хоть и не одобряю я его по многим вопросам, как играли! Бились! Не на жизнь, а на смерть!

— Вот именно, что на смерть, — сказала Александра. — Да бросьте вы, Иван Фомич! Такая красота вокруг! — она взяла собеседника за локоть, остановила и развернула лицом к морю, настойчиво пытаясь сбить его с политического курса беседы. — Взгляните! Гармония солнца, воды и песка. Разве не видите?

Иван Фомич, разгоряченный беседой, равнодушно посмотрел вокруг. Частью природы почувствовать себя не смог, поэтому решил вернуться к началу разговора:

— Ну, и чего этот ваш Асмус?

— Мой Асмус — передразнила его Александра, — сравнивал читателя с моряком, бросающим лот в море. Каждый достигает той глубины, на которую рассчитан его собственный лот.

Иван Фомич замолк, видимо, пытаясь осмыслить, нет ли какого-нибудь скрытого подтекста в высказываниях Асмуса.

Александра приветливо помахала рукой доктору Али, энергичными жестами приглашавшего их к столу.

— Не очень увлекайтесь едой, — указал Иван Фомич взглядом в сторону накрытого стола, — а то нам с вами, — посмотрел на наручные часы, — в семнадцать ноль-ноль надо будет еще на одно важное мероприятие заглянуть. Да ничего страшного, — пояснил он, заметив вопросительный взгляд Александры, — вам выступать не надо. Вечер воспоминаний о русской эмиграции.

Раскладной столик, покрытый цветастой бумажной скатертью, разноцветная праздничная разовая посуда, аппетитные салаты, свежие овощи, обжаренные кусочки мяса и рыбы, разнообразные соусы в баночках, свежий лаваш — улыбчивые арабы подготовились великолепно.

— Хорошо-о! — потирая руки и оглядывая накрытый стол, воскликнул Иван Фомич, с хитроватым лицом фокусника извлек из пакета бутылку виски, но, поймав на себе взгляд Александры, видимо, вспомнил недавний разговор, окинул взглядом окрестности и торжественно добавил: — На природе!

* * *

— Ну, а теперь, — бодрым голосом сказал заметно посвежевший после вечера воспоминаний об эмиграции Иван Фомич, подхватывая грустную Александру под руку и ведя к машине, — поехали. Сегодня день рождения у одной известной танцовщицы. Нас пригласили. Вы такое не часто увидите. Веселье… без спиртного, — хмыкнул он.

Через пятнадцать минут они вошли в украшенный разноцветными гирляндами огней зал ресторана на окраине Александрии. Праздник был в разгаре. Взгляды гостей — мужчин и немногочисленных женщин были прикованы к сцене, на которой местный ансамбль азартно играл на барабанах, возвращая слушателей к далекому человеческому детству с плясками вокруг костра. Наконец, появилась именинница, голубоглазая красавица-брюнетка, продемонстрировавшая отличия восточного танца живота от европейских подделок. Хотя ее полноватая фигура и не соответствовала современному диетному стандарту красоты, но выглядела естественно и гармонично для сладострастного Востока. Веселье праздничной волной расплескалось по залу, наполнив до краев дальние уголки и закуточки, и захлестнуло гостей. Ритмичная музыка дергала за невидимые ниточки, привязанные к ногам и рукам, которые даже не пытались сопротивляться, а восторженно притопывали и хлопали в такт. К танцовщице несколько раз подбегали возбужденные гости и осыпали бумажными деньгами. Банкноты сыпались к ее ногам, закручиваясь в стремительную воронку танца, но их тут же бросались подбирать доверенные лица. Оказавшись около Александры, именинница неожиданно цепко схватила ее за руку и потянула за собой. Сопротивляться было неловко, да и не хотелось. Александра к всеобщему восторгу поднялась с места.

«Интересно, и что я буду делать дальше?» — весело подумала она, уже подняв руки и начав импровизацию на тему «любимая жена развлекает загрустившего красноармейца Сухова». А руки сами собой уже начали двигаться в такт музыке. Мысли отлетели прочь, чтобы не мешать отдаться магии танца телу, подхваченному зажигательным ритмом. Подбежавший араб, восторженно глядя на новую русскую «Гульчатай», под одобрительные возгласы и аплодисменты гостей осыпал ее дождем из купюр. Ощущения оказались неожиданными и приятными. Она рассмеялась и, непроизвольно повторяя движения танцовщицы, плавно переместилась к сцене, где откинув голову, закружилась в колдовской, шаманской круговерти. Дородный восточный красавец преклонных лет в белоснежном костюме, неотрывно глядя на нее маслянистыми глазами, вынул из петлички гвоздику и, несколько раз проведя ею по своему смуглому лицу, бросил к ногам Александры. Что означал этот знак — она не знала. Может, берут в жены, а может, предлагают стать наложницей? Поэтому гвоздику поднять не решилась, и на всякий случай двинулась в сторону Ивана Фомича, под восторженные рукоплескания гостей.

Внесенный в зал огромный торт со свечкой в центре, отвлек внимание публики. Свеча была немедленно отброшена и заменена на свернутую в трубочку денежную купюру, услужливо подожженную официантом.

Воспользовавшись возникшей суетой, Александра быстро вернулась на место.

— Ну, вы даете! Прям переплюнули. Где учились? — Иван Фомич налил воду в бокал и протянул запыхавшейся от энергичного танца Александре.

— Импровизация на восточную тему, — обмахиваясь салфеткой, небрежно сообщила та. — Фантазия, извлеченная из подсознания, — отпила глоток воды из бокала. — Скажу откровенно, мне понравилось! А вы? Почему деньги, честно мною заработанные, не собирали? — не отказала себе в удовольствии подразнить спутника.

— Да-а… ну вы и женщина… — уклонился тот от ответа и наколол на вилку кусочек дыни. — Во, смотрите, араб ваш к вам направляется, — проглотил дыню. — Еще где-то гвоздику откопал. Сейчас в свой гарем звать будет. Пойдете пятой женой? — захохотал он, бросив вилку на стол. — Ладно, приду на помощь. Так и быть. Скажу, что ревнив и разговаривать с посторонними не разрешаю.

— Вот спасибо, век не забуду! — Александра, приветливо улыбнулась арабу, передавшему ей через Ивана Фомича гвоздику и восторги по поводу танца, которые были понятны даже без перевода. В гарем звать не решился, хотя смотрел выразительно.

* * *

В Каир возвращались вечером. Доктор Али на своей «мицубиши» отстал. Завел двигатель, но почему-то остался стоять у дома, откуда они тронулись в путь.

— Он двигатель машины, как обычно, прогревать будет, — невозмутимо пояснил Иван Фомич. — Положенные десять-пятнадцать минут. Температура в Александрии ведь ниже тридцати пяти. Значит, будет прогревать, — усмехнулся он.

Заметив изумление на лице Александры, пояснил:

— Доктор у нас, еще в Советском Союзе, на факультете автомобильной техники учился. А человек он педантичный. Скорее всего, прочитал инструкцию. По эксплуатации тяжелой техники за Северным полярным кругом. Там, видно, и написано было, что при температуре ниже тридцати пяти — прогревать долго надо. Только без знака минус написали, — Иван Фомич хмыкнул. — Потому, что нашим людям и так все ясно. А доктор — человек обстоятельный. Прочитал, запомнил, с тех пор и мучается.

— А объяснить не пытались? — сочувственно поинтересовалась Александра.

— А-а, — махнул рукой Иван Фомич. — Пытались пару раз. Да только он не верит, бормочет «мишмумкен», что означает «невозможно», и к тому же еще обижается. Говорит: «Я не богатый, чтобы мотор загубить».

Монотонный звук двигателя «тойоты» убаюкивал. Тишину нарушало только негромкое похрапывание борца за национальное достоинство россиян, вольно разметавшегося на заднем сидении. Александре же не спалось. Она с детства не могла спать в машине, вероятно, боясь пропустить что-нибудь важное по пути. А здесь, не смыкая глаз, следила за дорогой и посматривала на водителя еще и потому, что помнила регулярные сообщения российского телевидения о частых авариях на египетских дорогах. Южная ночь, бесцеремонно накрывшая землю прохладными ладонями, навевала грустные мысли. В этом, вероятно, была виновата и лекция, посвященная первой волне русской эмиграции в Египет, на которую они с Иваном Фомичем поехали после пикника на берегу.

«Что остается после людей? — грустно размышляла она, разглядывая унылый в многовековой неизменности пейзаж, пробегающий за окном машины. — Что осталось после русских, чьи кости лежат в египетской земле? Память? Нет… Или почти нет… Память — привилегия избранных. Хотя, что остается от избранных? Надгробья? Памятники? Портреты? Имена на мемориальных досках на домах, где они жили, страдали, радовались, суетились в желании быть замеченными и услышанными? И что окружает их всех теперь? Пустота. И — равнодушие. Равно-душие. Всем душам — поровну. Каждой — по кусочку пустоты».

Поморгав фарами, их обогнал автомобиль доктора Али, перестроившийся перед ними.

— Доктор Али! — весело ткнул пальцем в лобовое стекло водитель Мохаммед.

— Я вижу, — улыбнулась Александра. — А давайте-ка включим музыку, — протянула водителю магнитофонную кассету.

— Доктор Али дал мадам в машине слушать? — уточнил водитель.

Она кивнула.

…Вечные звезды, рассыпанные по небосклону, вместе с ней вслушивались в древние коптские песнопения…

* * *

Почти всю дорогу в поезде из Александрии до Каира Соловьев провел в полудремотном состоянии. Мысли были ленивы и неспешны под стать мерному постукиванию колес, неторопливому покачиванию вагона и монотонным пейзажам за окном. Хотя он испытывал нетерпение от приближения к неизвестному ожидаемому, но приглушал чувства и эмоции, стараясь аккумулировать силы и энергию, которые вскоре надлежало истратить. Приник к окну только перед Каиром, когда за стеклом поплыли треугольники пирамид…

Номер в скромной каирской гостинице «Аббат» оказался неожиданно дорог и пылен. Во всем проглядывала восточная экзотика и та непосредственность, которая поначалу не вызывает раздражения, а воспринимается как нечто естественное и неотъемлемое — подобно яркому солнцу и понурым пальмам, пронзительным призывам муэдзинов к молитве, пряным ароматам, рождавшимся от смешения десятков незнакомых запахов, ящерице, испуганно юркнувшей в щель между шкафом и стеной, несвежему полотенцу, которое «Только что было чистым!» и песчаной пыли на мебели, потому что «Кругом пустыня!» И с этим невозможно поспорить, потому что на западном берегу Нила за пирамидами к югу действительно — Ливийская пустыня и море песка.

Отказавшись от обеда, Соловьев вышел на улицу и замер, ошеломленный накатившими на него все еще непривычными звуками и пестротой одежд, среди которых его черный сюртук и высокая шляпа казались нелепыми пришельцами оттуда, где все чопорно, церемонно, серо и буднично. Он перешел улицу и оказался на набережной Нила среди шумных, словоохотливых и приветливых местных жителей и множества жующих морд верблюдов, ослов и лошадей. К нему сразу же подскочил одетый в длинную серую рубаху до пят улыбчивый араб в тюрбане на голове и с радостным возгласом «Дахабие» указал на покачивающуюся на волнах лодку. Он так убедительно говорил и размахивал руками, что уже через минуту Соловьев очутился на фелюге у Мохаммеда, который, ткнув себя пальцем в тощую грудь, несколько раз повторил свое имя, а потом добавил к нему непонятное «Марак бе». Соловьев тоже весело ударил себя ладонью по животу и сообщил, что он — Владимир .

— «Фелад-эмир», — старательно повторил Мохаммед и снова желтозубо заулыбался.

«Ну да, в арабском же нет буквы „в“»— вспомнил Соловьев рассказ антиквара о «тарабарском» языке.

На мачте фелюги заплескался парус, она вырулила на середину огромной реки к таким же остропарусным лодкам и то ли сама поплыла по течению, то ли берег поплыл мимо нее плоскокрышими домами, дворцами, садами и свечами минаретов. Вскоре слева из серо-зеленых пальмовых рощ поднялись пирамиды Гизеха, манившие мнимой близостью и издали не казавшиеся великими.

«Завтра же туда пойду», — решил Соловьев и показал Мохаммеду рукой, чтобы разворачивался обратно…

* * *

Настойчивый звонок местного телефона разорвал тишину квартиры.

— Не зайдете? — голос Ивана Фомича был устало глух. — Я в кабинете.

— Прям щас? — она посмотрела на часы. — Полдвенадцатого уже.

— Мы так работаем, — то ли похвалился, то ли пожаловался он. — Днем отдыхаем, а с семи — снова все на ходу. Очень много работы. А меня весь день не было из-за этой Александрии. Так зайдете?

Она накинула шаль и спустилась на третий этаж.

Иван Фомич с озабоченным видом сидел за столом, обложенный стопками бумаг. Увидев Александру, радостно поднялся навстречу.

— Ну, Александра, как вам тут у нас работается? — задал он вопрос, явно рассчитывая на похвалу.

— Все нормально, Иван Фомич, спасибо. Я бы только хотела, — она опустилась в кресло, — еще раз попросить: давайте оформим какой-нибудь договор на оплату квартиры. Я не очень уютно себя чувствую, как приживалка какая-то. И у вас могут быть проблемы — поселили у себя в представительской квартире…

— Именно у себя! — он постучал концом карандаша по столу. — Пока я здесь, можете жить спокойно. Здесь я решаю все. Никакие бухгалтерии мне не указ! — строго погрозил пальцем в сторону соседнего кабинета.

— Ага, значит, уже есть проблемы? — предположила Александра.

— Да-а… — Иван Фомич небрежно махнул рукой. — Бабские штучки. «Она, что, так и будет у нас жить?» — передразнил он кого-то. — Чепуха. Вот лучше посмотрите наш отчет за прошлый год.

Протянутая папка, завязанная на тесемки, с трудом вмещала содержимое.

— Посмотрите, может, посоветуете чего. Мы вкалываем — будь здоров! Нагрузка сумасшедшая! Да еще делегации — то одна, то другая. И все надо на достойном уровне организовать, устроить, проконтролировать, проводить! А нервотрепка знаете какая? Звонят, допустим, говорят — приезжает такой-то, организуйте встречу на высоком уровне. Бегаешь, договариваешься, письма пишешь, согласовываешь с египтянами программу, все сделаешь — а наш человек не приезжает. Без комментариев. Нет его и все тут. А я-то тут! А мы-то тут! — распалился он. — Один раз такое произойдет, другой раз, а потом как на меня смотреть египтяне будут? Как на балаболку? А что я могу? Как объяснить? Сказать, что московскому начальству наплевать на договоренности? Это я так, простите, просто чтоб вы не думали, что мы здесь только виски пьем! — скорбно сказал он.

Дверь кабинета неожиданно распахнулась. На пороге с торжествующим видом стоял Зам с файловой папкой в руке и бутылкой виски под мышкой.

— Penis coronat opus! — провозгласил он и, подойдя к столу, гордо положил перед начальником файловую папку с несколькими листками бумаги.

— Что-что? — переспросила изумленная Александра, когда-то старательно изучавшая латынь в институте.

— «Конец — делу венец»! — перевел довольный Зам, пряча хитрую улыбку.

— Не penis, а finis! — рассмеявшись, поправила Александра.

— Вот и я говорю: «конец… отчету», — благодушно согласился Зам, опускаясь на диван и сразу принимаясь откупоривать бутылку.

— Отчет что ли принес? — поинтересовался Иван Фомич и осторожно, словно боясь подвоха, вынул листы из папки. — Так на завтра же договорились.

— Смог сегодня! — самодовольно заявил Зам. — Досрочно. Потому что завтра точно не смогу, — он деловито принялся наполнять стаканы.

— Я пить не буду, — решительно помотала головой Александра.

— Так у меня ж день рождения, — радостно сообщил досрочно отчитавшийся.

— У кого? — изумленный Иван Фомич принялся торопливо перелистывать еженедельник.

— У меня, — Зам деловито посмотрел на часы, — через пятнадцать минут. Я появлюсь на свет в очередной раз. К всеобщей радости окружающих, — грустно сообщил он, явно копируя ослика Иа-Иа из мульфильма. — Совсем ничего не пьешь? — протянул Александре наполненный на треть стакан. — Держи. Надо выпить. За меня. Один глоток.

— Поздравляю, — растерянно проговорила Александра, бросив вопросительный взгляд на Ивана Фомича.

— И я, как руководитель коллектива от имени всего коллектива поздравляю! — шеф без препирательств опустошил стакан и откинулся на спинку кресла.

— Анекдот! Рассказываю! — хитро прищурился Зам, поигрывая ямочками на щеках. — Француженка в Москве, в ресторане. Обращается к официанту. Как, говорит, мне домой добраться? Он отвечает — в метро. Выйдете, букву «М» увидите, это значит метро. Она, бедолага, вышла из зала, смотрит — две двери — «Эм» и «Жо». Открывает дверь с надписью… тьфу, блин, пролил! — рука Зама дрогнула в момент очередного наполнения стаканов. — Открывает, значит, с надписью «Эм». А там — мужик, грузин у писсуара…

Александра демонстративно закрыла уши ладонями.

— Пойду я, Иван Фомич. Не терплю пошлых анекдотов.

— Сидите-сидите! — Иван Фомич подскочил в кресле. — Ну, что это такое?! — округлив глаза, выразительно взглянул на Зама. — Потом доскажешь!

Александра все же решительно поднялась с места.

— Я, Александра, вас провожу! — Иван Фомич поспешно обогнул стол.

— Да что вы? Что там провожать-то? Два шага. Спасибо, — она направилась к двери.

— Нет. Провожу. Вот мы воду вам купили питьевую, — указал на упаковку в углу комнаты. Не тащить же шесть бутылок такой хрупкой женщине, как вы. А еще — отчет на просмотр, — подхватил папку со стола.

— А че, и я могу проводить! — весело дернулся Зам.

— Сиди уж! — отмахнулся Иван Фомич. — Ты дорогу к ней вообще забудь, — глянул выразительно. — Без меня. С вами тут греха не оберешься.

Зам развел руками и сделал вид, что изучает надпись на бутылке.

— Рад я очень, что вы к нам приехали, — сказал Иван Фомич, когда они вошли в лифт. — Знаете, как глоток свежего воздуха.

Александра удивленно посмотрела на провожатого, прижимавшего к груди упаковку с водой.

— Вы просто богиня какая-то, — смущенно продолжил Иван Фомич. — Богиня Изида! Ну, или какое-то ее воплощение, — уточнил он. — Вам, Александра, служить хочется, оберегать, поклоняться. Вы такая…

Двери лифта открылись.

— А мне ваша жена очень понравилась, — прервала его Александра, пытаясь перевести разговор, — сильная и цельная.

— А, жена… — махнуть рукой Ивану Фомичу помешала упаковка с водой. — Мы с ней давно практически чужие. Стирает, готовит, за мной ухаживает. Ну, она мне, конечно — соратник. По духу мы с ней близки. Если б не была, как я, патриотом, ушел бы. Это — да… Я что говорю… — бросил растерянный взгляд на Александру, переминаясь с ноги на ногу. — Вот … угораздило… на старости лет… Такие вот дела! — опустив голову, пробормотал он и поставил упаковку воды около двери.

Александра растерялась.

— Спасибо, Иван Фомич, что проводили, — сделала вид, что не поняла смысл его сбивчивого признания и вставила ключ в замочную скважину.

— Спокойной ночи! — обреченно произнес тот и, не дожидаясь, пока она откроет дверь, засеменил к лифтовому холлу.

Александра вошла в комнату и решительно выдернула из розетки провод местного телефона…

* * *

Утром, когда Соловьев спустился завтракать, у стойки портье к нему обратился невысокий мужчина с пышными усами.

— Мсье англичанин? — спросил он, бросив взгляд на костюм Владимир а.

— Русский, — Соловьев приветливо улыбнулся. — Но только что из Лондона. А вы по-моему…

— Жак Нурье, — представился незнакомец. — Специалист по арабскому языку. Всегда к вашим услугам.

— Это же просто замечательно! — восторженно воскликнул Соловьев. — Скажите, мсье Жак, что означают слова, которые можно услышать практически на каждом шагу? — достал из кармана блокнотик и начал листать. — «Бакшиш» я уже и сам понял, что вознаграждение. А вот к примеру «халас»?

— «Халас» — означает «конец какого-либо дела», — важно сказал француз.

— А «меши»? — спросил Соловьев.

— «Меши» — это все равно, что согласие на что-либо.

Разговор они продолжили уже за завтраком, в ходе которого выяснилось, что услышанное вчера «марак бе» — это «моряк», а «эмши» означает «уходи» или «проваливай». Соловьев почти ничего не ел. Задавал и задавал вопросы, записывая в блокнотик слова и выражения, которые должны были помочь ему объясняться с местными жителями в предстоящем походе к пирамидам, куда француз посоветовал ему отправиться из гостиницы в фаэтоне до Булака, там — переправиться через Нил по мосту Каср-эль-Нил, ну а дальше — самому подобрать удобное средство передвижения.

— Ослик вам может и не подойти, — весело сказал француз, явно намекая на длину ног Владимир а. — Поезжайте на лошади либо верблюде. И будьте осторожны, мсье Соловьев. Подобно тому как Египет пожирал вторгавшиеся в него народы, сейчас такое нередко происходит с неопытными путешественниками. Впрочем, думаю, путешествие не займет у вас целого дня, — обнадежил он.

Фразу, сказанную мсье Нурье, Владимир смог оценить в полной мере только после трех часов дороги по песку верхом на заморенной старой лошади. Та совсем неохотно передвигала ноги, делая каждый очередной шаг как последний. Пирамиды, до которых вначале показалось, рукой подать, будто вовсе не хотели приближаться, а солнце припекало все сильнее и сильнее, будто нарочно собрав все свои лучи на его темном пальто. Однако все на свете имеет свой конец. Настойчивым требованием «бакшиша» у подножия великого чуда света — Акхуд-Хуфу окончилась и эта поездка.

Соловьев снял шляпу и, задрав голову, посмотрел вверх. Туда уходили бесчисленные каменные ступени, похожие на лестницу в голубое небо, в котором нет ничего, кроме необозримости и бесконечности.

«Иду, — решил он, почувствовав почти мальчишеский восторг от предстоящего преодоления самого себя. — Хватило бы только сил», — подумал он и огляделся по сторонам.

Словно услышав его мысли, к нему со всех сторон подлетели феллахи и загомонили и замахали руками, предлагая помощь. И вот уже двое из них, побойчее и помоложе остальных, похожие друг на друга, как братья-близнецы, ловко взобравшись на первую ступеньку, рванули его за руки вверх, а двое других принялись подталкивать под спину.

— Ялла! Ялла! — дружно восклицали они в такт движениям, втаскивая его на очередную ступеньку. Примерно на сороковой ступени сделали перерыв. Отдышались и снова, подхватив его руки, с веселыми криками потащили выше по им одним известному пути. Он не смотрел по сторонам. Вверх и только вверх было нацелено его желание.

— Ялла! Ялла! — серые массивы камня уходили ему под ноги один за другим. Ступеней через тридцать — снова остановка и беглый взгляд вокруг с головокружительной высоты, откуда уже нет хода назад, а только вверх.

— Ялла! Ялла! — и вот уже немного осталось до вершины, но сердце бьется, как пойманная птица, и воздуха уже не хватает. И феллахи уже не туземцы вовсе, а ангелы, поднимающие его на вершину то ли пирамиды, то ли собственной души. Один из братьев указал на отметку на камне и сказал: «Наполеон».

«До этой черты поднялся великий император, — понял Соловьев. — До вершины не дошел. Хотя говорят, и эту надпись просто приказал сделать, не сумев вовсе преодолеть высоту. А я — дойду!» — подстегнул он себя и вспомнил отца, который любил повторять, что самое трудное в жизни — довести начатое дело до конца. Снова протянул руки проводникам.

— Ялла!…

… Вершина! Площадка метров десять на десять и шест посередине, обозначающий первоначальную вершину пирамиды. И ощущение неимоверного счастья! Дымчато-пыльный Каир с сотнями минаретов, серо-зеленая дельта Нила, пальмовые рощи, пирамида Саккары, а на юг — бесконечная Ливийская пустыня, в песках которой умирает закатное солнце.

— Хатар! — услышал он голос одного из феллахов, который, нахмурив брови указал рукой в сторону пустыни.

— Мот! — дружно закивали другие.

— Сер! — сказал один из братьев с тревожной вибрацией в голосе…

* * *

Настойчивый стук в дверь спугнул солнечного зайчика, незаметно проскользнувшего в щель между шторами и уютно устроившегося на щеке Александры. Она неохотно открыла глаза. Может, послышалось? Стук повторился. Завернувшись в простыню, подошла к двери.

— Кто-о там? Что опя-ять случилось? — спросила с интонацией, способной отпугнуть любого.

— Мадам, — голос из-за двери звучал взволнованно. — Фан Фомич просит снять телефон, не может мадам зфонить, мадам не слышит.

Включенный в гостиной телефон через мгновение осчастливил трелями звонка.

— Александра, у вас все нормально? — голос Ивана Фомича был бодр.

— Иван Фомич, — почти простонала она, — сколько времени?

— Девять тридцать, — ничуть не смутился он. — Все уже на ногах.

— Может все и на ногах, а у меня — свой режим, я люблю по ночам работать. Просила же мне лишний раз по утрам не звонить.

— Я беспокоюсь, — извиняющимся тоном проворковал он. — Кстати, вы посмотрели наш отчет за прошлый год? — спросил строго, видимо, решив взять инициативу в свои руки.

«Господи, какой отчет по утрам, Иван Фомич? — хотела воскликнуть она, но вовремя удержалась, внезапно проснувшимися мозгами осознав, что так говорить нельзя. — Конец подкрался незаметно, — тоскливо подумала, почему-то вспомнив вчерашний афоризм зама. — Теперь я его жертва. Новый зам по отчетам».

Времени на решение было мало, но ставка слишком высока. «Они вчера отмечали день рождения!» — озарила голову спасительная идея.

— А… отчет, — проговорила она небрежно, — посмотрела и вам же на стол ночью положила… справа возле пепельницы, — точно указала она место, потому что детали в импровизации особенно важны.

Замешательство и шуршание перекладываемых бумаг ясно свидетельствовали — снаряд попал в цель.

— У вас дверь в кабинете почему-то открыта была, — сообщила как бы между прочим.

Воцарившаяся в трубке тишина ясно говорила, что противник дрогнул.

«Жаль, что у меня не видеотелефон», — подумала Александра, уже ощущая пряный вкус триумфа.

— Там кое-какие комментарии и предложения, я их на листочках написала клеящихся. Надеюсь, вы не потеряли? — грозно поставила она победную точку.

— А, вот, вижу, — наконец, с фальшивой радостью в голосе пробормотал Иван Фомич, в смятении покидая поле боя. — Ну, спасибо. Та-ак… — он еще пошуршал бумагами. — О-о, я смотрю, вы внимательно все проработали. Прочитаю, потом откомментирую.

Короткие гудки в трубке прозвучали как фанфары, возвестившие об окончательной победе.

Александра вернулась в спальню и рухнула поперек кровати. Сон был сломан. День, похоже, тоже.

Новые телефонные трели заставили ее вернуться в гостиную.

— Да! — рыкнула она в трубку.

— Забыл сказать, — голос Ивана Фомича звучал заискивающе, — вами тут все утро пресса египетская интересуется. Журналистка одна. Говорит, вы знаете. Просила позвонить.

* * *

— …И тогда Фарух выскочил из ворот гаража, расположенного поблизости от храма Девы Марии, и, указывая своему напарнику перебинтованным пальцем на фигуру монахини в белых одеждах под куполом храма, собиравшуюся броситься вниз, закричал что есть сил: «Не прыгайте! Не прыгайте! Я вызову пожарных и полицию, а ты беги за священником отцом Константином!» — приказал он товарищу, — молоденькая египетская журналистка с красивым именем Нихад неуверенно улыбнулась, словно все еще сомневаясь, а стоило ли вообще все это рассказывать Александре, но, увидев, что та слушает внимательно, продолжила:

— На шум стали собираться прохожие. Вдруг одна из подбежавших женщин воскликнула: «Это же наша Богоматерь пришла!» И в тот же миг в небе появились несколько, будто сотканных из света, голубей… — она замолчала, поглядывая на Александру. — Мне понравилась твоя лекция в Александрии, — сказала она. — Все было логично и убедительно с медицинской точки зрения. Но то, о чем я рассказала — действительно было. И вряд ли это можно считать массовым психозом. Событию есть сотни свидетелей, причем, с вполне рациональным умом. Хочешь съездить в Зейтун? Там, кстати, живет моя тетя, которая все видела сама и с радостью расскажет свою историю. Я на машине.

Александра кивнула. Хотя событие не имело прямого отношения к ее теме, обижать Нихад не хотелось.

… — Сколько лет прошло, а до сих пор не могу говорить об этом без волнения, — сидящая перед ней худенькая женщина с темными, похожими на черный виноград глазами, теребила край рукава. — Было мне тогда почти тридцать. Замужем уже лет десять — а детей все не было. Что только ни делала, к каким врачам ни ходила — причину определить не могли. — Она скорбно поджала и без того узкие губы и, опустив глаза, замолчала, словно перенесясь в то время.

Александра не стала ее торопить и огляделась. Комната, в которой они расположились, была залита солнечным светом. «Счастливые люди египтяне! — подумала она. — Каждый вечер, засыпая, они твердо знают — завтра их разбудит солнце. Насколько же нам в России не хватает света! Может, и люди у нас хмурые из-за туч, нависших над головами? А может серое небо — наказание за наши серые души?» — усмехнулась она.

— Помню, — женщина подняла глаза, — ходила по улицам и на маленьких детей смотреть не могла. На пальчики их крошечные. Не могла поверить, что у меня в доме никогда не поселится детский смех, — продолжила она дрогнувшим голосом. — И вот… хорошо помню тот вечер — 12 апреля. С мужем как раз на эту тему разговор был. Сложный. Я расплакалась и к окну отвернулась, вдруг вижу — за домами свет необычный. В тот день на небе полная луна была, — пояснила она, — но свет этот не от нее исходил. Да и другой он был. Голубоватый и яркий. Будто подтолкнуло меня что. Бросилась к двери на улицу. Уже потом заметила — муж за мной побежал. Прошла несколько домов и оказалась перед храмом Девы Марии. Смотрю — там уже люди собрались, кричат, на небо показывают. В глазах одних — страх, других — восторг. А я сама, когда шла, только на небо смотреть и могла.

Она снова замолчала. В ее глазах словно появился отблеск того света. Легкая улыбка коснулась губ, морщины разгладились.

— Вижу — над куполом в свечении женская фигура в широком покрывале. Сначала неподвижная была. А потом качнулась и как-то в сторону поплыла. Двигалась как живая. Только стояла, как на полумесяце. Чувствую, муж меня за руку схватил, вот здесь, — она показала на худенькое запястье. — Так крепко схватил — синяк потом был. Смотрю я на это чудо, и такое на душе происходит,… — она смахнула рукой слезу, выступившую в краешке глаза. — Я же без матери росла. Умерла она, когда мне было всего пять лет. А здесь — будто мать свою вижу. Такое тепло внутри, такой покой наступил. И счастье огромное. Люди все больше и больше подходят, шум вокруг, а я смотрю и пошевелиться боюсь. Не знаю, сколько мы так стояли. Времени словно не было. Я возьми и прошепчи: «Сына я хочу. Очень я сына хочу. Помоги мне». Слезы по щекам текут, — женщина провела ладонью по лицу. — Долго мы там стояли. Потом показалось — голубь над ее головой появился. Такой же свет от него исходил. Дома не помню, как оказались. А через месяц, — ее лицо озарилось улыбкой, — врачи сказали мне, ребенок у меня будет… Не я одна такая. Чудеса со многими она, Богородица Зейтунская, сделала. Больных излечила. Фарух, тот, кто первым Богоматерь увидел, на следующий день пошел к врачу, и обнаружилось, что палец его, пораженный гангреной, ампутировать не нужно. Главное же — Богоматерь веру дала, — рассказчица перекрестилась. — Вера — ведь самое главное. Верить надо. После того дня еще много раз Она являлась. Тысячи людей видели. Со всего мира приезжали, — она улыбнулась. — А мы с мужем приняли христианство. А в январе сын родился»…

— Пойдем в храм? — спросила журналистка у выхода из дома, протягивая Александре предусмотрительно приготовленный головной платок. — Отсюда недалеко. Как говорят, лучше один раз увидеть, чем…

— У нас тоже есть такая поговорка, — кивнула Александра.

«Почему именно над Зейтунским храмом? — спрашивала она себя по дороге. Хотя, наверное, когда речь идет о чуде, вопрос «почему именно здесь?» звучит неуместно. Богородица испокон веков во всех христианских странах — покровительница и защитница. А слабые и немощные всегда верят в чудеса и ждут их. Почти все чудесные явления предполагают исцеление, защиту либо сбывшиеся пророчества. Этим собственно и пользуются шарлатаны, делающие деньги на слабых. Продавцы небесной благодати. Точнее, спекулянты».

Накинув платок на голову, она вошла в храм Девы Марии, подняла голову вверх и замерла…

… Время перестало существовать. Александра сидела на старой церковной скамье и не могла оторвать взгляд от купола. «Я есть все, что было, все, что есть, все, что будет», — вспомнилась прочитанная когда-то фраза о богине Исиде. С купола храма в обрамлении звезд на нее смотрела Великая Мать…

* * *

— Все по мужик-а-ам бегаешь? — услышала Александра, едва войдя в фойе дома. — Вырвалась, так сказать, на свобо-оду? На оперативный простор? Но мы, тс-сс… — Зам, покачнувшись, поднес палец к губам. — Мы ж понимаем. Женщина без секса… что рыба без сковородки! — изрек он и задумался, видимо, пытаясь осмыслить созданный художественный образ: рыба, раскаленная сковорода и наслаждение. Что-то явно было не так — компоненты никак не складывались в логичную картинку. — Молчу! — наконец, сказал он и постучал себя кулаком в грудь. — Могила! Клянусь!

Александра поморщилась. Очередной разговор с Замом не входил в ее планы. Хотелось спокойно поразмышлять в одиночестве. Скользнув по остряку недовольным взглядом, направилась во внутренний дворик.

— Чего, обиделась? — последовал тот за неразговорчивым объектом внимания. — Не обижайся. Я шу-тю! Вот такой я недоразвитый — все шу-тю и шу-тю. Жена на меня ворчит, а я — шу-тю. Хочешь, анекдот расскажу? Ну, очень приличный, — на всякий случай пообещал он. — Ей-огу! Очень, — размашисто перекрестился.

Александра приостановилась, недоверчиво разглядывая Зама.

«Интересный тип, — думала она. — Глаза умные, цепкие, хитрые. Сразу и не поймешь, на самом деле таков, или хочет казаться захмелевшим простачком. Профессиональная маска? Или найденная однажды удобная форма, за которой можно спрятать внутренний надрыв?»

— В общем, встречаются два приятеля, — начал Зам. — Один другого спрашивает: «Ты чего такой грустный?»

— Второй отвечает: «Да вот пошли с мужиками на кабана охотиться. Кабан не пришел. Ну, мы и нажрались как свиньи… — рассказчик сделал паузу, означавшую приближение кульминационного момента. — И тут пришел кабан», — трагическим голосом закончил он и загоготал.

Александра поощрительно улыбнулась. Нельзя же расстраивать человека, который, может впервые в жизни, рассказал не скабрезный анекдот.

Зам вдруг замолк, поднял голову и посмотрел на окна третьего этажа.

— Тихо… Всем лежать! Уходим в подполье! — прошептал он и, схватив Александру за руку, потащил к входу в здание.

— Куда ты меня тащишь? — с трудом вырвалась она. — Чуть руку не вывернул! — все же продолжила идти за ним, потирая кисть руки.

— Ну, прости уж дурака! — запричитал подпольщик. — Прости, а то не выживу! Не доживу до светлого завтра! — он остановился в вестибюле. — Там, — поднял глаза вверх, — живет наша главная… знайка. Неленивая тетка, прямо скажем! — доверительно сообщил он. — Наша местная графоманка. Писать о-о-чень любит. И письма рассылать, — посмотрел многозначительно. — Не знает, дура, про пер-люстрацию. Хочешь анекдот? «Сидят трое в тюрьме…»

— Не хочу! — Александра снова сделала попытку уйти и решительно развернулась, столкнувшись лицом к лицу с Иваном Фомичом, вынырнувшим из-за простенка лифтового холла. Зам с неожиданной резвостью отскочил на шаг и развернулся, сделав вид, что увлечен осмотром окрестностей.

— Чего это вы здесь воркуете, а? — Иван Фомич выпятил нижнюю губку и оглядел голубку и спину голубка подозрительным взглядом.

Зам изобразил, что не слышит.

— А почему это ты стоишь ко мне спиной, когда я смотрю тебе прямо в лицо? — возмутился Иван Фомич.

Зам немедленно повернулся и старательно изобразил, в какой степени удивлен неожиданным появлением начальника.

— А что это ты на меня свое лицо вытаращил? — продолжил кипятиться Иван Фомич. — Ты у меня смотри, я где нормальный, а где и беспощаден! — он погрозил пальцем.

— Ой, Иван Фомич, — Зам продолжил изображать изумление, — вы прямо как Мефистофель — из-под земли!

Иван Фомич нахмурился, выпятил грудь и даже как будто стал выше ростом.

— Везде считается, я начальник — ты дурак, у нас получается, я — начальник, и я же дурак? — спросил он с грозным видом, надвигаясь на заместителя.

— Иван Фомич, дорогой, как хорошо, что я вас встретила! — решила разрядить обстановку Александра, обрадованная возможности отвязаться от Зама.

Глаза Ивана Фомича потеплели.

— Позвольте ручку поцеловать? — галантно склонился он.

— Мне? — из-за спины Александры с блудливой улыбкой вынырнул Зам. — Ну что вы, Иван Фомич, не стоит, — протянул жеманным голосом клубного гея и спрятал руки за спину. — В другой раз. На людях как-то неудобно.

Александра рассмеялась, представив уморительную картинку. Застигнутый врасплох Иван Фомич, замахал руками, что должно было означать «Изыди, нечистая сила!».

— А рубашечка у вас такая миленькая — голубая, — не унимался тот, войдя в роль лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией. — И вы сами тоже… такой миленький!

Иван Фомич, не найдя, что ответить, чертыхнулся. На его лице было видно сожаление по поводу отчета, сданного Замом слишком рано.

— Иван Фомич, мне надо бы авиабилет на другой день поменять, можете помочь? — согнав с лица улыбку, решила поддержать Александра расстроенного шефа.

— А это вот вашего дорогого друга просите, — указал рукой на заместителя. — Он у нас с Аэрофлотом и в футбол играл и водку пил. А я с ними не пил.

— Во-о-от, Иван Фомич, — Александра хитро улыбнулась, — вы все говорите, что у меня характер тяжелый. Если б это было так, я бы сейчас спросила: «Как, неужели в Египте есть люди, с которыми вы не пили?!», но ведь я этого не говорю! — подняла на него невинные глаза.

Зам захохотал.

Добрая улыбка озарила лицо Ивана Фомича, отчего он стал похож на ребенка, которого похвалил учитель.

— Вот язва, а? — глядя с восторгом, проговорил он. — И как Алексей Викторович вас терпит? Ему памятник надо при жизни ставить.

— Ага, — согласилась Александра. — Конную статую перед входом в министерство и бюст на родине. — Так что с билетом? Поможете? — повернулась к Заму.

— Тащи. Завтра сделаю! — весело пообещал тот.

— Так! Я иду домой. — Иван Фомич поправил папку с бумагами, которую держал под мышкой. — Перерыв — до девятнадцати часов. Прощайтесь, что ли.

— Может, мы не наговорились еще! — хмыкнул Зам.

— Нечего, нечего, — пробурчал Иван Фомич. — С вами тут греха не оберешься. Я Александре обещал вас от нее отгонять.

— Чего я, комар, что ли? — надулся заместитель. — Как билет поменять — так я, как воду в магазине купить — тоже я, отчет вот еще, — вспомнил он старую обиду, — а как поговорить по душам — сразу бац! — с силой хлопнул себя по лбу ладонью, — и комар.

— Не обижайся, — улыбнулась Александра и провела ладонью по его пухлой щеке. — Заранее спасибо за помощь. Я ценю.

— Эй, чего это такое? — возмутился Иван Фомич, шокированный фамильярным жестом богини. — Чего это вы?

Александра, уже направившаяся к лифту, обернулась.

— А что вы так удивляетесь, Иван Фомич? Человек полночи валялся в моей постели! Чего уж там теперь! Да, милый? — с нежной улыбкой спросила она Зама, который почему-то не обрадовался воспоминанию, а, напротив, поспешил ретироваться.

* * *

Соловьев шел в пустыню. В длинном черном английском пальто, цилиндре и с тросточкой в руках. Шел, не оглядываясь, туда, где «хатар», «мот» и «сер», которые, по словам Жака Нурье означали «опасность», «смерть» и «тайну». Шел туда, где Фаворский свет и где ждала его София. Встреченному утром в гостинице герою кавказской войны генералу Фадееву — человеку по-военному бойкому, развязному и самоуверенному, любителю каламбуров и острот сомнительного свойства, прибывшему в Каир по собственной воле еще в начале года для преобразования армии Хедива на случай войны с Турцией — сказал, что направляется в Фиваиду — на родину монашества для посещения аскетов-подземножителей. Не сказал только, что пешком, опасаясь, что Ростислав Андреевич станет отговаривать или того хуже — насмехаться над его неожиданным решением преодолеть одному более двухсот верст не по железной дороге.

Он вышел из гостиницы рано утром, когда солнечные лучи ласково пригревали левую щеку, и шел бодро уже несколько часов, за это время успев выбраться из Каира и углубиться в песчаную бескрайность. Правда, предместья Каира он преодолел верхом на надменном верблюде с видавшим виды сидением на спине, поверх которого был наброшен цветастый коврик, на которого он и был усажен добрым египтянином, видимо, решившим избавить путешественника от шумной ватаги ребятишек, сопровождавших Владимир а веселой гурьбой, дергавших его за полы и рукава пальто и требовавших «бакшиш». Но на окраине города феллах забеспокоился и остановил верблюда, указывая рукой в сторону пустыни и встревожено повторяя слова «хатар», «морт» и «бедуан».

— Ялла! Ялла! — попробовал подбодрить его Соловьев, показывая вперед, однако хозяин верблюда был непреклонен.

— Халас! — подытожил он дебаты и протянул руку. — Бакшиш.

— Какой тебе бакшиш? — возмутился Владимир . — Бросаешь меня посреди дороги и бакшиш тебе. Ничего не получишь! — строго сказал он, но все-таки положил в темную ладонь несколько монет, чтобы унять собравшихся вокруг феллахов, которые, размахивая руками, о чем-то возбужденно кричали — то ли сердились, то ли спорили между собой.

— Хатар! Бедуан! — напоследок встревожено сказал ему провожатый, словно прощаясь навсегда и даже недолго еще шел следом на отдалении, видимо, рассчитывая, что путешественник одумается и запросится назад .

— Иншаала! — беспечно помахал ему рукой Соловьев, сообщив, что полагается на волю Аллаха, и дальше пошел один. Идти было не очень легко — ноги вязли в песке, но это его не расстраивало. Главное, он был один, и никто не мешал размышлять. Время от времени, чтобы не сбиться с южного направления, он поглядывал на низкое ноябрьское солнце, которое хотя и поднялось совсем невысоко, но, кажется, уже собиралось покатиться вниз за Нил к западной кромке горизонта. Несколько раз он останавливался и, сделав маленький глоток воды из прихваченной с собой небольшой бутыли, оглядывал окрестности.

«Пустыня… — думал он. — Оглушающая тишина застывшего мира. Это песок или морские волны?» — спросил он сам себя, глядя на дюны, уходящие к дрожащей кромке неба, сразбросанными здесь и там иссушенными кустиками. — Наверное, когда-то здесь было море — безбрежное, как бесконечность и такое же опасное для беспечных. Потому путешествие через пустыню подобно мореплаванию, а верблюда называют «корабль пустыни». Только здесь понимаешь, что такое ТИ-ШИ-НА. Только здесь чарующая магия спокойствия постепенно укутывает воспаленный мозг, убивает мелочную суету и взбудораженные мысли, сплетенные в змеиный клубок повседневными хлопотами и взаимоотношениями. Спокойствие и смирение — качества, необходимые для познания этого величественного подрагивающего в дымке пространства, где слова «вода» и «тень» имеют особую цену, потому что днем — невыносимо жарко, а полуденное солнце вовсе и не солнце, а всемогущий бог, испытывающий путешественника на прочность. А вечером, когда на западе умрет солнце — мир погрузится в темноту. Вечная борьба света и тьмы».

Небольшая полуразрушенная постройка без крыши, сложенная из грубых камней показалась ему прекрасным местом для первого привала. Он опустился на песок, прислонился спиной к стене, с удовольствием вытянул ноги в пыльных сапогах и прикрыл глаза…

…Бедуины появились будто из-под земли. Худощавые, жилистые, похожие на своих верблюдов. Соловьев вскочил на ноги.Четверо сурового вида всадников, сдерживая своенравных скакунов пустыни, окружили его, разглядывая неприязненно и недобро.

— Сабах аль-фуль, — с улыбкой произнес он одну из фраз, написанных мсье Жаком в его блокноте, но тут же вспомнил, что это означают «Доброе утро!» — Хорошо, не добавил слова «Я халява» — «Моя прелесть», — присоединенные легкомысленным французом к пожеланию доброго утра».

Бедуины молча переглянулись.

— Шайтан! — вдруг пронзительно закричал один из них, тыча в Соловьева длинной палкой.

— Шайтан! Шайтан! — подхватили другие…

* * *

Местный телефон исторг омерзительный звонок, прервать который можно было либо сняв трубку, либо разбив назойливое казенное имущество. Александра с трудом удержалась от соблазна.

— Александра, — услышала вкрадчивый голос Ивана Фомича. — Собирайтесь, через полчаса — концерт.

— Какой еще концерт? — сухо спросила она.

— «Пою тебе, моя Россия», — смиренно, будто и не слыша ее интонации, проворковал Иван Фомич. — Дети будут петь. Посольские.

— А без меня они петь не могут? — задала она прямой вопрос.

— Могут, — обнадежил Иван Фомич, — но лучше с вами, — в его голосе прозвучали настойчивые нотки.

— Извините. Я работаю, — попыталась она отделаться вежливым отказом.

— Мы все работаем, — философски заметил Иван Фомич. — Можно подумать, вы больше всех заняты? — неосторожно предположил он. — Собирайтесь быстренько и приходите!

Короткие гудки известили об окончании разговора.

Александра задумчиво покрутила трубку в руках…

…Иван Фомич стоял у двери кабинета и мирно разговаривал с одной из сотрудниц. Заметив на лестнице любительницу детского пения, он вначале даже улыбнулся, но когда та, ступив на последний лестничный пролет, повернулась к нему лицом — засуетился, поспешил свернуть разговор и даже слегка подтолкнул непонятливую сотрудницу в сторону бухгалтерии.

Безмолвный жест рукой, приглашавший его же самого зайти в свой собственный кабинет и лучезарная улыбка богини были восприняты им без обычной радости. Не то, чтобы он совсем не хотел заходить в кабинет, просто, безжалостная интуиция подсказывала, что именно сейчас заходить туда опасно. Глядя богине прямо в глаза взором невинного младенца, он первым, забыв об этикете, бочком проскользнул в дверь и неожиданно ловко — как опытный танкист в бронированную башню боевой машины — запрыгнул в кресло, в котором сразу же почувствовал себя спокойнее. Александра, не говоря ни слова, выдернула ключ из двери снаружи, вошла следом, заперла дверь и медленно начала приближаться к столу. На ее лице были написаны выдержки из наставления по ведению боевых действий в джунглях.

— Ой, а дверь чего это заперла? — проблеял несчастный.

— Потому что я вас сейчас уничтожать буду, — сообщила Александра, в голосе которой не было злости. Была лишь неотвратимая спокойная решимость терминатора.

— А что случилось? — Иван Фомич сделал брови домиком, поспешно убрал в ящик стола массивную ониксовую пепельницу и вжался в кресло. В его нежно-голубых глазах застыло искреннее удивление.

— …морально, — уточнила Александра, с сожалением провожая взглядом увесистый предмет. — Милейший Иван Фомич, — почти прошипела она. — Я просила, и вы обещали меня лишний раз не отвлекать. Я сбежала из Москвы с ее бессмысленной суетой и телефонными звонками, чтобы ра-бо-тать.

Иван Фомич понимающе кивнул.

— Когда у меня появится желание поучаствовать в коллективных мероприятиях или пообщаться с кем-нибудь, я сама позвоню, или зайду. Но не трезвоньте мне с утра пораньше и не направляйте гонцов! Не зовите туда, куда я не должна, не могу и не хочу ходить. Убедительно вас прошу.

На лице Ивана Фомича отразилась мучительная борьба между понятиями «коллективный долг» и «индивидуальная свобода».

— Ну, что мне, уезжать отсюда? — с горестным выражением лица вздохнула она, вспомнив, что в отношениях с мужчинами слабая женщина сильнее сильной. — Так я уеду. Прямо завтра. Хотя совсем не хочу уезжать.

— Нет! — он подскочил, вскинув руки. — Обещаю, Александра Юрьевна. Мы вас беспокоить не будем. Никто. Никогда. Работайте по индивидуальному плану.

— Спасибо, — кротко проговорила она. — Я буду чрезвычайно признательна, — направилась к двери.

— И мы еще будем гордиться… — он попытался вскарабкаться на любимого конька.

— Иван Фомич… — укоризненно сказала Александра, приостановившись.

— Все-все… Идите-идите… Я понял… — обнадежил он гостью, любовно поглаживая каменную пепельницу, снова выложенную на стол…

… «Не беспокоить!» — надписи на русском, английском и французском языках, сделанные Александрой красным фломастером на белом листе бумаги, должны были вместе с обещанием Ивана Фомича стать охранной грамотой, защищающей входную дверь квартиры.

* * *

«Ай, шайтаны! Ай, подлецы! — приговаривал Соловьев, отряхивая испорченную шляпу и провожая взглядом всадников, прихватившим с собой его пальто, сюртук с кошельком и трость. — И что же теперь? — он глянул на багряный солнечный диск, уже разрезанный пополам острой кромкой горизонта. — Обратно до города верст двадцать. В темноте не дойти. Придется здесь заночевать, — он обошел постройку, нашел вход и заглянул внутрь, обнаружив там такой же песок как снаружи — только с мелкими осколками камней и глиняных черепков. — Но хотя бы ветер не так продувает, — решил он, опускаясь на песок и обхватывая себя за плечи. «Ас-сабр гамиль» — «терпение прекрасно», — вдруг вспомнил еще одну запись из своего блокнотика и рассмеялся. В трудную минуту он любил посмеяться над собой. — Что за прелесть такая — оказаться одному, без сопровождающих, посреди египетской пустыни! Кому еще посчастливится испытать подобное?»

— Посчастливится испытать, — проговорил вполголоса, восторгаясь величием русского языка, легко позволившего соединить слова «счастье» и «пытка» применительно к одному человеку и так безупречно точно отразить его нынешнее положение…

…Южная ночь пришла совсем быстро. Соловьев лежал на спине на еще теплом песке, подложив руки под голову, и вглядывался в вытканное бриллиантовой россыпью небо: Млечный Путь, похожий на небесное отражение Нила, три звезды пояса Ориона, Луну, плывущую по звездному небосклону и понимал, что это — не Луна, а небесный маяк, указывающий дорогу обратно исчезнувшему за горизонтом солнцу. И вдруг ощутил, что его беспокойный, издерганный внутренний мир, который и не мир вовсе, а война с самим собой: с желаниями и страстями беспокойного тела, замер в убаюкивающих объятьях пространства, где все гармонично, все — на месте и к месту: небо, звезды, луна, бледные волны дюн, любовно созданные Природой, а он сам — крошечное существо, которое несется вместе с этим пространством в неизведанное будущее. Он лежал, дыша тишиной и ожидая необычного. И если не свою Богиню, то хотя бы — седовласого старца в белых одеждах из верблюжьей шерсти и суфийском колпаке, познавшего уж если не истину, то хотя бы правду о нашей быстротечной жизни и ее смысле. Вопросы «кто я?» и «зачем пришел в этот мир?» снова появились сами собой. Но ответ на эти вопросы он не искал мучительно. Как озарение вдруг осознал: «Я — частица этого мира и Вселенной. Я пришел для того, чтобы быть его частицей и познавать целое. Счастье в познавании, единении и гармонии. Я — микрокосм. Часть мироздания. Не тварь с животными инстинктами, а божественное творение с разумом, душой и духом. И здесь в Египте — колыбели истории — я непременно найду нить, которая через развалины и могилы настоящего непременно свяжет первоначальную жизнь человечества с новой жизнью, которую я ожидаю. Здесь я непременно узнаю, существует ли основавшая новый мир вселенская религия, — могучее дерево, стряхивающее с себя иссохшие и бесплодные ветви под порывами свежего ветра новой философской мысли. Но то, что я знаю точно — утром солнце снова взорвет линию горизонта, знаменуя победу света над тьмой! Но утра надобно еще дождаться», — он поежился и крепче обхватил себя руками, чувствуя, как холод, прокравшийся из пустыни, пробирается под его тонкую рубашку. Сел, обхватив колени руками. Потом встал, сделал несколько приседаний, похлопал себя ладонями по плечам и снова лег, уже на бок, свернувшись калачиком. Все равно знобило. К тому же по щеке проползло какое-то насекомое, а за ним — другое. Он подскочил и принялся отряхиваться. Опустился на колени и стал копать песок, отбрасывая его в стороны. Выкопал углубление и улегся в него. Показалось, что так стало теплее. Он еще надеялся уснуть. Однако уже через несколько минут понял, что даже задремать в таком положении, лежа на холодном колючем песке — невозможно. Снова лег на спину и уставился в звездное небо, раскинувшее над ним переливающийся роскошный шатер.

«Коли все время говорить, что мне тепло, если даже не станет тепло на самом деле, то уж во всяком случае, есть шанс окончательно не окоченеть от холода», — решил он.

— Мне тепло! Мне очень тепло! — сообщил он холодному небу. — Мне тепло, очень тепло, — повторял и повторял он, чувствуя, что и на самом деле озноб куда-то уходит, будто испугавшись его убежденности. А потом снова принялся рассматривать звезды, подрагивающие в вышине.

«Как же так? — думал он, зачарованный их переливчатым светом. — Как же так? Иных звезд уже и нет вовсе, а свет их только доходит до земли? И я сейчас, лежа на этом песке, нахожусь между двумя мирами — тем, что будет, и тем, которого уже нет». В голове его вдруг сами собой стали рождаться слова, потом фразы, постепенно складываясь в связный текст, похожий на молитву:

— Пресвятая, Божественная София, — начал шептать он, — существенный образ красоты и сладость сверхсущего Бога, светлое тело вечности, душа миров и единая царица всех душ, глубиною неизреченною и благодатию первого Сына Твоего и возлюбленного Иисуса Христа молю тебя — снизойди в темницу душевную, наполни мрак наш своим сиянием, огнем любви расплавь оковы духа нашего, даруй нам свет и волю, образом видимым и существенным явись нам, сама воплотись в нас и в мире, восстановляя полноту веков, да откроется глубина пределом и да будет Бог все во всем».

Ему показалось, будто кто-то, наклонившись над ним, прикрыл ему глаза ладонями. «Усни…усни…». Сквозь тревожную полудремоту ощутил нежное благоухание, похожее на запах роз и, раскрыв глаза, увидел, как небо озарилось пурпурным светом, в сиянии которого перед ним предстала его Богиня — Душа мира и Вечная Женственность, побеждающая время и смерть… Ее глаза сияли лазоревым светом… Она протягивала руки и звала его к себе вверх…

«Пришла», — счастливо улыбнулся Соловьев…

…Звезды — хранители душ ушедших в вечность Богов — смотрели сверху на фигурку маленького человека, который спал на песке с безмятежной улыбкой на лице, не зная, как и все смертные, что уготовило ему будущее…

* * *

…Солнечное утро радовало молчанием местного телефона. Казалось, и сам телефон спал, наслаждаясь покоем.

— Аллах велик! — запел муэдзин совсем близко. — Просыпайтесь, правоверные! Молитва прекраснее сна! — именно так поняла сегодня Александра протяжные призывы.

«И жизнь — прекраснее сна, — подумала она. — И не тем, какая она будет. А тем, что она просто есть», — блаженно улыбнувшись, перевернулась на другой бок и снова закрыла глаза…

Окончательно проснулась через пару часов, когда солнце заглянуло в окно.

«Хорошо! — Александра потянулась в постели. — В Москве уже осенняя слякоть и дожди. А я сейчас — в бассейн, потом чашку кофе и — к египтологам», — откинула одеяло, не спеша поднялась, надела купальник и бросила полотенце в сумку.

У бассейна никого не было. Вода была прохладной, и она с удовольствием проплыла несколько раз туда и обратно. Тело, растертое полотенцем, наполнилось приятным теплом и бодростью. Настроение было превосходным. День обещал быть удачным.

— Что это вы не здороваетесь, а?! — услышала за спиной напряженный женский голос и обернулась. На узкой дорожке у бассейна стояла Стелла Петровна, которая смотрела на нее с нескрываемой неприязнью…

* * *

…Телефонный звонок на этот раз был кстати.

— Я тебя разбудила? — услышала голос арабской журналистки.

— Все нормально, Нихад, — вздохнула Александра, отставляя недопитую чашку кофе и садясь на диван.

— Ты говоришь неправду, — простодушно сказала собеседница. — Что случилось?

— Я просто немного растеряна, потому что представляла свою жизнь здесь по-другому. Думала, что буду спокойно работать, писать, мне никто не будет мешать и…

— Я поняла. Это — мужчины, — без колебаний заявила журналистка. — Ты красивая. Что же ты хочешь? А их женщины тебя тоже не любят? — продемонстрировала она неожиданный для своего возраста жизненный опыт. — Думаю, уже нет. Я права?

— Права. Их женщины, и не их женщины… Фальшивые, агрессивные, нервные. Столько солнца вокруг, а они не живут, а все время что-то преодолевают и с кем-то борются. Не могут без образа врага.

— Мне жаль, что у меня в квартире не много места. Я бы пригласила тебя пожить у меня. Я бы не отвлекала.

— Спасибо, Нихад. Ты замечательная. У вас в Египте люди совсем другие. И земля пропитана историей. Удивительная земля.

— Понятно, — согласилась Нихад. — «Наша земля — всего мира святилище». Это слова Гермеса.

— Кстати, — оживилась Александра, — один наш знаменитый философ, его фамилия Розанов, говорил, что столпы религии сложены были в Египте. И это выше, вечнее пирамид.

— Древний Египет стараниями богини Изис подарил миру идею воскресения, которое стало плодом ее великой любви к Осирису — добавила Нихад. — Я, наверное, идеалистка, но так хочется, чтобы всех людей окружало счастье, радость и любовь!

— Человек рожден для счастья и любви, хотя многие вообще не знают что это такое! — воскликнула Александра. — Ты можешь, к примеру, дать определения, что это такое?

Журналистка задумалась.

— Я могу попытаться, — скромно сказала она. — Счастье — это то, что есть у каждого с момента рождения. Радость — это обстоятельства, при которых каждый это для себя открывает. А любовь — это принцип устройства мира…

— …который можно понять только любя, — добавила Александра. — Может быть, я не очень понятно сказала по-английски? — на всякий случай переспросила она.

— Я поняла, — рассмеялась Нихад. — Знаешь, я очень рада, что встретила тебя.

— А мне нравится с тобой разговаривать, — улыбнулась Александра…

* * *

Дом, в котором жили российские египтологи, находился неподалеку, поэтому Александра решила пойти туда пешком.

По уважительному признанию Ивана Фомича, накануне по просьбе Александры представившему ее руководителю группы Алине Александровне, «российские египтологи — люди почти святые, подвижники и бессребреники, которые не дают умереть российской египтологической школе и, в отличие от своих французских, немецких и английских коллег, работают практически без финансирования, на энтузиазме, оптимизме, любви и преданности искусству. Но в дискуссии вступать с Алиной не советую, — на всякий случай предупредил он. — Характер покруче вашего будет!» — Иван Фомич покачал головой, видимо, вспомнив какую-то поучительную историю, но рассказывать не стал, добавил только, что она не только доктор наук, но еще и мастер спорта, к счастью, по художественной гимнастике, а не боевым единоборствам. — «И кстати, — уставился на Александру, словно увидел впервые, — а вы ведь на нее чем-то похожи! Ну, просто, как сестра! Младшая, — предусмотрительно добавил он. — Только Алина — рыжая!»

«Если Алина на меня похожа, значит, любит цветы», — решила Александра и, заметив на противоположной стороне улицы цветочный развал, напоминавший благоухающий сказочный сад, остановилась, ожидая, когда можно будет перейти дорогу. Сплошной поток машин, беззлобно переругивающийся гудками, не давал этого сделать. «Желтые розы слева очень хороши», — сняв темные очки, заранее сделала она выбор, и шагнула вперед. Отчаянный визг тормозов разорвал какофонию звуков. Чья-то рука с силой рванула ее назад. Оказавшись снова на тротуаре, она обернулась. Выразительные серые глаза и смущенная улыбка загорелого мужчины-европейца. Она растерянно наклонилась, поднимая упавшие темные очки, но, распрямившись, никого рядом не увидела. Только спина стремительно удалявшегося незнакомца.

— Спасибо! — прокричала ему вслед Александра по-русски. Тот обернулся и приветливо помахал рукой.

«Алина Александровна сегодня не хочет цветов, — благоразумно решила она. — Поэтому дорогу здесь переходить не буду»…

* * *

Уже на лестнице здания Александра услышала громкие голоса и дружный смех. Дверь в квартиру на втором этаже была распахнута.

— Здравствуйте, — она заглянула в прихожую, отделенную стеклянными дверями от огромной гостиной, почти свободной от мебели и прочих бытовых предрассудков.

«Открытая дверь означает только одно — здесь всегда рады гостям», — решила она, перешагивая порог и направляясь к лоджии, где, судя по всему, и расположилась веселая компания.

— Проходите, проходите, не стесняйтесь! — как старую знакомую приветствовал ее, поднявшись из-за длинного стола, заставленного бутылками с «кока-колой», пакетами вишневого сока и пластиковыми стаканчиками, высокий молодой мужчина с рысьим разрезом глаз. — Вы, вероятно, Александра? Нас Алина Александровна предупредила, что вы зайдете. Я — Леонид. С остальными познакомитесь по ходу, — обвел широким жестом руки сидевших вокруг стола молодых людей. — Присаживайтесь!

— Спасибо, — улыбнулась Александра. — Но я, собственно, хотела переговорить с Алиной Александровной. Ее нет?

— Нет, ее нет, — подтвердил усатый крепыш в майке с надписью «Россия».

— Это Иван, — тихо представил крепыша Леонид, — человек, который всегда говорит то, что думает.

— И думает, что говорит, — немедленно отреагировал Иван. — Так вот, если б она была здесь, разве же мы бы сидели вот так, за столом тихо и мирно беседуя? Ни-ког-да! Мы бы сейчас все при деле были! Красили, пилили, копали, печатали, варили, а самые проворные уже бежали бы в магазин за жратвой.

При упоминании о еде все единодушно закивали. Очевидно, тема была животрепещущей.

— Что это вы при незнакомом человеке начальство критикуете? — улыбнулась Александра.

— Ой, — ошеломленно воскликнула молоденькая веснушчатая девушка с короткой стрижкой, дергая Ивана за рукав. — Я, кажется, знаю, кто вы. Вы сестра Алины Александровны! — неожиданно заявила она. — Очень похожи. Как Исида на Нефтиду, — выдала она неожиданное сравнение.

— Я?! Критикую?! — не обращая внимания на соседку и ничуть не смутившись, продолжил крепыш. — Упаси Бог! Я восторгаюсь! Я падаю ниц перед этой женщиной!

Присутствующие дружно рассмеялись.

— Да если б не она… да вы садитесь, садитесь! — указал он Александре на свободный стул, — и знакомьтесь, — скороговоркой произнес имена присутствующих. — Собственно, вот эта дружная команда в белых маечках напротив вас — реставраторы. Алина Александровна тут еще реставрацию коптской церкви Эль-Маалака затеяла, понимаете ли. Отличные ребята, только — вот беда — скромные очень. Трудно им в жизни будет. Ох, трудно!

— А вам легко? — поинтересовалась Александра.

— А мне — легко! Потому, что я…

— Кому это здесь легко? — на лоджию стремительно вошла стройная женщина с копной рыжих волос. — Вань, тебе, что ли? Здрасьте, — крепко пожала гостье руку и окинула взглядом поднявшуюся из-за стола молодежь.— Щас будет тяжело! — без промедления пообещала она. — Значит так. Лень, — повернулась к бородачу, — там при входе — папка. Отсканируй быстренько листок, что сверху, и в Москву отправь. Коль, Сереж, быстро вниз — я мясо купила, шашлык делать будем, пакет на крыльце валяется, тяжелый, а там — собаки… Кстати, дуйте быстрее, а то и правда сожрут. Иван, тащи сюда мангал и уголь. Дим, ты — с ребятами вниз в магазин, купи зелени — я забыла, и вина бутылочку…

— У-у-у, — раздался общий разочарованный возглас.

— Ладно, ладно, изверги, три бутылочки! — весело оглядела она присутствующих.

— О-о-о! — радостный вопль означал, что по единодушному мнению три бутылки — лучше, чем одна.

— Девочки — за мной на кухню — картошку чистить. Вопросы есть? Вопросов нет. Разбежались!

Лоджия опустела. Александра, почувствовав себя не при деле, отправилась на кухню, откуда уже были слышны указания Алины: «Много срезаешь! Поменяй нож! Какой урод разбил чашку? Так, где зелень? Быстро зелень!», но, заглянув туда, поняла, что лучше не вмешиваться в процесс.

— Ну, а я что говорил? — пролетел мимо нее на лоджию Иван с пакетом угля. — Не женщина — перпетум мобиле! И так — каждый день! С шести до двадцати четырех ноль-ноль! Провожаем в Москву на неделю — падаем без сил уже в аэропорту и лежим там сутки штабелями! Не едим, не пьем, пластом лежим и не шевелимся. От безмерного горя, — весело пояснил он, засыпая угли в мангал, — и скучаем… ой, скуча-аем! — широко улыбнулся.

— Мальчики, шевелитесь, шевелитесь, быстрее, мы уже картошку варим! — донеслось до них с кухни. — Кто унес пакет с разовыми стаканами?! Да где же зелень, черт побери? А… принес… а кинза где? Нет? Беги за кинзой! Надо же, он кинзу забыл! Откуда здесь кошка? Уберите кошку! Не соли картошку, я солила! И ты солила?! О Боже! Так, быстро снимаем кастрюлю! Сливаем! Да не на меня сливаем! Где тряпка? Какой идиот утащил тряпку с пола? Да уберите же эту кошку! Стой! Не ходи за кинзой! Разбирайся тут. Я пошла смотреть за мясом. Специи нашли? Где штопор? Кто унес штопор? Кто? Реставраторы? Зачем реставраторам штопор?!

Александра развеселилась. «Если и археологические раскопки регулярно вести с такой энергией — недалек тот день, когда все египетские пески будут перемешены вручную», — подумала она.

Не прошло и получаса, как на столе появилась огромная миска салата, блюдо с ароматной, присыпанной укропом картошкой, три бутылки вина, поднос с душистыми кусочками мяса, нанизанного на шампуры, и свежий лаваш. Молодежь уселась вокруг стола и бесцеремонно набросилась на еду.

— Молодцы! Все отлично. А чего не пьем? — Алина Александровна вопросительно посмотрела на молодых людей, которые, оторвавшись от еды, принялись разливать вино в пластиковые стаканчики. — За нас! — она подняла стаканчик, а потом повернула голову к сидящей рядом с ней Александре. — И за вас. Вино вполне сносное, египетское, легкое, пейте, не отравитесь.

Александра чокнулась с ней и отпила глоток. Вино действительно оказалось приятным.

— Алина Александровна, как олигарх-то московский? — поинтересовался Леонид и аккуратно положил в рот маленький кусочек мяса.

Алина, которая именно в этот момент пила вино, даже поперхнулась, плеснув вино себе на джинсы.

— Ай, ворона! Надо же! — рассмеялась она, промокая пятно бумажной салфеткой. — Олигарх, спрашиваешь? Рассказываю. Прилетел тут к нам на несколько дней олигарх, — весело пояснила, повернувшись к Александре. — Меня попросили ему обзорную экскурсию организовать. Я, понятно, согласилась — олигарх ведь. Может, в благодарность поможет российской египтологии. С утра весь дом перевернула — искала что-то приличное, чтоб не испугать его, бедного. В смысле надеть.

— Ага! — включился в разговор неугомонный Иван. — Замучила всех. То в юбке, то в брюках, то в костюме вязаном появится и спрашивает так ненавязчиво: «Ну, как я выгляжу?!» Ну, а кто ж правду начальнику скажет? Крутились, как ужи на сковородке…

— Что ж, я плохо выглядела? — сверкнула взглядом Алина Александровна.

Иван, изобразив отчаяние, под общий дружный смех схватился за голову.

— Вот то-то! — она погрозила крепышу пальцем. — Так вот. Вырядилась я, как говорится, во что Бог послал, и встречаю его, олигарха этого. Появляется мой герой, — прыснула от смеха. — Так ему по виду Бог послал еще меньше, чем мне: майка мятая, джинсы рваные. Понятное дело, для маскировки. На такого посмотришь — разве в голову придет денег на науку просить? Подать захочется. Но меня не проведешь! — пристукнула ладонью по столу.— Я два дня его везде водила, все рассказывала. Старалась, в общем… Он, правда, меня тоже по-своему развлекать пытался — золотые кредитки веером разворачивал, соловьем заливался, как перед Каиром на личном самолете в Асуан залетал, рыбки половил, в Ниле искупался… Короче, сегодня я его провожала, — она окинула компанию веселым взглядом. — Да уберите вы эту кошку со стола, она все мясо сожрет! — Алина прервала рассказ, дожидаясь, пока жалобно мяукнувшее животное не укроется на коленях у добродушного Ивана. — Так вот, он прощается и говорит мне обнадеживающе: «Вы знаете, чего бы я сейчас хотел?» и за руку берет, глаза многозначительно таращит. Я тоже свои вытаращила, в наивной улыбке расплылась и говорю: «Знаю. После посещения такого духовного места, как Египет, о нижней чакре думать вроде бы нехорошо, поэтому хотите сто тысяч долларов нам выделить в качестве спонсорской помощи на раскопки и на выставку!»

— И что, он согласился? — глядя на руководителя распахнутыми глазами, спросила веснушчатая девушка.

— Конечно, согласился. Сразу. Для экономии времени и сил, — весело воскликнул Иван.

Алина бросила на него неодобрительный взгляд и продолжила:

— Он руку мою выронил, зараза, и говорит уже совсем не томным шепотом:

«Кто?! Я?! Че за глупость? Ниче я этого не хочу!» — Алина допила вино и с хрустом сжала в руке пластиковый стаканчик. — Улетел, короче!

— Вот так и улетел?! Ни с чем? — всплеснула руками сидящая рядом с Александрой женщина.

— Ну, как это ни с чем? С чем-то он улетел!— рассмеялась Алина, быстрым движением отбрасывая назад волосы. — Я ему настроение подпортила. Уже у выхода из гостиницы. Скорбно так на него посмотрела, словно прощаясь навеки, и как бы, между прочим, говорю: «Мол, кстати, когда в Москву прилетите, к врачу забегите на всякий случай — вы ведь, кажется, в Ниле купались?» Гляжу, он напрягся. А я озабоченно так продолжаю: «Заметили небось, что египтяне в Ниле не купаются? Там гадость такая водится — бельхарзия называется, или — шестоматоз, личинки. Под ногти или в слизистую попадут — в организме та-акие черви развиваются — ничем не выведешь. Растут-растут, и все внутренности потихоньку едят… едят,… — зловещим голосом колдуньи, наводящей порчу на клиента, под взрыв общего хохота закончила она рассказ. — Вы б его физиономию видели! Серьезно проняло. Позеленел-побелел-посинел, — обвела всех веселым взглядом. — Так что, ребята, работаем опять бесплатно, на энтузиазме, — оптимистично подытожила она.

В воцарившейся тишине, подняв мордочку над краем стола, жалобно мяукнула кошка, которой никак не удавалось притянуть мясо взглядом.

— Да, кстати, чуть не забыла сказать, — Алина встала и торжествующе оглядела присутствующих, — будем вскрывать гробницу в Луксоре! Захи Хавасс дал разрешение! — небрежно сообщила она под восторженные крики коллег, мгновенно забывших о безденежье.

— Да уберите же, в конце концов, кошку со стола! Кто ее сюда вообще притащил? — строго спросила Алина, заметив, что кошке в суматохе всеобщей радости все же удалось стащить кусок мяса из блюда и удрать поближе к выходу, где она, утробным рыком отгоняя возможных конкурентов, принялась жадно пожирать добычу. — Кто притащил кошку, спрашиваю? Ну, так откуда здесь появилась кошка? — грозно повторила она.

Было очевидно, что, если виновный не найдется — он будет назначен.

— Последний раз спрашиваю, откуда кошка?

— Из древнего храма возле местного рынка. Перекусить к вам сюда зашла, — в полной тишине раздался голос в прихожей.

— Онуфриенко?! — одновременно воскликнули Александра и Алина и… переглянулись. В дверях появилась знакомая фигура в кепке и с рюкзачком. Судя по тому, как оживились присутствующие, нового гостя здесь знали.

— Ой, ты моя хорошая! — гость, не обращая ни на кого внимания, подхватил кошку на руки и прижал к плечу, отчего та сразу замурлыкала.

— Подумаешь, кошка им помешала! — проворчал Онуфриенко. — Здрасьте всем! — он сбросил на пол рюкзак.— Только посмотрите! — приподнял кошку. — Какой божественный изгиб шеи. Царственная осанка. Это же Мао — священное храмовое животное! Служанка богини Басэт, или Бастау — как утверждают некоторые продвинутые исследователи, — оглядел всех лукавым взглядом. — Алин, я на пару дней, приютишь? — не делая паузы, то ли спросил, то ли сообщил он о уже принятом решении переночевать.

— Конечно, — немного растерянно улыбнулась Алина. — Садись, перекуси. Твоя Мао тебе немного мяса оставила. А кто говорит, что Бастау? — немного напряженно спросила она.

— Очень хорошо! Это, что называется, я удачно зашел! — не обращая внимания на вопрос, гость деловито направился к столу.

Алина подвинулась, освободив место на скамейке между собой и Александрой, и поставила чистую тарелку.

— Как кто говорит? — невозмутимо сказал Онуфриенко, устроившись между женщинами. — Те, кто считают, что имя римской богини домашнего очага — Весты — от Бастау произошло. Не слышала что ли? Почему, по-твоему, в новый дом кошку первой запускают? Здравствуйте, Александра! — словно только что заметив ее, поздоровался гость. — Добрались все-таки до Каира?

— Вы, похоже, уже знакомы? — в голосе Алины послышались ревнивые нотки.

— Знакомы, — Онуфриенко принялся накладывать салат, — совершенно случайно.

Кошка, бесцеремонно устроившись на коленях у гостя, понюхала содержимое его тарелки, но, видно, решила не размениваться на зелень, вожделенно наблюдая раскосыми зелеными глазами за остатками мяса на блюде посередине стола.

Александра, с трудом сдерживая радость от неожиданно возникшей возможности осуществления планов по «полевым работам», с интересом поглядывала на «хорошего человека», с явным удовольствием поедавшего салат. Онуфриенко, снявший бейсболку, судя по отполированному черепу, косил в Египте под фараона. Или как минимум под жреца. Впечатление немного портили массивные роговые очки со сломанной дужкой, перемотанной изоляционной лентой, раритетные вельветовые брюки и джинсовая куртка, из-под которой выглядывала серая майка с какой-то крупной надписью. Александра чуть наклонилась вперед и прочитала: «I don’t need viagra!»

— Этот лозунг на майке, — с трудом сдерживая смех, все-таки не удержалась она от вопроса, — стиль жизни?

— Нет, — добродушно улыбнулся Онуфриенко, оторвавшись от салата и к радости кошки протягивая руку к блюду с мясом, — состояние души!

— Душевная надпись! — не смогла не восхититься Александра.

— А то! — согласился он, откусывая кусочек мяса и кладя на край стола поближе к мордочке благодарно мяукнувшего животного.

— Давно в Каире? — поинтересовался Онуфриенко.

— Да уж почти неделю, — ответила Александра и, памятуя о том, что такое ценное приобретение, как НФР надо лелеять, попыталась подложить ему еще салата.

— В Великой пирамиде, уже, значится, побывали? — Онуфриенко остановил ее руку с ложкой.

— Нет, — ответила Александра с улыбкой, — без провожатого не рискнула. Вас вот ждала. Уверена была, что приедете.

— Вот я и приехал, — ничуть не удивившись ее прозорливости, сообщил гость и, перестав жевать, серьезно посмотрел собеседнице прямо в глаза. — Завтра поедем. Согласны?

Хотя о таком экскурсоводе можно было только мечтать, Александра чуть помедлила для вида прежде, чем кивнуть.

— Значится, договорились, — Онуфриенко протянул в ладони еще кусочек мяса кошке, уже бесцеремонно перебравшейся к нему на плечо, откуда тарелка была виднее. — Завтра вечером собирайтесь. Там и заночуем. У Гуды, — уточнил он.

Александра не знала, кто такой Гуда, но расспрашивать и уж тем более отказываться не стала.

— Саша, — вмешалась в разговор Алина, которая все это время молча прислушивалась к разговору. — Питер зачем-то просил тебя позвонить. — У него какая-то важная информация.

«Питер? Не „Зеленое ли поле“»? — отметила про себя Александра, но от вопроса удержалась. Нельзя было излишним любопытством спугнуть «хорошего человека».

— «Меши», — сказал Онуфриенко по-арабски, но Александра поняла. — Я, Алин, кстати, в Абидос хотел съездить, в храм Сети Первого, — громко сообщил он.

— А что там тебя интересует? — спросила Алина.

— Как что? Фараонский арсенал. Самолеты, вертолеты, подводные лодки и прочие орудия войны, — небрежно пояснил он.

Все почему-то притихли, а Алина слегка поморщилась.

— К нам тут недавно приезжал один деятель, — со скептическим выражением на лице сказала она. — Диссертацию по этой теме собирался писать.

— И что? — поинтересовался Онуфриенко.

— Я его отфутболила. Считаю, все эти таинственные изображения — обычный «палимсест», точнее сказать — исправленные иероглифы

— Палимсестом обычно называют дважды исписанный пергамент, — шепотом пояснил Александре сидящий рядом с ней крепыш.

— Имя одного фараона, исправленное на имя другого, — продолжила Алина. — В данном случае — подкорректирован текст, где пятикратный королевский титул фараона Сети — «Кто отразил девять врагов Египта» был заменен на имя его преемника Рамзеса II — «Кто защищает Египет и покоряет чужие страны». Часть штукатурки, использованной для замазки вырезанных ранее иероглифов, отпала, и теперь эти иероглифы напоминают современные технические устройства.

— Наверное, — уклончиво заметил Онуфриенко, снимая очки и протирая их бумажной салфеткой. — Штукатуры, особенно если — гастарбайтеры без разрешения на работу — такие ненадежные люди! — озабоченным тоном сказал он. — Никакой гарантии качества! Всего-то несколько тысяч лет прошло, а штукатурка уже отвалилась.

Все засмеялись, кроме Алины, которая растянула губы в напряженной улыбке.

— Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… звон золотых монет в чужом кармане, — сымпровизировал Онуфриенко на тему Хаджи Насреддина и повернул голову, чтобы благодарной за мясо Мао было удобнее вылизывать его лысину.

— Как знаешь! — вспыхнула Алина.

— О чем они? — тихо спросила Александра, наклонившись к соседу.

— А вот Сергей пусть вам расскажет, — уклонился от объяснений Иван. Видно уже выбрал дневную норму допустимых откровений в присутствии начальницы. — Он там был.

Сергей, приветливый голубоглазый молодой человек, согласно кивнул и жестом пригласил Александру выйти из-за стола. Они расположились в дальнем углу лоджии.

— Это давняя история, — начал он рассказ. — Еще в 1848 году одна из археологических экспедиций, работавших в Египте, при осмотре храма Сети I в Абидосе обнаружила высеченные на камне загадочные иероглифы, располагавшиеся на десятиметровой высоте. Странных иероглифов было всего четыре, но их изображения неоднократно повторялись в различных ракурсах и вариациях. Обнаруженные значки поставили исследователей в тупик, потому что изображали невиданные предметы неизвестного назначения. Члены экспедиции, понятно, таинственные знаки старательно перерисовали и продемонстрировали научной общественности, чем вызвали в среде египтологов жаркие споры. Но что именно изобразили древние египтяне, ученые XIX столетия понять так и не сумели, поэтому сенсация постепенно умерла, и таинственные иероглифы из древнего Абидоса были на время забыты.

— Но вот почти полторы сотни лет спустя — не выдержал, присоединившийся к беседе вездесущий Иван, — арабская газета «Аш Шарк аль-Асуат» напечатала сенсационные фотки, сделанные в храме бога солнца Амона-Ра в Карнаке и задала читателям совершенно неожиданный вопрос: «Как вы полагаете: были ли древние египтяне знакомы с боевой авиацией?» Фотоснимки барельефов одного из древних храмов, построенных во времена фараона Сети I три тысячи лет назад, вызвали шок — на камне был изображен… — он сделал многозначительную паузу, — боевой вертолет с явно различимыми лопастями несущего винта и хвостовым оперением, а рядом высечены изображения других летательных аппаратов, удивительно похожих на современные реактивные истребители и тяжелые бомбардировщики, и даже подводная лодка!

— Вот после этого и стало понятно, — продолжил рассказ Сергей, — почему египтологи XIX века не смогли разгадать тайну изображения в Абидосе. Откуда им было знать, как выглядят вертолеты, самолеты и подводные лодки? Для изучения загадок Абидоса на берега Нила отправился известный египтолог Алан Элфорд. Он исследовал таинственные иероглифы и признался в интервью журналистам, что древние египтяне изобразили боевой вертолет с удивительной достоверностью. Как будто делали рисунок с натуры!

— Всему этому есть какое-то рациональное объяснение? — с интересом спросила Александра, краем глаза заметив, что Онуфриенко поднялся и направляется в их сторону.

— Есть несколько вариантов объяснений, — ответил Сергей. — Либо все эти аппараты у древних египтян были, во что невозможно поверить, либо они сохранили память об увиденном их предками, во что поверить еще труднее…

— …либо заглянули в будущее, во что поверить совсем невозможно, — добавил Иван, делая полшага в сторону, чтобы освободить место приближающемуся Онуфриенко. — Единственное научное объяснение — переписанные иероглифы. Так считаем мы — египтологи, — сказал он громко и бросил быстрый взгляд в сторону начальницы, которая настороженно поглядывала в их сторону.

— Во всяком случае, наличие почти одинаковых рисунков в двух местах — Карнаке и Абидосе — практически исключает случайность, — с ходу включился в разговор Онуфриенко. — И все это чрезвычайно любопытно, какое бы объяснение не оказалось верным. Случайностей в жизни не бывает.

— Вы разве фаталист? — поинтересовалась Александра.

— Последние сорок минут я поклонник Дао, — без заминки ответил тот, поглаживая кошку, уютно разместившуюся у него на руках. — Наслаждаюсь здешним теплом, вкусной едой, нашей неожиданной встречей, — хитро взглянул на Александру, — и беседой с приятными мне людьми. В общем, моментом жизни.

— Разве даосские монахи едят мясо? — поинтересовалась она, намекая на шашлык.

— Так я же не монах, — расплылся Онуфриенко в добродушной улыбке. — Но ведь почему-то одним из имен и изображений фараонов была пчела, — вернулся он к основной теме. — И это имя мне нравится! — провел ладонью по отполированной голове. — Хотя, «воздухоплаватель» тоже бы подошло, — будто ни к кому не обращаясь, пробормотал он. — Особенно, учитывая то, что Тутанхамон погиб… — эффектная пауза длилась ровно столько, сколько нужно, — в авиакатастрофе, — со знанием дела сообщил он.

Сергей с Иваном весело переглянулись.

Алина, как и большинство женщин обладающая обостренным слухом и расширенным полем зрения, закашлялась.

Александра же была в восторге. НФР оправдывал ожидания.

— Да, да, — с небрежным превосходством очевидца летного происшествия продолжил Онуфриенко. — Наполненные горячим воздухом шары и планеры, как самые примитивные летательные аппараты уж точно были известны жрецам в Древнем Египте. А поскольку полеты считались в Египте божественным делом, они были привилегией членов царской семьи, многие из которых, включая совсем молодого Тутанхамона, умерли с переломанными ногами и множественными ранами, будто их смерть произошла в результате падения с достаточно большой высоты.

Бросив взгляд на Алину, Онуфриенко, заговорщицки оглядев собеседников, продолжил подливать ненаучное масло в разгоравшийся неподалеку научный огонь.

— Впрочем, тема возможных путешествий по пространству Хроноса в этом случае наиболее вероятна. Полагаю, что древнеегипетские жрецы могли каким-то неизвестным современной науке способом заглядывать в далекое будущее. А если жрецы могли отправиться или заглянуть в будущее, как еще, кроме рисунка на камне они смогли бы описать увиденное? Слова «самолет» и «вертолет» — появились не так давно…

Алина, пронзив еретика взглядом инквизитора, стаканом вина затушила бушевавшее внутри нее пламя, и, не говоря ни слова, с отрешенным видом покинула лоджию. Видно, все же дорожила отношениями с Онуфриенко.

Кошка, мяукнув, спрыгнула с плеча вольнодумца, перебралась на подоконник и, обвив лапы кончиком голого хвоста, заурчала, наслаждаясь сытостью и теплыми лучами быстро заходящего солнца. Наверное тоже стала даосом.

После ухода начальства, как это обычно бывает, застолье окончательно рассыпалось на группы по интересам. Онуфриенко под шумок тоже исчез.

«Пошел к Алине оправдываться», — решила Александра и прислушалась к разговорам вокруг.

— …Фаюмский лабиринт славился не одно тысячелетие. Геродот писал, что лабиринт занимал площадь, на которой могли бы разместиться гигантские храмы Луксора и Карнака.

— От него мало что осталось. Все засыпано песком, масса известняковых и гранитных обломков. Да и не факт, что именно о нем писал Геродот…

— … вскрывать гробницу в Луксоре! Поверить не могу!

— …в Хаваре есть очень интересное местечко — пирамида Аменемхета III.

— Того самого, который строил пирамиду в Дахшуре и которого убили? Значит, похоронен он все таки в Хаваре…

— … лабиринт в малом масштабе. Внутреннее устройство фантастическое. Вход — на юге, выход спрятан на потолке, где одна из плит сдвигалась в сторону, фальшивые погребальные колодцы. Словом, бедные грабители!

Александра вернулись к столу и села рядом с молодой женщиной. Та приветливо улыбнулась.

— Вы реставратор? — поинтересовалась Александра.

— Да, нет, я специализируюсь по коптскому искусству. Меня зовут Лена, — женщина протянула руку.

— Такая интересная тема! — воскликнула Александра. — В России мало знают о коптах. И это плохо.

— Да, — согласилась Лена. — Египет вообще у многих православных ассоциируется с местом, где много чего «от лукавого». А ведь именно здесь зародилось монашество и появились анахореты.

Заметив вопрос в глазах Александры, пояснила:

— Это первые христиане-отшельники так называются. Да и по следам Святого семейства в Египте можно целую книгу написать…

Постепенно лоджия и большая комната опустели. Когда Александра, заговорившаяся с Леной, взглянула на часы, стрелки показывали половину второго. Возвращаться одной ночью было страшновато, а просить кого-то проводить — неловко.

— Оставайтесь, Александра, у нас места много, — заметив ее колебания, предложила Лена. — По коридору справа в самом конце есть свободная комната. Справа у нас женская половина, а слева — мужская. Все как положено на Востоке, — рассмеялась она. В вашей комнате есть раскладушка. Белье и подушка в шкафу…

…«Как удачно, что Онуфриенко появился, — сквозь сон подумала Александра. — Интересно, какой Питер звонил Алине?..

* * *

— Виагр-ра, виагр-ра, виагр-ра! – как заевшая граммофонная пластинка охрипшим голосом картавил плешивый попугай, сидя на плече у лысого человека с лотком, на котором были разложены упаковки с волшебным средством. Продавец с аскетичным, строгим лицом мог бы сойти за жреца, если бы не массивные роговые очки со сломанной дужкой, перемотанной изоляционной лентой, и джинсовая куртка, из под которой выглядывала серая майка с самонадеянной надписью «I don’t need viagra!»

— Виагра оптом и в розницу! — пытаясь привлечь внимание туристов, чуть растерянно вторил продавец потрепанной столетиями птице. — Для дам также имеются в продаже средства… с крылышками! — смущенно продолжил он.

— Кр-р-рылышки! – с удовольствием прокартавил попугай, горделиво расправляя скудное оперение.

— Старейшие презервативы от фирмы «Фараон»! — пытался перекричать конкурентов розовощекий, энергичный мужчина в голубой рубашке с короткими рукавами. – Берите, товарищи туристы! Недорого и надежно! Всякое может в пути случиться…

— Фар-р-р-аоны не пор-р-рхают! — снова захлопав облезлыми крыльями, отчаянно проверещал попугай и почему-то ущипнул хозяина за ухо.

— Гарантированная веками защита от болезни века! — подняв над головой цветастую картонную упаковку с изображением чего-то похожего на фаллос в рыцарских доспехах, весело поддержал старания продавца презервативов его ухмыляющийся круглолицый помощник с монголоидными чертами лица.

— Муррр-ааа, муррр-ааа… — потерлась о лысину лоточника сидевшая у него на другом плече изящная темно-серая кошечка, напоминавшая ожившую статуэтку богини Басэт.

— Пиастр-р-ры! Пиастр-р-ры! – вдруг захрипел попугай, видно вспомнив отчаянную Карибскую молодость. — Из гр-р-робницы!

— Как доверенное лицо кандидата в президенты категорически заявляю: «Я знаю о сексе все!» — снова попытался перекричать конкурентов пузатый помощник.

— Не надо врать! — неожиданно нервным женским голосом одернул его продавец презервативов. — Вы ведь еще даже отчет не сдали, — добавил он басом.

— Муррр-ааа, муррр-ааа…

Александра открыла глаза. Кошка, уютно расположившись у нее на груди, утробно урчала, сотрясаясь всем телом. Утреннее солнце светило прямо в глаза. По дому расползался душистый кофейный аромат…

* * *

Мрачный Иван Фомич и печальная Стелла Петровна стояли в фойе, явно кого-то ожидая.

— Доброе утро! — направляясь в их сторону, весело помахала рукой Александра, вернувшаяся от египтологов. Настроение у нее было чудесным. Впереди еще целый день, а вечером они с Онуфриенко поедут к таинственному Гуде, а потом… потом она, наконец-то, попадет в пирамиду…

— Поч-ч-чему не ночуешь дома?! — вместо приветствия выкрикнул Иван Фомич, покрываясь красными пятнами. — Что-о это такое? Где была?!

Александра остановилась. Последний раз подобный вопрос она слышала от маман, когда, еще в институтские времена, впервые осталась ночевать у подружки на даче без телефона. Даже революционно-беспощадная мама не смогла тогда подавить бунт на семейном корабле и через несколько дней скорбного молчания признала, что дочь уже выросла.

«Да как ты смеешь орать на меня? Я тебе кто? Жена? Секретарша?» — хотела ответить Александра и… широко улыбнулась. Ивану Фомичу был необходим контрастный душ.

— Вань, а Вань, ты не поверишь! — ангельская интонация ей вполне удалась. — Я у такого классного мужика в гостях была, — доверительно, как лучшей подружке, сообщила она.

Рот Ивана Фомича непроизвольно приоткрылся, медленно выпуская воздух, заготовленный для очередного крика.

— Он к обеду сюда обещал караван верблюдов прислать с дорогими подарками, — голосом легковерной провинциальной дурочки поведала она. — Замуж вот меня зовет. Влюбился с первого взгляда. Я думала, такого не бывает, — лукаво посмотрела на сдувшегося крикуна.

Тот смущенно потупился, меняя багровые пятна на лице на застенчивый румянец.

— А ты тут орешь, как белый медведь в жаркую погоду. Народ пугаешь, — Александра указала на замершего охранника-араба.

— А почему это вы не здороваетесь?! — нервно вступила Стелла Петровна, пытаясь вернуть разговор в правильное русло.

— Ой! Стелла Петровна! Дорогая! Здравствуйте! — радостно воскликнула Александра. — Желаю вам хорошего дня и долгих лет жизни!

Стелла Петровна, поджав губы, выпала из беседы, пытаясь переварить услышанное.

— Я… я — волнуюсь, — наконец, пролепетал Иван Фомич. — Дежурный доложил, ушла, домой не возвращалась, не ночевала! А я тебе папайю утром хотел занести попробовать, а тебя нет, — скороговоркой выпалил он.

— Какую еще папайю? — удивилась она.

— Папайю. Египетскую. Ты говорила, что не ела. А я ж беспокоюсь! Я за тебя отвечаю! — извиняющимся тоном пробормотал он.

— Я не глухая! Вы не здоровались! И не надо врать! — снова попыталась ввязаться в схватку Стелла Петровна.

— Иди отсюда! — отмахнулся Иван Фомич.

Не говоря ни слова, побледневшая Стелла Петровна послушно удалилась.

«Благотворное влияние Востока», — сделала вывод Александра.

— Насчет замуж соврала, да? — ласково спросил Иван Фомич.

Александра неопределенно повела плечом.

— Так я принесу папайю? — спросил он, с отцовской нежностью глядя на блудную, но оттого еще более любимую дочь…

…За перегородкой у двери лифта, держась руками за живот, сотрясался от беззвучного хохота Зам, похожий на пузатого бога с древним именем Бэс.

* * *

— Вы с дипломатического приема? Не успели переодеться? — удивленно спросил Онуфриенко, разглядывая снизу вверх Александру, одетую в скромные белые брючки, дополненные белоснежным шелковым пиджаком, из-под которого выглядывала тончайшая черная блузка, гармонировавшая с аккуратно растрепанными волосами.

— Ага. Сначала хотела, как в детстве, в поход резиновые кеды и школьные рейтузы с растянутыми коленями надеть, да вовремя вспомнила, что постирать забыла, — отшутилась та. — Сумочку возьмите! — указала на объемистый спортивный баул, содержавший все минимально-необходимое для короткой поездки с ночевкой в неизвестное место к неизвестному Гуде. — Только поаккуратней, там много чего разбиться может.

— Как дела? У вас все в порядке? — поинтересовался Онуфриенко, бережно укладывая ценную сумку в багажник такси.

Александра неопределенно пожала плечами.

— А я послушал ситуацию утром и думаю, кто это на тонких планах меня дергает?

— Неужели я? — она сделала вид, что поразилась, хотя и вправду несколько раз сегодня вспоминала «объект исследований».

Онуфриенко понимающе улыбнулся и распахнул дверь машины…

«Такси катилось по ночному Каиру, унося ее в неизвестное…» — вспомнила Александра строчку из шпионского детектива, когда-то очень давно прочитанного в метро по дороге домой, а может, наоборот, в институт. Детектив был скорее всего паршивый. Потому что кроме этой будоражащей воображение фразы про ночной Каир и неизвестность ничего не запомнилось.

Сидящий на переднем сиденье Онуфриенко молчал. То ли завис на тонких планах, то ли вспоминал размолвку с Алиной из-за летающих фараонов или обдумывал текст покаянного письма своей пассии. В том, что они любовники, Александра почти не сомневалась. Иначе, с чего бы это Алине так ревновать и нервничать из-за того, что она с Онуфриенко знакома и что он взялся сопровождать ее в пирамиду?

«Он, конечно, необычный человек, — думала Александра, с любопытством поглядывая в окно машины, везущей ее по вечернему городу в сторону плато Гиза к пирамидам. — И, похоже, изучает меня, так же, как и я его. Наивный ловец потоков женского сознания! Женщину не то что изучить — понять невозможно. Потому что женщина — воплощение тайны! — Мысль показалась ей оригинальной, хотя немного феминистической. — Впрочем, что плохого в феминизме? Если есть женщины, которые не умеют управлять мужчинами — пусть дерутся за свои права».

Внезапный порыв ветра прошуршал песчинками по стеклам такси. Потом еще один — сильнее. И еще. Водитель поспешно закрыл окно.

— Хамасин, — обеспокоенно сообщил он пассажирам.

— Хамасин, — повторил Онуфриенко. — Не по сезону, — озадаченно сказал он и повернулся к Александре. — Хамасин не по сезону — это знак!

Заметив недоуменный взгляд Александры, пояснил:

— Мир вокруг нас полон знаков, которые надо уметь читать, чтобы выбрать правильный путь.

— Уже заблудились, Александр? — насмешливо спросила она. — Предупреждаю заранее, на меня не рассчитывайте — у меня географический кретинизм, — решила сыграть в блондинку.

— Главное, не заблудиться в самой себе, — глубокомысленно сказал Онуфриенко, — а с топографией мы справимся. Всегда ношу с собой, — похвастался он, с торжественным видом извлекая компас из кармана.

— Чтобы знать направление на Мекку для совершения намаза? — не преминула пошутить Александра. — Вы, помнится, вчера были даосом? Неужели вы так переменчивы?

— Религии — для людей, а не люди для религий, — изрек он очередной афоризм.

«Надо же, какой простой ответ на сложный вопрос», — подумала она.

Ветер стих так же внезапно, как и начался. Такси остановилось на площади, освещенной по периметру яркими фонарями.

— Приехали. Прошу на свободу! — Онуфриенко вылез из машины и с удовольствием потянулся.

Александра последовала его примеру — тоже вышла и тоже потянулась.

— Сломали что-то? — поинтересовался Онуфриенко, привлеченный легким хрустом, который издал ее выгнувшийся позвоночник.

— Не надейтесь, — буркнула она и огляделась.

Они стояли возле небольшого дома, окна которого на первом этаже были превращены в витрины, заставленные сувенирами и манящими разноцветными пузырьками, бутылочками и хрустальными флаконами с ароматическими маслами. Справа в дальнем конце площади под фонарем виднелась опущенная рука черно-белой зебры шлагбаума, с сидящим около него военным, слева — кафе, из открытых дверей которого доносилась восточная музыка.

— Ну, и где ж ваши пирамиды? — поинтересовалась она.

— Завтра увидите, — загадочно улыбнулся Онуфриенко.

Таксист, выгрузив багаж у двери магазинчика и получив деньги, весело махнул рукой, резко нажал на газ и скрылся за поворотом, обдав их облаком пыли. Онуфриенко чихнул. Потом еще. И еще раз.

— Простудились?— не преминула поинтересоваться Александра.

— Не надейтесь, — передразнил ее Онуфриенко и с важным видом показал на парфюмерную лавку. — Жить будем здесь!

— Здесь?!

— Ага, здесь, — Онуфриенко забарабанил в железные ворота рядом с входной дверью.

— Это гостиница — на всякий случай поинтересовалась она, — или частные апартаменты?

— А что вам не нравится?

Александра не нашла, что ответить, потому что внутренний антагонизм между возможностью ночевать рядом с парфюмерией и невозможностью продемонстрировать припасенный гардероб еще не был улажен.

— Это такое, я вам скажу, место! — воскликнул Онуфриенко. Здесь такие люди бывали! У-у-у-у, — восторженно-уважительно протянул он.

— Духи, пудру, одеколон покупали? — не удержалась она.

— Ну, да, ну, да, — Онуфриенко недовольно поморщился. — Знаменитые! Великие эзотерики! Сын Кейси, например, знаете такого?

Александра кивнула, хотя сына Кейси не знала и решила впредь быть поаккуратнее с репликами.

Онуфриенко снова постучал в ворота.

— Значится, актеры всякие, — продолжил он. — Ширли Мак Лин, к примеру. Писатели известные. Место такое, так сказать, интернациональное, со всего мира люди едут.

— Они что, прямо-таки специально едут жить в парфюмерной лавке? — снова не удержалась Александра, но успокоила себя тем, что еще в машине начала играть роль блондинки, которой прощается все.

Онуфриенко хмыкнул и отошел на дорогу. Задрал голову вверх, видимо пытаясь по свету в окнах обнаружить признаки жизни в доме.

— Сейчас откроют, – уверенно пообещал он.

И действительно, ворота, наконец, отворились, и перед ними предстал высокий темноволосый мужчина с радостной улыбкой на лице — не американской — проходной, а гостеприимной — египетской, отражающей неимоверное счастье от встречи именно с вами, а не с кем-то другим, и с распростертыми объятиями ринулся к гостю.

— О-о-о! — Онуфриенко попытался броситься ему на шею, но в результате разницы в росте, приплюсованной к высоте тротуара, на котором стоял египтянин, обхватил того за талию.

— О-о-о! — хозяин, подняв полные счастья глаза к ночному небу, нежно поглаживал бритую голову гостя.

В памяти Александры всплыла картина «Возвращение блудного сына», хотя сын на картине, помнится, стоял на коленях. Когда улеглись первые бурные восторги, вспомнили о скромно стоящей поодаль гостье.

— О-о-о! — протянул к ней обе руки хозяин, однако Александра, памятуя о том, что в сюжете картины персонаж блудной дочери отсутствовал, в связи с чем египтянин никак не может быть ее отцом, на всякий случай немного отстранилась и растянула губы в московской улыбке. Сдержанной и недоверчивой.

— Это Гуда, — представил египтянина Онуфриенко, с лица которого не сходила радостная улыбка. — Очень гостеприимный человек.

Египтянин согласно закивал, приложив руки к груди. Из ворот дома выскочили какие-то люди в галабеях, подхватили багаж и потащили вверх по узкой лестнице, начинавшейся в дальнем углу помещения.

Александра последовала за мужчинами, прислушиваясь, как Онуфриенко на арабском что-то оживленно рассказывает хозяину дома.

— Я ему сказал, что вы у нас пугливая, как лань, — весело пояснил он, повернувшись через плечо. — А то вы так спрятались мне за спину, будто Гуда — крокодил какой-то, — укоризненно сказал он, стараясь не отставать от перешагивающего через ступени египтянина.

Тот, немедленно отреагировав на понятное слово «крокодил», что-то оживленно сказал по-арабски.

— Он что, обиделся, как вы его назвали?— пропыхтела Александра, считая шпильками бесконечные ступени. Вроде, уже третий этаж.

— Нет, он говорит, что в Ниле крокодилов уже давно нет. Перевелись.

На пятом, а может даже на шестом этаже, важно, что выше идти было некуда, Гуда толкнул дверь, и они оказались в просторном зале с огромными окнами, занавешенными ночным небом.

Гуда проговорил что-то по-арабски и указал рукой на одну из нескольких дверей, выходивших в зал.

— Ночевать будем здесь, — пояснил Онуфриенко.

Хозяин, продолжая говорить, ткнул пальцем в холодильник, а затем протянул руку по направлению к двери, за которой слышалось журчание воды.

Онуфриенко весело закивал.

— Можете не переводить, — сказала Александра. — В холодильнике еда и питьевая вода, а там за дверью — туалет.

Гуда слегка поклонился и, еще раз показав на холодильник рукой, исчез за дверью на лестницу.

— Та-ак…— протянула Александра, опускаясь в одно из многочисленных кресел, накрытых белыми чехлами, и закидывая ногу на ногу. — Ну, и кто этот Гуда?

— О-ооо! — воскликнул Онуфриенко. — Отец этого господина — легендарная в Египте личность. Он обладал редким даром ясновидения и не раз помогал археологам в раскопках. А однажды ему было видение… — Онуфриенко прикрыл ладонью рот и нос и негромко чихнул, но Александра на этот раз промолчала, — сказал: копайте, мол, здесь, около пирамиды, и…

— Чего-то выкопали?— поинтересовалась она у Онуфриенко, который задумчиво уставился на холодильник.

— А-а… Ну, да, выкопали… — он приоткрыл дверцу холодильника. — Еда здесь только чужая, других гостей, — предупредил он, — а вода — общая. Выкопали, значится… — задумчиво посмотрел на спутницу, будто решая какую-то сложную задачу, — выкопали погребальную ладью, которая сейчас стоит рядом с Великой пирамидой. И в благодарность правительство Египта выделило ему землю на строительство этого дома, который по наследству перешел к сыну. Ну, что, пойдем устраиваться? Этот зал, так сказать, помещение общее, значится, где медитации коллективные устраивают, конференции всякие. Вчера вот, Гуда сказал, американцы уехали, а вот тут — рядом, — указал на дверь, — итальянская писательница уже месяц живет, книгу пишет. Так что пойдем в наши, так сказать, апартаменты, а то поздно уже, — он толкнул одну из дверей. — Не бойтесь, входите. Комната небольшая, но кроватей две…

— Вы хотите сказать, что мы будем ночевать в одной комнате? — изумленно воскликнула Александра, вспомнив угрожающую надпись на майке Онуфриенко, и осторожно перешагнула порог. — А разве еще одной комнаты у Гуды нет? Я заплачу. Деньги у меня есть.

— Все комнаты заняты. Я уже узнавал. Их задолго заказывают. Да вы не переживайте. Я спокойно сплю. Не храплю. Приставать не буду. А дом Гуды — наш перевалочный пункт. Нельзя же все время в Каире сидеть.

— И долго мы здесь будем… переваливаться?

— Здесь пробудем несколько дней. Если не понравится — завтра к себе вернетесь. В «воронью слободку», — обнаружил он знание ситуации в представительстве.

Мысль о возвращении показалась Александре преждевременной.

— Вы в зале пока посидите, а я какую-нибудь еду приготовлю, — предложил Онуфриенко. — Вы ведь, я так понимаю, кроме вещей ничего с собой не взяли?

— Я и в кафе могу поесть, — гордо заявила Александра, — на площади.

— Не советую, — нахмурился он. — В такое время женщины дома сидят… Восток…

Зайдя в комнату минут через десять, Александра обомлела. На одной из кроватей лежал широко распахнутый рюкзак, похожий на открытую пасть чудовищной обожравшейся рыбы, откуда выглядывали провода, пакетики, половник, кастрюлька, миска, кружка, крошечный походный чайник и много всего не менее замечательного, позволяющего опытному русскому туристу без гроша в кармане пешком пересечь территорию любой страны, не обращаясь за помощью в международные благотворительные организации. Трудно было поверить, что в годы обострившейся борьбы с терроризмом такой рюкзак пропустили через границу. Впрочем, может, бдительных таможенниц тоже зачаровала надпись на майке?

— Лавку старьевщика открыли? — поинтересовалась она.

— Где вы там ходите? — пропустив мимо ушей ехидную фразу, Онуфриенко указал на шкаф. — Размещайтесь. Вещи вешайте, а то в сумке помнутся.

— Может, я лучше в отель, а? — нерешительно проговорила Александра, присаживаясь на край кровати.

— Как знаете, — с нарочитым безразличием сказал Онуфриенко, — но лучше завтра, учитывая, что достойных вас отелей в этом районе все равно нет, — он отвернулся и, напевая под нос, поставил на компактную электрическую плитку алюминиевую кастрюльку с погнутыми ручками, чем-то напоминавшую лопоухую собачку, налил в нее воды из бутылки и подсолил.

Пока вода закипала, а Александра вешала свои вещи в шкаф, из кармана рюкзака были извлечены плейер и крошечные динамики походной стереосистемы. Через минуту по комнате разлилась дребезжащие звуки.

Александра недоуменно подняла глаза.

— Тибетские монахи, — с нескрываемой гордостью пояснил Онуфриенко. — Оригинальная запись. С натуры. Повышает частотность головного мозга.

— А-а, — она понимающе кивнула.

Тибетские монахи пели заунывно и жалостливо, будто тоже давно не ели.

— Вы рукопись-то прочитали? — поинтересовался Онуфриенко.

— Да, спасибо, могу вернуть. Потому что мою жизнь она не изменила и вряд ли изменит. А реальность, которая нас окружает, создается нами самими.

— Вы так думаете? — Онуфриенко глянул, показалось, со скрытой усмешкой, но больше по этому поводу ничего не сказал.

Вода в кастрюльке, наконец, закипела, и в нее было высыпано содержимое небольшого пакета, а также сухая зелень из пластиковой баночки. В воздухе запахло пищей.

— Что? — Александра вытянула шею. — Что там? — запах показался ей подозрительным.

— Там? Перловка! — с наслаждением втянув ноздрями воздух, сообщил Онуфриенко, помешивая содержимое кастрюли маленьким половником. — Сейчас будем есть, — голосом, не предполагавшим возражений, сказал он.

— Что? Перловка?! — в голове Александры возник образ маман со стаканом утреннего лечебного морковного сока в руке, всегда предварявшего процедуру полезного детского питания в виде омерзительных каш.

— Да, перловка. Но какая! — кашевар даже причмокнул губами. — Приготовленная с любовью, не загрязненная скверными словами и мыслями. Пища богов!

— Ни за что! Слышите? Ни за что! — скривилась Александра. — Наслаждайтесь сами! Уверена, что боги такое, — она сделала неопределенный, но выразительный жест рукой, — не едят!

— Как хотите! — Онуфриенко отложил часть сваренной каши в термос и не спеша начал есть прямо из кастрюльки.

— А что, больше ничего нет? — на всякий случай поинтересовалась она.

— Есть, — невозмутимо поедая варево, ответил любитель каш.

Обнадеженная Александра бросила на Онуфриенко благодарный взгляд.

— Перловка в термосе, — равнодушно сказал тот. — Ваша порция. Еще чай с сухариками могу предложить, — сжалился он, заметив страдание на лице Александры. — Сейчас доем, принесу кипяток и заварю, — он тщательно выскреб кастрюльку и облизал ложку. — Пища богов! — повторил он, поднимаясь и поглаживая себя по животу. — Пошел за кипятком. А вы переоденьтесь хотя бы.

Когда дверь закрылась, Александра быстро натянула льняные брюки, тонкий хлопчатобумажный пуловер и кроссовки. Тибетские монахи, притихшие было под гнетом вибраций ее низкочастотного мозга, вдруг крякнули одним динамиком, издали протяжный свист из другого и снова запели, тем самым, несомненно, выразив восторг по поводу ее нового наряда.

Вернувшийся Онуфриенко, судя по выражению лица, наряд тоже оценил.

— Классный прикид! — обнаружил он знание жаргонизмов. — Особенно для пирамиды хорошо будет. Вот чашка, вот чай, — расставил приборы на столике у кровати. — Вот сухарики, — покопался в бездонном рюкзаке, который неохотно отдал важную часть своего содержимого. — Ну, спокойной ночи! — не раздеваясь, лег на кровать и натянул покрывало.

Александра наполнила чашку мутноватой жидкостью, взяла упаковку с сухими хлебцами и вышла в зал. Там, слава богу, никого не было. Устроившись с ногами в кресле, она откусила кусочек галеты.

«Ну, что ж. Чай без сахара с сухими хлебцами, — она пригубила напиток. — Освоим новую диету „а-ля хороший человек“». Мысль показалась ей успокаивающей, потому что диеты были ее страстью и слабостью. В отличие от людей, которые обычно собирают то, что можно рассматривать: почтовые марки, спичечные коробки, монеты, значки и много чего другого часто совершенно бесполезного, но приносящего радость в их монотонную жизнь, Александра коллекционировала диеты. Каждый новая диета — уникальный экспонат в коллекции — тестировалась на собственном организме, и после многодневных тщательных контрольных измерений объема и веса тела попадала, часто вместе с остатками разноцветных баночек и пакетиков, на длительное, чаще — вечное хранение на полку в гараже. Александра иногда подходила к этой полке и рассматривала экспонаты, которые напоминали ей о победах, поражениях и ничьих в борьбе с избыточным с ее точки зрения весом. Самое обидное, что те, ради кого она худела в очередной раз, никогда не замечали никаких изменений и смотрели всегда с обожанием, а если и говорили что-нибудь приятное по этому поводу — то только тогда, когда она сама спрашивала. Последним ее увлечением стало тщательное пережевывание рисовых зернышек в количестве, соответствующем числу прожитых лет. Апофеозом диеты, как обычно, стал торт-сметанник, съеденный на третий день молча и без остатка. И опять никто ничего не заметил. Ни до, ни после торта.

Александра допила чай и прикрыла глаза. Сон пришел быстро, но спать в кресле оказалось неудобно — затекали ноги. Поэтому и сон привиделся дурацкий. Огромная — величиной с астраханский арбуз — египетская папайя, которую притащил счастливый Иван Фомич. «Кушай, деточка, кушай», — приговаривал он, наблюдая как «богиня», постанывая от удовольствия, вгрызается в нежный фрукт. Но тут откуда-то появился неугомонный Онуфриенко и начал бегать вокруг с ушастой кастрюлькой в руках. «Перловка — вот настоящая пища богов!» — неустанно повторял кашевар, пытаясь испортить ей аппетит. Видно так и не смог никому впарить свое варево. Не иначе как боги разбежались и попрятались…

* * *

Утренний призыв муэдзинов известил о приближении нового дня. Александра решила подремать еще немного, но сон уже не приходил – дом наполнился звуками и движениями. Она открыла глаза и посмотрела в окно. Небо уже начало розоветь, отогреваясь после ночи.

«Онуфриенко не так уж плох», — отметила она, обнаружив, что заботливо прикрыта покрывалом.

— Так и спали здесь всю ночь? — услышала насмешливый голос за спиной. — А зря. В кровати удобнее.

«Нет. Ничего хорошего в нем нет», — решила она и обернулась, состроив равнодушное лицо.

— Пора вставать. — хмыкнул ее мучитель. — Покрывало только на место отнесите.

— Милая пижамка! — не преминула заметить Александра, разглядывая серое хлопчатобумажное изделие с пестрым рисунком, пришедшее на смену незабываемой майке.

— Это, значится, не пижамка, а спортивный костюм, — беззлобно ответил Онуфриенко, ласково проведя рукой по животу, будто погладил шерстку незаслуженно обиженного домашнего любимца. — И, между прочим, от Версаче!

— Это вам, конечно, сам Версаче сказал? — с серьезным видом поинтересовалась Александра. — В ходе неофициальной презентации на Черкизовском рынке? — она хмыкнула.

— А то! — не стал возражать Онуфриенко.— А у вас плохо со вкусом, я сразу понял! — пробурчал он добродушно, уже направляясь в ванную.

— И что у нас на завтрак? — почти безразлично смогла поинтересоваться она вслед.

Онуфриенко приостановился в раздумье, будто решая, выпускать пугающий призрак перловки из-под крышки лопоухой кастрюльки или немного подождать?

— Свежий лаваш, брынза, зеленый салат и…

Александра неосмотрительно успела бросить на него благодарный взгляд до того, как тот продолжил:

— Впрочем, какая разница? Завтракать мы все равно пока не будем. Сначала — медитация. Присоединяйтесь. А потом…

Что будет потом Александра не услышала, потому что дверь в ванную закрылась. Снова расположившись в кресле напротив окна, она терпеливо ожидала «хорошего человека».

«Свежий лаваш, брынза, зеленый салат и…» — мысли о еде становились навязчивыми. Показалось, что Сфинкс смотрит с сочувственным пониманием. Услышала шаги за спиной и повернула голову. Около холодильника появилась высокая темноволосая загорелая женщина в джинсах и белой майке с иероглифами.

— Хеллоу! — как старой знакомой, улыбнулась она Александре.

— Хеллоу! — кивнула та, нескромно изучая продукты, извлеченные из холодильника и провожая их тоскливым взглядом.

«Свежий лаваш, брынза, зеленый салат и…» — она поднялась с кресла и сделала несколько шагов по направлению к комнате, предположив, что все перечисленное гастрономическое богатство, может быть, оставлено на столе и даже успела взяться за дверную ручку.

— Ну что, идем медитировать? — вдруг услышала за спиной бодрый голос Онуфриенко, слишком быстро покинувшего ванную комнату.

— Что? — застигнутая врасплох Александра застыла на месте, с трудом заставив себя вернуть из комнаты голодное воображение, уже прошмыгнувшее было за едой.

— Перед посещением пирамиды — медитация очень полезна, чтобы каналы прочистить,— проговорил Онуфриенко, направляясь к двери в дальнем конце зала.

Тяжело вздохнув, она последовала за мучителем, поднялась по узенькой лестнице на плоскую крышу дома и… остановилась в изумлении. В дымке солнечного утра на нее смотрел Сфинкс. Глаза в глаза. Внимательно и строго. Будто спрашивал: «Кто ты и зачем здесь?» Ответа у нее не было. Профессия и тема монографии Сфинкса явно не интересовали. Прямо за знаменитый стражем виднелись пирамиды, верхушки которых уже были освещены первыми солнечными лучами. Чудо света. Единственное, оставшееся из семи. Казалось, к пирамидам можно прикоснуться рукой, и тогда прошлое непременно оживет на кончиках пальцев, потому что и сам дом Гуды как будто стоит на границе между настоящим и прошлым, которые вглядываются друг в друга. Распахнутое пространство плато дарило головокружительное состояние полета.

«Просто от голода голова кружится», — сказала она себе, заметив быстрый взгляд Онуфриенко, и потерла глаза, чтобы смахнуть пелену сентиментальности.

Онуфриенко же расстелил два небольших коврика, поставил между ними курительницу с палочками, чиркнул зажигалкой, дождавшись, когда ленивые сладковатые струйки потянутся вверх, уселся на коврик и указал Александре на другой.

— Располагайтесь-располагайтесь, — поторопил он. — Получите удовольствие. Только обязательно лицом к солнцу.

«Хоть позагораю», — подумала она и принялась устраиваться, размышляя о добровольном «аутизме», впасть в состояние которого ее настойчиво приглашают. А чем же еще может быть медитация — вхождение в состояние «погруженности» в себя и пребывания в своем собственном «внутреннем мире», когда слова и события, происходящие вокруг, или не доходят до сознания вовсе, или приобретают особое символическое значение? Опустилась на коврик с мыслями о том, что если от чего-то нельзя отказаться — эксперимент есть эксперимент — то надо хотя бы устроиться покомфортнее. А удержаться от смеха поможет чувство голода. Наконец, Александра села, скрестив ноги.

— Мне так неудобно, — буркнула она. — А лежа медитировать разве нельзя? — покосилась на Онуфриенко, который наблюдал за ней с нескрываемым интересом.

— Можно, — сказал тот обнадеживающим тоном, — но для начала попробуем сидя.

— И что теперь? — спросила она, скопировав его позу и также как он, положив руки на колени ладонями вверх.

— Теперь? — в голосе Онуфриенко послышалось удивление. — Будем медитировать. Неужели вы действительно никогда этого не делали? — спросил так, что другой бы на ее месте стало стыдно за бессмысленно прожитые годы.

Александра с сокрушенным видом помотала головой, хотя угрызений совести не испытывала. Причем совсем.

— Та-ак, — Онуфриенко смотрел на нее с недоверием. — Сейчас, значится, будем погружаться в себя. Для этого надо отключиться от внешнего мира. Поэтому, просто слушайте меня. Можете не повторять. Просто прикройте глаза, расслабьтесь и постарайтесь ни о чем не думать. У-м-м-м — а-н-н-н… — затянул он. Она послушно закрыла глаза, замерла и попыталась расслабиться под мычание учителя. Через пару минут нестерпимо зачесался нос, но она заставила себя сидеть неподвижно. «Ты сама этого хотела», — убеждала она себя. Звук перешел в такой же тягуче-бесконечный «ху-у-м-м-м». Еще через несколько минут стало полегче. Даже чувство голода куда-то ушло. Видно втянулась.

— Представь… — услышала тихий вкрадчивый голос Онуфриенко, — …темный, густой лес… и ты — в лесу…

Лес представился легко.

— … ты идешь по узкой тропинке, пробираясь сквозь заросли… видишь впереди поляну, залитую солнцем. Иди вперед, выходи на поляну… там солнце… ласковое и доброе… запах травы…

«Надо крем от загара купить. А то все лицо веснушками покроется», — промелькнула несвоевременная мысль.

— … в центре поляны — огромное дерево… в стволе — дверца… открой… вниз ведут ступени… спускайся…

Он говорил и говорил, негромко, напевно, обволакивая словами и звуком голоса… Сладковатый запах стал проникать в голову, которая уплывала куда-то от ставшего невесомым тела…

— Спускайся. Осторожнее. Не спеши. Скользкие ступени. Ни-иже, ни-иже спускайся…

Поросшие мхом ступени были реальны — она видела их, чувствовала ступнями влажную шероховатую поверхность…

— …Видишь — перед тобой дверца… Открой ее… открой… Входи… Еще несколько ступеней… еще…

Она спускалась по ступеням, узнавая каждую выбоину, каждую неровность и чувствуя чью-то руку, не дававшую оступиться…

— …иди вперед… Перед тобой — опять дверца. Войди в нее… И иди дальше… Я дальше не пойду. Дальше — ты сама. Только ты… — голос отдалился, растаяв где-то вверху…

Александра толкнула дверь, так словно она уже когда-то проделывала это, ощутив холод поверхности.

«Металл», — поняла она.

… Длинный коридор. Дверь справа. Постояла. Не вошла. Двинулась дальше. Дверь слева. Постояла. Не открыла. Пошла на еле заметный свет впереди. Продолговатый зал со сводчатым потолком, освещенный множеством свечей. Внутри стен — ниши. Подняла с пола горящую свечу и подошла к первой нише. Шагнула вперед и — оказалась в кромешной темноте. Свечи в руках уже не было. Темно и тихо. Вдруг сверху — вспышка света, скользнувшего по гигантским колоннам храма. Много солнечного света, залившего пространство вокруг. Люди в белых одеждах склонившиеся в поклоне у ее ног. И это ее не удивило. Их преклонение было приятно для нее и обязательно для них. Но кто она? Попыталась осмотреть себя, но ничего не увидела. Все эти люди, в благоговении распластавшиеся на полу, ее видели, а она сама — нет.

Вторая ниша. Как она здесь оказалась? Зачем? Невероятная скорбь, будто сердце вырвано из груди. «Никто никогда не любил тебя так, как я», — застучала в висках боль непоправимой потери. Никто. Никогда. Какие страшные слова. Чьи-то глаза внимательно наблюдают за ней… Столик у окна кафе с видом на бульвар… легкая занавеска, колышущаяся от сквозняка… дождь за окном… терпкий глоток похожего на кровь вина… «…а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, ушиб за ушиб».

Нестерпимая боль в груди, будто от удара, и… падение, бесконечное падение… «Смерть — за смерть?… Я всегда рядом… Всегда… Сумей только узнать меня… Кто это сказал?»

Александра открыла глаза. Серые спирали дымка щекотали ноздри. Рядом в позе лотоса, положив раскрытые ладони на колени и подставив лицо утреннему солнцу, прикрытому сероватой дымкой, сидел человек с бледным лицом и бритым черепом. Его глаза были прикрыты. «Порфирий», — пришло в голову неожиданное имя. «Какой Порфирий? Кто такой Порфирий?»

Онуфриенко издал громкий стон. Стон нарастал, перейдя в протяжные звуки, похожие на мычание и сложился, наконец, в звук «О-о-ом-м-м».

«Этот стон у нас песней зовется», — некстати вспомнила она строчку из стихов Некрасова. — А может, он отсидел ногу и ему нужна помощь, чтобы подняться?» — она даже хмыкнула, представив, как помогает скрученному Онуфриенко выбраться из позы лотоса.

— Вы вернулись, — открыв глаза, то ли спросил, то ли сообщил он, легко поднимаясь на ноги.

Она не стала спорить.

— Ну, похоже, теперь вы готовы, — заявил он, бросив испытующий взгляд на Александру.

«К чему?» — хотела спросить она, но передумала и важно кивнула, соглашаясь.

— Как вы догадались, к чему? — спросил он, направляясь в сторону лестницы вниз.

— А я мысли научилась читать, — небрежно заявила она, последовав за «учителем». — После медитации открыла в себе новый дар, — решила сделать ему приятное.

Онуфриенко даже приостановился и спросил изумленно:

— Мысли, значится, читаете? Ну, и что я вам сейчас собираюсь предложить?

Александра многозначительно закатила глаза.

«Свежий лаваш, брынза, зеленый салат и… — пронеслось у нее в голове, — …которые этот негодяй, скорее всего, даже не купил».

— Почти угадали, — кивнул Онуфриенко. — Будем завтракать…

Александра легковерно заулыбалась.

— … после того, как сходим в пирамиду, — продолжил он. — Надо торопиться, пока народу немного.

— Может с собой еду возьмем? — все-таки поинтересовалась она. — По дороге перекусим, а?

— В пирамиду надо идти не отягощенными земной пищей! — поучительно заявил Онуфриенко. — Иначе — рискуем не услышать великую царицу пирамид, как называли Исиду древние египтяне. Водички хотите? Водичку можно попить.

— Пока не хочу, но с собой обязательно возьмите, чтобы в лицо побрызгать, когда я в голодный обморок упаду! — пробурчала она.

* * *

Поднятый шлагбаум на другой стороне площади гостеприимно приглашал туристов приобщиться к тайнам Сфинкса и пирамид. Солнце, светившее в затылок, еще не рождало жару, а пока просто приятно пригревало. В этот ранний час посетителей было немного. Шумный поток туристов еще доедал европейские завтраки в гостиницах. Погонщики верблюдов весело переговариваясь и, лениво постегивая плетками важных, неторопливых животных, занимали исходные позиции. Из окон кафе доносилась негромкая музыка и пахло едой. Двое мальчишек весело перекатывали ногами пустую жестяную банку, царапавшую утреннюю тишину легкомысленными звуками, несовместимыми с величием последнего сохранившегося чуда света.

— Значится, так, — Онуфриенко решил, не теряя времени, подготовить Александру, бросившую прощальный взгляд на манящие двери кафе, к ответственному мероприятию. — Рассказывать о пирамидах и Сфинксе можно часами, да и то скороговоркой. Информацию из путеводителей про миллионы каменных глыб по две с половиной тонны каждая вы, конечно, прочитали. Поэтому высоту, массу и прочие интригующие любознательных туристов штучки наверняка знаете. Отмечу лишь некоторые детали. Во-первых, все значимые гробницы и пирамиды располагаются на западном берегу Нила. В той стороне, куда заходит солнце. Запад по-арабски — «гарб». Сочетание согласных «ГРБ» ничего не напоминает?

— Гроб, — без энтузиазма ответила Александра, — «в котором людям уже все равно, завтракали они с утра или нет», — тоскливо подумала она.

— Правильно, — одобрительно кивнул Онуфриенко, — гроб или гробница. Так вот, на двадцатикилометровом участке между Гизой и Дашуром находятся пирамиды Саккары, Абусира и Завиат-эль-Ариана. В самом Дашуре имеются две огромные пирамиды, построенные отцом Хеопса. О Сфинксе поговорим потом — это отдельная история, — перехватил он мрачный взгляд спутницы, брошенный на каменное изваяние. Сейчас — о знаменитой троице, которая перед вами, — с хозяйским видом обвел рукой гигантские постройки. — Поле пирамид Гизы — это центр Ростау, то есть главные ворота в потусторонний мир… К слову, название Ростау ничего не напоминает?

— Ростов, — не задумываясь, брякнула Александра, — на Дону, — добавила она.

— А о Ростовских подземных лабиринтах, описанных еще средневековыми путешественниками из Венеции, которые считали их воротами ада, ничего не слышали?

Александра помотала головой.

«Интересно, что древние египтяне кушали на завтрак? — попыталась представить она.— Наверное, что-нибудь растительное с оливковым маслом и свежую рыбку», — надела темные очки и снова прислушалась к рассказу Онуфриенко.

— Впрочем, разговор о том, откуда пришла цивилизация на Нил — долгий, — продолжал говорить тот. — Теперь о названиях пирамид. Их тоже много. Первую, самую высокую пирамиду Хуфу, или Хеопса — это кстати, греческое название, которую все сейчас называют Великой, древние египтяне именовали Хут, что означает «Светочи». «Великой» же, или Урт они называли вот эту среднюю пирамиду Хефрена, она же — Хафра, к которой ведет дорога от Сфинкса, — Онуфриенко ускорил шаг, заметив подъезжающий автобус с туристами. — Но мы к ней на обратном пути подойдем, — обозначил он перспективы относительно завтрака. — Пирамида Микерина, или Менкаура — третья слева от нас — называлась у древних египтян Хир, то есть «высокая».

Александра нащупала в кармане брюк конфетку, которую машинально засунула туда еще в самолете и радостно зашуршала оберткой.

— Почему пирамида Хеопса называлась «Светочи» хотите спросить? — Онуфриенко отвернулся и чихнул. Очень кстати. Конфетка мгновенно исчезла во рту Александры, после чего она кивнула, на всякий случай затолкав языком вожделенный леденец подальше за щеку.

— Версий несколько. Мне же нравится Роберта Бьюэла. Надеюсь, слышали такого?

— Что-то связанное с прецессией? — блеснула она волшебным словечком, почерпнутым в «Артефакте».

Удивленный взгляд, брошенный Онуфриенко, вселял надежду на сокращение подготовительного курса. Во всяком случае, он задумался, видимо решая, с чего начать объяснение.

— Значится так. Для ясности давайте вспомним внутреннее устройство пирамиды Хеопса.

Александра с готовностью изобразила, что вспоминает.

— Там внутри, — продолжил Онуфриенко, — три камеры: внизу — нижняя камера, — он на американский манер разогнул указательный палец. — Посередине камера Царицы, — два разогнутых пальца были призваны привлечь внимание Александры и обострить восприятие. — Вверху — камера Фараона или Царя, — он покачал тремя пальцами перед лицом экскурсантки. — Из камеры Царицы на юг идет шахта, которую ошибочно считали вентиляционной, направленная в 2450 году до нашей эры точно на Сириус — звезду богини Исиды, а шахта из камеры Царя — направлена на созвездие Ориона, точнее на три звезды пояса Ориона, символизирующих бога Осириса. Еще две шахты из этих камер ориентированы на север на Альфа Дракона и на Бета Малой Медведицы. Значится, — он подозрительно покосился на Александру, мгновенно прекратившую перекатывать леденец во рту, — все шахты направлены на определенные звезды. Потому пирамида и называлась «Светочи», — закончил он объяснение, оглядываясь на засверкавшую линзами объективов группу туристов, деловито запечатлевавших мгновения из вечной жизни молчаливого Сфинкса. — Японцы, — со знанием дела идентифицировал туристов Онуфриенко и продолжил:

— «Светочи» — место проведения тайных, в том числе, погребальных церемоний. Место «исхождения в свет», как считали древние египтяне, и одновременно звездные часы, указывающие, кстати, и на время создания самой пирамиды. Поэтому в ней никогда не было и не могло быть захоронений. В общем скажу так: люди по пирамидам восходили к богам, а боги нисходили к людям. Слова Филона Византийского, не мои, — с сожалением в голосе уточнил он. — А теперь посмотрите вон туда наверх, — Онуфриенко указал рукой на вершину пирамиды. Александра подняла голову.

— Представьте! — торжественным тоном продолжил он. — Когда-то там, на самом верху белоснежной пирамиды сверкал золотой пирамидион, сделанный по образцу гелиопольского бенбена — семени и символа сказочной птицы Бенну, — нараспев поведал он и, как хороший актер, сделал паузу, ожидая естественного вопроса экскурсантки о бенбене и Бенну.

— Вы имеете в виду птицу Феникс? — не оправдала его ожидания Александра. — Символ постоянного прецессионного цикла?

— 24 920 лет, — по инерции пробормотал тот, — разделенные на эпохи в 2 160 лет по знакам Зодиака, — загрустив, понуро закончил он.

«Лекции в „Артефакте“ надо было посещать хотя бы для того, чтобы видеть иногда вот такое выражение на лице Онуфриенко! — торжествующе подумала она. — Кстати, эпоха Водолея… Не забыть бы поздравить с днем рождения Вадика в январе. Надо бы ему здесь подарок купить».

— А что такое «пирамидион»? — поинтересовалась она, во-первых, потому что действительно не знала, а во-вторых, ей стало немного жаль Онуфриенко, ожидания которого в качестве благодарной слушательницы она не вполне оправдывала.

— Пирамидион? — тот снова оживился. — Золотой пирамидальный храм высотою девять метров на вершине «Светочей», в котором в сосуде хранился «Глаз Хора»…

«Супер! — подумала Александра. — Просто супер! Не зря приехала!»

Вероятно, в ее взгляде что-то промелькнуло, потому что Онуфриенко неожиданно спросил:

— Вы, Александра, кстати, кто по профессии?

— А вы, Александр, будто не знаете? — она приспустила очки и насмешливо посмотрела ему прямо в глаза.

— А-а, — протянул он и трагически замолк.

До входа в пирамиду дошли молча. Вблизи каменный гигант, бесконечными ступеньками уходящий в голубое небо, выглядел просто потрясающе.

«…Стоит пирамида. Внутри нее — камеры. И — гроб…», — неожиданно всплыла в памяти запись из истории болезни. Размер гроба она вспомнить не смогла, помнила только, что «весь он золотой».

Онуфриенко, усадив спутницу на глыбу справа от входа «продышаться перед посещением», отправился покупать билеты. Вернулся быстро и сразу заговорил:

— В окрестностях пирамиды, чтоб вы знали, действуют укрепляющие и разрушительные силы. Вам, как врачу, — многозначительно посмотрел на Александру, — это должно быть интересно. — Это — как плюс-сила и минус-сила Земли… — пояснил он , расхаживая из стороны в сторону.

«Как „кот ученый“, — насмешливо отметила Александра. — Не хватает только дуба и золотой цепи».

— …Есть такой исследователь, ну, вам не так важно, как его зовут, но я скажу — Манфред Димке, так вот, этот ученый многие годы посвятил изучению этих сил. То, что вход в пирамиду Хеопса расположен именно с этой стороны, отнюдь не случайно… — Онуфриенко озабоченно посмотрел на приближающуюся группу туристов.

«Как быстро закончился леденец», — подумала неблагодарная слушательница, облизывая губы, еще хранившие свежий мятный вкус.

— …именно эта часть пирамиды наиболее благоприятна для аккумулирования энергии. Категорически не советую останавливаться на углах пирамид, особенно — вон там, на северо-восточном углу. Крайне неблагоприятное место!

— Без вас, Александр, ни одного шага никуда! — пообещала она и подумала, что надо бы непременно туда сходить.

— А теперь — идем вовнутрь! — заторопился «ученый кот», намереваясь опередить группу туристов, растянувшихся в длинную цепочку и оттого похожих на целеустремленных муравьев, спешащих освоить заброшенный муравейник.

У входа в пирамиду два охранника в серых галабеях, проверявшие билеты, гостеприимно приветствовали ранних посетителей. Их радость была такой искренней, что Александра даже насторожилась. Так радуются, когда заманивают. Войдя в пирамиду вслед за Онуфриенко и сделав несколько шагов по достаточно просторному ходу, она нерешительно остановилась около узкого низкого коридора, в который предстояло пройти.

— Идемте, что же вы? — обернулся к ней спутник.

— Предупреждаю! У меня клаустрофобия! — заявила она на всякий случай, с опаской заглядывая в сумрачный проход.

— Идемте, идемте, не задерживайте движение, сзади вас группа японцев торопится пролезть, — настойчиво сказал Онуфриенко.

— А далеко надо идти? — поинтересовалась она, хотя любой ответ проводника не имел значения. Идти все равно пришлось бы.

— Всего-то три коридорчика, — небрежно пояснил тот.

Вошли в проход с деревянным настилом на полу. Идти можно было только, согнувшись пополам на полусогнутых ногах. Сделав несколько шагов, она вспомнила, как называется этот способ передвижения — «в три погибели». «Первый коридор — погибель первая», — поняла она, с трудом поспевая за спиной Онуфриенко. Вернуться было невозможно — за спиной уже слышался гомон неутомимых японцев. Воздуха не хватало. Сдавило дыхание. Хотелось распрямить занывшую спину, и от осознания невозможности распрямить, хотелось еще сильнее. Казалось, многотысячетонная каменная масса над головой стремится сплющить любопытных людишек, пытающихся узнать то, что знать им не дано.

— Японцам хорошо, им почти сгибаться не надо, — пробурчала Александра вслед спине.

— Сюда немцы тоже ходят, — невозмутимо успокоил ее Онуфриенко.

— Послушайте, Александр, может, я как-то все же вернусь, а? — затосковала она. — У меня ведь правда клаустрофобия… я в лифтах ездить не могу, и… замкнутые пространства для меня… просто караул. Сейчас рухну и перекрою дорогу вашим любимым японцам.

— Соберитесь, Александра! — бодрым голосом сказал он. — И поменьше разговаривайте. Впереди Большая Галерея. Там будет легче. Вы, кстати, в Киево-Печерской Лавре были? В подземном склепе на могиле Ильи Муромца?

— Нет, — выдохнула она.

— И не ходите. Там еще тяжелее, — обнадежил проводник.

Наконец, вынырнули из узкого прохода в пространство, где можно было распрямиться.

— Далеко еще? — демонстративно потирая поясницу, спросила она.

— Галерею пройдем — и считайте, пришли. У вас все получится! — его оптимизм был неиссякаем.

«Слава Богу, не похлопал по плечу и не сказал „Жми, деточка!“, как говаривал отец, когда хотел вдохновить на учебные подвиги в школе и институте», — подумала она. Делать после такой фразы уже ничего не хотелось.

— Все, что мне было нужно — я уже поняла, — снова намекнула она, стараясь отдышаться.

— Александра, смешно! Всего-то осталось пройти через Большую Галерею и еще чуть-чуть… Здесь идти-то всего ничего! — Онуфриенко прижался к перилам, пропустил ее вперед и легонько подтолкнул в спину.

— Говорю же — у меня клаустрофобия! — слабо сопротивлялась мученица, облизывая вдруг пересохшие губы. — Это с рождения… я семимесячная родилась… кислородное голодание… маме кесарево делали… — с трудом проговорила она, нехотя двигаясь вперед. — Это по Грофу — перинатальная матрица…

— Какая еще «Матрица»? Причем здесь этот дурацкий фильм? — донеслось сзади.

Новый лаз в конце галереи показался еще уже.

«Погибель вторая», — решила она и согнувшись шагнула вперед…

…Оказавшись, наконец, в склепе Камеры Царя, Александра, забыв про белые брюки и не обращая внимания на группу окруживших саркофаг итальянцев, прислонилась к стене. Итальянцы, непривычно негромко переговариваясь, помогли вылезти из саркофага девушке с одуревшим взглядом и двинулись к выходу, откуда вскоре появился первый японец, наверное, разведчик, потому что на его призывный крик один за другим в камеру проник весь отряд, взорвав тишину радостным гомоном. Однако, столпившись у саркофага, японцы притихли, а потом, шепотом, судя по всему, обсудив собственную глупость — такой долгий путь, столько мучений только ради того, чтобы оказаться около гранитного ящика без крышки, который к тому же запрещено фотографировать — видимо, единодушно решили не отговаривать знакомых и родственников последовать по их стопам. После чего радостно покинули камеру.

«А гроб-то вовсе не золотой, — безразлично подумала она. — Да и не гроб это вовсе. Наверное, не в ту пирамиду зашла».

— Отдохните, Александра, присядьте на пол, — посоветовал Онуфриенко, уже расположившийся у стены. — Закройте глаза. Послушайте ситуацию. Послушайте пространство. До следующей группы минут десять у нас есть. А обратно идти всегда легче.

Александра послушно опустилась на каменный пол и прикрыла глаза. Ситуацию она слушать не стала. Ситуация явно могла быть и получше. Если бы отсюда ходил просторный лифт с прозрачными стенками… Принялась слушать пространство. Мысли о вечном не приходили. Наверное, потому, что пространства было мало и не хватало воздуха. Решила подумать о насущном. Голод не в счет. «Итак, чего я пока добилась? — размышляла она. — Меня привело в Египет и сюда, в пирамиду желание понять мотивы этих странных людей, находящихся в «пограничном состоянии». Я поступаю правильно, разместившись на разделительной полосе между здравомыслием и безумием. Только оттуда все можно разглядеть. Ведь что-то происходило и со мной во время медитации, когда разум отключился и я отправилась бродить по собственному подсознанию. Почему я назвала Онуфриенко Порфирием? Кто такой Порфирий? Плод медитативной фантазии? И почему Онуфриенко взялся меня опекать? Совсем не так, как Иван Фомич. А странная реакция „Зеленого Поля“? „Не могу поверить…“. Не можешь — не верь! А я хочу понять. Понять, что же существует за гранью понимания. Это странное знакомство с Онуфриенко… Шкатулка, которую нельзя открывать, рукопись про Соловьева, с его видениями… И Сашечка… Он не отталкивает, но обволакивает своим нарочитым безразличием и строгостью, за которыми, если присмотреться, скрывается внимание и непонятный интерес. Ведет себя так, будто между ними существует какая-то высшая близость, не зависящая от времени и пространства. А вообще, — она сквозь ресницы скользнула взглядом по окаменевшему лицу и застывшей у стены «в позе лотоса» фигуре попутчика, — похоже, я ему для чего-то нужна. Впрочем, как и он мне. И от этого игра становится еще интереснее». Она открыла глаза. Почувствовала, что дышать стало легче, словно в камеру подкачали порцию свежего воздуха. Онуфриенко был по-прежнему неподвижен, умиротворенно пребывая где-то в своем астрале и, судя по выражению лица, ему там было хорошо. «А я-то что здесь делаю? — мысль показалась вполне естественной. — Почему я обязана его ждать в духоте и полумраке? В конце концов, я — свободная и независимая женщина! И не обязана под него подстраиваться!» — смелые мысли побуждали к действиям. Александра скользнула к выходу из камеры и углубилась в узкий каменный лаз …

Когда она добралась до Большой Галереи, где можно было, наконец, встать в полный рост и немного передохнуть, обернулась. Онуфриенко не было видно. Впереди тоже никого. Вниз по деревянному настилу идти было легче. Никто не дышал в затылок, лишая возможности приостановиться и передохнуть. Она постояла перед уже знакомым узким проходом, который еще предстояло пройти, чтобы выбраться на волю, на минутку присела на деревянный настил, прикрыла глаза, чтобы набраться сил, а потом, сделав несколько глубоких вдохов, решительно шагнула вперед.

«Невозможно распрямиться, невозможно вдохнуть полной грудью, невозможно вернуться, — полезли в голову тоскливые мысли. — Нет. Не так. Надо убрать частицу „не“. Возможно дышать, возможно идти вперед, возможно выйти на свежий воздух», — внушала она себе до тех пор, пока впереди не забрезжил дневной свет. А потом вдруг погас. Огромный человек перегородил узкий проход.

«Немец. Толстый и потный. Погибель третья», — поняла она. Виски сдавило, сердце заколотилось, в ушах зазвенело, на лбу выступила испарина, голова закружилась…

— А, вот вы где? Не пролезаете обратно? — раздался за спиной веселый голос. — Поняли теперь, почему нельзя еду с собой брать? Представьте, если бы взяли и, не дай бог, поели? Помните историю про Винни-Пуха? Как ему говорил Кролик: «Теперь будешь сидеть, пока не похудеешь».

Она отчаянно рванулась вперед. Раскрасневшийся немец испуганно втянул пивной живот и вжался в стену, позволив ей неведомым образом оказаться за его спиной. Выскочив наружу к свету, она вдохнула полной грудью.

«Солнце! Воздух! Жизнь прекрасна! Словно снова родилась!» — мысли сами собой слагались в восторженные стихотворные формы.

— Как вы, Александра? — поинтересовался степенно вышедший следом Онуфриенко.

— Чуть не умерла в вашем каменном мешке, но сейчас, кажется, оживаю! — ответила она, обмахиваясь руками.

— Вот видите, чтобы вновь родиться — надо сначала умереть, — изрек он очередной афоризм, протягивая бутылочку с питьевой водой.

— И как себя теперь чувствуете? — участливо поинтересовался, дождавшись пока вновь родившаяся попила и обтерла лицо смоченной ладонью.

— Спросите лучше — кем?

— И кем же?

— Голодным сперматозоидом, прорвавшимся к…

— Какой у вас образный язык, Александра! — восхитился Онуфриенко. — Как у врача-гинеколога.

— Это от голода. Фантомный завтрак поразил клетки головного мозга миражом.

— Прозрением, — наставительно поправил Онуфриенко.

— Купите скарабея! — на ломаном английском прервал их разговор подбежавший торговец сувенирной продукции, протягивая перемазанного свежей «пылью тысячелетий» каменного жука. — Из самой древней гробницы. Всего сто долларов, — глянул привычно лукавыми глазами.

Онуфриенко отмахнулся.

— Вас, Александра, великая Исида наградила прозрением, — многозначительно сказал Онуфриенко.

— Возьмите, возьмите, господин, хоть за доллар, — канючил продавец древностей. — Ну, хоть за полдоллара.

— «Эмши»! — отмахнулся Онуфриенко.

Араб тут же со всех ног бросился к очередной перспективной группе японских туристов, высыпавших из автобуса.

— Так вот, — продолжил Онуфриенко, — вы, на самом деле, совершенно точно употребили слово «сперматозоид»! Ведь пирамида с бенбеном наверху, направленная острием вверх — фаллический символ, символизирующий мужское начало…

— А все, что острием вниз, естественно символизирует женское, — скептически добавила Александра и, с удивлением заметив внезапный восторг в глазах проводника, поняла, что опять попала в самое яблочко.

— Браво, Александра! Именно так! — Онуфриенко разве что не захлопал в ладоши. — Именно в этом сакральное предназначение пирамиды! Смерть царя приводила к двум особенным ритуальным церемониям: похоронам и звездному воскрешению фараона, хотя мне больше нравится слово «царь», и одновременно — звездному рождению и коронации наследника. Умерший Хор-фараон, превращался в ожившего Осириса и уходил в созвездие Ориона, а новый Хор-царь рождался и короновался в качестве сына Осириса. А Исида-Сириус была звездной женой и сестрой умершего фараона-Осириса и астральной матерью нового живого царя-Хора. И все эти церемонии происходили в «Светочах»! — поспешил закончить он, заметив, что Александра с трудом улавливает строение генеалогического древа звездных и земных родственников древнеегипетских правящих династий.

— Как интересно! — все же подбодрила она Онуфриенко. — Только так ужасно кушать хочется, что мысли путаются.

* * *

Душ Александра приняла с удовольствием. Хотя ей и не нравились общие ванные. Замотав голову полотенцем и надев махровый халат, прошмыгнула через холл в комнату.

Онуфриенко, уже переодевшийся в привычную многообещающую майку, сидел у стола, накрытого развернутым чертежом и, близоруко щурясь, читал надпись на маленькой баночке с лекарством.

— Плохо себя чувствуете? — Александра сняла полотенце и встряхнула волосами.

— Меня вообще-то Саша зовут! — дружелюбно сообщил тот, высыпая на ладонь из баночки с десяток желтеньких таблеток и бросая их в рот.

— Заболели, Саша? — она бросила полотенце на кровать. — Или решили покончить с собой, чтобы меня не кормить? От такого количества таблеток, знаете ли…

— Ерунда. Это — витамины. Хуже не будет! — он закрутил баночку и поставил на стол.

— Витамины пьют для того, чтобы стало лучше, — не преминула заметить Александра и открыла платяной шкаф, чтобы выбрать наряд для трапезы. — Выйдите, Саша, я переоденусь и поведу вас завтракать! И обедать! Возражения не принимаются! — категорически заявила она на всякий случай и, выставив Онуфриенко за дверь, скинула халат. Сразу одеваться не стала — внутри на дверце шкафа оказалось зеркало.

«Вроде немного похудела, — отметила с удовлетворением, разглядывая отражение и проводя руками по плоскому животу. — Значит, не зря мучилась. Теперь можно чуть-чуть поесть»…

… — Рассчитываете встретить подруг? — поинтересовался Онуфриенко, разглядывая ее новый белоснежный наряд. Заметив вопрос в глазах Александры, пояснил с невинным выражением на лице:

— Насколько мне известно, женщины обычно одеваются — для подруг, а раздеваются для… ну, сами знаете, для кого, — неожиданно смутился он.

— Я одеваюсь и раздеваюсь только для себя! — надменно заявила Александра.

«Хотя, — подумала она, — если признаться самой себе, тихо-тихо, чтобы никто не услышал, это не есть чистая правда»…

…Их приход в открытое кафе неподалеку от разомлевшего на жаре Сфинкса вызвал заметное оживление. Александра в элегантном белом платье выглядела как невеста того, который, судя по надписи на майке, не нуждается в сексуальных стимуляторах. Многие женщины смотрели с завистью. Особенно — ухоженные европейские старушки с элегантными прическами, увешанные золотыми украшениями.

— Я выбираю шведский стол! — решительно заявила Александра. — Потому что у меня аппетит пришел еще до еды. И не вздумайте меня останавливать! — она решительно направилась к столам, уставленным едой…

…Онуфриенко, ковыряя вилкой кусочек мяса, с нескрываемым интересом наблюдал, как голодающая уплетала один салат за другим. Иногда, возможно, чтобы убедиться в реальности происходящего, снимал очки и тер глаза указательными пальцами.

— Куда у вас все это умещается? — поинтересовался у сотрапезницы после первой опустошенной ею тарелки. — Муж у вас, видно, хорошо зарабатывает, — уважительно заметил после второй. — У вас булемия? — явно встревожился, когда Александра вернулась с третьей.

Та ела молча и сосредоточенно. На вопросы не отвечала, на подколки не реагировала. Берегла силы на десерт. Хотя десерт определенно был уже излишним, но инстинкт оказался сильнее разума…

— Давно у вас этот скарабей? — спросил Онуфриенко, дождавшись, когда она облизала десертную ложку, и указал взглядом на золотого жука, украшавшего шею Александры. В вопросе было нечто большее, чем праздное любопытство, поэтому ответ она решила дать обтекаемый.

— Недавно, — положила ложку на край блюдечка и откинулась на спинку плетеного кресла, чувствую каждой благодарной клеточкой желудка как обволакивающая восточная лень, нега и умиротворение расползаются по сытому телу. Показалось, что Сфинкс, скосив глаза, смотрит с понимающей полуулыбкой.

— Скарабей — очень сильный оберег, — оторвав взгляд от украшения, заметил Онуфриенко. — Ну, что, перекусили? — поинтересовался, разглядывая осоловевшую Александру.

Та лениво кивнула.

— Теперь пусть несут счет, а потом сразу ведите меня домой, — благодушно распорядилась она, удовлетворенная обильной трапезой. — У меня будет сиеста. Возражения опять не принимаются! — предупредила спутника, открывшего было рот, чтобы сказать что-то про пользу послеобеденных прогулок.

— Встать-то сможете? — расплатившись с официантом, он поднялся из-за стола и протянул ей руку, но «невеста» встала самостоятельно и отяжелевшей походкой двинулась к выходу, выгнув спину, чтобы легче было нести округлившийся животик. Старушки за соседним столиком склонились друг к другу и о чем-то возбужденно зашептались, с завистью поглядывая на Александру и с восторгом — на виаграненавистника. К Онуфриенко подбежал метрдотель и, озабоченно поглядывая на гостью, о чем-то спросил по-арабски. Александра поняла только слово «такси». Онуфриенко отказался, указав рукой в сторону дома Гуды.

Развеселившийся Сфинкс проводил Александру взглядом до дверей парфюмерной лавки…

* * *

Послеобеденный сон в восточной стране с жарким климатом. Что может быть прекраснее? Его придумали люди, знающие толк в удовольствиях. В него проваливаешься как в пуховую перину. Где там голова? Ее нет. А руки и ноги? Их тоже нет. Сладкая истома убивает мысли, которые принимают смерть с удовольствием. Остаются только смутные видения. Розовые и пушистые. Как мягкие игрушки…

…Свадебный марш Мендельсона ворвался в сон Александры как напоминание о другой жизни. Практичной и циничной. В которой продолжал существовать Кузя и страна, в которой не принято спать после обеда. Можно только дремать за офисным столом, подперев ладонями подбородок падающей головы, и напряженно вслушиваться в окружающие звуки, чтобы вовремя услышать голос приближающегося шефа, босса, руководителя, начальника и множества других ответственных лиц, призванных бдеть и бороться за производительность труда на рабочих местах.

— Как дела, милая? Ты куда пропала? Иван Фомич уже вторые сутки не спит, с ног сбился, тебя из виду потерял, — голос Кузи звучал встревожено.

— Я? Я сплю, Кузенька, — Александра, даже не попыталась разомкнуть веки. — Утром была в пирамиде, а теперь — сплю… в парфюмерной лавке… у Гуды.

Напряженное молчание Кузи свидетельствовало о том, что он пытается соединить в логическую цепь слова «сон», «парфюмерная лавка» и «Гуда».

— Сашенька, — он, наконец, смог выбрать главное, — Гуда — это он или она?

— Гуда? — она приоткрыла глаза и зевнула. — Гуда — хозяин парфюмерной лавки, — снова зевнула, — в которой мы с Сашей живем.

— А Саша, — Кузя снова напрягся, — это он или она?

— Саша? Ну, как ты не понимаешь! — она окончательно проснулась. — Это Онуфриенко. Сокращенно — Эн-Эф-Эр. Мой пациент-шизофреник.

— Может, мне прилететь на всякий случай? — скорбно-встревоженным голосом спросил Кузя.

— Нет, что ты! НФР — безобидное существо, — она снова зевнула, — пребывающее на тонких планах. Они там с Исидой встречаются. Поэтому ему до меня дела нет. Ну, все, пока-пока, Кузенька! Я больше не могу говорить. Целую! — торопливо свернула она разговор, заметив, что дверь в комнату приоткрылась и на пороге появился Онуфриенко с двумя крохотными чашечками в руках.

— Значится, уже проснулась? — с благодушной улыбкой вошел он в комнату. — А я вот чайку зеленого принес. Со сна хорошо помогает в себя прийти, — протянул Александре чашку. — После дневного сна ведь как с похмелья просыпаешься. Все процессы затормаживаются. Я потому днем предпочитаю не спать.

— А сколько времени? — Александра села на кровати и взяла чашку.

— Да уж, считай, солнце село, — Онуфриенко опустился на стул, поднес свою чашку к губам и, полуприкрыв глаза, сделал глоток. Словно в подтверждение его слов за окном протяжно запел муэдзин, призывая правоверных мусульман к вечернему намазу. За ним — другой, третий, четвертый… Звуки эхом покатились по плато, отразились от пирамид и улетели обратно в сторону города.

— Значит, пора ужинать, — заявила Александра, одним глотком допивая чай.

Онуфриенко понимающе кивнул, не спеша допил свой чай, потом поднялся с места и направился в сторону рюкзака.

— Вы, надеюсь, не за перловкой? — Александра вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что кормилец вынимает из дорожного мешка.

— Нет, сегодня на ужин гречка, — повернул голову Сашечка со счастливой улыбкой шеф-повара, приготовившего сюрприз для гостя. Слово «гречка» в его устах прозвучало как «лангусты», а глаза лучились детским простодушием и открытостью.

Любительница каш, не говоря ни слова, принялась оглядываться по сторонам. В поисках чего-нибудь увесистого. Орудие протеста — колонка от походной стереосистемы подвернулось под руку почти сразу. Онуфриенко, даже не заходя на тонкие планы, почувствовал опасность, и мгновенно осознав, что от грозящего возмездия можно спастись только бегством, благоразумно ретировался за дверь, откуда и раздался его голос:

— Александра-а! Я пошутил. Собирайся-ка поскорее. Пойдем ужинать. В кафе на площадь.

— Уже иду, Сашуля, дорогой! — давясь от смеха, ласково сообщила она, водружая орудие войны на место.

Сфинкс на площади встретил ее доброй усмешкой. Показалось, даже подмигнул…

* * *

Феерическое световое шоу на плато Гиза закончилось. Возбужденные туристы разъехались на автобусах. Местные торговцы тоже угомонились, отправившись по домам подсчитывать выручку и набираться сил на завтра. Ночь и тишина, будто стараясь наверстать упущенное время, выскочили из пустыни, жадно овладев обезлюдевшим пространством вокруг пирамид, которое отдалось им безропотно и охотно.

Александра, завернувшись в шаль, расслабленно сидела в пластиковом кресле на плоской крыше дома Гуды лицом к лицу с дремлющим Сфинксом, жевала козий сыр и питу, отрывая от круглого ароматного хлеба, прихваченного про запас с собой из кафе, по небольшому кусочку, прислушивалась к цикадным звукам восточной ночи и набивала на мобильнике сообщение Вадиму:

«У меня все ОК. Была в пирамиде. Выжила. Похудела».

Последнее было уже самообманом.

На крыше появился Онуфриенко с крохотным глиняным чайничком и двумя малюсенькими чашечками в руках.

— Запивай хотя бы водой, если чая не хочешь, — заботливо предложил он, поставил чашки на стол, приоткрыл крышку чайничка и вдохнул аромат. — Пусть еще немного постоит, получше заварится.

Приглашение попить чай с ее точки зрения было сформулировано правильно. Отказаться было невозможно.

— А кто тебе сказал, что не хочу? — улыбнулась она, отметив, что они, похоже, уже окончательно перешли на «ты».

— Мне показалось, — Онуфриенко уселся в кресло рядом. — Ведь вы, женщины, непредсказуемые существа. Упрямитесь и говорите «нет», когда надо согласиться, и наборот, бездумно соглашаетесь, когда следуетсказать «нет». Забывая о последствиях. Просто сотканы из внутренних противоречий. Сейчас-то понимаешь, что я был прав, когда не позволил тебе наедаться перед пирамидой? Или дуешься еще?

— И не дуюсь я вовсе, — беззлобно возразила Александра, — просто в себя прихожу. У меня после твоей пирамиды переакклиматизация. После перехода с того света на этот. — Нажала на мобильнике клавишу «отправить». — Не понимаю, и чего все туда лезут? — посмотрела на Онуфриенко наивно-распахнутыми глазами. — Да и большинство археологов здесь — по сути — гробокопатели. Ворошат могилы в надежде войти в историю или откопать что-нибудь драгоценное.

Хотя заявление было провокационным, Онуфриенко даже бровью не повел.

— Ничего-ничего, не беспокойся, — он аккуратно налил напиток в чашечки и снова перелил в чайник. — Еще несколько раз в пирамиду сходим — и привыкнешь. Энергии начнешь чувствовать, — обнадежил он. Про археологов ничего не сказал.

— Ну уж не-ет, дудки! — Александра помотала головой. — Я с одного раза на всю оставшуюся жизнь энергией зарядилась, — она страдальчески поморщилась. — Меня теперь туда никакими калачами не заманишь. Даже перловкой, — добавила ехидно.

— Да? — изобразил он удивление.

— Ведь по сути, посещение человеком пирамиды — это что? — задала Александра риторический вопрос. — Это — абсолютное движение сперматозоида. Я утром, между прочим, не случайно именно это слово употребила, — она сделала паузу, наблюдая за Онуфриенко, лицо которого оставалось невозмутимым. — Доберется, не доберется, сложится, не сложится. Добрался до Камеры Царя — радость. А уж коли выбрался наружу — в скрюченном состоянии по узкому тоннелю — двойная радость. Считай, заново родился. Да это же почти то же самое, что закопать живого человека в гробу в могиле, а потом выкопать и снять крышку! Слышал, наверное, как в одной крупной компании, руководитель, уставший от мирской суеты, развлекался?

Онуфриенко посмотрел вопросительно.

— Двадцать четыре часа с трубочкой для дыхания под землей в гробу пролежал, — пояснила Александра. — Когда же его оттуда достали — все болячки забыл, просветление пришло, снова вкус к жизни почувствовал. Ну, а следом за начальником, понятно, подчиненные под землю потянулись, то ли, за просветлением, то ли корпоративную лояльность проявить. Даже очередь из желающих была.

— Ну, это совсем другое, — Онуфриенко наполнил чашечки и протянул одну из них Александре. — А вот насчет пирамиды — все абсолютно правильно утром поняла. Пирамида, направленная острием вверх — мужской символ, а острием вниз — женский. А если наложить один на другой, знаешь, что получится? Звезда Гермеса! В этом символе, кстати, еще много чего запрятано. Нравится чай?

Александра сделала глоток и кивнула. Аромат и вкус напитка были восхитительными и умиротворяющими.

— Но… — Онуфриенко посмотрел хитро, — из множества сперматозоидов только один достигает цели и оплодотворяет материнскую клетку. Значится, — он сделал многозначительную паузу, — только единицы могут заново родиться в пирамиде. Из-бран-ные! — произнес по слогам.

Она старательно спрятала усмешку, потому что избранность отдельных выдающихся личностей вполне вписывалась в ее понимание параноидального бреда величия. Но Сашечка все же заметил.

— Ты разве не понимаешь, что Египет — по сути, целая планета? — он пристально взглянул на собеседницу.

— Отчего же это я не понимаю? — изобразила она удивление. — Понимаю. Египет… — она помедлила, подбирая слова, — планета… с видом на солнце, которое в образе бога Ра в золотой ладье ежедневно проплывает над своими владениями.

Сашечка замер, явно наслаждаясь услышанным.

— А солнце, — с совершенно серьезным видом продолжила Александра, — понятно, восходит только в Египте…

Онуфриенко начал таять от умиления.

— Здесь же и заходит, — добавила она.

Сашечка продолжал улыбаться. По инерции.

— А утром снова восходит! — Александра опустила глаза и пригубила чашечку, чтобы не рассмеяться.— Другие же города и страны всегда пребывают в кромешной темноте. Все вполне логично! Классный чай! Налей еще, — не давая ему опомниться — протянула чашечку.

— О времена!… О… женщины! — Онуфриенко вскинул руки ладонями вверх.

— Не поняла, тебе времена не нравятся или женщины? — нахмурилась она, тем самым давая Сашечке понять, что слово «женщины» отнесла лично на свой счет.

— И то и другое… — ответил он, но под пристальным взглядом Александры, быстренько просчитав последствия, добавил: — …нравится, — и с любезной улыбкой подлил ей чая. — И все-таки, ты шутишь, или правда не понимаешь? — попытался все же уточнить, глядя на нее недоуменно и, даже показалось, сочувственно. — Поверить не могу!

— Между прочим, — Александра поставила чашечку на стол и нарочито расслабленно откинулась на спинку кресла, — мы — женщины, — в ее голосе послышались пафосные нотки, — понимаем больше, чем вы, мужчины, — заявила она с милой улыбкой. — А почему, знаешь?

Сашечка насупился, но предпочел промолчать.

— Потому что воспринимаем все не только умом, наличие которого вы, лица противоположного пола… — она приостановилась, чтобы подобрать точное определение. Медицинское — «параноидальный бред», решила тактично обойти. Все-таки иногда ей встречались практически здоровые мужчины. — …обуреваемые манией величия, — продолжила она, — естественно, ставите под сомнение, но и сердцем.

— Вообще-то, женский мозг на сто граммов легче мужского, — неосторожно заметил Онуфриенко.

— Правильно. Легче, — сразу согласилась Александра, потому что эта тема — была ее профессией и в этом поле Сашечке ловить было нечего. — А знаешь почему?

Онуфриенко посмотрел вопросительно.

— Мужской мозг тяжелее за счет ко-ры, — сказала она таким тоном, что слово «ко-ра», к тому же произнесенное по слогам, прозвучало как обвинение всему закостеневшему и задеревеневшему мужскому роду. — Но в женском мозге, между прочим, — Александра сделала паузу, — гора-аздо больше нервных клеток. Поэтому в женщине подсознательные ощущения и выводятся на эмоциональный уровень! Вот так.

Онуфриенко, склонившись набок, поставил чашку на стол и замер в такой позе, уставившись на обладательницу «гора-аздо» большего количества нервных клеток. Видно хотел получше рассмотреть.

Под его взглядом Александра едва удержалась от смеха. К счастью, он опустил глаза и потянулся за чайничком.

— Ведь для мужчин что важно? — продолжила она, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. — Важно — что говорят. Чистая информационная составляющая. А для женщин — как говорят! — снова взяла чашку и с удовольствием отпила глоточек. — Таким образом, в мужчине самой природой заложен более примитивный уровень. Разве не очевидно? — сделала она естественный вывод, потому что не могла отказать себе в удовольствии слегка укусить Сашечку за «О времена! О женщины!»

Онуфриенко чуть не поперхнулся. Словно ему в зеленый чай бросили ядовитый кусок быстрорастворимого сахара-рафинада.

— Для женщины важно не что говорят и не как говорят! Для женщины важно — просто говорить. Самой. Упиваясь процессом, — буркнул он.

Теперь наступила очередь Александры поперхнуться чаем.

«Не дождется!» — сказала она себе.

— Ну, что ты, Сашуля, — она снова мило улыбнулась, — все очень даже объяснимо! Дело в том, что разговорная часть мозга, называемая, кстати, «зоной Брока», — пояснила небрежно, — у мужчин находится только в одном полушарии, — для большей ясности показала ему указательный палец, — а у нас, женщин — в обоих. И в правом, и в левом, — для наглядности показала пальцем, где именно у нее самой находятся эти самые полушария.

Вывод относительно «однополушарности» мужчин напрашивался сам собой, но Сашечка, видно почувствовав опасность и не найдя сходу достойный контраргумент, подхватил чайничек и быстренько ретировался с крыши, чтобы «кипяточку долить».

Едва он скрылся за дверью, Александра затряслась в приступе почти беззвучного смеха, сожалея о том, что Сашечка так неожиданно убежал. Она в уме уже такую речугу заготовила об отношении мужчин к женщинам, что ему бы мало не показалось.

«Прекрасная половина человечества! — мысленно передразнила она лукавых мужчин. — Только и думают, как побыстрее затащить эту самую половину в постель, а потом побыстрее от нее избавиться. Нынешнюю христианскую мораль, понятно, тоже они придумали, — продолжила мысленный монолог. — Но не для себя, а для женщин. Даже в храме Божьем женщины будто существа другого сорта. В брюках не ходи, платочек не забудь! А вот если женщине именно сейчас надо, просто необходимо войти в храм, чтобы пообщаться с Богом, помолиться, поплакать, покаяться, поставить свечку? Что ж, бежать домой за косыночкой и в юбку переодеваться? Но она же не голая идет в храм! А хоть бы и голая? — Александра улыбнулась собственным мыслям. — Крестилась же голая. И ничего. Что, Господу нужна ее одежда, или она сама? А у мусульман? Вообще женщины, закрытые с головы до пят исламскими хиджабами — одни глаза видны — в отдельном закутке молятся. А те же бедуины? В детстве девочкам обрезание делают, — она даже передернула плечами. — А как же иначе? Сексуальные желания только мужчинам позволено иметь. Несправедливо все. Лукаво. Хотя было, конечно, приятное исключение. Период матриархата. Вот тогда все правильно было отстроено: «однополушарные» тяжелую физическую работу исполняли, а в награду допускались к женскому телу. При согласии женщины, конечно, — она с наслаждением потянулась и посмотрела в сторону двери, откуда появился Сашуля. Мысленно примерила на него платок, завязанный под подбородком. Получилось забавно. Онуфриенко под ее насмешливым взглядом даже споткнулся на ровном месте.

— Чайку еще налить? — поинтересовался он, после того как снова устроился в кресле.

Александра кивнула. Сашечка, наполнив чашечки, отпил глоток, а потом вытянул вверх руку, словно двоечник, выучивший на перемене ответ на единственный вопрос и оттого рвущийся к доске.

— Можно теперь мужчине… ущербному высказаться? — с хитрой улыбкой спросил он.

«Остроумием решил блеснуть», — подумала Александра, хотя словосочетание «мужчина ущербный», прозвучавшее как определение биологического вида, ей понравилось.

— Ну, если есть что сказать в защиту, — благосклонно согласилась она и отломила кусочек питы, — в чем лично я, уж извини, не вполне уверена. Потому что настоящих мужчин не только в твоем солнечном Египте, но и на нашей — убогой и темной стороне планеты практически не осталось, — заявила она, одарив Сашечку издевательским взглядом. — Куда ни глянь — вместо мужчин множатся манерные существа в трусиках сеточкой, — брезгливо скривила рот.

Это был классический женский прием. Неожиданный перескок с одной темы на другую. Неважно, на какую, и согласна ли женщина сама с тем, что в этот момент говорит. В этом Сашечка, конечно, отчасти был прав. Не учел только, что для женщин чаще всего это просто игра, в которой есть и еще одно оружие — включение в разговоре убийственного для рациональных мужских мозгов режима, названного Вадиком «random», что означало «вразнобой, вперемежку, без порядка», короче, обо всем сразу. А насчет Египта, она, конечно, преувеличила. Улыбчивые египетские мужчины ей, в общем, понравились.

— Трусики в сеточку — это не ко мне. Чего уж ты всех под одну гребенку! — примирительно сказал Сашечка.

Александра подавила готовый вырваться смешок. Гребенка и бритая Онуфриенковская голова были явными антиподами.

— А ты, случайно, не феминистка? — вдруг поинтересовался он.

— А ты, случайно, не женофоб? — в свою очередь спросила она, и они оба весело рассмеялись, что означало — перемирие.

— Сказать по правде, — он закинул руки за голову, — в каждом мужчине присутствует тайная женщина. А в каждой женщине — тайный мужчина. Именно поэтому человек по сути своей бисексуален, а в высоком смысле — андрогинен.

Если насчет скрытой бисексуальности Александра возражений не имела — сколько раз, особенно в ночных клубах, замечала на себе многозначительные томные взгляды особей женского пола, и даже несколько раз ловила себя на мысли, что не прочь попробовать новые сексуальные ощущения с какой-нибудь привлекательной блондинкой, а лучше мулаткой, но вот андрогинность гомо сапиенс требовала обсуждения.

— Вот, кстати, — Сашечка ткнул пальцем в чашку, которую она только что поднесла к губам, — у тебя на чашке — жук…

Александра непроизвольно отдернула руку с чашкой от лица. ние вида

— Скарабей называется, — добавил Онуфриенко.

— А вот ты о чем, — рассмеялась она. — Не скарабей, а Тутанхамон! — возразила, рассматривая картинку на чашке.

— Да вот же, с другой стороны посмотри, — развеселился Онуфриенко.

— И что? — спросила она, повернув чашку и разглядывая рисунок.

— Скарабей не случайно стал одним из самых знаменитых символов древнего Египта. Этот священный жук — самец и самка одновременно. Он и она. С самим собой совокупляется, а потом, сделав из навоза шарик и отложив в него яйца, перекатывает шарик с востока на запад, повторяя путь солнца. Роет норку и прячет туда шарик с семенем на двадцать восемь дней. А на двадцать девятый из шарика появляются маленькие крылатые скарабеи, летящие вверх к солнцу, — вдохновенно закончил фразу Онуфриенко, вскинув голову и руки к разукрашенному звездной россыпью небу. Причем, отсутствие солнца его ничуть не смутило.

Мысль о том, что она носит украшение в виде навозного жука показалась Александре оригинальной и даже заставила слегка поморщиться. Внимательный Сашечка, заметил, потому что опустил глаза.

— Значится так, — продолжил он давать пояснения неразумной женщине, не понимающей, что за сокровище висит у нее на цепочке. — Испокон веков скарабей был олицетворением и символом одного из древнейших египетских богов, связанных с таинствами Солнца — Хепри, его называют еще Хепер. Имя Хепри переводится как «возникший из себя самого» или «возникший из своего имени». Египтяне считали, что сотворение мира произошло, когда бог Хепри произнес свое сокровенное имя. Кстати, для информации, — он снова подлил Александре чая, — если бог Ра символизирует дневное Солнце, а Атум — ночное, скрытое и сокровенное, то Хепри — божество с головой скарабея — символ восходящего, утреннего Солнца. Другими словами, утром мы любуемся восходом Солнца-Хепри, днем наслаждаемся животворящими лучами Солнца-Ра, а ночью на небе, — он снова, на этот раз по делу, вскинул руки вверх, — господствуют звездные сестры и братья скрытого Солнца-Атума — сокровенного Солнца мистерий, которое утром проявляет свою силу через восходящее Солнце-Хепри, несущее воскресение жизни…

— А кто же тогда Амон? — прервала его торжественные излияния Александра.

— Амон? Сокровенная душа Солнца, — коротко ответил Сашечка, но, заметив на лице Александры признаки неудовлетворенного любопытства, пояснил, что судя по «Текстам пирамид» Амон тождественен Атуму-Хепри — двойному божеству, соединяющему самосотворенного Атума и сокровенное Солнце мистерий Хепри. Амон же, в свою очередь, является создателем Ра — видимого дневного солнечного диска, в совокупности с которым называется Амон-Ра.

— По легенде, скарабей выходит из ноздрей головы Осириса, погребенной в Абидосе, возвещая его воскресение из мертвых в мире звездном, — закончил он хвалебную песнь навозному жуку и неожиданно спросил:

— Так откуда, ты говорила, у тебя скарабей? — указал на золотое украшение.

— Подарили, — с равнодушным видом ответила Александра, размышляя, все-таки оставлять кандидатуру Сашечки на роль неизвестного дарителя, или нет?..

— Понял, — загадочно, как ей показалось, улыбнулся Онуфриенко. — Теперь вернемся к женщинам. Я к ним отношусь хорошо. Гораздо лучше, чем тебе могло показаться. Тому есть несколько причин. Поясню. В середине прошлого века, в 1945 году, — не смог не уточнить он, — в Египте были найдены пятьдесят два текста, описывающие форму христианства, отличную от представленной в Новом Завете, то есть так называемое гностическое христианство, которое, кроме прочих отличий от ортодоксального, ставшего конечной точкой в становлении патриархата и уничижении женщины в Эру Рыб, — благоразумно переложил он ответственность на космические процессы, — учило, что Бог был и мужчиной и женщиной одновременно. Кроме того, гностики совершенно спокойно говорили о «Боге-Матери» и, соответственно, считали женщину равной мужчине, если не выше. Поэтому, совершенно не случайно культ великой египетской богини Исиды захлестнул в период раннего христианства все Средиземноморье, да и не только его — в той же Англии, Польше, даже не стану время тратить, перечислять, — везде были храмы Исиды, изображение которой с младенцем-Хором на руках послужило праобразом…

— Богоматери, — закончила за него фразу Александра.

— Код андрогинности, — поощрительно кивнув, продолжил Онуфриенко, — спрятан древними мудрецами даже в хорошо известных нам именах, существующих в ортодоксальном христианстве…

Александра слушала с интересом. Разговор с Сашечкой доставлял ей удовольствие, особенно потому, что в интеллектуальной дуэли, она, похоже, выигрывала, по крайней мере, не проигрывала и никаких особенных глупостей, которые можно было записать в историю болезни, потенциальный пациент не сказал. К счастью. А может, к сожалению…

— Кстати, забыла сказать, ты мне вчера приснился, — она весело посмотрела на Сашечку.

— И что я в твоем сне делал? — живо поинтересовался тот с довольным видом.

— Не поверишь, виагрой у входа в пирамиду торговал, — с трудом сдержала она смех.

— Виагрой? — изумленно переспросил Сашечка, который очевидно ожидал услышать что-то другое.

— Ага, — кивнула она. — Оптом и розницу.

— А-а, — разочарованно протянул он. — Другого ничего не приснилось?

— Чего, например?

— Ну, скажем, что-нибудь про… семя Осириса? — спросил он с самым серьезным видом. — Где его искать надо?

— Нет, к сожалению, — виновато развела она руками и с грустью психиатра посмотрела на Сашечку. А ведь как хорошо развивался разговор… — Я отойду на минутку, ладно? — поднялась с кресла.

Онуфриенко понимающе кивнул и приоткрыл крышку чайничка, проверяя, не надо ли еще долить кипятка…

* * *

Вначале она даже не почувствовала боли. Просто поскользнулась и неловко упала на бок, подвернув руку. Боль пришла потом, когда на ее вскрик прибежал Сашечка…

…— Это знак! — попытался он успокоить пострадавшую, вместе с встревоженным Гудой помогая ей спуститься вниз к вызванному такси, которое должно было доставить их в лечебное заведение.

«Боль в запястье, ссадина на локте и, весьма вероятно, синяк на попе — конечно знак. Даже три знака», — подумала она, бросив возмущенный взгляд на Онуфриенко, но вслух сказала немного по-другому:

— Знак? — воскликнула она, морщась от боли и разглядывая опухающее прямо на глазах запястье. — Знак чего? Временной нетрудоспособности? А что же тогда больничный лист?

— Не-ет, — знак посвящения, — удовлетворенно пояснил Онуфриенко, помогая новой «посвященной» устроиться в весело раскрашенном такси с белозубым даже в темноте водителем-нубийцем, волосы которого, заплетенные в косички, задорно торчали в разные стороны. На зеркале заднего вида висела дюжина четок и шкодливый американский Микки-Маус, похожий на нубийца как младший брат. Надпись, сделанная черным фломастером на желтом листке бумаги, прилепленном на переднюю панель, гласила: «AHMED BEST DRIVER and MAN». «Лучший водитель и мужчина», выслушав немногословные взволнованные указания Гуды, лихо рванул с места.

— Ну, как ты? Терпишь? Плохо тебе? — заботливо поинтересовался Онуфриенко.

— Могло быть и лучше, — процедила она и, скривившись от дергающей боли, отвернулась к окну, бережно придерживая опухшую руку.

— Хуже — тоже могло быть, — посочувствовал он.

Всю дорогу до больницы «лучший водитель и мужчина» видимо для поднятия тонуса пострадавшей распевал песни из нубийского фольклера, от которых к боли в руке прибавилась головная. Потому что Сашечка не только фальшиво подпевал, но при этом жизнерадостно подпрыгивал на сиденье и размахивал руками, как голодный бабуин, заметивший спелую связку бананов. На фоне всеобщего веселья надежда на сострадание покинула машину еще в начале пути.

Сама больница поначалу оставила вполне приятное впечатление: чисто, светло и не пахнет хлоркой. Насторожил лишь столик, за который ее усадили: металлический, прикрученный к полу огромными шурупами. Зачем прикручивают к полу предметы в психиатрической лечебнице она хорошо знала, но в обычной больнице? Возникли тревожные ассоциации, потому что личного опыта лечения переломов у самой Александры не было. Врачи — пожилой упитанный мужчина с густыми усами и признаками долгожданного сострадания во взгляде и его помощник — молодой с шустрыми глазками, сразу запавший на красивую русскую, одетую в майку на бретельках, пощупав и помяв распухшую руку, принялись что-то тараторить по-арабски, а потом отправили пациентку делать рентген.

Рентгеновский снимок изучали недолго. Приговор огласили через Сашулю.

— Перелом. Луч в типичном месте, — небрежно перевел тот, похоже, нарочно выделив слово «типичное».

«У меня в типичном!?» — хотела возмутиться она, но лишь смерила переводчика уничтожающим взглядом.

— Сейчас вправят и гипс наложат, — пообещал Сашуля, бочком направляясь к двери. — А меня, значится, попросили оплатить твой визит. Я быстро. Туда и обратно, — он поспешно скрылся за дверью, которую помощник врача незамедлительно закрыл на задвижку.

То, что происходило дальше, вспоминать не хотелось. Костоправы сделали обезболивающий укольчик, а потом, зафиксировав руку длинным полотенцем, аккуратно уложили на столик. Опухшая кисть лежала на столе ладонью вверх, словно прося милостыни. Однако денег никто не дал. Видно мелочи с собой не было. Зато главный эскулап принялся выворачивать руку, а тот, что помладше — оказавшийся на деле не помощником, а пособником, сдерживал сопротивление жертвы. Было больно, отчего сразу вспомнилось детство, когда мама водила ее в загранкомандировке к зубному врачу. Стоматолог был иностранный, а она — советской! девочкой, посему, проинструктированная мамой, ни в коем случае не должна была показывать, что до дрожи в ногах боится садиться в кожаное кресло, над которым зловеще высунув жало, поблескивала бормашина. «Ты должна помнить, ты — советская девочка! — поучала мама. — Пионерка! Вспомни пионеров-героев! Их мучили фашисты, и они погибли, не сказав ни слова! А тебя не мучают — тебе приносят пользу! Будет больно — мысленно повторяй: «Я советская пионерка!» и боль пройдет. И на протяжении всего времени, пока карабасоподобный заграничный зубной врач приносил ей пользу, она мысленно твердила: «Я — пи-онерка… я… советская пи-пи-онерка…» И — помогло! Два слова, многократно повторенные. Первый опыт самовнушения. Правда, местную анестезию ей тогда тоже сделали…

* * *

Александра полулежала на кровати на подушках, принесенных Онуфриенко и как маленького ребенка убаюкивала руку, спеленатую гипсовой повязкой. Сашечка безмятежно спал на соседней кровати, порождая чувство зависти и желания растормошить его под любым предлогом. Но повода пока не было. В ярком свете луны, висевшей прямо в окне, все предметы в комнате приобрели мертвенно-бледный оттенок, и оттого Сашечка был похож на восковую копию самого себя.

«Какой насыщенный день, — грустно размышляла она, решив подвести итоги, чтобы отвлечься.. — Утром — медитация. Это — пожалуй, плюс… для исследования. На голодный желудок… что привело к… галлюцинации… в результате истощения организма. — Это — минус. Потом посещение пирамиды Хеопса, которая, как выяснилось, в древности носила романтичное название «Светочи». Почти плюс. Если не вспоминать немца, перекрывшего проход… Во всяком случае, не минус. Но тоже на голодный желудок. Категорический минус. Затем долгожданный обед и чудесный послеобеденный сон. Два плюса. Вечером снова человеческая еда — плюс, а потом беседа с Сашечкой на крыше дома Гуды под звездами напротив Сфинкса. Пожалуй, плюс, если не считать его дурацкий вопрос про семя Осириса. Итого, шесть — два. Хороший мог быть день, если бы какой-то идиот не надумал на ночь глядя помыть мраморный пол, превратив его в каток, о поверхность которого вдребезги разбились все плюсы?»! И вот теперь — рука в гипсе, на локте — ссадина, а на бедре — синяк под пластырем», — она попробовала устроить поудобнее руку, задыхавшуюся в гипсовом панцыре, и даже застонала, но уже не столько от боли, сколько от обиды. Воспоминания о поездке в больницу жгли память как свежий ожог. Костоправы в больнице потрудились на славу. Но она все стерпела. Ненормативная лексика, освоенная к концу учебы в институте, жгла язык, но проснувшаяся в ней «пионерка» устояла.

«Ненормативная лексика», — Александра даже улыбнулась, вспомнив свой первый практический опыт работы с неистребимым народным языком…

Тогда на субботнике им — второкурсникам поручили самую легкую, но весьма ответственную работу. Вручив каждому из студентов группы по тряпочке с содой, ее любимый преподаватель — милейший, дореволюционно-интеллигентный Николай Петрович огласил задание:

«Коллеги! — именно так он всегда обращался к студентам. — Задача на сегодня простая — пройтись по лекционной аудитории и стереть со столов нецензурные, матерные, я бы сказал, выражения. В том числе, на иностранных языках. Анатомические высказывания на латыни разрешаю оставлять. Шедевры типа «Миша любит Петю», — можно тоже не трогать. Любая любовь — чувство святое! — он покашлял. — И попрошу вас отнестись к сему благородному делу со всей ответственностью».

Не прошло и получаса, как она, первой выполнив задания, подошла к шефу и радостно сообщила, что работа закончена. Посему, разрешите откланяться! Откланяться не удалось. Профессор решил лично убедиться. Пройдя по рядам, изумленно воскликнул: «Голубушка, вы меня чрезвычайно удивили! Столь серьезная студентка и так безответственно подошли к заданию! Вы же ничего не стерли. Почти ничего, — уточнил он, чтобы быть объективным».

«Как!? Я!? Да как же так…» — она покраснела.

«Конечно. Вот, смотрите…» — словно боясь испачкаться, Николай Петрович ткнул пальцем в одну из надписей.

«А это — тоже мат?» — поинтересовалась она осторожно. Ей и правда было интересно. Она старательно стерла везде только два-три известных ей слова на русском и несколько на английском. Значения других начертанных на столах слов и эмоционально-окрашенных словосочетаний не поняла, потому что полноценное знакомство с русским национальным языком в детстве и отрочестве не состоялось. Так случилось, что одноклассники и жители их закрытого академического поселка на публике легко обходились без нецензурных выражений, заменяя их благозвучными литературными синонимами, а когда ей доводилось слышать мат в городе, просить пояснений у носителей народного языка и прохожих она не решалась.

Профессор с исследовательским интересом взглянул тогда на хорошенькую студентку. Такая стерильная чистота показалась невероятной.

«Шутить изволите, голубушка? Нельзя жить в обществе и быть свободной от… языка общества, — с отеческой заботой в голосе переиначил он известное высказывание. — Хотя, если задуматься, во всем написанном, — он обвел рукой крышки столов, — имеется скрытая горькая правда: стоит увидеть, какой язык используется — и станет ясно, какой мир строит и проповедует данный человек. Нет ничего более разрушительного, чем разнузданная и неконтролируемая языковая форма. Отсюда — проблема поражения сознания. Особенно детей и подростков. Так-то, голубушка», — с грустным выражением на лице профессор покинул аудиторию.

Чтобы не рисковать, она решила стереть все доселе неизвестные слова. Но прежде чем стирать, старательно переписала их в блокнот и вечером, дождавшись прихода отца с работы, усадила его напротив.

«Пап, объясни, что это означает?»

Через пару вопросов изменившийся в лице родитель выхватил из рук дочери блокнот и, пробежав глазами записи, поднял потрясенный взгляд.

«Деточка, и где же ты сегодня была?»

«В институте!» — гордо сообщила она.

«Поразительно! Как двинулось вперед вузовское образование!» — пробормотал отец, но пояснения все же дал. В некоторых особо тяжелых случаях — иносказательно, приводя красочные примеры из жизни насекомых и растений…

«Да-а… Вот они последствия экстерната в школе, — сделал он глубокомысленный вывод в конце беседы. — В твоем возрасте еще на школьные вечеринки впору бегать»…

Александра, отведя в сторону замурованную в гипс руку, осторожно перевернулась на живот и уткнулась носом в подушку. Лежать было неудобно, к тому же трудно дышать, поэтому она с нарочито громким кряхтением — а вдруг Сашечка услышит и проснется — повернулась на бок. Но равнодушный Онуфриенко не реагировал, продолжая безмятежно дрыхнуть. Она негромко застонала. Сашечка на соседней кровати пошевелился, засопел, вздохнул во сне и продолжил ночное странствование по тонким планам.

«Интересно, что ему снится? Точнее, что он видит во сне, — подумала она. — Уверена, что сновидения он считает сно-видением — способом проникновения в собственное подсознание через сохранение осознания в момент сна, и все увиденное пытается расшифровывать по утрам. Ищет знаки. И зачем я объявила Сашуле бойкот? Не смогла выйти из проснувшегося состояния «пионерского» детства. Разве он виноват, что пошел платить и оставил меня одну? На растерзание… — она осторожно перевернулась на спину и подняла загипсованную руку, которой стало тесно в гипсовом панцире, чтобы кровь отлила. — А он даже обрадовался, когда про бойкот услышал. Завопил: «Отлично! Умница! Гениальное решение! Прекрасный способ аккумулировать энергию! Не случайно говорят, что молчание — золото. Пару дней помолчишь — и классно восстановишься! Мобилизуешь внутренние целительные свойства организма и рука быстрее заживет». Восстановишься тут с ним! На перловке, — она вздохнула и погладила спеленатую руку. — А что он там говорил в кафе про возрождение души в последовательных реинкарнациях и пересечениях в предыдущих жизнях? — попыталась она мысленно восстановить цепочку разговора. „Мы окружены людьми, с которыми нас связывают наши прошлые воплощения, они могут быть нашими родственниками, мы можем состоять с ними в браке, работать, дружить, или находиться от них на некотором отдалении, ожидая, когда неотработанная карма приблизит нас друг к другу“, — кажется, так он говорил и, помнится, обещал сделать ее реинкарнационный гороскоп. Но, если мы с ним пересекались в прошлых жизнях, то я его точно убила. За перловку».

Неловко повернувшись, она громко застонала.

— Что, не спится, милая? — неожиданно совершенно не сонным голосом спросил Онуфриенко и сел на кровати. — Болит рука? Уснуть не можешь?

Она чуть не сказала, что болит, но, вспомнив об объявленном бойкоте, только всхлипнула.

— Ну, не скули. Все пройдет. Я вон тоже за кампанию не сплю. Хочешь, сказку расскажу?

От удивления Александра прикусила губу, но кивнула.

Сашечка поднялся с кровати, поверх которой лежал в купленном на базаре длинном темно-бордовом женском трикотажном халате с черными полосами и, придвинув ногой стул, уселся рядом с Александрой.

— Умница! А захочешь что сказать — жестами показывай, взглядом, или можешь писать на листочке. Ну, слушай сказочку.

Больная, устроившись поудобнее, замерла.

— В некотором царстве, в тридесятом государстве, — монотонным голосом опытного сказочника начал Онуфриенко, — жили-были…

«Пусть говорит, — решила она. — Хоть какая-то польза от него будет. Может уснуть смогу».

— …И родилось у них четверо детей. Два мальчика и две девочки. Мальчиков назвали Осирис и Сетх, а девочек — Исида и Нефтида.

«Понятно, что кроме Египта ему рассказывать не о чем, — подумала она. — В других странах ни солнца, ни жизни, ни сказок нет».

— … Осирис и Исида полюбили друг друга еще во чреве матери богини Нут. Потому, когда выросли — сразу свадебку сыграли. Пир на весь мир устроили.

«Теперь по закону жанра, Сашечка должен сообщить, что был свидетелем на церемонии бракосочетания и что-то там пил и ел», — предположила слушательница, но Сашечка не оправдал ожидания, а мысль о еде отозвалась фантомной болью в животе.

— … А Нефтида вышла замуж за рыжего Сетха. Девушки обе очень хороши собой были, к тому же умницы, и как две капли воды друг на друга похожи. Осирис с Исидой царем и царицей Египта стали, ну, а рыжий братец Сетх, как часто бывает, завидовать начал. «Мол, чем я хуже Осириса? Почему ему царство, а мне только богатство и жена, которая, к тому же, похоже, к Осирису неравнодушна?» А может он проведал что, или донес кто. Из приближенных, которым радости большей нет, чем сплетню доверительно на ушко начальнику шепнуть. Может там, конечно, и было что. Хотя в чем Осирис виноват? Мудрено ли перепутать, когда Исида и Нефтида — близнецы…

«Особенно в темноте, — почти беззвучно хмыкнула Александра, которая даже развеселилась от сказки в Сашулином исполнении.

— …И задумал тогда рыжий Сетх коварный план. Велел сделать красивый сундук по росту брата. Собрал на пир друзей-заговорщиков, пригласил в гости Осириса и в разгар пира говорит, мол, кому сундук по росту придется, тот его и заберет. Начали гости к сундуку примериваться. Да кто бы ни залезал — все размер не тот: мелковаты гости, великоват сундучок. Подошла очередь Осириса. Залез он в сундук, вытянулся во весь рост и увидели все, что сундук точно под царя сколочен. Обрадовались, конечно. Загомонили, поздравлять Осириса стали с удачей. А Сетх, недолго думая, крышку захлопнул и быстренько заколотил, чтобы братец из скромности от ценного подарка отказаться не смог. А потом под аплодисменты друзей велел сундук в Нил бросить. Так обычный сундук и превратился в царский ковчег, который теперь все саркофагом называют. И поплыл царский ковчег, как пушкинская бочка с царицей и царем Салтаном, по течению в сторону Средиземного моря и приплыл к городу Библ, который сейчас в Ливане находится. Царица же Исида, когда узнала о случившемся, загоревала очень, но на месте сидеть не стала, а переоделась в черные одежды и отправилась на поиски мужа.

На этом месте Онуфриенко замолчал, очевидно, полагая, что слушательница заснула. Александра, приподняв голову, выжидательно посмотрела на сказочника. Сашечка продолжил:

— После всяческих приключений Исида все же нашла саркофаг с телом мужа: женская интуиция и любящее сердце дорогу подсказали, спрятала сундук в зарослях камыша, и заглянула к сестре Нефтиде, которая на болоте пряталась от гнева Сетха, посоветоваться, что дальше делать. А гневаться рыжему Сетху было за что. Причина была веская. Ведь все же родила Нефтида от Осириса. И не кого-нибудь, а шакалоголового Анубиса.

«Естественно, — сонно подумала Александра. — Кара. За супружескую измену и близкородственную связь».

— Пока Исида делилась радостью своей, что нашла тело мужа, Сетх, случайно охотившийся именно в этих краях, обнаружил в камышах знакомый сундук, извлек тело покойного брата и, чтобы уж наверняка с проблемой покончить, разрубил тело на четырнадцать кусков и побросал в Нил. И снова верная Исида принялась скитаться по стране, собирая останки мужа. Там, где находила кусок — ставила храм. Долго ли, коротко ли — все части тела нашла, кроме одной — самое ценной, — Сашечка сделал паузу, чтобы заинтриговать слушательницу. — Фаллос, значится, пропал. Рыбы его съели. И потому, значится, с тех самых пор древние египтяне отказались от употребления в пищу речной рыбы.

«К радости последней, — уже засыпая подумала Александра. — А рыбам откуда было знать, что эту штуковину есть нельзя? На нем же не написано, что он царственный, и к тому же фаллический символ нации».

— И рыжих египтяне тоже не любят с тех пор: рыжий человек для них — шайтан, символ коварства и темных сил.

«И не только они…» — сквозь сон подумала Александра.

— Так вот, собрала Исида все куски тела мужа, омыла вместе с Анубисом и Нефтидой святой водой, которой считалась нильская вода. Египтяне, к слову, до сих пор в Ниле не купаются, — добавил Онуфриенко, — хотя, если спросить их почему? — ответят: «Потому что у нас море неподалеку имеется». Так вот, подготовила Исида царя к воскрешению. Провела мистерию нужную — Осирис и воскрес, зачал сына Хора, но в семье не остался — ушел править в царство мертвых. Понятное дело, от живых-то одна головная боль и неприятности. Вот такая Исида оказалась — хоть и богиня, но при этом верная жена и любящая женщина. Потому ее так и любили люди и много веков сохраняли божественный культ. А уже после того родила Исида Хора, от Сетха уберегла, вырастила, а потом была у Хора жестокая битва с Сетхом, но это — отдельная история на следующий раз, — закончил повествование сказочник и, наклонившись к Александре, погладил ее по волосам…

…А она уже спала. Ей снился Онуфриенко, который плыл по реке в огромном шикарном сундуке под парусом с изображением солнца, предостерегая криками расположившихся на берегу рыболовов с удочками и неводами, что рыбу здесь ловить, а уж тем более кушать, никак нельзя! А они с берега вежливо так отвечали, что им на это его предупреждение наплевать, потому что у них «крыша» — рыбинспектор…

На душе у нее было легко и спокойно…

* * *

Проснулась Александра от запаха. Тошнотворно-знакомого. От которого сон сразу убежал и забился под шкаф. Оказалось, Сашуля опять варил перловку, напевая под нос что-то заунывное. А что бы еще он мог петь, готовя такое? Александра, едва спустив ноги с кровати, и сразу забыв о принятом обете молчания, заявила, что эту гадость есть не будет! Категорически!

— Ух, ты! — с восторгом воскликнул Онуфриенко. — Всего-то за одну ночь, и такой результат! Сколько динаминизированного нервного флюида в голосе! Поздравляю! Восстанавливаешься с фантастической скоростью. Не зря, значится, в пирамиду сходили. А как рука?

Александра, учитывая, что высказывание про «динаминизированный нервный флюид» требовало спокойного осмысления, не говоря ни слова, зыркнула на Сашечку, открыла дверцу платяного шкафа и, выбрав вещи, направилась в ванную переодеваться. Рука ныла, но уже не раздражала, как вчера. Умывшись и с трудом натянув джинсы и майку с изображением разъяренной львицы на груди, она вернулась в комнату и села к столу.

—Кофе мне приготовь, — решила воспользоваться временной нетрудоспособностью, — пожалуйста!

— Нельзя, — помотал головой Онуфриенко, помешивая варево. — Кофе никак нельзя. У тебя и так, судя по виду, давление повышается. Без всякого кофе. Иначе бы — с удовольствием.

— А дышать — можно? — на всякий случай решила уточнить она.

— Дышать можно, а кофе нельзя, — он выложил кашу из кастрюльки и устроился за столом.

— Почему?! — нахмурилась Александра, собираясь далее пояснить, что ей, как единственному врачу в этой комнате виднее, что можно, а чего нельзя применительно к ней самой.

— Потому что кофе у меня нет, — обезоруживающе улыбнулся Сашечка. — И кроме того, у меня предчувствие…

Александра напряглась, потому что до сего момента Онуфриенко оперировал только знаками.

— Предчувствие путешествия, — продолжил он. — В замечательное место под названием Эль-Минья! — радостно провозгласил провидец и загадочно улыбнулся.. — В царство Эхнатона. Поезд в двенадцать тридцать, — сообщив об этом, он посмотрел вопросительно.

Александра выдержала паузу в воспитательных целях, и лишь когда заметила беспокойство в его глазах — согласилась поехать.

— Надеюсь, твой Эхнатон не сломал ногу, как Тутанхамон, упавший с летательного аппарата? — ехидно поинтересовалась она, вспомнив Сашечкин рассказ у египтологов.— И, надеюсь, мы там не будем реконструировать и испытывать фараонский самолет? А то у меня тоже предчувствие, — посмотрела сначала на гипс на руке, а потом перевела взгляд на Сашечкину ногу. — Плохое.

Онуфриенко сначала заерзал, но потом рассмеялся и, в конце концов, доев кашу, отправился в кафе за едой для нее. Александра, воспользовавшись его отсутствием, отправила Вадику бодрую СМСку: «У меня все отлично. Сломала руку. Онуфриенко сказал, что это знак. Еду в Эль-Минью. В царство Эхнатона. На поезде. Целую».

* * *

Через пару часов, доехав на такси до площади Рамзеса, Александра стояла вместе с Онуфриенко на одном из перронов старого Каирского вокзала и с интересом поглядывала по сторонам, с наслаждением вдыхая железнодорожные запахи, которые полюбила еще в малолетстве, когда с отцом на дачных прогулках ходила к железной дороге махать ручкой проезжающим составам, а отзывчивые машинисты могучих тепловозов приветствовали ее короткими трубными гудками. С тех пор Александре полюбился густой дегтярный запах шпал, таивший аромат дальних странствий. Полюбился настолько, что уже став взрослой, она иногда покупала дегтярное мыло и клала пахучий продукт под подушку на всю ночь. Терпеливый Кузя, которого она однажды решила приобщить к собственной аромакультуре, продержался в постели всего пару часов и… на следующий день с виноватой улыбкой вручил ей огромный флакон французских духов. Такое извинение она не смогла не принять. А мыло куда-то пропало…

— О чем задумалась? — услышала она голос Онуфриенко и обернулась. Бодрый вид и азартный блеск глаз Сашечки ясно говорили, что поездка в Эль-Минью — цель всей его жизни. По крайней мере, сегодня.

— Долго нам туда ехать? — поинтересовалась она.

— Часа три, три с половиной, — ответил он, всматриваясь в дальний конец перрона. — Эль-Минья — рядом с Ахетатоном — столицей царя Ахенатона. Знаешь такого?

— Ну, кто ж не знает мужа Нефертити! — быстро сообразила она. — Все знают. Даже рядовые туристы. Хотя вчера, помнится, ты называл его Эхнатон?

— Вчера — по русской традиции, сегодня — по британской, — важно заявил Сашечка.

— А как правильно?

— Никто на самом деле точно не знает, как звучал язык древних египтян. А если скажет, что знает — соврет. Хотя и непреднамеренно. В их иероглифическом письме звуки не обозначались и фонетического алфавита не было. То, что мы слышим сегодня — вероятностная реконструкция с опорой на коптский язык. Потому — столько вариантов, особенно по гласным звукам. Но в русском — смысл древнеегипетских имен особенно затуманен из-за слитного написания разных слов. Такова наша египтологическая традиция. А научные традиции, как известно, живучи и ох как агрессивны к любым новым идеям. Научные школы — как церкви со своими апостолами, священными книгами и… коровами, — засмеялся он. — Кстати, ты еще не проголодалась? — в его голосе послышались беспокойные нотки.

Александра помотала головой.

— Хорошо! — явно обрадовался Сашечка.

— А что мы там, в Эль-Минье будем смотреть? — поинтересовалась она. — Что там интересного?

— Там… — Онуфриенко задумался. — Там много интересного! Для тех, кто знает…

— Ну, так расскажи! — потребовала она. — Обогащай меня знаниями, раз в путешествие позвал.

— Как скажешь, дорогая, — улыбнулся Онуфриенко. — Вообще-то путеводитель по Египту не советует массовым туристам посещать Тель-эль-Амарну, — сказав эту обнадеживающую фразу, он бросил взгляд на часы, а потом на выход на перрон.— Время на дорогу и труднодоступность не сопоставимы с тем, что там можно увидеть.

— И зачем мы тогда туда едем? — немедленно спросила она.

— Но это — всего лишь жесткий экономический расчет, — продолжил Сашечка. — Турфирмам необходимо впихнуть в каждую уплаченную туристом денежную единицу как можно больше достопримечательностей, поэтому и возят галопом только по известным местам и грузят краткой информацией… о многотысячелетней истории. К концу подобных экскурсий, которые иначе как, — он задумался, подбирая слова, — информационной диверсией не назовешь, обычно начинает подташнивать от обилия имен царей, цариц и дат, которые выветриваются их головы, так и не успев выстроиться в хронологическую цепочку. А Египет надо попробовать на вкус. Потрогать…

— Подышать, услышать, — продолжила за него Александра, вспомнив лектора в «Артефакте».

Онуфриенко одобрительно кивнул.

— Поэтому, чем меньше, тем лучше, — сказал он. — Достопримечательностей в единицу времени и одногруппников. Памятники Древнего Египта можно услышать только в тишине, — бросил обеспокоенный взгляд на вокзальные часы.

— Мы кого-то ждем? — поинтересовалась Александра.

— А им есть, что рассказать, — Онуфриенко, будто не услышав вопрос. — Например, о том, что Ахен-Атона в начале царствования звали Амен-Хотеп Четвертый, — имена в этот раз он произнес, разделив на две части, — и составной частью его имени вначале было имя бога Амона… или Амена, — глянул с хитрой улыбкой, будто получая удовольствие от того, что называет варианты произношения имен, — одного из главных египетских богов. А потом царь-реформатор, опережая время, но скорее для того, чтобы избавиться от влияния жрецов бога Амона…

— Или Амена, — успела ехидно вставить Александра.

— …обосновавшихся в Фивах, решил перенести столицу, ввести единобожие с культом бога Солнца и включил имя нового единого бога солнечного диска — Атона в собственное имя, и потому стал называться Эхн-Атон …

— Или Ахен-Атон, — снова добавила Александра. — А может Ахен-Атен? — глянула вопросительно, пряча усмешку.

— Может и Ахен-Атен, — согласился Онуфриенко, — что, вероятно, означает — «Угодный Атону». — Он замолчал и начал старательно протирать очки.

— А что было потом? — напомнила о себе Александра.

— Трагедия, — сказал Сашечка, — лишь слабые отзвуки которой дошли до наших шумных дней. Новая столица Ахенатона город Ахетатон был разрушен, а гробницу царя-еретика так до сих пор и не нашли. Хотя предполагают, что возможно это саркофаг, найденный в захоронении номер 55 в Долине Царей.

— Так мы едем искать гробницу? — воскликнула Александра, не оставившая надежду выяснить действительную цель поездки.

Сашечка снова пропустил вопрос мимо ушей.

— А прекрасная царица Нефертити, образ которой стал символом женской красоты? — задал он риторический вопрос. — Возможно, брошенная жена. И тогда это еще одна драма. Семейная. Достойная пера великого Шекспира. Хотя, есть версия, что она стала наследницей Ахенатона под именем таинственного царя Сменхкара. Так-то вот, — он извлек из кармашка рюкзака мобильник и стал, близоруко щурясь, тыкать пальцем в клавиатуру. — Некоторые считают Ахенатона пророком, — приложил мобильник к уху. — В том же Коране, к примеру, говорится, что были еще пророки до Моисея, но людям о том неведомо. Надо же, занято! — закрыл крышечку мобильника. — На самом деле, вдумайся, Эхнатон ввел монотеизм, создал божественную триаду — Атон, Эхнатон, Нефертити! Перенес столицу царства туда, куда мы сейчас поедем, оградил территорию специальными знаками, показывающими границу, — снова открыл мобильник, нажал кнопку повторного набора и прижал трубку к уху, — один из них я тебе покажу, и поклялся никогда границу не пересекать. И клятву свою сдержал. Когда же он умер, жрецы разрушили почти все, что было связано с мятежным царем. А ты, кстати, его статую в Каирском музее видела?

— Я в музее еще не была. Видела только фото Эхнатона. Странное лицо. Вытянутое. И форма головы — удлиненная. Выглядит как инопланетянен. Кстати, он не был болен? Почему изображался с вздутым животом? По внешним признакам очень похоже на «синдром Марфана».

— Вроде того, — неопределенно сказал Онуфриенко. — Хитрая какая-то болезнь. Может, последствия кровосмешения предков. Но никто толком не знает. Их же не нашли — ни Эхнатона, ни Нефертити. Кто говорит, жрецы уничтожили мумии, а кто-то, что они просто покинули этот мир неподвластным человеческому разуму способом…

— На самолете, первым классом, — хмыкнула Александра.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Онуфриенко и радостно замахал рукой, чтобы привлечь внимание мужчины и женщины, появившихся в конце перрона.

— Познакомься. Это Марина, — представил подошедшую женщину средних лет, с чуть вздернутым носом, на котором громоздились очки с толстыми линзами, делающие ее зеленые глаза по-детски беззащитными.

— Привет! — женщина улыбнулась, с любопытством разглядывая Александру сквозь свои увеличительные стекла.

— А это… — Онуфриенко пожал руку мужчине в ветровке защитного цвета…

— А-а, журналистка! — радостно воскликнул тот, оказавшийся уже знакомым лектором из «Артефакта».

Онуфриенко бросил на Александру удивленный взгляд, но ничего не сказал.

— Я же говорил вам, голубушка, что наш мир необычайно тесен, — выделил лектор слово «наш». — Все-таки добрались сюда? Несмотря на препятствия, — указал глазами на загипсованную руку.

— Очень она сопротивлялась, Пал Палыч, — пряча улыбку, пояснил Сашечка. — Пришлось насильно за руку тянуть.

— Как вашу лекцию послушала — сразу же сюда и помчалась, — не обращая внимания на Онуфриенковскую подколку, сказала Александра. — Чтобы «попробовать Египет на вкус. Потрогать. Подышать. Услышать», — процитировала, выразительно взглянув на Сашечку.

— Но я рад вас видеть, честное слово! — Пал Палыч, галантно склонившись, поцеловал ей руку к восторгу арабов, с интересом наблюдавших за иностранной группой. — И не только потому, что вы красивая женщина, но и просто, как человек, который испытывает самые приятные чувства, делясь с другими тем, чем владеет. Я рад подарить вам египетское небо, солнце, пески и… тайны.

Марина кашлянула, вероятно, намекая, что ей тоже хотелось бы получить какой-нибудь подарок, и поправила головной платок.

— Извини, Мариночка, — немного смутившись спохватился Пал Палыч. — Я от радости пребывания на земле Египта становлюсь необычайно разговорчив.

— А мне нравится носить головные платки, — заявила Марина, выразительно глядя на Александру, стоявшую с непокрытой головой. — Во всяком случае, удобно — не надо с утра думать о прическе, накрутила платок — и вперед.

— Минутку, — Онуфриенко поднял указательный палец, прислушиваясь к объявлению. — Так, переходим на другую сторону. Поезд отправляется с третьего пути, — подхватил сумку Александры и быстрыми шагами направился к переходу, ограждая спутницу от встречного потока пассажиров…

…В вагоне они расположились в удобных «самолетных» креслах. Александра села у окна по ходу поезда. Онуфриенко — напротив. Сашечка, как только поезд набрал ход, опустил спинку кресла, блаженно откинулся и даже закрыл глаза, вероятно, намереваясь мирно проспать всю поездку. Александру это совсем не устраивало.

— А когда мы будем кушать? — громко спросила она, хотя на самом деле еще не была голодна.

Онуфриенко едва заметно вздрогнул, чуть приоткрыл глаза, но вероятно столкнувшись взглядом с разъяренной львицей на майке Александры, снова зажмурился и притворился спящим.

— Или опять будем что-нибудь аккумулировать? — поинтересовалась неугомонная львица.

Сашечка снова сделал вид, что не услышал, хотя его ресницы мелко-мелко задрожали.

— Ой, так у меня ж собой бутерброды есть! — всплеснула руками Марина. — И кофе в термосе, — принялась расстегивать сумку.

— Спасибо, Марина! — благодарно улыбнулась Александра. — Он просто не представляет, что ему грозит, если меня снова долго не кормить, — громко сказала Александра, адресуя фразу Сашечке, и откусила бутерброд с сыром.

— Я догадываюсь! С львицей имеет дело как-никак! — Пал Палыч указал взглядом на рисунок на майке.

— Смотрите, смотрите! Пирамиды! — воскликнула Марина, показывая за окно вагона, где вдалеке за пальмовой рощей поплыли серые треугольные контуры . — Какая дивная, торжественная, вечная красота! А что у вас с рукой? — неожиданно поинтересовалась она, повернувшись к соседке.

— Подскользнулась — упала, очнулась — гипс, — попробовала отшутиться та.

Пал Палыч заулыбался.

— Марина обладает редким даром, лечит людей, видит ауру, и вообще все насквозь, — пояснил он.

— А-а, понятно… — протянула Александра. — У меня перелом. Луч… в каком-то там месте, — уклонилась от упоминания слова «типичный».

Появившийся в проходе между креслами араб замедлил шаг и скосил глаза, оценивая вырез на майке Александры. Львиный оскал его ничуть не смутил. Александра поспешно поправила сползший с плеч платок, ухитрившись одной рукой завязать его на груди.

— Дайте-ка руку, — попросила Марина.

Александра удивленно посмотрела на спутницу, но не смогла отказать. Слишком свежо было воспоминание о бутерброде. И выпитый кофе еще даже не остыл в животе. Марина, просунув тонкие горячие пальцы под край гипсовой повязки, стала осторожно ощупывать кисть руки. Александра почувствовала приятные покалывания. Ноющая боль в руке постепенно ушла. Она уселась поудобнее, поджав под себя ноги, и накрылась пледом, потому что в кондиционированном вагоне было прохладно. Поезд мерно покачивался.

* * *

Вода струйками стекала по голове, плечам и целлофановому пакету, обмотав которым загипсованную руку, Александра с наслаждением стояла под душем отдельного! — номера в небольшой уютной гостинице «Эхнатон» на самом берегу Нила.

«Итак, чего же я добилась? — размышляла она. — Пока ничего такого, что можно было бы включить в диссертацию. Рассматриваю Египет собственными глазами и одновременно стараюсь смотреть глазами Онуфриенко. Моим глазам Египет нравится. В нем есть очарование. Восточный шарм. Сашечка же со всеми своими «сакральными» заморочками похоже обычный египтоман. Однако же почему-то старательно скрывает цель приезда в Эль-Минью. Почему? И зачем он меня сюда притащил? — Александра переключила душ на режим массажа, с удовольствием подставляя шею и плечи тугим струям. — Хорошо, что рядом появились Марина и Пал Палыч, а то от Сашечки с его тонкими планами, знаками, предчувствиями и… перловкой можно одуреть. Или заразиться, — она усмехнулась. — Ведь что-то заставляет людей приезжать сюда не для того, чтобы побродить по музеям, побывать в Луксоре или Карнаке, а для того, чтобы погрузиться в медитацию в Саккаре, в Дахшуре или на плато Гиза у «своей» пирамиды. А кто-то оставляет у подножий пирамид собственную жизнь. Но ради чего? И почему именно Египет? Почему не наблюдается массовых психозов, связанных с Древней Грецией? С Древним Римом? Отдельные Александры Македонские и Нероны не в счет. Я должна почувствовать то, что чувствуют они, но не заболеть. Здесь я одна из них».

Звонок местного телефона в ванной комнате прервал мысли.

«Правило: хочешь, чтобы тебе позвонили — встань под душ», — со смехом подумала Александра, выключила воду, вылезла из душевой кабины и, подхватив здоровой рукой банный халат, изогнулась и накинула на плечи. Сняла телефонную трубку.

— У тебя все нормально? Помощь не требуется? — услышала голос Онуфриенко.

— Спасибо, Саша.

— Значится, тогда предлагаю вечером прогуляться по городской набережной. Возражений нет?

— Это будет свидание? — насмешливо спросила Александра, прижав трубку к уху плечом и вытирая голову полотенцем. — С рестораном и цветами? Не могу поверить!

— Ага, групповое, — невозмутимо ответил тот.

«Групповое свидание и групповой секс — это одно и то же?», — чуть не спросила она, но только хмыкнула.

— В виде экскурсии по набережной Нила, — пояснил Онуфриенко. — Значится, через час встречаемся у «ресепшн».

— Как скажешь, дорогой, — изобразила она покорность.

В условленное время, спустившись в холл гостиницы, Александра обнаружила тройку заговорщиков, которые расположившись в креслах, склонились над схемой, разложенной на круглом стеклянном столике, и двух человек в военной форме с винтовками рядом со стойкой администратора. Военные внимательно оглядывали всех входящих в отель и время от времени посматривали в сторону «заговорщиков». У Онуфриенко был сосредоточенный и деловой вид, а надвинутая на лоб козырьком назад бейсболка с изображением Микки-Мауса, футболка с надписью «Россия» и новые джинсы свидетельствовали, что Сашечка приоделся.

— Значится, так и порешили! Каждый понял свое место и задачу?» — услышала Александра, подходя к столику. Пал Палыч, одетый в белоснежную рубашку с короткими рукавами и светло-бежевые брюки, кивнул. Марина, накрытая платком и строгой черной галабеей, заметив Александру, кашлянула. Сашечка поспешно свернул схему.

— Готовитесь к захвату города? — с улыбкой поинтересовалась Александра. — Рекомендую начать с банков, почты, телеграфа, моста через Нил и железнодорожной станции. Магазины женской одежды советую оставить нам, женщинам, — бросила веселый взгляд на Марину, — на десерт.

— О-о, какие люди! — поднявшийся с места Пал Палыч, неожиданно расплылся в простецкой улыбке. — Слава российским психиатрам, лучшим психиатрам в мире! — воскликнул он, демонстрируя информацию, явно полученную от Онуфриенко.

— У нее нет чувства юмора, когда дело касается ее работы, — бросив на Пал Палыча укоризненный взгляд, сказал Сашуля, поднимаясь следом. — Я несколько раз пытался ей анекдоты про психиатров рассказывать — не реагирует.

— Какие анекдоты, такая и реакция! — огрызнулась Александра, которой не нравилось, когда подшучивали над ее профессией. — Зато у меня есть чувство врачебного долга перед обществом! — выразительно взглянула на Сашечку, но тот, судя по благодушному выражению лица, не понял. — Кстати, благодарю вас, Марина, — тему надо было сменить, — я чувствую, что кисть уже шевелится.

Марина покровительственно улыбнулась.

— Ну, что, пошли, раз уж все собрались? — Онуфриенко протянул руку Марине, помогая подняться с низкого кресла. — Пройдемся, — направился к выходу, — посмотрим город! Здесь, между прочим, прекрасный университет и я, кстати, знаком с ректором. Чудесный человек!

Вышли на улицу. Военные двинулись следом.

— Саша, — тихо спросила Александра, дернув Онуфриенко за рукав, — мы что, арестованы?

— А ты думала как? Во весь голос заявляешь о захвате банков, мостов и… магазинов и предполагаешь, что никто по-русски не понимает? — засмеялся тот.

Александра, изобразив ужас на лице, прикрыла рот ладошкой.

— Ладно, не бери в голову, — успокоил ее Сашечка. — После теракта в Луксоре сюда ездят очень мало туристов, а тем, кто приезжает, дают охрану. Ты разве не заметила, нас уже около вагона встретили? Нет? Уже на перроне стояли двое и нас ждали. Проводники сообщили куда надо, что в вагоне четверо иностранцев, которых нужно беречь.

Они бродили по ярко освещенной набережной с красивыми домами и бойкими торговцами, зазывавшими покупателей. Онуфриенко, бросив озабоченный взгляд на руку Александры, решительно подошел к уличному развалу и, вынув из пестрой стопки длинный прямоугольный платок с мелкими иероглифами, спросил продавца:

— Бекам?

Торговец, улыбаясь, что-то протараторил.

— Кетир! — поморщился Сашуля, делая вид, что хочет уйти к соседней торговой точке, но услышав новое, очевидно более приятное предложение, разрезал рукой воздух, — халас! — и протянул торговцу несколько фунтов. Подойдя к Александре, перебросил ей через шею платок и ловко подвязал согнутую руку, поместив в уютную люльку.

— Так удобнее? — заботливо поинтересовался он.

Александра кивнула но, заметив напряженный взгляд Марины, тут же спросила:

— Арабский — трудный язык?

— Да нет, — небрежно сказал Онуфриенко. — Экономичный. Почти без гласных в письме. Вместо них — огласовки. Значения слов заключены в сочетании согласных, которые называются корнями. И потом все справа налево. Просто надо привыкнуть. Кстати, зная арабский, можно много чего непонятного расшифровать в русском и многих других. И наоборот. Присядем? — обратился к спутникам, указывая на свободную скамейку на набережной.

— Здесь на берегу великой реки, наблюдая закат солнца, хочется разговаривать о вечном, — торжественно сказал Пал Палыч, устроившись на скамейке.

— Или молчать, — высказала свою точку зрения Марина.

— Но тоже о вечном, — с улыбкой добавил Пал Палыч.

— Так вот, — пресекая зарождающуюся дискуссию о том, что лучше делать на берегу реки, Онуфриенко повернулся вполоборота к Александре и продолжил:

— Вообще-то первоначальный язык человечества — язык Адама — имел устройство, близкое к современному классическому арабскому языку.

— И Евы, — сказала Александра.

— Что Евы? — удивленно спросил Сашечка.

— Язык — Адама и Евы, — с улыбкой пояснила Александра. — Сам подумай, зачем Адаму язык, если поговорить не с кем?

Пал Палыч рассмеялся.

— А-а, вот ты о чем, — сказал Онуфриенко , но предпочел не углубляться в тему. — Так вот, — продолжил он, — изначально арабский язык имел разговорный вариант, из которого развился русский язык. Поэтому арабский и русский — системные языки мозга.

Александра покосилась на Пал Палыча, который, хотя и делал вид, что увлечен созерцанием движения нильской воды, судя по всему, прислушивался к беседе.

— На сочетании этих двух языков, — продолжал пояснения Онуфриенко, — происходят процессы порождения мыслей в головном мозге. Скажу больше, с их помощью проходят и физиологические процессы в организме, причем, независимо от этнической принадлежности человека.

— Физиологические процессы — это когда кушать хочется? — не удержалась Александра, принюхиваясь к запаху жареного мяса, принесенного легким ветерком из кафе неподалеку.

— Ну да! — улыбнулся Сашечка. — Причем тем, кто знает оба языка, кушать хочется намного меньше.

Марина хмыкнула.

— Впрочем, — Онуфриенко поправил очки, — если не интересно, о системных языках мозга можно поговорить и в следующий раз, — вопросительно посмотрел на Александру. — Но тогда ты много чего не узнаешь.

— Нет, нет, продолжай Саша, мне правда интересно, — подбодрила она рассказчика.

— Во-от, — одобрительно протянул рассказчик, — значится, все-таки, женское любопытство одержало верх. Обещай не упоминать о еде хотя бы полчаса — тогда расскажу еще много чего интересного.

— Не любопытство, а любознательность, — поправила его Александра.

— Так вот, — продолжил Онуфриенко, — библейский сюжет о нарекании Адамом животных фактически является прямым указанием, с чего надо начинать расшифровку праязыка. Каждый вид животных отличается весьма характерными повадками, свойственными только данному виду. Как раз эти повадки и отражаются в скрытом виде в их названиях. Почему, например, в русских сказках лиса всегда хитрая обманщица, а сорока — воровка? Да потому что именно так эти слова переводятся при написании по-арабски. Названия животных мотивированы, как слово «трясогузка» в русском.

— Вы что, с Пал Палычем в одной школе у Вашкевича учились? — поинтересовалась Александра.

Пал Палыч одобрительно заулыбался, восторгаясь то ли бывшей слушательницей, запомнившей фамилию ученого, то ли собственным лекторским мастерством.

— Ага, — кивнул Сашечка. — В школе возвращения к утраченной мудрости, в которой не спят на уроках на задней парте, не учат догмы наизусть, а размышляют, — подтвердил он, ничуть не смутившись. — К счастью, с наступлением эпохи Водолея человеческое общество переживает период просыпания и возвращение к утраченным знаниям.

— Кришнамурти говорил, что мы живем в век великого пробуждения человеческих душ, — вступила в разговор Марина. — Большинство людей живут, будто они — сомнамбулы, и даже не осознают, для чего они явились в этот мир и как вписываются в великую схему событий. Для человека на самом деле огромнейшая проблема — проснуться, испытать озарение с основательным сдвигом в системе понятий, — бросила взгляд на Александру. — И, знаете, что самое важное? Самое важное — не быть лунатиком, а быть готовым к восприятию жизни.

— Между прочим, все эффекты нормального и аномального поведения личности, болезни и исцеления тоже могут быть объяснены с помощью языка Адама, — продолжил Онуфриенко, явно подкидывая Александре-психиатру тему для размышлений. — С его помощью могут быть выявлены и программы развития человеческого общества в целом.

— Поэтому этимология— не столько наука о происхождении слов, — не выдержав включился в разговор Пал Палыч, — сколько наука об их сокрытых значениях. Современное языкознание, пытаясь раскрыть этимологию слов, вот уже более полутора веков блуждает в потемках, так и не найдя логического объяснения ни одному непроизводному слову.

— Хотя ларчик… раскрывается просто, — сказал Онуфриенко и бросил хитрый взгляд на Александру.

— И как же? — незамедлительно спросила она.

— Элементарно! — воскликнул он. — Пиши неясное слово из русского по-арабски и смотри, что говорит об этом толковый арабский словарь. Исключений практически нет.

Упоминание о ларчике, который раскрывается просто, показалось Александре не случайным, но хитрый Сашечка, сказав это, отвернулся и изобразил, что любуется Нилом и дальше на эту тему говорить не собирается.

«Вот негодяй!» — подумала Александра и, откинувшись на спинку скамейки, тоже стала смотреть на Нил.

От реки веяло прохладой. Багровый солнечный диск прямо на глазах опускался за горизонт, а когда практически исчез — пронзительно и призывно запел муэдзин.

— «Азан» — призыв к молитве, — со знанием дела сказал Онуфриенко и почему-то огляделся по сторонам, словно в поисках молильного коврика. — Кстати, — он оживился, — взять, к примеру, слово «Коран», которое у мусульман имеет буквальное значение «чтиво» и выглядит вполне мотивированно, но… — Сашечка сделал паузу, — русская версия происхождения этого названия гораздо логичнее. В обратном прочтении получается слово «нарок», что по словарю Даля означает «завет». Сами мусульмане утверждают, что Коран — третья книга, которая снизошла на людей от Аллаха после Ветхого и Нового Заветов.

— Между прочим, слово «веды» по-арабски тоже означает «завет», — добавил Пал Палыч, видно желая напомнить Александре, что именно он был тем самым человеком, который совсем недавно в Москве ввел ее в волшебный мир истинных значений слов.

— Кстати, — снова заговорил Онуфриенко, который похоже не мог позволить, чтобы его слово в этой беседе оказалось не последним, — христианские, мусульманские и иудейские священники во время богослужения часто повторяют слово «аминь» в значениях «истинно так», «воистину», «да будет так», «верно». В христианской традиции слово «аминь» стало обычным завершением любой молитвы. Знаешь его происхождение? — он повернул голову к Александре.

Та отрицательно помотала головой.

— Ну, подумай сама, — в голосе Сашечки зазвучали покровительственные нотки. — В Библии происхождение этого слово считают еврейским. Но слово «вера» по-арабски звучит знаешь как? «Иман», а родственное слово — «амин» переводится как «верный». Что тогда может означать восклицание «аминь»?

— Верую, — предположила Александра.

— Вот именно! — одобрительно воскликнул Онуфриенко. — Более того, арабский корень этого слова связан этимологически со словом «йамин» — «клятва»! Представь, какова глубина значения слова!

— «Клянусь, что верую», — задумчиво сказала Александра. — Кстати, а имя бога Амона никак с этим не связано?

— Конечно! Умница! — Онуфриенко чуть не подскочил со скамейки. — Там тоже есть буквы «М» и «Н», сочетание которых дает значения, связанные с «верой» и «божественностью»! Отсюда же произошла и не вполне понятная Библейская «манна небесная»…

— Это, вероятно, означает «вера небесная»? — удивленно уточнила Александра.

— Ага! — подтвердил Сашечка. — И именно это значение спрятал Леонардо да Винчи в имени Мона Лиза…

— «Божественная…» — Александра запнулась и посмотрела вопросительно.

— «Истина»! — воскликнул Сашечка, судя по выражению лица, придя в состояние полного восторга.

— Могу добавить в список слово «мания», — как бы между прочим сказала Александра, чтобы охладить Сашечкин пыл. Уточнять, что «мания» — устаревший медицинский синоним слова «бред» не стала. Онуфриенко, однако же, совершенно не смутился.

— Умница! — воскликнул он. — Мания это ведь что? Это страстная одержимость какой-либо идеей. Та же вера. Какая же красота! — неожиданно перескочил он на другую тему и замер, наблюдая как солнце, выстрелив на прощание последним лучом, скрылось на другом берегу Нила за горами, превратив их в призрачные силуэты.

Темная гладь засыпающей реки постепенно поглотила противоположный берег. Мимо как ночной призрак с едва заметным огоньком на корме проплыла фелюга под парусом. Александре вдруг показалось, что это и не Нил вовсе течет мимо нее, а она сама — вместе с прибрежными кустами, скамейкой, набережной и домами проплывает мимо неподвижной реки. Все долго молчали, зачарованные чудесным зрелищем.

— Эль-Минья, — первым молчание прервал Пал Палыч, — жемчужина Египта, которая едва видна сквозь чуть приоткрытые створки раковины. Рассветы и закаты здесь — явление необыкновенное, почти мистическое.

— А я, — на лице Марины появилась счастливая улыбка, — обожаю поздними вечерами сидеть на берегу Нила и всматриваться в небо, усыпанное звездной россыпью. Кажется, что особенного — звезды, луна? Но вы не можете не согласиться со мной — здесь, в Египте, они — иные. Луна будто повернута обратной, невидимой для всех стороной и всматривается в вас… А звезды на ночном небосклоне… такие яркие… словно это души ушедших фараонов наблюдают сверху…

«Людям нужна романтика, — думала Александра, слушая рассуждения спутников, — и, если ее не придумать, откуда она возьмется? Из жизни? Вряд ли. А Древний Египет, пропитанный духом таинственности, пожалуй, идеальный источник романтизма. Оттого и возникла русская литературная египтомания — стихи Кузмина, Ахматовой, Блока и Бунина…»

— Ну, нам всем пора спать, — Онуфриенко поднялся со скамейки. — С утра пораньше, пока не жарко, выезжаем.

До гостиницы шли молча, словно боялись расплескать впечатления…

…Не проспи, — предупредил Сашечка Александру, проводив до гостиничного коттеджа.

— А куда мы завтра едем? — все-таки поинтересовалась она.

— Завтра и узнаешь, — снова уклонился от прямого ответа Сашечка…

…Ужин она заказала в номер…

* * *

Александра проснулась от многоголосого шебетанья птиц, оживленно болтавших о своих снах. Солнечный свет заливал комнату. От дуновений ветерка открытая дверь лоджии легонько ударялась о стену. Накинув халат, она вышла наружу. Было еще прохладно. Утреннее солнце купалось в нильской воде, а та — нежилась в солнечных лучах, переливаясь озорными бликами. Плавучие зеленые островки речных водорослей, выросшие за время пути от верховьев Нила, наперегонки мчались по течению. Прибрежные кусты, расцвеченные ярко-красными лепестками, просились на акварель.

«Благодать! — подумала Александра и потянулась. — Идеальное место для лечения нервных расстройств и душевных болезней».

Бодрый телефонный звонок известил о том, что Онуфриенко о ней вспомнил.

— Доброе утро! — сообщил он о том, что и так было очевидно. — Ты, конечно, снова не хочешь перловку? — все же попытался испортить ей настроение.

— Я тебя убью! — весело пообещала Александра.

— Прям щас? — тоже весело поинтересовался он.

— Начну «прям щас», но убивать буду медленно, с кайфом, и… похороню без мумификации.

Пауза на другом конце провода свидетельствовала — Сашечка обеспокоился.

— Что ж, даже и не позавтракаешь? — наконец хитро спросил он.

— А что там на завтрак?

Сашечкин красочный рассказ об утреннем меню был настолько хорош, что любителя каш пришлось помиловать.

Завтрак пролетел незаметно…

Через час Александра спустилась в холл. Онуфриенко дремал в кресле, закинув голову на спинку и положив вытянутые ноги на рюкзак. Рядом лежала книга с заманчивым названием «Сакральная геометрия», которое Александра прочитала, прежде чем опуститься в кресло напротив. Понаблюдав немного за Онуфриенко, лицо которого было расслаблено и безмятежно, она тихонько мяукнула. Сашуля встрепенулся и, не открывая глаза, машинально полез в карман за угощением.

— Не беспокойся, это не кошка, а всего лишь я, — рассмеялась она. — И меня не надо кормить.

— Ой, повезло мне, так повезло, — открыв глаза, почему-то запричитал он. Видно, внутренне готовился к другому.

— Пока не надо, — на всякий случай уточнила она, чтобы Сашечка не слишком расслаблялся. — Книги умные читаешь? — указала взглядом на «Сакральную геометрию».

— Читал, да вот задремал. Не пошло с утра, — он запихнул книгу в рюкзак. — Ну-у, а насчет умных книг могу сказать следующее… — его лицо перекосилось от с трудом сдерживаемой зевоты. Очевидно, действие «Сакральной геометрии» еще не закончилось. — Книга может быть и умной, да каждый воспринимает по-своему. Недавно в Москве одна девица мне восторженно поведала: «Александр Васильевич, я прочитала Кастанеду!» — «И что?» — спрашиваю. — А она, не моргнув глазом, так радостно отвечает: «И теперь точно знаю, что … пить надо только текилу!» Так-то вот, — усмехнулся он и обернулся в сторону вышедших из лифта Пал Палыча и Марины. — Ну, значится, теперь все в сборе, можно ехать…

* * *

Поездка была насыщена до предела, как будто Сашечка, забыв о собственных высказываниях, осуждающих туристические фирмы, задался целью попасть в книгу рекордов Гиннеса по количеству исторических мест, осмотренных в единицу времени. Правда, в ходе поездки информацией не перегружал, сразу же заявив о желании дать Александре возможность просто послушать «шепот древней истории».

В Бени-Хассане — некрополе в скалах на восточном берегу Нила в двух десятках километров от Эль-Миньи в гробнице Аменемхета — имя царя Александра прочитала на табличке у входа — перед стеной с рисунками, изображавшими приемы единоборств, Сашечка лишь отпустил скептическую реплику в адрес тех, кто считает, что все приемы придуманы монахами из монастыря Шао Линь, а потом, указав на массивную колонну с выпиленным из середины фрагментом, иронично заметил, что кто-то, думая о вечности, ищет разгадки тайн, а кто-то довольствуется поиском сокровищ, которые, как известно, обычно прячут в каменных колоннах и… чугунных гирях. Сказав это, он бросил на Александру выразительный взгляд, очевидно, намекая на небезызвестных Паниковского и Шуру Балаганова, но про шкатулку деликатно промолчал. Когда же Марина скороговоркой сообщила Александре, что здесь в Бени-Хассане тридцать девять гробниц, относящихся к одиннадцатой и двенадцатой династиям, и несколько гробниц Среднего царства и что для посетителей открывают обычно только четыре — Хети, Бакита Третьего, Хнумхотепа и Аменемхета, взял информационную диверсантку под руку, бережно отвел в сторону и что-то шепнул на ухо, после чего Марина смутилась и замолчала, ограничив себя тихим обменом короткими фразами с Пал Палычем.

Александра же, пораженная увиденными в гробнице росписями, естественно извлекла из кармана куртки миниатюрную камеру — подарок Кузи к поездке– и направила на понравившийся рисунок. Первый кадр запечатлел… одного из смотрителей, с руками, протянутыми в сторону фотоаппарата, собственным телом прикрывшего объект съемки. Следующий кадр удалось сделать не скоро — лишь после того, как Онуфриенко, достав из рюкзака закатанную в пластик карточку, передал ее старшему смотрителю, при этом убедительным тоном что-то втолковывая тому по-арабски. Александра не вмешивалась, прислушиваясь к непонятному разговору. Обратила лишь внимание на многократно повторенное слово – «захихавас», похожее на заклинание, да и то, потому что его произнесение вызывало почтительные кивки у хранителей гробниц, которые тем не менее тщательно осмотрели карточку с обеих сторон, а потом еще долго дозванивались куда-то по мобильному телефону и читали вслух то, что на ней было написано.

— Что, здесь нельзя фотографировать? — невинным голосом поинтересовалась она у Сашечки, после того как участники переговорного процесса пришли к консенсусу, скрепленному небольшим денежным пожертвованием.

— Можно, — важно ответил тот, — если получить вот такое, — показал Александре карточку с собственной фотографией, — специальное разрешение на фотосъемку от Генерального Секретаря Высшего Совета по древностям Египта доктора Захи Хавасса — главного хранителя памятников Древнего Египта. А это сделать о-о-очень не просто. Ведь каждая фотография, сделанная в таких местах — ценность. Украшение коллекции любого египтолога. К счастью, мое разрешение еще действительно, а то пришлось бы некоторым, — неопределенный жест рукой свидетельствовал о том, что благодетель-Сашечка тактично избегает конкретизации, — заплатить немалый штраф…

…— Как впечатления? — поинтересовался Онуфриенко, когда они после осмотра гробниц уже спускались под палящими лучами солнца по бесконечным каменным ступеням к микроавтобусу. При этом выражение его лица было таким, будто это он сам искусно расписал стены гробниц и теперь ожидает похвалы.

— Впечатляет! — задумчиво ответила Александра. — Во всяком случае, здесь понимаешь, что задолго до тебя жило очень много людей и у каждого из них была своя история, а судя по оформлению захоронений, древние египтяне готовились к смерти почти с момента рождения.

— Не к смерти, а к возрождению, — уточнил Онуфриенко. — Почувствуй разницу между их жизненной философии и нашей. Для нас смерть — конец пути, для них — всего лишь часть жизни, которая не вызывает страха и является преддверием жизни новой.

Высказывание показалось Александре интересным, но Сашечка тему развивать не стал.

— Слушай, Саша, у тебя вода с собой есть, а то у меня во рту пересохло? — через некоторое время поинтересовалась она, потому что солнце припекало все сильнее, а широкополая шляпа и темные очки не спасали от жары.

— А то! У меня в рюкзаке — все есть! — расплылся Онуфриенко в довольной улыбке, а она поймала себя на мысли, что ничуть в этом и не сомневалась, потому как бездонный рюкзак запасливого спутника и не рюкзак вовсе, а волшебная скатерть-самобранка.

В автобусе она пила ароматную желтоватую жидкость, налитую из термоса, разукрашенного красными китайскими драконами, потому что «зеленый чай на жаре — лучше, чем холодная вода» и прислушивалась к оживленному разговору Пал Палыча с Мариной, видимо уставших от молчания и тихого перешептывания в гробницах.

— Какие великолепные рисунки! И как сохранились! — восторгался Пал Палыч.

— Просто фантастика! — вторила ему Марина. — Все искусство Египта пронизано идеей воскрешения! Помнишь слова Розанова: «С египетских рисунков каплет мед?» Но, слава богу, что сохранились. Я вот в Дер-Барше была, так там все крестами разукрашено.

— Да-а, поздние религиозные художники предпочитали граффити по уже нарисованному.

— Портить легче, чем создавать.

— Думаю, что цели портить у них не было. Символами новой веры перекрывали старую. Ничего удивительного. Религиозный фанатизм. Не они первые, не они последние. Хорошо, совсем не уничтожили. Вспомни Афганистан, статуи Будды в Бамиане, расстрелянные талибами из танковых пушек.

— А в Телль Эль-Амарне у Эхнатона и Нефертити сбиты лица.

— Ну, это скорее дело рук древних недоброжелателей, чтобы перекрыть царской чете возможность возрождения, хотя в некоторых местах уже и рьяные сторонники ислама уничтожали изображения человека.

— А забавную коротконогую собачку заметил? Очень похожа на таксу.

— А парикмахера?

— Просто фантастика! Настоящая энциклопедия в картинках…

…Потом была переправа на пароме через Нил в Телль Эль-Амарну с разрушенной до основания столицей царя Эхнатона — Ахетатоном, поразившей Александру звенящей, необыкновенной тишиной. Даже контуры дворцов и храма богу Атону, видимые только по фундаментам и реконструкциям на плане, составленном немецкими археологами, были наполнены величием. Казалось, очертания гигантских построек проступают в колеблющемся раскаленном воздухе, как волшебные миражи…

Затем были амарнские гробницы с изумительными изображениями прекрасной Нефертити и снова переправа…

По дороге назад микроавтобус подвез путешественников к вырубленному в скале храму Амона-Нерона. Древние мумии трехметровых крокодилов Александру не заинтересовали. Но Онуфриенко, предварительно поинтересовавшись о наличии у нее детей и получив отрицательный ответ, с хитрой усмешкой посоветовал заглянуть в небольшую пещеру, куда Александра с трудом вскарабкалась. Огляделась по сторонам. Пещера как пещера. Ничего необычного. Когда же вернулась и взглянула на Сашечку, тот был похож на кота, посетившего хозяйский погреб со сметаной. Пал Палыч с Мариной тоже таинственно переглядывались с полуулыбками, а охранники улыбались во весь рот. Александра не стала задавать вопросов, а просто подошла и встала напротив Сашечки, почти вплотную, на границе его личной и интимной зон. Тот отступил на полшага. А она сделала полшага вперед. Онуфриенко сдался.

— Значится так, — он потер нос, — в настоящее время храм еще полностью не исследован… — попытался отделаться общими фразами, но взгляд Александры, которая очень не любила выглядеть дурочкой, ясно говорил, что увильнуть от ответа ему не удастся. — А что касается пещеры… — он покашлял, — легенда гласит, что посещение женщинами этой пещеры гарантирует им… беременность. А что, уже подташнивает? — невинно поинтересовался он, неожиданно резво отскакивая назад.

«Если только от твоих дурацких шуточек!» — хотела возмутиться Александра, но, нежно улыбнувшись, посетовала, томно глядя на Сашечку:

— Милый, ну почему же ты не пошел со мной в пещеру? Я всю жизнь мечтала родить… кудрявую девочку!

Это было жестко, но выстрел попал точно в цель. В самое яблочко, потому что даже серьезная Марина рассмеялась, а Пал Палыч сочувственно похлопал несостоявшегося родителя по плечу. Однако тот, вдруг перестав смеяться, надвинул бейсболку поглубже на голову и неожиданно сказал:

— Не девочку, а мальчика, — после чего Марина с Пал Палычем быстро переглянулись…

…В гостиницу вернулись поздно вечером. Ноги и спина жаловались на пройденный путь. Загипсованная рука лежала в обмороке. В голове были муть и песок. Но спала Александра как убитая.

* * *

На следующий день рано утром поехали в Туна Эль-Габаль. Однообразный пейзаж за окном микроавтобуса, кое-где расцвеченный рекламными щитами, не радовал, а спать на жестких, трясущихся сидениях было неудобно. Онуфриенко выглядел озабоченным. Во всяком случае, Александре так показалось, потому что тот молчал, сначала сосредоточенно перебирая серебряные четки, а когда надоело, извлек из рюкзака три нефритовых шарика, которые начал вращать на ладони. Марина была задумчива, время от времени бросая взгляд то на Сашечку, то на Александру и похоже была чем-то расстроена. Пал Палыч, сидевший впереди, за спиной водителя, напротив, судя по тому, что его голова болталась из стороны в сторону и время от времени падала на грудь, был совершенно спокоен.

Вначале ехали молча, но потом Марина не выдержала и, будто ни к кому не обращаясь, начала рассказывать, что в Эль-Минье имеются памятники, связанные с пребыванием «Святого семейства»… а в прекрасном монастыре Пресвятой Богородицы особым почитанием пользуется храм, построенный по приказу императрицы Елены внутри пещеры, где по легенде Святое семейство нашло себе временное убежище… а еще в восьмидесяти километрах от Эль-Миньи, уже за пределами границ губернии — знаменитое место паломничества христиан всего мира, так называемый «Второй Вифлеем» — монастырь, построенный вокруг пещеры, в которой Святое семейство укрывалось шесть месяцев и десять дней… а большой камень, на котором по преданию любил сидеть Иисус, стал алтарем храма Святой Марии — древнейшего в христианском мире, и именно там, на месте, где сейчас находится монастырь, Ангел Господень явился Иосифу и сказал: «Встань, возьми младенца и Мать его и иди на землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца»…

Когда Марина уже собиралась было продолжить повествование о христианских достопримечательностях Египта, вмешался Онуфриенко.

— Таким образом, — он повернулся к Александре, сидевшей на заднем сиденье микроавтобуса, — Египет не только родина монашества, но и колыбель Иисуса Христа. олыбель т не только родина монашества, но и имеет самое прямое отношение к появлению христианства. В прямом и переносном смысле.

— А откуда, по-твоему, пришла к нему тайная мудрость? – спросил, заметив вопрос в ее глазах.

Ответ лежал на поверхности. Достаточно было протянуть здоровую руку.

— Конечно, из Египта, — без колебаний ответила она, лишь на мгновение отведя взгляд, но Сашечка заметил и потому счел необходимым подвести доказательную базу.

— Вспомни Евангелие от Матфея. Что там написано по этому поводу?

Александра сначала хотела сделать вид, что вспоминает, но потом решила не напрягаться, потому что не знала, а Сашуля все равно сам скажет.

— «…Да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего», — не заставив себя долго ждать, изрек тот голосом опытного проповедника.

Она немедленно изобразила восхищение на лице, чтобы сделать рассказчику приятное.

— На бесплодной почве не бывает всходов, в мозгу, не обогащенном семенами знаний, не расцветают мудрые мысли, — продолжил вещать тот.

— Это, конечно, тоже из Евангелия? — с наивным восторгом в голосе спросила она.

— Нет, это я сам, — довольным голосом ответил Онуфриенко, увеличивая скорость вращения нефритовых шариков в ладони. — Священное Писание ведь не дает ответ на вопрос, что Иисус Христос делал с восемнадцати до тридцати лет.

— И что же он делал с восемнадцати до тридцати? — немедленно поинтересовалась Александра.

Шарики в руке Онуфриенко застыли.

— Ясно, что Иисус был избранным, но стал посвященным, а потом Мессией, — уклонился он от прямого ответа. — И кстати, миропомазала его женщина, о чем предпочитают умалчивать.

— Мария из Вифании. Магдалина, — торопливо добавила Марина.

— Давайте назовем ее просто Мария . Мария Великая, — с улыбкой сказал Онуфриенко. Впрочем… — он убрал шарики в карман, покопался в рюкзаке, достал термос, глянув вперед на дорогу, удостоверился, что водитель не собирается тормозить, аккуратно налил чай в крышечку, предложил Александре и Марине, а когда те отказались, сам со словами «Напиток богов!» отпил глоток, а затем продолжил:

— Впрочем, посвященным был не он один.

— А кто еще? — поинтересовалась Александра.

— Ну, как кто? Рама, Кришна, Гермес, Моисей, Орфей… — начал перечислять Сашечка, но неожиданно прервался и неспешно поднес крышечку с чаем ко рту, видимо раздумывая, не следует ли и себя тоже назвать в числе посвященных.

— Еще Пифагор и Платон, — не вовремя вступила в разговор Марина.

Онуфриенко покашлял, бросив на подсказчицу неодобрительный взгляд, и продолжил:

— Да вспомни того же Иоанна Крестителя, — снова обратился он к Александре. — Вдумайся, ведь Иоанн крестил Иисуса в водах Иордана. И не его первого.

— Но Мессией и Спасителем стал Иисус! — не унималась Марина. — Но ты совершенно верно отметил, что церемонию миропомазания проводила женщина, — важно добавила она.

— Ага, — кивнул Онуфриенко, похоже, немного раздражаясь. — Иисус принес удивительные по красоте идеи! И здесь, значится, важно, что Мессия обращался не к избранному народу, а к каждому отдельному человеку. Напрямую соединял каждого с Богом. Именно поэтому «царствие небесное в вас самих», — он отпил еще чая, не сводя глаз с Марины, что заставило ее промолчать. — Ведь если вдуматься, Иисус творил чудеса, исцелял больных, воскрешал мертвых и сам воскрес из мертвых для того, чтобы люди поверили, что он — Божий Сын, а все люди — его братья и сестры, и едины с Отцом так же, как сам Иисус един с Богом. Вот так-то… А потом вокруг его идей столько всего наплели! — сказав это, Сашечка даже поморщился.

— Но правда всегда одна! — услышала Александра голос вдруг проснувшегося Пал Палыча, который повернулся на сиденье и сел так, чтобы всех видеть.

— «Это сказал фараон», — немедленно продолжила она, вспомнив слова из известной песни.

— «Он был очень умен, — весело подхватил Пал Палыч. — И за это его называли…»

— Ахен-Атон, — с улыбкой сымпровизировала она.

— Во-от, уже начинает понимать! — воскликнул Онуфриенко, и все засмеялись, в том числе, за компанию и охранники, и водитель-араб, маявшийся от однообразной дороги, на которой некому даже посигналить, а потанцевать за рулем, как принято на Востоке, он пока не решался. — Но в христианстве таилась мина замедленного действия… — многозначительно продолжил Онуфриенко. Ее туда подложили иудеи, вероятно, позаимствовав замысел у царя Ахен-Атона, — сказав это, он подмигнул Александре, поднес крышку термоса к губам, снова отхлебнул чай, выдерживая театральную паузу перед тем важным, что должно быть сказано дальше.

Однако Марина опять не поняла драматургии сцены и неуклюже разрушила замысел режиссера, сообщив, что именно поэтому Эхнатона оценивают по-разному: кто-то считает еретиком, а кто-то реформатором, и хотя тот отверг древний пантеон богов, включая любимых народом Осириса с Исидой, люди втихаря продолжал молиться на старые, так сказать, «образа»…

Пал Палыч, заметив, что Онуфриенко поморщился, пересел к Марине и положил ей руку на плечо.

— Так вот, значится, — снова заговорил Сашечка. — Этой миной было е-ди-но-бо-жие, — произнес он по слогам слово, ради которого собственно и делал паузу. — А признание единого Бога породило жестокую борьбу иудеев и христиан с многобожием древних этнических культов. Вот тогда то и появилось слово «поганые» у католиков, в православии к слову «язычники» был прилеплен новый смысл, а мусульмане ввели в обиход ярлык «неверные».

— А кто такие, по-твоему, язычники? — спросила Александра.

— «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой и назовет меня всяк сущий в ней… язык…» — вместо ответа Сашечка процитировал Пушкина. — Александр Сергеевич слова употреблял удивительно точно, чувствовал тончайшие оттенки смысла. Язык — означает «народ».

— Кстати, — Пал Палыч улыбнулся, — я этот пример часто привожу-князь Голицин, вступая в руководство Святейшим Синодом, обещал управлять им «по-язычески добросовестно». Заметьте, не по-христиански, а по-язычески! С чего бы это вдруг?

— Так что язычество — вовсе не ересь, — продолжил Онуфриенко, — а традиционная народная вера, в которой каждому явлению природы соответствовал свой бог. Но главное в традиционной народной вере — единство человека с Матушкой-Природой, которая для язычника есть не что иное, как тело бога, и от бога не отделена. Потому-то язычество сейчас активно возрождается. Хотя, по сути, оно никуда и не уходило, — немного помолчав, продолжил он. — Просто спряталось в душах людей. Я бы сказал так: борьба монотеизма с язычеством — это борьба нескольких веток против дерева. Да вот, кстати, и то же движение «зеленых» — инстинктивное возрождение уважительного языческого отношения к природе.

— Я так считаю, — задумчиво сказал Пал Палыч, — что самое неприятное свойство средиземноморского монотеизма — это нетерпимость, которая породила такие понятия как «грех», «ересь», «страх», «кара», «покаяние», «искупление» и множество других, превративших земную жизнь людей в постоянное преодоление себя самих. В единобожии — страдание и терпение — единственный путь к высшему блаженству и духовному самосовершенствованию. Но человечество нисколько не стало лучше из-за религиозных страданий, которые само себе причинило, — усмехнулся он. — Не стало ни счастливее, ни совершеннее. А новые религии средиземноморской цивилизации, объединившись с государством, преотличнейшим образом приспособились для обслуживания интересов знати и богачей и умиротворения неимущих.

— Ну да, — улыбнулся Онуфриенко, — «Бог терпел и нам велел». И перспектива прекрасная: для терпеливых — райские кущи, куда богатым путь, конечно, заказан.

— Вот они богатые «бедолаги» во все века и отрываются по полной программе земных радостей и удовольствий, а в душе подсмеиваются над неудачниками, которые их обслуживают, — сказал Пал Палыч. — Некоторые даже сочувствуют.

— А ты никак завидуешь, Палыч? — весело поддразнил его Онуфриенко.

— Что ты, окстись, Саша! — Пал Палыч изобразил негодование на лице. — Зависть — смертный грех! — залился он смехом. — Хотя, признаюсь как на духу, от личного «джета», яхты и замка с видом на море по наследству или по каким другим основаниям — не отказался бы.

— Да, Палыч, все греховное имеет особый вкус! — Сашечка поднес пальцы к губам и даже причмокнул. — А у тебя по жизни промашечка вышла, надо было пятнадцать лет назад не древние рукописи изучать, а ваучеры скупать и в нефтянку их определить, — он с сочувственнной усмешкой покачал головой.

— Так бы меня туда и пустили, — буркнул Пал Палыч, — без партийного и комсомольского прошлого-то.

— Не ворчи, Палыч. Хоть ты и небогат — зато свободен, — подбодрил его Онуфриенко. — Можешь себе инакомыслие позволить, не оглядываясь на начальство и церковные догматы.

— Так что же получается, — вернула их Александра к теме разговора, — по вашему, многобожие лучше, чем единобожие?

— А смотря для кого, — улыбнулся Онуфриенко. — Для государств и церквей — лучше единобожие. Единобожие ведь на чем держится? На высшем страхе, — указал он рукой вверх на обшарпанный потолок микроавтобуса, — который генерируется церковью. К тому же, когда имеется лишь одна дорога к богу, отделенному от человека, появляется возможность посредничества. А на единственной дороге можно взимать любые пошлины, — лукаво улыбнулся он. — И государству при единобожии спокойнее. Поведенческая модель большинства людей становится упрощенной и предсказуемой. Хотя, если вспомнить, в учении Христа ведь есть упоминание об идеальном обществе — «царствии небесном на земле». Наступит оно лишь тогда, когда люди перерастут государство, то есть иерархию. Перефразируя высказывание Лао-цзы о правителях, скажу: лучше всего государство, которого нет, несколько хуже государство, которое заставляет себя любить, еще хуже то, которое заставляет себя бояться, а самое плохое то, над которым смеются.

Микроавтобус вдруг резко затормозил, но все равно подскочил, наехав на «лежачего полицейского».

— Вот! — рассмеялся Онуфриенко, поправляя съехавшие очки. — Только разгонишься, а строгое государство тут как тут. «Не спеши, — говорит. — Соблюдай установленные мною правила дорожного движения!»

— Ну, так это же забота о пешеходах, — возразила Александра.

— Ну, да, — Сашечка сделал вид, что согласился. — Забота о пешеходах. Особенно у нас в России, где на совершенно свободной дороге, в кустах обязательно затаится гаишник с радаром.

— Это издержки системы, — примирительно сказал Пал Палыч.

— Надзирающей и ограничивающей системы, — уточнил Онуфриенко. — Помнишь слова Ленина, когда он еще к власти не пришел? «Пока есть государство, нет свободы. Когда будет свобода, не будет государства»…

— Но как только Ильич прихватил власть — сразу же стал крепким государственником, — добавил Пал Палыч.

—Такова порочная природа власти, – сказал Онуфриенко и прильнул к окну. – Вроде подъезжаем.

Александра тоже посмотрела туда, где вдалеке виднелась каменная присыпанная песком лестница, ведущая к скалистому возвышению, внутри которого в лучах солнца поблескивал стеклянный прямоугольник, похожий на огромный телевизионный экран.

— Приехали! — воскликнул Онуфриенко, когда микроавтобус остановился, и с радостной улыбкой посмотрел на Александру, хотя ей показалось, что в его взгляде промелькнула беспокойство. — С прибытием всех! — он первым выскочил наружу и потянулся.

Александра вышла из автобуса последней и с любопытством огляделась вокруг.

— Это — граница, — опередил ее вопросы Онуфриенко. — А вон там, — он указал рукой в сторону экрана, — пограничный знак. Единственный хорошо сохранившийся из нескольких, обозначавших границы Ахетатона…

— Столицы царя Эхнатона, — продолжила за него Александра, показывая, что уже неплохо усвоила имена и названия.

— Именно на этой территории начался первый известный в истории эксперимент по введению единобожия и борьбе с многобожием. Здесь же и закончился. После смерти Эхнатона и Нефертити. Первый блин получился комом. А следующий, хорошо прожаренный — испекли иудеи, потом христиане, а через семьсот лет — мусульмане.

— И что мы здесь будем делать? — поинтересовалась Александра, понимая, что судя по возбужденному лицу Онуфриенко, они сюда приехали не просто осматривать достопримечательности.

— Будем ждать, пока перестанет работать видеокамера… а потом поднимемся к знаку, — с самым серьезным видом ответил он, перевернул бейсболку козырьком вперед и по дорожке из каменных плит с важным видом направился к Пал Палычу, который неподалеку от них уже доставал треногу из сумки. Движения Сашечки были так неторопливы, а походка так горделива, словно он чувствовал себя режиссером спектакля, которому по определению предстоит стать триумфальным.

Вопросы «причем тут видеокамера?», «сколько ждать?» и «зачем?» Александра решила не задавать, понимая, что, наконец-то, начинаются ее настоящие полевые исследования. В прямом смысле этого слова. Поэтому не надо мешать исследуемым. Надо просто смотреть и запоминать. Собственно, ради этого она и приехала в Египет.

— Ты пока посиди в тенечке, — обернувшись, крикнул Сашечка, и помахал ей рукой. — Чайку попей или водички.

Александра расположилась на складном стуле, который притащил услужливый водитель, открыла бутылочку с водой и стала наблюдать за происходящим.

Пал Палыч не спеша установил треногу, закрепил видеокамеру, раскрыл большой зонтик и воткнул в песок так, чтобы камера оказалась в тени, поставил складной стульчик, потом приник к глазку видоискателя и нажал кнопку пуска.

— Пока работает, — через минуту доложил он Онуфриенко.

— Подождем, — невозмутимо ответил тот.

Марина, стоявшая рядом с Пал Палычем, хмыкнула и, с независимым видом продефилировав мимо Александры, скрылась в автобусе.

— Так зачем мы все-таки здесь сидим? — спросила Александра у подошедшего к ней Онуфриенко.

— Без посещения этого места дальнейшая работа будет невозможна, — сообщил тот, снял бейсболку и провел рукой по голове, автоматически приглаживая виртуальные волосы. — Отдыхай пока. А я чайку попью, пока Пал Палыч дежурит, — он нырнул в автобус.

«Чем больше ожидаешь, тем дольше ждешь», — подумала Александра, оглядывая скучное пустынное пространство. В тени автобуса было не так жарко. Легкий ветерок, прилетевший из пустыни, приятно обдувал лицо. Она прикрыла глаза…

…— Есть! — прервал ее дремоту голос Пал Палыча. — Есть!

Онуфриенко и Марина выскочили из микроавтобуса. Александра, поддавшись общему волнению, а может потому, что возглас «есть» вызвал позитивные эмоции, поднялась с кресла.

— Есть, — повторил Пал Палыч, подбегая к ним. — Отказала камера!

— Халас? — уточнил Сашуля.

— Халас, халас! — подтвердил Пал Палыч. — Можно идти.

— Не-ет, все ж таки давай еще раз проверим, — предложил Онуфриенко и повернулся к Александре.

— Александра Юрьевна! А попробуй-ка нас заснять на камеру! А мы тебе попозируем. Для истории, — улыбаясь, попросил он.

Александра подошла к треноге, открыла крышечку объектива, навела камеру на радостную троицу и нажала кнопку включения. Камера щелкнула и, показалось, заработала, но через мгновение отключилась. Александра попробовала еще раз… и еще. Камера не работала.

— Не работает, — крикнула она Сашечке. — Не понимаю, почему? Может от жары?

Охранник, который все это время находился на каменном возвышении неподалеку и, обняв винтовку обозревал безлюдные окрестности, оставил свой пост, подошел к ней и начал что-то взволнованно объяснять.

— Что он говорит? — спросила Александра Онуфриенко, который подошел следом.

— Говорит, что здесь это часто бывает. В каком-то промежутке времени отказывает техника. Камеры не снимают… фото не получается… Как будто мы не знаем, да, Палыч? — весело подмигнул он приятелю, подхватившему треногу с камерой. — Здесь и не такое бывает. Ну, пойдем что ли к знаку? — он повернулся к Александре. — Уже можно…

* * *

Александра, завернувшись в одеяло, сидела в шезлонге на лоджии гостиничного коттеджа, смотрела на заходящее солнце, окрасившее горы вдалеке и воды Нила в багровый цвет, и в который уже раз прокручивала в памяти события прошедшего дня, пытаясь из разрозненных пазлов сложить цельную картинку.

«Итак, перестала работать видеокамера, после чего мы пошли к пограничному знаку… Слева и справа — бескрайнее песчаное море с волнами дюн и горками барханов… Ноги по щиколотку проваливаются в мелкий, нежно-золотистый песок… Вдалеке — темный стеклянный экран, и бесконечная лестница цвета пустыни, ведущая к нему… Потом вдруг ветерок совсем стих и наступила… густая…да-да, именно густая тишина, наполненная множеством прежде неразличимых звуков. Казалось, стало слышно, как при каждом шаге песчинки трутся одна об другую. Мы поднимались по бесконечной лестнице, и Сашечка очень за меня беспокоился и даже поддерживал под руку. Когда же прошли половину пути ветер с разбойничьим посвистом вырвался из засады, хлестнул в лицо песчинками, забивая глаза, нос и рот, сорвал шляпу с головы и начал безжалостно трепать волосы, хватая меня саму горячими шершавыми руками, словно стремясь овладеть… Сашечка снова бормотал что-то про знаки… С трудом добрались до стеклянного павильона, защищающего от песка вырубленный в скале рельеф с иероглифами и изображением Эхнатона, Нефертити и Божественного Солнца — Атона. Онуфриенко сказал про божественную триаду… Потом мы встали лицом к рельефу и рассматривали его, пока мне вдруг не показалось, что очертания фигур стали зыбкими, нечеткими и подрагивающими. Я даже потерла рукой глаза. А после… Что же было после? — Александра плотнее завернулась в одеяло, почувствовав озноб. — Чей-то взгляд в спину… Я не хотела оборачиваться, но все равно обернулась и увидела… подрагивающий песчаный столб, напоминавший гигантскую человеческую фигуру, завернутую в сверкающую золотистую накидку. Он завис над ступенями, потом закрутился еще быстрее, двинулся вперед, будто силясь преодолеть невидимую преграду, но, ткнувшись в стекло, отступил, обессилено осел и сгинул в песке… И тогда мне в голову пришло имя — Онофрис… Онофрис… Онофрис… Будто отдаляющееся эхо прокатилось и исчезло в замершем вокруг пространстве… А я еще попыталась убедить себя в нереальности происходящего и подумала — все, что я сейчас вижу, создано моим воображением… Как вернулась в автобус, не помню… Почувствовала прохладу воды во рту… Открыла глаза и столкнулась с встревоженным взглядом Онуфриенко, который спросил: „Милая, как ты? Видела что-то?“ А я сказала, что видимо перегрелась на солнце, но потом спросила, кто такой Онофрис и… увидела восторг в его глазах… Он ответил, что у Осириса — сто имен, и это одно из них… Бред!» — она потерла висок пальцами и вдруг услышала негромкие голоса снизу. Прислушалась. Кажется, голос Марины.

— Саша, пойми, я каждое утро встречала рассвет. Каждое утро, как велел мне голос Учителя, собирала в себе как можно больше солнечной энергии. Я на четыре стороны повторяла пространству дело, ради которого пришла. И — ничего, Саша, ничего! Как же так?! Я изменила свою жизнь, бросила все материальные привязки, посвятила себя только делу, ради которого живу… и — ничего. Она — видит, а я — нет! Почему… она?!

— У нее, Мариночка, — дар, — услышала Александра глуховатый голос Онуфриенко.

— Но она идет только через знания, без веры. А дар без веры — проклятье! Она ведь, посмеиваясь, просто изучает нас как подопытных кроликов и ей наплевать на наше дело!

— Она — избранная, хотя до сих пор не понимает свое истинное предназначение. А ирония ее — просто неосознанная самозащита. Но ты не должна переживать. В нашем деле каждый играет свою роль, и без тебя, без твоей энергии мне будет трудно… Давай, кстати, отойдем подальше от окон… — голоса отдалились и слова стали неразборчивы.

«Ну, что ж, избранная, так избранная», — подумала Александра…

* * *

Каирское утро началось с привычных призывов муэдзинов к молитве, которые оказались всего лишь предупредительным сигналом к телефонному звонку, который вскоре зазвучал назойливо и нетерпеливо. Александра вышла из ванной, на ходу вытирая голову полотенцем, подняла телефонную трубку и прижала плечом к уху.

— С приездом! Не разбудил? — впервые тактично поинтересовался Иван Фомич, что сразу насторожило. — Чем занимаешься?

Вопрос был явно задан неспроста.

— Думаю о вас, Иван Фомич. С шести утра, — ответила она, не задумываясь.

— Так рано проснулась? — недоверчиво спросил тот.

— А я заранее проснулась. В предчувствии вашего звонка.

Иван Фомич удовлетворенно засопел, а потом торжественно сообщил:

— Мы решили реанимировать женский клуб!

— Реанимировать? — с трудом скрывая накатившую радость, она бросила полотенце на диван. — Рада за ваш коллектив. А я здесь причем? У меня, сами знаете, другая врачебная специализация.

— Как, то есть, причем? — в голосе Ивана Фомича прозвучало искреннее удивление. — Вы же женщина!

Спорить с этим утверждением было бы глупо, поэтому оставалось только поинтересоваться:

— И что?

— Выступите у нас с лекцией. Про ваши психозы… Занят я, не видите что ли?! — рявкнул он на кого-то.

— Про мои психозы? — переспросила она, еще не зная, как поделикатнее отказаться.

«Не отказывай сразу. Пусть разочарование входит по капле, — вспомнила где-то прочитанную фразу. — А может я ее сама сейчас придумала? Тогда — поздравляю!»

— Ну, не про ваши лично, конечно… — извиняющимся тоном пробормотал Иван Фомич, — а вообще…

«Нет, все-таки лучший способ защиты — нападение», — решила Александра.

— Ну, как я заметила, египтоманов, не говоря уж о египтопатах, среди вашего коллектива нет. Поэтому могу рассказать, — сделала вид, что размышляет, — например, про… алкогольные психозы…

Трубка на другом конце провода замерла.

— Как возникают, как проявляются, какие последствия имеют и как с ними бороться. С примерами из практики. Женщинам полезно узнать будет.

— Это как с мужьями что ли бороться? — выйдя из оцепенения, забеспокоился Иван Фомич, очевидно взвешивая в уме все положительные и отрицательные стороны такой лекции. Здравый смысл возобладал. — Может, все же по своей теме? — на всякий случай, осторожно поинтересовался он.

— Ива-ан Фоми-ич! — укоризненно протянула Александра. — Надо, чтобы людям интересно было! Я не права?

— Значит, категорически?

— Категорически!

— Ну, что с тобой поделаешь, — вздохнул он и положил трубку…

* * *

— Да я тебе говорю, она — любовница Фомича! Это все знают. Видно же за километр. Он совсем голову потерял. В лице меняется, когда ее видит. Раньше, он, сама знаешь с кем, с Анфиской шуры-муры крутил, а теперь — с ней… Она и живет здесь бесплатно, и крутит им, как хочет. Они вечерами сидят взаперти и квасят! А потом… сама понимаешь… И уезжала она не просто так. Он в те же дни в Хургаду ездил. Все — один к одному. Да-а, как говорится: «Седина в бороду — бес в ребро…» Но его-то понять можно — райская птичка, а вот она…

«К египтологам что ли переехать, или в гостиницу? — тоскливо подумала Александра и пошла к себе в квартиру…

* * *

…Негромкий стук в дверь отвлек ее от записей. Александра подошла к двери и ,едва сдерживая раздражение , спросила:

— Кто там?

— Я, — неуверенно ответил знакомый мужской голос.

Она открыла дверь, спрятав загипсованную руку за спину, чтобы избежать лишних вопросов. На пороге стоял смущенно улыбающийся Иван Фомич, протягивая папайю.

— Спасибо, Иван Фомич, — приняв экзотический фрукт, сказала Александра таким тоном, чтобы стало понятно — она занята.

— Ну, я пойду что ли? — вопросительно посмотрел на нее поздний гость, переминаясь с ноги на ногу.

— Спокойной ночи, Иван Фомич, — поддержала она его намерение и закрыла дверь.

Снова села за стол, но долго работать не смогла — глаза слипались. Поэтому решила лечь пораньше…

…— Сань, открой! — уже засыпая услышала она еще один знакомый голос. — Жизненно важно! — Зам настойчиво и бесцеремонно давил на кнопку звонка.

«Убью!» — подумала Александра, поднимаясь с постели. Надела халат и, взяв в здоровую руку плетёную мухобойку, открыла дверь. — Ну, и что случилось? — поинтересовалась она у позднего визитера.

— А мухобойка тебе зачем? — уклонившись от ответа, осторожно поинтересовался тот, скосив глаза на орудие борьбы с назойливыми насекомыми.

— Для полноты образа, – буркнула она, недовольно разглядывая помятое и скорбное лицо Зама, который стоял, привалившись плечом к дверному косяку. — Что, день, как обычно начался с похмелья, продлившегося до глубокой ночи? — решила она не церемониться. — Плохо выглядишь.

Зам засопел и удрученно опустил глаза.

— Человек выглядит так, как он прожил жизнь, — скорбным голосом изрек он. — Я… я между прочим, только что… убил человека… — добавил трагическим тоном.

Александра нахмурилась. В ее планы на вечер не входило выслушивание чистосердечных признаний явившегося с повинной.

— Выстрелом из старой трехлинейки, — продолжил Зам, криво ухмыльнувшись. — А потом добил ржавым трехгранным штыком… Ткнул два раза. С хрустом. Прямо в сердце… Хотя никто меня об этом не просил…

— Сдурел что ли? — Александра попыталась закрыть дверь.

— Чужой сон, — Зам придержал дверь рукой. — Чужие сны всегда приходят, когда не допьешь. Если вообще уснешь, — грустно посетовал он. — Тяжелое историческое прошлое страны мучает сонную подкорку угрызениями совести. А вообще, — он поднял печальные глаза, — знаешь, отчего умирают люди?

Александра посмотрела на гостя в растерянности. Подумала, что короткий ответ «знаю» его не устроит, а «не знаю» не вполне подходят к ситуации. Но ответ, похоже, ему был не нужен.

— Люди умирают из-за неправильной жизни и… плохого спирта, — изрек Зам, выдержав паузу.

— Ничем помочь не могу, — не оценила Александра глубины высказывания и снова попробовала закрыть дверь, но Зам придержал дверь ногой, намекая, что разговор еще незакончен.

— О-о! — заметил он загипсованную руку. — Где тебя угораздило? Бандитская пуля, или врезала кому?

— Пока еще нет, — честно призналась Александра, похлопывая мухобойкой себя по колену. — Хотя примитивное желание врезать у меня сейчас доминирует над врожденным гостеприимством.

— Не надо, Сань, я безвредный! — просительным тоном проговорил незваный гость, на всякий случай отступая на шаг, и, понизив голос, продолжил торопливо. — Я чего зашел-то. Иван Фомич у тебя, что ли? Его жена ищет. Всех на ноги подняла.

— Ты чего, с ума сошел? — выдохнула она.

— А че? — на лице Зама появилось понимающее выражение. — Дело житейское! Здесь все уже знают, что вы с ним… Че он меня, зря, что ли, от тебя отгонял? Ла-а-дно тебе… Скажи Фомичу, — он приподнялся на цыпочки, пытаясь заглянуть в квартиру через плечо хозяйки, — пусть знает — жена его дошла до точки кипения!

Александра, изобразив раскаянье на лице, повернулась в сторону спальни:

— Иван Фомич, дорогой! Выходи что-ли! Хватит прятаться. Застукали нас. Твой зам… по… сексу.

— Ты че? — ошарашенно воскликнул Зам. — Я чего, тебя впрямь врасплох, что ли, застиг? Он че правда, что ли, у тебя?

— Ну, а где же ему еще ночью быть? — ехидно воскликнула Александра.

— Мужья по ночам дома ночевать должны! — вдруг услышала она срывающийся голос Стеллы Петровны, которая появилась в конце коридора и направлялась прямиком к ее квартире. — И не надо врать! — потрясла она указательным пальцем. — Все тайное всегда становится явным!

— И правильно, Стелла Петровна! — Зам сразу переметнулся на сторону обманутой жены. — Пропавшие вещи надо искать в неожиданных местах, — сказал он голосом кота Матроскина из мультфильма. — Впрочем, ничто иное ничему не противоречит, — выдал глубокомысленную фразу, над смыслом которой сам же и задумался.

— Очень даже противоречит! — Стелла Петровна, мгновенно разгадавшая тайный смысл сказанного, с угрожающим видом приблизилась к двери квартиры.

Александра затосковала. Не впускать — значит признать. Впустить — значит оправдываться. Ни то ни другое, ее не устраивало. Бред какой-то!

— А что это вы все тут делаете? А? — неожиданная помощь в лице Ивана Фомича пришла из лифтового холла.

— О как! Просто мистика какая-то, — пробормотал Зам, вытаращенными глазами разглядывая начальника, появившегося не из той двери. — Чур меня, чур! — ошарашено воскликнул он и даже перекрестился. — Хотя, реальность — это иллюзия, которую создаем мы сами, — сказав это, он оторвался от дверного косяка, аккуратно обошел Стеллу Петровну и, придерживаясь рукой за стену, направился в сторону лифта. — Реальность имеет бесконечное многообр-разие форм проявления, — донесся его голос из холла.

— Как дела, Александра? У вас все в порядке? — Иван Фомич бросил выразительный взгляд на сникшую жену.

— Все в порядке, Иван Фомич. Но в работе вашего женского клуба я к глубокому сожалению участвовать не смогу. Я так вашей супруге и сказала, — Александра бросила взгляд на Стеллу Петровну. — Даже не уговаривайте. И вообще, я устала сегодня. Спокойной всем вам ночи! — она решительно захлопнула дверь, постояла минутку, прислонившись спиной к стене, а потом подошла к окну. В тусклом свете фонарей заметила, что начал накрапывать дождь, а внезапно налетевший ветер, сорвав с деревьев засохшие листья-пальцы акаций, бросил их на асфальт, полоснул шуршащим рукавом по оконному стеклу, будто просил впустить, чтобы рассказать, как его не любят, не жалеют и гонят куда-то пузатые тетки-тучи под одобрительное плескание Нильских волн. Александра открыла балконную дверь.. Ветер покрутился по комнате, благодарно лизнул ее в лицо и свернулся калачиком в дальнем углу. Она вышла на лоджию. Настроение было скверным . Опустилась в кресло и откинула голову. Сидела, прокручивая в памяти сегодняшний день : случайно услышанный разговор про ее отношения с Фомичем и приход Стеллы Петровны. Похоже, события стали развиваться сами собой, засасывая ее в неумолимый водоворот коммунальной дрязги. «Чего человек боится, то с ним и происходит, — грустно подумала она. — Хотя, реальность – это действительно иллюзия, которую создаем мы сами, — с улыбкой вспомнила последнее высказывание Зама. — И разве моя вина, что болезненные иллюзии – почти галлюцинации, обитают в местных головах? — попыталась успокоить сама себя. — Завтра же перееду в гостиницу. И никому не скажу в какую», — решила она и сразу почувствовала себя немного лучше, хотя ей было немного жаль Ивана Фомича, которому при таком раскладе уж точно придется оправдываться перед Кузей.

Телефонный звонок от Вадика раздался как нельзя кстати.

— Добрый вечер, Александра… Юрьевна! — за непривычно официальным обращением явно что-то скрывалось.

— Привет, Вадюша! — настороженно ответила она.

— А не надоело ли вам, сударыня, высиживать научные яйца в гнезде порождения психозов? — небрежно поинтересовался Вадим.

«Сюрприз или неприятности?» — попыталась отгадать Александра.

— Что ты, Вадюша! Мне здесь… нормально…

— А как твой НФР? — Вадик явно тянул время, чтобы заинтриговать.

— Вадь, не тяни, не для того ведь звонишь! — воскликнула она нетерпеливо. — Говори прямо!

— Слушай, Сандрочка, помнишь, мы твою статью во французский журнал давали? — в его голосе зазвучали торжествующие нотки.

— Помню. И что? Прислали гонорар? — скептическим тоном осведомилась она.

— Лучше, Сандрюся, лучше! — прежде чем продолжить, Вадик выдержал паузу. — Тебя приглашают на конференцию! В самое сердце Франции — город Париж!

— Ага-а… – неопределенно протянула Александра.

— Ты не поняла что-ли? — удивленно воскликнул Вадим. — В Париж едешь! Если забыла, напомню, это там, где Эйфелева башня, Сена, Собор Парижской Богоматери, кабаре «Лидо» и французские модные вещички! В общем, возвращайся из логова египтопатов и собирайся в Париж. Поедешь сделаешь доклад по своим исследованиям…

Известие о предстоящей поездке в Париж было весьма кстати. Неожиданный выход из создавшейся ситуации. И не нужно никому ничего объяснять. Полночи Александра, закутавшись в одеяло, просидела в кресле на лоджии, прислушиваясь к звукам ночного города. Каир, чуть омытый недолгим дождем, спал в ласковых объятьях ночи, прильнув к прохладным берегам Нила. Накрывшись небесным покрывалом, мирно дремали пирамиды, христианские храмы и мусульманские мечети… Потому что люди тоже спали… Копты, мусульмане, иудеи, язычники и атеисты прикоснулись блаженными грезами к единому звездному небу… В котором нет границ, вражды и интриг…

* * *

На металлической пике двухметровой ограды, накрепко вонзившейся сзади прямо под воротник его плотной куртки, висел человек. Не просто висел, что само по себе могло показаться необычным, если бы его кто-то увидел в этот момент, а еще и силился дотянуться до нагрудного кармана. Сделать это было трудно. Невообразимо трудно, потому что куртка, наглухо застегнутая на шее, давила подмышки и тянула руки вверх, а ноги совсем чуть-чуть не доставали до бетонного основания. Да еще и черная вязаная шапочка сползла прямо на глаза. На лице человека было написано отчаяние. Да и как иначе? Все было неправильно не только с его одеждой, но и ситуацией. Если бы подобное случилось с ним на его собственном заборе, так и плевать! А тут — забор чужой, улица тоже чужая, соседей и прохожих на помощь позвать никак нельзя. Кто бы ни услышал призыв — помогать станет только вместе с ментами, на неизбежный вопрос которых «почему висишь на чужой ограде?» ответа у него не было. Потому и тянулся он к нагрудному карману куртки, куда по счастливой случайности положил телефон вместо привычного бокового. Он даже перчатку с руки зубами стряхнул, чтобы сподручнее было. Хоть и мороз на улице был, и неизвестно, удастся ли надеть ее снова, но лучше уж руку отморозить, чем всему целиком замерзнуть на ограде или сидеть в ментовском обезьяннике в ожидании долгих разговоров с дознавателем. Наконец, пуговица на кармане поддалась, и кончиками пальцев ему удалось вытянуть мобильник. Он открыл крышечку и дважды нажал кнопку соединения, в душе радуясь тому, что нужный номер оказался последним, на который он звонил.

— Мишаня! Блин! — радостно прохрипел он в трубку мобильника, с трудом удерживая его в руке вместе с перчаткой, которую пришлось вытащить изо рта. — Слышь! Выручай! Я как бы завис! Где-где?! В п….е! Помнишь, мы на прошлой неделе в поселок на разведку ездили. Ну, там где пруд и монумент? Во! Быстро сюда приезжай. Чего-чего! С забора меня снимать! Пока соседи ментов не вызвали. Да меня с улицы не очень видно. Я за кустами, как бы, висю. Тьфу! Вишу… — пробормотал он, провожая взглядом перчатку, которая все-таки выпала из руки. — Да блин причем здесь висельник? Мне сейчас как бы не до приколов. Приезжай, не тяни… Лестницу по-любому прихвати, электрик хренов!

* * *

Отъезд Александры был похож на бегство. Утром она позвонила в представительство «Аэрофлота», чтобы поменять билет, потом долго дозванивалась доктору Али, который, как оказалось, до обеда читал лекции и поэтому отключил телефон, но, когда, наконец, снял трубку, не сомневаясь ни секунды, согласился отвезти ее и в представительство авиакомпании, чтобы обменять билет, и в аэропорт на вечерний рейс. Сказал только обычную фразу «Ничего страшного!» и посетовал, что бензина в баке машины маловато, а заправляется он обычно по утрам.

— Бензин что ли свежее? — не смогла не поинтересоваться она .

— Холоднее! — невозмутимо ответил доктор. — Значит — объем меньше и в бак больше влезает! — сообщил он, гордясь собственной рачительностью и смекалкой. — Я не богатый, — скорбно пояснил доктор, но от денег за доставку в аэропорт категорически отказался…

Уже погрузив вещи в машину, Александра все же решила зайти к Ивану Фомичу попрощаться, но ни его, ни Зама на месте не оказалось — уехали в посольство на мероприятие. Приколола к двери кабинета записку «Улетаю в Москву. Спасибо вам за все…» с многозначительным многоточием в конце.

«Пусть поволнуются и поищут, — почти злорадно думала Александра по дороге в аэропорт, представляя растерянное лицо «утреннего жаворонка». — Дудки! Членство в здешнем женском клубе в мои планы не входит. Пусть сами перестирывают грязное белье в своем коммунальном корыте».

…До аэропорта по ночному Каиру доехали быстро. По дороге молчали. Каждый о своем. Доктор Али угрюмо посапывал и, судя по сосредоточенному виду, высчитывал в уме объем бензина, недолитого в бак в связи с повышенной температурой вечернего топлива…

Кончики пирамид вдали выглядели понурыми… Александре тоже стало немного грустно. Почему-то вспомнила Сашечкину фразу о том, что Египет не лечится…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У рукава, ведущего от самолета, Александру встречали сотрудница аэропорта с красной табличкой ВИП и Кузя с изящным букетом цветов.

— Откуда ты узнал, что я прилетаю? — подставила она щеку для поцелуя. — Я ведь Ивану Фомичу ничего не говорила.

— Летайте самолетами «Аэрофлота»! — провозгласил Кузя. — И в каждой стране о вас будут заботиться его представители, — он расплылся в торжествующей улыбке.

— Так значит меня в самолете в салон бизнес-класса пересадили тоже по твоей просьбе?

Кузя таинственно улыбнулся, что означало: «Хвастаться не буду, тем более что ты сама все правильно поняла».

— А что с рукой? — спросил он озабоченно.

— «Поскользнулась — упала, очнулась — гипс», — отшутилась она, и чтобы избежать дальнейших расспросов, добавила:

— А под гипсом сам знаешь что, — многозначительно постучала пальцем по повязке.

Кузя понимающе кивнул, сумев удержаться от стандартной фразы про открытый перелом.

— Ты, похоже, похудела? — Кузя явно решил ей сделать приятное.

— Не поверишь! Вешу всего пятьдесят восемь килограммов!

— Мои пятьдесят восемь килограммов счастья! — расплылся он в улыбке и приобнял Александру за талию.

«Надо было сказать шестьдесят», — весело подумала она…

…Москва встретила слякотью на Ленинградке и серым небом, прильнувшим к земле.

«Климат и настроение точно взаимосвязаны, — думала Александра, разглядывая проплывающий за окном унылый пейзаж. — А, может, Онуфриенко прав, и солнце действительно светит только в Египте? В Москве уж точно лика не кажет. Всего пятьдесят пять дней в году», — вспомнила где-то прочитанную статистику.

Впрочем, тоскливый сумрак скрашивало светящееся радостью Кузино лицо.

— Как поездка, Сашенька? Довольна? Как Иван Фомич? Обеспечил достойное пребывание? Заботу проявлял?

— Да-а, уж! — протянула Александра. — И днем и ночью!

— Что ты имеешь ввиду? — подозрительно покосился Кузя. — Что значит ночью?

— Как что? — рассмеялась она. — Круглосуточный пост у двери квартиры. А когда сам не мог, Зам на службу заступал.

Кузя замолк, видимо, размышляя, стоит ли уточнять подробности.

— А как исследование? Полезная была поездка? — наконец, спросил он.

— Полезная до сумасшествия! — ограничилась Александра одной фразой, разглядывая через тонированное стекло лимузина продрогших к концу ночной смены придорожных жриц любви, ожидавших возможности погреться в чьей-нибудь машине.

— Скажи, Кузя, а почему у нас проституцию не решаются легализовать? — не удержалась она от вопроса. — А, впрочем, не говори, сама знаю. Моральные нормы общества, подкрепленные интересами местных бандитов и ментов-сутенеров, важнее, чем налоговые интересы государства и здоровье отдельных несознательных граждан.

— И кроме того, если откроются публичные дома, что мы скажем верующим и детям? — Кузя сделал озабоченное лицо.

— А сейчас чего родители говорят, когда с детишками на машинах мимо проезжают? Девушки путешествуют автостопом? — со смехом сказала она.

— Ну, милая, — Кузя ласково провел ладонью по ее руке, — не все сразу. Вот уже игровые зоны выносим за пределы городов.

— Ах, ну да! Азартные игры значительно безнравственнее! Там ведь не раздеваются, а раздевают, — рассмеялась Александра.

Кузя хмыкнул, но продолжать разговор на щекотливую тему не стал.

— А я, между прочим, тебе сюрприз приготовил! Даже два! — сообщил он, но от пояснений решительно отказался…

…Первым сюрпризом оказалось новое ограждение вокруг участка, пришедшее на смену старенькому деревянному забору. Рыцарские пики, соединенные кружевным орнаментом, вполне позволяли соответствовать новым жителям поселка.

— Видишь, похозяйничал я тут у тебя немного, в очень сжатые сроки, — скромно сказал Кузя, обведя рукой новую ограду и явно ожидая похвалы.

— Спасибо, Кузенька! Хотя я об этом не просила.

— Пригодились пики-то уже, — немного смутился Кузя. — Милиция одного любителя чужого добра с них вчера уже сняла по звонку соседей. Не поверишь, и смех и слезы! Парень решил перебраться через забор, но видно не очень ловок оказался — наконечник пики ему под воротник куртки вонзился, ну он и повис. И «молнию» расстегнуть не может, ее под натяжением — заело! Висел как пришпиленный.

— И что? — заволновалась Александра.

— Как что? Сняли с трудом. Препроводили в милицию. Да, кстати, знаешь, кто оказался? Строитель твой с квартиры. Белобрысый.

— Уж не Димон ли? — поинтересовалась она.

— Не помню, как зовут. В милиции бред какой-то нес про клад и шкатулку, которую открывать нельзя, а то все пропадет, — Кузя снова рассмеялся. — Между прочим, я бы и в домике порядок навел, но ты ведь у меня ключ забрала, — посетовал он.

— Хочешь сказать, что у меня в доме беспорядок? — недоуменно подняла брови Александра.

— Ой, что-то ключ от калитки найти не могу, — уклонился от ответа Кузя и захлопал себя по карманам. — Вот, держи, — протянул ей брелок с ключами и пультом и пояснил, что пульт открывает и закрывает автоматические ворота, которые тоже установили.

Второй сюрприз встретил Александру за калиткой и сразу бесцеремонно попытался поставить лапы на грудь, чтобы эмпирическим путем выяснить ее статус в стае. Александра ахнула. Очаровательный черный щенок немецкой овчарки — воплощенная детская мечта! — успел не только перепачкать светлую куртку, но и несколько раз пройтись языком по лицу, когда она, взвизгнув от восторга присела на корточки, обхватив за шею небесное создание.

Кузя наблюдал с довольной улыбкой.

— Супер породистый, — пробасил он. — Отец и мать — чемпионы. Полное имя, — задумался вспоминая, — Титус Блэкбург. Но обучать еще придется, хотя основные команды он уже знает. Хендлера хорошего мне порекомендовали в клубе. Два раза в неделю будет приходить. Жить будет в конуре с подогревом, чтобы в доме не мешал.

— Кто? Хендлер? — с улыбкой уточнила она, обнимая щенка, который упорно норовил прихватить гипсовую повязку зубами.

Кузя засмеялся.

— Корм я еще дополнительно купил и игрушки. Давай, неси, Петрович, — отправил водителя к машине.

— А звать его будут не «Черный Город», а Тяпа, — Александра с трудом отцепила гипсовую повязку от зубов разыгравшегося щенка. — И жить он, без сомнения, будет только на улице, — потрепала уже состоявшегося любимца по загривку…

* * *

К Вадику за приглашением во Францию Александра поехала на следующий день. На территорию заезжать не стала. Машину поставила у пропускного пункта.

— Здравствуйте, Александра Юрьевна! Что-то давно вас не было видно, — успел в этот раз заулыбаться охранник, скинув каменную маску хмурой неприступности, и оттого сразу став похожим на нормального человека.

— Добрый день, — улыбнулась она в ответ, про себя отметив, что приветливое выражение даже охранникам — к лицу. Впрочем, как и всем людям.

На аллее, ведущей к зданию лечебницы, будто выскочив из-под земли, к ней непринужденно пристроился человек с нездоровым помятым лицом, одетый в серое потертое пальто, из-под которого выглядывала больничная пижама.

— Здравствуйте! — он смущенно улыбнулся. — Извините за бесцеремонность, но позвольте представиться, — попытался раскланяться на ходу и даже поднес руку к голове, приподнимая несуществующую шляпу. — Меня, собст-но, зовут Александр Валерьевич.

— Добрый день, — Александра, не останавливаясь, окинула незнакомца недоуменным взглядом и растянула губы в настороженной улыбке.

— Собст-но, хочу сразу сделать вам предложение, — продолжил тот, выйдя на полшага вперед и заглядывая ей в глаза с любезной улыбкой, которая должна была означать, что он никогда бы не посмел быть столь навязчивым, если бы не чрезвычайно важные обстоятельства.

— От которого я не смогу отказаться? Неужели под венец позовете? — развеселилась она.

— Ну, что вы, что вы, — засмущался Александр Валерьевич, — как бы я посмел, вот так бесцеремонно с первого раза. Я же порядочный человек! — воскликнул он горячо. — И потом я совсем по другому делу.

— Какому же? — Александра изобразила заинтересованность.

— Необычайно важному и заманчивому, — обрадовался тот так быстро возникшему взаимопониманию. — Видите ли, есть отличное помещение. В самом центре Москвы. Пять минут пешком от метро «Площадь революции». Ну, вы меня, ес-стест-но, понимаете, — снова зашел чуть вперед, чтобы опять доверительно заглянуть ей в лицо. — И, ес-стест-но, совсем недорого. Хотя, прекрасный памятник архитектуры! Конечно, есть небольшая проблема с согласованием, — в его голосе послышались озабоченные нотки, — но я, ес-стестно, все решу и с департаментом имущества и федеральным агентством и с комитетом по культурному наследию, — торопливо заверил он. — Между прочим, бессмертное творение самого Щусева! Вам я скажу, хотя все об этом предпочитают молчать. Вы, ес-тестно, понимаете почему? — придал он лицу таинственное выражение.

Александра покачала головой.

— Постройка представляет собой, — он понизил голос, — уменьшенную копию ступенчатой пирамиды в Саккаре. Но это, ес-стест-но, строго между нами, — поднес указательный палец к губам. — Государственная тайна международного значения, — поднял глаза вверх. — А еще и эти коммунисты! — он махнул рукой. — Выкупить объект пока нельзя, можно только взять в аренду. Муниципалы до сих пор спорят с федералами — чья собственность. Думаю, создадут ЗАО. Муниципалы войдут землей, а федералы постройкой. Но я и с теми и с другими согласую аренду на пять лет. Больше сейчас не дадут. Но сразу можно будет оформить продление еще на пять, — добавил он торопливо. — Вам хватит? Можно и дольше, но это отдельные деньги. Весьма сущест-нные.

— Так что за постройка? — решила все же уточнить Александра, сделав вид, что заинтересовалась.

— Как? Я разве не сказал? — Александр Валерьевич всплеснул руками. — Это, ес-тестно, очень сущест-нно. Но это строго между нами. Совершенно закрытая информация. Только для своих, — он на всякий случай даже огляделся по сторонам. — Видите ли… это… Мавзолей… на Красной Площади и земельный участок под пятном застройки, — доверительно шепнул он, но, заметив недоуменное изумление на лице Александры, торопливо добавил:

— Я же вам говорил, самый центр! Элитный объект! Только говорить никому нельзя. Столько претендентов. Китайцы, например. У них сейчас столько денег! — в его голосе прозвучали завистливые нотки. — А тут самое сердце столицы. Но вы ж сами понимаете, я патриот, а это святое место!

— И сколько же стоит… — не смогла не поинтересоваться Александра, — аренда… на пять лет?

— Ес-тестно, это сущест-нный вопрос, — оживился торговец элитной недвижимостью. — Но расчет только по результату. Через банковскую ячейку. Вначале только аванс. Всего пятьсот тысяч, — сказал так небрежно, что сразу стало ясно — отдает просто даром.

— Рублей? — уточнила Александра.

— Долларов, естест-нно, — он с недоумением посмотрел на наивную покупательницу. — Хотя можно пересчитать в евро, если вам так удобнее платить. Ну, вы ж понимаете, там, — указал пальцем вверх, — такие люди! Они ничего просто так не делают! — тараторил он. — Мне они естест-но доверяют полностью, — сделал многозначительную паузу, — но деньги хотят вперед. У них так заведено. Пока не получат — ничего не делают. А полтора миллиона потом. По результату. По срокам, думаю, за три месяца управлюсь, — сказал так, будто Александра уже согласилась. — Результат я вам гарантирую! Считайте, что объект уже ваш.

Заметив сомнение на лице Александры, чуть поколебавшись, продолжил:

— Я понимаю, пятьсот тысяч — хорошие деньги! Ес-стест-нно, я напишу расписку. Впрочем, зачем вам так рисковать? — он изобразил мучительные переживания на лице. — Знаете что, — его лицо озарилось жертвенной радостью, — у меня дома есть старинная мраморная статуя. Итальянская работа. Карарский мрамор. Она, конечно, тяжелая, но я привезу. Пусть у вас пока постоит. Чтоб вы не сомневались. Экспертам на оценку отдайте. Хотя, что они понимают в итальянском мраморе? — он махнул рукой. — Оценят тысяч в сто, не больше. — Разве ж сейчас найдешь хорошего эксперта? Впрочем, у меня один такой есть. Делает оценки для…— снова многозначительно ткнул указательным пальцем вверх. — Ну, вы меня понимаете. В том числе для Берлускони, а он — самый богатый человек в Италии и говорят даже, — перешел на шепот, — управляет деньгами самого… — договорить не решился, только закатил глаза.

— У меня таких денег нет, — попыталась прервать словесный поток Александра .

— А сколько есть? — глаза продавца блеснули.

— Рублей пятьсот, — с удрученным видом сказала Александра, только чтобы завершить разговор.

На лице Александра Валерьевича отразилась жестокая внутренняя борьба.

— Может быть есть хотя бы тысяча?

Александра отрицательно помотала головой.

— Хорошо, — чуть помедлив, вздохнул он, — давайте пятьсот. Разницу я из своих добавлю. Я ведь обеспеченный человек. А вы потом рассчитаетесь, — небрежно махнул рукой. — Я вам абсолютно доверяю. Как увидел — сразу понял, вам доверять можно. Кстати, не дадите телефончик, а то у меня разрядился?

Александра, чуть поколебавшись, протянула продавцу мобильник. Тот потыкал пальцами в клавиши и приложил трубку к уху.

— Владимир а Владимир овича можно? Как нет на месте? С официальным визитом? Ну, ладно. Когда вернется, скажите, Александр Валерьевич звонил. Пусть перезвонит, — он важно посмотрел на Александру. — Сейчас, минутку, я еще Юрию Михайловичу звоночек сделаю. Хотя, нет. Юрий Михайлович сам сейчас ничего не решает, только через аппарат мэрии, но у меня там, в аппарате тоже есть люди…

— Александр Валерьевич! — навстречу им из дверей лечебницы вышел Вадим. — Ну, что же вы заместителю главного врача пройти не даете?

— Вы заместитель главного врача? — продавец изобразил радостное удивление. — Ну, естест-нно, как я сразу не догадался, — он снова приподнял виртуальную шляпу и склонился в галантном полупоклоне. — Такая приятная дама! Чрезвычайно рад знакомству, — зашаркал тапочками по асфальту, а потом, вдруг неестественно изогнувшись, попытался почесать себе спину. — Но я понимаю — вы сейчас заняты. Я вам потом позвоню, если не возражаете. Через пятнадцать минут. Вадим Александрович, — расплывшись в улыбке, повернулся он к Вадиму. — Вы же знаете, как я вас уважаю! Вы здесь единственный порядочный человек! — сказал он, но быстро спохватился и, бросив преданный взгляд на Александру, добавил, что не считая зама, конечно. — С вами, Вадим Александрович, я всегда буду работать. Вы же знаете, какие у меня проекты. Земля на Рублевке. Горки-10. Паи у крестьян можно задешево выкупить. Землеотвод под памятник в центре города есть, хотя, конечно, придется пободаться с Церетели. У него ж, сами знаете, какие связи! Потом еще, если кого нужно в министерство на ответственную должность или в мэрию — могу устроить. Для своих, — окинул преданным взглядом собеседников, — совсем недорого. Но я понимаю, вы сейчас заняты, — бросил заговорщицкий взгляд на Александру. — Я вам потом позвоню. Через пятнадцать минут, — сказав это, Александр Валерьевич церемонно раскланялся и неторопливо направился по дорожке в сторону бюро пропусков.

— Эй, гражданин, а телефон? — окликнула его Александра.

— Ах, да, естественно, телефон, — продавец остановился, засунул руку в карман и извлек мобильник. — Собст-нно, может быть, вы не возражаете, если я им попользуюсь некоторое время? — попытался он договориться, зажав телефон в крошечной паучьей лапке. — Жду о-очень важный звонок, — указал глазами наверх.

— Возражаю! — решительно заявила она и забрала мобильник.

— Естест-нно, я все понимаю, работа… — продолжая бормотать что-то под нос, Александр Валерьевич начал удаляться, почесывая руками то одно, то другое плечо.

— Вадик, кто это навязчивое чудо… с признаками обсессии? — со смехом поинтересовалась она, проводив продавца взглядом.

— Во-первых, с приездом, Александра Юрьевна! — Вадим распахнул руки для объятий, но она, чмокнув его в щеку, ловко вывернулась.

— Что ты, Сандрочка, разве он навязчивый? — вернулся Вадим к разговору. — Это — Фанта-аст! Сумасшедшего обаяния человек! Обаял человек десять на несколько миллионов американских долларов. Причем, известных и опытных людей.

— На аренду Мавзолея? — рассмеялась Александра.

— Нет, что ты. С арендой Мавзолея он в последнее время под психа косить начал. Мраморную статую предлагал?

Александра кивнула.

— Президенту звонил? А мэру?

— Мэру не успел. Ты подошел, — укоризненным тоном сказала она.

— Следователь говорит, что память у него фантастическая: на суммы, имена федеральных и муниципальных чиновников и телефонные номера. После задержания все случаи получения денег признал, только куда деньги дел, не помнит. В этой части у него выраженная гипомнезия, — с улыбкой сказал Вадим. — А как серьезный срок за мошенничество засветил — по полной программе под психически больного начал косить. Весь букет демонстрирует: и растерянность, и нарушения мышления и памяти, и ипохондрические расстройства.

— У него, я успела заметить, еще сенестопатические нарушения? — добавила Александра.

— Ну, я думаю, чесаться он начал только, когда меня увидел, — рассмеялся Вадим. — Его из института Сербского к нам переправили на излечение в связи с полной безобидностью. Он когда до телефона добирается, всех кредиторов обзванивает и денег просит в долг на завершение сделок.

— И что ж, дают? — поинтересовалась Александра.

— Ну, — Вадим достал сигарету, — инкассаторскую машину я при входе пока не видел, — усмехнулся он, щелкнул зажигалкой и прикурил, — но ведь он у нас всего третий день. Как съездила, Сандрочка? Как твой НФР? Оправдал ожидания?

— Превзошел! — воскликнула она. — В марте пригласил посетить «Светочи» для проведения о-очень важного ритуала, который окажет влияние на судьбу человечества в эру Водолея. — Заметив вопросительный взгляд Вадима, пояснила:

— «Светочи» — это пирамида Хеопса, или Хуфу, или, в просторечье, Великая пирамида.

— А-а, теперь понял, — сказал Вадим. — Ты прямо нарасхват. Поедешь?

— А как же, — Александра подняла воротник пальто. — Не могу же я подвести человечество.

— Бред еще не начался? — заботливо поинтересовался Вадим. — Не чувствуешь себя Клеопатрой?

— Какой Клеопатрой! Бери выше, — Александра самодовольно улыбнулась. — Уж если жертвовать собой ради науки, то не иначе, как в статусе великой богини. На меньшее я не согласна.

— Растим кадры! — Вадим расплылся в горделивой улыбке. — Но, в случае чего, ты не переживай, — подхватил Александру под руку. — Если слишком глубоко в египетской теме завязнешь, нам кабинетик твой в отдельную палату переоборудовать проблем не составит. Ну, а потом, не обессудь — курс лечения, сама знаешь, какой. Будем изгонять…

— Да во всем нашем городе электричества не хватит, чтобы из меня чего-нибудь мне принадлежащее выгнать! — изобразила Александра возмущение.

— А я к главному богу энергетики страны со спецзаявкой обращусь, — нашелся Вадим. — В целях проведения уникального эксперимента прошу сосредоточить всю энергетическую мощь страны…

— Вредитель! — рассмеялась Александра. — Родину хочешь обесточить? А что скажут домохозяйки, отключенные от сериалов? А о пенсионерах ты подумал? А о гневе народных мстителей?

— Да-а уж, — с сочувственной улыбкой протянул Вадик. — Что поделать? Ну, не любит наш народ заумных реформаторов. Как рука, революционерка? — сменил он тему. — Гипс сама снимешь или помочь?

— Зараза ты, Вадька! — поморщилась она. — Нет, чтобы посочувствовать. Помнишь, у Горького: «Пожалеть человека хорошо бывает»? А ты? Уеду я от тебя, — сказала с решимостью в голосе.

— Когда? — задал он неожиданный вопрос, вместо привычного смешливо-скорбного возгласа: «Прошу, не уезжай, я сделаю все, как ты хочешь!»

— Давай приглашение, тогда скажу, — Александра протянула руку.

Вадим вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Кстати, забыл спросить, а в гороскопе твоем ничего не было сказано об этом приглашении? — ехидно напомнил он о давнем разговоре.

— Было, — с самым серьезным видом ответила Александра. — С указанием адреса гостиницы, в которой буду жить. Отдай приглашение! — потребовала она, но Вадим спрятал листок за спину.

— У тебя, между прочим, прекрасный шеф! Сокровище!

Александра посмотрела на него взглядом, требующим доказательств последнему высказыванию.

— А кто обеспечил публикацию твоей статьи на французском, а? — незамедлительно начал аргументировать Вадим.

Чтобы предотвратить появление новых доводов, Александра сделала попытку обойти Вадика и выхватить приглашение, но тот снова повернулся к ней лицом.

— И расходы на билет и проживание французы берут на себя. Кто договорился? — продолжил он. — Всего три дня заседаешь, и целых три дня осматриваешь достопримечательности и бутики!

Александра, наконец, изловчилась и выхватила у него из рук бумагу. Пробежала глазами по строчкам:

— Так… анкета… четыре фотографии… посольство… господин Вринье… телефон…

— И поцелуй, — добавил Вадик, и скромно потупившись, приставив указательный палец к щеке. — Один, — поднял палец.

— Ну, если только один, — согласилась Александра и чмокнула его в щеку.

— Разве я не сказал, что за каждое слово в приглашении? — рассмеялся Вадим. — Хотя многие девушки за поездку в Париж согласились бы даже переспать со мной, — состроил он грустное лицо.

— Наука и секс, Вадюша, — две вещи несовместны, — ехидно заметила Александра, припомнив «женщину-самку, победившую женщину-ученого».

— А если в целях научного эксперимента? — нашелся Вадим.

— И ты готов пожертвовать собой ради науки? — – недоверчивым тоном спросила Александра.

— Угу, — понуро кивнул Вадим. — Сколько угодно раз, — глянул вмиг потемневшими глазами.

— Только у примитивных людей желание является самой развитой и доминирующей характеристикой. Но ты ведь не такой, правда, Вадюша? — она провела ладошкой по его груди.

— Зачем ты стала психиатром? Чтобы отравлять мне жизнь? — Вадим взял ее руку и прикоснулся губами к запястью.

— Отравляют жизнь — врачи-вредители, психиатры же помогают отыскать заблудшие души, — наставительно сообщила Александра.

— Ты не слишком часто читаешь Священное Писание на ночь? — Вадим громко рассмеялся.

— На ночь, Вадюша, я теперь обычно читаю «Книгу мертвых», — зловещим тоном сказала она. — А если не могу уснуть — что-нибудь эзотерическое. «Сакральную геометрию», например.

— Сакральную геометрию, говоришь? — недоверчиво переспросил Вадим. — Ну-ну.

* * *

Александра нажала кнопку домофона. Дверь в подъезд в этот раз мама открыла быстро и без пререканий. Была необычно собрана и сосредоточена и разговаривала как до болезни.

— Правда что ли в Париж уезжаешь? — ее скорбно-поджатые губы говорили о том, что поездку она не одобряет. — Не успела из Египта вернуться и вот…

— Да вот, пригласили на конференции выступить, — пояснила Александра.

— Им что, делать нечего, тебя приглашать? Кому ты там нужна? Никого умнее не нашлось? — скептическим тоном спросила старушка.

Александра молча прошла на кухню и принялась выгружать на стол продукты.

— Зачем опять столько привезла? — маман критическим взглядом окинула пакеты. — Небось, думаешь, я голодаю? — язвительно спросила она. — Не бойся, у меня пенсия есть, — поправила воротник старенького байкового халата в мелкий цветочек.

— Яблоко хочешь? — Александра открыла кран и принялась мыть яблоко.

— Воду зря не лей! — голос маман был строг. — В Африке люди от засухи умирают, а ты тут воду льешь!

В том, что на черном континенте живут угнетенные негры, еще не до конца скинувшие цепи рабства и колониального гнета и потому нуждающиеся в ее поддержке, у мамы сомнений не было.

Александре очень хотелось сказать, что системы водоснабжения в Африке и России раздельные, но она сдержалась, памятуя о живучести в голове у мамы идеи пролетарского интернационализма, накрепко соединившей страны и континенты.

— Мам, ну при чем здесь Африка? — она вытерла яблоко о клетчатое полотенце и протянула старушке.

— Как это при чем? — возмущенно воскликнула та. — Земля у нас одна!— категорическим тоном заявила родительница, с чем Александра была полностью согласна. — Надо уметь мыслить в мировом масштабе! — поучительно добавила она.

Тоже не поспоришь: общепланетарное мышление — украшение интеллекта.

— Африка тебе — не Франция!

С этим тезисом тоже без сомнения согласились бы и французы и африканцы, хоть однажды видевшие политическую карту мира.

— Хочешь морковный сок? — мама взяла яблоко и указала на кувшин на прилавке.

— Спасибо, мамочка! Совсем не хочу. Я прижизненную норму еще в детстве выпила, — неосторожно сказала Александра и, не дав маме произнести обкатанную фразу про то, что «у всех дети, как дети, а у меня…» торопливо добавила:

— Я ведь только попрощаться заехала. Завтра улетаю. Так неожиданно!

— Вечно у тебя все неожиданно, — ворчливо пробормотала маман. — Правильно отец говорил, что ты все куда-то торопишься, будто опоздать куда боишься. Как семимесячной родилась, с тех пор и живешь так же. Кстати, — смерила дочь осуждающим взглядом. — Надеюсь, ты не поедешь в Европу в этих, с позволения сказать, штанах? Ноги, как две сосиски обтянутые. В целлофане. Тебе все-таки уже тридцать. Не девочка.

— Ну, спасибо, что не сардельки! — хмыкнула Александра. — А штаны эти — джинсы называются.

— Да помню я, помню. Американские пастухи их придумали, — мама подошла ближе и критически осмотрела лицо дочери. — И глаза так не крась. А то похожа на… — она задумалась, подбирая слова, — на загнивающего покойника, — сказала издевательским тоном и скорбно поджала губы.

— Ну, у тебя и сравнения! — Александра поморщилась.

— А что ты злишься? Кто тебе правду в глаза скажет, как не мать? Ты ж не уродка какая, чтобы себя приукрашивать. Может, чаю хочешь? — мама включила электрический чайник и поставила на стол ярко-зеленую кружку с надписью «С Новым годом!» — И не забывай, дорогая, — глянула на дочь строгим взглядом секретаря партийной ячейки, — что ты — представитель великой страны! Поэтому веди себя скромно. По тебе люди на Западе будут судить, какие мы.

— Мам, да люди на Западе давно уже все про нас поняли. Наши в Европе, чтобы от комплекса неполноценности избавиться, миллиард долларов на вечеринки только в Рождественскую неделю тратят.

— Это, дочка, не наши, — строго сказала мама. — Это люди без совести и без родины, которые только о себе думают. Сколько детей на такие деньги поднять можно. А ты веди себя там достойно. Страну не посрами.

— Не посрамлю, мамочка. Ты не переживай, — она обняла мамулю за худенькие плечи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Па-риж… Па-риж…— проговорила Александра вполголоса, вслушиваясь в мелодику слова.

«Париж! Как много в этом звуке для сердца русского… — сложились в ее голове почти пушкинские строки. — И действительно, почему так манит русских этот город? — размышляла она, устроившись на деревянной скамье в Соборе Парижской Богоматери. — Ничуть не красивее Вены, Праги или Будапешта. Что в нем есть такого, что заставляет вздыхать, едва услышав название, так будто каждый пережил романтическую любовь на берегах Сены? „Увидеть Париж и умереть!“ Образное выражение? Но почему такой образ не приходит в голову тем, кто увидел Венецию или Рим? Правда, есть исключение — Египет с его пирамидами. Но там все посерьезнее, там уже не поэтический образ, а реальность. А, может, в названии Париж есть какая-то закодированная информация, которая на подсознательном уровне сидит в каждом из нас? А Собор Парижской Богоматери? — она окинула взглядом огромное величественно-строгое пространство храма. — Да, шедевр готического искусства, но ничуть не лучше, чем Миланский, Шартрский или Кельнский соборы. Что так привлекает именно в нем?»

— Петь, глянь витраж, — услышала родную речь сзади, — просто суперский! Я от него прям обалдела! Да вот, справа. Я у нас на втором этаже что-то в этом роде хочу. Сделаешь? Тогда щелкни. А еще, глянь наверх, там тоже витраж прикольный вверху.

— Мне, блин, чтоб так голову задрать — лечь надо, — мужчина с пивным животом, фотокамера в руках которого казалась спичечным коробком, опустился на скамейку рядом.

Александра поднялась и отошла в сторону.

«Почему мы сторонимся соотечественников в Европе? — думала она, направляясь к статуе Парижской Богоматери. — Может, смущаемся бесцеремонности, бахвальства и показной широты души — гулять так гулять, мол, знай наших — как будто, дорвавшись до денег, многие пытаются отыграться за десятилетия полунищего убожества и вынужденного аскетизма? Как узнаем друг друга, даже если молчим? По вечно озабоченным и напряженным глазам, которые будто ждут подвоха от окружающих? Уж пятнадцать лет примеряем европейскую жизнь на себя, а многие уже носят — и не потому, что в Европе для нас лучше, а потому, что спокойнее — а глаза все равно — русские. Но, самое удивительное, проходит немного времени и, изможденные ностальгической болью, опять бежим от затхлой европейской стабильности назад — в свою непредсказуемость, морщимся и бурчим, начиная с аэропорта Шереметьево, но в глубине души радуемся и наслаждаемся безумной, смешной до слез и горькой до смеха жизнью на родине, без которой и дышать тяжело».

Александра остановилась перед статуей Девы Марии с младенцем на руках. Величественная женщина с короной на голове, в роскошных одеждах, ниспадающих крупными складками, свысока разглядывала суетливых туристов.

«Для жены простого плотника Иосифа одета вызывающе богато, — отметила Александра. — А у ребенка на руках… — она задумалась, пытаясь подобрать определение, — …лицо рассерженного старичка». Скользнула взглядом по огромному букету белых лилий и снова принялась рассматривать царственную скульптуру.

— «Я есть все, что было, все что есть, все что будет; ни один смертный никогда не проникнет под покров моей тайны», — услышала за спиной негромкий голос и обернулась. На нее с улыбкой смотрел ухоженный загорелый мужчина средних лет, с мягкими чертами лица и крупными волнами темных волос. Глаза внимательные, с чуть заметной лукавинкой и, даже показалось, знакомые. Одет в дорогое кашемировое пальто. Такое пальто, только другого цвета, она видела на Кузе.

— Простите, я недостаточно хорошо говорю по-французски, — на всякий случай схитрила Александра. — Вы что-то сказали? — она вопросительно посмотрела на незнакомца.

— О, пардон, мадам! Мне, право, неловко. Я, кажется, прервал ваши мысли, а что может быть хуже? Вы, если не ошибаюсь… — он замялся.

«Так, — подумала Александра. — Похоже, мсье ко мне клеится. Прямо на улице. Точнее, в храме. А мне это надо?»

Ответа на вопрос у нее не было. Во всяком случае — пока.

— Вы, кажется, русская? — незнакомец смотрел приветливо.

— Русская! — она вскинула голову и взглянула надменно, как человек за спиной которого стоят Пушкин, Достоевский, Толстой, первый космонавт Юрий Гагарин, балет Большого Театра, несметные запасы нефти и газа и — патриотка-мама.

— Вы ведь вчера давали интервью французскому телевидению? — чуть помедлив, неожиданно продолжил незнакомец уже по-русски, слегка картавя. Заметив удивление в ее глазах, торопливо добавил:

— Мне понравилось. Очень! Такие интересные наблюдения! Вы выступали на конферентсии с докладом, да?

— Да, — кивнула она. — А вы тоже психиатр?

— О, нет, что вы! — засмеялся он, откидывая прядь волос со лба. — По образованию я архитектор, — забавно поставил ударение на последний слог, — но сейчас, — задумался с полуулыбкой, подбирая определение, — сейчас я, скорее, пластический хирург… по камню, — посмотрел со смешинкой в глазах, явно ожидая реакцию.

— Я поняла, — улыбнулась она. — Вы — камнетес! Отличная профессия! — сказала так, будто одобрительно похлопала его по плечу.

— Скорее — «macon», — скромно произнес он последнее слово по-французски.

«Какая интересная игра слов, — подумала Александра. — Хотя если бы он действительно был масоном, то никогда бы в этом не признался, тем более незнакомой женщине».

— Который отсекает все лишнее? — она весело взглянула на незнакомца.

Тот радостно закивал, разглядывая ее уже с нескрываемым интересом.

— А-а… Так вы не каменщик, а скульптор! — изобразила она простодушное удивление.

— Да, мадам, — незнакомец расплылся в улыбке.

«Скульптор — опасная профессия, — подумала она. — Для женщин».

Сразу вспомнила одного своего приятеля. Славку. Известного московского скульптора. Тот лепил только тех женщин, которых хотел. В том числе, изваять. «Тело красивой женщины — это храм, — высокопарно говорил он, вожделенно пожирая очередную жертву глазами. — Прекрасный храм чувственного наслаждения, двери которого открываются только перед посвященными — искренними знатоками, готовыми боготворить и поклоняться. Но чтобы скопировать шедевр, созданный Творцом, надо не только увидеть оболочку, но и почувствовать собственной кожей каждый изгиб, впадинку, выпуклость и шероховатость». Разговоры со Славкой были упоительными и возбуждающими, но до детального изучения ее собственных изгибов, впадинок и выпуклостей дело так и не дошло. Она не захотела становиться одним из экспонатов в его галерее обнаженных муз, а у него — более сговорчивые музы стояли в очереди на увековечение…

— А откуда знаете русский? — поинтересовалась Александра у незнакомца.

— Мои предки были русскими.

— Эмигранты?

— Можно сказать так. У деда моего деда… — мужчина глянул вопросительно, сомневаясь, правильно ли сказал.

— Прадеда, — подсказала она.

— Да-да, прадеда, — незнакомец посмотрел благодарно, — была фантастическая интуитсия. Уехал из России в пятнадцатом году. До переворота. Потому, сохранил все капиталы. Поженился с француженкой. А дедушка и его брат женились на русских. Такая романсная и грустная амурная история, — по его лицу пробежала тень фамильных воспоминаний. — Но дедушка и бабушка погибли. Интсидент. Упали в пропасть на автомобиле по горной дороге в Гренобль. Вскоре после войны…

— Мне очень жаль, — сказала Александра.

— Между прочим, — он оживился, — брата моего дедушки звали Николя. Он стал воспитывать моего отца, которого тоже назвали Николя. И меня — тоже так зовут. По традиции.

— Боже, так вы Николай Николаевич? — заулыбалась Александра.

— Да-да, Николя — сын Николя. О, позвольте представиться, — вдруг спохватился он. — Граф Николя Тарнер, — кивнул головой. — А ваше имя позвольте поинтересоваться?

— Мое имя — Александра… дочь Юрия… урожденная Соловьева, — сказала она и сама удивилась такой фразе. Сразу же добавила:

— Кандидат медицинских наук.

— Очень приятно познакомиться, мадам Соловьева! Вы надолго в Париж?

— Через три дня уезжаю.

— Через три дня? — в его глазах промелькнуло сожаление. — О-ля-ля! Три дня в Париже совсем ничего! Вы уже смотрели собор нашей Парижской Дамы? — обвел рукой по сторонам. — Если пожелаете, я много могу порассказывать интересного.

Александра на мгновение опустила глаза, взвешивая, стоит ли воспользоваться экскурсионными услугами от графа Тарнера.

«Мама была бы, конечно, против. Ну, так она всегда против. Но три дня в Париже одной? Ладно, пусть начнет рассказывать, а там видно будет».

— Как вы сказали? Собор Парижской Дамы? — она подняла глаза.

— Да-да. Именно так дословно переводится название.

— Красиво! Но то, что вы сказали вначале — это ведь про египетскую богиню Исиду?

— О, вы все-таки поняли! — обрадовался он. — Кстати, как правильно сказать по-русски: Исида или Изида?

— И так и так правильно. Традиционно говорят Изида, но сейчас, все чаще Исида, хотя никто точно не знает, как правильно, — сказала она, вспомнив разговор с Онуфриенко. — Я слышала еще варианты «Исис» и «Осет».

— Да, вы правы, мадам, сегодня, конечно, никто точно не знает, как произносились слова на иероглифическом языке древних египтян. Гласные буквы на письме не обозначали, поэтому много вариантов, — согласился Николя, — и еще греческие окончания.

«То же самое я слышала от Онуфриенко, — отметила Александра. — Похоже, его призрак бродит по Европе», — ее губы дрогнули в усмешке.

— Между прочим, мадам Александра, я склонен думать, что Париж — город богини Исиды, — с самым серьезным видом поведал добровольный гид. — Хотя мало кто об этом осведомлен.

Заметив удивленный взгляд Александры, пояснил:

— Имя богини скрыто в самом названии города. «Пер Ис» весьма вероятно, принесено из древнего египетского и означает «Земля Исиды».

— Но, насколько мне известно, Париж вначале назывался Лютеция, а до прихода римлян там жило кельтское племя паризан? — недоверчиво поинтересовалась Александра, которая перед самым отъездом не поленилась залезть в Интернет.

— Да, все верно, мадам, — граф Тарнер посмотрел одобрительно. — Но вспомните, когда Лютеция стала Парижем?

Александра пожала плечами.

— Скорее всего, в четвертом веке при Флавии Клавдии Юлиане. Его резидентсия находилась именно здесь.

— Юлиан Отступник? — на всякий случай уточнила она.

— Да-да, при Римском Императоре Юлиане, который был противником христианства и сторонником реставратсии древних религиозных традитсий. По-русски, по-моему, это называется «язычество»?

— И означает «традиционная народная вера», — вспомнив Онуфриенко, со знанием дела сказала Александра.

— Так вот, переименование города не было случайным, — продолжил новый знакомый. — У меня дома в коллекции есть одна золотая монета паризан из первого века до нашей эры. На ее литсевой стороне изображен прекрасный женский лик. Я мог бы показать, если хотите?

Хотя последняя фраза звучала как приглашение в гости, Александра сделала вид, что не поняла.

— Таким образом, парижане, по-вашему, «жители Земли Исиды» и, получается, почти наследники древних египтян? — спросила она, пряча улыбку.

— И да и нет, — уклончиво ответил Николя. — Некоторые считают, что дух древнего Египта возродился в России через почитание Божьей Матушки.

— Матери, — поправила Александра, — или Богородицы.

— Пардон, мадам, — смутился он. — У меня было очень мало практики на русском.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — подбодрила его Александра.

— Да-да, — он даже обрадовался, — это от брата моего дедушки. Он очень любил русские пословитсы и поговорки. И много мне говорил в детстве: «Без труда не выловить рыбку из пруда», или «Кто рано встает, тому Бог дает». Правда, — смущенно улыбнулся он, — никогда не уточнял, что именно дает? А я стеснялся спросить. Но я в детстве всегда рано вставал, — сказал он, будто оправдываясь. — Так что, думаю, изначально жители Европы поклонялась Исиде, которая была образцом женщины, олисетворением тепла, страдания, нет, — он запнулся, — правильно сказать — сострадания, и любви. Следы великой богини есть по всей Европе. Не видно для непосвященных и очень видно для тех, кто умеет видеть, — он внимательно посмотрел на собеседницу, будто проверяя, интересно ли той слушать. — Исида — у разных народов имела разные именами. Например, Астарта, Кибела, София, Деметра, Афродита, Афина, Селена, Иштар… Список можно долго продолжать. Между прочим, есть очень красивая легенда об Осирисе и Исиде, которая рассказала о сильной любви, женской верности и матушкиной заботе.

— Я слышала эту легенду, — сказала Александра.

— Давайте отойдем в стороночку, — прикоснулся Николя к локтю Александры и отвел ее ближе к колонне, чтобы не мешать группе японских туристов, оживленной стайкой столпившихся у статуи и немедленно начавших обстрел окружающего пространства из фотоаппаратов.

— Практически каждый житель современного Евросоюза и Средиземноморских стран и Британии может считать, что его предки совершали обряды в храмах Исиды. Храмы появлялись повсюду, как… грибы после дождя, — бросил довольный взгляд на собеседницу, которая должна была оценить образ. — Везде! — развел ладони в стороны. — Исеум, то есть, храм Исиды, был построен в итальянских Помпеях еще в 105 году до нашей эры! А после того, как Египет стал провинтсией Рима, даже римские императоры стали служителями богини. В 38 году до рождества Христа император Калигула выстроил огромный храм Исиды на Марсовом поле в Риме.

— «Сапожок» тоже Исиде поклонялся? — с усмешкой поинтересовалась Александра.

— «Сапожок»? — удивленно переспросил Николя.

— Ну да. Если имя Калигула с латыни перевести на русский, получится «сапожок», — подтвердила она. — Это разновидность обуви, — пояснила на всякий случай.

— О, я понял! Но мы никогда не переводим фамилии, а то может быть очень-очень смешно. Представьте, если перевести имя Джордж Буш или Джек Стро на русский?

— Представила, — улыбнулась Александра. — Джордж «Кустарник» и Джек «Солома».

— Вот-вот! Это, конечно, может, смешно, но не красиво и не прилично. Они могут обидеться. Так вот… Храм потом был перестроен и расширен в 92 году императором Домитсианом. А еще интересно, что в Саварии главной фигурой Исеума были изображения в Исиды, Осириса и Анубиса.

— Савария — это где?

— О, Савария сейчас это город Сомбатхей на западе Венгрии близко от границы Австрии. Был основан Клавдием — мужем Мессалины…

— …который потом ее казнил, женился на Агриппине, усыновил ее сыночка, которого звали Нерон и неудачно поел грибочков, специально отобранных любящей супругой, — продолжила Александра.

— Да-да! — рассмеялся Николя. — Вы, Александра, с таким юмором об этом говорите!

— В России, уважаемый Николай Николаевич, без чувства юмора выжить никак нельзя.

— Да-да, я понимаю, — закивал головой Николя. — Поэтому в России так много анекдотов.

— Источник и персонажи для народного творчества — неиссякаемы! — со смехом сказала Александра. — Продолжайте же, мсье Николя. Мне, правда, очень интересно про Исиду.

— Да-да, конечно. Та-ак… — он провел пальцами по лбу. — Потом, в годы правления римского императора Коммода культ Геракла и Исиды тоже пользовался большим признанием, а сам Коммод в образе Геракла охотно принимал участие в процессиях, посвященных Исиде.

— Это тот самый Коммод, который, я где-то читала, надев львиную шкуру, чтобы соответствовать образу мифического героя, с дубиной в руках гонял по арене Колизея безоружных людей и инвалидов, переодетых в сказочных драконов? — уточнила Александра. — И убивал с одного удара.

— Тот самый, — сначала улыбнулся, а потом сокрушенно покачал головой Николя. — Конечно, честно говоря, биография римский кесарей может вызывать удивление современного цивилизованного человека.

— Даже современный человек цивилизован до тех пор, пока не наглотается наркотика под названием неограниченная власть, — заметила Александра. — Дайте волю человеку без крепких нравственных устоев, другим словом — совести, делать безнаказанно все, что пожелает, и оглянуться не успеете, как тот превратится в тирана и садиста. Разве не так?

— Пардон, мадам, — Николя достал из кармана мобильник, сотрясающийся в ознобе виброзвонка, посмотрел на номер и отключил.

— Кстати, — продолжил он, — развалины храмов Исиды даже сейчас можно найти во Франтсии, Нидерлэндах, Альмании, Англии, Щвейтсарии. Культ Исиды существует и сегодня, — он понизил голос, — в лице служителей, сохраняющих ее таинства.

Александра понимающе кивнула, отметив про себя, что дело Онуфриенко не только бессмертно, но и интернационально.

— А «Земля Исиды» начиналась именно здесь, — Николя указал рукой на пол собора. — Под нами находится алтарь древнего храма Исиды, на месте которого был построен Нотр-Дам.

— Да? — Александра удивленно приподняла брови.

— Каждый старинный собор имеет свои тайны и скрытые помещения. Если посмотреть на Нотр-Дам сверху, то видно солнечные лучи в его восточной части. Это замысел архитектора. Он хотел изобразить древнего египетского бога Ра. Крипты готических соборов таят в себе столько тайн, закрытых для постороннего взгляда! Как внутренний мир женщины, — с улыбкой взглянул на Александру, видимо, приглашая оценить комплимент. — Особенно русской… красивой…

«Ну, наконец-то, — спрятала усмешку Александра, которая уже начала беспокоиться, что смешение русских и французских генов в графе дало неправильный результат.

Звонок мобильника, зовущий в ЗАГС, был как всегда вовремя. Александра быстро засунула руку в сумочку, нажала кнопку приема, извинилась перед добровольным гидом и отошла в сторону.

— Привет, Кузенька!… Все в порядке… На экскурсии в Нотр-Дам… С Николаем Николаевичем… Конечно, из посольства. Откуда же еще?… Куда переехать? В отель «Лувр»? Спасибо, конечно… Хорошо, хорошо. Я поняла… Перезвоню, — отключила она телефон.

— Простите, мсье Николя, — вернулась к рассказчику. — Вы говорили о криптах готических соборов. Так что же они скрывают?

— Разные важные тайны. Но есть тайны, которые на виду, — многозначительно улыбнулся он, — надо только видеть… Когда католические священники разрушили старый храм Исиды и разбили статую, которой поклонялись много-много людей, и на его месте стали строить новый, служители богини смогли оставить в этом новом храме мно-ого знаков, связанных с ней. Поглядите, — указал рукой на купол, — видите, богиня стоит на полумесяце в окружении звезд?

— Вижу. И что из этого следует?

— О, очень много интересного следует! — воскликнул Николя. — Там зодиак Исиды. Про зодиак вы, конечно, сами знаете, что такое.

Александра кивнула. Повернула голову и бросила взгляд на хорошенькую темноволосую девушку, которая уже давно появилась из-за колонны и все это время стояла, с любопытством наблюдая за ними.

— Богиня здесь белая, а часто бывает черная, — сказал Николя, указывая на статую.

— Почему черная? — с удивлением спросила Александра, вспомнив черную базальтовую Исиду в Александрийской библиотеке.

— Вы должно быть слышали что-то про «Черную Мадонну» и о «черных девушках»? — спросил Николя и неожиданно махнул рукой девушке у колонны, чтобы подошла.

— Наверное «черных девах»? — уточнила Александра.

— Да-да, конечно, «девах», — чуть смутился он. — Мой ассистент Кларисса, — перейдя на французский, представил он подошедшую изящную девушку, с чуть раскосыми темными глазами, немного похожую то ли на китаянку, то ли японку, восторженное выражение лица которой говорило, что она приняла Александру, как минимум, за кинозвезду, соскользнувшую с глянцевой обложки модного журнала.

— Я отключил телефон, и она беспокоится, — пояснил Николя по-русски. — А это доктор Соловьева, — представил Александру, затем извинился и, отведя Клариссу в сторону, что-то быстро проговорил ей на ухо. Та кивнула и, еще раз бросив на Александру взгляд, похожий на вспышку фотокамеры папарацци, направилась в сторону выхода.

— Мы говорили про Черную Мадонну, — напомнила Александра, когда граф вернулся.

— А вы, мадам, так любите тайны? — вдруг спросил Николя, хитро прищурившись и слегка наклонившись к ней.

«Приятный запах, — отметила она, почувствовав аромат сандала, — и знакомый вопрос, — вспомнила американца Питера, но решила не пользоваться однажды придуманным ответом. В этот раз в голову пришло: „Люблю все, что шепчут мне на ухо“, но такой ответ — уже рискованная игра и больше подходит для Вадика», — ее губы дрогнули в улыбке.

— Если все, что вы собираетесь рассказывать дальше, не тайна, можете даже не начинать, — небрежно ответила она.

— Ничто так не вредит роману, как чувство юмора у женщины, — заулыбался Николя.

— И отсутствие чувства юмора у мужчины, — продолжила она. — Кажется, слова Оскара Уайльда?

Николя кивнул, восторженно глядя на нее.

— А что, у нас уже роман? — поинтересовалась она.

— Умная и красивая женщина — такая редкость! — уклонился он от прямого ответа, а Александра с трудом сдержала улыбку, некстати вспомнив фразу: «С такой попкой нельзя быть такой умной», однажды брошенную ей вслед однокурсником в институте. — Поэтому, — Николя приложил руку к груди, — позвольте пригласить вас на… отужинать вместе. Очень прошу, не отказывайте! Я уже попросил Клэр, чтобы заказала столик. Конечно, возможно, очень самонадеянно сказал… Извините… Но я еще много интересного могу рассказать, — глянул просительно.

— Про Черную Мадонну тоже? — напомнила Александра.

— И про Моцарта… и про некоторые тайны Парижа, — многообещающим тоном сказал он.

* * *

Вечер удался. Ужинали в отдельном кабинете ресторана на Елисейских полях, куда их с Николя и Клариссой доставил на коллекционном «бентли» с серебряной крылатой фигуркой на капоте степенный водитель в униформе. Николя был улыбчив и предупредителен, а Кларисса… во взгляде Клариссы словно поселилось восторженное почти детское удивление и восхищение, как при виде очень желанной и дорогой куклы, которую хочется потрогать, а прикоснуться страшно, вдруг чудесная игрушка пропадет как сказочное видение? Александре и правда было очень к лицу темно-зеленое платье с ниткой жемчуга, которую подарил ей Кузя на 8-е марта, важно пояснив, что жемчуг очень редкий, аж из Персидского залива. Гипсовую повязку на кисти руки она замотала зеленым шелковым платком, купленным на бегу во время одного из перерывов в ходе конференции. Николя, увидев повязку, тактично ничего не спросил, а может просто решил, что это какой-то гламурный писк малоизвестной ему новой русской моды?

— Итак, Николя, вы обещали рассказ про Черную Мадонну, — напомнила Александра, когда первое блюдо было съедено.

— Сначала про Моцарта, — уточнил тот и промокнул рот салфеткой. — Вы ведь любите музыку Моцарта?..

Она кивнула.

— …а дальше — вам, Александра, самой решать, захотите вы услышать другую историю или нет, — он почему-то перевел взгляд на Клариссу, которая чуть заметно неопределенно повела головой. — Кстати, не возражаете, если я сделаю набросок вашего портрета?

— Моего портрета? — изумленно переспросила Александра — уж слишком необычным и неожиданным оказался вопрос для промежутка между салатами и заказанными устрицами. — Что вы, что вы, господин граф! Такая честь! Не стесняйтесь. Мне это будет даже приятно, — изобразив легкое смущение на лице, построила она любезную фразу. — Надеюсь, вам не помешает то, что я буду продолжать кушать? — взглянула с насмешливым вызовом. — Впрочем, застольный этикет придумали люди, не знавшие чувства голода, а я из страны, в которой этикет семьдесят лет считался пережитком прошлого, — последнюю фразу сказала по-русски.

— Так можно, или нет? — растерянно спросил Николя.

— Окажите мне честь, ваша светлость, — Александра с трудом сдерживала смех.

«Во всяком случае, это значительно лучше чем, в качестве платы за ужин, ехать куда-нибудь в другой город читать лекцию русскоговорящим французам», — вспомнила каирский курбан-байрам.

— Какие могут быть церемонии между соотечественниками? Не так ли? Но, — подняла указательный палец, — не забывайте рассказывать.

— Да-да, спасибо, — Николя в задумчивости потер лоб, потом раскрыл принесенную с собой папку и, положив ее на ребро стола, а нижним краем на колени, взял в руку карандаш. Посмотрел на Александру цепким взглядом художника.

— Итак, — начал он, продолжая внимательно разглядывать лицо гостьи, — в ночь с 4 на 5 декабря 1791 года в возрасте 35 лет скончался великий Моцарт, вложив последний цветок в свой гениальный музыкальный букет.

Карандаш скользнул по листу бумаги.

«А у него красивые глаза, — отметила Александра. — И голос приятный. Бархатистый и обволакивающий», — взяла бокал и пригубила вино.

— В самой смерти и последующих событиях — много необычного и таинственного, — художник поднял глаза на Александру, — Моцарт умер скоропостижно, в течение двух недель. Симптоматика — головные боли, головокружения, обмороки, рвота, потеря веса, неврозы, депрессии, а в конце периода — сильная сыпь, лихорадка, опухание тела, бред, галлюцинации, — неожиданно подробно перечислил симптомы.

— Известная сегодня картина хронического отравления ртутью, — сделала вывод Александра.

— Да-да, — кивнул Николя. — А ртуть, по представлениям алхимии, соответствует планете Меркурию. В общем, запланированное убийство с соблюдением некого ритуала. И неизвестно, где могила Моцарта и, следовательно, где его останки. На похоронах ведь никто не присутствовал. Даже вдова — Констанция не пошла. По причине плохой погоды, — усмехнулся он. — Может, потому, что некого было сопровождать до могилы? — поднял глаза и, чуть наклонил голову набок. — В день похорон друг Моцарта Франц Хофдельман, тоже масон, покончил жизнь самоубийством.

— Вместо того, чтобы пойти на похороны? — изобразила Александра недоумение.– Так Моцарт был масоном?

Николя невозмутимо кивнул и продолжил:

— Кстати, в 1820 году при вскрытии могилы Гайдна, там не обнаружили его череп, который, как оказалось, — рука с карандашом начала быстро двигаться, а Николя то поднимал, то опускал глаза, — был изъят секретарем Эстергази в качестве магического атрибута. Но Гайдн был всего лишь великим музыкантом, а Моцарт, — указал острием карандаша вверх, — богом музыки! — замолчал, увлеченно работая над рисунком.

«Ну, да, — подумала Александра, вспомнив прочитанные когда-то воспоминания Феликса Юсупова, — с черепом Гоголя была похожая история. И, если не брать оккультные цели, коллекционерами черепов великих людей, вероятно, движет обычное тщеславие. Видимо приятно, сидя с рюмкой коньяка в мягком кресле у камина и неторопливо размышляя о скоротечности жизни, снисходительно похлопать ладонью по черепу гения, и сказать, что-нибудь вроде: „Бедный Йорик…“, а потом провести рукой по собственной голове и осознать, что сам еще жив и волосат. Хотя с волосяным покровом бывают исключения», — вспомнила Онуфриенко.

— И какое отношение имеет это печальное событие к Исиде? — спросила она.

— Спустя несколько месяцев в Венской масонской ложе, — продолжил Николя неторопливый рассказ, — на траурном заседании был зачитан некролог на смерть композитора. Цитирую по памяти, — перестал рисовать и полуприкрыл глаза: «Достославный магистр, достославные делегированные мастера, многоуважаемые братья! Вечный зодчий мира нашел необходимым вырвать из нашей братской цепи одного из наших любимейших, наших достойнейших членов. Кто не знал его? Кто не ценил его? Кто не любил его, нашего почтенного брата Моцарта?…» И действительно, — Николя открыл глаза, — кто не любил его и за что?

— И, действительно, кто и за что? — внимательно посмотрела на него Александра.

— Существует несколько версий причин смерти Моцарта, — Николя отложил карандаш, поднял бокал вина, поднес к лицу, рассматривая бордовый напиток, но пить не стал. — Поэтическая русская версия Пушкина о Сальери не в счет, — сказал категорично, поставил бокал и снова взял карандаш. — Ясно одно — смерть Моцарта, наступила вскоре… — бросил взгляд на Александру и подправил что-то в рисунке, — …через два с небольшим месяца после публичного исполнения оперы-мистерии «Волшебная флейта» и, несомненно, неким образом, была связана именно с ней. Напомню, — задумался, глядя на рисунок, несколько раз поднял и опустил глаза, сравнивая с оригиналом, и продолжил работу, — действие оперы происходит в Египте, корни текста уходят к античной мировой литературе — Диодору, Плутарху и Апулею. Они при описании таинств великой богини больше намеки делали, потому что для них был священен обет молчания, предначертанный еще древнеегипетскими жрецами. Однако либретто оперы Моцарта точно разрабатывало процедуру посвящения. В центре событий оперы — египетский обряд посвящения Тамино и Памины в таинства Исиды. — Николя сделал паузу, откинулся на спинку стула, посмотрел на рисунок с большего расстояния и принялся что-то подправлять. — Получается, что Моцарт совершил недозволенное — нарушил обет молчания, — поднял глаза на Александру, — и не сохранил вверенные ему тайны мистерии, а гениально, способом, не имеющим аналогов в мировой культуре, нотами, словами, числами завуалировано передал тайну зрителям. Так что «Волшебная флейта» открыла обряды и правила тайных союзов, а исполнение на публике вызвало шок у хранителей таинства, о котором даже в храме ордена говорилось намеками.

— Я где-то читала, — прервала рассказ Александра, — что за несколько лет до Моцарта Иоганн Готлиб Науман написал камерное произведение — оперу «Осирис» — и с ним ничего не случилось.

— Да, — Николя удивленно взглянул на Александру, — написал, но не на немецком, а итальянском языке, и не для всей публики, а только для Дрезденского двора. Не шевелитесь, пожалуйста, одну минутку, — попросил он. Александра замерла. — Да-да, вот так очень хорошо, — его рука с карандашом снова быстро задвигалась. — В любом случае можно сказать, смерть Моцарта — это смерть после «Волшебной флейты». Поэтому многие исследователи причин смерти Моцарта в разное время пришли к одному выводу — великий композитор был отравлен ртутью… — поднял руку с карандашом и, отмеривая такт как дирижерской палочкой, сказал медленно, — …в наказание за разглашение таинств великой Исиды.

— Но какое отношение эта история имеет к Черной Мадонне? — попробовала Александра напомнить об обещании.

— К Исиде… — уточнил Николя.

— Тем более! Ведь про таинства Исиды Моцарт уже все всем поведал, не так ли? — Александра взглянула вопросительно.

— У каждого века свои тайны, — многозначительно улыбнулся Николя.

— И своя ртуть… — опустив глаза, небрежно добавила Кларисса и, прикусив нижнюю губку, начала водить пальчиком по верхнему обрезу бокала.

— Я больше не буду пить ничего, — рассмеялась Александра, глядя на Клариссу и отставила бокал, — кроме чистого спирта, — сказала по-русски и с удовольствием отметила восторг в его глазах.

— Вы, Александра, не знаете ничего такого, за что угощают таким напитком, — Кларисса вскинула глаза и приподняла бокал, чтобы снова поставить перед гостьей. Александра протянула руку, и их пальцы соприкоснулись. Кларисса вздрогнула и замерла, удерживая бокал чуть дольше, чем нужно.

— Пока не знаю… — Александра с улыбкой смотрела на нее. — Да, господин граф? — снова сказала по-русски, не поворачивая голову в сторону художника. Увлеченный работой Николя, машинально кивнул.

Александра отпила глоток вина. Разговор ей, определенно, нравился. Чудесный разговор с полутонами, слоями и недосказанностью, при котором мозг превращается в эрогенную зону, а беседа — почти в секс. Мечта любой неглупой женщины иметь такую прелюдию к сексу настоящему! — подумала она и вдруг под столом почувствовала легкое прикосновение ноги Клариссы. Вопросительно взглянула на нее. «Случайно? Или „ребенок“ все же решился потрогать вожделенную игрушку?»

Та сидела с чуть приоткрытым ртом, слегка наклонив голову, и внимательно наблюдала за движениями руки Николя.

«А у Клариссы чувственный рот, — с удивлением поймала себя на мысли Александра. — Красивые плечи… и шея… и тонкий, едва уловимый аромат пачули… — встряхнула головой. — Надо же, как расслабляет «Земля Исиды»! — почти развеселилась она. — Обостряется чувственное восприятие, из подсознания вылезают странные фантазии и ожидание чего-то романтического, волнующего и необычного. Интересно, Николя с ней спит? — поспешила вернуть себя в мир привычных отношений и… отодвинула ногу.

У столика появились официанты с бутылкой белого вина и блюдом устриц, покорно ожидавших своей участи в тарелочках раковин под наркозом мелко наколотого льда. Александра, вытянув шею, наклонилась вперед и вдохнула воздух, предвкушая настоящую, правильную еду. Устриц она полюбила не так давно. Виноват в этом был Кузя…

…— Ну, вот и готово! — Николя отложил карандаш, еще раз посмотрел на рисунок и с довольным видом развернул к Александре, которая только что закончила пиршество и теперь сидела, откинувшись на спинку стула, и благодушно размышляла, не выпить ли еще белого вина.

Александра с любопытством взглянула на рисунок и удивленно замерла. На рисунке была она… и не она. Удивительно похожа и… незнакома. Изнутри словно выглядывала другая женщина: притягательная и неприступная, настороженная и приветливая, в ее глазах была тайна и обещание разгадки, которая и не разгадка вовсе, а новая тайна… А на шее… скарабей?! Александра непроизвольно провела рукой по шее и груди. Нет. Золотой жук остался в Москве. Откуда же он знает?

«Ну, как?» — прочитала безмолвный вопрос в глазах Николя.

— Портрет с пряным восточным привкусом тайны, — сказала вполголоса, краем глаза заметив, что Кларисса неотрывно смотрит на художника.

— С ароматом того, что было, есть и… будет… Не нравится? — спросил тот, чуть наморщив нос в ожидании ответа.

Александра помедлила, снова вглядываясь в рисунок.

— Как неожиданно вы меня видите, Николя, — сказала задумчиво.

Поймала на себе быстрый взгляд Клариссы, которая, отодвинувшись от стола, закинула ногу на ногу и достала сигарету.

— Невероятно, Николя! — воскликнула Кларисса. — Только посмотрите, как мадам Александра похожа на графиню!

— И не только на графиню… — загадочно сказал он…

…После возвращения из ресторана в отель «Лувр», куда, по настоянию Кузи, Александра все же переехала из милой гостиницы «Опера Кадэ», оплаченной французскими организаторами конференции, она сразу пошла наполнять ванну. Пока вода наливалась, сбросила платье и покрутилась перед зеркалом. Настроение было чудесным. Притушила свет и забралась в розовую мраморную ванну, наполненную пенными облаками. Лежала, почти бездумно поглядывая в огромное до пола окно на темное здание Лувра. Остатки мыслей были теплыми, ароматными и лениво-расслабленными. «И как Дэну Брауну могла прийти в голову идея начинать „Код да Винчи“ с убийства в Лувре? Здесь, в Париже хочется улыбаться и любить весь мир, — думала она. — … Чудесный вечер, — начала медленно водить губкой по плечам и груди. — Николя такой забавный… но так и не рассказал ничего про Черную Мадонну… А Кларисса… Тоже очень милая и сексуальная…»

Звонок местного телефона разорвал ткань размышлений. Не вылезая из ванны, она протянула руку к трубке.

— Мадам Александра, извините, что так поздно, — голос Клариссы чуть подрагивал от волнения. — Я должна вам передать небольшой сувенир от графа. Мне оставить у портье или… можно зайти? — спросила двусмысленно, как умеют спрашивать женщины.

«А почему бы и нет? … — неожиданно для себя самой подумала Александра. — Достаточно произнести „или…“» — мысли заметались в голове. — Оставьте на ресепшн, Клэр, — чуть помедлив, сказала она.

* * *

«Какой необычный перстень, — думала Александра, лежа в постели и рассматривая «небольшой сувенир от графа», только что принесенный снизу ночным портье. В коробочке оказался серебряный перстень в виде книги, украшенной светлыми камешками, похожими на микроскопическую звездную россыпь. — Мечта астролога, который точно бы увидел в их расположении небесный знак. Интересно, какой? Прощания или обещания встречи? Надо будет показать Онуфриенко. А перстень, похоже, старинный, — надела на безымянный палец. — Размер точно мой, — отставила руку. — И смотрится красиво. Пожалуй, не буду снимать», — решила она и погасила ночник.

* * *

Лучик осеннего солнца заглянул в окно, отскочил от зеркала трюмо, перепрыгнул на край подушки и замер, чуть подрагивая, будто раздумывал, стоит ли резвиться дальше, или можно понежиться на мягком ложе.

Александра уже проснулась, но решила пока не вставать. Лежала в постели и наслаждалась утром. И не потому, что утро было какое-то особенное, а потому что можно было никуда не спешить. Конференция вчера закончилась. Ее выступление прошло нормально. Не было фурора и моря восторгов, ну так она на это и не рассчитывала — исследование еще не завершено, а промежуточные наблюдения всего лишь фундамент для идей и выводов. Но обмен визитными карточками после выступления шел активно, что означало — с ней хотят познакомиться. Не мудрено, когда мужчин-участников больше, чем женщин. И все они задавали вопрос о том, будет ли мадам доктор на вечернем банкете?

«Придется пойти, — Александра потянулась. — Кайф! Надо бы заказать завтрак в номер, — она села на кровати, подложив подушки под спину, и взяла меню. — Кофе без молока, тосты и джем, — выбор после вчерашнего ужина был очевиден. — Итак, впереди три свободных дня наедине с Парижем. Впрочем, почему наедине? После знакомства с Николя, ужина с рисунком, устрицами и невыполненным обещанием рассказать про «некоторые тайны Парижа и Черную Мадонну», которая, вроде бы, на самом деле — богиня Исида, у меня есть верный спутник, — бросив взгляд на часы, поняла, что пора возвращаться во внешний мир и включила мобильник, который немедленно взорвался звонком.

— Александра Юрьевна? — женский голос показался знакомым. — Это секретарь Алексея Викторовича. Он просил срочно соединить его с вами. Переключаю.

Трубка молчала дольше, чем обычно.

— В посольстве есть только один Николай Николаевич, и он — в отпуске, — Кузин голос напоминал прощальную речь на похоронах.

— Кузенька, привет! — она чуть не спросила, какой Николай Николаевич? — Спасибо за отель, — сделала вид, что не услышала начало траурной речи. — Чудесный вид из окон! Прямо на Лувр!

Кузя молчал.

— И номер — супер! В коралловых тонах от штор до ванной.

Кузя никак не реагировал.

— И погода чудесная, солнечная! — продолжила изливать восторги, но уже чуть сдержаннее.

Похоже, что метеоусловия во французской столице Кузю тоже не интересовали.

— А что это вы молчите, Алексей Викторович? — она чуть увеличила дистанцию. — Это ведь не я, а вы мне позвонили. Вот и говорите, что хотели.

— Я спросил про Николая Николаевича, — надгробно произнес Кузя.

— А-а… Николай Николаевич! — Александра оживилась. — Прелестный старичок, граф из старинного русского рода, который вчера любезно согласился потратить время и показать мне, — чуть не сказала «Париж», — Собор Парижской Богоматери.

— Эмигрант что ли? — у Кузи прорезался обычный голос, в котором звучали две ноты: облегчения из-за того, что старичок, и легкое пренебрежение потому что, возможно, эмигрант.

— И он, кстати, хорошо тебя знает, —решила чуть-чуть польстить Кузиному самолюбию.

— Откуда? — в голосе Кузи прозвучали довольные нотки.

— Продвинутый очень. Следит в Интернете за русской прессой. Читал твои статьи. Кстати, хорошо отзывался.

— А-а, тогда ладно. — немного расслабившись, пробасил Кузя.— Слушай, Сашенька, может, мне прилететь к тебе на пару дней?

«Глупая мысль, но отговаривать нельзя, — мгновенно сообразила Александра. — Чтобы похоронить идею, надо ее активно поддержать».

— Конечно, Кузенька! — изобразила она восторг. — Прилетай! Походим вместе по магазинам и бутикам, съездим на кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа, я там давно хотела побывать, потом я еще в Диснейленд с детства мечтала попасть. Повеселимся на аттракционах! — с воодушевлением начала излагать план совместного отдыха.

Кузя закашлялся.

— Точно, точно, Кузенька! А я тебе и справку медицинскую выпишу, чтобы на работе вопросов не задавали! — она хмыкнула, прикрыв трубку ладонью.

— С твоей справкой, — в голосе Кузи послышались беспокойные нотки, — меня, не ровен час, с государственного корабля на берег спишут.

— А может наоборот повысят, — весело возразила Александра. — У вас, что, бессвязная и бессмысленная речь и неадекватные поступки уже совсем из моды вышли? Или все это в цене, когда у государства денег нет?

— Ну, скажешь тоже…

— Слушай, Кузя, а тебе что, на работе совсем нечего делать? — спросила так, будто искренне радовалась за человека, нашедшего правильную работу.

— Ну, как это нечего? — забеспокоился тот. — Да я вот и сам сейчас смотрю — у меня график мероприятий на месяц вперед расписан. А в феврале еще в Давос на экономический форум лететь. Подготовиться надо и позиции согласовать. А то мы у них теперь там чуть не главный участник в связи с энергетической безопасностью Европы. Будем их дальше подсаживать на энергетическую иглу.

— Отличный план! У вас этого зелья — пруд пруди. Не все же нам на долларовой сидеть, — рассмеялась она. — А я пойду позавтракаю и… на кладбище, а потом на аттракционы…

Было слышно, как Кузя вздохнул облегченно, избавившись от участия в развлекательной программе.

— Ну, пока, Кузенька, — поспешила она свернуть разговор. — Жаль, конечно, что не сможешь прилететь. Еще раз спасибо за гостиницу. Целую, — выключила мобильник и положила на столик. Тут же, словно дождавшись своей очереди, зазвонил телефон в номере.

— Доброе утро, Александра, — бодрый голос Николя излучал радость. — Какой маршрут мы выбираем сегодня? — сомнений в том, что маршрут они выбирают вместе, у Николя, похоже, не было.

— Доброе утро, Николя. Спасибо за подарок! Любуюсь с самого утра, — снова отставила руку, — и пытаюсь разгадать значение узора.

— О-о! Вы заметили! — обрадовался он. — Этот перстень у нас в семье давно. Я знаю, что он принадлежал жене брата моего дедушки Бернара — Ирэн Яковлевой. Она тоже была из России как вы.

— Так это ваша семейная реликвия? Тогда я не могу принять такой подарок.

— Мне сказали, что я его должен подарить вам, — многозначительно и торжественно сообщил граф.

— Кто сказал? Богиня Исида на тонких планах? — спросила издевательским тоном, вспомнив Сашечку.

— Вы знаете? Откуда? — чуть помедлив, ошеломленно пробормотал Николя.

— Просто… знаю… — растерянно ответила она.

* * *

— Итак, — Николя расположился на заднем сиденье автомобиля рядом с Александрой, — погода сегодня отличная, поэтому походить по Луврскому музею можно будет в другой раз. — Хотите погулять в Версале?

— Да-да! — Кларисса, которая при встрече поздоровалась суховато и сдержанно — будто была обижена на что-то, повернулась с пассажирского сиденья впереди. — В Версале — чудесно! Будто переносишься в век галантных кавалеров, прекрасных дам и любовных утех, — бросила взгляд на Александру.

— Надо же! А я именно сегодня не захватила с собой веер, — посетовала та, посмотрев на Клэр чуть насмешливо. — Но, если честно, — просительно посмотрела на Николя, — хочу в психиатрическую больницу… Сальпетриер, если это по пути, а потом — на кладбище.

— Куда-куда? — в один голос воскликнули Кларисса и Николя.

— Соскучились по работе? — задал Николя следующий вопрос.

— Не рановато ли на кладбище, мадам доктор? Жизнь так прекрасна! —весело воскликнула Кларисса.

— Отвечаю по-порядку, — Александра повернулась к Николя. — Перед входом в больницу установлен памятник Филиппу Пинелю, который первым решил снять цепи с психических больных. Представляете, какой это был шаг для того времени?

— Решил или… решился? — не преминула задать уточняющий вопрос Кларисса, на губах которой зазмеилась усмешка.

— Каждое решение требует решимости, — будто ни к кому не обращаясь, сказала Александра и… улыбнулась Клариссе. — Я вот, когда не знаю, какое решение принять — обычно говорю «нет».

— А я предпочитаю «да», — с вызовом сказала Кларисса и отвернулась.

Николя недоуменно посмотрел на помощницу, потом на Александру, силясь понять скрытый смысл их разговора.

— Никогда не была в Сен-Женевьев-де-Буа, — вернулась Александра к обсуждению маршрута поездки, — а там столько знаменитых русских. Давайте съездим? Пожалуйста…

— Боже, как все просто, — рассмеялся Николя. — А мне-то показалось, вы беспокоитесь, что я не справлюсь с ролью галантного кавалера двух прекрасных дам, оттого и не хотите в Версаль, — весело сказал он.

— Справится. Ручаюсь, — неугомонная Кларисса снова повернулась к Александре и тут же отвернулась, заметив неодобрительный взгляд Николя.

— Верю на слово, — улыбнулась Александра.

— Ну, что ж, на кладбище, так на кладбище, — решил Николя. — Тем более, что я там давно не был. А мои предки похоронены в Систероне в фамильном склепе, — сказал он, будто оправдываясь. — Да и не всех можно хоронить на кладбище…

Уточнять, что имел в виду Николя, Александра не стала, потому что знала, на кладбище нельзя хоронить самоубийц. Захочет — сам расскажет.

Ехали молча. Слушали музыку Моцарта. Николя был задумчив. Лишь на подъезде к Сен-Женевьев-де-Буа прервал тишину, сказав, что в 1927 году по инициативе княгини Мещерской открылся Русский дом для престарелых русских эмигрантов, рядом с кладбищем был куплен участок земли, и на нем построена церковь Успения Божьей Матери по проекту художника Александра Бенуа.

…Они медленно двигались по дорожке между рядами памятников и крестов — православных, старообрядческих и католических, примиренных единой землей. Николя с Клариссой сначала держались рядом, а потом немного отстали, предоставив Александре возможность побыть одной. Она шла, прислушиваясь к тишине и похрустыванию мелкого гравия под ногами, и будто неторопливо перелистывая страницы книги прошлого. Здесь, на кладбище среди имен и лиц, глядевших с поблекших керамических овалов фотографий, которые были лишь крошечной частью рассеянных по миру обломков бурей разбитого корабля, всплывал образ иной России — Атлантиды, погрузившейся в волны времени.. Перед глазами поплыли знакомые по книгам фамилии: Врангели, Шереметьевы, Львовы, Долгоруковы, Волконские, Родзянко, Иван Бунин, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Константин Коровин, Серж Лифарь… … Князья, графы, бароны, хорунжии, поручики и корабельные гардемарины, писатели, поэты, художники, балетмейстеры. Могилы митрополитов, архимандритов, протопресвитеров, протодьяконов, иподьяконов, монахов, иереев и иноков, закончивших свой земной путь вдали от православной земли. Ушедшие в прошлое имена, слова и смыслы… Здесь же — недавние имена: Андрей Тарковский, Александр Галич, укрытый пестрым мозаичным покрывалом Рудольф Нуриев и многие другие — беспокойные дети уже новой России, таланту которых оказалось тесно в клетке. Извечно повторяющиеся триумф и трагедия… Здесь среди могил Александра думала о том, что некрополь — город безмолвия, где у каждого — свой дом, в котором засыпает мирская суета со страстями, желаниями, мечтами, волнениями и заботами. Место, где все уснувшие — равны и соединены общей тайной ухода. А живые приходят сюда не только, чтобы почтить память ушедших, но в душе каждый, разглядывая чужие надгробия, примеряет на себя смерть. Или бессмертие… Наверное, потому и тянет людей на древние захоронения, где можно ощутить дыхание вечности, прикоснуться к прошлому и осознать себя частицей бесконечного хода времени. Но если человек не может создать собственную историю, ему остается только благоговеть от прикосновения к зримым остаткам чужой. Поэтому чашка, из которой пил Наполеон, вызывает гораздо больший трепет, чем кусочек метеорита, упавшего на землю миллионы лет назад…

…— Да-а, — задумчиво протянул Николя, когда они отъехали, — не могу не сказать привычную фразу о том, что посещение кладбища всегда навевает мысли о бренности всего земного и, конечно, о смысле жизни.

— И что вы, Николя, думаете по этому поводу? — спросила Александра.

— Смерть — завершение жизненного пути, некий счет, в нижней части которого, на могильном камне написано «Итого» и хорошо, когда есть, что написать. У кого-то — просто имя, у кого-то — удивительную жизнь. Обратили внимание на надгробие сестры милосердия Надежды Плаксиной?

Александра вопросительно взглянула на спутника.

— Надежда Дамиановна Плаксина, урожденная Снитко, — полный Георгиевский кавалер, что само по себе вызывает восхищение! Но посчитайте, она ведь родилась в 1899 году, значит в начале Первой мировой войны ей было всего пятнадцать лет! А когда Россия вышла из войны — восемнадцать! И — полный Георгиевский кавалер! Но — забыта на родине. И, насколько мне известно, таких женщин было много.

— Сейчас у нас мало кто способен на жертвенный подвиг ради родины, — задумчиво сказала Александра. — Смысл жизни ищут в другом.

— У каждого свой смысл — сказал Николя. — Для одних — прожить в свое удовольствие, для других — отмучиться побыстрее, для третьих — обессмертить имя.

— Имя живет в памяти потомков и надписях на надгробиях, если, конечно, могилы предков священны и неприкосновенны, — заметила Александра.

— Выносите приговор археологической науке? — Николя засмеялся.

— Не археологической науке, а тем, кто беспокоит тела умерших. Что важного для человечества узнали ученые, распеленавшие тысячелетние мумии фараонов? Секреты бальзамирования? Для чего? Разве сейчас кого-то бальзамируют по древней методике? Когда патологоанатом исследует труп, он ищет причины смерти, и в этом есть хоть какой-то смысл для живых.

— А восстановление внешнего облика Тутанхамона? Разве вам не интересно, как он выглядел и отчего умер? — воскликнул Николя.

— Ну, да, наверное, интересно увидеть оживленное компьютерной графикой лицо и осознавать, что его — такого великого и могущественного — уже нет, а ты — существуешь и можешь почувствовать вкус выпитого кофе и аромат выкуренной сигары и у тебя еще есть шанс совершить что-нибудь этакое — заметное для человеческой истории.

— Например, застрелить Джона Леннона или Джанни Версаче, — скептически заметила Кларисса.

— Знак «плюс» или «минус» для истории роли не играют, — сказала Александра. — Гениальных злодеев помнят так же, как и гениальных творцов. Серийные убийцы — тоже хотят увековечить свои имена, а СМИ изо всех сил им помогают. Для серийных убийц самое страшное — молчание по их поводу. А что такое, по-вашему, бессмертие? — спросила у Николя.

— Вы свои вопросы заранее готовили? — заулыбался тот. — Пережить смерть можно только сделав то, что непосильно другим, но представляет для них ценность. Люди бессмертны через свои дела и творения, оказавшие влияния на жизнь человечества. Но их бессмертье рождается через сохранившуюся и отобранную летописцами, историками или биографами информацию. Правдивую или ложную. К примеру, имя Иуды привязано к имени Христа, хотя, судя по всему, в этой истории не все бесспорно, было это предательство или жертвенный подвиг по просьбе самого Иисуса.

— А вы, Николя, боитесь смерти? — спросила Александра.

— Вопросами эсхатологии тоже интересуетесь? — улыбнулся он.

— Профессиональная обязанность, — небрежно ответила Александра.

— Любой человек испытывает страх перед неведомым, — задумчиво сказал он. — Может, именно поэтому, в последний путь провожают? Чтобы не было страшно идти в одиночестве? Хотя все религии дают надежду.

Александра вопросительно приподняла брови.

— Сравните, — оживился он, — у древних египтян смерть считалась всего лишь частью жизни перед возрождением.

— Согласна, — сказала Александра.

— И тот, чье сердце легче пера Маат, — продолжил Николя, — возвращается. Потому и требовалось сохранить тело нетленным.

— Но никто еще не приходил оттуда, чтобы рассказать, что там, — небрежно заметила Кларисса.

— А у иудеев, христиан и мусульман, — продолжил Николя, — только праведнику открыта дорога в прекрасное небесное царствие гармонии, покоя и справедливости.

— Но проверить нельзя. Можно только верить, — добавила Кларисса.

— Смерть, — невозмутимо продолжил Николя, — не есть конец пути, а лишь начало нового пути, и душа возродится в другом теле. Не обязательно в человеческом. Это — индуизм и буддизм.

— Но как узнать, в каком? — повернув голову назад, воскликнула Кларисса.

— Человек может жить бесконечно, если изменит свое сознание. Это — даосизм, — пояснил Николя.

— Но бессмертным, в общепринятом смысле слова, пока никто не стал, — повернувшись назад, сказала Кларисса таким тоном, что Николя, без сомнения должен был почувствовать себя виноватым в том, что до сих пор не решил такой пустяковый вопрос хотя бы для нее.

— Пока не стал, — обнадежил он неугомонную помощницу.

— Вы, что, дома дуэт отрепетировали? — не выдержав, рассмеялась Александра.

— Ну, что вы! Поверьте, это — честный экспромт! — воскликнул Николя. — Кларисса — айкидока, но, прежде чем сделать такой выбор, старательно изучила продукты, представленные на рынке верований.

— Айкидока? — переспросила Александра. — И что же это означает?

Николя молча указал рукой на Клариссу, которая, хотя и смотрела внимательно на дорогу, на которой мотоциклист в черном шлеме выписывал странные пируэты перед их машиной, будто напрашиваясь на пинок бампером под зад, непостижимым образом заметила его жест и, не оборачиваясь, укоризненно заметила, что об этом не стоит говорить на ходу.

— Забудьте, Александра, слово «айкидока», — изобразил смущение Николя. — А то Клэр меня никогда не простит.

— Чтобы человек что-нибудь запомнил навсегда, надо попросить его забыть именно это, — усмехнулась Александра. — Известный психологический прием. Действует безотказно. Так что будьте уверены, я уже забыла навсегда слово «ай-ки-дока», — произнесла она по слогам.

— А в общем, — Николя поспешил сменить тему, — никто не знает, что его ожидает завтра, и после посещения кладбища острее ощущаешь вкус жизни, в которой завтрашний день не должен затмевать день сегодняшний, — улыбнулся он Александре. — Человек, как известно, приходит в этот мир для ра-до-сти!

— И удовольствий, — немедленно добавила Кларисса.

— Во-первых, — Николя на американский манер разжал палец на руке, — для радости жизни в собственном теле, — во-вторых, — распрямил другой палец, — для радости единения с природой и, в-третьих, для радости творчества.

Хотя заявленная тема как минимум давала повод для пространных рассуждений об аскетизме, современным олицетворением которого стали диеты, Александра решила ее не развивать.

— Поняла, — сообщила она радостно. — Сейчас, судя по всему, мы поедем обедать.

Николя с улыбкой кивнул.

— …в загородный ресторан, — продолжила она.

Николя снова кивнул.

— … и вы будете там рисовать прекрасную Клариссу, потому что сегодня ее очередь.

Кларисса хмыкнула и, повернувшись вполоборота, вопросительно посмотрела на Николя.

— А если она вдруг откажется позировать, — продолжила Александра, — вы напишите натюрморт с изображением того, что нам принесут. Если успеете, конечно. Потому что… мы с Клариссой проголодались. Да, Клэр?

— Да, Алекс! — весело подтвердила та.

— Невыносимые женщины, — благодушно проворчал Николя.

* * *

Телефонный звонок раздался, едва Александра зашла в номер. Она на ходу скинула туфли, надоевшие за многочасовой банкет, наполненный привычными разговорами ни о чем, комплиментами, обменом визитными карточками и созерцанием улыбок — натренированных — американских, чопорных — английских, простоватых — немецких, обволакивающих — еврейских, солнечных — итальянских, сдержанных — японских и закрытых — китайских, просьбами обязательно позвонить, «если будете у нас» — в США, Великобритании, Германии, Италии — и обещаниями обязательно связаться, когда приедут в Москву, в которой давно хотели побывать или хотят побывать еще раз, потому что Москва — это «такой интересный город, а русские женщины такие красивые и загадочные». Говоря это, многие мужчины скользили взглядом по ее шее и плечам, обнаженным вечерним платьем…

Она сняла трубку и опустилась в кресло.

— Мадам доктор, если вас все еще интересуют тайны, — голос Николя звучал интригующе, — могу предложить вам посетить одно место, — он сделал многозначительную паузу, — о котором почти никто не знает.

— Надеюсь, это ваше таинственное место связано с Черной Мадонной? — прямо спросила она и посмотрела на часы, стрелки которых перевалили за одиннадцать вечера.

— Конечно. Разве я посмел бы предложить вам что-то другое?

— Туда обязательно идти ночью? — на всякий случай поинтересовалась она.

— Разве я посмел бы предложить вам другое время?

— Я только что с банкета, в вечернем платье. Надо переодеться?

— Я не вправе настаивать, мадам, но вечернее платье там вряд ли понадобится. Неплохо, если вы наденете удобную обувь. Лучше без каблука.

— Сколько у меня времени на сборы?

— На сборы? Клариссе я обычно говорю: «Два часа… и не часом больше», — рассмеялся Николя.

— Я попробую перегнать вашу Клариссу и буду в холле гостиницы… через пятнадцать минут, — пообещала Александра. — Успеете доехать?

— Я уже в холле.

…Через полчаса они ехали по ночному Парижу. Николя вел машину сам, был молчалив и сосредоточен и все время поглядывал в зеркало заднего вида, как будто ожидал, что на заднем сиденье кто-то вот-вот должен появиться.

«Видно, в спешке или по рассеянности потерял где-то свою Клэр и никак не может в это поверить», — язвительно предположила она, чтобы не предполагать ничего другого, связанного с поездкой в таинственное место.

Когда Николя остановил машину на Елисейских полях и предложил немного погулять, Александра задавать вопросов не стала. Погулять, так погулять. Тем более на Елисейских полях.

Несмотря на поздний час, улица была полна людьми. Пестрые потоки туристов медленно текли вдоль витрин навстречу друг другу. У дверей одного из магазинов собралась шумная толпа, которая явно собиралась штурмовать сияющий огнями и наполненный манящими товарами мир модной одежды.

Заметив ее недоуменный взгляд, Николя взглянул на часы и пояснил, что через несколько минут, ровно в полночь начнется распродажа, и каждый норовит первым оказаться у вешалок с одеждой нужного размера.

— Быстрее всех в последние годы это получается у японцев, — хмыкнул он. — Просто помешались на французской моде!

Они прошли еще немного в сторону Триумфальной Арки и остановились напротив кабаре «Лидо».

— Снова хотите открутиться от раскрытия тайны Черной Мадонны и вместо этого пригласить меня на стриптиз-шоу? — с улыбкой поинтересовалась она.

— А после повести вас в «Распутин», да? — включился в игру Николя, перейдя на русский и весело глядя на спутницу. — Тем более, ресторан напротив, — указал рукой на другую сторону улицы. — Шампанское, черная икра, блины и тсыгане! — воодушевленно продолжил он. Чистое произношение буквы «ц» ему никак не удавалось. — Гулять, так гулять! Я согласен, — рассмеялся он, задорно глядя на спутницу, потом посмотрел на часы, извлек из кармана мобильник, открыл крышечку, бросил взгляд на экран и снова закрыл. — Надо подождать еще несколько минут и можно будет идти, — взял Александру под руку и отвел в сторону, чтобы не мешать потоку гуляющих.

— Так все-таки, в «Лидо» или в «Распутин»? — весело спросила она.

— В мрачное подземелье, — вполголоса сказал он, наклонившись к ее уху.

— А-а, тогда я поняла, мы ждем катафалк, — она рассмеялась.

— Запряженный черными лошадьми, — состроил он мрачное лицо.

— Мне все равно, какого цвета будут лошади, но, надеюсь, в вашем подземелье есть кондиционер и окна? А то у меня клаустрофобия.

— Простите, мадам, боюсь, что нет, — понурил голову Николя, пряча улыбку. — Но обещаю, в следующий раз там все будет. Даже зимний сад.

— С пальмами?

— И журчащим ручейком, — с готовностью подтвердил он.

Александра, с лица которой не сходила улыбка, огляделась вокруг. Настроение было головокружительное, наполненное ожиданием праздника, приключений и сюрпризов. Для полноты ощущений не хватало только фейерверка и карнавала.

«Впрочем, люди в карнавальных костюмах, похоже, уже собираются!» — она заметила старушку, руки, шея, лоб и щеки которой были покрыты затейливой, похожей на восточный орнамент, татуировкой, а на голове возвышалась огромная остроконечная шляпа, с краев которой спускалась накидка, похожая на маскировочную сеть, накинутую на халат, будто сшитый из разноцветных лоскутков, что делало ее похожей то ли на дервиша, то ли на странствующую колдунью, переживающую не лучшие времена.

— Кстати, — Николя снова посмотрел на часы, — греческое название Елисейских полей — Элисиум, которое обычно переводят как «Остров блаженных», но вспомните мой рассказ про «Пер Ис» и получите… «Эл Исиум»… — многозначительно сказал он, а затем недоуменно повернул голову в сторону старушки, которая, остановившись в паре шагов, бесцеремонно уставилась на Александру. Маленькая лохматая собачка непонятной породы на длинном поводке, неохотно переставляя лапы, доковыляла до ног хозяйки и, воспользовавшись остановкой, немедленно легла на асфальт, положив грустную мордочку на лапы.

— Мсье! — обратилась старушка к Николя, который было уже открыл рот, чтобы напомнить ей о правилах приличия. — Мсье, хорошо, что я вас встретила, — сказала она так, будто продолжила незаконченный когда-то разговор со старым знакомым.

— Что вам угодно, мадам? — настороженно спросил Николя.

— Я, мсье, хотела вам дать один совет, — глуховатым голосом сказала старушка, — очень важный совет, поверьте.

Николя смотрел недоуменно и настороженно.

— Обойдите вокруг нее, — вдруг сказала старушка, указывая рукой на Александру. — Она — истинная! И-стинная! — повторила нараспев, пристально глядя на ошеломленного Николя, затем потянула за поводок, заставив собачку подняться, и побрела дальше, обернувшись пару раз и беззвучно шевеля губами, будто продолжая разговор с невидимым собеседником.

— Я не поняла. Что она сказала? Зачем нужно… — Александра заколебалась, говорить ли дальше, потому что не хотела попасть в смешное положение, — обходить вокруг меня?! — неуверенно посмотрела на Николя, который все еще смотрел вслед старушке.

— Хм! Интересно, — он повернулся к Александре. — Жизнь полна знаков, — задумчиво сказал уже знакомую ей фразу. — Вы все правильно поняли! — успокоил спутницу. — Я, конечно, не уверен, но, кажется, то, что она сказала, есть одна давняя история. Я знаю, вы любите такие. Так вот, — задумался, собираясь мыслями. — Был такой знаменитый суфий Аль-Халладж, которого казнили в Багдаде в 922 году за то, что он, переживая мистическое единение с Аллахом, в экстазе говорил: «Я — истинный!», то есть, «Я — Бог!» Говорят даже, что на вопрос, надо ли совершать хадж в Мекку и ходить вокруг Каабы, он отвечал: «Обойди вокруг меня, во мне тоже есть Бог!» Заявление звучало неприятно для правоверных мусульман.

Александра слушала так внимательно, что Николя даже улыбнулся.

— По глазам мадам вижу, вы хотите, чтобы я исполнил приказ старушки и обошел вокруг вас прямо сейчас, да? Если хотите — я готов!

— Я не рождественская елка, — хмыкнула она. — И для хоровода вокруг меня вам как минимум не хватает Клариссы, — сказала, отметив прозвучавшие в собственном голосе ревнивые нотки.

— Да-да, нам пора идти, — спутник подхватил ее под руку, — искать Клэр, раз уж вы так по ней скучаете, — он бросил на Александру смеющийся взгляд и повел к входу в «Лидо»…

* * *

Коридоры и двери, повороты и лестницы, снова коридоры и опять двери. Александра едва поспевала за спутником, который шел на полшага впереди, показывая дорогу. Ступени вниз, еще одна дверь и вот они уже на улице в темном узком проходе между домами. Прошли в арку и сели в машину, за рулем которой сидел водитель в куртке с накинутым на голову капюшоном. Автомобиль сразу же сорвался с места.

— Мы от кого-то убегаем? — поинтересовалась Александра, с любопытством глядя по сторонам и пытаясь понять, где они едут.

— Кажется, вы говорили, что ничего не боитесь? — с усмешкой заметил Николя, наклонившись к ней. — Не передумали еще откусить запретный плод? — спросил по-французски.

— Не боюсь и не передумала, — уверенным голосом ответила Александра, тоже перейдя на французский. — Разве вы забыли, что в каждой женщине есть частица Евы? Предстоит только прояснить, вы, мсье Николя, змей-искуситель или Адам? — она откинулась на спинку сиденья, решив не тратить больше усилия на ориентирование на местности.

— А вам как бы хотелось? — Николя вдруг прикоснулся к ее ладони, лежащей на сиденье машины.

— Мне, кстати, это тоже интересно, — сказал вдруг водитель голосом Клариссы. — Ведь если мсье Николя окажется змеем, то мне придется играть роль Адама, но род человеческий в этом случае точно не продолжится, — засмеялась она. – Если же мсье Николя — Адам, то получается — я змей-искуситель?

— Вы, наверное, хотели сказать, змея? — уточнила Александра и высвободила руку.

— Между прочим, Клэр, в Библейской истории был еще один персонаж, — добавил Николя. — Лилит.

— Но все об этом предпочитают молчать, — многозначительно сказала Кларисса.

Александра отвернулась к окну, во-первых потому, что про Лилит ничего не знала, а во-вторых, у нее просто слегка испортилось настроение.

Ехали недолго, хотя и петляли по улочкам и переулкам. Кларисса все время поглядывала в зеркала заднего вида и даже пару раз притормозила, пропуская вперед машины. Наконец, они выехали на набережную Сены и остановились, выключив свет.

— Вот и приехали! — сказал Николя и, наклонившись вперед, шепнул что-то на ухо помощнице, которая молча кивнула.

Выйдя из машины, Александра огляделась. Вдали возвышался темный величественный силуэт храма, очень похожего на Нотр-Дам, над которым, прикрываясь рваными облачками и явно стараясь стать незаметной, висела бледная, словно припудренная, луна.

«Стоило ли так крутить по городу, чтобы привезти меня в известное мне место?» — подумала Александра, провожая взглядом отъезжающую машину.

Они по ступенькам спустились к реке, пахнущей прохладной сыростью, сели в лодку, на корме которой сидел человек в темной куртке с капюшоном, накинутом на голову. Лодка отчалила и поплыла по темной воде на другую сторону реки, а потом вдоль берега, прячась от света фонарей в тени набережной, пока не причалила к узенькому парапету.

— Держитесь за меня, — сказал Николя, проворно выскочив из лодки и протягивая Александре руку. — С непривычки в темноте можно оступиться, — потянул спутницу к себе наверх. Дождался, когда лодка отплывет, пошарил рукой по каменной облицовке набережной, и вдруг исчез в открывшемся узком проеме.

— Идите сюда! — услышала Александра приглушенный голос и последовала за спутником. Небольшая дверь, облицованная снаружи камнем, закрылась, оставив за собой шум большого города. Николя включил карманный фонарик, выхвативший из темноты каменные своды подземного хода.

— Осторожно, здесь ступени, — посветил фонарем под ноги спутнице, — их почти не видно, можно упасть, — крепко взял ее за руку и повел за собой.

Шли долго. Неширокий подземный ход в рост человека был почти прямым. Луч фонаря лишь на мгновения выхватывал углубления по бокам, не позволяя понять, ниши это или ответвления. Запах сырости и плесени исчез уже через несколько минут после того, как они удалились от реки. Неровные и выщербленные камни под ногами заставляли Александру невольно поднимать ноги выше обычного и сожалеть, что все-таки надела мокасины, а не кроссовки.

— Где мы сейчас? — тихо поинтересовалась она.

— Под островом Ситэ, — сказал Николя.

— В Москве под Кремлем, насколько мне известно, тоже есть подземный город, планы которого утеряны, — сообщила Александра.

— Да, я тоже кое-что читал в Интернете про подземные путешествия московских диггеров, — Николя посветил фонарем вправо.

Они свернули в боковой проход, потом повернули еще раз и оказались у кованой решетки с мощными прутьями. Николя провел рукой по стене, надавил на какой-то камень, и через мгновение дверь ожила: что-то шелкнуло, заскрежетало и послышался металлический звук отпираемого запора. Николя толкнул решетку, которая открылась с недовольным стоном, пропустила гостей и снова закрылась с тюремным лязгом. Показалось, что навсегда. И снова проход, уже более просторный. Луч фонаря раздвигал пространство, выхватывая светлые каменные стены, с черными подпалинами в местах, где вероятно раньше крепились факелы. Наконец, дошли до раздвоения в виде буквы «Т». Луч света выхватил на стене уже знакомый Александре рисунок: крест, опирающийся на полумесяц.

— Пришли, — сказал Николя, повернул направо и остановился в тупике у глухой стены с изображением квадрата, разделенного на несколько равных частей, в каждой из которых была написана цифра, а вверху каждой части имелось круглое отверстие.

— Кажется, это тупик, — нарочито весело сообщила Александра, недоуменно глядя на спутника. — Заблудились? — спросила сочувственно.

— Не думаю, — улыбнулся тот.

— А что означает этот квадрат с дырочками? — спросила она и протянула руку к одному из отверстий.

— Осторожно! — вскрикнул Николя, хватая ее за руку.

— Что такое? — Александра отступила на полшага. — В дырочках живут зубастые чудовища?

— В дырочках живут… гильотинки, — пояснил он, не отпуская ее руку. — Этот квадрат — старинный кодовый замок к двери, за которой собственно и находится то, ради чего мы пришли. Но это не просто замок, а ловушка, которая оставит без руки любого, кто не знает код.

— Кодовый замок? — переспросила Александра с недоверием. Высвободила руку и потерла кисть.

— Да-да, именно замок, — подтвердил Николя. — Взгляните, — отошел на несколько шагов, чтобы луч света осветил стену целиком, — на рисунке числа с одного до девяти расположены по принципу «магического квадрата», представляющего собой матрицу с тремя столбцами и тремя строками.

— Ой, я знаю! Это похоже на магический солнечный квадрат.

— Магический, но не солнечный, — уточнил Николя. — Сумма чисел в каждом столбце, каждой строке и по диагоналям этой матрицы равна пятнадцати, а в солнечном — сто одиннадцати.

— Действительно, пятнадцать, — подтвердила она, быстренько сложив в уме цифры. — И вы знаете код? Впрочем, глупый вопрос, конечно, знаете, если привели меня сюда.

— Код написан вон там, — повернулся Николя в противоположную сторону и осветил фонарем глухую стену с изображением шестиконечной звезды.

— Символ веры иудеев — код к замку? — с удивлением спросила она.

— С чего вы взяли, что это «Звезда Давида»? — недоуменно спросил Николя. — Символом иудаизма звезда стала лишь с середины восемнадцатого века. А до того звезда, образованная соединением двух равносторонних треугольников, направленных один острием вверх, а другой — вниз, всегда называлась «Звездой Гермеса». Того самого, который Трисмегист, то есть Трижды величайший. Он же древнеегипетский бог мудрости — Тот. Кстати, знаете, что означает имя Гермес?

— Памятуя о ваших предыдущих пояснениях, могу предположить, что имя означает… «Храм», а «ис» — вероятно, греческое окончание? — вопросительно посмотрела на спутника.

— Вероятно, — согласился Николя. — Однако же Эдуард Шуре — автор книги «Великие посвященные» еще в начале прошлого века заметил, что «ис» в именах означает «египетское посвящение».

— Хм, может поэтому наши старообрядцы по традиции пишут имя Иисус с одним «и»?

— Возможно, — сказал Николя.

— А код? — нетерпеливо спросила Александра, которой было не очень уютно стоять между двух тупиков в замкнутом пространстве. Во всяком случае, в голове появились знакомые неприятные ощущения. — Вы сказали, что звезда скрывает код.

— Да-да, — подтвердил Николя. — «Звезда Гермеса» имеет много скрытых значений. Одно из них — числовое. Треугольник острием вниз — арабская цифра 7, треугольник острием вверх — цифра 8, плюс шесть сторон треугольников. Получается 786. Это и есть код замка. Кстати, если в арабскую фразу «Во имя Бога всемилостивого и милосердного» подставить цифровые значения букв, исходя из буквенно-цифровых соотношений по системе, которая называется «абджад», и последовательно сложить их — тоже получится число 786. Ну, теперь сможете сами открыть?

— Я не помню, — замялась та, — вы что-то говорили про «остаться без руки», или я не так поняла?

— Да-да, — поспешно согласился Николя. — Вашей здоровой рукой мы рисковать никак не можем.

Александра понимающе кивнула, подумав, что гипсовая повязка неожиданно оказалась полезной.

— А то не с чем будет сравнить… — добавил он.

— Что сравнить? — немедленно поинтересовалась она, но Николя будто не услышав, запустил руку по локоть в отверстие в квадрате с цифрой семь в середине правого вертикального ряда. Послышался щелчок.

— Та-ак, — протянул Николя, на лбу которого все же выступили капельки пота.

«Видно все же беспокоится из-за возможности сбоя в древнем механизме», — решила Александра.

— Теперь — восьмерка, — запустил руку в отверстие в нижнем левом углу квадрата. Снова послышался щелчок. — А теперь «шестерка», — его рука исчезла в дыре в правом нижнем углу.

Массивные камень посередине коридора, на котором был изображен символ Исиды, дрогнул и медленно отполз во внутрь.

— Прошу, мадам! — Николя галантно указал рукой в сторону открывшегося прохода…

* * *

— Досточтимый Магистр, лодочник отвез их к входу, — хрипловатый голос в телефонной трубке звучал виновато и обескураженно.

— Хочешь сказать, что граф повел гостью в крипту? — грузный мужчина с одутловатым лицом, раздраженно стукнул ладонью по рукояти массивного кресла с высокой резной спинкой, поручни которого были украшены оскаленными львиными головами.

— Думаю, что повел.

— И нарушил заповедь внутреннего круга. Только посвященного он может ознакомить с таинством, непосвященный не должен этого знать, иначе жизнь его укоротится…

— Может быть, граф считает, что русская сможет пробудить богиню?

— Это дело внутреннего круга, а не одного графа. И он это знает… Они могут выйти только через часовню. Отправляйся туда. Сам знаешь, что надо делать…

— Я все понял, досточтимый Магистр. Не беспокойтесь…

* * *

«До тайны осталось лишь несколько шагов», — немного волнуясь, подумала Александра, войдя в темный проем, манивший давними детскими фантазиями, рожденными книгой о Томе Сойере. Правда, в книге был еще зловещий индеец Джо, но об этом думать сейчас не хотелось. Тем более что индеец все-таки был вымышленным книжным злодеем.

За массивной двустворчатой деревянной дверью со старинными коваными петлями, которая, судя по тому, что Николя, отодвинув щеколду, толкнул ее сразу, без обычных предосторожностей, не таила ловушек, открылось небольшое, похожее на сводчатый склеп, помещение. Николя щелкнул зажигалкой и поднес огонек к свечам на каменной тумбе, похожей на алтарь. Свечи разгорались неохотно, словно не желая пробуждаться от сладкого сна, но потом начали весело потрескивать, источая медовый аромат, и, наконец, замерли, превратившись в огненные лепестки, осветившие склеп и нишу, в которой… — Александра сделала шаг вперед, чтобы получше разглядеть — в которой лежала сделанная из светлого камня изящная кисть женской руки с чуть разомкнутыми пальцами, а рядом — белый мраморный цветок с отколотым лепестком, похожий на лотос. Александра, бросив вопросительный взгляд на спутника, который чуть заметно кивнул, шагнула вперед и осторожно провела пальцами по отполированному камню, еще раз посмотрела на Николя и, заручившись его молчаливым согласием, осторожно взяла мраморную руку и положила себе на ладонь. Пальцы живой и каменной руки переплелись, и Александра ощутила неожиданное тепло, исходившее от камня, а потом легкое жжение между бровями. Недоуменно поморщила лоб, но жжение не прошло, а в глубине ниши появился неяркий столб голубоватого света, и в нем словно прорисованное тонким лучом мерцающее изображение женской фигуры с накидкой на голове, сотканной из множества крошечных звездочек-огоньков. Александра ошеломленно замерла, как завороженная наблюдая за полупрозрачной фигуркой, которая подрагивала и переливалась, и оттого казалось живой. Складки легкой накидки слегка колыхались в отсвете пламени…

— «Я есть все, что было, есть и будет… — тихий голос послышался, а может, возник у нее в голове. Краем глаза заметила, что Николя замер в восхищенном благоговении, вытянув полусогнутые руки ладонями вперед в сторону ниши. — Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит… — снова донесся до нее тихий голос. — Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя… — Александра боялась пошевелиться, чтобы не вспугнуть видение — одно из тех, рассказы о которых слышала от пациентов. — Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь… — Александра, все еще отказываясь верить происходящему, неотрывно смотрела на фигурку, ожидая, что будет дальше. Свечение вдруг потемнело до синего цвета. — Все люди лица скрывают, боятся взглянуть друг на друга… — голос стал тревожным. — Жадность во всех сердцах, не на кого положиться… Повсюду день начинается со лжи… С кем говорить мне теперь?… говорить мне теперь… мне теперь… теперь… — звуки заметались, отражаясь от каменных поверхностей и впитались в стены. Силуэт на мгновение стал ярче, а потом начал меркнуть и исчез, будто растворившись в нише…

— «С кем говорить мне теперь», — шепотом повторила Александра и бережно положила мраморную руку на место.

— Вы что-то сказали? — услышала голос Николя.

— Что это было? — не отвечая на вопрос, вполголоса спросила у спутника, который продолжал стоять в той же благоговейной позе.

— О чем вы? — спросил тот с недоумением.

— Вы что ничего не видели и… не слышали? — посмотрела недоверчиво.

— А вы? — взгляд Николя был серьезен.

— «Все лица скрывают, боятся взглянуть друг на друга, — начала повторять Александра услышанные слова. — Жадность во всех сердцах, не на кого положиться. Повсюду день начинается со лжи. С кем говорить мне теперь?» — закончила, напряженно вглядываясь в лицо спутника и пытаясь понять, тот действительно ничего не видел, или все-таки лукавит?

«Почему я сказала все по-русски? — подумала она изумленно. — Разве она говорила на русском? И говорила ли вообще? Но я же слышала…»

— О-о! — воскликнул Николя. — Вы что ж, читали «Беседу разочарованного со своей душой»? — его взгляд оставался по-прежнему напряженным и очень внимательным.

Заметив удивление на лице Александры, пояснил:

— То, что вы протситировали, есть кусочек из тайных речений древнего египтянина Ипуера — писца фараона. Папирус был найден в некрополе Саккара.

— Никакого Ипуера здесь не было…— растерянно пробормотала Александра. — Это сказала мне… она…

— Так вы видели… Ее? — голос Николя дрогнул.

Александра, ничего не ответив, отошла на шаг и прислонилась к стене. Ноги противно дрожали и голова кружилась.

— Вы ее видели… — уверенно сказал Николя. — Так и должно быть. Все правильно…

* * *

Александра сидела на каменном полу, обхватив плечи руками. В тишине едва слышно потрескивали свечи, отбрасывая подрагивающие отсветы на стены крипты, отчего казалось, что и сами стены подвижны и живы. Николя стоял напротив, молча наблюдая за ней.

«Это бред, — убеждала она себя. — Дурацкая игра воображения. Нехватка воздуха в замкнутом пространстве вызвала галлюцинации».

Николя, лицо которого расслабилось, как у человека, успешно выполнившего сложную и очень важную работу, провел тыльной стороной ладони по лбу.

— Все-таки получилось! Вы ее видели! — в его голосе слышалось торжество.

Александра — опустошенная и смятенная, потерла плечи ладонями.

— Хотите воды? — спросил он, уже извлекая из кармана куртки небольшую флягу и отворачивая крышку.

Александра молча протянула руку и сделала несколько глотков.

— Как вы себя чувствуете? — обеспокоено спросил он, опустившись на корточки и заглядывая ей в лицо.

— Нормально, — соврала она. — Еще немного посижу — и будет совсем хорошо, — добавила неуверенно. — Поговорите со мной, Николя. Расскажите… про Черную Мадонну, — попросила она только для того, чтобы он говорил, все равно о чем, лишь бы отвлек ее от путанных мыслей, мечущихся в голове. Пожалуйста, Николя. Вы обещали.

— Хорошо, — он опустился рядом на каменный пол, — раз обещал, придется рассказать, — его губы дрогнули в улыбке. — Тем более, что обстановка располагает, — обвел рукой крипту. — Полумрак, свечи, запах тайны… Черная Дева, или Черная Мадонна… — начал было он, но прервался. — Вы правда нормально себя чувствуете? — обеспокоено глянул на Александру, которая опустила голову на колени.

— Все в порядке, Николя, рассказывайте же! — потребовала она.

— Можно я буду иногда говорить по-французски, а то очень много трудных слов? — он притронулся к ее плечу.

— Да, — тихо ответила она, непроизвольно отметив, что ей приятно это успокаивающее прикосновение.

— Это очень давняя история, в которой зачастую трудно отделить правду от вымысла и намеренной лжи. Когда произносят имя «Черная Мадонна», — он прислонился к стене и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, — всех завораживает таинственное слово «черная», от которого веет магическим, чуть ли не колдовским или, по крайней мере, алхимическим духом… — вдруг закашлялся и торопливо отпил глоток воды из фляги. — Так вот, в течение многих веков во Франции в тайных комнатах подземелий и храмах стояли статуи Исиды, окруженные особенным почитанием. Некоторые сохранились до сих пор. В Шартрском соборе их две — «Подземная Богоматерь» в крипте и «Богоматерь-защитница» — в самом храме, в нише, — взглянул на Александру, проверяя, слушает ли, — в Нотр Дам де-Пюи есть изумительная статуя в виде треугольника, образованного за счет одежды, которая разрисована гроздьями винограда и снопами пшеницы — символами Исиды и своего рода евхаристическими символами вина и хлеба.

Александра слушала невнимательно, все еще не в силах выйти из полуоглушенного состояния. После всего увиденного рассказ о Черной Деве вряд ли мог поразить, хотя именно за этой тайной она отправилась в подземелье, но незнакомое слово пропустить не смогла.

— Что такое евхаристический символ? — почти безразлично спросила она.

— Евхаристия? — Николя перешел на русский. — Слово переводится с греческого, как «благодать». «Евхаристический» означает: связанный с таинством святого причас-чения, сама протседура которого, между прочим, стала одной из причин раскола христиан на западных и восточных. Католики причас-чаются только пресным хлебом, а православные дрос-жевым хлебом…

— …и вином, — вставила Александра, — которые есть тело и кровь Христова, — добавила она, — которыми угощают верующих священники. Хотя, — она подняла голову, — если честно, звучит страшновато. Но не могу не заметить, — вдруг оживилась, — православные, похоже, ближе к древним традициям, чем католики, — сказала почти гордо.

— Зато католиков в пять раз больше! — улыбнулся Николя, обрадованный ее возвращением к привычной манере разговора.

— А мусульман больше, чем католиков! — все еще нехотя отпарировала она.

— А я, между прочим, не католик, — небрежно заметил Николя, что требовало ее признания в том, что она не мусульманка, и это была бы ничья.

Она задумалась, потому что готового аргумента у нее не оказалось, а Николя бесцеремонно воспользовался заминкой, сказав, что Черная Дева есть в монастыре Монсеррат в Барселоне, в соборе Нотр-Дам-де-Конфессион, в Рокамадуре, Нотр-Дам — де-ла-Сите в Кампере и еще во многих храмах Европы. — Хотите спросить, почему все-таки «черная»? — увел разговор еще дальше от спора.

Александра кивнула.

— Это есть еще одна очень давняя история, — сказал интригующим тоном.

— Ну, так рассказывайте! — она постепенно приходила в себя. — Я, между прочим, никуда не спешу. Надеюсь, вы тоже? — глянула с полуулыбкой, понимая, что такой вопрос, заданный молодой женщиной молодому мужчине обычно не предполагает возражений. — По крайней мере, здесь, — обвела рукой вокруг, — нам никто и ничто не помешает… и не будет отвлекать… — заметив лукавых чертиков, промелькнувших в глазах Николя, поспешно добавила, — от разговора.

— Придется начать с происхождения слова «алхимия», — он, чуть улыбнувшись, отвел глаза, — она же — зловес-че звучас-чая в устах инквизит-сии «черная магия». Никогда не думали, почему магия — «черная»? — глянул вопросительно.

Александра покачала головой.

— Объяснение уходит корнями в глубь веков, — продолжил Николя, снова перейдя на французский. — Считают, что слово «алхимия» произошло от древнего названия Египта, которое звучало как «Кеми», а с арабским артиклем превратилось в «Ал-Кеми», и означало буквально «черная страна» или «черная земля». Черная земля — это земля вокруг Нила после разлива: земля Осириса, в отличие от пустыни — земли Сетха. Другими словами, «алхимия» изначально означало «черная страна», то есть «Египет» или «египетский». Поэтому тайные знания, которая пришли из «черной страны», мудрость и истина от Гермеса Трисмегиста или древнеегипетского бога Тота — бога в образе павиана или ибиса, и других богов древнеегипетского пантеона, стали называть «черная» или «египетская» наука. Я не очень ясно говорю? — вопросительно глянул на Александру, которая молча вскинула руку, давая понять, что все в порядке. — Вот именно здесь и спрятано, — продолжил Николя, — объяснение имени «Черной Мадонны», особо почитаемой в средневековой Европе… и современной тоже. Если сказать просто, «Черная Мадонна» — есть «Египетская Мадонна». А «Египетская Мадонна» — есть великая богиня Исида. Она сама с сыном Хором послужила прообразом христианской Мадонны с младенцем Иисусом на руках. Отсюда же легко появляется объяснение «черным девам», известным в средневековой Европе. «Черные девы» — есть «Египетские девы», то есть жрицы Исиды. Позже, когда начались гонения на древние верования, люди стали делать статуи Богоматери темного цвета и рисовать иконы с темным лицом, чтобы скрыто показать связь с Исидой, которая есть истинная и мудрая.

— Как все просто! — воскликнула Александра.

— Истина не бывает сложной, — перешел на русский Николя, снова достал флягу и отпил глоток воды. — Потому что истина — всегда одна.

— А правда, как говорят в России, у каждого своя, — сказала Александра.

— Да-да, — закивал головой Николя, — все правильно. Но истина проявляется в виде правды и лжи.

— Или «кривды», — уточнила Александра, на память которой пришло название прочитанной в детстве старинной египетской сказки «О правде и кривде».

— «Кривда» от слова «кривой»? — спросил Николя.

Александра кивнула.

— Вот-вот, именно поэтому я очень люблю русский язык! — заулыбался он. — Хотя и не очень правильно произношу некоторые слова.

— Главное, чувствовать их смысл, — сказала Александра. — В русском языке есть оттенки и полутона, которые раскрывают тайный смысл сказанного и умысел говорящего. Надо только уметь слышать и знать истинные изначальные значения слов.

— Слова породили ложь, — сказал Николя. — Если бы все люди умели читать мысли друг друга…

— Тогда день повсюду не начинался бы со лжи, — задумчиво продолжила Александра.

Отдаленный звук, похожий на металлический щелчок, заставил ее вскинуть голову и вопросительно посмотреть на Николя.

— Похоже, в подземелье разгуливают призраки? — попыталась улыбнуться она.

— Здесь есть только два призрака: вы и я, — отшутился Николя, хотя в его глазах появилась тревога. Он поднялся, подошел к выходу из крипты, прислушался и вернулся обратно.

— Мне так нравится говорить с вами, Александра, — сказал он с печальной улыбкой. — И наверное когда-нибудь я буду вспоминать эту ночь с сожалением…

Александра удивленно вскинула глаза.

— …потому что не все успел вам рассказать, — засмеялся он. — Кстати, — он снова опустился рядом с ней, — богиня изображалась на печати во времена Наполеона Бонапарта, который совсем не случайно провел несколько часов в камере Великой Пирамиды в Гизе…

— …а потом французские солдаты изуродовали лицо Сфинкса пушечными ядрами, — язвительно добавила Александра.

— Это неправда! — горячо возразил Николя. — Сфинкс был изуродован фанатиком по имени Мухаммед Эль-Дар еще в четырнадцатом веке. Именно он забрался на Сфинкса и молотком принялся крошить его лицо. Ему помешали местные жители, которые стащили его вниз и убили прямо у подножия Сфинкса. Сожгли заживо, — уточнил он. — Но Сфинкс все равно не простил. По преданию именно тогда началось наступление песка на плато Гиза.

— Между прочим, — Александра вспомнила рассказ Онуфриенко, — пирамида, которую все называют Великой, на самом деле называлась «Светочи», — сообщила она.

— Откуда вы знаете? — удивленно повернулся к ней Николя. — Настоящее название очень мало кто знает.

— Просто знаю, — небрежно ответила Александра. — А здесь — Александра указала на нишу, — разве не было статуи Исиды?

— Здесь тоже была, — сказал Николя. — Там, — указал рукой вверх, — была большая, а здесь — маленькая.

— Там, это где? — спросила Александра.

— Разве вы не поняли? — удивился он. — В Нотр-Дам. В шестнадцатом веке верхняя статуя была разрушена. Но тайные жрецы и жрицы Исиды сохранили фрагменты, и рука Исиды, — указал на мраморную кисть руки в нише, — есть один из этих фрагментов. Другие же были разнесены служителями богини по разным странам Европы. Тогда же они приняли решение, наверное, из-за безопасности, забрать маленькую статую отсюда и отправить в Британию. Настоятель храма не хотел так делать, но это было не в его власти. Он очень сильно переживал. И тогда во сне ему явилась Исида и сказала: «Не бойся, я навсегда останусь здесь, и всегда буду хранить вас. Только не забывайте обо мне. Я ведь не только Богиня, я — женщина, а мы, женщины, не прощаем забвения».

— Не прощаем! — подтвердила Александра.

— Так говорит старое предание, — сказал Николя, будто оправдываясь — Старый настоятель поверил, что статуя останется на месте и что никто не тронет ее. Но так не случилось. Статую увезли. И он чуть не умер от горя. А через месяц, немного придя в себя, спустился сюда, к этому вот месту, встал на колени перед пустой нишей и стал плакать и молиться. И тогда случилось чудо: изображение Исиды появилось здесь— в крипте под собором! А статуя, которую забрали, бесследно исчезла вместе с кораблем, на котором ее везли через Ла-Манш. Вы еще не устали от моих историй? — смущенно посмотрел на Александру.

— Нет, Николя, вы, напротив, мне очень помогаете сейчас привести мысли в порядок, — она благодарно провела ладошкой по его руке, а он накрыл ее своей ладонью и удержал.

— Похожая история повторилась много позже, — продолжил Николя. — Один богатый человек решил подарить дочери на свадьбу статуэтку Исиды, которую с помощью подкупа похитил из храма, стоящего под Лондоном. Так вот, на свадьбу он отправился на корабле, который тоже не доплыл до места назначения. Его название — «Титаник». Богиня не любит, когда нарушают ее покой. А эта крипта под Нотр-Дам, — он грустно улыбнулся, — последнее пристанище Богини в Париже. Об этом месте знают единицы. И теперь вы — одна из них. Но в последние годы никто из нас Богиню не видел… А вот вы… — он не закончил фразу. — Потому что были знаки… Кстати, — приподнял ее ладонь, — вы заметили, как похожи ваши руки? Значит, я не ошибся.

Заметив удивление в глазах Александры, пояснил:

— Я скульптор, поэтому сразу замечаю такие вес-чи, — неожиданно поцеловал ее ладонь.

— Когда мы пойдем обратно? — она высвободила руку. — Я уже могу идти. — Взглянула на часы. — Ого! Уже три часа.

— Когда захотите, но я… совершенно не тороплюсь, — улыбнулся Николя.

— Уже хочу, — решительно сказала она.

— Ваше желание для меня закон, — он встал и поднял Александру. Оба замерли. Лицом к лицу.

— Вы такая красивая, — дрогнувшим голосом сказал он, не выпуская ее руку. В его потемневших глазах был вопрос.

— Скажите, Николя, — она немного отстранилась, — а почему вы именно мне все это показали?

Вопрос, видимо, оказался неожиданным. Николя отвел взгляд, достал из кармана фонарик и включил его.

— Есть несколько причин, — собравшись с мыслями сказал он, — но, к сожалению, я не могу назвать все прямо сейчас, — нехотя отпустил руку Александры, повернулся к алтарю и стал задувать свечи, — но обещаю, вы это узнаете… совсем-совсем скоро.

— Надеюсь, это будет приятный сюрприз для меня, — Александра подошла к алтарю, затушила последнюю свечу и шагнула к выходу…

* * *

И снова коридоры, повороты, ступени вверх и вниз, и луч фонарика, как тоненькая ниточка, связывающая таинственный мир подсознания с сознанием, в котором все понятно, все разложено по полочкам, с которых так удобно, как известные книги, снимать нужные мысли, слова и эмоции.

— Мне кажется, мы здесь не шли, — обеспокоено заметила Александра через некоторое время, не обнаружив знакомую кованую решетку. — Мы заблудились?

— Отсюда нельзя выйти тем же путем, которым вошел, — пояснил Николя. — Смертельно опасно нельзя, — добавил он. — Так все здесь устроено…

* * *

…— Не понимаю, почему не открывается, — Николя в растерянности стоял возле небольшой, меньше человеческого роста металлической двери.

— Может быть, заперли снаружи? — предположила Александра.

— Замочная скважина есть только изнутри, — задумчиво сказал он. — Снаружи можно только подпереть.

— Может быть стоит позвонить кому-нибудь, чтобы открыли? — предложила Александра, намекая на Клариссу.

— Снаружи дверь не открывается, — повторил Николя. — Так задумано. Вход от реки, а выход только здесь. К тому же, отсюда мобильник не берет, — хмуро пробормотал он. — За дверью длинная лестница наверх, а здесь — мы под землей. Метров пятнадцать, — сказав это, он извлек старинный ключ из замочной скважины, осмотрел в свете фонаря, снова вставил, повернул и опять безуспешно толкнул дверь.

— Не понимаю, — озадаченно пробормотал он.

— А другого выхода здесь нет? Запасного или пожарного, для эвакуации людей? А то у меня завтра самолет в Москву, — жалобно протянула Александра. — Правда, только вечером, — добавила она, намекая, что пока еще не опоздала и у Николя еще есть время что-нибудь придумать.

— Я других ходов не знаю, — хмуро сказал он.

— А люди часто сюда ходят? — поинтересовалась она.

— Четыре раза в год, — Николя опустился на ступеньку у двери. — Они были здесь неделю назад. В день осеннего равноденствия.

— И когда будет следующий раз? — живо поинтересовалась Александра.

— В день зимнего солнцестояния. На Рождество.

— Не-ет, — она быстренько посчитала в уме, сколько осталось до ближайшей группы, — столько без воды и еды мы точно не продержимся.

Николя усмехнулся.

— И часто у вас тут такое случается? — нарочито беззаботным тоном поинтересовалась она.

— На моей памяти первый раз, — озабоченно ответил Николя.

— А что, — Александра придала голосу ласковую интонацию, — ваша Кларисса разве не будет беспокоиться, что нас так долго нет?

— Может и будет, только, если она даже сможет войти от реки, то окажется вместе с нами у этой вот двери, — он постучал кулаком по металлической поверхности, которая равнодушно поглотила звук.

Александра опустилась на ступеньку.

— Не расстраивайтесь, Николя. Зато успеете мне рассказать все, что хотели. И погасите пока фонарь, — подергала она спутника за рукав куртки. — Электричество надо экономить. А в темноте — думается лучше, — сказала с оптимизмом и обхватила себя за плечи. Только сейчас почувствовала, что в подземелье не так уж тепло. Николя понял и даже попытался снять свою куртку, но она его остановила, взамен позволив обнять себя за плечи. Некоторое время они молча сидели в полной темноте и тишине, прислушиваясь к собственному дыханию.

«Мертвая тишина — это, когда просто ничего не слышно, или когда уже в гробу? — спросила себя Александра, но решила пока не отвечать на этот вопрос. — Приключения — как в дешевом романе. Если Вадику рассказать — не поверит и засмеет… А Кузя расстроится… Жаль, конечно, если все так закончится. Я ведь и не жила еще совсем. Школа, институт, работа, диссертация…» — перечисление этапов жизни показалось ей удручающе коротким.

— Скажите, Николя, вы масон? — неожиданно для себя самой спросила Александра и почувствовала, что рука Николя, обхватившая ее плечо, немного напряглась.

— Почему вы так подумали?

— Вы такой… необычный. И знаете столько тайн, — решила она отшутиться.

— Которые открываю вам одну за одной, забыв о судьбе Моцарта? — чуть насмешливо сказал он.

— Ну и что? Рискуете жизнью ради дамы, — уточнила Александра. — Это благородно. Женщинам нравится.

— А вам?

— Николя, не увиливайте, признавайтесь. Может мы никогда уже и не выйдем отсюда и кому тогда будет нужен ваш секрет.

— Похоже, весь мир помешался на тайных обществах!

— А как же? Люди хотят знать, почему все происходит именно так, а не иначе, а если не могут чего-то понять — ищут скрытые силы.

— И за внешней атрибутикой не замечают истинные причины и цели происходящих исторических процессов.

— Что вы имеете в виду?

— Например, вот вы когда видите изображение человека рядом с тиглем, одетого в накидку, окруженного колбами и ретортами, вы кем его считаете?

— Алхимиком, — не задумываясь ответила Александра.

— Который что делает?

— Добывает золото или… философский камень.

— И что это означает?

— Ну, с золотом, мне кажется все понятно. Золото — оно и есть золото, — решила отшутиться Александра.

— А философский камень? И вообще, что такое алхимия?

— И что же такое алхимия? — ответила Александра вопросом на вопрос. — Никогда не задумывалась над определением. Скажите вы.

— Алхимия — общее название существующих в различных культурах систем преобразования человека. Человека! — повторил Николя. — А не способов добывания золота из других металлов.

— Если это так, тогда зачем нас обманывают?

— Все на самом деле объясняется просто. Религии Гермеса Трисмегиста, из которой собственно и вышла алхимия, проиграв войну с христианством за право быть мировой религией, стала считаться ересью и поэтому ушла в тень. И естественно была обречена на дискредитацию.

— Гермес Трисмегист — это, кажется, греческое продолжение древнеегипетского бога Тота? — уточнила Александра.

— Верно. Но герметизм оказал прямое влияние на учение гностиков — греческих философов при дворе Птолемеев в Египте. Правда, еще до завоеваний Александра Македонского в Египте появились еврейские общины. Вот с ними-то и вступили в спор греческие философы, но часто проигрывали, потому что раввины использовали в качестве решающего аргумента ссылки на некую Книгу. Когда же по приказу Птолемея Библию перевели на греческий язык — появилась знаменитая Септуагинта.

— Что это?

— Первая Библия на греческом языке, названная в честь семидесяти старцев, которые ее перевели.

— И что было дальше?

— Греческая цивилизация была ориентирована не на веру, а на познание — на Логос. Поэтому когда греки прочитали текст Книги, они решили, что иудеи все перепутали и молятся не тому богу. Гностики офиты при Птолемее стали поклоняться не богу Сафаофу, а Змию, который по-гречески именовался Офис. Змий Офис же являлся для них воплощением Прометея, который принес людям огонь знания.

— Хотя начиналось все с плода, сорванного Евой и Адамом с запретного древа познания Добра и Зла, — вставила Александра.

— Да-да, именно в отношении к добру и злу, к познанию и вере кроются основные противоречия герметизма, гностицизма и алхимии с иудо-христианским мировоззрением. По мнению гностиков, добро и зло взаимно притягиваются.

— «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? — по-русски процитировала Александра.

— Слова Мефистофеля? — уточнил Николя.

— Да. Кстати, я только сейчас поняла глубину высказывания.

— А вслед за гностицизмом пришли философские учения Платона и Аристотеля, — продолжил Николя. — Ересь офитов перешла в ересь персидского пророка Мани и стала основой манихейства. Из манихейства появилась ересь богомилов. А когда богомилы в двенадцатом веке переселились на юг Франции, возникла ересь катаров и альбигойцев, а в странах Востока — суфизм.

— А кстати, я подумала, — вспомнила Александра недавно прочитанную рукопись, — что учение нашего русского философа Владимир а Соловьева о Софии, пожалуй, продолжало традиции античных гностиков.

— Естественно! — согласился Николя. — Не случайно покойный папа Иоанн Павел II создал в Ватикане «Общество Владимир а Соловьева». Кажется, именно так называется.

— Николя, то, что вы рассказываете, безумно интересно, но… все-таки вы масон или нет? — напомнила Александра о своем вопросе.

— Нет, — чуть помедлив, ответил Николя. — Масонство — это всего лишь светская религия. Христианство — для бедных, масонство — для богатых и известных. А я… — служу Прекрасной Даме.

— Какая прелесть! Так вы продолжатель дела трубадуров? Обожаю сонеты! — воскликнула Александра.

— Можно и так считать, — ответил он и замолчал.

— И все же, что нам теперь делать? — грустно спросила она, возвращаясь к действительности.

— Пока не знаю, но обязательно что-нибудь придумаю, — нарочито уверенным тоном ответил Николя.

Они замолчали, вслушиваясь в тишину. Вдруг шуршание неподалеку заставило Александру насторожиться.

— Как вы думаете, Николя, здесь водятся крысы? — спросила она почти спокойно, как человек, который, естественно не боится вездесущих хвостатых тварей, а спрашивает просто так, из любопытства.

— Не знаю, я здесь ни разу не ночевал, — ответил он, но все-таки включил фонарь и направил в глубь бесконечного коридора.

Два изумрудных отсвета вдали подсказали, что какая-то живность здесь все-таки обитает. Живность не только обитала, но и жалобно мяукнула.

— Кошка?! — в один голос воскликнули они, вскакивая с места и мгновенно осознав, что если кошка сюда попала, значит…

— Кис-кис-кис! — никогда еще Александра не подзывала кошку с таким рвением.

— Спасибо, Великая Исида! — воскликнул Николя, воздев руки в том направлении, где должно было быть небо…

* * *

— Ваш приказ выполнен, досточтимый Магистр, — человек, одетый в черный траурный костюм, почтительно склонился перед мужчиной, восседавшим в похожем на трон резном кресле. — Дверца захлопнулась, точнее не открывается, — в его голосе послышалась усмешка.

— Что ж, пусть это послужит графу уроком. Завтра забери их оттуда и доставь ко мне. Впрочем, нет. Женщина мне не нужна. Можешь оставить ее там.

— Осмелюсь напомнить, мой господин. Она — русская. Ее будут искать.

— И что? — пренебрежительно поморщился магистр. — Кого-нибудь когда-нибудь там находили?

* * *

— Я поставлю памятник строителям многоярусных автостоянок! — Николя вытянул почти обессилевшую Александру из узкого проема и, тяжело дыша, опустился рядом на пол, присыпанный бетонной пылью. — И богине Басет, явившейся к нам в образе Мау.

— Да-да, — хмыкнула Александра, потирая ушибленный и ободранный локоть, — скульптурная группа «Заказчик, инвестор и генеральный подрядчик обсуждают план оптимизации налогообложения» будет выглядеть весьма концептуально. Сможете продать в Москве за большие деньги.

Николя рассмеялся и глянул с обожанием. Женщина, которая знает такие слова и не теряет присутствия духа в такой ситуации, невольно вызывает уважение.

— У меня, к счастью, достаточно денег для того, чтобы быть скульптором, который не работает на заказ, — небрежно сообщил он, демонстрируя наивную неосведомленность в вопросе о том, какие деньги может заработать в Москве скульптор, вписавшийся в правильную тематику.

Мелодичный звонок мобильника в кармане Николя ознаменовал возвращение в наземный Пориж.

— Да, Кларисса, — Николя прижал трубку к уху. Да, были некоторые проблемы. Пока точно не знаю, где мы. «Джи-Пи-Эс» там не работала. Сейчас посмотрю и перезвоню, — достал из другого кармана устройство определения координат и включил его.

Тореадорный призыв мобильника известил Александру о том, что в Москве о ней помнят.

— Привет, Кузенька, — сказала она нарочито сонным голосом и даже сделала вид, что зевает. — Как где? Сплю. Телефон в номере подушкой накрыла, чтобы не мешал. А сколько сейчас времени?.. Сколько? И ты звонишь мне в такую рань? В день, когда я могу спать, сколько хочу? — воскликнула возмущенно. — Все-все, не разгуливай меня. Когда проснусь, сама позвоню. Пока, — отключила мобильник.

— Надо отсюда выбираться, — Николя поднялся и протянул ей руку, помогая встать. — Мне кажется, вам в таком виде лучше не ходить в отель. Мы неподалеку от квартиры моего покойного деда, доставшейся мне по наследству, — сказал, глядя на экранчик устройства. — Я там редко бываю, и о ней мало кто знает, что немаловажно теперь, — сказал задумчиво. — К тому же, раз уж вы уже ночевали с видом на Лувр, вам будет приятно провести некоторое время в квартире с видом на Нотр-Дам. Просто для разнообразия, — улыбнулся он. — В общем, приглашаю вас к себе.

— Скажите просто, что вам не хочется со мной расставаться, — весело сказала Александра, отряхиваясь, и подумала, что ей, в общем-то, нравится, как все происходит и как неожиданно сбываются ее детские мечты об удивительных приключениях, которые, пожалуй, уже имеют привкус авантюры. Ну, так она этого и хотела.

* * *

— Досточтимый Магистр! Это кажется невероятным, но телефон графа работает! Он только что разговаривал со своей помощницей, — голос в телефонной трубке звучал обескуражено.

— Ты хочешь сказать, что они выбрались?

— Мы этого пока точно не знаем, но телефон работает.

— Выясняй. Я жду.

* * *

Они вышли со стройплощадки, провожаемые ошеломленным взглядом сонного охранника, который, скорее всего, принял их за загулявшую парочку привидений. Город еще спал. Позднее осеннее солнце не торопилось подняться над крышами домов, хоть небо уже украсилось бледным ореолом. Серый Нотр-Дам в зябкой утренней дымке казался огромным кораблем из потустороннего мира, ненадолго зашедшим в парижскую гавань, чтобы понаблюдать за многоголосой жизнью, да так и застывшим на приколе у причала. По безлюдной набережной Сены подошли к старинному дому из белого камня с ажурными балконами.

— Вот здесь жил мой дед, — Николя указал рукой на дом.

— Красивое место, — Александра посмотрела по сторонам, потом бросила взгляд на Николя, вдруг засомневавшись, стоило ли принимать приглашение.

— Сейчас приведем себя в порядок, позавтракаем, — Николя, заметив сомнения в ее глазах, крепко взял ее за руку и потянул по ступеням вверх к входной двери, — а потом решим, что делать дальше.

— Мне кажется, я создаю вам проблемы, — она остановилась у самой двери. — Вы, правда, уверены, что они вам нужны? — испытующе заглянула в глаза Николя, пытаясь прочитать правдивый ответ, хотя сама точно не знала, какой ответ хотела бы там увидеть.

— Я еще никогда не был так уверен, что именно этого хочу! — воскликнул он, не выпуская ее руку и набирая номер на кодовом замке входной двери.

— Мадам! — вдруг услышала Александра голос за спиной и, обернувшись, увидела невесть откуда взявшуюся седую цыганку, обнажившую в улыбке белые не по годам зубы. Лицо цыганки показалось ей знакомым.

— Не пожелает ли мадам, чтобы я погадала достопочтенному мсье? — цыганка указала взглядом на Николя.

— Нет! — нахмурился он и сделал попытку войти в дом, но был удержан Александрой.

— Почему? Не верите в эти фантазии? — насмешливо спросила она.

— Напротив, слишком верю, потому не хочу искушать судьбу, — ответил он и снова попытался войти в дом.

— Прошу вас, Николя! — Александра придержала спутника за рукав. — После сегодняшних ночных приключений мне очень даже хочется, чтобы нам кто-нибудь погадал. В виде эксперимента. Ну же, прошу вас!

— Хорошо, — он неодобрительно покачал головой и, повернувшись к цыганке, протянул ладонь, которую та взяла осторожно, как хрупкий предмет, который боязно повредить.

— Ты древнего рода, я вижу, — сказала напевно, внимательно рассматривая линии.

Снисходительная усмешка, скользнувшая по лицу Николя, говорила, что, по его мнению, об этом можно было догадаться не только по руке.

«Во всяком случае, не по теперешней одежде», — опустила Александра смеющиеся глаза.

— Много тебе дано, — продолжила гадалка, — потому много предстоит отдать, — слегка сжала его ладонь, чтобы линии стали виднее. — А вот здесь, — указала пальцем в точку на ладони, — вижу опасность, — встревожено глянула черными колдовскими глазами. — Совсем близко.

Николя нахмурился.

— Береги ту, которая рядом, — указала взглядом на Александру. — Она истинная, — повторила уже услышанную накануне вечером фразу, и сразу напомнила Александре о бродячей колдунье в шутовском колпаке.

— Откуда опасность? — сухо спросил Николя. — Говори же! — сжал пальцы гадалки.

— Сам знаешь, откуда. Не все хотят перемен, — сказала она загадочную фразу, которую Николя, видимо, понял, потому что выпустил ее руку и отстранился. — А жизнь людская коротка, — с грустной улыбкой проговорила гадалка. — Потому, спеши жить — никто не знает, сколько кому осталось, — глянула печально.

— Даже вы, мадам? — серьезно спросил Николя.

— Даже я, — опустила она глаза. — Маги лишь обозначают дороги. Выбирать путь — собственное дело человека. Потому древние и говорили: «Живи сегодня»…

* * *

— Красиво, — Александра отошла от окна гостиной, за которым виднелись каменные кружева Нотр-Дам, уже освещенные скупым на тепло осенним солнцем.

— Располагайтесь, мадам, — Николя указал взглядом на строгий, в английском стиле диван. — Я сейчас разожгу камин, чтобы стало уютней, — взял с каминной полки коробок, чиркнул спичкой и наклонился, поджигая дрова.

Александра и опустилась на край антикварного дивана — жесткого и неприветливого, всем своим надменным видом показывавшего, что он не какой-то там легкомысленный пуфик или безродная кушетка, на которой позволительно бесцеремонно развалиться в домашнем халате, и уж тем более не деревянная скамья в пивном баре, а что он — мебель важная и солидная и на нем пристало сидеть чинно и непременно с прямой спиной, как и положено в приличном доме.

— Кстати, — Николя повернулся к гостье, — мне отец говорил, что в старые времена на Руси тсыганок «фараонками» называли. Очень точно, между прочим. Карты «Таро» ведь они принесли, — сказав это, присел на корточки и подул на огонек, наблюдая, как веселый язычок пламени побежал вверх по древесной коре, которая, обреченно вздохнув, выпустила скупую струйку сизого дыма. — Сейчас будем завтракать. В этом доме на всякий случай всегда есть запасы еды для гостей.

— Большие? — немедленно поинтересовалась Александра, которая после пережитых волнений уже ощущала в себе готовность к завтраку.

— Думаю, на двоих хватит, — улыбнулся Николя, но заметив разочарование на лице гостьи поспешил уточнить, что имел в виду на пару месяцев, а если сесть на диету, то и на все три.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказала она .— Я хотела бы умыться и привести себя в порядок, — вопросительно взглянула на хозяина, который с кочергой в руках выжидательно застыл у камина, наблюдая за несмелыми язычками пламени. — И одежда в пыли, — обратила внимание Николя на жалкий вид своих когда-то синих брюк.

— Конечно, конечно! — воскликнул Николя, немного смутившись. — Простите, Александра, я сам должен был предложить. Ванная направо по коридору, третья дверь. Халаты в шкафу. Берите любой по размеру. Через час придет прислуга и отнесет одежду в чистку. Можно было бы что-то купить, но магазины пока закрыты. Хотите, чтобы я вас проводил? — глянул вопросительно.

Александра помотала головой и отправилась в ванную — огромную, светлую и строгую как операционная, в которой каждый предмет и инструмент лежит на своем — раз и навсегда определенном месте. Включила воду, скинула одежду и подошла к старинному зеркалу с потемневшими краями.

«И что такое Николя во мне увидел? Что во мне такого удивительного? — думала она, рассматривая себя будто впервые. — Странно все это. Еще и Кларисса: смотрит то ли с благоговением, то ли с желанием затащить в постель. А я обычная, — притронулась кончиками пальцев к лицу, — припудренная цементной пылью женщина, — откинула волосы, провела руками по шее, плечам и бедрам. — Конечно, правильные черты лица, гладкая кожа, красивые волосы делают женщину привлекательной, — повернулась вполоборота, отметив, что изгиб спины в общем неплох и вообще — фигура вполне приличная, худенькая, пропорциональная, вполне подходит для журнала „Плейбой“, — усмехнулась собственным смелым мыслям, — особенно учитывая внешний вид «красоток», заполонивших его страницы в последние годы, многим из которых даже мастерство фотографов и компьютерная обработка не помогают».

Показалось, что отражение вглядывается с интересом.

— Но истинная красота, — приблизила лицо к зеркалу, — таится в блеске глаз и свете, исходящем изнутри, — сказала вслух и вздохнула, как всякая женщина, втайне мечтающая именно о такой любви.

Отражение согласно кивнуло.

«Блеск — от страсти, а свет — от любви, потому что любовь — дитя души, а страсть — порождение тела», — неожиданно пришла в голову чужая — уж слишком поэтическая мысль. В том, что мысль чужая, сомнений почти не было, потому что следом за ней прибежала другая о том, что любовь и страсть вечно идут рядом и тянутся друг к другу, но в месте их соприкосновения почти всегда возникает ожог.

Отражение болезненно поморщилось и глянуло строгими мамиными глазами.

— Ну, что смотришь? Не нравлюсь? — с вызовом спросила она у зеркала и скорчила гримасу.

Отражение поспешило ответить тем же.

— Не нравится — не смотри! — сунула руку под струю воды и стряхнула на зеркальную гладь.

Отражение не отвернулось и даже не моргнуло.

— Что хочу, то и делаю! — заявила Александра категорично. — И не делаю того, чего не хочу! Вот так! — отошла от зеркала и шагнула в ванну…

…Когда Александра, закутанная в длинный темно-синий — но явно не мужской халат, что вызывало естественные вопросы, которые задавать неудобно, вернулась в гостиную, дрова в камине уже разгорелись. Поленья весело трещали, щедро одаривая комнату теплом. Чопорный диван обиженно насупился, пренебрежительно разглядывая подушки с ярким восточным рисунком, разбросанные по его поверхности и разрушавшие церемонную атмосферу и строгий викторианский стиль, на страже которого он неусыпно стоял уже столько лет. Утешением для него мог служить только стол, сервированный на двоих: с белоснежными салфетками, хрустальными бокалами, серебряными ножами и вилками, и, главное, тарелками и чашками с гербом.

Александра подложила подушки под спину и с удовольствием откинулась, впитывая расслабляющее тепло камина и ощущая удивительную спокойствие, которым, были пропитаны стены и интерьер гостиной. Оглядела комнату. Строгий стиль. Старинные напольные часы, размером со шкаф, размеренно и равнодушно покачивают медной головой маятника, намекая, что именно они управляют временем, а разницу между сутками и столетием замечают только люди, которые времени подвластны. На стене возле камина — два портрета. На первом — приятный мужчина средних лет, а рядом… Александра поднялась с дивана и подошла ко второму портрету, на котором была изображена прелестная молодая женщина лет двадцати пяти, в простом, но изысканном платье, обнажавшем руки и шею, с волосами, остриженными по моде Серебряного века, с мягкими чертами лица и неожиданно жестким взглядом, в котором художник сумел передать затаенную боль, надрыв и тайну. Но главное, что женщина была, — Александра присмотрелась, — невероятно похожа на нее саму! Если изменить прическу и переодеть — просто зеркальное отражение! А на пальце — перстень в виде книги! Тот самый, который привезла Кларисса в подарок от Николя. Значит это и есть та самая графиня, с которой, судя по туманным фразам Николя, произошла какая-то таинственная история. И значит о сходстве именно с ней говорили Николя и Кларисса в ресторане. Но, помнится, Николя тогда сказал, что она похожа не только на графиню. Но на кого тогда?

Услышав шаги в коридоре, Александра вернулась на диван. Бросила взгляд на стол. Взяла чашку в руки и поднесла к глазам, чтобы рассмотреть герб с надписью латинскими буквами.

— «Carpe diem»? — изумленно прочитала она вслух.

— Да, да. «Живи сегодня», — подтвердил Николя, входя в комнату с бутылкой вина и кофейником в руках. — Наш родовой девиз. Именно эти слова и сказала гадалка, — он опустился рядом на диван и принялся разливать вино по бокалам. — Это знак! — сказал многозначительно, как Онуфриенко. — За вас, Александра! — поднял бокал.

— И за вас, Николя, — задумчиво сказала она и сделала глоток, почувствовав терпкий вкус вина.

— Угощайтесь, — Николя снял салфетки с блюд, под которыми оказались аппетитные сандвичи, умело украшенные листьями салата.

— Чудесная работа! — Александра указала взглядом на портрет графини Тарнер.

— Спасибо, я старался, — не поднимая глаз, сказал Николя, аккуратно отрезая кусочек сандвича.

— Я о портрете, — уточнила Александра.

— А-а, — Николя смущенно улыбнулся. — Я подумал, вы меня хвалите.

— Вас тоже хвалю, — улыбнулась Александра.

— Значит, портрет уже заметили? — Николя глянул вопросительно.

— Разве можно не заметить… — она сбилась, не решившись продолжить.

— Саму себя, вы хотели сказать? — с понимающей улыбкой продолжил за нее Николя. — Сходство и правда поразительное. Можно подумать, что природа сделала то, на что не решаются ученые, сдерживаемые соображениями церковной морали. А вы думали, почему я в Нотр-Дам так на вас… «пялился»? — перешел Николя на русский, чтобы блеснуть жаргонным словечком.

— А я подумала, это любовь с первого взгляда, — рассмеялась Александра. — Вижу, ошиблась. Как говорят: «И на старуху бывает проруха», — тоже сказала по-русски.

— Это пословица? — поинтересовался Николя. — Очень хорошо рифмуется. А кто эта старуха?

— Да так, женщина одна, — махнула рукой Александра. — Вы ее не знаете, — с улыбкой опустила глаза.

— Кстати, я должен снова заметить, — Николя отпил вина и промокнул губы салфеткой, — вы похожи не только на графиню Ирэн Тарнер.

Александра глянула заинтригованно и даже перестала есть.

— Кушайте, кушайте, — улыбнулся он. — Когда узнаете на кого, вам будет уже не до еды и не до кофе.

* * *

— Господин! Из каминной трубы над домом графа идет дымок. Возможно, они там.

— Проверяй! — грузный мужчина поднялся с кресла и, прижимая трубку телефона к уху, принялся расхаживать по комнате. — До сих пор не могу поверить, что они выбрались! — раздраженно сказал он. — Доделай то, что поручено. И извести всадников о сборе сегодня вечером. Да, кстати, теперь женщина мне нужна. Похоже, она все-таки увидела Богиню. В общем, она не должна отсюда улететь… Кстати, поаакуратнее с помощницей графа. Сам знаешь, где она обучалась. Но если будет мешать… В общем, ты понял…

* * *

— А вот на том портрете, — Николя указал ей за спину, — мой дед Бернар и бабушка Софи.

Александра обернулась. На групповом портрете, композиционно похожем на старинную семейную фотографию, кудрявый брюнет стоял за спиной сидящей в кресле красивой рыжеволосой женщины с озорными глазами, одетой в сильно декольтированное бархатное зеленое платье.

— Бабушка была русская, — пояснил Николя. — По отцу — Трояновская. Не правда ли, красавица? Разве можно было устоять перед такой женщиной?

— Невозможно, — согласилась Александра. — А Ирэн Тарнер?

— Графиня Ирэн Тарнер… — Николя стал серьезным, и даже, показалось, немного печальным, — тоже была русская. Ее фамилия — Яковлева. Она, — Николя помедлил, будто сомневаясь, стоит ли говорить, — покончила с собой в возрасте двадцати шести лет.

Александра перестала жевать.

— Я точно не знаю, почему, — продолжил Николя, хмурясь. — В нашей семье избегали разговоров на эту тему. Правда, мой двоюродный дед Николя однажды начал рассказывать мне ее историю, но то ли я был слишком мал для такого разговора, то ли он просто сам не захотел или не смог дорассказать. Я понял только, что это была история ее любви, убийства ее первого мужа в первые месяцы октябрьского переворота и невообразимого предательства. Потому что ее первый муж оказался жив, снова женился и вполне благополучно устроился при новой власти. А она за него мстила. И отомстила. Во всяком случае, дед любил Ирэн всю жизнь, и, похоже, после ее самоубийства искал смерти. Воевал в Испании, участвовал во французском сопротивлении, а после войны много путешествовал: ездил в Индию, Египет, Мексику, на Тибет. Но каждый год в день ее смерти приезжал в Париж и отправлялся в кафе на углу бульвара Сен-Мишель, где все случилось, и сидел за столиком у окна. Печальная история, — Николя помолчал. — Мне было четырнадцать лет, когда дед в этот день не появился в Париже и не пришел в кафе… И он не пришел больше никогда… По словам отца, последний раз его шхуну, названную в честь графини — «Ирэн», видели у берегов Бразилии… А перстень, который я вам подарил, мне принес через несколько лет один неразговорчивый человек. Сказал только, что дед просил передать его именно мне, когда вырасту, потому что я пойму, как им распорядиться. И я сразу понял, когда увидел вас, — Николя смущенно улыбнулся.

— Спасибо, Николя, перстень мне очень понравился, хотя, скажу честно, до настоящего момента меня мучил вопрос, почему вы мне его подарили. А ваши бабушка и дедушка? — поинтересовалась Александра.

— О-ля-ля! Они были удивительной парой. Совершенно сумасбродной. Как у вас сейчас говорят: «прикольные», — последнее слово он снова сказал по-русски. — Они тоже были участниками французского сопротивления. Выжили, хотя об их похождениях рассказывают удивительные истории. Погибли уже после войны. Глупо и нелепо. Авария на горной дороге по пути в наше родовое имение в Систероне.

— А где это?

— В горах, по дороге между Греноблем и Ниццей. Никогда там не ездили?

Александра отрицательно покачала головой.

— Удивительная, неземная красота! — воскликнул Николя. — Хотите съездить?

— А ваши отец и мать? — уклонилась Александра от ответа на вопрос, потому что знала, что очень хочет. Слышала восторженные отзывы об этой дороге от Кузи, который исколесил всю Европу.

— Мать умерла при родах в Египте, — неохотно ответил Николя.

— В Египте? — удивленно спросила Александра.

— Ну, да. Отец увлекался древним Египтом. Просто был болен им. Можно сказать, смертельно, — горько усмехнулся он. — А Египет, как известно, не лечится. Месяцы проводил на раскопках. А мама не хотела отпускать его одного, даже когда была беременна. Так что я родился в Мемфисе, — закруглил Николя разговор.

— И у вас нет детей, — задумчиво сказала Александра. — Если бы я не была врачом, то сказала бы, на что это похоже… — Александра замялась, не решаясь произнести.

— На родовое проклятие, вы хотите сказать? — он пожал плечами. — Да. Я последний из рода Тарнеров.

— И что? Неужели нет женщины, которая… — Александра смущенно замолкла, потому что разговор складывался как-то безумно неуклюже.

— Я понял, что вы имеете в виду… — Николя помолчал, покручивая в руке бокал. — Можно я скажу прямо? — он испытующе посмотрел на гостью, которая смогла не отвести взгляд. — Кажется, есть… — чуть поморщившись, приложил к уху трубку мобильника, завибрировавшего в беззвучном вызове. — Привет, Клер, — бросил лукавый взгляд на Александру. — Да, мы в доме на набережной… Закрыли дверь в часовне снаружи? — он нахмурился. — Откуда они узнали? Неужели лодочник? Впрочем, теперь это не столь важно, — обеспокоено посмотрел на гостью, на губах которой зазмеилась усмешка. — Да, да, посмотри, Клер. Если будут проблемы, знаешь, как войти в дом, — он выключил мобильник и с задумчивым видом опустился в кресло. — Вам привет от Клэр, — проговорил насмешливо, хотя в глазах была заметна тревога.

— Вам бы следовало сказать ей, что я пробуду здесь до вечера, — сказала Александра язвительно. — Во всяком случае, до тех пор пока не принесут из химчистки мою одежду, которую вы пока даже не сдали.

— Ну, так прислуга пока не пришла, — развел он руками. — Хотя уже пора, — бросил взгляд на часы, которые напомнили о времени и о себе, гулко пробив девять раз. — Может быть, вы хотите немного поспать? — заметил, что Александра потерла глаза и с трудом сдерживает зевоту.

— Хочу, — честно призналась она, — но только после того как узнаю, на кого еще я похожа. В противном случае у меня разовьется невроз. Причин более чем достаточно.

Николя глянул вопросительно.

— Переутомление — раз! — Александра загнула один палец, — недосыпание — два! — загнула второй, — тяжелые переживания — три! — сказала таким довольным тоном, словно набор из трех признаков невроза был ее личным достижением. — Другими словами, — она демонстративно вздохнула, — совершенно неблагоприятная жизненная ситуация, усугубленная тяжелым психотравмирующим воздействием отсутствия информации о том, на кого я похожа. В общем, я сгораю от любопытства, — миролюбиво подытожила она, чтобы хоть как-то смягчить картину приближающегося кошмараусло кипучую энергию направить. ездят..

— Это, конечно, похоже на шантаж, — улыбнулся Николя, — но, кажется, придется объяснить, — он поднялся с места, — хотя бы потому, что невозможно отказать столь прелестной шантажистке. Пойдемте, — протянул ей руку.

— Для этого нужно опять куда-то идти? — забеспокоилась Александра, уже поднимаясь. — Надеюсь, не очень далеко, а то я не одета.

— Нет, нет, мадам, совсем рядом, — обнадежил гостью Николя и подвел к величественным напольным часам.

— Не хотите же вы сказать, что мы пойдем в… — начала было говорить Александра, но замолкла, увидев, что Николя открыл дверцу часов и, засунув руку внутрь, нажал какой-то рычажок, после чего часы — весь этот огромный старинный шкаф дрогнул как корабль, отходящий от пристани, и медленно пополз во внутрь, окрывая проход и лестницу, ведущую вниз…

— Опять под землю?!

* * *

Осенний дождь, вначале неуверенно и робко прыснувший водяной пылью на стекла и отливы окон, потом, видно вспомнив весеннюю озорную молодость, а может летнюю зрелую силу, обрушился на город, жадно облизывая черепичные чешуйки крыш, серый асфальт улиц и камни мостовых, забарабанил по капотам и крышам машин, побежал вначале ручейками, а после широкими водными потоками вдоль бордюров к враз захлебнувшимся водостокам.

Кларисса нырнула вместе с мотоциклом в арку, заглушила двигатель, сняла шлем и встряхнула головой, чтобы помочь волосам принять форму, задуманную парикмахером.

«Вероятно, именно так начинался всемирный потоп», — подумала она, ошеломленная хлынувшим с небес потоком.

Выплывший из переулка автомобиль, который остановился напротив дома Николя, показался ей подозрительным, хотя бы потому, что люди выходить из него не стали и, как по команде, повернули головы в сторону окон.

«Наверное, зонтики дома забыли», — усмехнулась Кларисса.

Следом подъехал другой и, моргнув фарами, остановился рядом.

«Как быстро собрались «всадники», — отметила она. — Придется входить с другой стороны», — оседлала мотоцикл, надела черный шлем, сразу став таинственной и опасной, завела двигатель и нырнула в дождь.

* * *

Николя щелкнул выключателем при входе и, набрав код на замке, толкнул толстенную металлическую дверь, которой могло бы позавидовать хранилище банка. Дверь неожиданно легко открылась.

— Прошу! — пропустил гостью вперед.

— Подземная сокровищница? — Александра с пониманием глянула на хозяина и вошла в сводчатый зал, освещенный неяркими светильниками по периметру.

— В определенном смысле — да, — подтвердил Николя, отошел в угол, и… будто начал играть в «классики», переступая с одной каменной плиты на другую.

Александра остановилась у входа и, засунув руки в карманы халата, снисходительно наблюдала за ним. Но в результате магического танца пол в середине зала дрогнул и начал медленно опускаться вниз, а потом… из ниши стало подниматься нечто похожее на статую, укрытую белым покрывалом. Свет стал ярче и сконцентрировался в середине зала.

Александра замерла. Хотя ей казалось, что после похода в крипту ее уже ничто не сможет удивить, но утро с Николя явно не уступало прошедшей ночи по количеству сюрпризов, которые воплощали самые невероятные детские мечты и фантазии.

Николя, не говоря ни слова, потянул ткань и… у Александры перехватило дыхание.

Мраморная статуя прекрасной женщины в неярких лучах света казалась живой. Чуть колыхалась сотканная резцом Мастера тончайшая вуаль прозрачной каменной накидки, обнажавшей прекрасное тело. Показалось, от едва заметного вдоха приподнялась и опустилась грудь…

«Совсем как у Исиды в Александрийской библиотеке, — ошеломленно думала Александра, — сделала шаг вперед и остановилась, словно наткнулась на невидимый барьер, потрясенная тем, что статуя была похожа на… нее саму?! Запечатленное в камне ее собственное лицо, обращенное к небу, такое знакомое и незнакомое одновременно, ее тело, ее руки, в одной из которых…

— Анх — символ жизни и бессмертия, — пояснил Николя, перехватив ее взгляд.

…а другая сжимает…

— Уас — скипетр могущества, означающий победу Хора над Сетхом, — добавил он.

— Добра над злом, — негромко сказала она, вспомнив одну из бесед с Онуфриенко. — Это ваша работа?! — спросила восхищенно, все еще отказываясь верить, что вот этот, стоящий рядом человек с внешностью и манерами аристократа и тонкими, казалось, не приспособленными для грубой работы пальцами, смог создать такое чудо! Но уже почувствовала невольное почтение к Мастеру, сумевшему воплотить в камне вечную красоту, вечную женственность и вечную тайну Женщины-Богини.

Николя не ответил. Судя по тому, что его губы подрагивали, было понятно, он волнуется, как автор на премьере. Он стоял молча, обхватив себя за плечи, и попеременно переводил взгляд со статуи на Александру, и всякий раз, когда смотрел на нее, прищуривал глаза, словно снимая с нее халат, отчего она почувствовала себя не зрителем, а натурщицей, которая пришла, но замешкалась с раздеванием.

— Вот так, — наконец прервал он затянувшееся молчание.

— Николя! — сказала она взволнованно. — Если бы я не смотрела сейчас на вашу работу, то никогда бы не поверила, что человеческие руки способны создать такое! И что бы я ни сказала — будет недостаточно. Я потрясена, Николя!

— Спасибо, мадам, — дрогнувшим голосом сказал он… — Ваша оценка мне особенно важна. — Он помолчал. — Сначала я хотел поставить Исиду на постамент в виде джеда — символа незыблемости, но потом понял, что это делать нельзя…

Александра не стала спрашивать, почему. К тому же, не представляла, как выглядит этот самый джед, но, Николя, заметив вопрос в глазах гостьи, сам пояснил:

— Чтобы низложить Женщину, ее поставили на каменный пьедестал. И тогда Женщина-Богиня превратилась в Богиню-Женщину. А первая, — с улыбкой глянул на Александру, — мне нравится гораздо больше

— У статуи мое лицо… — взволнованно сказала она. Про тело говорить постеснялась. — Что все это означает? — спросила, оторвав взгляд от работы.

Николя будто не услышал вопрос. Улыбка сползла с его лица, взгляд стал серьезным и, даже показалось, немного растерянным от мыслей, которые он хочет, но не решается высказать вслух.

— Мадам, — он замялся, — могу я к вам обратиться с несколько необычной просьбой?

— Хотите, чтобы я разделась? — опередила она, чуть насмешливо глядя ему прямо в глаза, потому что поняла, именно об этом он хотел попросить.

Николя кивнул и посмотрел на нее как на желанный плод, насладиться сочной мякотью которого мешает ненужная кожура.

Хотя выглядеть целомудренной девственницей Александре не хотелось, но и раздеваться перед мужчиной только потому, что он по странному стечению обстоятельств или случайному совпадению сделал статую, как две капли воды похожую на нее саму, было тоже неловко. Парижской куртизанкой она себя не чувствовала. К тому же ей больше нравилось название «гейша», а лучше даже — «гетера», по прихоти которой сжигаются захваченные царские дворцы. Но у Николя дом собственный. Не Персеполис. Поэтому жечь — не резон.

«А в общем, — снисходительно подумала она, — действительно талантливые люди — всегда шизофреники, всегда на грани, всегда непредсказуемы, но другими и быть не могут».

— Давайте поступим так, мой дорогой Николя, — начала она вкрадчиво, чтобы смягчить отказ. — Я готова подтвердить вам в устной, а если нужно и в письменной форме, можно даже у нотариуса, что прекрасное мраморное тело, — эти слова она выделила, чтобы сделать автору приятное, — созданной вами скульптуры, полностью идентично моему, — чуть не сказала «прекрасному телу», — и подпишушь: владелица оригинала, — посмотрела с ласковой улыбкой и… плотнее запахнула халат.

— Ни за что? — разочарованно сказал он.

— Ни за что, — помотала она головой, но все же решила пояснить, потому что врач тогда хорош, когда способен успокоить:

— Во-первых, потому, что я раздеваюсь только тогда, когда сама хочу, — непреклонным тоном заявила она, почему-то вспомнив несгибаемую маман, — во-вторых, — улыбнулась, — я не привыкла раздеваться в одиночку…

— Я готов! — Николя потянулся к вороту рубашки.

— В-третьих, — торопливо продолжила Александра, — мы не муж и жена и не любовники, что давало бы повод раздеться вдвоем. Это достаточно веские причины? — глянула ласково.

— Я и в мэрию тоже готов, — решительно заявил Николя. — Хоть сейчас!

— Готовы? — Александра сделала вид, что поражена его легкомыслием. — Но вы ведь даже не знакомы с моей мамой! — перешла она к скрытым угрозам.

— Не знаком, — подтвердил наивный Николя, — но уже ее обожаю, — принялся расстегивать вторую пуговицу на рубашке.

— Нет-нет, Николя, — Александра начала беспокоиться, заметив как потемнели его глаза и участилось дыхание, и даже отступила на полшага, — раздеваться вместе будем, — решила все-таки дать ему шанс, — когда задумаете создать скульптурную группу.

— Какую группу? — изумленно спросил он и даже перестал расстегивать очередную пуговицу.

— Как какую? — глянула простодушно. — «Скульптор-маньяк насилует свой будущий шедевр», — улыбнулась она.

— Я предпочел бы обладать музой, — серьезно сказал он и опустил руку от пуговиц. — Простите, мадам, я вовсе не хотел вас обидеть, — вдруг смутился и сцепил пальцы.

— Так что же все это означает? — быстро спросила она, указывая на работу, чтобы уйти подальше от неудобной темы.

— Вы имеете в виду сходство с вами или смысл скульптуры? — Николя потер лоб ладонью.

— И то и другое, но вначале — второе, — скромно сказала она.

— Это долгий рассказ, — уже привычно интригующим тоном проговорил он. — Хотите воды? Или может быть вина?

— Уже идем наверх? — поинтересовалась она.

— Нет, — улыбнулся Николя. У меня здесь все есть, — подошел к стене и снова, на это раз рукой, поиграл в «классики», после чего часть стены отползла вовнутрь. Он исчез в проеме и уже через минуту вернулся с бутылкой вина и бокалами.

Они устроились в креслах у мраморного столика.

— Когда, вы говорили, у вас самолет? — спросил он, наливая гостье немного вина на пробу.

— Не беспокойтесь, Николя. У меня уйма свободного времени, — обнадежила его Александра. — И раз уж пригласили меня в гости, так развлекайте! — попыталась вернуть отношения в привычное русло, где мужчина всегда что-то должен женщине, особенно если та ему небезразлична настолько, что даже не пугает знакомство с мамой и брачные узы.

— Вы, кажется, хотели поспать? — спросил он так, что и не понятно, то ли заботится, то ли все же заманивает в постель.

— Вам показалось, — бодро ответила она и попробовала вино. — Бесподобно! — воскликнула, восхищаясь мягким, насыщенным вкусом напитка.

— Спасибо! — Николя наполнил оба бокала. — Ваше здоровье, — приподнял свой и отпил глоток.

— Я, между прочим, — Александра поставила бокал на столик, — даже ни разу не зевнула, — закинула ногу на ногу и… поспешно прикрыв полой халата обнажившееся колено, выжидательно уставилась на Николя.

— Вы, конечно, знаете историю про статую Свободы? — спросил он.

— Смотря что вы имеете в виду, — решила она поосторожничать. — Знаю, к примеру, что это самый знаменитый памятник Северной Америки, знаю, что установлен к столетию принятия Декларации независимости Соединенных Штатов, а от одного доброго знакомого, работающего в архиве нашего Министерства иностранных дел, даже знаю, что в финансировании строительства участвовал, в том числе, и российский император Александр III. Знаю также, что статуя числилась в списке памятников, претендовавших на почетное звание новых семи чудес света… — глянула на Николя, продолжать ли?

— А как родилась идея создания статуи, знаете?

— Расскажите, Николя. В вашей интерпретации мне особенно интересно, — сказав это, подумала, что фраза получилась двусмысленной.

Николя удивленно приподнял брови, видимо, силясь разгадать, есть во фразе ехидство или нет, и пауза затянулась так надолго, что Александра даже начала подумывать, как помочь ему правильно расшифровать, но он, наконец, сам выбрал нужный вариант, признательно приложил руку к груди и склонил голову в знак благодарности. Понял не правильно, но так как надо.

— История началось очень-очень давно, еще во времена Гермеса Трисмегиста, — он откинулся на спинку кресла.

— Вы прямо так подробно будете рассказывать? — поинтересовалась она, но Николя глянул так, что у нее появилось желание оправдаться. — Простите, — смущенно улыбнулась она, решив не выкручиваться, а сказать прямо, — дурацкая шутка и дурацкий стиль общения. Не могу избавиться от привычки подтрунивать, даже когда речь идет о серьезных вещах.

— У вас подтрунивать очень мило получается, — снисходительно улыбнулся он, — но все же постараюсь быть более кратким. Так вот, когда несколько столетий тому назад, — сделал паузу, видимо, давая гостье возможность оценить хронологический скачок, — перед Европой предстал мир древней эллинской мысли и поэзии, а вслед за ним проявился, казалось погребенный навсегда мир древнеегипетской культуры, уходящий корнями не менее, чем на несколько тысяч лет — до первого известного царя Скорпиона, люди как будто вдруг вышли из подземного мрака к яркому солнечному свету. Вначале зажмурились, а потом огляделись и осознали, что вся религиозная и философская мысль Европы имеет своим первоисточником древнеегипетский герметизм…

«Как он все-таки красиво говорит! — мысленно отметила Александра. — В его речи можно купаться, как в чистом источнике».

— …Однако сегодня люди, слыша такие слова, как «герметики», «гностики», «алхимики», «суфии», «катары», «розенкрейцеры», «масоны»…

— В общем, оккультисты, — прервала перечисление Александра.

— … зачастую не могут соединить их в единую логическую и хронологическую цепочку, — продолжил Николя, — отражающую процесс развития философской, научной и религиозной мысли Средиземноморской цивилизации.

— А между прочим, «оккультизм» — почти ругательное слово, — все-таки не преминула заметить Александра.

— Если не знать, что оккультизм включает в себя астрологию, алхимию и магию, — недоуменно посмотрел на нее Николя.

— Эти слова не лучше, — с усмешкой покачала головой Александра.

— Если не знать их смысл! — воскликнул он.

— Христианская церковь добавляет в этот же список сатанизм, спиритизм и много еще чего, — заметила Александра,

— А паства — верит, что все это — ересь от лукавого, — продолжил ее фразу Николя.

— Верит, — подтвердила она.

— Проблема подавляющего большинства современных людей, — Николя взял в руку бокал, — именно в том и состоит, что они привыкли… нет, точнее, их приучили верить, а не познавать и решать самим. Им говорят: «Это черное, а это белое, это хорошо, а это плохо, это правильно, а это неправильно, это благостно, а это греховно», и они просто верят, не пытаясь разобраться, почему? Кстати, помните как у Станиславского по этому поводу?

— И как же у Станиславского? — Александра откинула волосы, упавшие на лоб.

— Не обещаю, что процитирую дословно, но смысл передам, — предупредил Николя. — «Долго жил. Много видел. Был богат. Потом обеднел. Видел свет. Имел хорошую семью, — Николя приостановился и внимательно посмотрел на Александру, — детей… — Жизнь раскидала всех по миру. Искал славы. Нашел. Видел почести. Был молод. Состарился. Скоро надо умирать. Теперь спросите меня: в чем счастье на земле?» — вопросительно посмотрел на гостью. — И каков, вы думаете ответ?

Александра пожала плечами.

«В познавании!» — ответил Станиславский, — Николя снова сделал паузу. — Познавая искусство в себе, познаешь природу, жизнь мира, смысл жизни, познаешь душу. Выше этого счастья нет». Примерно так. По памяти, — отпил глоток вина.

— По-вашему, так Станиславский — почти алхимик! — заметила Александра.

— В каждом человеке спрятан алхимик, — спокойно ответил Николя. — Стоит лишь отказаться от слепой веры — и он уже тут как тут!

— Для большинства людей слепо верить легче и проще, — сказала Александра. — И людей нельзя в этом винить, потому что для них это — залог стабильности существования и душевного спокойствия и, следовательно, защита от стресса и депрессивных состояний. Разве этого мало?

— А я никого, в том числе, верующих — не виню, — он пожал плечами. — Каждый свободен жить, как хочет, если никому не мешает. Если же мозги определенного сорта не могут работать без Библии, то их лучше не трогать вовсе. Потому что все другое для них — наипервейшая «дьявольская кознь», — он усмехнулся, — а жизнь с соблюдением традиций, ритуалов и заучиванием прописных «истин» — вполне устраивает….

— Должна выступить в защиту ритуала, — прервала его Александра. — Ритуал защищает жизненные ценности людей любого типа сознания, причем не только религиозные, но и культурные вообще, — с удовольствием отметила, что Николя слушает ее с нескрываемым интересом. — Ритуалы и есть та крепостная стена, которая ограждает психоядро человека от диких позывов натуры, соблазнов свободы, психических эпидемий моды, жестокости техногенного мира и информационной агрессии других культур.

— Прямо гимн ритуалу! — заулыбался Николя.

— Кстати, исполнение гимна — тоже важнейший ритуал, поднимающий человека до уровня национального сознания, — сказала она. — А что касается поиска непрописных истин… Как говорит один мой знакомый, истина непостижима. Так стоит ли ее искать? — глянула лукаво.

— Удовольствие — в самом процессе поиска, — улыбнулся Николя.

— «Конечная цель — ничто, движение — все?» — Александра тоже улыбнулась.

— Да, именно это подразумевал Бернштейн, — кивнул Николя и, подлив вино в бокалы, продолжил:

— Период, когда люди задают вопрос «почему?» заканчивается в раннем детстве, когда они получают от взрослых стандартные заученные ответы или не получают их вовсе. И неизвестно, что хуже… — он приподнял бокал в руке и, дождавшись, когда Александра возьмет свой, со словами «Ваше здоровье, мадам!» отпил глоток. — «Почему помидор красный?» — спрашивают дети, а взрослые не находят ничего лучше, чем ответить «От стыда за твое плохое поведение» или «Потому что ты плохо кушаешь».

Александра согласно кивнула, вспомнив, что маме действительно было важнее напоить ее морковным соком и вовремя накормить, чем отвечать на вопросы. На вопросы отвечал папа. Но видела она его крайне редко. Отец часто даже по выходным работал. Поэтому ответы она получала не всегда.

— Сейчас, наконец, пришло время, — продолжил Николя, — когда все больше людей, которые наелись досыта, получили крышу над головой и избавились от опасности быть сожженными на костре или сгнить в тюрьме за свободомыслие, ищут себя в этом мире.

— Естественно, чем больше сытых, тем больше исканий и размышлений, — согласилась она. — Надо же себя чем-то занять, если не увлекаешься футболом под пиво и тошнит от телевизионной «развлекухи», — последнее слово она сказала по-русски, для большей экспрессии. — Современные же технологии позволяют за минуты получать информацию, на сбор которой всего пятнадцать-двадцать лет назад понадобились бы годы работы в библиотеках, и дают бога-атую пищу для размышлений и выводов. Впрочем, как и свободу слова придуркам, которые без ошибок двух слов ни сказать ни написать не могут, но с кайфом брызжут ядовитой слюной на весь мир.

— Вот именно, Александра, вот именно! На весь мир! В этом достижение, за которое Билу Гейтсу надо памятник поставить.

Александра собралась было проехаться по поводу богатого заказчика — мечте каждого скульптора, но удержалась, вспомнив собственные недавние извинения.

— В любом случае, — продолжил Николя, — при свободном обмене информацией все больше людей приходит к пониманию того, что человечество — единый организм, в котором все взаимосвязано, где каждый отвечает за каждого, и который, естественно, стремится к гармонии между своими отдельными частями. К единству многообразия, а не многообразию разобщенности и вражды. Люди устали от ненависти, кроме тех, конечно, кто на ней делает деньги. Человечество же на новом витке развития подсознательно ищет общепланетарную объединительную идею и цель, выражением которой должен стать символ, всем понятный и всеми принимаемый.

— Символизм — составная часть мистических доктрин, — заметила Александра скептически.

— И что? Разве это означает, что мистицизм как иррациональный способ восприятия мира должен противопоставляться восприятию логическому ? Ведь большинство величайших научных открытий делаются людьми, обладающими иррациональным мышлением, которые зачастую выглядят в глазах окружающих шизофрениками.

— Разве только выглядят? — насмешливо спросила Александра. — Греческий термин «шизофрения» состоит из двух частей — «шиз», что означает «расщеплять» и «френ», что означает «мозг». Таким образом, шизофрения буквально означает «расщепление мозгов» и является поводом для пребывания в лечебнице.

— Не буду спорить, потому что врачом не являюсь, — с улыбкой сказал Николя, — замечу только — в контексте гениальности некоторых шизофреников, что первая часть термина по-арабски звучит как «ша:зз» и означает «аномальный, исключительный, не такой как все». И такой смысл слова мне нравится больше.

— По-вашему получается, что если ученый не шизофреник, ему гениальные открытия не светят? — язвительно спросила она.

— Ученые, обладающие так называемым рациональным мышлением, — сказал Николя, — обычно систематизаторы и чаще всего — догматики, готовые с пеной у рта защищать каноны своей «научной церкви». Кстати, они же — естественные союзники церкви религиозной, у которой собственные интересы, но с которой они с удовольствием объединяются в борьбе со всем экстраординарным в человеке, если это экстраординарное не фиксируется полиграфом или выходит за рамки общепринятых церковных мистических доктрин…

Александра наслаждалась. Она получала от разговора с Николя ни с чем не сравнимое удовольствие. Этот разговор был для нее… интеллектуальным сексом, гораздо более значимым, чем просто секс. Ведь умный и тонкий собеседник — это целый мир! Пространство же сексуального партнера ограничено размерами кровати. В лучшем случае. А то и вовсе душевой кабинки…

* * *

— Алексей Викторович! Не отвечает телефон в номере, и мобильный тоже, — секретарь смотрела виновато. — А на ресепшн говорят, что информацию о клиентах не дают.

— Ну, я не знаю, Инга Валерьевна, — Кузнецов недовольно сдвинул брови. — В посольство что ли позвонили бы, чтобы они послали кого-нибудь в гостиницу.

— Позвонила я, Алексей Викторович. Обещали направить, — пролепетала секретарь.

— А почему это вы без согласования со мной в посольство звонили? А? Я вам это разве поручал? — раздраженно пробасил он.

— Ну, Алексей Викторович… — секретарша растерянно заморгала.

— Ладно, — он поморщился и махнул рукой. — Идите уже! Как только будет информация — сразу ко мне!

* * *

— Может, помедитируем вместе после обеда? — вдруг сказал Николя, хитро прищурившись.

— А сколько сейчас времени? — поинтересовалась Александра, соображая, как уклониться от заманчивого предложения. — В вашем подземелье и не поймешь, когда день, а когда ночь.

— Сейчас, — Николя глянул на наручные часы, — все еще первая половина дня. — Так что насчет совместной медитации? — не унимался он.

— Вы ж сами предлагали после обеда, а сейчас еще двенадцати нет, — решила не лишать его надежды. — И между прочим, медитируют — на голодный желудок, чтобы легче было войти в измененное состояние сознания, — со знанием дела заметила она.

— С вами, Александра, я готов медитировать в любое время дня и ночи! — весело сообщил он. — До еды, во время еды или после. Только дайте знать.

— Мы вообще то о герметизме говорили и статуе Свободы, — напомнила она.

— Да-да, вы правы, — он улыбнулся. — И еще о совместной медитации, — последние слова прозвучали как намек.

Заметив ее неодобрительный взгляд, Николя скромно потупил взгляд, хотя губы его подрагивали, с трудом сдерживая улыбку.

— Так вот, я думаю, — он, наконец, поднял глаза и продолжил, как ни в чем не бывало, — что потомки назовут наше время — началом эпохи Прозрения! — заявив это, он снова посмотрел на часы и почему-то нахмурился.

— Красивое название! — заметила она. — Ко многому обязывает наших с вами современников.

— И нас с вами, — добавил Николя. — Каждый отвечает за каждого. — Он помолчал. — Теперь о главных векторах движения, — закинул ногу на ногу и обхватил ладонями колено. — Эра Рыб в странах средиземноморской цивилизации, исповедующих иудаизм, христианство и ислам, прошла под знаками освобождения, равенства и братства, собранными вместе в революционном учении Иисуса Христа и повторенными многократно в различных интерпретациях.

— Французскими коммунарами, — уточнила Александра, — и масонами.

— И большевиками тоже, — добавил Николя и повернул голову к входу, где на пульте заморгала красная, а потом зеленая лампочка. — Прислуга пришла, — пояснил он. — Сейчас займется вашей одеждой.

— Спасибо, — наклонила голову Александра.

— Но во все времена объединение людей, признающих общечеловеческую ценность идей свободы, равенства и братства, — продолжил он, — происходило через разъединение по неким признакам, будь то отношение к собственности, вероисповедание, расовая, национальная, этническая или классовая принадлежность. И почти всегда через насилие по отношению к иноверцам, чужакам…

— Инакомыслящим, инакоговорящим, инако одевающимся и инако себя ведущим, — согласилась Александра.

— Что такое «свобода» — понятно, — продолжил Николя. — Во времена Иисуса — избавление от власти Римской Империи, а в последующие периоды истории и от любых иных насильственных форм управления.

— Николя, а вы считаете себя свободным человеком? — спросила она с неподдельным интересом, но, заметив его недоуменный взгляд, пояснила:

— У нас в России сейчас личная свобода прежде всего связывается с наличием денег и возможностью уехать из страны при всяких политических катаклизмах. Минимальный стандарт свободы — домик в Чехии или Голландии, да в общем все равно где, хоть в Эстонии или Черногории, а максимальный… — она задумалась, — максимального нет. Там начинается водоизмещение яхт.

— Вы хотите сказать, что для современных русских свобода — это экономическая возможность покинуть родину? — удивленно спросил Николя.

— Да, пожалуй. А те, кто не может, довольствуются патриотическими лозунгами и в глубине души мечтают о новом переделе собственности, чтобы попасть в число счастливчиков, успевших к бесплатному обеду с последующей раздачей столовой посуды, а заодно и мебели.

— Халява? — со смехом по-русски спросил Николя.

— Халява, — подтвердила Александра и тоже засмеялась.

— Странно все это, — покачал он головой. — Деньги, конечно, играют роль, но по мне, свобода — это отсутствие страха, — сказал как о чем-то давно продуманном и для себя раз и навсегда решенном. — Свободный человек — это человек, живущий здесь и сейчас, способный на искренние чувства и готовый свою свободу отстаивать. Это человек, прежде всего, свободный от чувства жалости к себе, которая неизбежно этот самый страх порождает, а заодно, зависть, ревность, ненависть и манию величия, заставляет быть послушным и, в конечном счете, превращает человека в раба обстоятельств, привычек, ритуалов, церемоний и иерархии. В общем, в раба системы.

— Большинство избирают такой путь добровольно и не мучают себя. А свободу и справедливость ищут разве что в разговорах на кухне.

Николя глянул удивленно.

— У нас в стране в какую кухоньку не зайди, — пояснила она, — везде несогласного найдешь. Особенно «под рюмашечку», — сказала по-русски. — Национальная традиция несогласия. Но — строго в пределах кухни.

— Какое нежное слово — «рю-машечка», — восхитился Николя.

— Ну да, по-французски — «улица Машечки» получается — сквозь смех сказала Александра. — Вы, Николя, про «равенство» и «братство» что-то сказать собирались, — напомнила она.

— Ну, да, — все еще улыбаясь, согласился он. — Так вот «равенство» — это в правах перед законом и справедливость в распределении благ.

— И привилегий, — охотно добавила Александра, — на которые в нынешней России покупают и охотно покупаются, в том числе, на лозунг борьбы с ними.

— Вы прямо диссидентка! — засмеялся Николя.

— Ваше подземелье — не хуже нашей кухни, — улыбнулась она, — может только чуточку попросторнее, — допила вино из бокала.

— «Братство» же, — продолжил Николя, разливая остатки вина из бутылки, — есть признание того, что все люди, являясь братьями и сестрами Мессии, не только имеют божественное происхождение от единого Творца, но и между собой связаны неразрывными узами. Но в любом случае, эра Рыб была эрой массовой веры с самыми безобразными проявлениями фанатизма. Преданность идее и интересам сообщества, организованного в некой государственной форме, ставились выше интересов и свободы личности. Поэтому внутренне свободные люди в средние века становились алхимиками, розенкрейцерами, суфиями, потом анархистами, как известный вам князь Кропоткин…

— И батька Махно, — добавила Александра.

— …а сейчас становятся сталкерами и айкидоками, — сказал Николя.

— Как Кларисса? — Александра прикусила нижнюю губу.

— Как Кларисса, — кивнул Николя и опустил смеющиеся глаза.

— И что же это все-таки означает?

— Она разве не рассказала? — изобразил он удивление.

— Да когда бы она смогла? Мы ж с вами из подземелий не вылезаем!

— Вы сами туда хотели. Кто просил тайну Черной Мадонны открыть, а?

— Ваши тайны, Николя, как матрешка. Одну открываешь, а в ней — другая. И неизвестно, когда конец.

— А как же иначе? Если тайну можно сразу раскрыть, разве ж это тайна? Баловство одно. А вот когда тайна внутри тайны…

— Прошу вас, Николя! — чуть капризным голосом протянула Александра. — Мне правда интересно. У нас в России сейчас многие занимаются айкидо и, кстати, я заметила, у тех, кто долго занимается, на лицах появляется блуждающая, отстраненная полуулыбка, будто они всех перехитрили или знают что-то такое, чего другие не знают. Прошу вас, расскажите, ну, же! — чуть нахмурилась, потому что не привыкла так долго упрашивать мужчин.

— Айкидо… — Николя глянул задумчиво. — Айкидо было разработано сравнительно недавно и явилось обобщением и обновлением всех даосских традиций боевых искусств, поэтому в айкидо легко вмещаются йога и цигун. Я бы назвал айкидо боевым искусством и философией эпохи глобализма. В отличии от других видов боевых искусств, в айкидо нет агрессии.

— Особенно если вспомнить фильмы со Стивеном Сигалом, — усмехнулась Александра. — Хотя, должна признаться, он всегда ломает руки, ноги, шеи противникам только в целях самообороны.

— Естественно! — воскликнул Николя. — Использует энергию противника против него самого. Мастер айкидо — это нуль, поэтому его нельзя сжать и в него нельзя проникнуть. Он только управляет процессом компенсации, превращая противоположности друг в друга. В полном соответствии с четвертым принципом герметизма… Это «принцип полярности», — пояснил Николя, заметив вопросительный взгляд гостьи. — «Все двойственно, все имеет полюса. Все имеет свой антипод или противоположность. Противоположности идентичны по природе, но различны в степени. Крайности сходятся».

— Точно сходятся? — спросила Александра.

— Всегда, — подтвердил Николя.

— Поняла. Хотя надо будет об этом принципе еще подумать, — сказала Александра, чувствуя, что глаза начинают слипаться. А может вино подействовало.

— Так вот айкидо учит побеждать не физической силой, а знанием пути, и в исполнении мастера удивительно эффективно, хотя на практике может быть просто психотерапией.

— «Я буду хорошо себя вести, только не бейте, доктор»? — хмыкнула Александра.

— У вас в России все такие… несерьезные? — с улыбкой поинтересовался Николя.

— У нас в России без юмора не выжить, — сказала она серьезно. — Смеемся вроде бы над другими, а на самом деле — над самими собой.

— Так вот, — Николя вернулся к теме разговора. — Айкидо учит наслаждаться собственной свободой и отстаивать ее как высшую ценность. Но если человек — в душе раб, айкидо ему не поможет. Рабу нечего защищать.

— Но есть за что бороться, — возразила она. — Например, за право стать бригадиром или раздатчиком еды.

— В ваших словах почти всегда есть какой-то подтекст, — заметил Николя.

— О-о! Это исторический подтекст, — улыбнулась она. — Чтобы его понимать — надо в России родиться. Не обращайте внимания, Николя.

— Идеалом айкидоки на самом деле является истина, — после паузы продолжил он. Точнее, проявленная Истина, — указал на статую.

— Такая красивая «проявленная Истина» может быть идеалом любого мужчины, — нескромно заявила Александра, памятуя, на кого статуя похожа, но вспомнив про Клариссу подумала, что и женщины — тоже. — В вашей статуе есть магическое чувственное притяжение, а внутри — тайна, — решила она сказать Николя приятное.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что она похожа на матрешку? — состроил он недовольное лицо.

— А что, внутри нее все-таки что-то есть? — наивно распахнула глаза Александра, но все же не выдержала и рассмеялась.

— Люди сейчас особенно остро ощущают потребность в поиске общего основания, на котором они смогли бы объединиться в одну семью, разрешить противоречия и прекратить вражду между расами, культурами, цивилизациями и конфессиями, — продолжил Николя. — Таким фундаментом в эпоху Водолея может стать возвращение человека к самому себе и поиск утраченной истины, точнее ее проявления — правды, получение ясного ответа на вопрос о бессмертии и достижение гармонии с природой. Таким образом: правда, гармония и бессмертие — векторы движения в новую эпоху. Кстати, об этом же говорят цифры в верхнем ряду магического квадрата, с которым нам ночью пришлось иметь дело.

— Это тот с дырочками для рук? — спросила Александра. — В которых гильотинки? — уточнила она.

Николя улыбнулся.

— Ну, а причем здесь статуя Свободы? — спросила Александра.

— Как причем? — переспросил он и снова бросил взгляд на пульт у двери, моргнувший красной и зеленой лампочками. — Вашу одежду понесли в химчистку, — пояснил он.

Александра кивнула и снова потерла глаза.

— Всех удивляет стремительное возвышение Америки всего за сто лет — кратчайший исторический период, — сказал Николя. — А все дело в том, что американцы выбрали правильный вектор движения и правильные лозунги — «свобода и демократия». Им был нужен только символ, но не веры — как крест, звезда или полумесяц, а идеи. Так вот, символом осознанной, признанной и провозглашенной на государственном уровне идеи стала статуя Свободы, а агитационной листовкой — однодолларовая купюра с ее скрытой символикой.

— Но в итоге –то американская демократия превратилась в лукавство, — сказала она. — Спросите американца, что такое Ирак? «Место, где за демократические идеалы гибнут наши парни», — патриотично скажет большинство, которое даже не знает, где это место находится. «Территория, под которой находятся залежи американской нефти», — подумает меньшинство, принимающее решения. А на очереди — Иран и Венесуэла, под которыми тоже почему-то оказалась американская нефть, — Александра выгнула спину и пошевелила плечами, чтобы взбодриться. В голове промелькнула мысль о том, что она не спит уже сутки.

— Даже правильные идеи нельзя навязывать силой и превращать единство многообразия в однообразное единство, — сказал Николя. — Уж тем более прикрываться ими для достижения имперских целей. К тому же, все империи когда-нибудь падают. Да? — он с улыбкой взглянул на гостью, которая положила руки на поручни кресла и вытянула ноги. — Но… возникают другие. Сейчас имперские амбиции есть у Китая, и китайцы в полном соответствии с правилами игры в шахматы «Го», не вступая в прямой конфликт ни с кем, постепенно и целенаправленно занимают клетки чужого пространства. Но я о другом. О начале американского возвышения и правильном векторе. Не случайно, в этой связи, что сама идея статуи пришла из Египта

— Статую разве не французы американцам подарили? — Александра выпрямилась и потерла пальцами виски.

— Я говорю не о самом монументе, а об идее, — уточнил Николя. — Неужели правда не хотите спать? — спросил он удивленно и, показалось, в этот раз без сексуального контекста.

— Уснешь тут с вами, — добродушно сказала она и взяла в руку бокал. Отпила глоток вина и с интересом посмотрела на Николя.

«Сколько ему лет? — подумала она. — Наверное, уже за сорок. Впрочем, если мужчина следит за собой, разницу между тридцати и сорокапятилетним определить почти невозможно. Правильные черты лица, красивые скулы, вьющиеся темные волосы. Глаза необычного цвета — карие со светлыми лучиками. Подбородок с ямочкой, — продолжила оценивать, находя все больше достоинств. — Руки красивые. Пальцы длинные…» — увидела усмешку в глазах Николя и опустила глаза, спрятав мысли, которые в этот раз у нее самой попытались убежать в неправильную сторону. — Хотя, почему неправильную?» — снова посмотрела на Николя и, заметив, что тот понимающе улыбнулся, потребовала продолжения рассказа, решив подавить желание интеллектом.

— Представьте, — снова заговорил он интригующим тоном. — Франция…

Александра кивнула. Францию ей даже не надо было представлять. Франция была наверху.

— Середина девятнадцатого века. Вечер.

— Вечер какого-какого века? — на всякий случай уточнила она, снова устраиваясь в кресле поудобнее.

— Позапрошлого, — пряча улыбку, сказал Николя. — Дом архитектора Фредерика Огюста Бартольди. Стук в дверь. Хозяин открывает. На пороге — двое в длинных плащах с капюшонами, накинутыми на голову. Проходят в дом, вслед за молчаливым приглашением хозяина. Бартольди знал этих людей — служителей культа богини Исиды. Ночные гости поведали ему, что на него возложена важная миссия. В то время строился знаменитый Суэцкий канал. Так вот, скульптору сообщили, что он должен создать статую Исиды в виде маяка и поставить ее именно там, в Суэце. Бартольди не мог отказаться.

— Почему? — спросила Александра. — Разве он не был свободен?

— Возможно, Бартольди сам принадлежал к служителям культа Великой Богини, — сказал Николя таким тоном, чтобы не оставалось сомнений, что принадлежал. — Но… дело не заладилось. Скульптор побывал на строительстве канала и, познакомившись с Фердинандом де Лессепсом, возглавлявшим строительство, предложил египтянам создать к открытию водной трассы между Средиземным и Красным морями огромную скульптуру с маяком-светильником в руке. Статуя должна была называться «Прогресс» или «Египет, несущий свет в Азию». Однако правитель Египта Исмаил-Паша не принял идею. А может, просто не понял… Но идея не умерла. В 1865 году, при императоре Наполеоне III, вокруг академика Эдуарда де Лабулайе… Кстати, — оживился Николя, — фамилия Лабулайе на персидском звучит почти как «Уста Бога». Так вот, вокруг него сформировался кружок, члены которого жили в надежде на конец империи и утверждение французской республики. Таким образом, решив подарить статую Свободы, хотели выразить свое восхищение великой республикой по ту сторону Атлантики. В общем, 28 октября 1886 года к столетию Соединенных Штатов статуя Свободы с факелом в руках была установлена и стала символом Америки.

— И какое это имеет отношение к герметизму и Исиде? — решила уточнить Александра.

— Сам Бартольди, естественно, всегда отрицал «египетское» происхождение идеи статуи Свободы и повторял, что проект, предназначенный для Америки, совершенно оригинален. Но разве он мог сказать что-то другое?

— Помнил судьбу Моцарта? — спросила Александра.

Николя улыбнулся, но на вопрос не ответил.

— Множество предположений существует и относительно того, кто явился моделью Свободы, — продолжил он. — Некоторые, например, считают, что эскиз скульптуры Бартольди срисовал со своей матери — Шарлотты. Впрочем, загадка до сих пор не разгадана… — многозначительно улыбнулся он. — Хотя, если сосчитать, лучей в короне статуи — семь. И принципов герметизма тоже семь.

— Про семь принципов герметизма мне интересно, — с трудом сдерживая накатившую зевоту, поднесла ладошку к лицу Александра. — Четвертый я уже знаю. Расскажете про остальные? Или это тоже тайна?

— Расскажу-расскажу, — пообещал Николя. — Вы ж все равно не отстанете.

— Не отстану, — подтвердила Александра, — потому что любознательна по природе, как все женщины. — Так все же, какое отношение к этой истории имеет статуя Исиды?

— Разве вы не поняли? — удивленно спросил Николя. — Та страна, которая установит у себя правильную статую Исиды, выберет правильный вектор движения в эпоху Водолея и станет мировым лидером.

— Ой, я кстати, слышала, что собираются соорудить стопятидесятиметровую статую Будды, — сказала Александра, — и еще пирамиду-некрополь в Германии в три раза выше пирамиды Хеопса.

— Они все ищут символы. Но есть и второй элемент, — Николя сделал паузу, — Посланец, который будет иметь прямую связь с энергоинформационной оболочкой Земли и принесет идеи, которые позволят изменить сознание человечества на общепланетарное, а затем — космическое. Каждая мировая религия хотела бы заполучить его, а некоторые утверждают, что он уже пришел.

— Далай Лама — живое воплощение Будды, в которого переселилась душа Будды, уже указал на мальчика… который исчез вместе с семьей, — пробормотала Александра. — А почему, кстати, не девочка?

— Насчет девочки сказать ничего не могу, — улыбнулся Николя, но уж точно Посланец будет — надконфессионален, — убежденно сказал он. — Кстати, признак наступления новой эпохи — возвращение к экстраординарным способностям человека, которые проявляются все у большего количества людей. Если в прошлом веке были известны Эдгар Кейси, Вольф Мессинг и, пожалуй, еще Никола Тесла, то сейчас процесс пошел гораздо быстрее.

— Вы имеете ввиду так называемых «детей индиго»? — сонным голосом спросила она.

Николя кивнул.

— Да, между прочим, — он сочувственно посмотрел на засыпающую гостью, — на церемонию открытия статуи Свободы были допущены всего две женщины — Жанна-Эмилия, жена Бартольди, и восьмилетняя дочка Лессепса.

— Безобразие, — вяло отреагировала Александра, глаза которой уже неумолимо слипались. — А пойдемте-ка наверх, выпьем кофе, — сказала она, — и заодно немного поспим.

— Мне нравится ход ваших мыслей! — заулыбался Николя. — Мне вообще — все в вас нравится, — вдруг добавил он. — Александра, я, честно говоря, — он перегнулся через столик, взял ее руку и прикоснулся губами, — до сих пор не верю, что вы не мираж, явившийся мне только для того, чтобы неожиданно исчезнуть, и не райская птичка, случайно залетевшая в окно. Мне кажется, я знаю вас очень давно. Целую жизнь. Хотя, в сущности, почти ничего о вас не знаю. Не исчезайте из моей жизни, прошу, — сжал ее руку.

«Поздравляю! Можешь стать графиней! — промелькнуло в ее вдруг проснувшемся мозгу. — Хватит уже ломаться! Быстренько соглашайся!»

«Я так и думала! Завела французского хахаля», — голос мамы был неумолим, как приговор.

«Господи, какая глупая ситуация, — подумала она. — Похоже, это признание в любви, а я не знаю, что ответить. А когда я не знаю, что ответить — говорю нет, либо… пробую отшутиться», — решила в этот раз пойти на компромисс.

— Послушайте, Николя, — она осторожно высвободила руку, — давайте пока отложим этот разговор. Тем более, что Кларисса, — Александра, изобразила озабоченность — ну, вы же понимаете, неизвестно, как Кларисса к этому отнесется, — поправила воротник халата и смутилась, понимая, что несет несусветную чушь и ощущая себя никудышной актеркой, зачем то изображающей из себя то ли дуру, то ли лесбиянку, хоть Николя, если не кривить душой, ей очень симпатичен.

«Но он сам виноват. Разве можно признаваться в любви полусонной женщине?» — нашла себе оправдание.

— А что, она вам нравится? — пряча улыбку, удрученно сказал Николя, похоже, принимая игру.

— А вам?

— Я должен об этом подумать, — улыбнулся он. — И вы тоже подумайте. Может все еще не так плохо и у нас все получится? Пойдемте-ка наверх пить кофе, — он поднялся с места и протянул ей руку.

— Признайтесь, Николя, это вы сами устали, — она встала, опираясь на его руку.

— Причем здесь усталость? — улыбнулся он.

— У вас, значит, вверху дом, и внизу тоже — дом, — сонно бормотала она, поднимаясь по лестнице и заставляя себя переставлять ставшие ватными ноги по ступенькам.

— «Как вверху, так и внизу; как внизу, так и вверху». Принцип соответствия. Второй принцип герметизма, — засмеялся он. — Законы на Земле должны быть продолжением законов Вселенной.

— Не забудьте мне про герметизм потом поподробнее рассказать, — все же попросила она.

Добравшись до гостиной, Александра сразу же устроилась на диване с ногами, решив, что можно уже не соблюдать церемонии, а вести себя как удобно, а когда Николя вышел подложила подушку под голову, намереваясь подремать немного, пока он будет готовить обещанный кофе и прикрыла глаза…

* * *

— Ах, какое красивое у нас тело! — Бэс — приземистое существо с кудрявой золотистой бородкой, обрамлявшей широкое монголоидное лицо с озорными глазками, раположившись на деревянных мостках на берегу озера, беззаботно болтал коротенькими кривенькими ножками.— Да вы просто богиня, мадам! — он приложил пальцы к губам и даже причмокнул. — Мечта любого скульптора!

«Почему это Бэс говорит о моем теле во множественном числе, как будто оно и не мое вовсе, а на двоих?» — удивленно подумала Александра, только-только скинувшая одежду, чтобы войти в кристально-чистую чуть голубоватую воду, манившую прохладой и наслаждением.

— Осторожнее, мадам, не промочите ножки! — забеспокоился Бэс. — Разве вы не знаете, что вода — мокрая? И чем глубже, тем мокрее! — изобразил он ужас на лице.

— Отстань, красавчик, — беззаботно отмахнулась она. — Что хочу — то и делаю. И не делаю того, чего не хочу, — опустила ступню в воду.

— Остановитесь, мадам! — отчаянно заверещал Бэс и даже замахал ручками. — Здесь купаться недозволено. Вон и на табличке даже написано, что купаться строго запрещено!

— Кто ж запретить успел? — приостановилась Александра, уже зайдя в воду по колено.

— Природоохранный уполномоченный по озерной воде, назначенный государственной администрацией. — Штраф — пятьсот рубликов. Ежели нет рублей — можно в евро пересчитать… по курсу мировой финансовой закулисы. Изволите заплатить наличными или…

— Богини штрафов не платят! — пренебрежительно заявила Александра, окунулась в воду и поплыла.

— Не было такого указания, чтобы богинь от штрафов освобождать! Государству все должны платить!— весело завопил ей вслед Бэс. — Богини что — разве особенные какие? Почему одни должны платить, а другие — нет?

— Потому что богини — свободны! — прокричала ему Александра и нырнула под воду, чтобы насладиться тишиной и спокойствием подводного мира…

…— Александра, Александра! — сквозь сон почувствовала, как кто-то прикоснулся к ее плечу.

— Отстань! — пробормотала она по-русски и даже помахала рукой, будто отгоняя назойливую муху, ту самую, которая рождается только для того, чтобы мешать спать или залезать в вазочку с вареньем.

— Проснитесь, Александра! — услышала она голос… Клариссы!?

— Что, что такое? — открыла глаза и увидела встревоженное лицо Николя.

— А где мой кофе? — спросила с блаженной улыбкой и потянулась.

— Кофе уже остыл, мадам! — снова услышала насмешливый голос Клэр.

— Ой, я что, уснула? — спросила Александра растерянно улыбаясь, и уселась на диване. — Бонжур, Клэр! — повернулась к верной спутнице Николя, отметив, что та одета в черный элегантный комбинезон для езды на мотоцикле. Успела даже подумать, что ради возможности носить такую стильную вещицу стоило бы научиться ездить на байке. Больше ничего приятного подумать не успела, потому что услышала звон оконного стекла, осыпавшегося за тяжелой портьерой.

— Что происходит, Николя? — подскочила с дивана.

— Ничего такого, что должно испортить ваше впечатление от пребывания в Париже, — почти безмятежно улыбнулся он.

— Всадники приглашают графа выйти, — с усмешкой пояснила Кларисса. — Заждались. Как вы относитесь к прогулке на байке, мадам? — сказала как о чем-то уже решенном. — Я так и думала, что любите, — заявила, не дожидаясь ответа.

— Делайте все, как скажет Клэр, — попросил Николя. — И доверьтесь ей… как мне… — поцеловал он Александре руку…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Александра, поджав ноги, сидела на диване у камина, наблюдая за багряными переливами углей, над которыми то там, то здесь вспыхивали крохотные язычки пламени, никак не желавшего смириться с собственным умиранием и просившего новой пищи. Все, произошедшее с ней за последние двое суток, могло показаться горячечным бредом, когда невозможно отличить реальность от галлюцинаций, порожденных воспаленным мозгом. Все было словно безостановочный приключенческий фильм или шпионский триллер, напичканный компьютерной графикой, позволяющей героям совершать головокружительные, но совершенно безопасные трюки, фильм без рекламных пауз, дающих возможность передохнуть и перевести дух: очередной подземный ход из дома Николя с выходом через часовню, стремительная потасовка на улице, когда гибкая, как лоза и стремительная, как кошка Клэр непостижимым образом уложила на землю двух невоспитанных мсье, выскочивших из машины им наперехват, безумная гонка по Парижу на мотоцикле, который то с ревом разгонялся на улицах и бульварах, то нырял в узенькие переулки и арки домов, непостижимым образом проезжая там, где, казалось, и человеку невозможно протиснуться, она сама, прильнувшая всем телом к кожаной спине Клариссы, и оттого — ставшая единым целым с ревущим железным мустангом, ощущавшая то восторженное замирание, то толчки бешено колотящегося сердца, захлебнувшегося адреналином. А дальше — с подземной стоянки, где Кларисса, прежде чем пересесть в машину, предусмотрительно отсоединила батарейки от обоих мобильников, многочасовая гонка сначала по скоростной дороге до Лиона, когда казалось, что все машины, двигавшиеся в том же направлении, просто остановились, чтобы посмотреть на двух «отпадных телок» — другого сравнения Александра тогда не нашла — одну— в банном халате, а другую в байкерском «прикиде» на серебристом «Порше 911 турбо».

«А здесь — четыреста восемьдесят лошадиных сил», — небрежно заметила Кларисса, когда Александра самонадеянно сообщила про триста пятьдесят на своей «Ауди».

Затем рывок до Гренобля, с короткой остановкой на бензоколонке для заправки и для того, чтобы поменять банный халат и надетую сверху халата короткую куртку Николя и байкерскую амуницию Клэр на обычную женскую одежду, приобретенную за наличные вместе с питьевой водой и таблетками «драмамина» от укачивания. О еде в пути думать совсем не хотелось, хотя Кларисса предлагала, с удовольствием уплетая овощной салатик с вредным свежим хлебом в кафе у бензоколонки. Дальше — по головокружительной горной дороге до Ниццы, безмятежно раскинувшейся на морском берегу с манящим названием французская Ривьера. До сих пор перед глазами Александры вилась лента дороги с захватывающими дух видами и обрывами, зовущими к полету, который просто не может стать падением, хотя бы потому, что в такой красоте невозможно умереть. Кларисса всю дорогу хотя и была сосредоточена, но так спокойна, будто просто играла в компьютерную «Формулу-1», когда в случае неудачи все можно начать с начала. Даже потерянную жизнь…

…С Клариссой она попрощалась в Ницце, удержавшись от сентиментальных заверений в вечной дружбе. Все было сказано в поцелуе — искреннем и чуть более долгом, чем полагается между женщинами, которые знают друг друга всего несколько дней. Напоследок Кларисса сунула ей в руку бумажку с адресом своей электронной почты и посоветовала поменять номер телефона.

Потом был перелет из Ниццы на частном самолете до Симферополя, а оттуда уже на другом — до Москвы…

…Только сейчас, сидя у огня и попивая красное вино, Александра, наконец, почувствовала, как постепенно уходит напряжение, как расслабляются руки и ноги, как мозг перестает лихорадочно искать ответы, силясь решить, казалось, не решаемые задачи.

«Даже хорошо, — подумала она, — что никто не знает о моем приезде и не надо никому ничего объяснять. Пожалуй, не буду включать мобильник, хотя бы до завтра, тем более, что Клэр рекомендовала поменять номер и даже зарегистрировать его на другое имя».

Александра натянула плед на плечи и свернулась калачиком. Тяпа, несказанно обрадованный приезду хозяйки, запустившей его в дом, сделал то же самое.

* * *

Хмурое московское утро началось с неожиданного звонка матушки.

— Спишь что ли??! Вся Европа в огне, а ты дрыхнешь?! Я так и думала, ты не работу будешь писать, а спать круглосуточно.

— В огне… Европа..? — Александра с трудом смогла сообразить, где она-то сейчас находится, а тут еще Европа. — А что с Европой? — она откинула плед и села на диване.

— Пожары, — трагическим голосом сообщила старушка. — Франция твоя любимая горит. Вместе с твоим хахалем!

— Мам, с каким хахалем? Я на конференцию ездила, — попыталась оправдаться она. — А пожары в Европе летом были, а сейчас уже ноябрь.

— А почему тогда у меня в квартире дымом пахнет? — язвительно спросила маман.

— Может, у тебя на плите или в духовке что-нибудь горит? — рискнула предположить Александра.

— Ты что? С ума сошла? Я духовку сто лет уж не включаю, а на конфорку всегда влажную тряпочку кладу, чтобы скорее остывала, — снисходительно объяснила мама.

— Ну, так может, во дворе листву опавшую жгут.

— Это может быть, — задумчиво сказала старушка. — Хотя скорее — помойка загорелась.

— Мамочка, а откуда ты знаешь, что я приехала? — осторожно спросила Александра.

— Материнское сердце не обманешь! — услышала она довольный ответ. — Думаешь только у тебя «пара нормальных способностей»? — в голосе мамы прозвучали горделивые нотки. — Ладно. Спи, — буркнула она. — Может, хоть во сне чего напишешь. А я на кладбище поеду, — бросила она трубку.

«Та-ак… Доброе утро, страна», — подумала Александра и снова упала на диван. Покрутилась с боку на бок, но уснуть уже не смогла, тем более, что Тяпа, усевшись напротив головы, сначала зевнул, издав почти человеческий стон, а потом начал гипнотизировать хозяйку преданным взглядом, время от времени поводя бровями, и всячески намекая, что неплохо бы погулять. Александра не выдержала. Отбросила плед. Поднялась. В сопровождении преданного друга отправилась на кухню к холодильнику, достала яблоко, надкусила, но есть не стала. Когда не выспишься, ничего не хочется. Ни есть, ни пить. Отдала яблоко псу, который с видимым удовольствием схрумкал его и, облизнувшись, снова жалобно заскулил, видимо, намекая, что неприятностей еще можно успеть избежать.

— Пойдем-пойдем, Тяпочка, — направилась она к выходу. — Что с тобой сделаешь?

Телефонный звонок заставил ее вернуться.

— Что так долго к телефону не подходишь? — снова услышала строгий мамин голос. — Опять спишь, что ли?

— Да нет, мамочка, я с Тяпой собралась погулять.

— Каким-таким Тяпой? — настороженно спросила мама.

— С Титусом. Щенком немецкой овчарки.

— Так ты себе еще и собаку завела? — в голосе мамы зазвучали прокурорские нотки. — А у меня что, щенков… тьфу… внуков никогда не будет?

Александра не успела ничего ответить, потому что старушка опять бросила трубку.

* * *

Тяпа не слушался. Изо всех сил натягивал поводок, стараясь добраться до каждого дерева по пути, чтобы пометить границы своей территории, время от времени делал выставочную стойку, старательно отставляя заднюю лапу, и зорко осматривая окрестности в поисках добычи, брал чей-то невидимый след, который всегда уводил в густые заросли кустов, куда ему непременно нужно было попасть. В общем вел себя так, как считал удобным.

— Слушай, мне сказали, что ты прошел начальную подготовку и знаешь все основные команды, — возмутилась Александра и приостановилась. — Рядом! — сказала она ласково. — Тяпа даже ухом не повел. — Рядом, говорю! — сказала уже строже, отметив, что щенок и в этот раз отнесся к команде как к приглашению и лишь весело завилял хвостом. — Р-рядом! — вспомнив рекомендации хендлера почти прорычала она, что на собачьем языке означало угрозу. Тяпа посмотрел удивленно, неохотно присел слева от хозяйки и поднял умильную морду, требуя награду за послушание. Награды в кармане куртки Александры не оказалось. Тяпа посмотрел недоуменно, всем видом показывая, что в следующий раз стараться не обещает.

— Ладно, не обижайся, — потрепала Александра щенка по черной голове. — Я тебя дома чем-нибудь угощу и в другой раз буду лакомство с собой брать. Вперед! — подала она команду и свернула в сторону дома но, заметив Анну Тимофеевну — старушку-соседку, семенящую с пластиковой бутылью в сторону колонки, приостановилась, чтобы поздороваться.

— Здравствуй, здравствуй, принцесса! — улыбнулась беззубым ртом старушка, знавшая Александру с рождения и исправно снабжавшая их семью яйцами «прямо из-под курочки» и целебным козьим молоком. — Собачку никак завела?

— Да вот подарили, баба Аня, защитника, чтобы дом сторожил, — Александра погладила Тяпу по голове.

— Это правильно, милая. Время сейчас не спокойное. Кругом наркоманы со шприцами шныряют. Безбожники окаянные!

— Баба Аня, ну, какие же они безбожники? — засмеялась Александра. — У них тоже свой бог есть. «Трава» его зовут.

— Тьфу ты! Скажешь тоже! Не трава, а отрава, — возразила старушка. — Они все к колонке нашей ходят — воду пить. У них, люди говорят, после, как его, дозы этой, жажда и сушь великая наступает в организме. Припадают к колонке — не оторвать. Греховодники! Уезжала что ли куда? А то я все гляжу, кто это незнакомый который день с твово участка выходит с собачкой? Подружка твоя что ли?

— Хендлер это была, баба Аня, — ответила Александра, но, заметив вопрос в глазах старушки, пояснила, что дрессировщица.

— Хорошая собачка! — одобрительно сказала старушка, косясь на Тяпу. — Я вот никаких собак не люблю, только овчарок. Потому что это — собаки! А ты, гляжу, в церкву совсем не ходишь? — в ее голосе послышался упрек. — Как мать, — скорбно поджала она губы. — А у нас тут храмовый праздник скоро. Пойдешь, али как?

Александра неопределенно повела плечами.

— Ну, гляди сама, девка. Неволить не буду… Да, — посмотрела хитро, — ты вот гуляешь, а к тебе миленок твой, вроде как, приехал. Важный весь из себя! На черных машинах. Будто барин какой. Замуж-то когда собираешься?

— Не собираюсь я пока, баба Аня.

— Ой, гляди, девка, не опоздай! Девичий век короток, — покачала головой старушка. — А хорошего жениха нынче днем с огнем не сыщешь. Куда ни глянь — одна пьянь!

— Это точно, — согласилась Александра.

— А в храм собирайся, — продолжила старушка. — Храм наш намоленный. Даже при прежней власти не закрывался. Приходи, дочка, не гнушайся. Песнопения послушай — благостно станет. Много людей светлых придет. Батюшка у нас новый. Жуть, какой симпатичный! — в глазах Анны Тимофеевны блеснули озорные искорки. — Жаль не Пасха, а то бы похристосовались. Ну, что? Придешь что ли?

— Постараюсь, баба Аня. Тем более что батюшка такой привлекательный, — улыбнулась Александра.

— Во-о! Так-то оно правильно будет. Ты, милая, пойми — людям без веры никак нельзя. Жить-то как без веры? Завтра выйдешь на улицу, глядь, а храмов божьих нет: ни церквей православных, ни мечетей бусурманских, ни синагог иудейских. Куда пойти-то? С кем душевно поговорить? С соседом-пьянчужкой о футболе? Или с соседкой о сериале пустом, где окромя стрельбы да глупостей из не нашей жизни ничего нет? Не-ет. Душа веры просит. Чтоб небеса над головой были. Коли веры не будет, как жить? Как стаду звериному? Что взамен веры-то у нас есть? Пустота одна! — махнула она рукой.— Так-то вот, милая…

* * *

У ворот дома действительно стоял Кузин «Мерседес» в сопровождении мрачного черного внедорожника.

— Сашенька! Ну, что ж ты не предупредила, что раньше приедешь? — встревожено спросил Кузя, войдя в дом, после того, как рослые сосредоточенные парни, вероятно, из службы охраны, обследовали участок вокруг и не обнаружили ничего подозрительного. — А мне хендлерша звонит, говорит, пришла утром Титуса кормить и выгуливать, а щенка на участке нет и в доме на втором этаже свет горит. — Подумала, не забрался ли кто?

— Здравствуй, Кузенька, — Александра чмокнула его в щеку. — Хотела тебе сюрприз сделать, а заодно проверить, что ты тут один без меня делаешь? — сказала строго, изображая ревность. — Да разве ж от тебя скроешься?

— А что я? — почему-то смутился Кузя. — Работа до поздней ночи, потом домой, потом снова на работу. Дел — невпроворот. Еще и к Давосу готовлюсь. Скоро вот мигалки и спецномера отменим, — доверительно сообщил он. — Чтобы народ не дразнить.

— Ой, бедненькие! — изобразила она сочувствие. — Как же вы теперь на работу добираться будете? А с работы? Неужели, как простые инженеры?

— А, — махнул Кузя рукой, — нельзя по-другому. — Выборы в следующем году. А мы для себя придумаем что-нибудь. Буквы и цифры пока никто не отменял. Лучше расскажи, как съездила? — он устроился на диване. — Успешно, надеюсь. По Парижу хоть успела погулять?

— Вдоволь. И по Парижу и… — чуть не сказала «под», — …и в окрестностях.

— А как твой граф? — в глазах Кузи появились привычные недоверчивые огоньки.

Александра посмотрела вопросительно.

— Ну, этот, как его, Николай Николаевич?

— А, дедушка Коля, — изобразила она, что вспомнила. — Нормально. Удочерить меня хотел, — спрятала улыбку. — Наследницы у него, видишь ли, нет. Некому миллионы оставить, поместья и дом в Монте-Карло.

— А у него дом в Монте-Карло есть? — приподнял брови Кузя. — Хорошее местечко. Многие наши там собственность прикупили. И во Франции на Лазурном берегу тоже. А я вот никак не соберусь. Может, ты займешься? — испытующе посмотрел на Александру. — При помощи «дедушки Коли», — снова посмотрел недоверчиво. — Он-то свой продать не хочет?

— Кузенька, ты что? Его дом десятки миллионов стоит. В хорошем месте. Прямо на горе. Вид на бухту.

— Цена роли особой не играет, — небрежно бросил Кузя. — У нас в стране с доходами все в порядке. Нефть из скважин бьет, лес растет. Даже за долги СССР уже рассчитались. А ты откуда знаешь про вид из дома? — вдруг озаботился он.

— Фотографии смотрела, — улыбнулась Александра. — Как потенциальная дочь должна же я была с наследством ознакомиться?

— Да ладно тебе, — махнул Кузя рукой. — За меня замуж выходи — никакие фотки не понадобятся. Все будет… натуральный чистый продукт.

— Ты мне, Алексей Викторович, Рогожина напоминаешь, — усмехнулась Александра.

— Какого Рогожина? — напрягся Кузя. — Из Госдумы что ли? Так вроде там Рогозин.

— Купца, который Настасью Филипповну за сто тысяч покупал.

— О, господи! — лицо Кузи расслабилось. — А ты б меня, конечно, хотела князем Мышкиным видеть? Прошло, Сашенька, время иисусообразных поклонников. Другое сейчас время, когда самое обидное для человека услышать, что он обыкновенный, смиренный, бедный и, не дай бог, еще и честный.

— Так это ж всегда так было, Алексей Викторович! И во времена Достоевского и до него. Человек порядочный и совестливый — лакомый кусок для подлеца. Вот почти всех и сожрали.

— В глубинке еще есть, — благодушно сказал Кузя и потянулся.

— Вы для этого туда дороги новые прокладывать собираетесь? — усмехнулась Александра.

— Ну, ты и язва! — он с усмешкой покачал головой.

Александра нахмурилась.

— За это тебя и люблю, — поспешно добавил он. — За неординарность и непредсказуемость. Когда ж под венец пойдем? А то ремонт в квартире полным ходом идет. Новая бригада теперь работает, а не те шаромыжники.

— Кузенька, мы ж договорились, пока в вопросе о моем окольцевании — пауза.

— Ну почему? Ты ж видишь, я больше не ревную, — состроил он благостное и смиренное выражение лица.

— Вижу, как врач, что сдерживаешься. А накопление энергии без выхода, сам знашь, к взрыву привести может.

— Ну, и когда ж мой испытательный срок закончится? — насупился Кузя.

— Это, Алексей Викторович, мне решать, — строго сказала Александра.

— А что у тебя с мобильником? — решил он сменить тему. — Два дня дозвониться не мог, — спросил подозрительно, видимо решив, что раз уж испытательный срок неизвестно когда закончится, то можно чуточку поревновать.

— Потеряла я его, Кузенька. И вообще, номер хочу поменять.

— Зачем? — насторожился он.

— Достали поклонники. Просто задолбали!

— Тогда правильно решила, — расплылся Кузя в улыбке, предполагавшей, что уж он то точно в эту группу не входит. — Кстати, хотел тебя вечером в ресторан пригласить в Крылатском. Праздник все же. Октябрьской революции. Там повар — француз. «Фуа-гра» так готовит — пальчики оближешь!

— Это если руками есть, — хмыкнула она.

— Но думаю, — Кузя задумался, — не буду тебе сегодня мешать. Отдохни, пожалуй, с дороги, — все же решил подстраховался он от попадания в категорию «задолбавших». — Кстати, мои ребята из службы охраны твой дом посмотрели и предлагают на охрану поставить. Рольставни сделать, датчики по периметру. Не возражаешь?

— Прослушку еще поставить… — добавила Александра.

— Какую прослушку? Зачем прослушку? — заволновался Кузя. — Мне что ж, в твоем доме тоже молчать, что ли?

— Да у меня в доме ничего ценного нет, — сказала Александра.

— Все так считают, пока не потеряют, — глубокомысленно сказал Кузя. — И потом, самое ценное для меня — ты сама…

* * *

Ночью дождь, бесконечный, как бразильский сериал, тоскливый, как воспоминание о несчастной любви и безысходный, как поздняя осень, не закончился. Отбивал меланхоличную дробь по крыше дома и оконным отливам, унося мысли в прошлое. Александра долго не могла уснуть. Вспомнила похороны отца, проходившие в такой же промозглый день три года назад, отчего снова противно до боли сжалось горло и стало трудно дышать.

«На лицах покойных, лежащих в гробу, читаются их предыдущие жизни», — пришли ей тогда в голову неожиданные строки.

И действительно, отец — с заострившимися чертами сухого лица и горделивым, ставшим как будто больше носом, был тогда похож на фараона или жреца. Именно такими она их себе представляла — величественно-спокойными в осознании вечной мудрости, недоступной простым смертным. Она чувствовала в тот момент, что отец все еще где-то здесь, совсем рядом, такой близкий и уже такой непреодолимо отдалившийся от всех, кто его знал и любил. И от нее тоже. И теперь ей одной придется до конца собственной жизни вести бесконечные разговоры с ним за себя и за него, сожалея о том, что не все успела сказать и услышать в спешке и мелочной суете обыденности. Вечный неумолимый круговорот, из которого никто не смог вырваться, и каждый стоит в очереди, ожидая, когда наступит его черед отчитаться перед самим собой за прожитую жизнь. А как здорово было бы пообсуждать с отцом то, над чем она сейчас работает и все те события, которые ворвались в ее жизнь. У отца всегда был нестандартный взгляд на вещи. Наверное, это и помогло ему стать большим ученым.

Порыв ветра хлестнул мокрыми ветвями вишни по оконному стеклу, громыхнул листом железной кровли на сарае у стариков-соседей, от безденежья давно забросивших свое хозяйство, загудел в кронах деревьев и унесся гулять по поселку. Но не унес ее воспоминания. Тот разговор с отцом она помнила хорошо. Будто вчера все было. Они тогда пили чай с пирожками, которые, следуя давней традиции, испекла мама, прежде чем уехать на Новодевичье на могилу к своему отцу — старому большевику, куда всегда ездила на годовщину Октября. Деда Александра помнила плохо. Тот умер, когда ей не было и пяти лет. По рассказам отца, дед был революционным балтийским матросом, потом стал чекистом, дослужился до чина майора МГБ и по невероятному стечению обстоятельств не был расстрелян в ходе чисток, проводившихся в органах после каждого очередного витка репрессий. Может потому, что вовремя ушел на хозяйственную должность? Дед был молчалив и замкнут. Даже после выхода в отставку никогда ничего не говорил о службе и прожитой жизни, разве что о моряцкой молодости. Каждые выходные уезжал на рыбалку, часами просиживая на берегу речки или озера в одиночестве…

«А большевики почему победили?» — спросила она тогда отца.

Отец посмотрел на нее удивленно и даже головой покачал, какие вопросы стали интересовать дочь. Сказал, что победили потому, что у них, в отличие от всех остальных политических сил была универсальная утопия «красной веры» в счастье освобожденного труда. Утопия, дававшая народу мечту вырваться из положения униженного ничтожества и обрести достоинство Человека в справедливом обществе. Сказал, что революция — это всегда стремительное изменение существующих смыслов на новые или чужие, и что в теоретическом плане учение Карла Маркса о прибавочной стоимости смогло дать ответ на извечный вопрос, почему одни богатеют, а другие бедными остаются, а в политическом — подсказало, как исправить извечный антагонизм. Вот тогда-то и начал бродить по Европе призрак коммунизма, хотя основные идеи были взяты из раннего христианства. Она тогда впервые услышала название «ессеи». Большевики же к реализации ранних христианских идеалов очень творчески подошли: взяли в качестве движущей силы революции класс без собственности, которому вроде как терять нечего, а заодно — и деклассированные элементы, которым действительно нечего было терять, заявили, что лучшего будущего не надо ждать, а за него надо бороться путем насильственного перераспределения общественного богатства и уничтожения богатых, учли опыт Французских революций с практикой террора и откинули все моральные нормы по отношению к классу эксплуататоров. Лозунг «Грабь награбленное!» для толпы звучал ясно и доходчиво. «Экспроприация экспроприаторов» — хотя и мудрено, но завораживающе. Отец тогда заметил, что если даже сегодня такие лозунги в массы бросить и объявить, что за это наказания не будет, разве ж многие в одночасье не поднимутся? Разве ж не сметут Рублевку и еще много чего?..

Когда же доел варенье из блюдечка, привычно промокнул рот салфеткой. Он всегда, даже когда его никто не видел, ел, соблюдая все правила застольного этикета. Ей даже казалось, что если убрать у него нож, то одной вилкой он и съесть-то ничего не сможет. Это у него было от бабки — обрусевшей француженки. Потому французский у них в семье все хорошо знали. Кроме мамы, которая только по ей одной известной причине французов не любила. Может, не могла им простить войну 1812 года? Они с отцом по этому поводу постоянно подсмеивались. Потом отец взял свою чашку с блюдцем и пошел к раковине. Посуду за собой он всегда мыл автоматически, и она в детстве этим пользовалась, стараясь вовремя подсунуть свою. «А потом как красиво на словах развернулись! — продолжил он разговор. — Лозунг социализма — «От каждого по способностям — каждому по труду», лозунг коммунизма — еще лучше — «От каждого по способностям — каждому по потребностям»! Другими словами, делай, что можешь и бери сколько сможешь унести, ограничивая себя только коммунистическими нравственными нормами, которые в новых заповедях — «Моральном кодексе строителей коммунизма» сформулировали. Завлекательно! Как всякая утопия…»

Потом отец вышел из столовой в кабинет и вернулся уже с курительной трубкой в руках. Она, понимая, что разговор еще не закончен, дождалась пока он, не спеша, набил трубку табаком, разжег и выпустил первые клубы ароматного дыма. Он молча курил, поглядывая на нее с удивлением, как смотрят мужчины, вдруг обнаружив, что крохотная девчушка, которая, кажется только-только родилась, которую совсем недавно возил в коляске, баюкал, покачивая на руках, читал сказки на ночь, оказывается, уже выросла и стала собеседником, задающим не самые простые вопросы. Потом сказал, что самая мощная политическая партия — та, которая выдвигает новое духовное учение, привлекательное для масс. Другими словами, идет к власти со своей религией. Коммунизм же стал, по сути, мировой религией обездоленных. Но с любой красивой идеей есть одна проблема. Теоретические идеи романтиков-утопистов реализуют практики-материалисты со своими вполне конкретными властными и имущественными интересами, которым после получения власти нужно ее от посягательств других таких же конкретных внутренних и внешних материалистов уберечь. Вот тут-то и начинается большая игра с использованием всех возможных средств — цивилизованных и не очень.

«Кто не с нами — тот против нас!» И тогда — противники и враги обнаруживаются повсюду. Просто в каждой подворотне. А если их нет — то создать видимость — тоже проблем нет. Там же, где есть крепкая экономическая и идеологическая теория и подкормленный репрессивный аппарат — организовать на практике единомыслие и массовое поклонение духовному вождю и отцу всех народов — дело техники. Потому беззаветных борцов-романтиков, которые в смутное время не погибли, и претендентов на власть новый хозяин страны постепенно от дела отстранил или вовсе уничтожил, чтобы не мешали рулить. Отец сказал тогда, что из семи членов Политбюро ВКП(б), которые в 1924 году в его состав входили, шестеро «врагами народа» оказались. Один всего остался.

Она не стала спрашивать, кто. Догадалась. Даже не напрягаясь.

А отец потом заметил, что нацисты то же самое сделали. Только акценты по-другому расставили. Принципиальная разница с большевиками у них в отношении к частной собственности была. В конечном же счете, в таких партиях-церквях с собственной религией главными становятся верность организации, идейной догматике и вождю. Отсюда нетерпимость к инакомыслию, портреты-иконы повсюду, культ личности и тоталитаризм. А чем больше государства — тем меньше свободы личности. Это еще главный теоретик анархизма князь Кропоткин отметил. Большевики же благими намерениями и красивыми лозунгами выстелили дорогу в номенклатурный рай для немногих, в ад — для многих, в трудовой лагерь — для большинства, а потом, когда внутренних врагов, которые все портят, почти не осталось, скатились в окончательное вранье. Никита Хрущев с трибуны съезда коммунизм обещал к восьмидесятому году построить. Последователи же вместо коммунистического мифа сказку про «развитой социализм» народу предложили, который вроде как к середине 70-х построили, да только с едой и товарами в стране лучше не стало. Продукты не покупали, а «доставали», за исключением тех, кто к спецраспределителям был прикреплен. Теория с практикой разошлась, а на одной вере и репрессиях при отсутствии интереса к труду, с низкими ценами на нефть и газ — далеко не уедешь. Хотя иерархическую государственную структуру, где все уже тысячелетиями опробовано, при коммунистах крепкую отстроили, а все рецепты — хлеб, зрелища и крепкая вера, хоть в Бога, хоть в вождя и особую миссию — давно известны. В общем, когда пришло время за слова отвечать, из периода застоя, который сегодня некоторые временем стабильности и уверенности в завтрашнем дне называют, с трудом переползли в перестройку, а потом в революцию в экономическом устройстве. И упустили великолепный исторический шанс. Пошли не вперед, а назад – к капитализму. Про социальную и духовную составляющую — забыли, да и до духа ли было, когда торопились общенародную собственность поделить? Новая же номенклатура в нравственном и духовном плане для нации идеи предложить не смогла, вот и пользуется тем, что бог послал. Потому для нынешних чиновников посещение службы в храмах частью публичного имиджа стало. Ходят на службу по большим религиозным праздникам. Раньше на партийные собрания ходили, хоть в большинстве своем в коммунистическую идею только на словах верили, но без партийного билета в кармане какой мог быть карьерный рост?

А она потом спросила, почему большевики совсем церковь не прикрыли? Отец ответил, что причин тому было несколько. Вначале сомневались и побаивались — верующих-то в России большинство было. Вся деревня под образами жила. Перед революцией с интеллигенцией в основном у церкви разлад нарастал. Для интеллигента до семнадцатого года ходить в церковь, исповедоваться, говеть — было скорее чисто эстетическим шагом, и не более того. Потом решили оставить для доживающих безобидных стариков, которых не с руки было к врагам народа причислять. Предполагали, что вместе с их уходом церковь сама собой отомрет. После 1917 года православная церковь вынужденно в тень ушла. Да и как иначе она смогла бы выжить? Скольких священников уничтожили, причем, в большинстве своем — чистых и порядочных людей, — не счесть. Во время войны церковь огромные деньги собирала на производство танков и самолетов. С одной стороны, священный долг исполняла — защита отечества, а с другой — лояльность власти показывала. А уж потом, после войны, так с государством срослась, что и не понятно стало, как обращаться: «батюшка» или «товарищ капитан»…

Потом они говорили про историю, и она спросила, почему, если в истории все циклично повторяется, люди наступают на одни и те же грабли? А отец тогда сослался на Ключевского, который писал, что история не учит, а только наказывает за незнание уроков…

…Под утро ей приснился отец. Он протягивал руку, а она никак не могла за нее ухватиться — пальцы проваливались в пустоту. Отец смотрел удивленно, словно все еще не мог поверить, что его здесь больше нет…

Александра проснулась и села на кровати. Ветер стих, и дождь прекратился. Капельки воды хрустальными бусинками повисли на ветках вишни у окна, превратив ее в дерево из сказки, в которой все прекрасно, как в детском сне — и краски ярче, и все волшебники — добрые…

* * *

«Привет, Клэр! Почему молчишь? Как дела?» — Александра, навела курсор на слово «Отправить» и щелкнула мышкой.

«Почему Клэр не отвечает? Как там Николя?» — встревожено подумала она, закрыла крышку ноутбука и посмотрела в окно, где в небе, затянутом темно-серой пеленой, кружились редкие сонные снежинки. Уже умирающий осенний день, более похожий на светлую ночь — тягучую и беззвездную, сулил наступление зимы — неизбежной и тоскливой как пожизненное заключение по приговору, вступившему в законную силу.

«Погода для депрессии», — решила она и поднялась из-за стола, но не успела сделать и нескольких шагов к лестнице на первый этаж, где собиралась попить кофе, как звонок домашнего телефона заставил ее вернуться. Сняла трубку. Тишина. Только потрескивание и неразборчивые голоса словно с другого конца света. Положила трубку. Села в кресло, ожидая повторного звонка.

«Хочу в Египет, к солнцу, — вдруг подумала она и сразу вспомнила Онуфриенко. — Где он сейчас?»

— Ты поедешь со мной в Египет? — потрепала по загривку развалившегося у ног Тяпу. — Разомлевший в домашнем тепле щенок потянулся и зевнул, всем видом показывая, что ему и здесь неплохо.

«Какая все-таки удивительная поездка в Париж, — подумала Александра. — Масса впечатлений, приключений и… ничего для диссертации. Почти ничего. Если не считать видения в подземелье. Хотя это не так уж мало. Для диагноза самой себе… «Все люди лица скрывают, боятся взглянуть друг на друга… — вспомнила она тревожный голос. — Жадность во всех сердцах, не на кого положиться… Повсюду день начинается со лжи… С кем говорить мне теперь?»…

— «С кем говорить мне теперь?» — шепотом повторила Александра и, словно услышав ее, вновь зазвонил телефон, а Тяпа, вдруг подняв голову, зашевелил ушами и даже негромко тявкнул пару раз, изображая из себя серьезную сторожевую собаку.

— Александра, добрый вечер! — голос Онуфриенко в телефонной трубке был, как всегда, бодр. — Я тут, значится, сижу в машине у твоих ворот, — намекнул он на желание зайти в гости.

— Саша! — она не смогла скрыть радость. — Не спрашиваю, откуда ты знаешь о моем приезде, потому что знаю ответ.

— А то! Все ответы — на тонких планах! — весело подтвердил Онуфриенко. — Зашел туда, увидел, что вернулась, понял, что как всегда голодаешь, приехал.

— С едой? — весело поинтересовалась она.

— С едой, — довольным голосом подтвердил Сашечка.

— Сейчас открою, — она направилась на первый этаж, куда, топая лапами по деревянной лестнице, уже успел слететь Тяпа. Нажала кнопку домофона, на экране которого высветилось похожее на пучеглазую рыбу Сашечкино лицо в очках. — Заходи, — пригласила она, нажимая клавишу управления замком калитки.

Онуфриенко вошел в дом с деловым видом, что должно было означать — приехал по необходимости, а не целоваться-обниматься по поводу ее приезда, но вдруг с восторженным воплем «Здравствуй, моя прелесть!» выронил сумку и бухнулся на колени. Александра от неожиданности даже отшатнулась. Щенок же, радостно повизгивая, принялся так самозабвенно лизать гостю лицо, будто встретил горячо любимого родственника, с которым не виделся с прошлой жизни.

— Конфетку, конфетку, — приговаривал Сашечка, одной рукой наглаживая собаку по голове, а другой – шаря по карманам куртки. — Щас дам конфетку, — извлек, наконец, леденец, торопливо сорвал обертку, сначала лизнул сам, а потом протянул щенку, но тот так рьяно клацнул зубами около его пальцев, что Сашечка быстро изменил способ раздачи гостинцев — положил конфетку на ладошку, сложенную лодочкой, и аккуратно причалил ее левым бортом к пристани с острющими зубами. Щенок вначале разинул пасть, чтобы прихватить всю ладонь, но потом, видимо, сообразив, что так до лакомства не добраться, а если и удастся добраться, то вкус угощения с гарниром в виде руки можно и не распробовать, ткнулся мордой, слизнул леденец, торопливо проглотил, пока кормилец не передумал и не съел сам, и вдруг присел на задние лапы и поднял передние, вмиг превратившись в дрессированную цирковую болонку.

— Как тебе не стыдно, Тяпа? — ахнула Александра. — Кто тебя этому научил? Попрошайка! Марш отсюда!

Щенок даже ухом не повел.

— Да ладно тебе, — вступился Сашечка за нового друга. — Сама знаешь, ко мне все животные льнут. У меня поле хорошее, — сказав это, подхватил клетчатую «челночную» сумку, видимо, пришедшую на смену отправленному в отпуск походному рюкзаку, подошел к кухонному прилавку и принялся, к восторгу Тяпы, выкладывать содержимое: кастрюльку в целлофановом пакете, сковородку, накрытую крышкой и тоже упакованную в пакет, баночки с майонезом и маринованными огурчиками и еще множество пакетов и пакетиков, явно наполненных едой и приправами.

— Значится так! Это, — Онуфриенко ткнул пальцем в кастрюльку, — рыба.

— Здравствуй, Саша! — все же решила напомнить о правилах приличия Александра. — Рада тебя видеть, — протянула руку.

— Ой! — опомнился он. — И я тоже. Очень рад, — потряс руку хозяйки. — Так вот, — продолжил пояснения, — рыбу я сам замариновал и пожарил. Маринуется, кстати, очень легко — лучок и лимончик вперемешку со слоями рыбы, то есть рыбка — слой маринада, рыбка — слой маринада. Гм-м, — озадаченно посмотрел на сковородку. — А тут у меня что? — приподнял крышку и, похоже, сам обрадовался увиденному.— Ну да, ну да! Это помидоры, зелень, лук, чеснок. Ешь побольше лука и чеснока. В них — витамины и защита!

— От вампиров и поклонников? — рассмеялась Александра.

— А то! — воскликнул вдруг развеселившийся Сашечка. — Только съехавший с разума вампир-извращенец или поклонник-идиот рискнет приблизиться к жертве, наевшейся чеснока с луком.

— А почему ты свои антивампирские примочки в сковородке-то принес? — не смогла не поинтересоваться Александра, разглядывая разложенные на прилавке продукты.

— Вдруг все же на извращенца или идиота нарвешься? — невозмутимо сказал Онуфриенко. — Тогда сковородой по башке — самый верный способ, — он обезоруживающе улыбнулся. — А еще я тебе баночку меда налил. С Украины прислали, душисты-ый! — похвастался он, открывая крышку и давая понюхать. — Хорош?

— Хорош, — согласилась Александра.

— Чем пахнет?

— Клевером, растущим на лугу возле речки с чистейшей водой, в которой плавают серебристые пескари, за которыми охотятся зубастые щуки, которых пытаются поймать на блесну неугомонные рыболовы, чтобы потом привирать друг другу, широко расставляя руки…

— Ну тебя, — поморщился Сашечка. — Мед — полезное дело.

— Спасибо, Саша, я тебе очень благодарна… — Александра склонила голову.

Онуфриенко довольно заулыбался.

— …что перловку не привез, — продолжила она.

— Перловка — пища богов! — немедленно воскликнул Сашечка, подтверждая неизменность своих вкусовых пристрастий. — Поэтому для себя берегу. Попусту не разбазариваю. Ну, что, подогреть рыбку-то, или сама справишься? Гипс, гляжу, сняла уже? — указал на кисть руки, обмотанную эластичным бинтом.

Александра кивнула.

— Как в Париж съедила?

— Классно! Набегалась до боли в ногах! — весело сказала она.

— Конечно, ты ведь не статуя какая, чтобы на месте стоять, — небрежно бросил он. — Может, подогреть? — спросил, указывая на еду.

— Спасибо, Саша, я сама, — сказав это, предложила гостю сесть и сама опустилась на стул, пытаясь угадать, про статую он сказал просто так, к слову, или все же… — испытующе посмотрела на Онуфриенко.

— Перстенек у тебя какой необычный, — он наклонился, чтобы получше разглядеть. — Прямо как книжечка. Сразу видно — старинная работа. Где прикупила?

— Нравится? — спросила Александра, довольно улыбнувшись.

— А то!

— Подарили, — загадочным тоном, как умеют только женщины, сказала она.

— И кто ж? — поинтересовался он, подняв глаза.

— Да, человек один, — она загадочно улыбнулась.

— Хороший видно человек. Щедрый, — Сашечка взял ее руку и поднес поближе к близоруким глазам. Тяпа, до того спокойно лежавший у ног любимого гостя, поднялся и, пользуясь случаем, ухитрился лизнуть одновременно и ладонь хозяйки и щеку Онуфриенко.

— Скупых не держим, — хмыкнула Александра, — которые на всем экономят. Даже на еде, — взглянула выразительно, снованамекая на незабвенную перловку.

— А шо? — сказал Онуфриенко с неожиданным одесским акцентом, сразу сообразив, о чем речь. — Еда, как еда, если не быть рабом желудка.

— Еда, Сашуля, должна приносить удовольствие, — наставительно сказала она.

Щенок неожиданно издал одобрительный, почти человеческий стон, намекая, что уж кому-кому, а ему еда всегда в радость.

— И пользу, — не преминул добавить Онуфриенко.

— Пользы без удовольствия — не бывает! — изрекла она поучительно.

— А удовольствие без пользы очень даже часто бывает, — не захотел сдаваться он. — Открывается книга-то? — указал на перстень.

— А что?

— Если книгу невозможно открыть, то зачем она нужна? — пожал он плечами.

— А… на шкатулки это правило не распространяется? — не смогла удержаться от вопроса Александра.

— А ты что ж, шкатулку до сих пор не открыла? — старательно изобразил он недоумение.

— А не ты ли сам сказал, что без ключа открывать нельзя, не то все пропадет? — воскликнула Александра.

— Неужто так до сих пор ключ не нашла? — изобразил Сашечка наивное удивление.

— Издеваешься, Онуфриенко?

— Почему это издеваюсь? — хитро улыбнулся он. — Зачем тому искать ключ, у кого ключ — в руке, — голосом сказочного ведуна изрек он. — Точнее, на руке. Вроде как носишь ключ на пальце, — указал взглядом на перстень, — а шкатулку открыть — недосуг.

— Брось придуриваться, Онуфриенко, — нахмурилась она. — Меня тошнит от твоих шуточек.

— Давно? — изобразил он озабоченность.

— Как и от твоей перловки, — добавила она и направилась к стойке, где уже закипел чайник. — Чай какой хочешь — черный или зеленый?

— С мятой. Если, конечно, есть, — с сомнением попросил он.

— С мятой, конечно, есть, — передразнила она.

— Так я не понял, ты шкатулку открывать не будешь? — не унимался он.

— Ты что, правда не шутишь? — Александра повернулась и изумленно взглянула на неугомонного Сашечку.

— Мне не до шуток, — серьезно ответил тот. — Давай неси свой драгоценный ящик.

Александра посмотрела недоверчиво, но все же в сопровождении пса, который обожал забираться по лестнице на второй этаж только для того, чтобы потом, грохоча лапами по деревянным ступенькам, спуститься вниз, отправилась наверх и через минуту спустилась со шкатулкой в руках. Следом, выждав паузу, прогрохотал Тяпа и снова бухнулся у ног гостя.

— Открывай, — сказала она с усмешкой и передала шкатулку Онуфриенко.

— А ключ? — он протянул руку.

Александра стянула перстень с пальца.

— Сама вот теперь и открывай, — он поставил шкатулку на стол.

— И как же мне ее открывать? — недоверчиво поинтересовалась она.

— Ну, а как обычно открывают? Вставляют ключ в замочную скважину.

— И где же тут скважина? — спросила, уже понимая, что перстень скорее всего надо вставить в ту самую загадочную выемку сбоку.

Приложила перстень. Книжечка без труда вошла в углубление, только колечко осталось снаружи.

— И что теперь, Саша? — дрогнувшим от волнения голосом спросила Александра.

— Ну-у… — он задумался, — попробуй повернуть… или надавить…

Она нажала на перстень… услышала тихий щелчок и… крышка приподнялась…

Звонок телефона раздался как никогда вовремя.

— Без меня не смотри, что там! — взволнованно попросила она и поспешила к телефону. — А ты, Тяпа, охраняй!

Пес лениво зевнул и улегся на бок.

— Привет, Сашенька! — услышала она Кузин голос. — Как дела? Чем занимаешься?

— Кузенька, миленький, я сейчас очень-очень занята, — протараторила она. — Я тебе перезвоню, — положила трубку и ринулась обратно к столу. Опустилась на стул, глубоко вдохнула, подцепила пальцами края крышки и открыла…

Шкатулка была пуста…

— Как же так, Саша? — она растерянно развела руками. — Не может быть! Ничего нет?!

— А что ты хотела там найти? — неожиданно спокойно спросил он, отводя взгляд. — Золото-бриллианты? Или может еще что?

— Ну да, конечно! — горячо заговорила она. — Зачем мне эти дурацкие бриллианты? Хотела еще что-нибудь… Другое… Таинственное… Чтобы снова появилась загадка и… снова искать на нее ответ! А ничего нет… — она опустила руки и жалобно посмотрела на Онуфриенко.

— Ищи в себе… — тихо сказал он.

Александра покорно кивнула, хотя чувство разочарования не уходило.

— В тебе самой спрятано все, что имеет истинную ценность… — продолжил он. — Впрочем, если хочешь еще одну тайну, — покрутил шкатулку в руках, — то, пожалуй, — залез пальцами вовнутрь, — я смогу тебе помочь.

Александра удивленно округлила глаза.

— Похоже, у шкатулки есть второе дно, — почти весело сказал он. — Взгляни, видишь эту выемку с крошечными дырочками вокруг.

— А ключ? — оживилась она. — У меня же нет ключа! Как же я открою? И что там может быть?

— Там внутри? — Онуфриенко сделал вид, что раздумывает. — Там внутри то, что предстоит познать… И если тебе нечем открыть, значит, время второго ключа еще не пришло…

— Онуфриенко! Я тебя убью! — засмеялась она.

— А о детях моих ты подумала? – дурашливо-жалобным тоном воскликнул он.

— У тебя же нет детей!

— Ну, так может еще будут? — он расплылся в улыбке. — Да ты не переживай, Кассандра, о шкатулке. У тебя еще вся жизнь впереди. Откроешь, когда время придет. И где же мой чай? — перевел он разговор на другую тему.

— Чаю ты сегодня не получишь, — с нарочитой строгостью сказала она.

— Так и не надо, — Онуфриенко обхватил Тяпу за шею и начал что-то нашептывать на ухо псу, который тут же принялся самозабвенно лизать ему щеку и шею.

Вероятно, именно в тот момент у них и родился зловещий заговор, жертвой которого ей предстояло стать…

* * *

Щенок с видимым удовольствием грыз туфлю. Уже не первую, судя по тому, что по полу были разбросаны разноцветные кожаные ошметки и несколько каблуков. Поднял счастливые глаза на застывшую у двери хозяйку, виляя хвостом, подбежал к ней и опустил остатки замшевой туфельки ручной работы — недавнего подарка Кузи — к ее ногам. Видимо, решил поделиться. А вдруг и у нее тоже меняются зубы?

— Ой! — воскликнула Александра, обхватив лицо ладошками.

Тяпа немедленно сел напротив, наклонил голову набок и опустил одно ухо. Кузя, стоявший за ее спиной, грозно покашлял, видимо, прочищая горло для громкой воспитательной работы.

— Бедненький! Проголодался! — опередила воспитателя Александра, с умильным видом опускаясь на колени и обнимая пса.

— Думаю, однако же, что твое «солнышко, птичка, деточка, мальчик» уже неплохо перекусил, — задумчиво проговорил Кузя, окинув взглядом остатки обуви. — Не меньше, чем на пару штук баксов. Хотя, нет, пожалуй, даже на три, — уточнил расчеты, заметив под столом еще пару каблуков. — Я б его выпорол.

— Ты что? Он же еще маленький! — возмущенно воскликнула Александра. — Тебе что, жалко что ли вот этого? — указывая на остатки обуви, сказала таким тоном, что Кузя просто обязан был сгореть от стыда за скупость и скупердяйство. — Тяпочка, ты зачем мои туфельки съел? В чем я теперь ходить буду, а? — ласково потрепала по голове пса, который, показалось даже улыбнулся и с победным видом взглянул на поборника телесных наказаний.

— Я тебе, пожалуй, скажу, зачем он туфельки съел, — задумчиво проговорил Кузя. — Чтобы я тебе новые купил.

Идея Александре понравилась настолько, что щенок получил дополнительную порцию ласки.

— Кузенька, только не покупай мне те на шпильке за сто двадцать восемь тысяч долларов, которые в Лондоне в магазине египетская кобра охраняет.

— Почему? — настороженно поинтересовался тот.

— Как почему? Они же к следующему сезону из моды выйдут. Куда в них в Москве тогда пойдешь? Засмеют в гламурной тусовке…

* * *

— Мамочка, это я. Здравствуй.

— Не желаю с тобой разговаривать! — в трубке раздались короткие гудки.

«Маме нужен враг, чтобы было с кем бороться. Наверное, опять новости по телевизору посмотрела», — поняла Александра и, устроившись в кресле, снова набрала номер.

— И что у нас случилось? — с ангельской интонацией поинтересовалась она.

— И ты еще спрашиваешь? — голос маман звенел от возмущения. — Я сегодня тебе раз десять звонила, а ты мне говорила таким противным голосом: «Перезвоните позже, перезвоните позже!»

Голос в мамином исполнении действительно оказался противным, поэтому Александра не стала возражать.

— Я тебе кричу: «Мне надо в магазин сходить! Новый Год скоро, а я еду не купила. А ты опять: «Перезвоните позже, перезвоните позже». Знать тебя не хочу!

— Мамочка, — чуть не засмеялась Александра, — это же был автоответчик. Я домой только что вернулась…

— Не делай из меня идиотку! — выкрикнула мама, но трубку не бросила, что обнадеживало. — Какой еще ответчик? Что я, по-твоему, голос родной дочери узнать не могу?! Вырастила на свою голову брандохлыстку!

— Кого, кого?! — Александра затряслась в беззвучном смехе. Такого слова из уст мамы она еще не слышала и значения не знала, но набор букв, из которых слово было составлено, подкрепленный выразительной интонацией, позволял предположить, что это не похвала.

— Кого вырастила — того вырастила, — скорбно подытожили на другом конце трубки, что означало: «Я посвятила тебе жизнь. Недоедала и недосыпала и вся ради тебя. А теперь? У всех дочери как дочери, а у меня…»

— Мам, я сейчас приеду, и сходим с тобой в магазин. Хорошо?

— Ничего хорошего. Не пойду никуда. Мне письмо должны принести от мэра.

— От кого?

— От мэра, — гордо ответила мать. — Он мне регулярно пишет. Поздравляет с праздниками. Или городские новости сообщает. Что да как. Президент вот тоже пишет. По имени и отчеству обращается. А в магазин сходить не с кем, — с вызовом заявила она.

— Мам, все, я еду. Жди, — решительно сказала Александра, поднимаясь с кресла.

— Вот еще! — короткие гудки означали, что разговор окончен.

Через сорок минут Александра стояла у подъезда перед домофоном, терпеливо ожидая ответ.

— Алле, слушаю вас, — голос матери был неожиданно весел.

«Видно письмо от мэра получила», — предположила Александра.

— Мамочка, это я.

Воцарившаяся тишина свидетельствовала: мама размышляет.

«О, Господи! Лишь бы трубку домофона за телефонную не приняла», — забеспокоилась Александра..

— Мама, открой, я приехала, стою у подъезда.

Чуть подумав, электрический замок щелкнул. Обшарпанный трудяга-лифт, натужно вздыхая изношенными механизмами и жалуясь на отсутствие коммунальной ласки, поднял Александру на десятый этаж. Мать уже стояла в дверях в брючках, стареньком пальто и сумкой на колесиках.

— Чего приехала? — надменно спросила она. — Без тебя, думаешь, не обойдусь? Общайся там со своим ответчиком, — все еще обиженно сказала она, перешагнула через порог и, почти прижавшись телом к замочным скважинам, принялась греметь ключами.

«Понятно, — подумала Александра. — Не хочет, чтобы я увидела, какой ключ — к какому замку».

— Давай помогу, — предложила через пару минут.

— Отойди! — буркнула мать, не поворачиваясь. — Ключи у меня совсем отобрать хочешь? Чтоб потом без меня прийти и опять свой порядок навести?

— Опять?! — изумилась Александра. — Когда это я без тебя к тебе приходила, если у меня и ключей-то нет?

— Ух ты, боже ж ты мой! Будто ты себе копии не сделала?! Так я и поверю! А кто мне вчера все полотенца перевесил в ванной? А?

Ответа на этот вопрос у Александры не было.

В машину мама сесть отказалась. «Наши люди в магазин за продуктами на такси не ездят» говорили ее скорбно поджатые губы.

До супермаркета дошли молча.

Первая проблема возникла уже у лотка с капустой. Маме понадобился именно тот кочан, который выбрала другая покупательница и даже успела взять в руки. Старушка вцепилась в кочан мертвой хваткой. Невольная соперница, заметив умоляющий взгляд Александры, вошла в положение и уступила.

В секции молочных продуктов мама, окинув взглядом контейнер с упаковками молока, приказала:

— Пакет молока мне возьми. Моего, — уточнила иезуитским тоном.

Последнее слово было испытанием, поводом упрекнуть дочь в том, что та до сих пор не знает, какое молоко предпочитает мать. Александра нерешительно протянула руку к пакету с нежирным молоком.

— Я, к твоему сведению, пью пятнадцать без… середины, — окинув дочь уничтожающим взглядом, бросила та.

— Мам, я не поняла! — робко сказала Александра, отчаявшись решить задачу.

— Я же сказала, пятнадцать без середины! — мать повысила голос. — Не понятно, что ли? Я бы тебя не просила, но сама не могу по этим горам скакать и выискивать. Ну, вот же оно! Издеваешься, что ли?!— ткнула пальцем в пакет с надписью «1,5 процента жирности».

Александра потянулась к пакету.

— Стой! Не клади в телегу. Я поглядеть должна, — одернула ее мать, достала очки и принялась внимательно изучать надписи на упаковке. — Нет, ну ты посмотри, наглость какая! Ты видишь?! — сунула пакет в лицо дочери. — Вроде наше молоко, советское, а на коробке написано по-английски. Найди мне советское молоко! Девушка, — схватила за рукав проходящую мимо покупательницу, одетую в белое пальто.

Та остановилась.

— Товарищ продавец, — в голосе мамы прозвучали строгие нотки безжалостного и бескомпромиссного народного контролера из докапиталистического периода. — Мне не нужно иностранное молоко! Я хочу советское. Со знаком качества. А не всякую иностранную дрянь. Найдите мне. А то у меня дочь, — сверкнула глазами в сторону Александры, — сегодня не в себе! Матери помочь не может!

— Мамочка, пойдем. Хватит, — Александра решительно отобрала у матери пакет, положила в тележку и крепко взяла старушку за локоть. — Это молоко — от отечественных производителей, — ласковым шепотом прошипела она, — просто на пакете написан производитель упаковки: «Тетра Пак».

— Ты что?! — немедленно возмутилась та, вырываясь. — Отпусти меня! Драться решила? Бьешь мать родную? — неожиданно сильно толкнула Александру, которая даже потеряла равновесие и почти упала на руки проходящего мимо мужчины.

— Извините, ради бога, — смущенно улыбаясь, повернулась она к спасителю, растерявшемуся не меньше, чем она сама.

— Ишь, весело ей! — заметив улыбку на лице дочери, завопила мать, подбоченясь. — Только в голове и есть, чтобы мужикам головы крутить. Уже хахаля себе в магазине завела! В минуту!

Мужчина испуганно отпрянул, видимо, опасаясь обвинения в попытке изнасилования.

— А мать бьет! — жалобным голосом посетовала старушка повернувшимся на шум покупателям. — Бье-е-ет меня… Мать родную. Что не так — сразу руки распускает. Молотком по ногам бьет. По коленкам. А сама-то из психушки своей не вылезает. Вот как! — на глазах у нее выступили слезы.

— Как вам не стыдно, девушка! — возмущенно воскликнула пожилая женщина, укоризненно глядя на Александру.

Вдохновленная поддержкой народных масс, маман запричитала:

— Я ее поила, кормила, а она приходит ко мне, когда дома меня нет, без спросу все полотенца перевешивает, зубную пасту прячет, туалетную бумагу себе отматывает. Силы моей нету, — смахнула слезу. — Вот так и коротаю дни одна, а дочери все не до меня…

С туалетной бумагой маман немного переборщила, поэтому случайная союзница ретировалась, опустив голову.

— Мамаша ваша? — негромко спросил мужчина, сочувственно улыбаясь.

— Ну да, — усмехнулась Александра. — Об этом уже весь магазин знает. А я — дочь-злодейка. Вы ж слышали. Великая актриса в ней умерла. Точно умерла, — громко повторила она, пристально глядя на страдалицу.

— А-а, — немедленно подхватила та тему. — Чтоб я умерла, хочешь? Ждешь — не дождешься! Подожди. Немного осталось. Я уже чувствую — месяца не протяну. Помру!

«Да ты уже двадцать лет грозишься!» — хотела сказать Александра, но промолчала и решительно направилась к кассе…

На свежем воздухе маман немного поостыла и даже попросила сходить с ней в сберкассу за пенсией.

Александра сначала хотела отказаться, но потом решила, что горькую чашу лучше пить сразу, а не цедить маленькими глоточками несколько дней, хотя и высказала сомнения в том, что пенсию уже начислили. Но маман была решительно настроена получить именно сегодня.

В сбербанке, как обычно, народу было много. Пенсии выдавали два операциониста. Пенсионерка встала в хвост очереди, туда, где людей было поменьше. Минут через двадцать сотрудница банка сообщила, что деньги на счет еще не поступили. Отведя Александру в сторонку, мама скорбным голосом по секрету сообщила, что «эта фифочка — злая и ей никогда не нравилась» и предложила встать в очередь к другой сотруднице, которая «добрая и всегда ей пенсию дает». Доводы и возражения Александры она проигнорировала. Еще через двадцать минут, снова получив отказ, рассерженная старушка с воплями: «Они все здесь сговорились и денежки мои пенсионные крутят!» — попыталась устроить революционный митинг, но попытка была решительно пресечена «дочерью-злодейкой», вытолкавшей бунтарку на улицу…

…Наблюдая, как мать, прикрывая замок телом, отпирает дверь квартиры, Александра размышляла, уйти ей, или все же попытаться приготовить старушке обед.

— Входи уж, — примирительно сказала маман, распахивая дверь.— Только в доме ничего не трогай.

— Ну, что ты, мамочка, как ты могла подумать? — воскликнула Александра и, пройдя на кухню, открыла холодильник, чтобы положить туда продукты.

— Зачем это ты в мой холодильник залезла, а? Что тебе в нем надо? — немедленно услышала она окрик.

— Мам, я продукты кладу. Твои продукты — в твой холодильник, — голосом терпеливого психотерапевта пояснила она.

— Ладно, — смилостивилась маман. — Клади, но закрыть не забудь! — приказала она.

Про приготовление обеда Александра решила не спрашивать. Уже знала ответ. Предложила помыть ванну и туалет перед уходом и даже успела сделать шаг в направлении санузла.

— Нет! — мать подскочила со стула. — Не надо! Я бумагу только вчера новую повес… — все же осеклась она под взглядом дочери. — У меня хоть сил и не осталось, но себя обслужить сама смогу, — добавила гордо…

По дороге домой Александра соображала, как помочь мамуле. Таблетки, которые она приносила, та воспринимала, как отраву. Показаться врачам — дочь в этом качестве она всерьез не воспринимала — тоже отказывалась, бурча себе под нос что-то про «врачей-убийц» и «прозорливого товарища Сталина», который бы порядок навел. Мать она не осуждала и не винила. Слишком стремительно изменился окружающий ее мир. Быстрее, чем старики — люди привычек, смогли адаптироваться к переменам. По привычке надеются на государство, которому посвятили всю нелегкую трудовую жизнь. Несгибаемое поколение строителей коммунизма — простодушное, прямолинейное, немного наивное, но по-своему привлекательное. Остатки совсем недавно новой, а теперь уже бывшей исторической общности — великого советского народа. У них — только два цвета: черный и белый, точнее, красный и все остальные.

Жили стоя и умирают стоя. «У советских собственная гордость», — вспомнила когда-то прочитанную строчку из стихотворения…

* * *

В бесснежную новогоднюю ночь в Москве и Подмосковье канонада не прекращалась до утра. Продолжилась на Рождество и старый Новый год. В сером небе мегаполиса, расцвеченном всполохами фейерверков, сгорели сотни миллионов газо-нефте-лесо-долларов, часть из которых чудесным образом на другом конце света материализовалась в китайские юани…

На экранах телевизоров до боли знакомые попсовые лица старательно веселили друг друга и подсчитывали в уме бабки, «срубленные на Новогоднем чесе»…

На частном концерте спел несколько песен популярный западный певец. Три миллиона долларов, полученных от продажи российской нефти, снова вернулись на Запад…

Куршевель не смог вместить всех российских любителей зимнего отдыха, которые за пару недель от католического до православного Рождества повеселились на славу, легко потратив на вечеринках в Европе очередной миллиард долларов, полученный в основном от взяток и продажи природных ресурсов…

Русские паломники паковали чемоданы, чтобы в Рождественские праздники встретить восход солнца в Египте на горе иудейского пророка Моисея…

Новостные программы захлебывались сообщениями о происшествиях и жизненно важных для россиян чрезвычайных ситуациях: пожаре на нефтеперегонном заводе в США, автомобильной аварии на горной дороге где-то в Латинской Америке, напряженных поисках группы альпинистов, которые по собственной воле отправились штурмовать очередную вершину и теперь должны были быть спасены за счет налогоплательщиков-неальпинистов…

Размер золото-валютных резервов страны увеличился до новой рекордной отметки, и компьютерщики Федеральной Резервной Системы США с удовольствием приплюсовали новые цифры к электронной записи на корреспондентском счете Банка России …

Федеральная Резервная Система с удовольствием прокредитовала свои банки…

Свои банки с удовольствием разместили депозиты в дочерних структурах в России, которые выдали небывалое количество потребительских кредитов…

Россияне с кайфом потребили «чужие» кредитные деньги, не очень заботясь о том, что их когда-то придется отдавать…

Казненный иракский диктатор насмешливо поглядывал на своих палачей… Уже сверху…

Пенсионеры на скопленные деньги смаковали газированный напиток с гордым названием «Шампанское», изготовленный не во французской провинции Шампань…

Ребятишки в детских домах прижимали к себе игрушки, полученные от благотворительных организаций и милосердных добровольцев…

У бездомных детей игрушек не было вовсе…

Стаи чиновников вожделенно поглядывали на тушу нового федерального бюджета… Муниципальные чиновники мысленно разделывали свои тушки…

Первого января в Москве снова пошел дождь…

* * *

Долгожданный снег валил третий день подряд, неистово и щедро замазывая город белой дымчатой пеленой и заставляя встревоженных автомобилистов жадно вслушиваться в прогноз погоды, напоминавший сводки Совинформбюро с фронтов Великой Отечественной войны. Все новые и новые отряды вооруженных лопатами и скребками трудолюбивых дворников, прибывших в Москву на подмогу с родины Хайяма и Рудаки, усиленные механизированными снегоуборочными средствами, шли на передовую, силясь одолеть бесчисленную небесную рать. Природа будто старалась отыграться за слякотный Новый год и наказывала легковерные городские деревья, возомнившие, что зимы не будет вовсе; превращала в сахарные трубочки ветки, покрытые безрассудно вылупившимися почками; грузными шапками снега пригибала к земле мохнатые лапы елей в парках и превращала в снежные холмики, заночевавшие на улице машины.

«Будет то, что я хочу! — говорила Природа людям. — Дам вам, глупым и самонадеянным, еще один шанс понять, что это я дарую вам милости, а не вы берете их у меня»…

Александра сидела на втором этаже, с наслаждением вслушиваясь в дружное потрескивание курчавившихся берестой березовых поленьев в камине. Снежные валы время от времени весело разгонялись по скатам оцинкованной крыши и гулко бухались вокруг дома, заставляя Тяпу встревожено поводить ушами и поглядывать на хозяйку с вопросом, не пора ли уже пойти на улицу и навести там порядок, или хотя бы поиграть в снежки, за которыми так упоительно весело с разбега нырять в пуховые сугробы.

— Не-ет, Тяпочка, — потрепала Александра пса по голове, — гулять ты меня не выманишь. Пойдем только, когда снегопад закончится. Я лучше в сауну схожу.

Тяпа удрученно повел бровями, зевнул и улегся, положив грустную морду на лапы…

На столе перед Александрой были разложены материалы о существовавшем в прошлом, и, судя по всему, существующем и поныне, тайном ордене «Новая жизнь — новая земля», члены которого считали, что внутри Великой пирамиды имеется некий «центр магической силы», который может быть использован в качестве грозного оружия и средства получения власти над людьми и миром. Они, как и многие другие, устраивали мистерии внутри пирамиды и вокруг нее, чтобы повлиять на этот самый таинственный центр и использовать его энергию в своих целях.

От долгого сидения у Александры начала ныть спина. Она прогнулась и помассировала позвоночник внешней стороной ладони. Легче не стало. Спустилась вниз, поставила разогреваться в духовке тушеное мясо и отправилась в сауну, оставив Тяпу караулить еду. Его даже не пришлось упрашивать. Пес уселся напротив микроволновки сам, уставившись на нее скорбным взглядом. Видно не понимал, зачем мясо, которое так восхитительно пахнет, надо еще и подогревать.

* * *

— Говорю же, без нее у нас ничего не получится! — воскликнул Онуфриенко, прижимая к уху трубку мобильника и выруливая на стоянку у телецентра. — Почему-почему! — передразнил он кого-то. — По гороскопу!.. А это уж мое дело, как ее уговорить поехать. Ты лучше свою часть готовь. Это тебе не экстракорпоральное оплодотворение, не ребенок из пробирки! Двадцать первого марта мы должны быть на плато. Все, пока. У меня на телевидении программа через полчаса начинается.

* * *

Только истинные любители бани знают, какое пронизывающее блаженство, раскалив тело в парной или сауне, выскочить на мороз и упасть в обжигающий свежий снег! Кровь приливает к коже и плавит пушистые ледовые звездочки, наполняет горло восторженным криком и снова убегает внутрь, чтобы отогреться. А потом — снова парилка… и снова снег… и снова…

Извечная русская забава!

Распаренная Александра в махровом банном халате прошлепала босыми ногами от сауны по коридору к входной двери дома. Тореадорный призыв мобильника на столике у выхода был некстати. Она подхватила трубку и прижала к уху.

— Сашенька! — голос Кузи был плохо слышен. — Я уже в самолете.

Толкнула дверь и вышла на улицу…

— Лечу в Давос на форум на три дня. Не беспокойся.

Пошла почти по колено в снегу.

— А я и не беспокоюсь. Знаю, что все будет нормально.

«Слишком сухо сказала», — подумала Александра.

— Кузенька, позвони, когда долетишь, а то… я беспокоюсь, — решила она проявить заботу.

Дверь спружинила и двинулась в обратную сторону. Александра повернула голову и заметила в конце коридора Тяпу, который, наконец покинув свой пост возле духовки, спешил к выходу вслед за хозяйкой.

— О кей. Целую, Сашенька, и выключаю телефон, — явно довольный вниманием, пробасил Кузя.

Дверь закрылась прямо перед Тяпиным носом.

Александра осмотрелась по сторонам, выбирая достойный сугроб. Услышала, как Тяпа, приподнявшись на задние лапы, яростно скребет передними по двери, стараясь опустить ручку и выскочить на волю. «Он такое уже умеет, значит, выйдет сам», — решила она, скинула халат на скамейку, положила сверху телефон и… услышала, как негромко щелкнул замок… «Наверное, послышалось», — все же сжалось в тревожном предчувствии сердце. На цыпочках, будто боясь вспугнуть кого-то, она подкралась к двери, опустила ручку и потянула на себя… Услышала радостный визг Тяпы, уже предвкушавшего сумасшедшую беготню и валяние в снегу с хозяйкой, так редко показывавшей свою настоящую, дикую, природную суть… Дернула дверь еще раз… и еще… и еще… и поспешила к скамейке, чтобы надеть остывающий халат…

…Поверить в случившееся было не возможно. Босиком, в халате на голое тело в семнадцатиградусный мороз оказаться на улице! Александра вернулась к двери и еще раз на всякий случай подергала дверную ручку.

— Тяпочка, открой, пожалуйста! — жалобным голосом попросила она.

Тяпа радостно взвизгнул и с новой силой начал скрести лапами по двери внутри, но чуда не произошло. На всякий случай, по колено утопая в снегу, она обошла дом, подергала закрытые ставни, хотя дурой, которая могла оставить на морозе ставни, а уж тем более, окна отрытыми, себя не считала. Потом попробовала поднять гаражные ворота. Затем — открыть дверь бойлерной.

«Да-а, мой дом — моя крепость», — подумала она, но естественного чувства гордости в этот раз не испытала.

Мороз начал неприятно пощипывать босые ноги, кисти рук и щеки, одновременно стараясь превратить мокрые волосы в сосульки. Мысли, наверное, чтобы согреться начали распространяться во все стороны от дома со скоростью компьютерного вируса в сети. «В соседних особняках никого кроме охраны нет, а достучаться до сердца охранника можно только ломом или бейсбольной битой, — лихорадочно думала она. — Анна Тимофеевна зимует в городской квартире у дочери. Кузя в самолете. Вадик в отпуске. Катается на горных лыжах. Маме звонить бесполезно, хотя у нее есть запасные ключи. Пока она поймет, что случилось и выскажется по этому поводу — жизнь покинет переохлажденное тело. У Ленки нет машины и вообще ничего нет, кроме проблем. Онуфриенко! Он точно в Москве и живет не далеко», — не успевший до конца остыть мозг все-таки выдал спасительную мысль.

Александра торопливо потыкала в клавиши мобильника окоченевшим пальцем и прижала холодную трубку к уху…

— Але? Слушаю, — голос Онуфриенко был расслаблен и доволен, как у любого человека, находящегося в тепле.

— Са-са-ашечка, это я. Н-на улице. Р-раздетая…

— А-а-а, закаляешься? — бодро спросил Онуфриенко, похоже, ничуть не удивившись столь ласковому обращению. — Умница! Давно пора! Еще полезно холодной водой обливаться по утрам!

— Са-аш, ты где? Д-дома?

— Не-ет, я в Останкино! Только передачу закончили. Сидим, чай пьем, я им политический прогноз на этот год рассказываю.

— С-сашечка, а ты можешь…— она начала подпрыгивать на месте, — ко мне срочно приехать, п-прям сейчас, п-пожалуйста, быстро, ск-корее! — выпалила она.

— А что случилось-то? — в его голосе послышались то ли обеспокоенные, то ли заинтересованные нотки.

— Меня Т-тяпа з-запер… н-на улице… раз-здетую, б-бос-сиком, а н-никого не-ет.

— Еду!— встревожено бросил он.— Ты только не стой на месте, слышишь? Шевелись, шевелись! Двигайся!

Плотно обхватив себя руками и засунув ладони под мышки, она принялась сначала бегать, а когда притомилась — быстрым шагом ходить вокруг дома, приговаривая заплетающимся от холода языком: «Я не заболею, я не заболею…» В голову лезли героические образы: генерал Карбышев, которого в концлагере на морозе поливали водой из шланга, комсомолка Зоя Космодемьянская — полураздетая, босиком по пути к виселице, вспомнился даже увиденный когда-то фильм про солдата, который, в шинели и сапогах выплыл в ледяной воде после того, как корабль был потоплен фашистскими самолетами, и не только выплыл и выжил в заснеженной тундре, но и из сохраненной винтовки сбил самолет того самого гада — немецкого летчика, потопившего корабль и устроившего охоту за ним самим. Тот фильм даже смотреть было холодно. А ее никто водой не поливает, на виселицу не ведет и за ней не охотится. Она просто тихо замерзает рядом с теплым домом, где в духовке стоит горячее мясо и изнывает от жары лежанка в сауне. И еще у нее есть спаситель, точнее, спасатель — Сашечка, который мчится сквозь метель к ней на помощь. Только сколько же он будет ехать из Останкино?

Снег сыпался мелкой колючей крупой прямо за шиворот. Холод поселился под халатиком, жадно пожирая остатки тепла. Волосы на голове покрылись заиндевелой сединой. Ступни ног начали деревенеть. Почему-то вспомнилась мама, которая с детства убеждала ее не ходить босиком. «Доходишься!» — говорила она. Накаркала.

Жалобное кошачье мяуканье у забора показалось слуховой галлюцинацией, как и сама соседская кошка, та самая, которая регулярно забредала на участок только для того, чтобы довести Тяпу до исступления, а потом ускользнуть между прутьями забора, дабы понаблюдать протаранит он забор или нет. И вот теперь это пушистое существо, хранящее в себе море драгоценного тепла, смотрело на нее совершенно обалделыми, округлившимися глазами, видимо, пытаясь понять, почему вместо Тяпы по участку бегает его хозяйка.

— К-кис-кис-кис, — позвала Александра, сразу вспомнив свое недавнее «кис-кис-кис» в Парижском подземелье и французскую кошку-спасительницу и Николя, искренне благодарившего богиню Басэт.

Русская кошка, в отличие от своей парижской соплеменницы, на призывы не реагировала и смотрела недоверчиво. Встав на четвереньки, чтобы сойти за свою, Александра начала покрадываться к носительнице теплого меха. — К-кис-кис-кис…

— М-р-р, — вдруг ответила кошка и доверчиво пошла навстречу.

Теплый пушистый комочек, прижатый к груди, подарил надежду на выживание. Кошка даже не пыталась вырываться. Сразу поняла, что бесполезно. Только смотрела сочувственно раскосыми желтыми глазами. Тяпа же, через дверь унюхав, что произошло коварное проникновение противника на охраняемую территорию, с новой силой забился в дверь, залившись возмущенным лаем…

Звонок мобильника был как никогда кстати.

— Ну, как ты? — голос Онуфриенко звучал встревожено. — Бегаешь? Я уже близко!

— Б-бег-гаю, — соврала она, — и… и… в-вну-ну-шаю с-себе-бе, что не заб-б-болею, — с трудом проговорила замерзшими губами.

— Господи! — возмутился Онуфриенко. — Чему вас в институте учили? Кто же внушением занимается, употребляя частицу «НЕ»? Повторяй: «Мне тепло, мне очень тепло, мне жарко! — потребовал он. — И ноги снегом растирай.

— М-м-не т-т-епло, м-м-м-не о-ч-ч-ень т-тепло, — начала повторять Александра.

— Вот так! Умница! Держись! Я уже в поселок въезжаю! — почти прокричал он…

Свет фар на дороге перед домом, звук мотора, скрип снега под колесами…

«Спасена», — поняла она, с трудом передвигая ноги в сторону калитки.

— Ты чего тут, готовилась в мультфильме Снежную Королеву сыграть?— почти весело спросил Онуфриенко, подбегая к ней, но, увидев кошку, расплылся в умильной улыбке и даже хотел засунуть руку в карман за угощением, однако, взглянув на спасаемую, решил не терять времени и больше не шутить, подхватил ту на руки и понес к машине.

Освобожденная кошка сиганула в сторону. Александра упала на заднее сиденье и провалилась в спасительное тепло…

* * *

— Досточтимый Магистр, Астролог с компанией собираются сделать это в марте в Египте в день весеннего солнцестояния в каких-то «Светочах».

— Где это?

— Можно предположить, что они имеют в виду Великую пирамиду.

— Следите за ситуацией. Удалось ли найти графа и эту, как ее там, помощницу?

— Клариссу.

— Да-да, Клариссу.

— Пока нет. Но есть информация, что они где-то на Тибете.

— Вот именно — где-то. Тибет — это не квартира и даже не Париж. Подключите наших китайских друзей. Что со статуей, которую сделал граф? Удалось ее забрать?

— В доме, по-прежнему, круглосуточная полицейская охрана.

— А русская мадам доктор?

— Она в Москве, но сменила телефон. На ее имя номер вообще не зарегистрирован. На работе и в квартире у матери не появляется. Говорят, она в отпуске. А главный врач — ее приятель — где-то на горных лыжах катается.

— Может быть, у нее есть еще жилье?

— Может и есть, но нигде не зарегистрировано. Наши друзья говорят, что у них там сейчас «дачная амнистия».

— Что это означает?

— Это означает, что нет единого полного реестра загородной собственности и земельного кадастра, а в рамках «амнистии» зарегистрировали собственность процентов десять-пятнадцать граждан.

— И когда процесс завершится?

— С их бюрократическими проволочками в лучшем случае через десяток лет.

— А что, в России у нас нет друзей в силовых структурах?

— Есть. Но у них много чего поменялось. Деньги их больше не интересуют.

— Как забавно! И что же тогда их интересует?

— Только власть.

— Хм, может и нам пора в Россию перебраться?

* * *

Толстое ватное одеяло не согревало. Линялая байковая пижама, потерявшую форму и окраску в борьбе за долгожительство — тоже. Александра лежала, свернувшись калачиком, силясь унять крупную дрожь в теле и неприличное клацанье зубов, которые, движимые руками невидимого барабанщика, выбивали дробь, отказываясь замирать и при открытом, и при закрытом положении рта. Она слышала, что в ванной льется вода, а на кухне гремят кастрюли, в которых, наверное, Сашечка опять будет варить перловку.

«Ну, и пусть, — думала она равнодушно, отпустив мысли гулять по комнате. — Лучше умереть от каши, чем от холода». Прикрыла глаза. Почувствовала прикосновение к ступням ног, но глаза открывать не стала.

— Здесь не больно? — услышала голос Онуфриенко.

Покачала головой.

— А прикосновение почувствовала?

Кивнула.

— Это хорошо. Может, выживешь, — с нарочитым оптимизмом в голосе сказал он.

Александра пожала плечами и снова затряслась от прокатившейся по телу волны озноба.

— На пол ложись!

Край одеяла отлетел в сторону.

— Зачем это? — попыталась возразить она, снова натягивая на себя одеяло, но повернув голову, обнаружила на ковре рядом с кроватью уже расстеленный шерстяной плед.

— Да ладно, ложись, говорю! Я массаж сделаю, — Онуфриенко начал энергично растирать ладони.

Александра помотала головой и запахнула пижаму на груди.

— Нужна ты мне больно! — Сашечка состроил пренебрежительную мину.

Она хотела возмутиться, но не смогла, потому что снова заклацали зубы.

— Ладно, пижаму можешь не снимать, — сжалился он.

Со вздохом она опустилась на пол, легла на живот, но глаза закрывать не стала, а повернув голову, наблюдала как Сашечка зажигает ароматические палочки и ставит по две в ноги и в изголовье. Тоненькие струйки дымящегося серпантина приятно защекотали нос.

— Ну, значится, начали, — услышала его голос и почувствовала, что пижаму с нее все же снимают, а потом щедро поливают спину маслом и втирают в кожу… Закрыла глаза…

— Сейчас, моя хорошая, сейчас согреешься, — слышала как приговаривает Онуфриенко, выгоняя из ее тела озноб и холод, на смену которым пришло легкое покалывание и отрешенность, которые уносили еще не оттаявший мозг в мир спокойствия и безразличия…

В полузабытьи почувствовала, что в рот ей вливают напиток, похожий на чай с молоком и… солью? Хотела было сказать что-нибудь про гадость, которой он вечно ее пичкает, но провалилась в расслабленное небытие…

* * *

…Неважно выглядишь, детка! — Бэс, расположившийся на краю кровати, непринужденно закинул ногу на ногу. — Однако ж замечу, что отогреваться лучше на солнце. Свет полуденного Ра — лучшее средство от холода! — сказал он проникновенным голосом рекламного агента. — И вообще, не понимаю, какой идиот придумал селиться в местах, где нет моря и так холодно? — он зябко поежился и потер плечи. — У нас возле Нила урожай четыре раза в год, а у вас? Лето — три месяца! Из снега — не вылезаете! В валенках ходите! Лес на дрова изводите! Дикость какая-то, честное слово!

— Мы дровами печки давно не топим, — возразила она. — У нас и печек-то почти нигде нет. У нас — газ и электричество.

— А ты в глубинке вашей давно была? — состроил он уморительную рожицу. — Там слова газ и электричество — как заклинания безымянным богам произносят.

— У этих богов имена есть, — возразила Александра. — И их все знают.

— Богов не только знать, но и поклоняться им надо, — наставительно сказал Бэс. — Жертвоприношения делать, чтобы задобрить. Я вот, например, конфетки люблю и молочко, а лучше — сливки, — глянул искоса, проверяя, поняла ли намек.

— Зачем нашим богам жертвоприношения, когда у них и так все есть?

— Как зачем? Для порядка и почета. А то какие же они боги, если им жертвы не приносят.

— Ну, ты скажешь тоже, не приносят! В сберкассе каждый месяц в очереди народ стоит, чтобы коммунальные жертвы принести.

— Какие ж это жертвы? Жертвы — это когда от чистого сердца, добровольно. А в сберкассе — это чисто дань. Не отдашь — так свет отключат или газ.

— Слушай, а ты чего ко мне ходить-то стал? Поговорить больше не с кем?

— Сехмет попросила приглядеть, да и Басэт ты почему-то по душе пришлась. Думаешь, случайно кошки к тебе на помощь приходят?

— А-а, — протянула Александра.

— И что они в тебе нашли? — в голосе Бэса послышались ревнивые нотки. — Может знают чего про тебя? А мне не говорят, — сказал он обиженно. — К нам-то, в Египет, собираешься?

— Зачем?

— Как зачем? В мистерии участие принять.

— Когда же это?

— А ты что ли не знаешь? В день весеннего солнцестояния.

— Так меня ж никто не приглашал?

— Значит, время не пришло…

…Александра открыла глаза. В комнате было тихо. В щелочку между тяжелыми шторами заглядывало солнце. В узкой полоске света весело резвились разноцветные пылинки. Пошевелила пальцами ног. Шевелятся. Провела ладонью по лицу. Кожа, вроде, не отслаивается. Сглотнула. Не больно. Прислушалась. Онуфриенко разговаривал с кем-то по телефону:

— Значится так. Слушай и запоминай. Если ребенок в утробе матери обернулся пуповиной, да еще как в случае с твоим сыном, три раза, значит — малыш не уверен, что близкие ждут его рождения. То есть не чувствует ваших импульсов… Что делать? Сказать ему об этом! Соберитесь около Машки, муж ее, ты и твой благоверный, положите ей руки на живот и мысленно посылайте малышу информацию — ждем тебя, любим, ты нам очень нужен, ну, сама понимаешь — все хорошее — мысленно — ему… Завтра, говоришь, ей к врачу?… Будут пытаться раскрутить ребенка прям в животе?… Специалист хороший?… Уверен, сами справитесь! Любовь — чудеса творит! Представь, что перед тобой — внук, которого ты так ждешь, а муж Машкин пусть представит, что это сын его первый, а может и последний — сомневается, а нужен ли он папке? А папка пусть свои финансовые заморочки забудет хоть на это время. Если даже и сорвется что — ничего, руки-ноги есть — прокормит семью. Поняла? Ну, действуй!

Александра покашляла. Дверь в комнату тихонько приотворилась, и оттуда выглянуло Сашечкино лицо.

— Проснулась? Сейчас чай принесу.

Через минуту он появился в фартуке и с чашкой в руках.

— Пей, — поднес чашку к ее губам. — Чай. Тибетский. По моему собственному рецепту. Со сливками и солью.

— Фу, гадость какая, — скривилась Александра, сделав глоток.

— Гадость, не гадость, а видишь, не умерла и даже не заболела, — самодовольно сказал Сашечка, наклоняя чашку и придерживая спасенную за голову сзади, чтобы не увиливала от поглощения целебного напитка.

— Тьфу, не могу больше, — Александра все же вывернулась, не допив. — Отрава какая-то! Если допью — точно помру! — убежденно заявила она.

— Не помрешь, не помрешь, пей, не выпендривайся, — начал настаивать Онуфриенко, снова подсовывая чашку.

— Ой, так у меня ж Тяпочка в доме заперт! — засуетилась она, отвлекая внимание, и даже попыталась подняться. — Его же выгуливать надо не меньше двух раз в день!

— Лежи уж, — придержал ее рукой Онуфриенко. — Выгуляли твоего Тяпу.

— Как выгуляли? Дом же заперт!

— Удачное стечение обстоятельств, — довольно улыбнулся он. — Я, значится, с утречка к тебе с дрелью поехал, думал замок высверлить, а смотрю — щенок уже на улице. Я удивился, понятно. В калитку позвонил, а там — какая-то старушка. Вредна-ая. Как ты.

— Мамусечка, — благодушно улыбнулась Александра. — Мамусечка?! — воскликнула, представив, что ей предстоит услышать при встрече.

— Вначале меня за таджика приняла, — продолжил Онуфриенко. — Подумала, я работу ищу. Пустить, понятно не захотела. В домофон говорит, работы у нас нет. Мы люди простые — все своими руками делаем, безо всякого наемного труда, потому что не буржуи какие-нибудь и не новые русские. И вообще говорит, коли не уйдешь — собаку на тебя спущу. Ну, я понятно, Тяпу конфеткой через забор угостил — и обратно поехал.

— Так она что там осталась? — забеспокоилась Александра. — Она ж Тяпочку со свету сживет, — вскочила с кровати.— Едем, Саша, скорее, — она заметалась по комнате.

— Ты никак одежду ищешь? — поинтересовался он. — Так халатик твой — банный на кухне на батарее лежит. В нем и поедешь?

— Не в пижаме же? — воскликнула Александра.

— А маме что скажешь в халатике-то? Ездила с другом в баню париться?

— Перестань, Онуфриенко! Хватит издеваться! Скажи лучше, что делать?

— Как что? Одеваться, — он вышел из комнаты и через минуту вернулся со свертками и коробкой. — Я по дороге тебе одежду прикупил… на свой вкус, — сказал заранее извиняющимся тоном. — Маме только позвони. Скажи, что скоро будешь, чтобы не ушла и дом не заперла. Хотя, не думаю, что она на улицу к Тяпе выйдет.

* * *

— Мамулечка, это я, открой, — взволнованно прощебетала Александра в домофон у калитки и помахала рукой Онуфриенко, чтобы уезжал.

— А-а, приехала, наконец. Я ж думала, не дождусь, — услышала она недовольный голос маман. — А ключа у тебя самой нет, что ли? — спросила та подозрительно.

— Мамочка, открывай скорее, холодно ведь, а ключ еще найти надо.

— Во-от, вечно у тебя так — то я не нужна совсем, а то «мамусечка, открой». Нет в тебе последовательности никакой. — Какую кнопку-то нажимать?

— На которой ключик нарисован, — Александра начала попрыгивать на месте.

— Ключик, говоришь? Обленилась, гляжу, ты совсем. Все люди, как люди — настоящим ключом пользуются, а тут — кнопку нажимать надо, — ворчливым голосом сказала старушка, но кнопку все же нажала.

Александра в сопровождении Тяпы, которому уже изрядно надоело бегать одному на морозе, почти вбежала в дом. Щенок, не обращая внимания на старушку, с независимым видом направился к стулу и бесцеремонно поднял заднюю лапу, освежая пограничный знак на своей территории.

Старушка ахнула и, прижав руку к сердцу, схватилась за край стола.

— Это что? Это — как же это? — на ее лице выступили пятна.

— Это, мамочка, собака, — Александра сделала вид, что не поняла мать. — Титус Блэкбург. Ты ж сама его из дома выпустила.

— Да он меня в дверях чуть с ног не сшиб! Я едва успела увернуться и дверь захлопнуть. Верни его немедленно! — категорично заявила старушка. — Верни тому, кто принес! Он же нам всю мебель… пометит.

— Мамочка, ты что? Это же подарок! Он же дом охранять будет. У него предки — сплошные чемпионы.

Щенок, видимо поняв, что речь идет о нем, улегся на пол и положил морду на лапы, прислушиваясь к разговору.

— Господи, — старушка опустилась на диван, — что за порода-то ? Черный весь.

— Овчарка это немецкая.

— Спасибо хоть, не бульдог слюнявый.

— Тяпочка, — Александра поманила щенка, — иди сюда, познакомься с моей мамочкой.

Пес неохотно поднялся, подошел к старушке, обнюхал ее ноги, а потом неожиданно приподнялся на задних лапах и миролюбиво лизнул в щеку.

— Ой, — дернулась старушка. — Вроде, ласковый, — она провела рукой по голове щенка. — Ладно, пусть остается. Хоть кто-то действительно за домом следить будет, — бросила неодобрительный взгляд на немытую тарелку и чашку возле раковины. — Слышала, небось? — посмотрела торжествующе и заулыбалась, что в последнее время случалось с ней крайне редко. — Наши на демонстрацию вышли против реформы, как там ее… ЖКХ, — сообщила радостно-возбужденно.

— Мамочка, наши — это кто?

— Как кто? Ты уж совсем с ума сошла! Пенсионеры! Которые выжили… еще… пока. А лозунг, знаешь, какой? «Меняю квартиру на могилу!» — торжествующе сказала она. — Потому что платить нечем.

— Мамочка, ну а ты-то при чем? У тебя есть чем платить, — попробовала возразить Александра.

— Все равно, меня тоже скоро выселят, — сказала старушка скорбным голосом.

— Тебя?! Почему?

— Самолеты стали ниже летать… — ответила вполголоса, оглянувшись по сторонам. Заметив недоумение на лице дочери, пояснила:

— Наш дом — высокий и им мешает. Значит, будут сносить, — на глазах у нее выступили слезы. — Я почему к тебе и приехала — посмотреть, будет ли где приютиться. Хотя мне Учитель точно квартиру в центре предложит. Только зачем мне этот центр? — она жалобно всхлипнула. — Там и магазинов-то с продуктами уже не осталось. Одни супермаркеты для богатых и эти… как их… бутики-батики.

— А Учитель… это?

— Ну, совсем уж ничего не понимаешь! Мэр это наш. Он хороший. Карточки москвича нам дал, поздравления к празднику присылает и к пенсии прибавку. С женой ему, правда, не повезло и родственниками ее, — сокрушенно сказала старушка. — Все им мало. Друг с другом ужиться не могут, через суд зарплату получают друг у дружки. Чисто пауки в банке. Кабы не они, он бы нам побольше прибавку сделал. Да еще и помощнички у него. Один одного лучше. Все какие-то замороженные. Пока он сам, по-простому, им чего надо делать не скажет, ни до чего додуматься не могут. Хоть почитай все подряд, как он, кепки носят. Я вот смотрю на них по телевизору — сонные все какие-то. Чисто Вий у этого, как его, писателя про мертвые души и ревизора.

— Гоголь это, мамочка.

— Ну, да, Гоголь. «Поднимите нам веки, поднимите нам веки», а то деньги не видим, хотя запах чуем. А им не деньги надобно чуять, а боли народные. Вот я и говорю, ревизора на них нет и народного контроля. Все им мало, слугам этим народным. А Учитель — очень хороший! Но, главное, чтоб войны не было, — вздохнула она…

* * *

— Палыч, это я, — голос Онуфриенко звучал встревожено. — У нас выбивают людей… Погибла Людмила. Да-да, астролог из Украины…Чудесная женщина… Автомобильная авария. Лобовое столкновение… Вместе с мужем… Да, трое детей… Незадолго до этого была у меня в Москве. Я подарил ей «Таро»… Она сама попросила…Одну ситуацию я отвел. Помнишь, месяц назад? Думал уже все… Надо искать замену…

* * *

Короткий зимний день приближался к концу. Солнце еще раз безнадежно поскреблось о непробиваемую броню облаков и обессилено свалилось за горизонт. Мелкая снежная крупа сыпалась на лобовое стекло ее машины, по метру продвигавшейся вперед в привычном заторе на Новом Арбате. По резервной полосе, угрожающе покрякивая и моргая синими проблестковыми маячками на крышах и за облицовкой радиаторов, в ту и другую сторону проскакивали, по неведомым правилам уступая друг другу дорогу, черные иномарки государственных мужей, политкумиров, руководителей силовых структур и недоступно-таинственных олигархов. По радио привычно балаболил известный «ди-джей», смаковавший интимные подробности из жизни поп-, теле-, кино-, радио-, спорт-«звезд» и других завсегдатаев «светских» тусовок. Рекламные щиты и растяжки над дорогой призывали к «шопингу», звали в рестораны отмечать «День святого Валентина» и на просмотры фильмов с названиями, обещавшими «экшн», кровь и чудеса компьютерной графики… Сумрачный город посредников завершал свой бизнес-день… Прогноз погоды на март тоже не обещал ничего хорошего…

…— «Ищите же прежде Царствие Божие и правды Его, и все это приложится вам», — так сказано в Новом Завете! — услышала Александра, когда, войдя в помещение «Артефакта», приостановилась у зеркала поправить волосы. Из приоткрытой двери курительной комнаты рядом с мужским туалетом доносились возбужденные голоса, что означало — «Артефактовская» жизнь кипит, выплескиваясь за пределы зала и захлестывая коридоры и самые дальние закутки арбатской вольницы.

— В обстановке малодушия и предательства коррумпированной знати и разлагающегося под воздействием чуждых «эгрегоров» простодушия русского народа, сколько не говори искренних слов, разбудить русский дух все равно не удастся, — услышала она за спиной знакомый голос и, обернувшись, увидела покинувших «курилку» мужчин — одного — сухощавого и жилистого в казацкой форме с красными лампасами, пышными усами и «мелиховским» чубом, другого — худенького с жидкой бородкой и аскетичным лицом, одетого в черную рясу, третьим же оказался Пал Палыч. Поставив портфель на пол, он столь старательно протирал очки, что даже не разглядел старую знакомую, которая стояла, повернувшись в его сторону, и разглядывала с приветливой улыбкой.

— А что, по-твоему, Палыч, есть «эгрегор»? — насупившись, подозрительно спросил казак, засунув большие пальцы рук за ремень.

— Во-первых, уважаемый Петр Кузьмич, сразу замечу, что это — не имя еврея, — провел Пал Палыч рукой по бороде, пряча дрогнувший в усмешке рот. — Во-вторых, не следует путать Святой дух с «эгрегором», — он, наконец, воздрузил очки на нос. — Из книги Еноха известно, — поправил очки, — что «эгрегоры» — это бдящие падшие ангелы, которые, возбуждаемые мыслеформами людей, способны на душевном уровне воздействовать лишь на ум — то есть мотивацию и принятие решений, и сердце — то есть волю и страх, — посмотрел на священника, который неопределенно покачал головой, видимо, осмысливая услышанное.

— Палыч, ты мне, конечно, люб, — казак ухватил собеседника за лацкан пиджака, — потому как нутром чую, человек ты хороший. Но говоришь иногда так, — казак поморщился, — что мать родная не поймет! Потому, скажу тебе по-простому. Чтобы подняться в атаку нужен личный пример с однозначным смыслом «Делай как я!» — рубанул воздух рукой, демонстрируя генетические навыки. — Вот такого поступка и не хватает нашей власти. Она вроде как призывает народ словами «Делай как мы», но непременно прибавляет слово — «говорим», вместо слова «делаем». При этом предлагает нам не париться, почему именно так надобно делать. А народ… народ хочет знать и понять, — потряс указательным пальцем, — почему именно так, а не иначе, и почему сами они, когда дело касается лично их, действуют по-другому, исходя сначала из своего личного жлобского, а только потом— из народного интереса. Правда, — усмехнулся в усы, — перед выборами всегда округляют глаза, будто только что узнали, что пенсия у стариков и старушек три тыщи рублей, из коих две с половиной только на коммуналку уходят, и возмущаются с экрана, что, мол, так жить нельзя! Может и нельзя, но ведь живут же люди. Хотя, что там живут? Выживают, — он горестно махнул рукой. — И не говори мне только, батюшка, — повернулся к священнику, который явно собирался что-то сказать, — что «Бог терпел и нам велел». Человек для радости в этот мир приходит, а не для терпения. Потому народ хочет знать, почему, если человек по совести живет, не лжет, не крадет, не убивает, честно вкалывает — этой радости у него гораздо меньше, чем у тех, кто все наоборот делает?

— Вообще-то чем меньше знает народ, тем легче им управлять, — заметил Пал Палыч. — Примерно так Лао дзы сказал.

— Во-от, — хитро улыбнулся казак, — и я о том. У китайцев, хоть и коммунисты ими правят — страна прет вверх, как тесто на хороших дрожжах. А почему, спрашиваю я? Потому что идея есть и правда своя — хоть и китайская. И вот скажи мне тогда, для России где выход и куда и почему надо идти?

— Ну, Петр Кузьмич, вы и вопросы задаете! — покачал головой Пал Палыч.

— Не знаешь, что ли ответа, или сомневаешься, пойму — не пойму? — нахмурился казак.

— Не сомневаюсь, что поймете, да только разговор долгий, для него и собрались сегодня, — бросил взгляд в сторону зала и вдруг увидел Александру. — Глазам не верю! — расплылся в улыбке. — Сколь неожиданное столь и прекрасное видение! — подхватил с пола портфель и двинулся к ней.

— А вы просто поверьте, Пал Палыч, — Александра заулыбалась в ответ, — не тратя время на осознание увиденного.

— Какими судьбами, Александра? Сегодня тема вроде не ваша?

— Какой же психиатр устоит перед перед названием «Армагеддон — битва конца света»? — весело спросила она.

— Пациентов решили набрать? — со смехом спросил Пал Палыч.

— А вы что, психиатр? — вступил в разговор казак, во взгляде которого заинтересованность сменилась опаской.

— Не берите в голову, — отмахнулась Александра, — я сейчас в отпуске.

— А-а, — почти успокоено протянул Петр Кузьмич, но все же отошел на полшага, делая вид, что озаботился борьбой с соринками на рукаве кителя.

— Как собачка ваша? Не выставляет больше на мороз? — сочувственно глянул Пал Палыч, обнаружив осведомленность в недавних событиях.

— А вы откуда знаете? — удивленно приподняла брови Александра.

— Легче что-то знать, чем знать, откуда ты это знаешь, — выкрутился он. — Что ж, пойдем в зал? А то опоздаем, — поспешил сменить тему.

— На репетицию конца света? Пойдем! — весело согласилась Александра и подхватила Пал Палыча под руку…

Зал был переполнен. Собрались в основном серьезные мужчины с лицами отставных военных. Многие были в пиджаках и галстуках, давно вышедших из моды, что могло означать только то, что на моду им наплевать, хотя бы потому, что повлиять на сегодняшнюю тему эта переменчивая особа никак не могла. Среди собравшихся Александра заметила даже несколько знакомых по телеэкрану лиц политиков и депутатов. Несмотря на суровую тему и серьезный настрой собравшихся, она, тем не менее, поймала на себе несколько быстрых заинтересованных взглядов, которые вселяли надежду, что здесь собрались в основном оптимисты, которые верят в счастливый конец света. Расположилась возле прохода рядом с Пал Палычем. Тот раскрыл портфель, извлек блокнот и ручку и, судя по всему, приготовился делать пометки.

— Здравствуйте, Александра, — услышала сзади голос юриста Сережи и обернулась с приветливой улыбкой. — Чувствую, сегодня повеселимся, — негромко сказал он. — Тема-то какая!

Лектор — мужчина аскетичного вида в очках, с короткой, будто выщипанной, бородкой и карандашом-гигантом в руке оглядел собравшихся веселым взглядом.

— Для тех, кто не знает обо мне ничего, представлюсь: зовут меня Девятов Андрей Петрович. Служил в Главном разведывательном управлении Генерального Штаба. Полковник запаса. Хотя, сами понимаете, — он улыбнулся, — в этом ведомстве отставников не бывает. Доктор наук. Ныне — представитель «Академии Небополитики».

«Хм, какое интересное название», — отметила Александра, оживляясь.

— Ну, пожалуй, начнем? — докладчик, властно расставив руки, оперся на трибуну, которая словно скукожилась и заискивающе заулыбалась, признавая его подавляющий авторитет.

— Давай, начинай, Петрович, — подбодрил его казак, видимо хорошо с лектором знакомый.

— Есть, Петр Кузьмич, — по-военному четко ответил тот и улыбнулся. — Итак, ни для кого из вас не секрет, что человечество живет в ожидании грядущих кардинальных перемен, — хорошо поставленным голосом начал он. — В этой связи, люди разных типов сознания и основных вероисповеданий, которых мы в Академии насчитали двенадцать, ожидают кардинальных перемен и «пришествия во плоти» некоего посланника, который станет их вестником, разработчиком теории и организатором практических действий.

Александра, до того копавшаяся в своей сумочке, вскинула голову. Тема «посланника» была ей интересна.

— Вот, например, — лектор начал перелистывать лежащие перед ним бумаги, — индуисты ожидают приход Десятого Аватара, который уничтожит «буддистов». Буддисты же, в свою очередь, ожидают приход Пятого Всеведающего «Будды Будущего» с именем Майтрейя…

— Это означает «Добрый», — шепнул Пал Палыч на ухо Александре.

— …который совершит двенадцать подвигов и восстановит порядок.

— Порядок давно нужно восстановить, — услышала Александра ворчливый голосок соседа Пал Палыча.

— …Иудеи тоже ждут Мессию — царя-священника с именем Мошиях, — продолжил Андрей Петрович.

— То есть, «Избавитель», — снова шепнул Пал Палыч. — Кстати, хасидско-каббалистический раввинат с 1995 года открыто заявляет, что Мошиях уже родился.

— … Христиане-католики ждут Второе Славное пришествие Христа…

— Католики, кстати, вовсю обсуждают пророчество Малахии о «последнем папе», который возьмет имя «Петр II», — снова наклонился к ее уху старательный комментатор.

— …Православные вновь подняли идею «Москва — Третий Рим» — последний оплот веры перед приходом Антихриста…

— Про патриарха Никона и Новый Иерусалим я помню, — опередила Александра Пал Палыча, благодарно прикоснувшись к рукаву его пиджака.

— …Протестанты Америки вооружены идеей «конца истории» с концепцией «США — Новый Израиль». Собственно, «Армагеддон»— это их термин…

— Новый Израиль — это место схождения с небес духовного Града Господня, — все-таки не выдержав, вполголоса пояснил Пал Палыч.

— …Мусульмане-шииты живут в ожидании прихода скрытого Имама «Махди», предвестника «Дня воздаяния» и в Ираке, как вам известно, уже действует «Армия Махди» — «спасителя верных» и «карающего меча» неверных. Шииты считают, что предконечная битва состоится до 2013 года, и, судя по всему, локальные бои уже активно ведутся, — Андрей Петрович перевернул лист бумаги перед собой. — Китай… — он сделал паузу, — Китай прихода «посланника» не ожидает, но после 2019 года предполагает для себя, — последнее слово лектор выделил, — наступления периода «гармонии мира», который повторит величие империи Тан…

— Про путь Дао и срединность даосизма я знаю и про айкидо тоже, — Александра благодарно улыбнулась Пал Палычу, который явно собирался прокомментировать китайскую тему.

— Быстро растете! — одобрительно заметил он.

— … Оккультисты и масоны говорят о скором начале «нового мирового порядка», соотнесенного с эпохой Водолея и подобного «золотому веку предков», — продолжил обзор лектор.

«Почему же не отвечают Клер и мой «вольный каменщик?» — снова подумала Александра, которая уже несколько раз оправляла им письма по электронной почте и получала подтверждения о доставке. Только ответ не приходил.

— …Язычники-ведуны считают, что в 1996 году «Семь кругов тьмы» закончились и состоялся переход Земли в «чертог Волка», и с 2012 года планета вступит в период потрясений…

«Почти все говорят о 2012 годе, как о годе больших перемен», — отметила про себя Александра.

— … Шаманисты же, не имеющие догматов и описанной теории, ожидают «возвращения мертвых» и «обнаружение всего потерянного в истории»…

— Они связывают это с окончанием Календаря майя 21 декабря 2012 года, — пояснил Пал Палыч, явно томящийся в роли простого слушателя.

— … после чего наступят «черные времена катастроф». Никого не забыл? — вопросительно посмотрел докладчик в зал.

— Еще атеисты, — с удовольствием добавил Пал Палыч с места.

— Спасибо! — с улыбкой кивнул ему Андрей Петрович. — Атеисты, отмечая изменение геофизических параметров планеты, имея в виду, глобальное потепление, парниковый эффект, возрастание сейсмической активности, появление новых астероидов и комет, предполагают приближение катаклизма космического масштаба.

— А вот и я! — раздался знакомый пронзительный голос у входной двери в зал. — Извините, что задержалась.

Александра обернулась. Услышала как зашелся в едва сдерживаемом смехе Сергей и негромко застонал Пал Палыч.

«Пришелица», одетая в этот раз в полупрозрачную накидку из маскировочной сетки, в ярко-красном берете на голове, дополненном красной повязкой дежурной по стране на левой и голубой повязкой дежурной по планете на правой руке, в неизменных сапогах гармошкой, протопала к первому ряду и остановилась напротив казака.

— Мужчина, уступите даме место, — небрежно распорядилась она, одновременно указывая рукой в конец зала, куда Петру Кузьмичу вероятно следовало пересесть.

«День сурка», — весело подумала Александра.

Казак, в первый момент обомлевший от неожиданности, быстро взял себя в руки.

— Слышь, девка, — он покашлял, — тебя когда последний раз пороли? — с усмешкой поинтересовался он.

— Что вы имеете в виду? — живо заинтересовалась «инопланетянка».

— Не то, что ты думаешь! — пояснил Петр Кузьмич и по залу покатился смех.

— Фу, грубиян какой! — скривилась «пришелица». — Но если я тут не нужна, то я могу и вовсе уйти, — обратилась за поддержкой к присутствующим. — Но тогда — все вы пожалеете! Все! — обвела указательным пальцем зал. — Потому что от меня зависит, когда наступит конец света и восстанут мертвецы! А черные времена уже близко! Грядут катаклизмы! Никто не спасется! — с подвыванием провозгласила она, — кроме тех, кого я спасу! — и, продолжая кликушествовать, направилась к выходу. — Пожалеете еще!

— Автограф! — вдруг вскочил со своего места Сергей. — Богиня! — простонал он. — Автограф дайте, пожалуйста! — двинулся в сторону «инопланетянки» с блокнотиком и карандашом в руке.

— Дурак! — «пришелица» вдруг довольно улыбнулась, но приостановилась и расписалась в блокнотике, который Сергей тут же восторженно чмокнул.

— По этой записке его теперь во все сакральные места без очереди будут пропускать! — объявила она. — Не забудь только говорить, что ты от Клементины, — победным взглядом окинула присутствующих и покинула зал.

Когда шум улегся, докладчик, с лица которого еще не сошла улыбка, продолжил:

— Однако же кардинальный слом нынешнего порядка ожидает лишь библейско-средиземноморскую цивилизацию Запада с ее традиционным дуалистическим восприятием мира, антагонистически поделенного на добро и зло, на белое и черное, — продолжил Андрей Петрович. — Народы же Срединноземельной цивилизации Дальнего Востока, я подразумеваю, жителей Китая, Японии, Кореи, Вьетнама, а также Южной семьи народов, то есть индусов, африканцев, аборигенов Океании, индейцев Америки вряд ли ожидает кардинальный перелом основ бытия.

— С Россией что будет? — нетерпеливо выкрикнул с места казак, не успевший получить ответ от Пал Палыча в коридоре.

— Если я отвечу, поверьте, что все будет хорошо, наверное, этого не будет достаточно? — улыбнулся докладчик.

— Не будет! — категорично заявил казак. — Я знать хочу судьбу русского народа! А верить в пустую болтовню и брехню надоело!

— Что ж, вполне практичный подход, — снова улыбнулся Андрей Петрович. — Назову три слова: «Путь, истина, жизнь». И еще скажу, что впереди Россию ожидает не возрождение, а преображение.

— И что это означает? — нахмурился казак.

— Это означает следующее, — докладчик задумчиво потер лоб. — Власти постсоветской России ответы на такие извечных вопросы, как выбор пути, поиск истины и модель жизни старательно списывали у Запада, поэтому выглядели не просто учениками, а очень плохими учениками, которые никак не могут реализовать то, чему их учат по затертому до дыр учебнику на иностранном языке.

— Не согласен! — выкрикнул человек с депутатским значком на лацкане дорогого пиджака. — У нас свой путь, и вертикаль власти мы сами отстраиваем по собственному видению и убеждениям…

— Которые… всегда, понимаешь, совпадают с мнением администрации президента, — громко сказал юрист Сергей, удивительно точно подражая голосу покойного президента Ельцина.

— Мы, к тому же, олигархов от власти равноудалили, — продолжил депутат, резво повернувшись в сторону Александры и стараясь разглядеть оппонента..

— А силовиков, понимаешь, равноприблизили! — снова парировал Сережа.

— А чем вам, молодой человек, не нравятся наши национальные проекты, например? — депутат, наконец, обнаружил противника, начал сверлить его взглядом.

— Тем и не нравятся, что они не ваши, а административные и начались за год до выборов, когда припекать стало от того, что денег от продажи нефти и газа пруд пруди, а результатов для народа нет, — послышался голос с другого конца зала.

— И на хрена государственную казну в долларах держать? — возмущенно воскликнул казак.

— Потому что так надежнее, — повернулся к нему депутат. — К тому же Минэкономразвития прогнозирует укрепление доллара.

В зале раздался громкий смех.

— А может для того и прогнозирует всякую чушь, чтобы оправдать хранение казны в баксах? — выкрикнул кто-то еще из зала. — Чтобы любимые Соединенные Штаты от финансового краха спасти?

— А, между прочим, Центробанк уже часть в евро держит, — заявил депутат, поворачивая голову из стороны в сторону в попытке выявить новых противников.

— Которые потом те же европейские компании и банки в нашу экономику инвестируют, а мы их за благодетелей будем считать, — снова выкрикнули из зала.

— Разве вы не видите, что жить стало лучше? — не унимался депутат.

— «По мандату депутату жить положено нештяк, и мандатно депутату оттого, что это так», — вполголоса пропел Сергей куплет из песни своего тезки — Сергея Трофимова.

С трудом сдерживая смех, Александра опустила голову.

— Внимание! — лектор, наконец, вмешался в перепалку. — Можно мне несколько слов по этой теме сказать?

— А что ж, скажи, Петрович, — поддержал его казак.

— Друзья мои, — миролюбиво улыбнулся Андрей Петрович. — Совершенно очевидно, что объективной причиной большой войны, которую у протестантов принято называть «Армагеддон» и которой все опасаются, выступает бесконтрольное накачивание мировой кредитно-финансовой системы электронно-бумажными долларами США, притом, что задолженность Федеральной резервной системы перед гражданами и миром…

— Это Центральный Банк США, — на всякий случай пояснил Пал Палыч Александре.

— … составляет уже 400% ВВП США. А это означает, что доверия к доллару больше нет, и мировая кредитно-финансовая система стоит на пороге кризиса.

— Ой! — послышалось у входа в зал и уборщица баба Шура, подхватив ведро и швабру засеменила по коридору, видимо, срочно направляясь домой, спасать трудовые долларовые сбережения.

— Во-от и моя теща всю долларовую заначку на евро поменяла, а теперь собирается в юани переводить. У нее интуиция — что надо! Не то что у наших государственных финансистов, — доверительно поделился пожилой человек в стареньком свитере с оленями, сидевший справа от Пал Палыча. — А я ей говорю, чтоб золото скупала.

— Единственный реальный выход из сложившейся ситуации… — продолжил Андрей Петрович.

— …пропить все долларовые резервы пока не поздно, — услышала Александра хрипловатый голос слева. — Я вот прикинул в уме: если весь резерв, накопленный за годы, поделить — не более трех тысяч баксов на человека получится. Что ж я восемьдесят тысяч рублей не прогуляю? Прогуляю на раз! Будет хоть что вспомнить!

— … а для США, — повысил голос Андрей Петрович, бросив смеющийся взгляд в сторону народного трибуна, — обнуление существующих условных единиц и переоценка натуральных стоимостей реального богатства в новые учетные единицы, которое США перед обманутыми вкладчиками всего мира смогут оправдать только глобальной катастрофой или полномасштабной войной или же серией войн по «оси зла», когда виртуальные стоимости будут уходить через безвозвратный расход боеприпасов и других предметов снабжения.

— А если не удастся развязать такую войну? — послышался озабоченный голос.

— Тогда — крах доллара, который накроет жителей США и всех их долларовых доноров, включая Россию. Думаю, не нужно объяснять, что это будет означать для нашей федеральной власти?

В зале на мгновение воцарилась тишина, которая взорвалась возбужденными голосами:

— И что ж, братцы, получается? — послышался возмущенный голос казака. — Мы им свои реальные природные богатства за зеленые фантики отдаем? А они нашу нефть, газ, лес к себе вывозят, а в один прекрасный день дефолт объявят и вроде как ничего не должны? Обстоятельства, мол, так сложились! Течение, мол, такое на мель унесло! Не любо!

— А почему вы думаете, в Москве все скупают по безумным ценам? — наклонился к Пал Палычу мужчина в свитере с оленями. — Мне вот приятель рассказал, недавно на торгах в СГУПе по продаже московской недвижимости один небольшой особнячок постройки начала прошлого века на Спиридоновке знаете почем ушел?

— Почем?

— По пятьдесят шесть тысяч за квадратный метр!

— Ну и что? Нормальная цена, — легкомысленно сказал Пал Палыч. — Даже дешево для Москвы.

— Долларов, — со скорбным видом добавил собеседник. — Вы только представьте себе: стодолларовые банкноты в несколько слоев на каждом квадратном метре!

— Там уборщица не нужна? — весело включился в разговор Сергей. — Пластиковые мешки и уборочный инвентарь за свой счет готов приобрести.

— Ну, и чего России-то делать? — зычный казацкий голос перекрыл шум в зале.

— Победить в «войне смыслов», — спокойно ответил докладчик, пристукнув три раза в такт последним словам карандашом по трибуне. — То есть, в сознании и культуре.

«Похоже, Максимилиан не одинок», — вспомнила Александра разговор в самолете по дороге в Каир.

— С нашими СМИ победа в культуре просто неизбежна! — засмеялся Сергей. — Разнообразят культурный досуг по полной программе. Сериалами размножают придурков. Развлекуха каждый день. Я вот все жду, когда догадаются соревнования по вольной борьбе между голубыми провести. Очень даже гламурненько получится, — сказал он жеманным голосом.

— Без русской победы в войне смыслов России не одолеть нынешние беды ни в финансово-экономической, ни в политической войне, которую ведут мировые центры сил за место в глобальном постиндустриальном обществе, — продолжил Андрей Петрович.

— Очень уж мудрено, объясни, Петрович, — потребовал казак.

— Ничего тут мудреного нет, — улыбнулся тот. — Считается, что человек разумный имеет тело, душу и дух…

— Еще паспорт, — добавил с места Сергей. — И у нас неизвестно, что важнее. Это я вам как юрист говорю.

— Не спорю, существуют большая группа людей, которые состоят только из тела и паспорта, а некоторые из одного тела, — с улыбкой отпарировал Андрей Петрович. — Так вот, инстинкты тела порождают желание сытости, комфорта и наслаждения. Душа заведует волей и страхом. А дух — есть животворящая «искра Божия»…

Александра заметила, что сидящий перед ней священник согласно закивал.

— Дух может затухать в инстинктах тела или, напротив, зажигать огонь души, — продолжил Андрей Петрович. — Поэтому русскому народу надо предъявлять не призывы, не слова критики или вразумления и даже не символы веры и надежды, но великие образы геройства, задевающие не ум и сердце, то есть сознательное и бессознательное, а сверхсознание, то есть Дух Истины!

— Ну, — казак обернулся и победно взглянул на Пал Палыча, — а я что тебе говорил? Чтобы поднять народ в атаку нужно крикнуть «Делай как я!» и делать! Русские по правде хотят жить и справедливости.

— Почему так? — задал Андрей Петрович риторический вопрос. — Ответ лежит на поверхности. Особенностью русских выступает троичность сознания. Если даже не упоминать Святую Троицу, то на бытовом уровне русские пьют водку «на троих»…

Казак крякнул и провел ладонью по усам.

— …ездят на тройке, кричат троекратное «Ура», и даже закапывая гроб усопшего, вначале кидают по три горсти земли. Другими словами, исторически у русских всегда было троичное сознание, в котором стяжание чуда всесокрушающего духа истины было важнее комфорта и сильнее страха.

Пал Палыч заерзал, видимо, собираясь что-то пояснить, но Александра его опередила:

— Про закон троичности или «тернера», который играет важную роль в герметизме, я тоже знаю, — небрежно сказала она и вздохнула, потому что слово «тернер» опять напомнило о Николя, к которому она, похоже, успела привязаться за несколько парижских дней.

Пал Палыч вскинул руки, что должно было означать полный восторг.

— Потому, когда Дух истины с нами, мы — русские всегда побеждаем в войнах, и проигрывают, когда его нет. К примеру, в Крымской войне, войне с Японией в 1905 году, в холодной войне…

— И в Афгане, — выкрикнул кто-то из зала.

— И в Афганистане, — согласился Александр Сергеевич. — Потому что слова «интернациональный долг» — были всего лишь словами.

— А сколько ребят погибло! — послышался голос из зала.

— Но нам нужна победа без войны, — продолжил докладчик. — Ведь что такое «победа»? — задал он риторический вопрос. — Победа есть «преодоление беды». А в чем беда? — снова спросил он. — Беда — во лжи, опутавшей как паутина весь мир. И как же преодолеть беду? Для преодоления беды есть только один путь — создание «Царства Правды» в головах. Именно там, где по словам известного вам профессора Преображенского и начинается разруха. И «Державы Белого Царя», во главе которой должен быть не просто администратор, или менеджер, а «Белый Царь-Духоводитель».

— У русских — царь в голове! — громко сказал казак.

— А что такое «царь в голове»? — подхватил тему Андрей Петрович, оглядывая присутствующих. — Это желание и готовность строить отношения друг с другом по правде и по совести, а с окружающей средой — в гармонии, не насилуя ее техногенными экспериментами. И оружием русских должен стать «Меч Правды», — торжественно провозгласил он. — Только так можно победить ложь и превратить Россию в «Империю Духа». Ведь не случайно наши предки до прихода христианства на Русь поклонялись не только Роду, Рожаницам, Велесу, Перуну, но и мечу.

«Все люди лица скрывают, боятся взглянуть друг на друга. Жадность во всех сердцах, не на кого положиться. Повсюду день начинается со лжи. С кем говорить мне теперь?» — зазвучало в голове Александры.

— Главное — «стяжание Духа Святого, говорящего через пророков», — торжественно сказал священник.

— И я о том же думаю, — Пал Палыч почему-то взглянул на Александру, — нужен новый Посланник…

В сумочке у Александры завибрировал мобильник. Она открыла крышечку. СМС-ка от Ленки, неведомо как добывшей ее новый номер, зарегистрированный на одного из приятелей Вадима, начиналась с обычных кодовых слов о том, что все мужики — козлы. Продолжалась поздравлением с днем Святого Валентина, невероятным образом вместив грусть и тоску женщины, которой не с кем было отрепетировать 8-е Марта. Заканчивалась просьбой срочно перезвонить.

Александра поднялась с места и вышла в коридор, тем более, что лекция все активнее переходила в свободную дискуссию. Хотя до мордобоя дело еще не дошло. Несмотря на присутствие депутатов и политиков.

Трубку Ленка сняла сразу и немедленно попыталась начать разговор на привычную тему про рогатую скотину, которая, видно, решила навсегда остаться в своей то ли Сербии, то ли Черногории.

— О-о, — разочарованно протянула она, удивленная нежеланием Александры на эту тему разговаривать. — А я думала, ты ко мне хорошо относишься, — протянула расстроено, чем вынудила Александру вспомнить о долге врача, первой задачей которого является выслушать пациента и успокоить задушевной беседой.

— Хорошо, Леночка, если хочешь просто поговорить, давай поговорим на любую другую тему, — вздохнула Александра.

Ленка ожила. Вероятно, бывший «муж-козел» была лишь поводом. Было слышно, как она набирает воздух в легкие.

— Слышь, Сандра, ты меня извини, я немного портвейна выпила… потому что на работу теперь хожу «условно», — начала она. — Больше сижу на больничном. Мой аптечный материал, ну, помнишь, я тебе рассказывала, Гринберг Софья Соломоновна, продолжает жалобы писать. Проверки одна за другой! То есть, ты ж понимаешь, проще закрыть аптеку, чем реагировать на все ее жалобы. Если она не умрет, что вызывает большие сомнения, то нас точно закроют, и тогда, сама понимаешь, неумолимо повысится смертность среди пенсионеров в районе, — Ленка сделала паузу, что означало переход на другую тему. — А девица моя с папочкой своим пообщалась и практически дома не ночует. Нашла себе жениха взлохмаченного с серьгой в ухе, в бесформенных штанах, которые не поймешь, за какую часть тела цепляются. Я ее спрашиваю про серьгу, ну, помнишь, как в анекдоте: «Он у тебя кто? Пират или педик? Если пират, тогда, где его корабль пришвартован?» А она надулась и говорит: «Мама, он клевый, он «ди-джей»! Его скоро на радио возьмут». Тоже мне профессия — пластинки крутить и балаболить. Лучше бы строителя нашла, а то в квартире ремонт некому сделать. А у меня, слышь, — Ленка всхлипнула, — в транспорте сумку разрезали и вытащили все сбережения — почти 900 евро, которые я на выпускной вечер ребенку копила. А без платья она выпускаться не хочет. Вот так, — она снова вздохнула. — А недавно вот разговаривала со старой подругой и только заикнулась о своем житье-бытье, а она в ответ раздражительно так говорит: «Елена, ты своими рассказами крадешь мое жизненное пространство. Меня в нашем «бранче» «чиф асистантом» назначили и у меня сегодня «дэдлайн» по выверке «экаунтов». О, как! Я с трудом поняла, хотя латынь знаю. А ведь когда у нее была затяжная депрессия, ты ж понимаешь, я выслушивала ее часами и успокоительными снабжала за свой счет. Сыпью покрывалась от всякой ерунды, которую она на меня выливала, а теперь, оказывается я «ворую ее жизненное пространство». Понятно, она теперь в американском банке работает. Вначале все жаловалась, мол гадю-ю-юшник! Все в одном зале огромном сидят, друг за другом подглядывают, а потом шефу стучат. А сейчас вроде приноровилась. В том, что она работать усидчиво стала, я сомневаюсь. Значит другое, — Ленка хмыкнула. — Слушай, Сандра, я тебя не утомила еще? — из вежливости поинтересовалась она и, не дождавшись ответа, продолжила:

— Да, самое главное. Сестра моя младшая ушла от мужа и вместе с Генкой, которому четыре годика, переехала ко мне. Точнее, ее просто на улицу выгнала свекруха. А она второй раз беременная. Слышь, месяца через два я стану дважды теткой. Так вот, мало того, что они с сыночком измывались над ней все пять лет ее брака, теперь эта милейшая женщина заявила, что у них нет денег и жилплощади на всех, кого сеструхе захочется понародить. А комнат в квартире у меня всего две, да и то небольшие. И еще собака…

Александра подошла к окну, за которым февральская метель пыталась выписывать замысловатые пируэты, но бессильно разбивалась о стены домов, и присела на подоконник.

…А пару дней назад, — торопливо продолжила Ленка, словно перед ней как перед ведущей новостной программы, бежали строчки на экране телесуфлера, за которыми она едва успевала следить, — соседи с верхнего этажа, о-очень крутые соседи— мадам кем-то то ли в управе, то ли в префектуре работает— из-за своего супер-пуперского евроремонта в час ночи нас залили. Да так красиво залили! Просто комнатную Ниагару устроили! Теперь в кухне и ванной из стен кирпичи вываливаются. Сейчас ко мне ходят от них делегации и пытаются убедить, что даже если вода и текла с верхнего этажа, виновата все равно я. Почему, они пока объяснить не могут, но точно уверены, что ремонт оплачивать не собираются. Представляешь? У людей уже три квартиры в нашем доме, две иномарки и, слышала я, особнячок строят в заповедной зоне, а на три мешка цемента и шпаклевку у них денег нет. Я вот думаю, — она приостановилась, — может мне Софью Соломоновну привлечь своим правозащитником? В правильное русло ее кипучую энергию направить?

— Что ж, Ленусь, неплохая идея, — хмыкнула Александра и помахала рукой Пал Палычу, который с обеспокоенным видом выглянул из зала.

— А во время всех этих потопов, — скорбным голосом продолжила Ленка, — естественно, выключали воду. Мы практически два дня мылись «в кастрюльках». Хорошо дочка у своего мореплавателя ночевала. В первый день оказалось, что даже чайник пуст. Ни умыться, ни зубы почистить, ни Генке еду приготовить. Я взяла щетку, тюбик — решила в аптеке помыться, хоть и на больничном была, заодно воды купить, а пока зажевать утренний дискомфорт во рту жвачкой. Через секунду поняла, что в жвачке осталась половина зуба. Боль жуткая. До слез обидно. Стою у светофора на перекрестке у синагоги, жду, пока проедут машины. Вдруг какой-то лихач проносится мимо на бешеной скорости и с ног до головы обдает меня грязной, снежной жижей. Стою. По лицу, по светлой куртке, которую ты мне подарила, вся эта пакость стекает. Слезы к горлу подступили, душат! Но вдруг подскакивает ко мне какой-то мальчик и радостно произносит: «Леди, это вам!» и протягивает рекламную бумажку. И тут, слышь, со мной началась истерика! Как я смеялась! Не смеялась— ржала, остановиться не могла. Знаешь, что было на бумажке? «Только для Вас, дорогие леди! Ко Дню Святого Валентина скидки 10% на новую модель «альфа ромео». У меня в кармане сто рублей, как говорится с лучших времен завалялись, вся в грязи, с поломанным зубом и кучей проблем, но тяну минимум на «альфа ромео»! Значит, есть еще шансы жизнь подправить, да? — неуверенно спросила она и всхлипнула. — И кому нужна такая моя поганая жизнь? — вдруг заплакала навзрыд горько и безнадежно… — А может в церковь сходить? Свечку Николаю Угоднику поставить? — давясь слезами, пробормотала Ленка…

* * *

«Во времена Рубенса женщинам жилось лучше — весовой стандарт был правильным, — грустно подумала Александра, сходя с весов и сравнивая себя с собственным отражением в зеркале в ванной. Отражение сегодня почему-то оказалось толще оригинала. — Господи, опять на диету, — вздохнула она, надела халат и направилась в комнату. — Все из-за Кузиных ресторанчиков», — нашла виновного, который, видимо, почувствовав укол на «тонких планах», немедленно заявил о себе свадебным маршем Мендельсона.

— Как дела, Сашенька? — ласково поинтересовался он.

— У меня стресс, — сообщила она трагическим голосом. — Завтра снова сажусь на диету.

— Скажи, люди садятся на диету только для того, чтобы потом получить больше удовольствия от еды? — невинным голосом поинтересовался он.

— Прекрати, Кузя, — тоскливым голосом сказала она.

— Нет, правда, Сашенька, давно известно, любые плотские ограничения и запреты нужны лишь только для того, чтобы не потерять вкус к жизни, и получать особое удовольствие, нарушая их. И это очень мудро: когда все можно — нечего желать.

— Кузенька, не трави душу, — жалобно попросила она. — Это мой собственный выбор.

— В твоем случае, по-моему, — не унимался искуситель, — все-таки лучше заместить состояние стресса угрызениями совести по поводу нарушения диеты, — он задумался, составляя меню. — Например, в виде бутерброда со свежей итальянской колбасо-о-ой, бутылочки хорошего красного вина и пары пирожных «Эстерхази» или «Наполеон». Стресс умрет собственной смертью уже через полчаса. Хочешь, привезу?

— Чтобы я вообще в бочку превратилась? И чтобы на меня никто уже не смотрел? — возмущенно воскликнула она.

— А почему бы и нет? — оживился Кузя. — Если некоторое изменение формы не приведет к изменению содержания, — сказал он, будто размышляя вслух и, опередив ее легко предсказуемый упрек в том, что ему всегда нравились толстушки, быстро продолжил:

— К тому же, будет повод обновить гардероб к весеннему сезону.

Мысль о замене одежды показалась ей отвратительной. Во-первых, потому, что она еще даже не успела привыкнуть и хотя бы пару раз надеть весь ворох супермодных шмоток, которыми прошлой весной щедро снабдил ее Кузин приятель Макс — владелец модных бутиков, а во-вторых, наверное, потому, что именно в этот момент по телевизору началась передача про «короля гламура» и «настоящего мужчину», который, зайдя в ресторан с привычным заявлением о том, что «звезда пришла», потребовал принести ему «сексуальный салатик», и с апломбом понес несусветный бред про расширение одному ему известных горизонтов в одежде.

— Бог, дорогой мой, создал нас нудистами, и дал одежду для тепла и чтобы скрыть дефекты тела. А моду придумал дьявол-искуситель, чтобы занять женщин, — заявила она.

— А заодно, дать работу педикам, которые не умеют петь попсу, — засмеялся Кузя, продолжавший придерживаться консервативных взглядов.

— Послушай, Кузя, откуда в таком количестве на телеэкранах появились все эти уродцы и извращенцы? — спросила она, наблюдая, как жеманничает «настоящий мужчина», старательно перемежая пошлые и бессмысленные фразы похабными словечками.

— Оттуда же, откуда чудовища, монстры, насильники и убийцы, — весело сообщил собеседник. — Известно же, что «чудовищ рождает сон разума».

— А снотворным для разума стали наши СМИ, — продолжила она.

— Ну, — усмехнулся Кузя, — сама все прекрасно понимаешь. СМИ — оружие в «войне смыслов».

— Слушай, а вам в правительстве не страшно, что вы эту войну проигрываете? Целое поколение без души выросло.

— Брось, Сашенька. Управлять болванчиками легче.

— Бездуховные «болванчики» без тормозов — двигатель смуты, разве нет?

— А силовые структуры на что?

— К каждому «болванчику» мента не приставишь.

— А и не надо. Мы им развлекуху каждый день предлагаем, и пример показываем, как из ничего в одночасье можно «звездой» стать. Целую «фабрику» уже открыли, — засмеялся он, — по производству кумиров. Тормоза отпустили. С цензурой раньше, по-твоему, лучше было? Четыре канала — и все об одном.

— Лучше не было, а люди — лучше были. Честнее, радушнее и чище. Вспомни Пастернака: «Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах людей».

— Приходится чем-то жертвовать ради свободы слова и зрелищ. И потом, у нас же независимые СМИ, — сказал Кузя и покашлял.

— От народа, но не от вас же.

— Слушай, а ты когда на работу собираешься? — сменил он тему.

— Да скоро уже. В Египет вот еще разочек съезжу.

— Опять в Египет? — в голосе Кузи послышались настороженные нотки. — И почему ты не хочешь стать домохозяйкой? — снова вернулся он к излюбленной теме. — На работу ходить не будешь, вставать, когда захочешь, делать, что хочешь, наукой заниматься…

— А ты знаешь, почему домашние хозяйки не ходят на работу? — спросила Александра.

— Почему?

— Потому что они живут на работе!

— А я люблю домохозяек… — мечтательно пробасил Кузя. — Они хозяйственные и домовитые.

— Что ж, по-твоему, я бездомная и бесхозная? — возмущенно воскликнула Александра.

Кузя засопел, и, не найдя, что ответить, быстренько свернул разговор, сославшись на звонок «сверху».

Александра переключила телевизионный канал.

«И рыжею девчонкой, теплою ото сна, в озябший мир придет весна», — пел редкий на телевидении Сергей Трофимов…

* * *

— Палыч, похоже у нас проблемы, — голос Онуфриенко был сух и серьезен. — Кто-то регулярно залезает в мою почту. Все уже выстроено на 21 марта… Да, уверен. Одно из двух: или это «пасут» ее саму, или через нее хотят выйти на нас…

* * *

— Ну, так что, поедешь с нами? — Онуфриенко, заехавший, как всегда «на минутку по пути», сидел на стуле и поглаживал Тяпу по голове.

— Оживлять Осириса? — еще раз уточнила Александра, наливая гостю чай.

— Ага, — кивнул он.

— Чтобы зачать нового Мессию для эры Водолея?

— Ага, — он снова кивнул.

«Пора говорить откровенно», — решила она и уселась напротив.

— Саша, дорогой! — очень ласково начала она. — Неужели ты не понимаешь, что там, — указала рукой вверх, — ничего и никого нет. Ни-ко-го! И никаких чудесных воскресений, зачатий и реинкарнаций не бывает. Обойдусь без медицинских определений, но разве ты не понимаешь, что все мы живем один раз, и жизнь свою пишем сразу, набело, без черновиков? Один раз! — для большей ясности даже подняла указательный палец.

Онуфриенко слушал молча, перебирая серебряные четки, извлеченные из кармана.

— Ты сам и такие, как ты, — продолжила Александра, — просто обманываете сами себя и других. Строите таинственные волшебные замки и заманиваете туда неудачников, которые не смогли в реальной жизни добиться общественного признания, богатства или власти. И они, погружаясь в мир утопий, иллюзий и миражей, начинают чувствовать себя небожителями, членами некого тайного общества посвященных, или, на худой конец, просветленных, осознавших великую космическую истину. Но ведь все это — ложь и самообман. Все они — просто неудачники! Но чтобы это скрыть — они многозначительно закатывают глаза, воображая себя царями и царицами в прошлых жизнях, и стремятся убежать из жизни нынешней. А на самом-то деле убегают от реальности и самих себя.

— Ты правда так думаешь, или просто меня хочешь укусить? — задумчиво спросил он.

Александра развела руками.

— Значится так, — чуть помедлив, заговорил он. — Да, я знаю, что все люди — по своей сути одинаковы в своей слабости перед искушениями. Изначально стремятся к получению удовольствий — будь то секс, еда, понты или власть. У каждого — свой набор требований и своя планка. Зависит от амбиций и полученного наследства. Оттого, родился в богатой семье или бедной, сумел оказаться в нужное время в нужном месте или не сумел, был готов наступить на голову другого как ступеньку или не решился.

— Но все ошибки и подлости, которые мы по жизни делаем, все неудачи и заблуждения — нельзя вычеркнуть или стереть в расчете на другую жизнь, а можно только пережить и перестрадать, — сказала Александра. — Если, конечно, есть чем страдать. Я совесть имею в виду.

— И не заметить вовсе — если совести нет, — добавил Онуфриенко.

— Я с тобой согласна, Саша — в нашем мире справедливости действительно нет, — продолжила она. — Одни получают все, а другие — либо завидуют, замыкаясь в своем маленьком мирке, либо уходят в воздержание и аскезу, убеждая и себя и окружающих, что это и есть их осознанный духовный выбор. Однако же, согласись, богатство — всего лишь средство для удовлетворения позывов тела и тщеславия. Правда, о душе богатые тоже начинают думать. В старости. А вдруг там, — с усмешкой ткнула пальцем вверх, — и действительно что-то есть? Проверить ведь нельзя. Даже за деньги. Можно только попробовать откупиться в церкви. Или когда пресытятся удовольствиями. Но второе бывает крайне редко. Список развлекух каждый день пополняется…

— Но ведь должна же быть другая жизнь. Настоящая. Правильная! — грустно сказал он.

— Саша, — Александра смягчилась, — я понимаю, то, чем ты занимаешься, и церковь, кстати, тоже, — соломинка для тех, которые свою нынешнюю жизнь отстроить не смогли. Вы их тем самым от суицида, пьянства беспробудного и наркотиков спасаете. За это вам, конечно, спасибо и земной поклон.

— Вообще-то тех, которые в царствие небесное и судный день верят, все меньше становится, — усмехнулся Онуфриенко. — Спасибо глобальной информатизации и Интернету.

— Вот то-то и оно! — воскликнула Александра. — Теперь, чтобы нового глобального Мессию создать — оживлять Осириса вовсе и не надо. Выбрать более-менее не отвратное лицо и — вперед! Нужны только деньги на оплату всемирной PR-кампании.

— А почему ж, по-твоему, до сих пор не создали? — с усмешкой спросил Онуфриенко.

— Острой необходимости пока не было. Существующие духовные институты вкупе с психоаналитиками и оккультистами ситуацию пока худо-бедно перекрывают.

— А я думаю, не поэтому, — он убрал четки в карман и отпил глоток чая. — Просто нет адекватной новой религии, которая бы ясный ответ давала, для чего человек живет, независимо от того, попал он в золотой миллиард или не попал. А если даже и попал? Все равно, человек по сути — всегда одинок. Прячется за привычками, традициями, рутинной работой, ежедневными, порой совершенно ненужными контактами и разговорами ни о чем, бежит в толпу, только для того, чтобы почувствовать себя частью целого, которое хоть куда-то движется. Те же, кто осознает свою невостребованность и ненужность — считай, на прямом пути к суициду — это ты правильно сказала. Ведь кому ты нужен, если сам себе не нужен? Потому, кстати, и количество самоубийств повсеместно растет. А винтовки и пистолеты некоторые в руки берут и в незнакомых людей стреляют, чтобы хоть какой-то след в жизни после себя оставить. Знак плюс или минус в истории, сама знаешь, роли не играет. Хоть Калигулой будь, хоть Александром Первым, хоть вообще святошей. Человек ведь жив, пока повторяется его имя. Разве не так? — улыбнулся он. — А новая религия, думаю, из России придет. Только Мессия для этого нужен.

— Которого ты и собираешься зачать путем проведения мистерии по оживлению Осириса, — который должен оплодотворить Исиду, — скорбным голосом сказала она. — Саша, но ведь все это — бред! — почти прокричала она.

— Не понимаю, — Онуфриенко недоуменно пожал плечам, — ты чего так кипятишься? Ты повар или суп? — заулыбался он.

— ???

— Если ты суп — понятно, почему так булькаешь и бурлишь. Но тогда тебя точно съедят. А если ты повар — тогда спокойно бросай ингредиенты в кипящую воду. Чтобы потом суп съесть.

— А ты — повар? — вскинула глаза Александра.

— Я? — Онуфриенко улыбнулся с загадочным видом. — Так ты поедешь с нами, или нет? — вдруг, посерьезнев, спросил он.

— Поеду…— неожиданно для себя самой ответила Александра. — Только для того, чтобы убедить тебя, дорогой, что все твои мистерии — бред сивой кобылы!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Надпись «Пристегните ремни», загоревшаяся на табло, извещала о том, что полет подходит к концу. Самолет наклонился на крыло, делая круг перед посадкой. Сидящий рядом с Александрой полнолицый мужчина с редким именем Иван Иванович, который еще в начале полета после еды, сдобренной несколькими порциями спиртного, успел многозначительно сообщить попутчице о том, что он «вообще-то не женат», но после ее безжалостного вопроса: «Изначально, неоднократно или только сегодня?» — видимо, решив, что сегодня не его день, мирно проспал всю дорогу — теперь вдруг, недовольно засопел и привалился к ее плечу. Александра аккуратно восстановила статус-кво и посмотрела в иллюминатор на щедро рассыпанные вдоль Нила огни Каира с изумрудно-зелеными огоньками минаретов, похожие на Млечный путь.

Самолет снова накренился.

— Черт знает что! Кто их летать учил?! — пробурчал проснувшийся толстяк, ошалело оглядываясь. — Того и гляди, в иллюминатор выпадешь.

Александра, представив попытку Ивана Ивановича протиснуться в проем иллюминатора, прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Девушка, у вас ремень пристегнут? — услышала она голос стюардессы и молча приспустила край темно-синего пледа, накинутого на ноги, показывая, что все в порядке.

— А у вас? — спросила стюардесса толстяка.

Тот с сосредоточенным видом пошарил руками под собой, вытянул концы ремней и, вобрав живот, щелкнул замком.

Крыло, дальняя передняя кромка которого была ей видна, неприятно подрагивало, напоминая о том, что вообще-то самолет — летательный аппарат тяжелее воздуха. Причем, намного тяжелее. Александра откинулась на спинку сиденья. Взлеты и посадки она не любила, помня о том, что большинство происшествий случается именно на этих этапах. Особенно ей не нравилось летать в дымчато-вязкой облачности при снижении самолета и наборе высоты, когда пространство вокруг становилось невидимым и оттого казалось опасно непредсказуемым. К счастью над Каиром этой проблемы не было.

Самолет тем временем сбросил скорость настолько, что казалось, почти завис в воздухе, вздрогнул, выпуская шасси, и пошел на посадку. В иллюминаторе замелькали невысокие постройки вдоль взлетно-посадочной полосы, наконец, шасси коснулись бетонного покрытия, самолет завибрировал все корпусом и начал тормозить.

«Здравствуй, Каир!» — подумала она, ощутив вдруг накатившее радостное возбуждение, как от долгожданной встречи с давним хорошим другом…

* * *

— О-о! Наконец-то мой личный психиатр приехал! — Зам расставил руки и, расплывшись в улыбке, ринулся навстречу Александре, толкая перед собой волну терпкого одеколонного духа.

— К своему личному психопату, — усмехнулась она, понимая, что избежать разговора уже не удастся.

— Не поверишь, — Зам бесцеремонно чмокнул ее в щеку, — сильно скучал. Чуть не помер с тоски. Сам удивился. Ко мне приехала? — спросил уверенно.

— К Ивану Фомичу, — попыталась Александра охладить его пыл.

— Так он в Александрии с проверкой. В Каире я за него теперь, — Зам приосанился.

— Пьешь, значит, за двоих? — посочувствовала она.

— Ну вот, и ты туда же, — обиженно прогундосил он. — Прямо как жена. А я, между прочим, ни в чем не виноват. Я — жертва тяжелых производственных условий, климата и… неудовлетворенности бесперспективным социальным статусом, — добавил он скорбно. — Потому что Фомич президентом не станет точно. Значит — и я доверенным лицом не буду. Всю его предвыборную программу нагло скатали и используют вдоль и поперек, — сказав это, он с упреком глянул на Александру. — Хотя предвыборные обещания у политиков — одни пустые слова, — он махнул рукой, — а вот Фомич точно смог бы реализовать. Потому что — не политик и врать не умеет. Вот думаю, — Зам попытался наморщить лоб, — может мне в партию чиновников вступить ради перспективы? — почесал затылок. — А тут еще и неудовлетворенность в личной жизни, — посетовал он.

— Неудовлетворенность — наказание за желания, — усмехнулась Александра.

— О! — Зам глянул восхищенно. — Ты прямо как Фомич говоришь! Афоризмами. «Респект», — приложил руку к животу и склонил голову. — А что мне делать-то? Живу тут в окружении людей, измельченных бытом. Никакого полета фантазии. Поговорить по душам даже не с кем. Все работы да отчеты. А жить-то когда? — воскликнул тоскливо. — Слушай, Сань, скажу как на духу — твой приезд для меня — праздник! Ты даже сама не понимаешь, како-ой!

— Событие имеет только то значение, которое ты ему приписываешь, — насмешливо сказала она. — Только, прошу, не говори мне о том, что вы еще будете гордиться…

— Не-е, — замахал руками Зам. — Как можно? Это же сокровенное Фомича. Мне чужого не нужно. Слушай, Сань, пойдем, хоть полчасика про жизнь поговорим, а то, честное слово, я здесь от безысходности скончаюсь или опять напьюсь как свинья, чтобы отсрочить трагический исход.

— В пустыню? — подхватила она с усмешкой. — Народ-то уже собрал, который за собой поведешь?

— Ты что? Разве ж я когда Моисеем себя называл? — в его голосе все же послышались нотки сомнения. — Да и потом, кто ж в пустыню с пустыми руками без посуды и всякой золотой и серебряной утвари уходит?— его глаза хитро блестнули.

— Ты что имеешь ввиду? — удивленно поинтересовалась она.

— Как что? Ты Коран что ли не читала? — изобразил он искреннее удивление. — А откуда, по-твоему, у сынов Израиля столько драгметалла взялось, чтоб золотого тельца в пустыне отлить, пока пророк Моисей на горе-то был?

— И откуда же?

— Правда не знаешь, что ли? — он хмыкнул довольно. — Попросили у соседей египтян вещей серебряных и золотых, и одежд, якобы для организации праздника, а сами — свалили в пустыню на сорок лет. Чтобы срок исковой давности истек! — он загоготал.ь, пока Моисей на горе бв

— Вот с таких заявлений религиозные войны начинаются, между прочим, — Александра покачала головой.

— А ты думала, почему мусульмане иудеев не любят? Только из-за одной религиозной нетерпимости что ли? Очень давние исторические материальные причины, хоть фактически и не с ними произошли. Пойдем, а? Поговорим еще хоть чуток, — просительно посмотрел на гостью. лько золота

— Значит, сегодня я твой народ, — обреченно вздохнула она. — Пойдем, что с тобой поделать. Только не к тебе домой и не более получаса, — поумерила она пыл Зама, который попытался подхватить ее под руку. — Давай в садике посидим у бассейна. У вас тут благодать! Весна! Я хоть позагораю чуть-чуть.

— Как? Уже весна? — дурашливо воскликнул тот, оглядываясь по сторонам. — А я даже и не заметил… с этими отчетами. Надо бы отметить, — он приостановился и глянул выжидательно.

— Пойдем-пойдем, — остановила его порыв Александра, — успеешь еще.

Они прошли к бассейну и расположились на шезлонгах. Александра убрала волосы за уши, откинула прядки со лба, надела темные очки и откинулась на спинку, наслаждаясь почти забытым в Москве теплом и солнечным светом.

— Ну, давай, говори, — благосклонно разрешила она и прикрыла глаза.

— Скажи, Сань, ты животных любишь? — неожиданно поинтересовался Зам.

— Животных? — она удивленно приподняла голову и, спустив очки, посмотрела на собеседника.

— Я не о себе, — хмыкнул тот. — Хотя порой думаю, что домашним животным в хороших руках лучше, чем людям живется. По телику недавно видел, в Москве даже кладбище для домашних любимцев открыли. Причем, заметил, по ландшафтной архитектуре и другим условиям, получше большинства обычных будет.

— У меня овчарка немецкая, — Александра снова откинула голову на спинку. — Титус Блэкбург зовут. По-домашнему — Тяпа. Отличный парень!

— Я вообще-то тоже животных люблю, — сказал Зам. — Почти всех. За их выносливость. За подсознательное стремление выжить. За основной, так сказать, инстинкт. Ведь не даром же на них медики эксперименты ставят? Да и в космос — кто первый полетел? — он устроился поудобнее, закинув руки за голову. — Началась у меня эта любовь, почти как у всех в детстве — с рыбок. Но с рыбами любовь закончилась довольно быстро. Они даже до собственного новоселья в аквариуме не дотянули. Ничего, кроме корма из засушенных рачков и вида на улицу из трехлитровой банки с подоконника так и не узнали, — печально вздохнул он.

— Ты что, их съел что ли по пьяни? — хмыкнула Александра.

— Ты что? — возмутился Зам. — Я тогда еще не пил — в первом классе-то. Пить позже начал… В пятом… Когда осознал несправедливое устройство мира, — он сделал паузу, видимо, ожидая расспросов, но Александра промолчала. — А вот с черепашкой — все по-другому было! — вернулся он к теме животных. — Ни тебе корм специальный покупать, ни какашки убирать. Красота! Она, вроде бы, есть и, вроде бы ее нет! Лазает где-то по квартире по полгода и сама себя веселит. Ласки не требует. Выползет, когда уже совсем с голодухи озвереет, клювом пощелкает — ты ей что-нибудь кинешь и не видно ее опять полгода. Так и дожили до очередной весны. И кто меня надоумил пойти с ней погулять на улицу? Вынес я свою Тортилку на газон одуванчиков погрызть и — через пару минут осиротел. Пока покурил, я ведь тогда в пятом классе учился, потому родители дома курить еще запрещали, гляжу — ее уже и след простыл! В момент! Куда делась — до сих пор понять не могу. Будто забуравилась в землю. Видно, тяга к свободе у черепах очень развита, — задумчиво сказал он. — Как у меня. Я ведь тоже в детстве из дома убегал. Дальние страны посмотреть хотел. Три дня в восточном направлении продвигался, пока менты с поезда не сняли, — опять сделал паузу, но Александра снова ничего не спросила. — Потом, — он продолжил рассказ, — через много лет, когда у меня уже дочка появилась — завели мы попугайчиков. Волнистых. Крикливых. Вот с ними было сложнее. Специальный корм, какашки опять же везде по дому, колокольчики-бубенчики в клетке, о которые они постоянно бошками долбились. А чего стоил их утренний гвалт? До подъема на работу еще два часа, а спать невозможно — птицы уже демонстрируют всем свое жизнелюбие и восторгаются по поводу очередного утра. Я вот здесь в Каире тоже рано стал просыпаться, — посетовал он. — С первыми муэдзинами. Да разве здесь поспишь? Солнце — каждое утро. Просто мрак! Так вот, о попугайчиках я говорил, — вернулся он к теме. — Поскольку их свободу перемещения по квартире никто не ограничивал, долго так продолжаться не могло. Оба погибли. Трагически. Один утонул в кастрюле с компотом, когда пытался оттуда кусок яблока выудить, а второй… Ты, Сань, не поверишь! Пришел я как-то домой с работы. По ящику показывали какой-то веселый фильм. Вся семья в гостиной и, понятно, мне на кухне ужинать в одиночестве не хотелось, вот я и намазал толстые куски мягкого белого хлеба печеночным паштетом и тоже пошел посмотреть кино… — голос Зама вдруг дрогнул, и он замолчал.

— Ну, давай, дальше рассказывай, раз уж начал, — приободрила его Александра, поворачивая голову вбок, чтобы лицо равномерно загорало.

— Есть такой кинофильм про Чкалова, — продолжил любитель животных. — Ну, там, где он, показывая свое мастерство, пролетает на «кукурузнике» под мостом. Так вот, второй попугай, видно, тоже возомнил себя отчаянным пилотом и попытался на полной скорости пролететь между моей задницей и диваном, на который я именно в этот момент и плюхнулся с тарелкой бутербродов… В общем, — Зам заерзал на шезлонге, отчего тот заскрипел противным пластмассовым голосом, — попка мой пролетал не в том месте и не в то время… Семья, конечно, оплакала «котлетку с перьями», а я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, ляпнул первое, что пришло в голову — мол завтра куплю такого же! Домашние еще немного повсхлипывали, потом успокоились и, посовещавшись, постановили, что, мол, попугая больше не надо, потому как этот самый, жизненный инстинкт, у него слабо развит, а, мол, будет у нас теперь кошка. «А почему бы и нет?» — подумал я, прикинув, что кошака так просто не задавишь. В общем, на следующий же день мой отчим, кстати, тоже любитель животных, и моя дочь, поехали на «птичку». Полдня выбирали. И выбрали… Ту самую… — в голосе Зама послышались скорбные нотки. — Я, потом спросил их, почему именно ее!? Мне ответили, что она была самой пушистой, и глаза у нее, видите ли, выразительные! Это была моя судьба. А может, месть «Чкалова» из потустороннего мира. Не знаю, уж с кем он там договорился. В общем, случилось так, что летом остался я с этим зверем один на один. Жена с дочкой на каникулы к родственникам уехали. Я сначала даже обрадовался свободе. Но видно они кошару подговорили. С их отъезда все и началось! Уж и не говорю об изгаженной обуви, изодранных в лапшу обоях, разъелдыриной в клочья мягкой мебели, кражах моей еды из тарелки, разбитых вазах, сорванных занавесках и перегрызенных проводах! Мало этого! Так еще ежедневный ор, будто это не лето, а март! И — шерсть! Шерсть везде и повсюду. В еде, питье, на ковре, одежде, постели, в ушах, носу и на губах, на зубной щетке и на экране телевизора! Даже в только что открытой банке сгущенного молока! Я же не мог, как жена, каждый день пылесосить. Бороться со всем этим можно только одним способом. Радикально. Повыдергивать плоскогубцами все когти, обрить наголо, оставив только усы, и, уходя на работу, чтобы не перегрызла в очередной paз провода, обматывать ей пасть клейкой лентой, предварительно вставив туда соломинку для питья.

— Вообще-то коготки кошкам стригут, — заметила Александра.

— Ну, да, еще и маникюр-педикюр делают, — язвительно заметил Зам, — те, которые их на престижном кладбище хоронят. А знаешь, почему кошки воду не любят?

Александра помотала головой и, услышав скрип шезлонга, приоткрыла глаза. Увидела, что Зам приподнял спинку и сел прямее.

— Да потому, что после купания они выглядят жалкими. Весь их лоск пропадает моментально! Они превращаются из капризных и независимых особей просто в кошек — с испуганным взглядом и трясущимися от страха лапками. Зато, когда они сухи и сыты — полное презрение к хозяину, правилам совместного существования и ко всему окружающему миру! Они — сами по себе и всем своим видом показывают, что никто на этом свете не стоит и кончика их хвоста. Ты не поверишь, Сань, из-за нее мне даже пришлось поменять ручки на двери в спальне! Они теперь в виде шарика. Потому что прежние она открывала, когда хотела. Бред какой-то! Спишь себе спокойненько, а эта чмудо открывает дверь в спальню и проверяет: все ли я от нее спрятал или что-то забыл? Если не все — беда! Вода из чашки на прикроватной тумбочке будет выпита, а приготовленный на завтра галстук превратится в распотрошенную тряпку. А если ты к этому времени еще не проснулся, она тебя поднимет: скинет будильник со стола и с грохотом «сыграет подъем»! Кошмар! Но, поскольку, любовь моя к животным не имеет границ, и действовать радикально мне «Гринпис» не позволяет, пришлось искать другие пути. Начал с ласки… Таким подходом можно сломать любого зверя, но не кошку. Что только я не пробовал. И супер-пупер корм, и мышки на резиночках, и на руках таскал, слова всякие говорил. Все как об стенку горох! Бесполезно! На свежий воздух погулять выводил. Даже постромки ей специальные купил, как для маленьких собачек. Все без толку. Ну, не признает она меня зa хозяина, и все тут! Помог случай, — Зам хмыкнул. — Как-то отмечали мы с друзьями у меня дома какой-то праздник. Был среди гостей и мой друг Серега. Метеоролог. Припер он мне в подарок метеорологический зонд с газовым баллоном, чтобы его быстро надуть, и говорит: «Мы тут старье списывали. А это штука оригинальная. В хозяйстве пригодится». Пригодилась, — Зам злорадно захихикал — Видишь ли, Сань, жила у меня в то время на дереве перед окном ворона. Каждое утро, подлюга, будила своим карканьем весь дом и считала себя хозяйкой всего микрорайона. Как-то после очередного ее утреннего «концерта» в дуэте с моей кошкой я решил: «Все, двоих таких охламонов для меня одного будет слишком много. Надо хотя бы с вороной решать вопрос. Кардинально. Вплоть до отстрела, несмотря на «Гринпис». Решил — приду вечером домой, надую зонд, привяжу его к капроновой веревке, нарисую на нем страшнейшую кошачью морду и запущу. Прямо напротив вороньего гнезда. Тогда посмотрим, что она петь будет! Вечером так и сделал. Вытащил весь боекомплект на балкон, надул, привязал, нарисовал и готов был уже запускать, как, вдруг, на балкон приперлась моя кошара. Как бы проверить, а что это я тут без ее разрешения делаю? Тут-то меня и осенило! Нарисованный кошак — дело хорошее, а настоящая-то — лучше! Заодно и Москву вечернюю посмотрит. А то, столько лет живет, а вспомнить-то и нечего. Прикрыл дверь на балкон и тихонько шмыгнул в коридор за ее постромками… Остальное — дело техники… Только когда я ее за перила перекинул, она поняла, что влипла. Ноги-руки-хвост в одной плоскости растопырила, как у белки-летяги. Глаза — с консервную банку и, тишина! Даже не мяукнула! Ворона, смотрю, в гнезде своем тоже забеспокоилась. Ничего понять не может! А я — знай свое дело — зонд поднимаю. Остановил я кошару напротив гнезда, а та — ни звука, ни жива, ни мертва. Ворона — тоже. Жду, чем дело закончится. Через минуту ворона не выдержала переглядок — сорвалась с места и улетела с обиженным воплем. Что уж там ей моя «аэронавтка» на пальцах объяснила, не знаю, но ворона с тех пор больше не появлялась. Я, коли уж так получилось, решил покатать свою «цацу» до упора. Вытравил весь шнур, привязал к решетке балкона, закурил и смотрю — кошара уже над крышей дома и до сих пор в позе «растопырки»! И ни одного звука! Тишина. Полет нормальный. Подержал там ее минут десять и, думаю, пора затаскивать, а то от избытка впечатлений ночью спать плохо будет. Тяну. Снижение нормальное. Только когда я стал ее сквозь листву дерева протаскивать, почувствовал, напряжение какое-то возникло. Даже испугался, что оторвется. Когда ж я ее подтянул к балкону, понял, почему было тяжело — у нее в каждой лапе и в пасти листья зажаты.

— Ну, ты и живодер! — воскликнула Александра, садясь на шезлонге.

— А что? — невинно глянул на нее Зам. — С тех пор я со своей кошечкой никаких проблем не знал. Начала даже команды голосом понимать. В общем, все встало на свои места: я — хозяин, она — кошка! Жена с дочкой вернулись, понятно, бросились ее обнимать-целовать, и вот тут мою «аэронавтку» точно прорвало. Такую речугу выдала на своем кошачьем языке! Чего уж она там жене рассказала не знаю, только та с тех пор мне больше никогда не перечит…

— Ладно, я пошла, — Александра поднялась с шезлонга.

— Как пошла?! Куда пошла?! — подскочил Зам. — А психотерапия? А консультация, как мне весной себя вести, чтобы за нормального сойти? — состроил он озабоченное лицо.

— Пойдем к выходу, по дороге расскажу, — Александра подхватила его под руку. — Значит так. Имей в виду, активность солнца напрямую влияет на психику людей.

Зам удовлетворенно кивнул, потому что фраза ясно говорила о том, что во всем виноват не он, а небесное светило.

— Временной период для невротических обострений и шизофренических психозов, сопровождающихся агрессией, приходится на конец марта — начало апреля…

— Это прям щас, что ли? — забеспокоился он.

— …и продолжается весь последующий месяц, — спокойно продолжила Александра. –Другими словами, обостряются хронические заболевания, в том числе и целая группа психических расстройств. Они значительно варьируются, поэтому течение и прогноз непредсказуемы, — выразительно посмотрела на «пациента». — Психотические же переживания приводят к опасному поведению и не зависят от места нахождения больного человека.

— От места не зависят? — озабоченно переспросил он.

— Не зависят, — подтвердила Александра.

— Так что ж мне теперь целый месяц не только вообще пить нельзя, но и нигде …нельзя? — простонал Зам, хватаясь за сердце.

— Пить в рабочее время на рабочем месте — нельзя! — эхом отозвался знакомый голос и из лифтового холла вынырнул Иван Фомич, который при виде Александры замер и зарделся, как школьник.

— Александра Юрьевна, дорогая! Вот сюрприз, так сюрприз! И не предупредили даже, я бы встретил, цветы купил… — счастливо бормотал он, разглядывая гостью небесно-голубыми глазами.

— А я нарочно не предупреждала. Какой же это сюрприз, когда все известно? — заулыбалась она.

— Надолго к нам? Я квартирку вашу так под вас и держу. Никого туда не пускаю.

— Мемориальный музей там будет, — прокомментировал Зам. — Для потомков. Чтоб гордились.

— Ой, дождешься ты у меня, — с улыбкой погрозил ему пальцем Иван Фомич.

— Неужели все-таки будет повышение зарплаты? — с восторгом спросил Зам.

— Твою «зряплату» что ли повышать? Не заслужил еще пока, — все еще улыбаясь, отмахнулся начальник.

Зам неожиданно умильно заулыбался и преданным взглядом уставился на Ивана Фомича.

— Не заслужил… еще… пока… — голосом телевизионного таджика-строителя Равшана повторил он.

— А отчет за квартал готов или нет? — строго спросил Иван Фомич.

— Отщет готов… или нет… — промямлил Зам, глядя наивными глазами.

Александра рассмеялась.

— Великий артист в нем пропадает, — повернулся к ней Иван Фомич. — Куда бы мне его сдать?

— Нащальника… куда… мне… сдать… — протянул Зам, но под суровым взглядом Ивана Фомича вдруг засуетился и со словами «Намек понял, ухожу», весело помахав Александре рукой, укатил наверх в вовремя подошедшем лифте. Иван Фомич облегченно вздохнул.

— Ну, спасибо вам, Александра. Ценю! — расплылся он улыбке. — Донесли мои идеи до Алексея Викторовича, а он, я понял, — до президента, — указал пальцем вверх. — За последние месяцы по моему плану как все пошло! И рынки почистили, и номера с триколором отменили, и национальные проекты объявили, и о соотечественниках за рубежом вспомнили, и о пенсинерах и о военных, и тренера футболистам иностранного взяли, и план долгосрочный провозгласили! Еще материнский капитал, чтобы росло поголо… Тьфу! Народонаселение, — поправился он. — Глядишь, скоро министров одиозных поснимают.

— И женщин вместо них назначат, — добавила Александра.

— Женщин, говоришь…? — Иван Фомич посмотрел на нее внимательно, но уточнять не стал. — И лексику самодержавную начали вводить, — продолжил восторгаться он.

Александра глянула вопросительно.

— Ну, как же? На телевидении вот про учителей говорят, которые «получили поистине царский подарок» в виде квартир и про кремлевский полк, который «как кавалергарды».

— А народ-то как радуется! — весело подхватила Александра. — «Спасибо за то, что вы есть!» говорит.

— Хотя, конечно, выборы скоро, — заметил Иван Фомич. — Пора результаты показывать. — Он помолчал. — Да-а, нарастает державность повсюду… как океанский вал.

— Не стал бы вал девятым, — изобразила озабоченность Александра.

— Да-а, — протянул Иван Фомич и посмотрел испытующе, пытаясь понять, серьезно она говорит или шутит. — И я вот беспокоюсь, не случился бы снова культ личности, — озабоченно сказал он.

— А как же иначе, Иван Фомич? Чтобы в России… и без культа? — улыбнулась она. — Поклоняться-то кому? С нижайшими просьбами и жалобами на чиновников к кому обращаться, о справедливом суде кому челом бить?

— Выход-то на самом деле есть, — заулыбался Иван Фомич, — чтобы обвинения в раздувании культа не звучали.

— И какой же? — с интересом спросила Александра.

— В культе личности ведь кого не обвиняют? — спросил он.

— И кого ж?

— Как кого? — Иван Фомич глянул хитро. — Господа Бога, — он загнул палец, — царя-самодержца, — загнул другой, — и духовного или партийного лидера нации, — поднял указательный палец, что должно было означать — последний вариант ему ближе всего. — Потому что все вышеперечисленные в глазах народа сами по себе по изначальной природе являются носителями собственного культа. Первый и второй варианты нам, понятно, не подходят, а вот третий… — он задумался. — А, впрочем, все равно, — махнул рукой. — Лишь бы людям полегче жить стало…

* * *

Александра полулежала в шезлонге на крыше дома Гуды и смотрела в ночное небо, переливающееся россыпью подрагивающих от ночной прохлады звезд. Нашла три звезды Пояса Ориона, которые еще в прошлый приезд показал ей Онуфриенко, мысленно провела прямую линию наискосок и обнаружила Сириус — таинственный и яркий. В голову лезли не научные мысли о том, что если, и правда, души людей, как говорит Онуфриенко, уходят туда, то — сколько их сейчас смотрит на нее? А она — на них. Они — с космической высоты вечности, а она — с крыши одного из многих домов крохотной планеты, миллионы лет неутомимо вращающейся в пространстве и повторяющей свои циклы в запущенном когда-то кем-то небесном механизме. Наверное, души смотрят снисходительно. Она же, как и многие, глядящие в бесконечное звездное небо, — вопросительно и немного растерянно, забыв о высокомерном умении пользоваться пультом от телевизора, кофеваркой, стиральной машиной и банковской карточкой. И сколько глаз до нее так же вглядывались в ночное небо… И сколько еще будут вот так смотреть, задавая те же вопросы…

Напротив нее черными громадами на бархате темно-синего неба возвышались уставшие от туристической суеты пирамиды, уже укутанные пеленой сна. Александра вспомнила найденный в Интернете снимок, сделанный со спутника, на котором пирамиды выглядели четырехгранными куличиками, расположенными по прихоти древних архитекторов так же, как звезды в поясе Ориона. Зачем пирамиды построены? Нет ответа…

Люди, чтобы не забыть что-нибудь важное, завязывают на память узелочки. Стоит посмотреть на них, и, непременно вспомнишь, то, что никак нельзя забыть. Но вспомнить может только тот, кто завязал — остальным остается только гадать. Может, и наши предки поставили эти метки — словно узелки завязали? Чтобы потом, вернувшись, споткнуться о них взглядом и — что-то вспомнить? То, что нельзя было забыть… Но как узнать, что? Нет ответа…

Глава слипались, но она смотрела и смотрела в звездное небо до рези, до боли, надеясь через эту боль вспомнить что-то важное, без чего, кажется, дальше невозможно будет существовать в обыденной суете и рутине жизни нынешней…

Потом все же поднялась и отправилась в комнату укладываться спать.

Уже засыпая, вспомнила, что Онуфриенко после ужина, попыхивая ароматным дымом кальяна, вдруг, ни к кому не обращаясь, проговорил задумчиво: «Дым от кальяна щекочет третий глаз…» А потом добавил, будто разговаривая сам с собой: «Египет — жемчужина в навозе цивилизации. Подними. Отмой. Поднеси к глазам. И — сумей не ослепнуть…»

Она же посмотрела на Сашечку грустно и сочувственно, представляя то разочарование, которое ему предстоит испытать завтра…

* * *

…Во сне она летала. Как в детстве. Яростно и жадно. Словно старалась «налетать» то, что не успела. К ней тянулись чьи-то руки, пытаясь схватить, остановить, помешать, но это было не-воз-мож-но. Как невозможно схватить и удержать мысль. Она летала над плато Гиза — над пирамидами и Сфинксом и смеялась от счастья. От ощущения бесконечного счастья, которое и подняло ее вверх…

— Кто ты? — допытывалась она у древнего Сфинкса.

— Мое имя — Хорматис. Неужели не узнаешь? — отвечал каменный исполин с загадочной полуулыбкой… Как у Моны Лизы…

* * *

— Подъе-е-ем! Подъе-е-ем! Труба зовет! — голос Онуфриенко ворвался в ее сон, напомнив о том, что кроме будильников в мире существуют неугомонные люди, которые с кайфом встают с восходом солнца только ради того, чтобы мешать спать всем остальным.

«Ну, так я сама этого хотела. Участвовать в эксперименте, — Александра села на кровати, потерла глаза и спустила ноги на коврик. — Хотя, если подумать, что мешает оживлять Осириса попозже?»

— Подъе-е-е-м! Нас ждут великие дела! Лучи утреннего Хепри уж осветили верхушки пирамид! — продекламировал неугомонный Сашечка, выбивая мелкую барабанную дробь костяшками пальцев по стеклу в окне. — И разбудили души «несущих в себе божественность»! — не унимался он.

«Это он про фараонов», — поняла Александра.

— Все-все, я тоже уже проснулась, — она подошла к окну и отдернула штору. Выглядывать не стала, решив не пугать Сашечку доброй утренней улыбкой.

— Выходи поскорее! — воскликнул он отвратительно бодрым голосом. — Надо успеть все закончить до восьми утра, пока не открыли плато для туристов.

— Ладно, сейчас иду, — пробурчала она.

Про завтрак, понятно, спрашивать даже не стала.

— Я тебя здесь подожду, на крыше, — снова услышала голос Онуфриенко. Видно, тот все же беспокоился — проснулась ли она окончательно. — В кресле тихо посижу и на Сфинкса погляжу, — весело срифмовал он.

Александра направилась в душевую…

Когда, минут через десять она распахнула дверь, то просто обмерла, потому что к ней, поднявшись с пластикового кресла, с лучезарной улыбкой шел человек-праздник, человек-карнавал, человек-этнический фестиваль — любое определение было бы недостаточным. Онуфриенко без очков, в атласной китайской шапочке с черной кисточкой, ярко-красном свитере с вывязанным на нем профилем Осириса, в синих джинсах и белых кроссовках смотрелся бесподобно.

— Ну, что, проснулась? — расплылся он в улыбке, явно довольный произведенным впечатлением.

— Теперь уже точно — да, — мрачно сказала Александра, не в силах оторвать взгляд от нарядного Сашечки, который без привычных очков, делавших его глаза похожими на рыбок в аквариуме, выглядел трогательным и беззащитным. — А-а-а, — она замялась, — ничего, что я вот так, — указала на себя, — ну, в смысле, не по-праздничному?

— Ничего, — успокоительно сказал он. — Одежда должна быть просто удобной и отражать состояние души и настроение, поэтому плевать, как ее оценят другие. — Ну, давай, скоренько! — он направился к лестнице, ведущей с крыши во внутрь дома.

В зале этажом ниже в креслах уже сидели Марина в белом одеянии с платком на голове, Пал Палыч в чем-то камуфляжном и Норка — развязная девица, присоединившаяся к их группе в самый последний момент, в чем-то зря обтягивающем. При виде Онуфриенко и Александры все заулыбались, даже по лицу серьезной Марины скользнула тень улыбки.

— Получилось! — довольно констатировал Пал Палыч.

— Что получилось? — подозрительно посмотрела на него Александра.

— Как что? Утренний шок, — пояснил он. — Александр Васильевич сказал: «Чтобы проснуться — ей нужен шок. Иначе — никак». Поэтому так и оделся… Нарядно, — хмыкнул он. — Присаживайтесь, что ли, — указал рукой на свободное кресло рядом.

Александра опустилась на место и положила ладошки на колени, что должно было означать смирение и покорность.

Онуфриенко устроился на диване напротив, оглядел всех торжествующим взглядом, снял шапочку, пригладил виртуальные волосы на голове, надел очки и заговорил:

— Итак, друзья мои, сегодня — великий день! — торжественно начал он. — День весеннего равноденствия и, следовательно, день начала победы света над тьмой, лучезарного Ра над змеем Апопом. Вы все знаете, для чего мы собрались, — сделал паузу, давая возможность оценить важность предстоящего события. — Зачатый сегодня — родится в день зимнего солнцестояния, — сказал без тени сомнения в голосе. — В Рождество, — пояснил на всякий случай, взглянув на Норку, которая слушала с приоткрытым ртом. — Я, значится, не буду повторяться, — он поправил очки, — поэтому сейчас мы просто должны посидеть вот так, молча, рядом, чтобы почувствовать все свои чакры и осознать важность коллективного творчества. Все наши энергии должны слиться в одну — мощную и светлую. Итак, закроем глаза и начнем…

Глаза Александра закрыла без колебаний, но к удивлению своему поняла, что спать совсем не хочет, напротив, она чувствовала такой необычный прилив сил и бодрость, что даже мысль о предстоящем посещении пирамиды не казалась удручающей. Она радовалась тому, что все задуманное сбывается, и ей, по невероятному стечению обстоятельств, как бы это глупо не звучало, предстоит стать участницей мистерии по оживлению Осириса и зачатию нового Хора. А это означает, что все спрессованные фантастические события последних месяцев, похожие на кино про чужую жизнь, на самом деле реальность, происходящая с ней самой. И все они — серьезные взрослые мужчины и женщины, словно доверчивые детишки, верящие в чудеса, сейчас, взявшись за руки, начнут водить хоровод, в ожидании прихода чудесного Деда Мороза-сказочника и затейника, для которого исполнить любое, самое заветное желание — раз плюнуть. И жизнь светла, прекрасна, беззаботна… и еще так бесконечна!…

— Пора! — услышала она голос Онуфриенко и открыла глаза.

Все поднялись с мест — серьезные и сосредоточенные.

— Ой, Марин, — вдруг забеспокоилась Норка. — У тебя фотоаппарат с собой?

Марина нахмурилась и, не проронив ни слова, укоризненно посмотрела на Сашечку.

— Марина просила ее не трогать, — объяснил он Норке. — У нее своя работа, она идет по особой программе. И потом, у нее предчувствие. Ночью она видела молнию над «Светочами».

— Я просто свой зарядить забыла, — извиняющимся тоном проскулила Норка.

— Без фотоаппарата обойдешься, — строго сказал Сашечка, подхватил с пола сумку с изображением оранжевого скарабея и направился к лестнице.

Александра поспешила за ним, столкнувшись в дверях с заспанным немцем в трусах, который, судя по всему, очень торопился в туалет.

— О, майн Гот, — растерянно пробормотал тот, отскакивая в сторону и обхватывая голый торс руками, как напуганная купальщица.

— Гутен морген! — понимающе улыбнулась она и направилась вниз по лестнице.

Выйдя на улицу, с удовольствием вдохнула утренний воздух, пропитанный пряными ни с чем не сравнимыми ароматами Востока, и огляделась. Погонщики верблюдов неторопливо вели своих степенных кормильцев к входу на плато. Две рыжих собаки устроили гонки по площади, согреваясь и заодно разминая затекшие за ночь конечности. Запах свежеиспеченного хлеба напоминал о несостоявшемся завтраке. Двое подростков, устроившись задом наперед на спине понурого ослика, позволили ему самому искать нужную дорогу. Продавцы зелени, фруктов и овощей спрыскивали водой разложенные в лотках дары Нильской земли, а заодно — и асфальт вокруг. Чумазый мальчишка пробежал мимо, с грохотом поддавая ногой консервную банку. Высунувшись из окна дома напротив, женщина, закутанная в накидку, развешивала белье на отвисших веревках. Все как обычно. Новый день вступал в свои права даже не подозревая, что он — великий.

Из дома вслед за ними с печальным видом вышел Гуда, похожий на отца, провожающего своих детей в долгое плаванье на утлом суденышке из папируса. Но капитан Онуфриенко был бодр и оптимистичен. Сказав что-то обнадеживающее Гуде по-арабски, отчего у того на глазах выступили слезы светлой радости, Сашечка извлек из кармана мобильник и набрал номер. В тот день Александра впервые услышала, как он говорит по-английски:

— Гуд морнинг, Питер. Хау ар ю? — бросил взгляд на Александру, чтобы убедиться, что она услышала и оценила. — Ви ар гоунинг то пайрамид райт нау, — снова посмотрел на нее. — Доунт би лэйт! — распорядился строго. — О кей, — выключил мобильник. — Это Питер, — пояснил Александре. — Он тоже будет участвовать. Уже собрался. В гостинице стоит, лифт ждет.

— Какой Питер? — насторожилась она. — Случайно не Гринфилд? — спросила наугад.

— Ой, — Сашечка изобразил удивление, — а ты что, с Петей тоже знакома? — посмотрел невинным взглядом и убрал телефон в карман.

— Будто ты не знаешь, — она уставилась на хитреца.

— А я-то удивился, чего он так настойчиво с нами просился? — состроил Онуфриенко наивное лицо.

— Ясно, по мне соскучился, — снисходительно подыграла Александра. — Ивана Фомича с Замом тоже пригласил? — спросила ехидно.

— А что? — насторожился Сашечка.

— Как что? Они ведь крупные специалисты…

Онуфриенко смотрел вопросительно.

— … по древнеегипетской контрацепции, — хмыкнула она.

— Ну, тогда они сегодня нам совсем не нужны, — простодушно заулыбался Сашечка.

— Вы что-то очень веселитесь, друзья мои, — включился в разговор Пал Палыч. — На серьезное ведь дело идем. Концентрация нужна.

«А контрацепция — нет», — хотела сказать Александра, но передумала.

— А я вот фотоаппарат зарядить забыла, — снова промямлила Норка. — Как я без него?

— Все, — решительно прервал разговоры Онуфриенко. — Палыч прав. Молчим и концентрируемся, — ускорив шаг, обогнал Марину и, подойдя к шлагбауму, вынул из сумки лист бумаги, исписанный арабской вязью. Сонные охранники долго крутили бумагу в руках, потом внимательно вчитывались в содержание, несколько раз прерываясь на то, чтобы пообсуждать прочитанное и пожестикулировать, потом куда-то звонили и читали бумагу вслух по телефону, потом смотрели со значением, но все же пропустили бесплатно, выделив сопровождающего.

Быстрым шагом двинулись вперед.

— Вон там, — Онуфриенко указал на склон справа, — наши египтологи ведут раскопки. Много новых захоронений нашли. Не царских, конечно, но все равно — важных. На обратном пути можем зайти к Элеоноре. Там же в гробнице и чаю выпьем.

Прошли мимо Сфинкса, который, показалось, сначала покосился недоуменно, а потом снова устремил величественный взгляд вдаль за Нил, туда, где в утренней дымке просыпался многомиллионный город. С асфальтированной дороги повернули направо вверх к Великой Пирамиде. Лучи мартовского солнца, которые до того приятно согревали спину, теперь стали светить в правый глаз. Александра надела темные очки и заправила волосы за ухо, чтобы успеть позагорать этой стороной. Двигались молча, и оттого Александра почувствовала, что общее волнение и сосредоточенность начали передаваться и ей. Пал Палыч шел размеренно, и держал спину так прямо, что, глядя на него, невольно хотелось расправить плечи. Норка, напротив, суетилась — то отставала, заглядевшись на древние развалины, то забегала вперед к Онуфриенко и заглядывала тому в лицо, видно, с трудом удерживаясь от вопросов, готовых сорваться с губ. Марина же выглядела совершенно отрешенной, как человек, существующий отдельно от всех, включая себя саму.

У входа в пирамиду их уже ждал гафир, на лице которого было написано, как он обожает не запланированные утренние хлопоты. Сопровождающий и Онуфриенко вступили с ним в переговоры, снова, теперь уже вместе, трясли бумагой, указывая то в сторону шлагбаума, то в направлении Каира, где должно было находиться начальство. Страж пирамиды вел себя так, будто древнее строение было его частной собственностью или, по крайней мере, постройкой, арендованной для извлечения личной выгоды, делая вид, что не понимает, чего хотят эти сумасшедшие иностранцы, пришедшие ни свет ни заря, и почему не могут подождать до восьми, когда по расписанию разрешено открывать проход во внутрь. Опять сработало волшебное заклинание «Захи Хавасс», повторенное трижды и подкрепленное денежным пожертвованием на восстановление древнего шедевра зодчества, что вызвало чувство глубокого удовлетворения как у гафира, так и у провожатого, легкомысленно сдавшего первый рубеж обороны у шлагбаума.

Успешно завершив переговоры, Онуфриенко недоуменно оглядел окрестности в поисках Питера, затем посмотрел на часы, и снова достал мобильник. Абонент долго не отвечал. Онуфриенко набрал снова и опять безуспешно. Подождал несколько минут и решительно нажал кнопку повторного набора «самый последний раз».

— Хелоу, Питер! Ве ар ю? — недовольно спросил он и вдруг замолчал, медленно меняясь в лице.

— Мишмумкен, — пробормотал он почему-то по-арабски и выключил телефон.

— Что «невозможно»? Ну, где там Питер? — нетерпеливо поинтересовался Пал Палыч. — А то времени может не хватить.

— Значится, так…— Онуфриенко помедлил, подбирая слова. — Так, значится… — обвел всех ошеломленным взглядом. — В общем… Питер не придет…

— А почему? — поинтересовалась Норка. — Передумал? А я-то думала, может у него фотоаппарат есть, — растроенно протянула она.

— Питера больше нет… — мрачно проговорил Онуфриенко. — Упал в шахту лифта. С шестого этажа. Двери открылись, а лифта не было…

Марина ахнула и побледнела.

— Я чувствовала. Это жертва… — едва слышно выговорила она.

— И что же теперь делать? — жалобно проскулила Норка. — Может, не пойдем, а? Тем более, я фотоаппарат не взяла, — некстати вспомнила она.

Все посмотрели на Онуфриенко.

— Ничего менять не будем, — жестко сказал тот. — Питеру мы помочь уже не сможем. — Надо идти в пирамиду и делать… то, что запланировали…

* * *

— Досточтимый Магистр, американца мы задержали, но Астролог все-таки пошел в пирамиду.

— Она тоже?

— Да. И еще трое.

— Ну, что ж. Каждый сам выбирает путь. Наша группа готова?

— Уже сидят в автобусе.

— Пусть выдвигаются к плато. Помните, мне нужна только мадам доктор…

* * *

В отсутствии людей слабо освещенная Камера Царя показалось другой — и потолок повыше, и само помещение — просторнее. Душно не было, наверное, потому, что мысли о недостаточной вентиляции Александра начала старательно отгонять еще перед входом в пирамиду. Психотерапия помогла. Да и думала всю дорогу о другом. О Питере.

Обошла саркофаг, проведя ладонью по неровным краям.

«И что дальше? Что я должна делать? — подумала она недоуменно — Онуфриенко с Норкой в нижней камере. Он вчера сказал, что оттуда войдет в подземный Осирион под пирамидой и попробует поднять гроб Осириса. Уточнил, наверное для меня, что не в физическом смысле, а в астральном. Пал Палыч с Мариной — в Камере Царицы. Ждут, пока Сашечка передаст им виртуальный гроб. А уже они должны поднять его в Камеру Царя. Когда же я спросила о своей роли, Сашечка загадочно улыбнулся и посоветовал слушать пространство, которое само подскажет и… ничего не бояться».

Александра опустилась на каменный пол и прислонилась к стенке саркофага. Отпила несколько глотков воды из пластиковой бутылочки, которую прямо перед входом вручил ей Онуфриенко, с настоятельной рекомендацией себя не мучать и обязательно попить, когда доберется до Камеры Царя. Вода имела странный горьковатый привкус. Сидеть было неудобно, тем более, что не понятно, надо ли вообще сидеть, а если надо, то — как долго? И что там Онуфриенко заливал о пространстве, которое само все подскажет? Никаких подсказок не слышно. Только тишина — непривычная, гнетущая и давящая многометровой каменной толщей. Решила подумать о чем-нибудь отвлеченном, но не удалось, мысли как завороженные возвращались в Камеру Царя.

«А может, я сейчас сижу на том самом месте, где когда-то сидел Наполеон? — подумала она. — И так же, как он когда-то, ожидаю откровений и прозрения? Ведь Наполеон до конца жизни никому не открыл, что же привиделось ему тогда — при посещении пирамиды во время египетского похода. А ведь было что-то, глубоко потрясшее его! Было! Предполагают, что он увидел свое будущее. Увидел и не попробовал изменить? Наверное, попробовал, ведь у него не было страха. Но смог ли он изменить предначертанное? А если даже и смог — значит именно это была его судьба», — подумав это, Александра даже улыбнулась, потому что никогда раньше не считала себя фаталисткой. — Бедный Питер, — переключилась она, снова вспомнив о происшествии. — Мог ли он подумать, что сегодняшнее утро для него будет последним? Как могло случиться, что он упал в лифтовую шахту? Ведь он, похоже, был жизнелюбом и вряд ли решил покончить с собой».

Свет в камере вдруг замигал, будто сомневаясь, стоит ли гореть дальше, потом погас, но через секунду зажегся снова.

— Чубайса на вас нет, — хмыкнула она, но угроза не подействовала. Даже наоборот. Светильники на мгновение ярко вспыхнули, а потом решительно погасли.

«Что за колдовство такое? — даже развеселилась Александра. — Стоит произнести имя главного энергетика и свет гаснет, вместо того, чтобы загораться».

Впрочем, веселилась она не долго. Просидев всего пару минут в полной темноте, почувствовала себя совсем неуютно.

«Только этого не хватало, — забеспокоилась она.— Теперь-то уж точно придется здесь сидеть до прихода Онуфриенко или Пал Палыча. В темноте отсюда не выбраться».

Вслушиваясь в тишину, подождала еще немного в надежде, что свет загорится снова, но местный электрик, видно, загулял. Наверное, как обычно, в паре с сантехником.

«Полная темнота, смешанная с полной тишиной — коктейль не для слабонервных. Хотя Сашечка, там — в своей нижней камере — скорее всего, только обрадуется и решит, что это — знак, а не просто перебои электроснабжения. К тому же, он не один, а с Норкой, которую не известно зачем притащил сюда. Интересно, что сейчас делают Пал Палыч с Мариной в Камере Царицы?»

Подождала еще немного.

«Пространство подсказывает, что надо зажечь свечу», — наконец решила она, достала из кармана свечку в круглой алюминиевой подставочке, которую предусмотрительный Онуфриенко дал ей «на всякий случай» перед входом в пирамиду, и чиркнула зажигалкой. Подрагивающий огонек раздвинул темноту и затрепетал отсветами на каменных стенах, отчего стало спокойнее.

«Хотя вряд ли Наполеон сидел, — пришла в голову рациональная мысль. — Наверное, лежал. Надо туда лечь, — Александра поставила свечу на край саркофага, залезла во внутрь, кончиками пальцев нащупала дно, осторожно легла на спину, скрестила руки на груди, и замерла. — Тишина и покой… — умиротворенно подумала она и прикрыла глаза, потому что, кроме каменного потолка смотреть все равно было некуда. Оставалось только размышлять и ждать неизвестно чего…

«Твой мир — это не то, что вокруг тебя и не то, что за окном. Настоящий мир — внутри тебя, и он гораздо больше. Чтобы увидеть этот внутренний мир, надо избавиться от влечений и впечатлений внешнего мира, которые всего лишь миражи. Внутренний мир нужно искать, как сокровище». «Это Онуфриенко говорил, или мне самой пришло в голову? — подумала она. — Интересно, сколько людей перебывало здесь за тысячелетия и участвовало в мистериях? Туристы, которые лезут сюда из любопытства, понятно, не в счет. Онуфриенко рассказывал о Великих Посвященных, которые вынесли отсюда знания, чтобы отдать их людям. И всех их сюда вело не просто любопытство, а желание прикоснуться к великой тайне. Впрочем, туристов тоже. А я здесь зачем? Экспериментаторша! — она усмехнулась. — И сколько мне так лежать? — подумала она, напрягая слух и пытаясь уловить хоть какие то звуки. — Темнота и тишина… И даже никакой приблудной кошки, — вспомнила недавние парижские приключения. — Нет, просто так лежать в темноте невыносимо», — она глубоко вдохнула воздух.

— Ра-а-а… — негромко протянула, сама не зная, почему.

«Ра-а-а…» — немедленно, хотя, показалось, недоверчиво ответило пространство.

Александра еще раз сделала глубокий вдох и снова уже громче произнесла нараспев:

— Ра-а-а…

«Ра-а-а…» — стены снова собрали звук и вернули к ней.

— Ра-а-а… — вновь пропела она уже совсем громко, прислушиваясь к тому как звук ее голоса перемешивается со звуком, отраженным от стен, колеблется, вибрирует и словно наполняет ее саму энергией и светом, проникающим даже сквозь опущенные веки.

Она открыла глаза. В камере было по-прежнему темно. Полежала немного молча и снова закрыла.

— Ам-м-м-о-н-н-н… — нараспев произнесла она пришедшее в голову магическое имя бога. Звуки волнами поплыли по камере, отражаясь от стен и как будто усиливаясь.

— Ам-м-м-о-н-н-н… — снова повторила она, растягивая звуки и все больше увлекаясь этой забавной игрой, как когда-то в детстве в лесу, сложив ладошки рупором у рта, кричала «Эй-й-й», вслушиваясь, как эхо перекатывается по верхушкам деревьев и убегает в неизведанную и оттого манящую даль.

— Ом-м-м… Ан-н-н… Ом-м-м… Ан-н-н… — импровизировала она, вспоминая звуки, которые издавал Онуфриенко во время медитации. Ей показалось, что звуки, один — словно направленный наружу, в пространство, бесконечный и всеобъемлющий, а второй — нисходящий, проникающий вовнутрь, начали жить своей собственной жизнью, перекатываясь по камере и превращаясь в почти неслышимые вибрации.

— Хум-м-м…— протянула она и голова вдруг стала ясной, мысли, будто угомонившись, начали замедляться, а потом и вовсе как шелуха, отлетели в сторону, в теле появилась необычная легкость, такая, будто его не было вовсе…

«Се-ши-ши, се-ши-ши, се-ши-ши…» — вдруг донеслось до нее ритмичное шуршание… Или подрагивание колец на хвосте гремучей змеи?!

Она замолчала и прислушалась. Показалось, что камера наполнилась движениями…

«Слуховые галлюцинации», — попыталась успокоить она себя.

«Се-ши-ши, се-ши-ши, се-ши-ши…» — звуки не затихали.

Что-то происходило вокруг… Но что?!…

* * *

…Она открыла глаза. Над саркофагом в лучах мягкого света склонились два существа — одно в прозрачно-светлых, а другое — в прозрачно-темных одеждах. Из их глаз исходило изумрудно-зеленое сияние.

«Зачем ты пришла сюда и обратилась к Создателю Времен и Жизни?»

«Я не знаю», — промелькнула у нее растерянная мысль.

«Тогда вернись к подобным себе», — существа начали отдаляться.

«Не вернусь, пока не узнаю, зачем я пришла и… зачем нужна моя жизнь», — упрямо подумала она.

Существа приостановились.

«Она полна сомнений. Значит, она твоя», — темное существо еще немного отдалилось, уступая место светлому.

«Я не понимаю, о чем вы?» — она приподняла голову.

Существа переглянулись.

«Сомнения рождаются оттого, что единая во все времена Священная Истина, проявляясь в человеке, раздваивается на белое и черное, добро и зло, душу и тело, правду и ложь», — ответило темное существо.

«Собственный дуализм люди назвали дьяволом и оттого возненавидели друг друга и самих себя», — продолжило светлое существо.

«Ты говоришь непривычное и страшное», — прошептала она.

«Привычки и страх — чувства, которые мешает людям быть счастливыми и свободными».

«Ты знаешь, что такое свобода и счастье?» — спросила она.

«Ты можешь узнать здесь».

«Где я?»

«Во Вселенском Храме Мистерий».

«В сокровенном месте поиска истины», — поняла Александра.

«Похоже, она знает скрытые значения слов! — темное существо глянуло удивленно. — «Искавший истину» и «Истину обретший» тоже их знали.

«Моисей и Иисус», — поняла она.

«Да, Муса и Иса», — подтвердило светлое существо.

«Ей известен истинный смысл имен! — темное существо посмотрело одобрительно. — Ты находишься в месте «второго рождения», откуда выходят Великие Посвященные. Истина живет здесь точно так же, как Бог и Правда живут в душах людей, а дьявол и ложь в их телах. Здесь воплотились Первый Царь и Первая Владычица».

«Осирис и Исида», — беззвучно прошептала она.

«Да, Асар и Осет, которую вы — люди также называете Исис и еще множеством других имен», — добавило темное существо. — Потом появился их сын — Хор и вышли многие другие, которых люди приравняли к богам или назвали пророками и гениями. Все они приходили, чтобы через правду проявлять истину, и приносили божественные откровения и абсолютные принципы.

«Почему же люди не захотели все это познать?»

«Познать или признать? — темное существо снова приблизилось. — Голосом правды говорит совесть, но люди пленены материей. Жажда власти и богатства порождают многоликую ложь…»

«… которая проявляется через слова», — добавило светлое существо.

«Так было всегда?» — беззвучно спросила она.

Существа снова переглянулись.

«Было время, когда люди не умели лгать. Потому что не умели скрывать свои мысли. Мысли роились над головами и разлетались в разные стороны. И каждый мог их понять, когда смотрел в глаза другому».

«Мы называем глаза зеркалом души, — подумала она. — Зачем же нам дали слова?»

«Чтобы сохранить знания, принесенные Великими Посвященными. Но однажды появились те, кто прятал глаза и говорил лживые слова, чтобы получить больше, чем другие. Каждый из лживых хотел властвовать и иметь свой народ. Именно они разрушили гармонию, смешав языки, уничтожили праязык и разделили людей, когда те стали строить Вавилонскую башню, а потом они же придумали ложный миф про Бога, который «решил обуздать гордыню людей, стремившихся к нему».

«Зачем одним людям дана власть над другими?»

«Знание Пути, проявлявшееся через мудрость, принесенную Посвященными, лживые и лукавые подменили на власть, которая стоит на силе и обмане и питается страхом. Власть нужна лишь для того, чтобы распоряжаясь жизнью и свободой других, сохранить богатство в руках немногих».

«Сейчас многие считают богатство залогом свободы», — подумала она.

«Свободы властвовать над другими и исполнять любые желаний тела. Но не духа. В действительности человеку нужно лишь то, что он взял бы с собой при кораблекрушении».

«Так что же такое свобода?»

«Хочешь узнать?»

«Да!»

«И у тебя нет страха? Ведь обратного пути может не быть».

«Я хочу узнать!»

«Тогда лети!» — оба существа вскинули руки вверх.

«Я не умею!» — хотела крикнуть она, но вдруг почувствовала, что медленно поднимается над собственным телом, оставшимся в саркофаге и вверху нет больше тяжелых каменных сводов, а есть только свет — изумительный и манящий.

«Ты всегда умела, но просто забыла. Все люди когда-то умели…— донеслось до нее…

* * *

…Она летала неистово и жадно, летала так, словно не могла надышаться, как человек, вынырнувший из-под воды или вырвавшийся из душного затхлого подземелья жадно глотает ртом вольный воздух, хмелея от свежести и запахов, от невообразимого буйства красок, которыми небесный художник радужной кистью раскрасил все вокруг. Тело осталось где-то там внизу, но у нее не было печали от расставания с ним. Она была лишь колебанием воздуха, голубоватым контуром, который то расширялся, когда она парила, то сжимался, когда она стремительно набирала высоту или устремлялась вниз. И не было разницы между падением и взлетом в бесконечном пространстве, не было печали и переживаний, а была только радость и свет, в лучах которого она купалась. Пространство сияло и переливалось каплями солнечного дождя, кружившегося вместе с ней и обтекавшего ее невесомыми прикосновениями, полными удивительных неведомо-знакомых ароматов, проникающих в каждую клеточку ее полупрозрачного тела. Она закинула голову и увидела лучистый небесный глаз, с любовью наблюдавший за каждым ее движением.

«Ты прекрасна как сама Природа!» — шепнуло пространство, а солнечный дождь, завихрившись, бережно подхватил невесомое тело и понес вверх, все выше и выше…

«Я дух? Или одухотворенность? — восторженно спрашивала она сама себя, пронзая пространство и наслаждаясь гармонией, в которой не было места горечи переживаний, утрат и измен, не было страхов и сомнений, вражды и ежеминутной необходимости делать выбор между правдой и ложью, искренностью и лукавством. — Это и есть счастье! — поняла она. — Счастье — свободный полет над обыденностью и суетой! Счастье живет во мне самой, потому что я сама — счастье! Как я могла забыть?»

Она раскинула руки и начала парить.

«Я могу взлетать и опускаться, как в детских снах, и никто не сможет прервать полет. Я могу лететь, куда хочу, потому что моя свобода скрыта во мне самой! Значит, я сама — свобода! Как я могла забыть?»

Вытянула руки над головой и снова устремилась ввысь.

«Выше, я хочу еще выше! Еще! Еще! Вверх к этому теплому свету, такому манящему и желанному! Я стремлюсь к нему, жаждая получить и подарить любовь! Потому что я сама — любовь! Как я могла забыть?

Прижала руки к телу и устремилась вниз, туда, где виднелась темно-синяя, подобная Млечному Пути, лента Нила и ослепительно-белые, похожие на звезды, ромбики пирамид, со сверкающими в лучах солнца как маяки золотыми пиками пирамидионов.

«Так вот какими они были! Или будут?»

Вокруг, насколько хватало взгляда, простирался изумрудно-зеленый покров с островками пустыни…

«Как же прекрасна Земля! — восторженно думала она. — Это прошлое или будущее? Это будущее прошлое! — поняла она. — Пусть полет не кончается никогда!» — раскинув руки, снова начала парить…

«Надо возвращаться», — увидела, как пирамида раскрывает треугольные лепестки как лотос, навстречу солнечному свету. Чтобы принять обратно ее? Или солнце? Которое и есть Источник жизни! Единый для всех, щедро дарующий жизнь всему без разбора — разумному и не разумному, доброму и злому.

«Смогу ли я, вернувшись, сохранить в себе все то, что нашла здесь? — засомневалась она на мгновение. — Но если вдруг не смогу, тогда зачем жить? Да будет так! Я возвращаюсь. И это мой выбор», — она вытянула руки вдоль тела и нырнула вниз…

* * *

…Александра открыла глаза… Камера царя, освещенная изумрудно-зеленым светом, была пуста. Она собралась уже вылезти из саркофага и даже поднялась, но ощутила неожиданное тепло, а потом и легкое жжение между бровями. Недоуменно потерла лоб, но жжение не прошло, а когда отняла ладонь от лица, увидела появившийся в глубине камеры неяркий столб лазоревого света, а в нем словно прорисованную тонким лучом женскую фигуру в накидке, сотканной из множества крошечных звездочек-огоньков. Прозрачный покров обнимал тело, которое светилось сквозь тончайшую ткань, подрагивало и переливалось, а складки легкой накидки слегка колыхались. Женщина беззвучно приблизилась. Александра, все еще не веря происходящему, неотрывно смотрела на фигуру, ожидая, что будет дальше.

«Я есть все, что было, есть и будет…» — тихий голос послышался, а может, возник у нее в голове.

«Исида», — поняла Александра, почувствовав, как из глаз неожиданно и обильно потекли слезы.

Свечение вдруг потемнело до синего цвета.

«Все люди лица скрывают, боятся взглянуть друг на друга… — узнала Александра тревожный голос. — Жадность во всех сердцах, не на кого положиться… Повсюду день начинается со лжи… С кем говорить мне теперь?… говорить мне теперь… мне теперь… теперь…» — звуки заметались, отражаясь от каменных поверхностей и впитались в стены.

«С кем говорить мне теперь? — шепотом повторила она. — Скажи, ты знаешь, как найти истину?»

«Истина непознаваема, — услышала в ответ. — Именно в этом тайна и залог бесконечности ее познания. Истина скрыта в душе, правда — в мыслях, ложь — в словах».

«Зачем я пришла, и зачем нужна моя жизнь?»

«Каждый сам ищет ответ, но узнает перед уходом, когда окидывает мысленным взором прожитую жизнь… Немногие знают сразу… Но помни, я всегда рядом…»

Силуэт на мгновение стал ярче, а потом начал меркнуть и исчез, будто растворившись в пространстве…

* * *

…Александра открыла глаза… На душе было так забыто спокойно, будто все внутри, как по мановению волшебной палочки, вмиг пришло в состояние равновесия и гармонии.

«Наверное, у меня сейчас на лице блаженная улыбка», — подумала она и провела тыльной стороной ладони по еще влажным от слез глазам.

Поднялась и огляделась. Камера царя, освещенная изумрудно-зеленым светом была пуста. Немного кружилась голова, в которой, казалось, еще сохранилось воспоминание о полете.

«Надо на свежий воздух», — решила она, вылезла из саркофага и поспешила вниз к выходу. Дорога назад показалась намного короче. Первый коридор, второй… Куда-то подевался деревянный настил, вместо которого к выходу вели каменные ступени. Но она даже не удивилась. Ступени, так ступени. И вот, наконец, последний проход…

Александра вышла из пирамиды и с наслаждением несколько раз глубоко вдохнула воздух, который показался ей наполненным свежестью, как после грозы. Гафира у выхода не было. Онуфриенко и Пал Палыча тоже.

«Где же все?» — она спустилась вниз, посмотрела по сторонам и даже зажмурилась на мгновение, но видение не исчезло. Обернулась… Белоснежная пирамида, устремившаяся к небу отполированными гранями и золотой блеск пирамидиона наверху. Именно такую пирамиду она видела с высоты. Снова повернулась… Храм из белого камня рядом, а за ним, начинающийся прямо у кромки плато — город, утонувший в свежей, словно только что омытой дождем зелени пальм и цветущих деревьев. Да и вокруг пирамиды — зеленая трава, обрамляющая каменные плиты, и цветы — яркие и сочные! И никого вокруг! Ни одного туриста! Она обогнула пирамиду и поспешила вниз к Сфинксу. Уже издали увидела множество людей в разноцветных одеждах, собравшихся перед статуей. Дорога в этот раз показалась короче. Подошла ближе, с изумлением отметив, что лицо Сфинкса не повреждено и что оно… все-таки женское — красивое, одухотворенное, хотя, по-прежнему, таинственное. Приблизилась к первой группе людей — мужчин и женщин. Головы мужчин были непокрыты и гладко выбриты. На головах женщин — легкие накидки. Под дуновением ветерка ткани их просторных одежд слегка колыхались, переливаясь на солнце и непрерывно меняя цвет, и оттого казалось, что и сами люди находятся в непрерывном движении, будто отрываясь от земли и затем снова опускаясь. Александра подошла еще ближе. Несколько человек повернули головы в ее сторону. В их взглядах не было удивления, страха и настороженности — только бесконечное доброжелательное внимание.

— Вы говорите по-английски? — спросила она того, который стоял ближе всех — высокого, худощавого с широко поставленными миндалевидными глазами, делавшими его похожим на жрецов с древних рельефов.

«По-английски?» — беззвучно переспросил мужчина, внимательно глядя ей прямо в глаза, но она его услышала и поняла, нисколько не удивившись этому.

— Английский— один из многих древних языков, которым пользовались наши предки, во времена, когда не было общего языка, и люди не умели читать мысли друг друга, — вслух пояснил ему другой — загорелый и голубоглазый, на неизвестном ей языке, но она и на этот раз все поняла.

— Иногда на нем поют, хотя он, к сожалению, недостаточно мелодичен, — словно извиняясь, вступила в разговор стоящая рядом молодая смуглая женщина с прекрасными мягкими чертами лица. — Я знаю одного почтенного человека, который любит петь именно на английском, и делает это удивительно забавно, — обвела взглядом стоящих рядом, на долю секунды задерживаясь на каждом из них. Все вдруг начали улыбаться так, будто увидели и услышали поющего. И Александра, когда женщина посмотрела на нее, тоже увидела и услышала: колоритный седовласый старик с гитарой в руках, как голограмма возникший перед ее мысленным взором, самозабвенно распевал песню из репертуара «Битлз». При этом его распахнутые глаза лучились счастьем…

Когда изображение исчезло, она заметила, что женщина смотрит на нее выжидательно.

— Меня зовут Александра, — сказала она уже по-русски.

«В ее прекрасном имени есть имя Великого Ра», — поняла мысли сразу нескольких человек вокруг.

— Я из России, — зачем-то пояснила она.

«Из России?» — мысленно переспросили они, но она снова услышала.

«Так называлась одна из многих стран во времена Большой Вражды, когда миром правили лживые и весь мир был поделен границами», — подумала женщина и все дружно закивали.

— А разве России больше нет? — удивленно спросила Александра.

«Нет стран, обнесенных границами, — мысленно ответила женщина, — и нет враждующих религий. — Хотя, страны, в которых жили наши предки и мы сами в предыдущих воплощениях, продолжают существовать в памяти и душе каждого из нас. Мы помним и чтим древние традиции, носим старинные имена, когда хотим, чаще — в дни традиционных народных праздников, надеваем прежние одежды, но каждый из нас волен жить там, где хочет, исповедовать то, что ему нравится, и делать то, что захочет, если это не приносит вреда другим. Так много веков назад по окончании Последней Войны решил Вселенский Совет Мудрейших, во главе которого стояла Великая Мать. Ты, наверное, пришла из пирамиды?» — спросила с пониманием.

Александра кивнула.

— Все больше пришельцев появляется оттуда в последнее время, и все они задают… — женщина смущенно улыбнулась, — немного странные вопросы.

— Чем необычны их вопросы?

— Тем, что ответы на них уже были даны тысячи лет назад, но почему-то оказались забыты.

— Пришельцы возвращаются?

— Не все. Возвращаются самые сильные, те, которых зовет Голос.

— Какой голос? — удивленно спросила Александра.

— Голос Истины. Ведь каждый в жизни должен выполнить то, что ему предназначено.

— Зачем вы собрались здесь, у Сфинкса?

— Сегодня — день весеннего солнцестояния и праздник Великой Матери.

— И что вы ожидаете?

— Явление небесной дуги Хепри.

— Радугу? — уточнила Александра.

— Дуга Ра появляется в полдень, — пояснила женщина.

— Но радуга бывает только во время или после дождя, — удивилась Александра.

— Ты права. Скоро будет праздничный дождь.

— В пустыне?! — хотела спросить она, но удержалась, вспомнив увиденный повсюду зеленый покров.

— А ты останешься или вернешься? — спросила женщина.

— Вернусь, — чуть помедлив ответила Александра.

— Что еще ты хочешь узнать?

— Что будет с Россией?

— С Россией? Ты действительно хочешь знать?

— Да!

— Ну, что ж, — женщина протянула руку. — Смотри мне в глаза, — сказала серьезно и взяла ее ладонь.

«Теплая и мягкая», — отметила Александра.

Карие глаза женщины начали менять цвет — посветлели и превратились в изумрудно-зеленые и Александра вдруг почувствовала себя и ее одним целым, как будто соединились два сосуда и содержимое одного стала перетекать в другой.

«Как будто информация из компьютера в компьютер», — успела подумать она, пытаясь уследить за мелькающими цифрами, образами и картинками, которые запечатлевались в ее мозгу…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Робкие лучи утреннего мартовского солнца, словно примериваясь к скорой работе, ощупывали грязные сугробы по краям дороги, ведущей от ворот к двухэтажному дому с обшарпанными усадебными колоннами. Хмурый охранник на входе, завидев нетерпеливо «крякнувший» невидимым спецсигналом черный лимузин с тремя одинаковыми буквами в номерном знаке и цифрами, совпадающими с кодом региона, торопливо, даже не сверяясь с записью в заявке на пропуска, нажал кнопку открывания ворот, на ходу бросил напарнику, чтобы тот скорее звонил главврачу и выскочил наружу, изобразив преданность и «всегдаготовность» на лице, помятом беспокойным и коротким ночным сном. Машина, клацнув по асфальту шипованными колесами, поехала по обрамленной старыми липами и тщательно очищенной от снега дороге, покрытой россыпью сезонных морщин, закамуфлированных ледяными вставками из утрамбованного за зиму снега. Остановилась у парадной лестницы центрального входа. Задняя дверь лимузина распахнулась, и оттуда неожиданно проворно выскочил крупный мужчина, который торопливо шагая через ступеньку, направился к входу, где у двери его уже ожидал человек в белоснежном халате.

— Ну, что, Вадик, как Сашенька? Как прошла ночь? — встревожено пробасил гость, приобняв главврача и дружески похлопав его по спине.

— Пока без изменений, — нарочито спокойно ответил тот и толкнул входную дверь, пропуская гостя вперед.

* * *

Александра приоткрыла глаза и снова зажмурилась.

«Почему такой яркий свет в Камере Царя?» — недоуменно подумала она.

— Ну, что, Вадька, не очнулась еще? — вдруг услышала знакомый голос.

«Какой Вадька? А где Онуфриенко? Неужели снова галлюцинация? — решила пока не открывать глаза.

— Да нет, Алеш, спит пока Сандрочка.

«Кузя?! Откуда он в пирамиде?»

— Слушай, Вадь, можешь ты в конце концов объяснить, что происходит?

«Действительно Кузин голос», — заставила себя лежать неподвижно.

— Сам что ли не видишь? Летаргия.

«О ком это Вадик? Обо мне?»

— Поподробнее можешь объяснить?

— Летаргия — состояние патологического сна, сопровождающееся ослаблением физиологических проявлений жизни, значительным понижением обмена веществ, угнетением или полным отсутствием реакции на раздражения, — устало-монотонным голосом начал объяснять Вадим. — В легких случаях наблюдаются лишь неподвижность, ровное дыхание и расслабление мышц. Глаза при этом закрыты.

«Все правильно Вадька объясняет».

— Я и сам вижу, что закрыты. У Сашеньки какой случай?

— Легкий.

«Значит, все-таки обо мне».

— А ты уверен, что легкий, а не хуже чего? — обеспокоено пробасил Кузя.

— Говорю же тебе, Алеша, по всем показаниям — легкий.

— Слава богу! А отчего уснула?

— Видишь ли, Алексей, — в голосе Вадика появились менторские нотки. — Причины возникновения летаргии наукой пока не установлены. Обычно она наступает внезапно, чаще после тяжелых нервно-психических потрясений и также внезапно прекращается.

— И сколько же она будет так спать?

— Приступ может продолжаться от нескольких часов до дней, недель и даже лет.

— Каких лет? Ты чего говоришь?

— Говорю, что случай — легкий, — успокоительным тоном сказал Вадим.

— И чего будешь делать? — спросил Кузя.

— Ты с каких пор методикой лечения стал интересоваться?

— С тех пор как ты меня с ней познакомил, медицина вошла в мою жизнь и преследует неотступно, — пробурчал Кузя.

— Больной, находящийся в состоянии летаргического сна, должен находится под наблюдением медицинского персонала. Находится? — спросил Вадим.

— Находится, — согласился Кузя.

— Рекомендуются покой и симптоматическое лечение. Покой соблюдается? — голос Вадика стал строгим.

— Что ж, по-твоему, мне уйти надо?

— Просто говори потише, а то от твоего баса стекла дрожат.

— А кормить ее как будешь? — уже вполголоса спросил Кузя.

— При невозможности накормить больного применяют парентеральное питание и витаминотерапию. Капельницу видишь?

— Вижу.

— Тогда чего переживаешь?

— Ну, может ей надо чего? Сашенька рыбку любит и красное вино.

— Насчет рыбы обещать не стану, но вина в раствор добавить могу, — хмыкнул Вадик.

«Вадька не может без приколов».

— Ты мне лучше расскажи, что же там все-таки в Египте произошло?

Александра затаила дыхание, прислушиваясь.

— Да что там рассказывать? Бред какой-то!

— Все рассказывай! Я ведь чувствовал, что она в тему слишком уж вовлеклась, по грани начала ходить.

— Да бред какой-то! — повторил Кузя. — Детективная история. Иван Фомич мне недавно с докладом звонил. Он свое собственное расследование провел. В то утро Сашенька с индивидуальной группой в пирамиду пошла. А какой-то американец, который вместе с ними вроде как должен был пойти, в шахту лифта в гостинице неподалеку упал.

«Это Питер, — вспомнила Александра. — Значит, действительно погиб».

— А Иван Фомич-то твой откуда знает?

— У него в той гостинице делегация наших писателей жила, которую он собирался с утра тоже в пирамиду сводить. Но Сашенька и с ней еще четверо еще до открытия в пирамиду отправились.

«Да, действительно отправились», — Александра начала восстанавливать события в памяти.

— А через час она вышла оттуда и на глазах Ивана Фомича сознание потеряла. Хорошо, он туда уже с писателями подтянулся. Она на камне лежит, ни на что не реагирует. Только губами беззвучно шевелит. Туристы какие-то из автобуса выскочили, настойчиво предлагали свои услуги по доставке. Вертолет прилетел, тоже Сашеньку увезти хотел. Какая-то азиатка там с французом была.

«Николя и Клер?! Откуда?»

— Иван Фомич говорит, чуть потасовка не случилась, кому ее в больницу везти. Хорошо наших писателей много было! Отстояли… А Иван Фомич… В общем, молодец он. Со мной сразу связался, ну, а я частный самолет организовал для эвакуации на родину. А дальше… ты и сам все знаешь — сразу к тебе… Сколько она еще проспит-то? — трагическим голосом спросил Кузя. — И как у нее с психикой-то потом будет?

— Да-а… — задумчиво протянул Вадим.

Александра почувствовала его пальцы на своем запястье. Ее ресницы предательски дрогнули.

«Заметил или нет?»

— Слушай, Алеш, есть одно радикальное средство для пробуждения, — в голосе Вадима неожиданно послышались смешливые нотки.

— Какое? — нетерпеливо спросил Кузя. — Говори, я все, что надо сделаю. Если там лекарство какое редкое надо купить, ты о деньгах даже не беспокойся.

— Думаю, надо больную… поцеловать…

«Заметил…»

Воцарившееся молчание свидетельствовало о том, что Кузя размышляет, пытаясь понять, шутит приятель или говорит серьезно.

— Ну, ты что, сказки в детстве не читал? — со смехом продолжил Вадик.

— Какие сказки? Брось придуриваться.

— Как какие? Про спящую царевну.

— Слушай, Вадим, мне не до шуток сейчас.

— Как знаешь. А я бы поцеловал, — тихо рассмеялся он. — Смотри, какая красавица! Хотя… ты, брат, пожалуй, на царевича не тянешь. Может, все же мне поцеловать?

Александра, немедленно открыв глаза, увидела, что Вадик и Кузя отпрянули, потирая лбы. Их вначале растерянные лица вмиг озарились улыбками.

— Мальчики, так что вы там говорили насчет рыбы и красного вина? — спросила она, протягивая им руки…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Александра и Николя стояли у тонкого края парапета, отделявшего их от плато Гизы и смотрели на вершину Великой пирамиды, жаждущей прикосновения первых солнечных лучей. В утренней дымке рождался новый день. Такой же как и миллионы дней до него. Но как и каждый раз до этого — иной. Неповторимый. Они ожидали восход небесного светила, творящего жизнь и дарующего свет и тепло всему без разбора — разумному и не разумному, доброму и злому, великому и ничтожному.

Раздавшийся звонок неугомонного мобильника был некстати.

— Привет, Кассандра! Ты где? — несмотря на ранний час, голос Онуфриенко в телефонной трубке был бодр.

— Сам как думаешь, Саша?

— Думаю… — он замолк, видимо, пытаясь срочно заглянуть на тонкие планы.

— Ладно, не мучайся, побереги силы для участия в битве экстрасенсов, — сжалилась она. — Я сейчас смотрю на Сфинкса и Пирамиды с крыши дома Гуды.

— Опаньки! — восторженно воскликнул Онуфриенко. — Я же говорил, Египет не лечится, — в его голосе послышались довольные нотки. — Рожаешь в декабре? — неожиданно спросил он.

— В феврале. А ты откуда знаешь, что рожаю? — спросила она удивленно.

— Родишь в декабре, — уверенно сказал Онуфриенко. — Могу даже назвать точную дату, — самодовольно добавил он. — Как мальчика-то назовешь?

— Не мальчика, Саша, а девочку, — поправила она и бросила смеющийся взгляд на стоящего рядом Николя.

— Не может быть… Ты… уверена? — растерянно спросил Онуфриенко после паузы.

— Асей назову, — она сделала вид, что не поняла вопрос.

— Осет? Ты… ты уверена? — переспросил он.

— Что Асей назову? — весело уточнила она. — Уверена.

— Что девочка, а не мальчик. У тебя должен быть мальчик! — настойчиво сказал Онуфриенко. — Сама знаешь, почему.

— Конечно, знаю, Саша. И ты тоже знаешь, только боишься самому себе признаться, — Александра чуть помедлила, — что в эру Водолея правильно обустроить планету смогут только женщины! — рассмеялась она.

Тишина в трубке известила о внезапном сбое в линии мобильной связи.

— Ты согласен, дорогой? — она нежно посмотрела на мужа.

— Я согласен на девочку, милая. Но только с бантиком, — Николя счастливо улыбнулся и обнял ее за плечи.

— Николяша, должна тебя огорчить — обычно девочки рождаются без бантиков. Бантики им потом повязывают, — Александра прижалась щекой к его плечу…

— А вот и солнце, — восторженно воскликнул он.

Они замолчали, не желая прерывать торжественную тишину праздника воскресения. Им казалось, что стоят они на самой границе времени, за которой начинается новая эра. На востоке вставало солнце. Солнце всегда встает на Востоке…

Москва-Каир-Париж

2005-2007

Content

Наталия Вико
«ШИЗОФРЕНИЯ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ