Лора Паркер

Отвергнутая

1

Сеньор Эдуардо Ксавьер Таварес приехал, чтобы полюбоваться результатами своей мести. Здесь, под позолоченным в стиле рококо потолком гостиной особняка Ханта, собрались сливки чикагского общества, чтобы принять участие в аукционе по распродаже имущества обанкротившегося покойного Уэнделла Ханта. Теперь, когда Эдуардо Таварес увидел, как покаран его враг, он мог уйти и никогда сюда не возвращаться. Однако он задержался.

Он жаждал этой победы над своим давним врагом и хотел, чтобы справедливость восторжествовала, но так, как ни один суд не мог бы осуществить ее. Эдуардо хотел покончить с годами планирования, маневрирования, заговоров. Три недели назад, когда он увидел на первой странице газеты сообщение о крахе «Ферст бэнк оф Чикаго», его желание исполнилось. Однако он не рассчитывал на одно последствие, которого не мог ни предвидеть, ни предотвратить. Через неделю Уэнделл Флетчер Хант, основатель и президент «Ферст бэнк оф Чикаго», покончил жизнь самоубийством.

Эдуардо был удивлен, когда понял, что его рассердил этот ненужный уход из жизни. Он-то хотел, чтобы Хант жил так, как жил в свое время он, в унижении и неуверенности, когда человек оказывается совершенно беззащитным. Но у Ханта не хватило мужества увидеть перед собой такое будущее, и он избрал самоубийство. Вот это единственное обстоятельство вызывало у Эдуардо чувство сожаления.

Он знал, что Тайрон, его партнер по мести, будет смеяться над его угрызениями. Тайрон презирал слабость, в какой бы форме она ни проявлялась. Тайрон был человек немногословный, с острым темпераментом и способностью опасно рисковать. Он привлекал врагов так же, как женщин. И те и другие с готовностью тянулись к нему, желая испытать его силу. Эдуардо и Тайрон познакомились случайно, и единственная причина, почему Тайрон стал с ним сотрудничать, заключалась в том, что те три человека, за которыми охотился Эдуардо, были и его врагами.

Он выругался про себя, зная, как Тайрон расправляется со своими врагами. Однако за все эти долгие семь лет не могло быть союзника, на которого можно было бы вот так полностью положиться, или более безжалостного соперника. Предпочитая оставаться в тени, Тайрон появлялся как некий таинственный мститель только тогда, когда это было необходимо. Не раз они спасали друг другу жизнь, и их взаимное уважение переросло в дружбу, если вообще кто-нибудь мог считать Тайрона другом. И если страсть к отмщению толкала Эдуардо на неожиданные ходы, то скрытая ярость убила в Тайроне всякое сострадание задолго до того, как они встретились.

Эдуардо передергивало при воспоминании о том, как Тайрон допрашивал наемного убийцу, нанятого, чтобы убить их. В отличие от Тайрона он не был так жесток, никогда не был. Эдуардо не свойственна была роль мстителя, но она была предназначена ему за много лет самыми сильными узами, какие только знает человек, — узами крови. Он не был хищником, ему не требовались кости врага для того, чтобы испытать удовлетворение. По характеру своему он был человеком веселым, любил красоту, покой и гармонию. Так почему же он оказался здесь?

Эдуардо глянул на застекленные створчатые двери гостиной, открытые навстречу дневному теплу. За дверями виднелся замечательный сад, где цвели розы, гладиолусы, анютины глазки. Он не обращал внимания на ропот толпы; ему хотелось выйти в сад и закурить там сигару. Однако ропот становился все громче и в конце концов заставил его прислушаться. И тогда он увидел ее.

Она стояла в дверях — высокая и стройная. Ему не надо было, чтобы кто-то объяснил ему, кто она. Еще не видя ее, он знал, что это она причина того, что он пришел сюда.

Хотя лицо ее было скрыто вуалью, она все равно выглядела более трепетной, более живой, чем кто-либо, кого он когда-либо встречал. В ее фигуре ощущался гнев, гордость патрицианки в том, какая была у нее посадка головы. Он поразился тому, как ощутил силу ее эмоций. Когда она вошла в залу, он чуть было не шагнул, чтобы перехватить ее. Потом он услышал, как один из аукционеров назвал ее по имени, и реальность смяла это наваждение. Мисс Филадельфия Хант. Конечно, это она!

Заинтригованный, он отошел к дальней стене, чтобы лучше видеть всю эту сцену. Он не слышал ее слов, но, когда она повернулась и пошла по проходу, чтобы занять место в последнем ряду, он вновь испытал возбуждение. Он понимал, что должен уйти, но испытывал такое чувство, как у театрала перед тем, как поднимется занавес. Что-то должно было произойти, и ничто на свете не могло помешать ему стать тому свидетелем.

Филадельфия остановилась в дверях гостиной своего бывшего дома, когда до нее донеслись реплики собравшихся.

— Не могу поверить, что она явилась сюда.

— После всего, что случилось…

— Самоубийство! Самое противоестественное дело…

— Она может помешать нам…

— А чего еще можно ожидать, когда ее отец…

— Лишенный всего имущества, как мне сказали. И вот она здесь, бесстыжая…

Эти реплики хлестали ее, как удары холодного ветра, но вряд ли она замечала их. Беспрерывные потрясения и ужас последних недель вызвали в ней полное эмоциональное отчуждение. Одетая в траур, символизирующий ее глубочайшие чувства, она ощущала себя недоступной для их взглядов. Была только одна причина, почему она появилась здесь. Еще неделю назад этот особняк был ее домом. Теперь она потеряла его так же, как навсегда утратила ощущение безопасности и душевного покоя. Так что пусть глазеют и знают, что она, дочь Уэнделла Флетчера Ханта, присутствует здесь.

Несмотря на ее решимость, злость начала просачиваться сквозь ледяное спокойствие, когда она шла по паркетному полу под их недружелюбными взглядами. Когда-то эти люди числили себя среди друзей ее отца и были этим счастливы. Теперь же они всего лишь стервятники, слетевшиеся сюда, чтобы поживиться.

Сжав в кулаки свои затянутые в перчатки руки, она не смотрела ни направо, ни налево, проходя мимо знакомых лиц и продемонстрировав им свое презрение за то, что они трусливо предали ее отца в час беды. Она была Хант, представляющая три поколения чикагских Хантов. Пусть смотрят и шушукаются. Пусть издеваются, если им так нравится. Она знает кое-что, им недоступное. Кто-то из присутствующих в этой зале несет ответственность за гибель отца. А может быть, кто-то из них убийца.

— Мисс Хант!

Филадельфия остановилась, увидев высокого худого мужчину, торопившегося ей навстречу. Он был во всем черном, как и она. Если бы не рубиновая булавка в его галстуке и крохотные пурпурные пуговицы на его жилете цвета серебра, его можно было бы принять за похоронного агента, но он им не был. Он представлял собой еще одно неизбежное зло, с которым она должна иметь дело.

— Мистер Гувер.

Он неопределенно улыбнулся, но его седые брови неодобрительно нахмурились.

— Мисс Хант, вы не должны были… мы не ожидали вас.

— Я сама удивлена, мистер Гувер, но поскольку уж я здесь, может, мы начнем?

Прежде чем Гувер успел ответить, подбежал его партнер с выпученными глазами.

— Конечно, мисс Хант, такое неожиданное удовольствие.

Его улыбка слиняла, когда он обменялся взглядом со своим партнером. Потом жестом, который должен был изображать отеческое участие, он взял Филадельфию под локоть, но она решительно отошла.

Он смущенно кашлянул, опустив руку.

— Мисс Хант, мы, конечно, рады видеть вас. Однако я должен предупредить, что вас может расстроить то, что здесь будет происходить. Может, вам будет разумнее подождать в соседней комнате. А еще лучше, если мой экипаж отвезет вас туда, куда вы скажете. Я обещаю немедленно сообщить вам все, что будет на…

— Аукционе, мистер Синклер. Я могу выговорить это слово. В конце концов, это ваша работа и единственная причина, почему мы сегодня сотрудничаем. Мой дом сегодня идет с торгов. Все! Начиная с кастрюль на кухне и кончая моими шелковыми панталонами.

Она обнаружила, что ей нравится то состояние, в которое впал Синклер. Она должна запомнить это на будущее — это может пригодиться в дальнейшем.

Филадельфия намеренно повысила голос, чтобы ее услышали все, стоящие поблизости.

— Я останусь, мистер Синклер, потому что хочу быть уверена, что вы с наибольшей выгодой продадите все, что я предоставила вам. По выражению вашего лица я вижу, вы не одобряете, что я упомянула деньги. К сожалению, я не могу больше следовать правилам светского общества, в котором я росла, поскольку я лишена всех средств к существованию и вся в долгах. Быть может, это дурной тон говорить о долгах, но у меня и так уже дурная репутация, не так ли?

Не ожидая ответа, она повернулась и пошла между рядами позолоченных стульев, стоящих в зале. Ей была так знакома эта обивка из королевского синего бархата. Они обычно стояли в зале для танцев. До конца дня они перейдут в собственность кого-то, кто сидит сейчас на них.

Она сознательно выбрала для аукциона именно эту комнату из-за того, что окна ее выходят на запад. При дневном свете хрусталь, картины, шелк, серебро, драгоценности будут выглядеть наилучшим образом. Ее отец всегда очень тщательно выбирал места для своих коллекций. Он был страстным собирателем красивых вещей и антиквариата. Он передал эту любовь к прекрасному своей дочери, единственному его ребенку, оставшемуся без матери, которая умерла при родах. Ее самые дорогие воспоминания об отце, часто уезжавшем, были связаны с теми вечерами, когда он, вернувшись из очередного путешествия, показывал ей свои последние приобретения. Как зажигались его глаза, предвкушая ее реакцию. А она, понимая, что это доставляет ему удовольствие, с самых ранних лет начала запоминать историю каждого предмета его коллекции.

Филадельфия глубоко вздохнула, глаза ее затуманились слезами. Она не должна сейчас думать об отце. У нее от этих мыслей начинает болеть голова и теснит грудь. Она здесь среди врагов. Это они погубили ее отца, испоганили его репутацию. Филадельфия не доставит им удовольствия увидеть на ее глазах хоть одну слезинку. Она села на стул в последнем ряду. Только в этот момент она ощутила, что у нее подгибаются колени, и, если бы не стул, она бы упала.

Она быстро взяла себя в руки, и, когда мистер Гувер объявил об открытии аукциона, она уже сидела выпрямившись, совершенно спокойная. Она знала, какая вещь будет выставлена на продажу первой. Это была наименее любимая вещь из огромной коллекции ее отца — средневековый канделябр из Германии из оленьих рогов, увенчанных посеребренным бюстом сирены. Отец говорил, что купил этот канделябр только потому, что не мог поверить, что столь мастерски сделанная вещь может быть такой уродливой. Филадельфия подавила улыбку, когда аукционер выставил этот канделябр. Вещь была отвратительной, и Филадельфия надеялась, что ее купят за большие деньги.

Однако когда аукционер назвал первоначальную цену, не последовало никаких предложений. Он во второй раз отважно назвал начальную цену в пятьдесят долларов, но все собравшиеся молчали.

— Леди и джентльмены, — начал Гувер с бодрой улыбкой, — мы собрались здесь на аукцион. Может быть, вы, сэр, будете так добры и поддержите цену в пятьдесят долларов? — обратился он к джентльмену, сидящему в первом ряду.

— Я не дам за это страшилище и пятидесяти центов! — объявил тот.

— Пятьдесят центов! — закричал мужчина из второго ряда.

— Пятьдесят один цент! — раздался крик из задних рядов.

— Джентльмены! — с упреком в голосе обратился к ним Гувер. — Одно только серебро здесь стоит больше сотни долларов.

— Два доллара! — предложил мужчина в первом ряду. — Вычтите это из тех ста долларов, которые остался мне должен банк Ханта!

Эта реплика вызвала смех у нескольких наиболее развязных джентльменов, хотя других сдерживало присутствие Филадельфии.

— Могу я все-таки считать исходной ценой пятьдесят долларов? — вновь, занервничав, спросил Гувер.

— Вы их не получите, — отозвался джентльмен, предлагавший два доллара, и встал. — Вы устраиваете этот аукцион, чтобы уладить дела с долгами Ханта. Вы не должны ожидать, что его жертвы будут помогать вам в этом! Уэнделл Хант обокрал нас! Не думайте, что мы еще что-то дадим ему!

Буян показал аукционеру кулак, его крики поддержали еще несколько вскочивших мужчин.

Филадельфия слушала, не веря своим ушам. Она знала большинство этих людей всю свою жизнь. Это были банкиры, коммерсанты, люди бизнеса, люди богатые, обладавшие в Чикаго весом и требовавшие к себе уважения. Теперь же они грозили превратиться в неуправляемую толпу.

Аукционер стучал молотком, призывая к порядку. Жены постарались утихомирить своих разбушевавшихся мужей, и в зале стало тише.

— Могу я услышать дальнейшую цену за этот предмет? — хрипло спросил Гувер.

— Вы имеете окончательную цену! — выкрикнул мужчина в первом ряду. — Я сказал два доллара, и так оно и будет! А теперь выставляйте настоящее добро. У меня осталось долларов пять или десять. Хватит, чтобы приобрести пригоршню изумрудов и бриллиантовую диадему!

Его гогот подхватили остальные, требуя, чтобы аукционер немедленно выставил знаменитую коллекцию драгоценностей Уэнделла Ханта.

Филадельфия безразлично следила за тем, как Гувер вытер потный лоб носовым платком и дал сигнал своему партнеру, который вынес на серебряном подносе полдюжины коробочек с драгоценностями. Но, когда Гувер открыл первую коробочку и показал жемчужное колье с бриллиантовым фермуаром, у нее перехватило дыхание. Об этой драгоценности она забыла. Эта вещь не предназначалась для продажи. Это была любимая драгоценность ее отца, которую он обещал ей подарить на свадьбу.

— Вот это уже на что-то похоже! — выкрикнул один из мужчин. — Вот это я хочу приобрести! Я начинаю торг и назначаю цену — один доллар!

— Будь справедлив, Ангус, — сказал другой. — Ты ведь знаешь, что эта вещь стоит по крайней мере в два раза дороже. Два доллара!

Филадельфия в ужасе поняла, что это подлый заговор. В качестве мести за свои потерянные банковские вклады они планируют купить за бесценок замечательные произведения искусства и драгоценности.

— Нет! Остановите этот аукцион! Остановите немедленно!

Филадельфия вскочила и устремилась к столу аукционера. Она заметила изумление на лицах аукционеров, но ее это не смутило. Она выхватила жемчужное колье из коробки и, откинув свою черную вуаль, обернулась к присутствующим.

Какое-то мгновение она стояла, ожидая, что кто-то что-нибудь скажет, и не зная, с чего ей начать. Лица сидящих перед ней расплывались и становились незнакомыми.

— Вы говорите, что не будете платить слишком высокую цену за вещи, принадлежавшие обанкротившемуся должнику. Это ваше право. Но вы не вправе оскорблять эту прекрасную вещь тем, что не знаете ее истинной стоимости!

Она шагнула вперед и высоко подняла колье, так что жемчужины заструились у нее между пальцами.

— Смотрите! Смотрите на них! Я держу перед вами три дюжины великолепно подобранных жемчужин необычного размера и цвета. Но это еще не все!

Она глянула на лица собравшихся и заметила знакомое старческое доброе лицо. Она вопросительно посмотрела этому человеку в глаза, и голос ее стал мягче.

— Доктор Ричардс! Вы должны помнить историю, которую отец рассказывал вам об этих жемчужинах. Он тогда вернулся из поездки в Сан-Франциско. Я хорошо помню, что он пригласил вас на обед специально для того, чтобы показать вам свои последние приобретения.

— Ваш отец использовал деньги вкладчиков для покупки этой драгоценности? — спросил чей-то грубый голос из задних рядов.

Филадельфия быстро глянула в ту сторону.

— Кто сказал это? — Не услышав ответа, она шагнула в проход. — Кто бы вы ни были, неужели вы настолько трусливы, что, выкрикнув оскорбление, боитесь показать свое лицо?

Она увидела вставшего мужчину в коричневом клетчатом костюме.

— Я вас не знаю, — сказала она, — и по вашему виду не сожалею об этом. Здесь аукцион. У вас в бумажнике есть деньги, чтобы купить драгоценности, или вы из числа шпионящих репортеров?

Это было удачное предположение с ее стороны, и, когда он начал кричать о праве прессы искать истину, она уже знала, что оказалась права. Собравшиеся начали роптать. Сливки чикагского общества «любили» прессу не больше, чем она.

Чувствуя победу, она ткнула пальцем в сторону репортера.

— Здесь частный дом, и, пока этот аукцион не кончится, это все еще мой дом. И вас, сэр, никто не приглашал сюда. — Она обернулась к аукционеру. — Мистер Гувер, я требую, чтобы вы выставили этого человека, немедленно.

Она отвернулась и закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями, пока двое помощников аукционера выводили репортера из комнаты. Когда двери за ним закрылись, она открыла застежку колье и надела его себе на шею. Она сделала шаг вперед, голос ее звучал мягко, но четко.

— Мой отец купил это ожерелье в Чайнатауне у торговца жемчугом, который и рассказал ему историю этого колье. Задолго до того, как эти жемчужины были собраны в ожерелье, они спасли жизнь одной аристократической дамы. Звали ее Мэй Лин, и она была любимой дочерью китайского императора.

Филадельфия не собиралась рассказывать эту историю, но всегда любила ее, и рассказ полился сам собой.

— Много лет назад Китай был страной, где правило множество полководцев, и не все они сохраняли верность императору. Однажды самый могущественный из полководцев явился в столицу со своей армией как почетный гость императора. Как и все в стране, полководец слышал о Мэй Лин, которая прославилась своей красотой. Каждый день он просил императора привезти его дочь ко двору, чтобы он мог полюбоваться ее красотой. Император каждый раз обещал обдумать эту просьбу. И когда прошло несколько дней и она так и не показалась, полководец решил сам выяснить, справедливы ли слухи о ее красоте.

Будучи человеком хитрым и смелым, он однажды вечером вскарабкался на стену женских палат дворца и увидел Мэй Лин с ее служанками. Охваченный не столько любовью, сколько желанием обладать этой девушкой редкой красоты, он немедленно начал плести заговор с целью похитить ее.

Император был безутешен, но собрать достаточное количество воинов, готовых воевать против знаменитого полководца, он не мог. Но император был достаточно умным человеком, чтобы понимать, что не любовь, а алчность толкнула полководца украсть его дочь. И император предложил знатным людям империи, которые смогут выкрасть принцессу, в награду «все, что этот человек пожелает». Многие отправлялись к крепости полководца, везя с собой редкие шелка, благовония и изделия из фарфора. Полководец убивал их одного за другим и оставлял себе выкуп и — Мэй Лин.

В конце концов, придя в полное отчаяние, император предложил награду любому человеку, который спасет его дочь. К его удивлению, пришел всего один человек, скромный ныряльщик за жемчугом, человек столь низкого происхождения, что при иных обстоятельствах его не впустили бы в столицу. Получив от императора заверение в том, что он сдержит свое обещание даже по отношению к нему, ныряльщик отправился к крепости полководца. Прошел месяц, и, поскольку ничего не было слышно ни о ныряльщике за жемчугом, ни о полководце, все, в том числе и император, решили, что ныряльщик убит, как и все до него.

Однако на тридцать шестой день, ко всеобщему изумлению, ныряльщик за жемчугом пришел в столицу, на нем не было ничего, кроме набедренной повязки и сандалий из тростника, но он вел яка, на спине которого сидела Мэй Лин. Когда он рассказал всю историю, она показалась удивительнее волшебных сказок.

Филадельфия дотронулась до ожерелья.

— Выкупом, который ныряльщик предложил полководцу, была первая из этих жемчужин. Полководец согласился, что жемчужина действительно прекрасна, но заявил, что Мэй Лин стоит больше, чем одна жемчужина. Ныряльщик ответил, что эта жемчужина единственная, потому что он боится нырять туда, где ее добыл. Там обитает страшный дракон, который сторожит жемчужины. Полководец спросил, сколько там жемчужин. Дюжины, заверил его ныряльщик за жемчугом, и, возможно, если полководец появится там, чтобы защитить его, ему удастся поднять со дна моря все эти жемчужины.

— Алчность, — сказала Филадельфия, — это очень сильный стимул. Ныряльщик заметил алчность, вспыхнувшую в глазах полководца, и понял, что избрал правильную приманку. Чтобы никто не узнал местонахождение жемчужных раковин, ныряльщик предложил, чтобы полководец один сопровождал его.

Добравшись до места, они разбили лагерь. Каждый день ныряльщик нырял и доставал раковину с замечательной жемчужиной. Но на тридцать пятый день ныряльщик вернулся с пустыми руками. Он сказал, что дракон, обитающий в морской глубине, рассердился и не позволяет ему больше искать жемчужины. Ныряльщик даже под угрозой смерти отказался вновь нырять под воду.

После алчности и себялюбия гордость была самым большим грехом полководца. Он сказал, что не боится и сам нырнет за жемчужинами. Так он и поступил, и волны морские сомкнулись над ним. Ныряльщик ждал его весь день, но полководец так и не вынырнул.

Филадельфия замолчала, чтобы перевести дыхание, но дама, сидевшая неподалеку, нетерпеливо спросила:

— Ну, а дальше? Что случилось с полководцем?

— Дракон морской бездны завладел им, с подводным течением не смог совладать даже полководец.

— А ныряльщик? Что с ним случилось? — спросила другая дама.

— Он получил все, что хотел, — ответила Филадельфия. — Он знал место, где таились эти жемчужины, но боялся больше нырять туда, опасаясь подводного течения. Его любовь и преданность своему императору дали ему все, о чем он мечтал.

— Он женился на дочери императора? — спросила еще одна дама.

Филадельфия покачала головой.

— Он и так был женат и имел полдюжины детей, но он стал личным императорским ныряльщиком за жемчугом, и его семья прославилась тем, что они добывали самый великолепный жемчуг. — Филадельфия сняла с шеи ожерелье и вновь высоко подняла его. — Эти жемчужины из легендарной добычи того ныряльщика. Неужели вы допустите, чтобы они были проданы за такие гроши?

В зале возник ропот.

— Я требую, чтобы торги были продолжены, — заявила дама из третьего ряда. — Я назначаю цену в пятьсот долларов.

Новые две цены были выкрикнуты раньше, чем аукционер поднялся на свой помост.

— Семьсот пятьдесят долларов!

— Восемьсот!

— Девятьсот!

— Тысяча долларов!

Филадельфия положила ожерелье на стол. Торг закончился довольно быстро, когда кто-то предложил за жемчужное ожерелье пять тысяч долларов. У нее не хватило мужества посмотреть на человека, купившего ожерелье. Достаточно было того, что за него дали приличную цену. Она направилась к дверям.

Вдруг она почувствовала себя совершенно опустошенной, и единственное ее желание сводилось к тому, чтобы оказаться как можно дальше от этого аукциона. Гнев ее прошел. Она ощущала себя слабой и беззащитной. Она ведь не собиралась делиться своими интимными воспоминаниями с людьми, собравшимися на аукцион. Они не могли понять, не могли разделить радости, которую испытывали она и ее отец под этой крышей.

Она уже дошла до дверей, когда услышала свое имя.

— Мисс Хант! — К ней спешил Гувер. — Вы ведь не уйдете? Теперь, когда вы добились такого успеха.

— Вы были правы, — сказала она. — Мне не следовало приходить.

— Напротив. Вы имели большой успех. Люди уже интересуются другими драгоценностями. Про них у вас тоже есть такие истории?

Филадельфия вздохнула.

— Да. Все, что приобретал мой отец, было уникально.

— Так почему бы вам не поделиться своими знаниями с другими? — Он испытующе поглядел на нее. — Все, что вы можете сделать, чтобы поднять цены на этом аукционе, поможет ликвидировать долги вашего отца.

Она смотрела в сторону от него, и, поскольку была уверена в том, что ее отец невиновен, она публично поклялась вернуть каждый цент, в краже которого обвиняют ее отца. Долг неожиданно оказался огромным. Ее предупредили, что и аукцион, и продажа дома вряд ли покроют этот долг.

Она сунула руку в карман жакета и нащупала письма, которые носила с собой с того момента, когда обнаружила труп отца. В левой руке он сжимал эти письма, а в правой еще дымящийся пистолет. Полиция ничего не знала о письмах. Вообще никто не знал. И никто не узнает, пока она не выяснит, кто их посылал.

Она утвердительно кивнула.

— Хорошо, мистер Гувер. Если вы считаете, что это принесет пользу, я останусь.

Эдуардо Таварес нетерпеливо расхаживал по дорожкам сада, ожидая, когда разойдутся последние участники аукциона. Торги тянулись томительно долго. Если бы не выносливость Филадельфии Хант, он сомневался, задержались ли бы самые алчные покупатели так долго. Но уйти он не мог. Ничто не могло заставить его покинуть этот зал, пока в нем звучал ее низкий взволнованный голос.

Она представлялась ему Шахразадой, плетущей свои сказки. Эдуардо слушал ее как зачарованный, охваченный одним желанием — слушать ее без конца. Потом она прошла мимо него, откинув вуаль.

Эдуардо считал, что знает жизнь во всех ее тонкостях. Он знавал самых различных женщин и был уверен, что испытал все эмоции, на которые способен. Однако при виде Филадельфии Хант его охватило неизведанное ранее чувство и пронзило его, как стрела. Ее глаза были мозаикой из яркого янтаря и теней, наложенных невыплаканными слезами. Она была более чем красива. Она обладала редко встречающейся загадочной прелестью, которая заставляет других женщин ревновать, а самых смелых мужчин делает слегка застенчивыми.

Он сделал для себя еще одно тревожащее открытие. Погубив Уэнделла Ханта, он разрушил и ее жизнь.

До того, как болезненное замешательство, вызванное ее красотой, затронуло скрытые струны его души, Эдуардо не позволял себе раздумывать над последствиями своих действий. Его жажда мести напоминала слепую ярость, направленную против людей, которые лишили его семьи, дома и чуть ли не жизни. Если быть честным, то Эдуардо вынужден был признаться самому себе, что действовал точно так же. Хант заслужил свой конец, но безвинная девушка не заслуживала такой кары.

Эдуардо обернулся, чтобы бросить последний взгляд на дом, и его охватило некое предчувствие. Всего несколько часов назад Филадельфия Хант столкнулась лицом к лицу с толпой озверевших мужчин и женщин, собравшихся здесь, чтобы скупить имущество ее семьи. Он восхищался ее мужеством. Однако сомневался, понимает ли она масштабы издевательств, которые враждебный мир может обрушить на обнищавшую и беззащитную девушку.

И вдруг он понял, что должен делать. Обстоятельства научили его быть грубым. Быть может, помогая Филадельфии Хант, он вновь научится быть добрым. Эдуардо и понятия не имел, что ей скажет, чтобы убедить впустить его в ее жизнь. Он знал только одно — что должен найти для этого способ.

Абсурдность этих размышлений вызвала у него внутренний смех. Тайрон счел бы его сумасшедшим. Возможно, он таким и был, а может быть, впервые за многие годы начал мыслить рационально.

Филадельфия дождалась, пока уехал последний участник аукциона, и только тогда отправилась в прощальный обход по своему дому. Наверху комнаты были уже совсем пустыми, почти вся обстановка пошла с молотка. Дом стал казаться больше, чем раньше, с его двадцатью пятью комнатами. Ее шаги гулко отдавались в пустых коридорах, это эхо заставляло ее вздрагивать.

Перед тем как начать спускаться по парадной лестнице, она задержалась, подавленная ощущением пустоты. У нее возникло впечатление, что умер не только ее отец, но и все ее будущее. Она почувствовала себя бесконечно одинокой.

Когда из темноты пустого нижнего холла выступила неясная фигура, Филадельфия с трудом подавила инстинктивное желание закричать. В конце концов, ведь дом весь день был полон людей. Она подумала, что это один из рабочих.

Однако двигался этот человек отнюдь не как слуга. Его отличало изящество. Когда он оказался у подножья лестницы, лучи заходящего солнца через фрамугу над входной дверью осветили его лицо.

Она увидела широкое лицо с высокими скулами, густыми бровями, хорошо очерченный рот. Волосы были иссиня черные, вьющиеся, зачесанные со лба назад. Лицо необычно смуглое, цвета отполированного вишневого дерева. Все в нем выглядело странным, экзотичным и очень мужественным. Даже его одежда выглядела необычно — короткая облегающая куртка, кончающаяся на талии, подчеркивала широкие плечи и узкие бедра. Нет, этот человек не мог быть рабочим. Все его обличье говорило о хорошем воспитании, о богатстве и — к ее удивлению — вселяло чувство опасности.

— Кто вы? — требовательно спросила она.

Он не ответил, но Филадельфия увидела его улыбку, когда он начал медленно подниматься по лестнице, и обаяние его улыбки поразило ее. В этой улыбке была сила, знание, уверенность, и она странным образом успокаивала. Оказавшись на две ступеньки ниже ее, он отвесил ей почтительный поклон и протянул руку.

— Позвольте, сеньорита Хант.

В его голосе чувствовался легкий акцент, происхождение которого она не могла определить. Тем не менее Филадельфия приняла предложенную ей руку, не успев придумать никакой причины для отказа.

Они молча спустились по лестнице, и ей в голову не пришло, что следует спросить его о причине его присутствия здесь. Когда они оказались внизу, Филадельфия быстро отняла руку, потому что даже сквозь перчатку ощутила кожей жар его руки.

Он быстро прошел к дверям впереди нее и, к ее облегчению, распахнул перед ней дверь. Когда она проходила мимо него, Филадельфия заметила смешливые морщинки вокруг рта, которые стали еще глубже, когда он сказал ей:

— С Богом, милая.

Наемный экипаж стоял на другой стороне улицы, напротив резиденции Ханта. Уже около шести часов возница ожидал, сидя на козлах. Дважды он слезал, чтобы напоить лошадь. Мужчина, нанявший его, дал ему стодолларовую бумажку, адрес и сказал, чтобы его не беспокоили ни при каких обстоятельствах. Кучер заподозрил, что джентльмен напился и забыл о времени.

Однако любой человек, знающий этого пассажира, мог бы сказать кучеру, что человек по имени Тайрон никогда не спит. Он обладал инстинктами камышового кота, который часами остается вялым и безучастным, хотя на самом деле следит, спрятав зубы, и ждет момента, когда следует схватить жертву.

Уже смеркалось, когда последние два человека покинули дом. Занавеска в экипаже слегка отодвинулась, давая возможность разглядеть, что происходит. Женщина вышла из ворот и поспешно пошла прочь. За ней вышел Эдуардо Таварес. Эдуардо остановился, наблюдая, как женщина повернула за угол и исчезла. Только тогда Таварес остановил проезжавший мимо экипаж, сел в него и уехал. В ту же минуту занавеска в наемном экипаже закрылась. В темноте экипажа запахло табаком.

Тайрон задумчиво жевал кончик своей сигары. Он не хотел вторгаться в минуты триумфа Эдуардо и, хотя не мог оставаться в стороне, считал, что не должен присутствовать при этом часе возмездия. Эдуардо это было нужно — взглянуть на поверженного врага и ощутить момент исполнения мести. Эдуардо был человеком эмоциональным, страстным. Эта страстность делала его верным союзником, яростным бойцом и единственным человеком, которого Тайрон позволял себе называть своим другом. Он завидовал Эдуардо, что тот обладает эмоциями, которые Тайрон себе не позволял. Работая вместе, они стали богатыми людьми, прибирая к рукам состояния своих поверженных врагов и используя эти капиталы для собственных целей. Но теперь, когда жажда мести, объединившая их, была утолена, Тайрон начал подозревать, что Эдуардо захочет получить то, что столь длительное время отрицал, — дом, покой и семью. Это означало бы разрыв с прошлым и с сотрудничеством с такими людьми, как Тайрон.

Его сердце не билось сильнее, когда он думал, что может утратить дружбу Эдуардо, но сигара в его руке слегка дрожала. Звериный инстинкт выживания, который всегда помогал ему, когда он должен был умереть, подсказывал, что они еще не покончили друг с другом.

Он не испытывал чувства разрыва, у него было ощущение новой ловушки. Доверяя своим ощущениям, Тайрон никогда не испытывал страха. Однако пока он не обнаружит причину своего беспокойства, он не оставит Эдуардо.

Вдруг в глубине экипажа раздался тихий смешок. Взгляд, которым Эдуардо проводил женщину, ответил на один из вопросов. Теперь Тайрон знал, где искать Эдуардо, когда придет время, — между мягкими женскими ляжками.

2

— Ты, конечно, понимаешь, что эта ситуация для меня неприемлема. — Гарри Колсуорт нервно пробежал пальцами по своим золотистым волосам, потом засунул руки в карманы брюк, меряя шагами маленькую гостиную в квартире, которую теперь снимала Филадельфия.

— Ты предлагаешь, чтобы мы расторгли нашу помолвку? — спокойно спросила Филадельфия.

— Нет, конечно нет! Как я буду выглядеть, если брошу мою невесту в тяжелый для нее момент? — Он остановился перед ней, благодарно улыбнувшись. — Я знал, что ты разумная девушка, Филли. Ты всегда вела себя разумно.

— Да, да, разумно. — Она стянула с левой руки перчатку и сняла с пальца кольцо со скромным, но очень хорошо оправленным рубином. — Ты, конечно, хочешь получить твое кольцо.

Гарри потерял дар речи при виде кольца. Его отец сказал ему, чтобы он не возвращался домой без этого кольца, но сейчас Гарри, явственно поняв, что он совершает, почувствовал себя низким и трусливым человеком.

— Это совсем не обязательно, Филли. Это ведь только временно. Ты сохрани его, пока я не верну его туда, где ему положено находиться.

— Ему положено находиться у тебя в кармане или в твоей шкатулке! — Она несколько смутилась тем, что в ее голосе прозвучал гнев. Она предполагала, что Гарри разорвет их помолвку, и этого не боялась. И, тем не менее, хотя она ожидала, что это произойдет, этот низкий поступок вызвал у нее отвращение. — Не лицемерь, Гарри. Ты никогда не любил меня.

Он посмотрел на нее так, словно она дала ему пощечину, и ей внезапно стало его жалко. Это не его вина, что он оказался запутанным в скандальной связи. Что же касается остального, то она виновата так же, как и он, поскольку согласилась на помолвку, обусловленную не взаимными чувствами, а семейными связями и имущественными интересами.

Она встала и протянула ему кольцо.

— Не надо выглядеть таким разбитым. Я говорю только то, что тебе по доброте твоей трудно сказать. — Он не двигался с места, и тогда она сунула кольцо в его нагрудный карманчик. — Я не ожидаю, что ты обременишь себя женой, чей отец ложно обвинен в тяжелейшем преступлении. У тебя есть будущее, о котором ты должен думать. Я буду тебе только обузой, помехой, камнем у тебя на ногах. Кроме того, я не думаю, что мне понравится политика.

Она повернула его за плечи и мягко подтолкнула к двери.

— А теперь иди и скажи своему отцу, что я желаю тебе только добра.

У самой двери Гарри Колсуорт обернулся, чтобы посмотреть на нее, и на его красивом лице были боль и растерянность. Отец предупреждал его, что Филли может оказать сопротивление расторжению помолвки. Она ведь потеряла все, что у нее было. Доведенная до отчаяния, она может угрожать судебным процессом по обвинению в нарушении обещания жениться, а для многообещающего юриста менее всего желателен скандал. Однако Филли ничем ему не угрожала. Он и предполагал, что она будет так себя вести, и испытывал к ней благодарность. Вот он и расскажет отцу, как она отдала ему кольцо даже без всякой просьбы с его стороны. Гарри почувствовал, как загорелись от стыда его щеки при воспоминании о денежном чеке, лежавшем у него в кармане. Подумать только, что отец почти убедил его попробовать купить ее.

— Я люблю тебя, Филли. Всегда любил и сейчас люблю. Я не думаю, что между нами все кончено. Все пройдет. Люди забудут — со временем. Вот увидишь.

— Прощай, Гарри, желаю тебе успеха, — твердо сказала она.

— Пока, Филли, — вымолвил Гарри и с чувством облегчения выскочил из ее комнаты и из ее жизни.

Только когда он ушел, Филадельфия позволила себе расслабиться. Что еще ей предстоит перенести?

Через какое-то мгновение раздался стук в дверь. Она неохотно встала, чтобы открыть ее. Если это Гарри, который будет просить ее взять обратно кольцо, она влепит ему пощечину.

— О, Салли, ты как раз вовремя.

Маленькая женщина в черном платье и шляпке вошла, осмотрелась и фыркнула.

— Боже милостивый! Я видывала чуланы и попросторнее.

Филадельфия улыбнулась.

— Возможно, но они наверно не такие дорогие. Я никогда не подозревала, сколько стоит снять квартиру.

Экономка всхлипнула, вынула белый носовой платок и высморкалась.

— Кто бы мог подумать, что я доживу до такого дня? Это ужасно и несправедливо. Я всю жизнь служила у вашего отца. Я работала бы на вас без платы, если бы могла.

Филадельфия подавила желание обнять Салли. Она знала, что, стоит ей только расслабиться, и она заплачет.

— Вы поедете к своим кузинам в Сент-Луис? — спросила экономка.

— Боюсь, что нет. — Улыбка Филадельфии сникла. — Они не будут рады тому, чтобы объект сплетен жил у них. Там есть дети, о которых следует подумать.

— А что вы собираетесь делать?

Филадельфия с рассеянным видом принялась массировать пульсирующие виски.

— Сейчас я собираюсь выпить чашку чая и лечь в постель. День был трудный.

Салли пристально всматривалась в девушку и осталась недовольна тем, что увидела.

— Вы похудели. Вы не больны?

— Не поднимай шум, Салли. Мне просто нужно отдохнуть. И возьми этот кошелек. Не заставляй меня упрашивать тебя.

Салли колебалась, но, в конце концов, ей не оставалось другого выхода. Она неохотно взяла деньги.

— Да хранит вас Бог, мисс Филли. Если вам что-то понадобится…

— Вспоминай меня в своих молитвах. Я намерена обелить имя моего отца, а это не сделает меня очень популярной в этом городе.

— Будьте осторожны, мисс Филли.

— Я и намерена быть осторожной. Тебе нравится твоя новая работа, Салли?

— Да, мисс. Я работаю у доктора Эймса. Его жена немножко балаболка, но я знаю, как заткнуть ей рот.

Обе женщины обменялись понимающими взглядами, ибо, без сомнения, любимой темой мисс Эймс был скандал с Хантом.

Когда Салли ушла, Филадельфия прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, надеясь, что стихнет боль в висках. Она не плакала уже больше недели. Она понимала, что нет смысла оплакивать. Ее слезы никогда не иссякнут. День тянулся отвратительно долго, но теперь и он кончился.

Стук в дверь у самых ее ушей заставил ее вздрогнуть.

— Кто там? — спросила она.

— Друг, — раздался в ответ мужской голос.

Филадельфия схватилась рукой за дверной замок, чтобы он не раскрылся.

— У моих друзей есть имена. Как ваше имя?

Незнакомый голос ответил ей:

— Мне трудно объяснить. Я просто хочу поговорить с вами о деле, которое может быть выгодным нам обоим.

Она медленно покачала головой. Неужели ее никогда не оставят в покое?

— С меня хватает репортеров. Ищите сенсаций где-нибудь в другом месте.

— Я не репортер.

Что-то в этом тягучем голосе обратило на себя ее внимание. Она уже раньше слышала этот голос. После минутного колебания она открыла дверь. В свете газового рожка она увидела красивого иностранца, который три дня назад провожал ее вниз по лестнице в ее бывшем доме.

— Вы были на аукционе.

Он склонил голову, и свет упал на его вьющиеся черные волосы.

— Да, я был там.

— Кто вы и что вам надо?

Он улыбнулся и оказался еще обаятельнее.

— Я Эдуардо Доминго Ксавьер Таварес.

Филадельфия крепче сжала ручку двери.

— Ваше имя мне ничего не говорит.

Эдуардо заметил, как побелели суставы ее пальцев, сжимавших ручку двери. Он так хотел увидеть ее, а пришлось выжидать, пока краснощекий молодой джентльмен ушел от нее, а потом служанка, опередившая его у дверей. Он не хотел испугать ее.

— Вы, должно быть, измучены, сеньорита, но, может быть, вы разрешите мне войти и поговорить с вами наедине?

Филадельфия начала прикрывать дверь.

— Нет, — сказала она.

Стараясь, чтобы его голос звучал как можно более убедительно, он сказал:

— Я-то не возражаю против того, чтобы разговаривать в прихожей, но ваши соседи, похоже, люди любопытные и…

Он осторожно оглянулся.

Она проследила за его взглядом и обнаружила, что дверь напротив приоткрыта. Филадельфия в раздражении поджала губы. Она была уверена, что за каждым ее шагом следят. Чего они ожидают от нее? Какого действия?

— Вы думаете, следует ли вам разговаривать с незнакомцем, с иностранцем, — спокойно продолжал он. — Могу вас заверить, что ваши соседи вряд ли это одобрят.

— Меня не интересует мнение сплетниц, — ответила она и открыла дверь. — Вы можете войти, но только на одну минуту.

Эдуардо вошел в крошечную комнату и в изумлении огляделся. Он знал, что она теперь не богата, но почему-то не мог представить себе, что до такой степени. Узкая комната с низким потолком и единственным маленьким окном. Когда он обернулся к хозяйке комнаты, то заметил, как она вспыхнула, и пожалел о выражении своего лица. Но как ему начать? С чего?

Филадельфия ничем не могла помочь себе. Он был необыкновенно красив, хотя и не в общепринятой манере. Роста он был выше среднего, гибкий, с широкими плечами, одет во все черное. Все в нем было темным: черные вьющиеся волосы, черные глаза. Даже кожа была цвета темной бронзы. Судя по его речи, он иностранец. Он явно был не из того круга мужчин, с которыми она раньше сталкивалась.

Тем не менее она была слишком хорошо воспитана, чтобы ее удивление отразилось на ее манерах.

— Садитесь, пожалуйста. Вы хотели поговорить со мной…

— Сеньор Таварес, — облегчил он ей задачу, усаживаясь на единственный стул, имевшийся в комнате.

— Вы португалец?

Он улыбнулся, довольный тем, что она кое-что понимает в языках.

— Нет, я бразилец.

У Филадельфии зашевелились волосы на затылке. Бразилец! Одно из писем, оказавшихся в ее распоряжении, отправлено из Бразилии.

— Вы пришли ко мне говорить со мной о моем отце?

— Скажем иначе. Я человек, у которого к вам особый интерес.

Этот ответ заставил ее еще больше насторожиться.

— Вы, конечно, слышали все сплетни, — сказала она, — и знаете, почему состоялся аукцион, причины, по которым…

Она замолчала, когда он поднес палец к своим губам, словно предупреждая ребенка.

— Сеньорита, вы не должны ни о чем говорить мне. Это все не имеет к вам никакого отношения.

Ее поразило, как откровенно разглядывали ее эти черные глаза. В его взгляде не было ничего неуважительного, и в то же время этот взгляд вобрал ее всю.

— Вы ошибаетесь, сеньор. То, что случилось с моим отцом, весьма касается меня. Он не был вором. Я знала его лучше, чем кто-либо другой, и я знаю, что он был неспособен на что-либо дурное. Его жизнь оказалась разрушена ложью. Я осталась единственной, кому предстоит доказать его невиновность.

Ей показалось, что в выражении его лица промелькнула жалость, которую тут же сменило… что именно?

— Сеньорита, разве может человек знать до конца другого человека? — тихо спросил он. — Чужие люди, которые провели вместе пять минут, могут узнать друг про друга больше, чем те, кто прожил под одной крышей всю жизнь.

— Я знаю, что мой отец был невиновен.

Он пожал плечами.

— Я только высказал предположение. Иногда мы уважаем людей, которые на самом деле этого не заслуживают.

— Это оскорбление!

Он мрачно посмотрел на нее.

— Нет, сеньорита, это только правда, а она требует смелости и готовности докопаться до нее. Зачастую никто из нас не является тем, кем выглядит.

Филадельфия прижала руку к виску.

— Я очень устала.

Он еще раз оглядел скудную обстановку комнаты и вновь посмотрел ей в глаза.

— Вы ужинали сегодня? Я — нет. Может, вы будете так добры составить мне компанию в одно место, где мы сможем поужинать?

Она покачала головой.

— Нет. С меня достаточно шепотков и взглядов.

Эдуардо заметил, что она посмотрела в сторону двери, и понял, что она хочет, чтобы он ушел. Человек большой страсти должен научиться терпению. Его бабушка говаривала ему эти слова, когда он, будучи маленьким, задушил котенка, стараясь удержать его, когда котенок хотел вырваться. Сейчас он страстно желал одного, но понимал, что знает достаточно, чтобы не разрушить нечто.

— Очень хорошо. Я буду краток. — Он скрестил руки на груди. — Прежде всего я хочу сказать, что я преклоняюсь перед вами, сеньорита Хант. Вы обладаете мужеством и чувством. Вы девушка гордая, и у вас для этого есть все основания. Вы прекрасны, и, тем не менее, я не могу назвать вас тщеславной.

Филадельфия понимала, что он неотрывно смотрит на нее, но высокомерие и самоуверенность, с которой он говорил, произвели на нее впечатление.

— Продолжайте, сеньор, хотя я не уверена, льстите вы мне или оскорбляете.

— Без всякого сомнения, вы должны быть польщены! То, что вы сделали сегодня, — манера, как вы справились с этими идиотами, которые не собирались раскрывать свои кошельки, — это было великолепно! Вы великая мастерица продавать.

— Меня отнюдь не радовало то, что надо продавать вещи моего отца! Я сделала это, чтобы предотвратить надругательство и чтобы все эти драгоценности не попали в руки людей, которые не будут ценить их так, как мой отец.

— Вам это удалось. Я поверил каждому вашему слову. Поэтому я здесь, у вас. Я владею в Бразилии копями драгоценных каменьев. Мы добываем главным образом топазы, аметисты, отчасти рубины, какое-то количество золота. Как и ваш отец, я коллекционер. Сейчас я приехал в вашу страну, чтобы продать несколько очень хороших ювелирных изделий. Эти камни великолепны, но для того, чтобы их оценили, их требуется соответствующим образом преподнести.

Когда я слушал вас, мне неожиданно пришло в голову, как наилучшим образом обеспечить моим драгоценностям ту цену, какую они заслуживают. Я пришел, чтобы просить вас появиться в моих драгоценностях в самых модных местах вашего замечательного города. Конечно, я оплачу ваш труд. Если мои драгоценности увидят на шее такой красивой женщины, как вы, и обладающей таким вкусом, я без труда продам их.

Филадельфия продолжала смотреть на него. Неужели он говорит серьезно? Копи драгоценных каменьев, это возможно. На нем дорогая одежда, и она заметила тяжелое золотое кольцо на его правой руке, но вряд ли он может рассчитывать на то, что она поверит, что он сказочно богатый человек, которому требуется ее помощь для демонстрации его драгоценностей. Его история еще более фантастична, чем та, которую она рассказывала про Мэй Лин. Он должен считать ее полной дурой.

— Эта шутка дурного вкуса, сеньор.

— Но я говорю совершенно серьезно.

— Тогда позвольте мне дополнить ваши познания в отношении моих соотечественников, — сказала она. — Обвинение моего отца в растрате чужих денег, его банкротство и смерть бросили на меня тень его дурной славы. Такая ситуация не лучшая для американской леди. Мои родственники отказались от меня, бывшие друзья порвали со мной всякие отношения. Если я появлюсь на публике в столь вульгарном виде, как вы предлагаете, я подвергнусь оскорблениям, или, что еще хуже, ваши драгоценности могут конфисковать в порядке возмещения оставшихся от моего отца долгов. Вы, сеньор, избрали себе неудачного агента по продаже. — Она встала, вся дрожа. — Прощайте!

Испытывая восхищение, смешанное со страхом, он тоже поднялся. Ее возражения выглядели весьма существенными, а он не подумал о них загодя.

— Я полный дурак!

Она приподняла брови.

— Не буду спорить с вами.

Он бросил на нее взгляд, заставивший ее слегка задохнуться.

— Мне очень жаль, сеньорита, что я побеспокоил вас. Я ухожу, но вернусь, когда придумаю какой-либо выход.

Он вышел так поспешно, что она не успела сказать ему, чтобы он не беспокоился и больше не приходил. Когда он удалился, все, что от него осталось, был слабый запах… одеколона.

Филадельфия зажала себе рот, чтобы сдержать смех, рвущийся наружу. Правда, это были не совсем духи. Конечно, ни одна дама не захочет, чтобы от нее пахло смесью специй и сандалового дерева. Она предположила, что это мужское благовоние, хотя американские мужчины вообще не пользуются парфюмерией. Тем не менее, сеньор Таварес исключительно мужественен. Возможно, это такая манера у бразильских мужчин — употреблять парфюмерию и делать нелепые предложения нуждающимся молодым женщинам.

Она покачала головой, запирая дверь. Глупо было с ее стороны впускать его в комнату, ошибка, которую она не повторит. Если он придет еще раз, а она в этом сомневалась, то не впустит его.

И только когда она погасила свет и легла спать, то поняла, в каком положении находится. Она безуспешно пыталась выбросить все из головы. Теперь она абсолютно одинока в этом мире: у нее ни дома, ни друзей — никого, к кому она могла бы обратиться за помощью.

— Ты мог бы оказаться мужественнее, Гарри, — прошептала она, и слезы потекли из-под ее прикрытых век.

Филадельфия ненавидела свое убежище в меблированных комнатах. По ночам здесь было холодно, а днем слишком жарко. Здесь пахло золой с прошлой зимы, многолетней пылью, древней плесенью. Когда Филадельфия чувствовала себя особенно паршиво, ей начинало казаться, что она чувствует прогорклый запах предыдущих жильцов. Однако эта комната была ее единственным убежищем.

Аукцион принес в три раза больше, чем надеялись аукционеры, но суд конфисковал все полученные деньги, объявив, что ей не причитается из них ни пенни, пока не будут уплачены все долги. В пособии, на которое рассчитывал ее адвокат и на которое она могла бы очень скромно, но все-таки существовать, ей отказали. Обращаться к кому-либо за помощью она не могла, потому что, в отличие от ее отца, все остальные партнеры по тому гибельному предприятию остались анонимами и найти их было невозможно. По словам ее адвоката, он ничего не может сделать, не зная, кто были эти тайные партнеры.

Филадельфия вспоминала, каким взволнованным был ее отец в последние дни. Он выглядел… пожалуй, на ум приходило только одно определение — затравленным. Однажды он даже заговорил о призраках, которые встают из могил, чтобы дразнить его. Когда она спросила, что он имеет в виду, Уэнделл улыбнулся, как улыбался в дни ее детства, показывая, что она слишком мала, чтобы понять. Смех уже никогда не искрился в его глазах, и он с каждым днем все больше отгораживался от нее. Филадельфия знала его привычку уединяться после обеда в кабинете. Она ничего не знала о бизнесе, который всегда был главным делом его жизни. Любовь, которую он выказывал ей, укладывалась в короткие свободные минуты его делового дня. Если бы отец хоть что-нибудь сказал ей в тот последний вечер, это дало бы ей основание доказывать свою веру в него. Быть может, тогда она смогла бы спасти и его, и себя.

Филадельфия вздрогнула и закрыла глаза. Прошлой ночью ей снилось, что ее продают с торгов. Аукционер назвал ее — «самым ценным экспонатом коллекции Уэнделла Ханта».

Через неделю ей предстоит вносить плату за комнату. Между тем, скандал, сопровождающий ее имя, сводит на нет всякую возможность получить какую-либо работу в Чикаго. Если у нее будут рекомендации, она, возможно, сумеет найти себе место учительницы где-нибудь в другом городе.

Она подавила рыдания. Она не хочет ждать, и не хочет рекомендаций, и не хочет работать! Но более всего она не хочет сталкиваться с новыми проблемами. Ей хочется безопасности и свободы, но теперь все это недостижимо. У могилы своего отца она поклялась найти человека или нескольких людей, ответственных за его гибель. Интуиция подсказывала ей, что ключ к тайне скрыт в письмах, оказавшихся в ее руках, и она должна скрывать их, пока не узнает больше. Однако если не произойдет какое-то чудо, она окажется в приюте для бедняков.

Охваченная ужасом и сомнениями и не в силах сдержать рыданий, Филадельфия побежала из столовой по коридору и влетела в свою комнату.

— Сеньорита Хант!

Услышав свое имя, она замерла от удивления. У маленького столика, который служил ей и письменным столом и чайным, стоял сеньор Таварес. На его лице она увидела отражение своего изумления, когда он спросил:

— Что-нибудь случилось?

Он шагнул ей навстречу, а она прижала ладони к щекам, чтобы скрыть предательские слезы.

— Нет, ничего! Я… я только удивилась, — пробормотала она сквозь слезы, застрявшие в горле.

— Но вы плакали, — возразил он и вынул из кармана носовой платок.

— Я не плакала, — яростно возразила она, отвергая его попытку помочь ей. Меньше всего она хотела предстать в глазах этого полного жизненных сил мужчины слабой женщиной.

Он скептически посмотрел на нее, но сказал только:

— Значит, я ошибся. Наверное, вам что-то попало в глаз. Позвольте мне посмотреть.

— В этом нет необходимости, — сказала она, быстро придя в себя.

— А я настаиваю. — Он загородил ей путь к двери. — Я умею это делать и не причиню вам вреда. — Он слегка приподнял ее подбородок своим указательным пальцем. — Подойдите-ка сюда, повернитесь к свету. Вот так-то лучше.

Он склонился над ней, и Филадельфия забыла о сопротивлении. Его бронзовое, неправдоподобно красивое лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Его темные глаза, обрамленные длинными черными ресницами, смотрели в ее глаза, и она подумала, действительно ли его взор проникает в глубину его души, как это ей кажется.

— Да, вот здесь какая-то болезненная точка, — сказала она.

Она чувствовала, какой он сильный, когда он нежно вытирал следы слез с ее щек своим носовым платком. Она ощущала его уверенность, когда он улыбнулся и его широко расставленные глаза сузились от удовольствия.

— Вы должны быть в будущем осторожны, чтобы ничто не попало в ваши красивые янтарные глаза.

— Благодарю вас, — и отошла в дальний угол комнаты, потому что, когда она стояла рядом с ним, ей словно не хватало воздуха. Тут она вспомнила про вопрос, который ей следовало задать ему сразу же. — Что вы здесь делаете?

— Жду вас.

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Конечно. Я постучал. Никто не ответил. Я вошел. В комнате никого не было. Я стал ждать.

— Я обедала внизу. Вы не должны входить в мою комнату без разрешения.

— Вы правы, — сразу же согласился он. — Я не мог бы войти, если бы вы заперли дверь, — сказал он, нахмурившись. — Вы не привыкли смотреть за собой, сеньорита, поэтому я предупреждаю вас, чтобы вы в будущем не оставляли дверь незапертой. Ваш следующий гость может оказаться не таким доброжелательным, как я.

«Слабое утешение», — подумала Филадельфия. Он отнюдь не выглядел безобидным со своим высокомерием и претензиями. На этот раз он был одет в сюртук с бархатным воротником и атласными лацканами. Однако тщательный покрой его костюма, обративший на себя ее внимание, был явно не американский. Она заметила и другие детали, выдающие в нем иностранца. Пуговицы на его белом шелковом жилете и на сорочке были не из жемчуга, а бриллиантовые. Вместо стоячего круглого воротничка он носил белый шейный платок, закрепленный застежкой с сапфиром и бриллиантами. Контраст между белой тканью и его смуглой кожей невольно притягивал взгляд и подчеркивал его необычный профиль и гипнотические глаза. Чтобы нарушить неловкое молчание, она заметила:

— Вы любопытный человек.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Разве?

— Странный и необычный.

Он словно взвешивал ее слова, прежде чем ответить.

— Я бы предпочел, чтобы вы нашли меня привлекательным.

Она отвела глаза. Он заигрывал с ней, и Филадельфия с самого начала была в этом уверена. Гарри никогда этого не делал — он был слишком серьезен. А этот мужчина с улыбкой, преображающей все его существо, явно радовался жизни. Ну, с ней это не пройдет. Она не хочет заводить флирт, и, уж конечно, не с ним.

— Мне кажется, я спрашивала вас, зачем вы пришли.

Он жестом пригласил ее сесть.

— Я здесь, чтобы показать вам некоторые вещи, которые избавят вас от подозрений в отношении моих намерений.

— Я уже говорила, что меня не интересует ваше предложение, — ответила она. — И вообще, я не привыкла принимать незнакомых мужчин в своей квартире.

Он разочарованно посмотрел на нее.

— Неужели мы должны терять время на проявление ложной скромности? Я не намерен посягать на ваше целомудрие. — Он рассмеялся, увидев, как она чуть не задохнулась от негодования. — Вы, оказывается, активнее реагируете на оскорбления, чем на лесть, — это любопытно.

Она решила, что единственный способ избавиться от него, это выслушать его.

— У вас есть пять минут, сеньор Таварес.

Она не замечала футляров для драгоценностей, лежавших на ее кровати, пока он не взял один из них. Вернувшись к ней, он отпер замочек и открыл крышку.

Филадельфия охнула. Она в своей жизни видела много прекрасных вещей — у ее отца их было немало, — но никогда не видела такого эффектного ожерелья: тяжелые грубые золотые медальоны, украшенные чеканкой, которая показалась ей языческой. В центр каждого из них был вставлен топаз размером с ноготь ее большого пальца, но и это было не все — с каждого медальона свешивался золотой ромб. И в центре каждого сиял крупный аметист. И с каждого ромба свешивалась золотая капля, в которую был вкраплен рубин. Филадельфия в изумлении смотрела на ожерелье.

— Ну как?

— Невероятно красиво. — Она подняла на него глаза. — Это ваше?

Он не ответил, только улыбнулся, закрыв футляр.

— Вероятно, следует показать вам еще кое-что. — Он прошел к кровати и вернулся с длинным плоским футляром. Когда он открыл футляр, Филадельфия думала, что знает, чего ожидать, но она ошиблась.

На подушечке из белого шелка лежало золотое колье в испанском стиле шириной в полтора дюйма. По всей его длине была расположена дюжина драгоценных каменьев, сверкавших, как бриллианты, цвета, похожего на яйца дрозда.

— Что это за камни?

— Голубые топазы, — ответил он и улыбнулся, когда она потрогала пальцем один из камней. — Они напоминают мне летний день, когда земля дышит жаром, солнечные лучи заставляют вас зажмуриться, а небо холодное и голубое.

— Они из ваших копей?

Он опять ничего не ответил, вынул колье из футляра и приложил к ее шее. Одобрительно кивнув, сказал:

— Да, вы предназначены для того, чтобы носить это колье.

Он застегнул замочек и поднес ручное зеркало, лежавшее поблизости.

Филадельфия посмотрелась в него. Даже при слабом освещении голубые топазы светились лазоревым огнем.

— Ожерелье прекрасно. Не могу представить себе что-либо более изысканное.

— Конечно можете, — отозвался он. — У вас есть дар делать невозможное возможным. Все, что вам нужно сделать, это вообразить.

Филадельфия повернулась к нему, ее глаза внезапно затуманились.

— Хотелось бы, чтобы это было правдой.

Выражение его лица смягчилось, но взгляд был почти непроницаем.

— А чего бы вам хотелось? Новых туалетов? Денег? Драгоценностей?

Филадельфия отвела глаза.

— Я хочу одного — доказать невиновность моего отца, — медленно произнесла она. — Но прежде я хотела бы найти способ вернуть все деньги до единого цента, в краже которых его обвиняют, чтобы, когда правда обнаружится, его кредиторы поперхнулись бы ими.

Эдуардо видел на лице Филадельфии абсолютную уверенность в невиновности ее отца и тот барьер, который, как минное поле, лежал между ними.

— А как насчет истины? Как быть, если то, что вы хотите, — ложно?

Она взглянула на него.

— Вы как-то странно воодушевляетесь насчет истины. Я подозреваю, что это потому, что сами-то не имеете дела с истиной.

Он пожал плечами и слегка отодвинулся от нее, испытывая некоторую неловкость из-за того, что он знал все о ее отце и понимал, как может ранить ее истина.

— Драгоценности подлинные.

Филадельфия сняла с шеи колье.

— Тогда я должна вернуть их вам и поблагодарить за то, что вы мне их показали.

Она протянула ему колье. Но он вместо того, чтобы взять его, сжал ей руки.

— Что, если я могу осуществить хотя бы часть ваших желаний? Что, если я предложу вам достаточно денег, чтобы вы могли вернуть все долги вашего отца, в обмен на некоторые услуги с вашей стороны?

Филадельфия побледнела. Деньги в обмен на ее услуги? Значит, вот в чем причина его появления здесь — он явился, чтобы ослепить ее драгоценностями? Выходит, он думает, что она настолько бедна, что падет так низко…

Она пыталась вырваться, но он крепко держал ее руки.

— Отпустите меня! Я вам не проститутка!

— Проститутка? — Он вдруг нахмурился и выпустил ее руки. — Ах вот в чем дело! Вы решили, что я хочу сделать вас своей любовницей. Немудрено, что вы оскорбились! — В его голосе звучало подлинное негодование. — Я уже говорил вам, что хочу, чтобы вы помогли мне продать мои драгоценности.

Эдуардо вздохнул и отошел от нее на несколько шагов, чтобы взять тяжелое золотое ожерелье, которое первым показал ей.

— Что, если я скажу вам, что этому ожерелью сотни лет, и что оно сделано индейцами Амазонки для королевы Португалии, и что его может купить любая чикагская леди, у которой достаточно денег?

Она неуверенно сказала:

— Я ответила бы вам, что это великолепный образец ювелирного искусства, но слишком роскошное, чтобы его носил кто-то не королевского рода. Ни одна американская леди не наденет такое ожерелье.

— А если вы не американская леди? Если вы некто иной, скажем, обедневшая аристократка? Вы приехали в Америку, чтобы забыть прошлые беды, избавиться от воспоминаний о вашей погибшей семье, о вашем отце, убитом врагами. Что, если это ожерелье — единственная вещь, оставшаяся от легендарного сундучка с драгоценностями? И вы теперь вынуждены расстаться с ним? Но продать не первому встречному, а человеку, который будет ценить его так же, как цените вы, если покупатель понимает, что он приобретает.

Филадельфия прикрыла глаза еще до того, как он кончил говорить.

— Вы смеетесь надо мной?

— Ни в коем случае!

Он произнес мягко, но так настойчиво, что она открыла глаза.

Он подошел к ней поближе и нагнулся, чтобы его глаза оказались на уровне ее глаз, а она подумала: «Он прекраснее, чем сам грех».

Филадельфия не знала, почему так подумала или почему ей вдруг захотелось поверить ему. Но мысль эта пришла и осталась, как дрожь страха и возбуждения.

— Что вы от меня хотите?

Он улыбнулся.

— У вас есть дар мечтать. Вы способны заставить людей вообразить то, что они не могут увидеть собственными глазами. Я предлагаю вам возможность использовать ваш уникальный талант. Если вы поможете мне продать мои драгоценности, я отдам вам половину выручки. Вы согласны, милая?

Его убедительный тон победил ее страх, но сомнения не покидали ее.

— Это безумие. Я не могу согласиться, потому что на мне будет клеймо шлюхи и меня навсегда изгонят из приличного общества. Нет, не могу.

— Не можете или не хотите?

— Я не приму участия ни в каком обмане.

Он заулыбался еще шире.

— Какая драгоценность может быть более желанной для женщины, чем та, которую она видит на другой?! Называйте это завистью или жадностью. Благодаря вашей красоте, любая женщина, которая увидит на вас мои драгоценности, захочет их иметь. Продавая драгоценности, мы только дадим этим женщинам возможность получить то, о чем они всегда мечтают, — купить у другой женщины ее красоту.

Филадельфия была так поражена его словами, что не знала, что и думать, но все-таки она отреагировала.

— Это непристойно! И незаконно… я так полагаю.

Он пожал плечами и стал укладывать голубые топазы обратно в футляр.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас, сеньорита. Я совершенно неправильно представлял вас себе.

Она знала, что не должна провоцировать его на продолжение разговора, но удержаться не смогла.

— А что вы неправильно представляли себе?

Он пожал плечами — привычка, которую она начинала ассоциировать с его раздраженностью.

— Я думал, что в вас живет склонность к приключениям. Желание рисковать ради достижения своей цели.

Ее глаза расширились. Неужели он действительно думал, что увидел в ней эти качества? Ее отец предполагал совершенно обратное. Филадельфия не чувствовала в себе склонности к приключениям. И тем не менее в ней была потребность, насущная потребность быть храброй и готовой к приключениям. Возможно, сеньор Таварес и является тем спасителем, о котором она молилась. В этом она сомневалась. При его бросающейся в глаза мужской красоте он скорее походил на Люцифера, чем на какого-нибудь ангела-хранителя.

— Если я буду рассматривать ваше… ваше предложение, я должна быть уверена, что то, что мы будем делать, — законно.

— Конечно законно, — поспешно подтвердил он.

— И я должна иметь право покинуть службу у вас в любое время.

Какое-то мгновение он смотрел на нее.

— Если я не ошибаюсь, у вас есть причина принять мое предложение, помимо вашего стесненного положения.

— Мне нужна, сеньор, моя доля выручки. Можете быть уверены, что я не откажусь от нее.

«Выражение триумфа на его лице явно превосходит масштаб одержанной им победы», — подумала она с вновь возродившимся подозрением, но тут он вновь заговорил.

— Договорились! Сделка совершилась! — К ее изумлению, он протянул ей руку, как мужчина мужчине, и, когда она в ответ протянула ему свою, он от всего сердца пожал ее. — Теперь мы партнеры!

— Партнеры, — повторила она, чувствуя, как ветер удачи начинает дуть ей в спину.

Сделала ли она этот выбор по своей воле, или этот блестящий мужчина ослепил ее? Он назвал ее любительницей приключений. Тогда почему же она чувствует себя такой отчаянной и безрассудной, как школьница? Она знала ответ. Он крылся в его невозможно красивой наружности.

3

Ночь была теплой. Зловонный ночной ветер дул порывами, вздувая портьеры, но он не облегчал беспокойства Эдуардо. Запахи раскалившейся за день мостовой, навоза и чикагских пристаней, которые приносили бриз, были враждебны ему. И он был слишком далеко от дома и слишком давно, чтобы в душе его был покой.

Дома в такие часы Эдуардо отдыхал на веранде в своем имении, где воздух был напоен запахами всего, что росло на его полях. В саду зрели апельсины, лайма, манго и бананы, а в полях рос сахарный тростник, ананасы и картофель. По ночам сюда доносился аромат жасмина и дикого тимьяна и дымок от горящих костров. Там царил ничем не тревожимый покой, который он не испытывал нигде, даже в своих снах.

Эдуардо начал рассеянно растирать левое запястье. Под накрахмаленными манжетами были старые шрамы, осязаемые воспоминания о прошлом, которые вели его жизнь последние четырнадцать лет. Боли он давно уже не испытывал. Только иногда память возвращала эту боль, и тогда словно призраки с острыми клыками начинали терзать его по ночам.

Он положил ноги на письменный стол и взял сигару. Он снял себе квартиру в припортовом районе Чикаго потому, что здесь он меньше привлекал внимание к себе и к людям, которых он нанимал и которые приходили сюда и уходили, чем в апартаментах большого отеля на Мичиган-авеню. Конечно, комнаты здесь выглядели много лучше, чем малюсенькая конура, в которой жила Филадельфия Хант последнее время, но набитые конским волосом сиденья у стульев, тяжелые диванные подушки из бархата и мебель темного дерева оскорбляли его взор. Ему больше нравилось убранство дома Тайрона в Новом Орлеане, где мебель из вишневого дерева, инкрустированная медью, и легкие стулья эпохи Людовика XV, и небольшие диваны времен Директории.

Мысль о Тайроне раздражила Эдуардо. У него в кармане лежало письмо, содержащее окончательные расчеты между ними. Семь лет они работали в согласии, но, хотя Тайрон доказал, что он твердый и находчивый союзник, он еще и непредсказуем. Тайрон не поймет того, что делает сейчас Эдуардо. Он будет возражать против того, что он помогает дочери человека, которого они вместе хотели уничтожить. Поэтому будет лучше, если Тайрон никогда не узнает об этом.

Эдуардо похлопал себя по нагрудному карману. Ему было жаль рвать связывавшие их узы, но при этом он испытывал облегчение. Он отправит письмо Тайрону перед тем, как уедет из Чикаго. К тому времени, когда Тайрон получит его, даже если он в Новом Орлеане, Эдуардо и Филадельфия уедут отсюда и их след затеряется.

Он засунул в рот сигару, откусил ее кончик и потянулся за спичками, но не стал зажигать. Вместо этого он уставился на дверь комнаты для гостей. Вот уже более трех часов Филадельфия закрылась там с женщиной, которую он нанял для нее.

Способ установить над ней контроль был обманчиво прост. Она согласилась на его предложение потому, что нуждалась в том, что ему легче всего было дать ей, — в деньгах. Однако их общение в течение недели только усилило его восхищение ею. Эдуардо предполагал, что Филадельфия будет вести, как ведут себя знакомые ему женщины, предлагая свое общество в ответ на его щедрость. А она отказалась переехать из своей тесной квартиры в его апартаменты, наотрез отвергла его предложения съездить в театр или вместе пообедать. Филадельфия держала его на приличном расстоянии, как работодателя.

Эдуардо улыбнулся и покачал головой. К его удивлению, она приняла за чистую монету абсурдный повод, который он придумал, чтобы нанять ее. В течение того короткого времени, что они провели вместе, она почти ни о чем не говорила, кроме как о своем желании доказать невиновность отца и заплатить его долги. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как разыграть первый акт этого фарса.

Его предложение работать на него затруднялось тем, что как Филадельфия Хант она больше не принадлежала к высшему обществу. Следовательно, возникла необходимость ей стать кем-то другим. После того как он в течение многих лет менял свою личность, преследуя собственные цели, найти для нее новое обличье не составляло большого труда. К завтрашнему утру Филадельфия Хант перестанет существовать. Вместо нее появится мадемуазель Фелис де Ронсар, французская аристократка, сирота, наследница утраченного состояния.

Эдуардо бросил незажженную спичку и вынул сигару изо рта. Он будет доволен и сможет поздравить себя. У него не должно быть и тени сомнения в отношении того, что он делает. И тем не менее он колебался. Его увлеченность Филадельфией переходила все границы.

Он не мог просто уехать от нее. С того момента, как он впервые увидел ее, Эдуардо почувствовал, что они созданы друг для друга. Он не мог найти причину этого, не мог объяснить, по какой иронии судьбы он связался с женщиной, которая станет его смертельным врагом, если узнает о его участии в гибели ее отца. Ибо сколько Эдуардо себя помнил, им двигала клятва, данная над двумя могилами в самом сердце бразильской сельвы. Теперь его судьба в его руках, и, если возникнет необходимость, он будет сражаться со всеми силами неба и ада за свое право помогать Филадельфии Хант и будет терпелив и вежлив. Эдуардо добьется того, что она станет доверять ему и тогда, возможно, не сможет отвернуться от него, когда правда откроется. На это Эдуардо надеялся, об этом мечтал.

Он пробормотал сквозь зубы португальское ругательство и со вздохом сел. Неожиданно дверь, за которой он следил, отворилась, и все сомнения вылетели у него из головы.

В комнату вошла молодая женщина, ее темные волосы были собраны на затылке и ниспадали длинными локонами на нежные плечи, открытые низким вырезом платья. Она выглядела прелестно, утонченно и благородно.

Филадельфия неохотно вошла в комнату. Она отвергла предложение надевать платья, которые купил ей Таварес, предпочитая оставаться в своем строгом траурном одеянии. Однако, увидев это вечернее черное платье, она не могла удержаться от того, чтобы не примерить его. Что касается других изменений в ее внешности, то она чувствовала себя одновременно и скованной и возбужденной.

Когда сеньор Таварес встал из-за письменного стола, ее тревога усилилась. Он внимательно осматривал ее, вероятно, не одобряя ее наряд.

Миссис Коллинс, которая помогала Филадельфии с туалетом, сразу же уловила сдержанность джентльмена и постаралась разрядить напряжение.

— Ну, не картинка ли она? Вы должны быть довольны, сэр.

Однако было очевидно, что он недоволен. Он был безразличен и хмур, когда подошел к этой элегантной молодой женщине.

Филадельфия стояла неподвижно, ощущая на себе взгляд его черных глаз, но сердце ее забилось сильнее, когда он тронул локон, прикрывавший ее левое ухо. Его прикосновение заставило ее щеки вспыхнуть от удовольствия. Она тут же потупила глаза, надеясь, что он не заметил ее реакции.

Когда Филадельфия вновь подняла глаза, он все еще смотрел на нее. Она ощутила, не зная, как объяснить это, — пугающую силу, скрывающуюся в глубине этих слишком нежных глаз. Этот осмотр рассердил ее. Почему он молчит, хотя бы сказал, что ему не нравится, как она выглядит. Однако нет, он смотрел на нее своими непроницаемыми глазами, пока Филадельфия не почувствовала, что либо закричит, либо упадет в обморок. Наконец он нетерпеливым жестом показал ей, чтобы она повернулась.

Бормоча про себя какие-то возмущенные слова, она все же повиновалась.

Когда она отвернулась, Эдуардо улыбнулся. Трансформация прошла с успехом. Прекрасная идея! Краска превратила ее золотые волосы в темные и совершенно изменила ее внешность. Глаза казались ярче: янтарь без цвета меда. Немного помады, тени, наложенные вокруг глаз, сделали черты ее лица более заметными и пикантными. Самый близкий друг не признает ее с первого взгляда.

Она прошлась по комнате, и улыбка Эдуардо стала еще шире. Вечернее черное платье, отделанное золотыми нитями, подчеркивало контраст между ее кожей и волосами, а желтые и черные розы из шелка усиливали впечатление от ее молодости. Его глаза на мгновение задержались на низком вырезе ее платья, чуть обнажавшем ее великолепные груди, потом его взгляд перешел на корсаж платья без рукавов, открывавший округлые руки и локти с ямочками. Алый турнюр подчеркивал покачивание ее бедер, и он неожиданно ощутил напряжение у себя в паху, но подавил соблазн. Если она заподозрит, насколько нравится ему, то испугается.

Филадельфия повернулась к Эдуардо и скрестила руки на груди, поняв, что осмотр закончен.

— Ну как?

Он широко улыбнулся.

— Что может мужчина сказать прекрасной даме, кроме того, что вы очаровательны и восхитительны.

Филадельфия покраснела и взглянула в сторону миссис Коллинс.

— Благодарю вас, хотя ваши комплименты слишком преувеличены, чтобы звучать вежливо.

Он тоже посмотрел на миссис Коллинс.

— Вы можете идти.

— Я буду в соседней комнате, если понадоблюсь вам.

Эдуардо достал бумажник и вынул оттуда чек.

— В этом нет необходимости. Сегодня вы нам больше не понадобитесь.

При виде чека лицо женщины расплылось в улыбке.

— Вы так щедры, сэр.

Этот джентльмен нанял ее в качестве горничной к его, как он сказал, «подопечной», но она заметила, как сверкнули его глаза, когда они с ней вошли в комнату. Скорее, любовница. Но ее это не касается, не ее дело судить о других.

Проходя мимо Филадельфии, она метнула в ее сторону игривый взгляд.

— Вам предстоит отличный вечер, дорогая. Ваш джентльмен очень щедр.

Выражение лица этой женщины не оставляло сомнения в смысле ее слов. Филадельфия холодно взглянула ей вслед.

— Вы не должны были этого делать, — сказала она, когда дверь за женщиной закрылась. — Она теперь думает, что я… что мы… это выглядит неприлично.

Он пожал плечами.

— Она знает меньше, чем ей кажется. — Его реакция совсем не отвечала тому, на что она надеялась, а его следующая фраза отнюдь не успокоила ее. — Во всяком случае, мы отсюда уезжаем, и все это не имеет никакого значения.

— Если мы собираемся заниматься совместным бизнесом, вы должны считаться с моими чувствами. Вы не должны говорить мне такие комплименты — в Чикаго это не принято.

Он выглядел очень довольным, ему хотелось схватить ее, покрыть поцелуями, которые размоют пуританское выражение ее лица, однако он отошел от нее.

— В моей стране дама надулась бы из-за недостаточности комплимента, который я вам выдал, и потребовала бы еще что-либо добавить.

— Боюсь, что в этом отношении я вас разочарую, — ледяным голосом ответила она. — Я не намерена изображать из себя дурочку.

— Я начинаю подозревать, — заметил он, — что эти комплексы старых дев рождаются от слишком накрахмаленных нижних юбок, которые надевают на себя американские женщины.

Оскорбленная до глубины души, она шагнула вперед.

— Возможно, я не отвечаю вашему идеалу дамы, но и вы вряд ли похожи на мое представление о настоящем джентльмене.

Его внезапный смех остановил ее.

— Браво, сеньорита! Я знал, что в вас есть страстность!

Щеки Филадельфии вспыхнули, когда она поняла, что он нарочно дразнил ее.

— Вы подловили меня, это несправедливо.

Он пожал плечами.

— Возможно. Но вы отказываетесь флиртовать со мной, а мне нравиться видеть розы, расцветающие на ваших щеках. Я вызываю их тем способом, который вы разрешаете.

Понимая, что в данном случае самое лучшее для нее это отступить, Филадельфия молча скрестила руки на груди.

— Вам нравится платье? — спросил он.

Она заметила, как его глаза уперлись в ее декольте, и вспомнила все обстоятельства, почему она не должна была бы оказаться здесь.

— Платье очень милое, — сдержанно сказала она, — но я должна заметить, что такой фасон давно вышел из моды. — Она подхватила юбку и махнула ею так, что шлейф взлетел перед ним. — Такие шлейфы носили по крайней мере три года назад.

Эдуардо нахмурился.

— Вы ожидали получить последнюю парижскую модель?

Она покраснела.

— Конечно нет. Я вообще ничего не ожидала. Я сказала об этом только потому, что вы заплатили за платье, и мне казалось, что вы будете недовольны тем, что вас надули и подсунули вышедший из моды фасон.

— Но это именно то, что я заказывал. Вы играете определенную роль, и ваш туалет должен ей соответствовать. Мы ведь договорились, что вы в Нью-Йорке будете выдавать себя за французскую аристократку, осиротевшую, когда пруссаки осаждали Париж шесть лет назад.

— Это вы так решили, — резко отозвалась она. — Я совсем не уверена, что найдется кто-нибудь, кто поверит в такую нелепую историю.

— Поверят, если вы сумеете их заставить, — сказал он. — К счастью для нас, ваше школьное образование включало пять лет обучения французскому языку. У вас вполне подходящий акцент.

— Благодарю вас, — сухо заметила она.

— Вы полагаете, что я не могу быть судьей? Позвольте мне сообщить вам, что я жил в Париже.

— У вас, должна заметить, довольно богатая биография.

Ее сарказм не остался незамеченным им.

— Итак, мы договорились насчет роли, которую вы будете играть. Вы уехали из Парижа, когда рухнула Вторая империя, и последние три года жили за границей. Первое время вы одевались по последней моде, но теперь несколько поизносились. Это платье выглядит слишком новым, его надо состарить. Присядьте. Я предлагаю, чтобы вы во время обеда что-нибудь пролили на платье. Потом, когда его выстирают, оно будет выглядеть так, как надо.

Она, потрясенная, уставилась на него.

— Этот туалет стоил вам целое состояние, и вы предлагаете испортить его? Да вы сошли с ума!

— Отнюдь нет. — Он полез в карман и достал оттуда небольшую записную книжку в кожаном переплете. — Я подготовил для вас документы. Отныне вы будете мадемуазель Фелис де Ронсар. Вот ваш билет на поезд до Нью-Йорка. Вы уедете через три дня.

Она взяла бумаги, которые он ей протягивал, и один взгляд на незнакомое имя вызвал к жизни все ее сомнения в отношении того, должна ли она соглашаться на этот маскарад, граничащий с мошенничеством. Она не доверяла ему, но, если бы она не согласилась работать у него, у нее не было бы крыши над головой.

— Я не уверена, что смогу играть эту роль.

Его черные глаза сузились.

— Почему?

— Я не уверена, что это разумно. Откуда мне знать, что говорить людям? Что, если я забуду свое новое имя?

— Вы предпочитаете ехать как мисс Филадельфия Хант? Если вам так хочется, можете оставить себе ваше имя. — Он отвернулся, испытывая раздражение от ее бесконечных колебаний, и принялся мерить шагами комнату. — Могу себе представить, что будут говорить люди, услышав ваше имя. Слухи расходятся быстро, гораздо быстрее, чем вы можете себе представить. Люди, которые ничего не знали о вас, уже наслышаны о несчастье вашего отца. Он был бизнесменом, финансистом — о его банкротстве станет известно в финансовых кругах Америки.

— Нет необходимости при каждом удобном случае напоминать мне, кто я, — зло ответила она.

Эдуардо не ожидал увидеть такое, когда обернулся к ней. Ее королевская элегантность исчезла — перед ним стояла милая, беззащитная молодая женщина, у которой на ресницах дрожали слезы.

Он подошел к ней, движимый желанием утешить, и притянул ее к себе.

— Простите меня, я сказал, не подумав.

Он едва касался ее, но Филадельфии казалось, что она не может вздохнуть, когда его теплые руки касались ее обнаженных плеч.

— Пожалуйста, отпустите меня, — тихо попросила она.

Он тут же опустил руки, но когда взглянул на нее, ожидая увидеть на ее лице гнев, то обнаружил, что лед в ее глазах растаял.

Его снова охватило желание, и только огромным усилием воли он заставил себя сделать шаг назад.

— Боюсь, что вынужден на некоторое время оставить вас. «И чем скорее, тем лучше», — мысленно добавил он.

— А почему?

— Вы должны ехать в Нью-Йорк одна. Нельзя ожидать, что общество примет вас в свои объятия, бедную сироту, если рядом с вами будет джентльмен. — Он улыбнулся. — Они будут думать, как и миссис Коллинс, что я ваш любовник.

— О-о!

— И это все? Только «О-о»?

Не желая вновь поддаваться его поддразниваниям, она сказала:

— То, что вы говорите, вполне разумно.

— Все, что я говорю, всегда разумно, — небрежно заметил он, — но не всегда разуму отдают предпочтение.

Филадельфия старалась избегать его взгляда.

— Все, что происходило последнюю неделю, не имело большого смысла. Вы не можете допустить, чтобы я одна ехала в город, где я никого не знаю. — Она подняла на него глаза. — Зачем я поеду? Что я буду там делать?

Эдуардо стал мерить комнату шагами, потому что, когда он стоял рядом с ней, мысли у него путались.

— Вас встретят на вокзале. До того, как вы туда приедете, вам ничего не надо знать.

Упрямство, которое всегда в ней сидело, выплеснулось наружу.

— А я думаю, что должна знать гораздо больше, прежде чем сяду в поезд.

— Хорошо. — Эдуардо помолчал, потом обернулся, заложив руки за спину. — Что вы хотите знать?

— Я хочу доверять вам, но как я могу? Я ведь даже не знаю, правду ли вы мне говорите.

Эдуардо улыбнулся.

— Не слишком ли поздно?

Филадельфия нетерпеливо тряхнула головой.

— О, Бога ради! Вы говорите, что вы богатый человек, но как я могу быть уверенной, что вы не украли эти драгоценности?

— Если бы я был вором, я не предлагал бы показывать краденые вещи публике. Вор, крадущий драгоценности, ломает их и продает по частям, потому что целую вещь легко опознать. Что же касается моего состояния, то первую мою шахту, где добывают драгоценные камни, я выиграл в карты в Санта-Терезине у жестокого землевладельца, который был уверен, что удача неразлучна с ним. Хотите, чтобы я перечислил вам все мое остальное имущество? Я очень богат, милая.

— Как вы создали свое состояние, сеньор Таварес?

Словно не услышав ее вопроса, Эдуардо вынул из нагрудного кармана футляр.

— Чуть не забыл. — Он открыл футляр, где лежало стилизованное под цветы бриллиантовое ожерелье. — Оно французское, середины восемнадцатого века. Вам повезло, что к тому времени французские аристократы перестали обожать самих себя и вместо этого стали укрощать своих жен. В последующие несколько недель это ожерелье будет украшать вашу шею. Я назвал его «Колье де Ронсар»; это последнее, что осталось от вашего наследства. Оно ведь великолепно, не правда ли?

Филадельфия взглянула на изысканное украшение и на какое-то мгновение забыла о своих опасениях.

— Более чем великолепно, — прошептала она и наклонилась, чтобы повнимательней рассмотреть каждый бриллиант. — Они абсолютно совершенны! Каждый камень в центре должен быть не менее трех каратов.

— Четырех.

— А огранка камней — я никогда не видела ничего подобного.

— Да, камни уникальные, — согласился он, довольный тем, что она так хорошо разбирается в них. — Посмотрим, как они подходят к вашему платью.

Она вздрогнула, когда ожерелье коснулось ее кожи, но его теплые пальцы на мгновение задержались на ее шее, пока он застегивал замочек.

— Посмотрите на себя в зеркало, вон там, над камином, и скажите, что вы думаете.

Филадельфия позволила ему взять себя под локоть и подвести к зеркалу. Но когда она подняла глаза на свое отражение, то обнаружила, что смотрит не на ожерелье, а на мужчину, стоящего позади нее. До этого момента Филадельфия не осознавала, насколько он выше ее ростом и шире в плечах. Они стояли, словно позируя для художника. Нет, если бы их рисовали или фотографировали, он сидел бы, а она стояла бы сзади, положив руку ему на плечо.

У нее мелькнула мысль, каково бы это было, позировать для такого портрета в традиционной позе мужа и жены. Когда-то она думала, что Гарри будет тем мужчиной, который заполнит ее мир силой своей решимости, но его решимость обернулась нерешительностью, а сила отступила перед настойчивостью его отца.

В мужчине, который стоял сейчас позади нее, не было и тени нерешительности. В его изяществе и легкости движений она не видела и следа слабости. Последнюю неделю она наблюдала за тем, как он двигается по дому. Он ходил, как человек, совершенно уверенный в том, что в силах справиться со всем, что встретится на его пути. Филадельфия подозревала, что, если он полюбит, ему не сможет помешать неодобрение отца или даже нежелание дамы ответить на его чувство. Ибо как может женщина отказываться от такого мужчины, если он ее любит? Возможно, такая женщина существует, быть может, даже есть жена, ожидающая, когда ее муж вернется из Северного полушария.

Филадельфия отвела глаза, потому что мысль, что он любит другую женщину, оказалась мучительной, хотя это было совершенно нелепо. Он непохож на нее, они люди из разных миров, разных культур. Какое ей дело до того, кто любит его, а кого он. Ей это совершенно безразлично. Она с ревностью думала о любой счастливой женщине только потому, что ее собственная жизнь разрушилась.

В ее жизни не будет никакого счастья, пока она не найдет ответы на вопросы, почему погиб ее отец, кто погубил его и как она сможет отомстить за отца.

Эдуардо уголком глаза следил за выражением ее лица в зеркале, делая вид, что разглядывает ожерелье. Ему доставляло удовольствие, что он оказался предметом ее внимания. Большей частью она обращалась с ним так, словно он не мужчина, а какой-нибудь старенький клерк или банкир, с которым она вынуждена иметь дело. А на самом деле под ее холодной внешностью скрывается женщина из плоти и крови. Теперь, когда она вот так одета, отрицать это невозможно. Он мучительно ощутил это, чувствуя, как напрягся его член.

Чтобы избавиться от этого неудобства, он хотел сосредоточить все свое внимание на ожерелье, но обнаружил, что смотрит только на глубокий вырез ее платья, на ее груди и что напряжение в брюках увеличивается.

— А вдруг я потеряю это ожерелье или его украдут?

Эдуардо моргнул раз, потом другой. Она обратилась к нему, задала вопрос, на который нужно ответить, а он не знает, о чем она спросила.

Филадельфия обернулась, чтобы посмотреть на него, и ошибочно восприняла его хмурый взгляд как ответ на ее вопрос.

— Я не собираюсь оказаться небрежной, но, если вы не доверяете мне ваши драгоценности, лучше заберите их.

Когда она потянулась, чтобы расстегнуть замочек ожерелья, он взял ее за пальцы.

— Я безусловно доверяю вам, сеньорита, и вашему уму. Что бы вы сделали для сохранности такого ожерелья?

— Заказала бы дубликат, — поспешно отозвалась она и отдернула свои пальцы от его волнующего прикосновения. Может ли кто-нибудь излучать такой жар? Она не помнила, чтобы прикосновения отца были такими горячими, а руки Гарри вообще всегда были холодными.

— Я так и сделал. — Он полез во внутренний карман и вынул точно такое же ожерелье. Замочек зацепился за краешек письма, и оно выскользнуло из кармана и упало на пол.

Филадельфия нагнулась, чтобы поднять его, но Эдуардо оказался проворнее и схватил письмо раньше, чем она дотянулась до него, однако она успела заметить на конверте адрес — «Новый Орлеан». Эдуардо выпрямился с улыбкой, которая впервые не отражалась в его глазах, и поспешно сунул письмо обратно в карман. Филадельфия ощутила внутреннюю дрожь — он не хотел, чтобы она видела это письмо.

Одно из писем, которые держал в руке ее отец в момент самоубийства, было из Нового Орлеана. Является ли это простым совпадением, что сеньор Таварес пишет кому-то в Новый Орлеан, или он ведет какую-то двойную игру? Он нанял ее, чтобы она помогла ему продать его драгоценности, а она, в свою очередь, собиралась использовать его в своих целях, но при этом никогда не должна забывать, что он иностранец и доверять ему нельзя.

Эдуардо заметил ее внезапное смятение, но не понял его причины и внимательно смотрел на нее, держа в руке второе ожерелье.

— Это дубликат. Я думаю, что подлинное ожерелье будет в большей сохранности у меня, пока оно не понадобится для демонстрации его в Нью-Йорке.

Филадельфия вся напряглась.

— Понятно. И какое из них вы собираетесь продавать, сеньор?

Вот оно что. Она все еще думает, что он может оказаться мошенником, шарлатаном.

— Вы все еще не доверяете мне, — мягко заметил он.

— Вы даете мне для этого кое-какие поводы, — отозвалась она. — Я увидела, что вы написали другу. У вас много знакомых в Новом Орлеане?

Улыбка застыла на лице Эдуардо. Она видела адрес. Филадельфия умна и очень быстро соображает. Он не должен забывать об этом, если не хочет, чтобы она копалась в его прошлом.

— Кое-кто. А у вас?

— Тоже, — ответила она столь же уклончиво.

— Возможно, мы когда-нибудь сможем рассказать друг другу о наших тамошних друзьях. Может оказаться, что у нас есть там общие знакомые.

Говорил он очень любезно, но она почувствовала в его ответе раздражение. Она никого не знала в Новом Орлеане, но пусть думает, что у нее есть там друзья. Если он захочет вызнать у нее подробности, то может как-то проговориться ей на пользу.

— Как вы уладили дела с вашими родственниками? — спросил он, чтобы отвлечь ее от разговора о письме.

— Я написала родственникам моей матери в Сент-Луис, что собираюсь навестить дальних родственников отца, живущих в Нью-Йорке.

— У вас есть родственники в Нью-Йорке?

— Да, но они этого не знают.

Он одобрительно кивнул.

— А что вы сказали вашему адвокату?

— Примерно то же самое. Я буду регулярно связываться с ним по почте.

— Значит, вы совершенно отгородились от вашей жизни как Филадельфия Хант?

Этот вопрос ее обеспокоил.

— Думаю, что да.

— Вы уже ощущаете себя мадемуазелью Ронсар?

— Нет конечно. — Она посмотрела на железнодорожный билет. — Вы встретите меня в Нью-Йорке?

— Нет, но вы не беспокойтесь. С вами будет человек, на которого вполне можно положиться, и ему можно полностью доверять.

Она озадаченно посмотрела на него.

— Кто он? Как я узнаю его?

— Вам нечего волноваться, мадемуазель Ронсар. Он узнает вас!

Филадельфия посмотрела в окно вагона и сильно удивилась, увидев в нем свое отражение. Хотя прошла уже неделя, она все еще не привыкла к темноволосой женщине, которая смотрела на нее. Она приблизила лицо к своему отражению, боясь, что одна бровь темнее другой. Филадельфия все еще не овладела мастерством грима. Слишком много румян делали ее похожей на продажную женщину. Слабая тушь на ее светлых ресницах выдавала, что у нее крашеные волосы. Внимательно осмотрев свое лицо, она вновь вздохнула и села.

— Вы волнуетесь, дорогая, насчет своего приезда? — спросила пожилая женщина, сидевшая напротив.

— Да… oui[1], — Филадельфия добавила французское слово, чуть запоздав. О, Господи, как она сумеет заставить людей поверить, что она француженка, если английские слова сами выскакивают.

— Вы первый раз едете в Нью-Йорк?

Филадельфия улыбнулась и утвердительно кивнула.

— Вы можете быть уверены, что получите удовольствие. Вас встретят родственники?

Филадельфия покачала головой.

— Non[2]!

— Неужели? — недоверчиво спросила пожилая дама.

— Меня встретят, — поспешно добавила Филадельфия, придав своему английскому французский акцент. Эдуардо Таварес научил ее говорить людям, что последние годы она провела в Индии со своей кузиной-англичанкой и в результате освоила английский язык довольно свободно. И тем не менее она не ощущала полной уверенности, когда нужно рассказывать свою легенду. Рано или поздно ее разоблачат. Она была безумной, когда согласилась на эту аферу. Она почувствовала стеснение в груди. Ей не хватало нервов или темперамента.

— Вы давно здесь, в этой стране?

Филадельфия подскочила, словно эта дама воткнула ей одну из своих вязальных спиц, которые мелькали у нее в руках с той минуты, как она вошла в купе.

— Что? В этой стране?

Она постаралась быстро собраться с мыслями. Как Эдуардо учил ее отвечать на этот вопрос?

— Mais non[3], только месяц. Я приплыла в Сан-Франциско на пароходе.

Седеющие брови дамы взметнулись над ее коротким носиком, хотя вязальные спицы продолжали мелькать с той же скоростью.

— Не Франция, а Индия. — Филадельфия залилась румянцем при звуке своего голоса. Он звучал неуверенно.

— Индия? Довольно далекое путешествие для молодой леди. — Дама улыбнулась. — Я-то знаю. В молодости я плавала около года, поскольку мой отец был капитаном китобойного судна и моя мать часто плавала с ним в качестве первого помощника. Мой старший сын Джейми возит морем каучук из Бразилии в Бостон. Вы бывали в Бразилии?

Филадельфия с тревогой посмотрела на даму.

— А что насчет Бразилии?

Восприняв этот взволнованный вопрос как приглашение к разговору, дама продолжала:

— Сама я там не бывала, если вы это имеете в виду. Джейми говорит, что это дикая страна. Там джунгли, в которых полно дикарей, и реки, в которых водятся рыбы, поедающие людей, и змеи, и я даже не знаю, что еще. В общем, это неподходящее место для честного христианина, как мой Джейми, и я сказала ему это. Не хочу даже думать, что он приплывет с какой-нибудь коричневой девушкой, как это сделал Том Фостер десять лет назад. — Она наклонилась вперед, придавая своим словам особую доверительность. — Том сказал, что купил ее! Представляете! Купил себе жену!

— Это очень интересно, — заметила Филадельфия, тщательно подбирая слова. — Мы ведь скоро будем в Нью-Йорке?

— Не совсем в Нью-Йорке. Пенсильванская железная дорога кончается в Нью-Джерси.

— В Нью-Джерси? — с испугом воскликнула Филадельфия. — А дальше поезд не идет?

— Дальше, дорогая, вы можете поехать на пароме до Манхэттена.

— Вот как, — в замешательстве пробормотала Филадельфия. Эдуардо Таварес сказал, что ее встретят на железнодорожной станции в Нью-Йорке. Неужели он не знал про паром?

Дама внимательно оглядела Филадельфию и заметила, что девушка одета в черное.

— Вы носите траур, дитя мое?

Филадельфия кивнула.

— По вашим родителям?

Филадельфия снова кивнула.

— Бедняжка, вы проделали весь этот длинный путь, и встречать вас будет кто-то незнакомый?

Филадельфия вновь кивнула, не в силах придумать что-либо еще.

— Ладно, не забивайте свою хорошенькую маленькую головку треволнениями. Я присмотрю, чтобы все у вас было в порядке. — Она отложила вязание и протянула Филадельфии руку. — Меня зовут Сара Крэбб, я из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс.

Филадельфия пожала протянутую ей руку.

— Я Фелис де Ронсар, из Парижа.

Филадельфия была ужасно рада, что решила принять помощь миссис Крэбб. Огромный вокзал был полон паровозного дыма, пара, шума, всевозможного багажа и пассажиров. С того момента, как ступила на платформу, она ощутила себя потерянной и несколько напуганной.

— Дорогая, подождите меня здесь, пока я найду носильщика поднести наш багаж, — наказала ей миссис Крэбб, прежде чем отойти и затеряться в толпе.

Филадельфия не сразу заметила мужчину, проталкивавшегося к ней, хотя он привлекал всеобщее внимание. Он был высок и по-солдатски подтянут, его осанку подчеркивал белый китель с золотыми пуговицами от самой шеи и до расклешенной юбки, достигающей колен. Черные свободные брюки были заправлены в начищенные сапоги. Люди глазели на него, потому что на голове у него был белый шелковый тюрбан, а надо лбом виднелся крупный голубой камень.

Он остановился перед Филадельфией, его седеющие усы и бакенбарды топорщились в улыбке.

— Мадемуазель де Ронсар, к вашим услугам.

Филадельфия уставилась на него, разглядывая каждую черточку его загорелого лица, с морщинами, выдающими немолодой возраст.

— Кто вы?

— Ваш покорный слуга, мемсаиб. Меня прислали, чтобы я устроил вас в Нью-Йорке.

— Как вас зовут? — спросила она, слишком удивившаяся, чтобы спросить его об Эдуардо Таваресе.

Он притронулся рукой ко лбу, потом грациозным жестом коснулся подбородка, затем груди, склонившись в поклоне, и сказал:

— Меня зовут Акбар, мемсаиб.

Он выпрямился, посмотрел на груду багажа у ее ног и точно выбрал из всей груды те вещи, которые принадлежали ей.

— Следуйте за мной, мемсаиб.

Филадельфия на какое-то мгновение задержалась в нерешительности. Поняв, что он не собирается оборачиваться, чтобы убедиться, идет ли она за ним, Филадельфия подхватила подол своего платья и поспешила за ним. Проходя мимо миссис Крэбб, которая вернулась с носильщиком-негром и застыла с отвалившейся челюстью, Филадельфия крикнула:

— Меня встретили! Merci! Au revoir![4]

— Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? — пробормотала миссис Крэбб, когда обрела способность говорить.

— Нет, мэм, не видел, — отозвался с ухмылкой носильщик.

4

Нью-Йорк, май 1875

— Вы негодяй! Вы подлец! Вы… вы мошенник!

Эдуардо Таварес без особого труда увертывался от шелковых подушек в восточном стиле, которые швыряла в него Филадельфия, но смех мешал ему. Когда приступ смеха прошел, он перепрыгнул через спинку дивана, за которой скрывался, и повалился на диван, услышав, как она с удовлетворением объявила:

— Так вам и надо, шарлатан!

— Мемсаиб перестала сердиться?

— О, нет! — Она схватила еще одну подушку, но обнаружила, что запас их исчерпан. Тогда Филадельфия схватила с ближайшего столика фарфоровую вазу и угрожающе занесла ее над головой. — Как вы могли встречать меня в таком виде, что ваша собственная мать не узнала бы вас. Вы могли обнаружить себя вчера на вокзале. Так нет, вы скрывались под этим дурацким костюмом и позволили мне изнывать от страха. Если бы вы сейчас не обратились ко мне «сеньорита», я бы так и не знала! Вы заслуживаете того, чтобы вас забросали камнями.

Эдуардо встал на ноги, но не сразу выпрямился, поскольку его тюрбан сбился набок и закрыл один глаз. Приведя себя в порядок, он сказал:

— Если вы разоружились, я был бы счастлив объяснить вам, почему это, — он дотронулся до бакенбард и тюрбана, — не просто полезная маскировка, но и необходимая.

— Не позволю! — Она подняла руку с вазой. — Если вы немедленно не покинете мой номер, я выпровожу вас силой с помощью детектива из отеля.

Эдуардо улыбнулся, глядя на ее пылающее лицо.

Он почти готов был быть изгнанным ради удовольствия видеть реакцию портье и детектива, когда она их вызовет. В светло-сиреневом платье, которое оттеняло ее черные локоны и золотистые глаза, полные яростного гнева, Филадельфия являла собой картину, которую они запомнили бы надолго. Такое происшествие могло даже попасть в колонку сплетен какой-нибудь газеты. Однако он не был готов к тому, чтобы ее имя стали обсуждать таким манером, во всяком случае, не сейчас. Она должна занять определенное положение. Эти три дня, которые он провел в Нью-Йорке до ее приезда, он был слишком занят, и, если его труды не окажутся бесполезными, она вскоре предстанет перед обществом.

— Вы великолепны в своем гневе, мемсаиб, но я умоляю вас выслушать меня, прежде чем вы разобьете довольно дорогую вещь китайского фарфора.

Филадельфия взглянула на вазу в своей руке и, определив ее как произведение эпохи Мин, поставила на место.

— Вы правы.

Она дотянулась до ленты звонка.

Эдуардо встал.

— Зачем вы это делаете? Я готов сделать для вас все, что вы пожелаете.

— Тогда уходите!

Он скрестил руки на груди.

— Вы становитесь очень неуживчивой. Я готов потворствовать вам, насколько это возможно, сеньорита, но я не позволю, чтобы меня выгоняли из номера, который я оплачиваю.

Он отбросил подобострастный тон, каким разговаривал с ней последние двадцать четыре часа, и его обычный волевой голос напомнил ей, что она в действительности его должница. Следуя его примеру, она скрестила руки на груди.

— Хорошо, объяснитесь.

Он улыбнулся, во всяком случае, она подумала, что он улыбается, ибо его фальшивые бакенбарды затопорщились.

— Вы выступаете в определенной ипостаси, и я тоже, чтобы оставаться рядом с вами, должен играть какую-то роль. Я избрал для себя роль слуги, выходца из Восточной Индии, потому что я знаком с этим типом людей. Можно сказать, что мой образ взят из жизни. Несколько лет назад у меня был слуга по имени Акбар. Он сейчас находится в… впрочем, это не имеет значения. Несколько советов умной и проворной портнихи, визит к театральному гримеру и… — он игривым жестом показал на себя, — пожалуйста, живой Акбар. А теперь, — продолжал он шутливым тоном, — не хотите ли вы чашку горячего шоколада, которую я принес вместе с вашим завтраком?

— Нет, — с пафосом объявила она, хотя аромат какао был очень соблазнителен.

— Тогда вы не будете возражать, если я выпью чашечку? — спросил он, шагнув к столику. — Я обнаружил, что роль слуги накладывает довольно много обязанностей, и не мог позавтракать, пока вы меня не вызвали. Быть может, этим объясняется моя ошибка.

Лицо Филадельфии неожиданно осветилось, но она отвела глаза раньше, чем он поднял глаза от чашки, которую наливал.

— Значит, в нашей маленькой драме вы будете играть эту роль и будете моим слугой?

— К вашим услугам, мемсаиб. — Он сделал жест рукой, который она уже много раз видела с того момента, как он встретил ее на вокзале в Нью-Джерси.

— А откуда вы такой слуга?

— Можно сказать, что это подарок вашей дорогой тети Агнес, живущей в городе Дели, в Индии.

Филадельфия подозрительно взглянула на него.

— Людей не дарят в качестве подарка.

Он предложил ей чашку шоколада, которую она взяла молча.

— Ваша страна, — сказал он, — воевала в связи с этой проблемой, не так ли? Боюсь, что моя страна в скором времени будет обречена на такую же участь.

— В вашей стране есть рабы? — спросила она.

Он налил себе вторую чашку и сел на диванчике напротив нее.

— В моей стране множество рабов — индейцы-рабы, рабы из Африки, мулаты и множество других смешанных кровей, чье происхождение вообще забыто.

Чашка Филадельфии застыла на полпути от подноса до ее рта. Она припомнила, как он хвастался своим огромным богатством и различными предприятиями.

— Вы рабовладелец?

Он заметил выражение ее лица и решил немножко посмеяться над ней.

— Почему? Ах, вы янки в синем мундире?

— А вы Саймон Легри!

— Саймон? — Он произнес это имя с тягучим акцентом. — Это плохой рабовладелец в романе сеньоры Стоу «Дядя Тим»?

— «Дядя Том», — поправила она его. — Вы ушли от ответа на мой вопрос.

— Вы ужасно хорошеете, когда краснеете. Вы должны чаще краснеть на людях, и тогда даже эти деревянные североамериканцы будут падать к вашим ногам, как осенние листья.

Он кокетничал с ней, и, поскольку она понимала, что он ожидает ее возмущенной реакции, это привело ее в ярость. Она резко встала.

— Не надейтесь, что я буду поощрять вашу причастность к этому одиозному установлению.

Он вздохнул.

— Почему вы не скажете прямо, что вы имеете в виду? Эти формальности, эта сдержанность не обязательны между нами. Если вы хотите, скажите: «Я ненавижу рабство и рабовладельцев и отказываюсь иметь дело с вами, если вы такой!»

Филадельфия произнесла:

— Я против рабства и рабовладельцев и не желаю иметь ничего общего с человеком, который считает, что держит в рабстве своих соотечественников.

— Хорошо сказано. — Он похлопал в ладоши и потом грустно посмотрел на нее. — К сожалению, я не рабовладелец, так что ваши слова теряют всякий смысл. Но я запомню, что вы женщина, имеющая собственное мнение, и вам нельзя противоречить.

Щеки Филадельфии зарделись. Она злилась на него и на себя за то, что позволила ему обернуть свою доверчивость против себя самой, и вновь взглянула на китайскую вазу. Если бы не стук в дверь, это произведение древнего искусства нашло бы свой конец.

Она встала, чтобы открыть дверь, но Эдуардо опередил ее, одной рукой отстранив ее, а другой открывая дверь. Только тогда она вспомнила, что предполагается, что он слуга, ее слуга. Коварная улыбка сменила на ее лице нахмуренность.

В комнату вошел служащий отеля.

— Вы звонили, мадам?

Эдуардо схватил его за воротник.

— Никто не смеет обращаться к мемсаиб, пока она не разрешит!

Эффект, произведенный громовым голосом Эдуардо на вошедшего, был таков, что можно было бы расхохотаться, если бы Филадельфия не была слишком зла, чтобы дать ему повод получить удовлетворение от ее изумления.

— Отпусти его, Акбар, — резко приказала она.

Он тут же выполнил ее приказ.

— Как пожелает мемсаиб, — почтительно сказал служащий и пошел к двери.

Филадельфия с блистательной улыбкой сказала перепуганному служащему:

— Я извиняюсь за моего слугу. Он забыл, что мы уже не в диких лесах Индии. — Она увидела, как Эдуардо показывает ей что-то жестами из-за его спины, и сообразила, что забыла прибегнуть к французскому акценту. — Вы простите меня?

— Все в порядке, мадам, — отозвался служащий, оттаявший от улыбки молодой красивой женщины. — Индия, вы говорите? Мы здесь, в отеле «Виндзор», привыкли иметь дело с людьми самых разных национальностей. Не так давно у нас останавливался один господин из ост-индской компании, наш постоянный клиент.

— Это очень интересно, — сказала она, не обращал внимания на Эдуардо, который своей жестикуляцией раздражал ее. — А теперь, месье, чем я могу вам помочь?

Служащий выглядел удивленным.

— Мадам, это вы звонили мне?

— Я? — Филадельфия оглянулась вокруг, как бы для подтверждения, пока ее взор не остановился на Эдуардо. — Акбар! — сказала она укоризненно. — Ты ведь знаешь, что нельзя беспокоить служащих отеля. Какой стыд!

Она резко обернулась к служащему.

— Вы мне простите мою ошибку. Мой слуга, как это у вас говорится? — Она покрутила пальцами у виска. — Иногда он забывает, что мы не дома, где он командует сотней слуг. А здесь, в Америке, он не всегда внимателен. Вы меня понимаете?

Служащий кивнул, но его адамово яблоко ходило вверх и вниз с такой быстротой, что она удивилась, как он успевает дышать.

— У вас сотня слуг, мадам?

Филадельфия пожала плечами, удивляясь, почему ей пришло в голову назвать такую несуразную цифру.

— Это не так удобно, как кажется. Подумайте только, что все они должны мыться, одеваться и иметь помещение, где спать. Для моих здешних нужд мне вполне достаточно Акбара. А теперь вы можете идти, но после того, как Акбар извинится перед вами.

Служащий взглянул на бородатого мужчину в тюрбане, который стоял, скрестив руки на груди, и затряс головой.

— В этом нет необходимости, мадам. Никто не причинил мне никакого вреда.

— А я настаиваю! — Она взяла служащего за руку и доверительным тоном продолжала: — Акбару нужно поучиться, как вести себя. У него ужасный характер, ужасный! В Индии он носил на боку большой меч. Слуга не слушается? — Она провела пальцем по горлу. — Вот так! И нет больше слуги!

Адамово яблоко на горле у служащего утонуло в его воротнике.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что он… он должен извиниться! Мы в Америке! И мы должны вести себя как американцы. Акбар?

Повинуясь ее приказу, Эдуардо проделал свой извинительный жест и очень серьезно сказал:

— Как пожелает мемсаиб. Тысяча извинений, вы, мелкая блоха!

Бедняга служащий слегка обалдел от такого обращения, но, увидев глаза Филадельфии и то, как она отрицательно мотнула головой, решил не развивать эту тему.

— Извинения приняты. А теперь я пойду.

Он протянул руку мужчине в тюрбане, но тот угрожающе упер руки в бока. Служащий опустил руку и отвесил Филадельфии низкий поклон.

— Если вам что-нибудь понадобится, мадам…

— Мадемуазель, — поправила его Филадельфия. — К сожалению, я не замужем.

— Не замужем, — повторил служащий, приобщив эту информацию к сообщению о сотне слуг. — Очень хорошо, мисс. Я целиком в вашем распоряжении.

Он обернулся и с облегчением увидел, что этот «дикарь с повязкой на голове», как он описал его потом портье, открыл для него дверь.

Эдуардо закрыл ее на ключ и обернулся к Филадельфии, брови его были нахмурены, руки уперлись в бока.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

Филадельфия отступила на шаг.

— Вы заслужили это!

Она увидела, как он подошел к ней, и поспешила отступить еще на шаг.

— Вы сами сказали, что вы мой слуга.

Он сделал еще один шаг, и она опять отступила.

— Как мне поверят, если вы отдаете приказы?

Она оглянулась, прикидывая расстояние до двери спальни.

— Если вам не нравится то, что я делаю, оставьте меня. Я не намерена… что вы делаете?

Он прыгнул к ней. Филадельфия сделала два отчаянных шага. Дверь в коридор казалась довольно близкой, но, когда ее рука схватилась за ручку двери, он обхватил ее сзади и приподнял.

Эдуардо прижал ее к своей груди и дважды, как в вальсе, прокрутил, прежде чем поставить на ноги.

У нее закружилась голова, и она прислонилась спиной к двери, не зная, что можно ожидать от него дальше, но раскат его хохота удивил ее.

— Вы… вы необыкновенное создание! — выкрикнул он. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

Она медленно покачала головой.

— Вы одним махом добились того, на что у меня ушли бы недели. Вы произвели на служащего отеля такое впечатление, какое он никогда не забудет. К полудню об этом инциденте будет говорить весь отель. За обедом это станет темой разговоров половины постояльцев. Завтра многие обитатели Пятой авеню будут знать, что вы в городе. Это было блистательно! А эта история о том, что я убивал непослушных слуг, — просто гениальна! Как вы додумались до этого?

— Сама толком не знаю, — призналась Филадельфия, приходя в себя и начиная понимать, что ее не задушат. — Если вы довольны, вы могли бы сразу об этом сказать вместо того, чтобы гоняться за мной по комнате.

Он наклонился к ней.

— Потому что самое большое удовольствие я получаю, гоняясь за вами. — Он придвинулся к ней так близко, что она могла рассмотреть радужную оболочку его глаз. Она отодвинулась и уперлась в дверь, ведущую в спальню. — Если бы вы были бразильской леди и вели бы себя так замечательно, я поцеловал бы вас.

У нее перехватило дыхание. Ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от его лица, от этой прекрасной, греховной физиономии.

Эдуардо наблюдал за сменой эмоций на ее лице и дивился, как она, женщина с сильной волей, такая находчивая, может в то же самое время оказаться такой беззащитной, как сейчас. Он видел ее трепет, ее возбуждение, ее желание, чтобы он поцеловал ее. Он взглянул на ее губы. Они приоткрылись, розовая помада делала их еще более пухлыми и более соблазнительными. Это будет так легко. Всего лишь дюйм или два отделяли их. Он так хотел поцеловать ее.

Когда он наклонился к ней, Филадельфия закрыла глаза и подняла лицо. Она ждала. Один удар сердца, другой, третий. Ничего не происходило.

Она в смятении открыла глаза и увидела, что он отошел от нее и идет к двери. Там он остановился и, не глядя на нее, сказал:

— Вам следует позавтракать прежде, чем все остынет. Я вернусь через час. Вас должны видеть на публике. Для этого мы отправимся по магазинам делать покупки.

Эдуардо вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Филадельфия прикусила губу. Что она сделала или, наоборот, не сделала? Она испытывала унижение. Он снова дразнил ее!

— Я его ненавижу! Ненавижу!

— Если мне позволено сказать, мисс, то вы будете выглядеть в этом платье прелестно.

Филадельфия лениво гладила рукой желтое шелковое платье в магазине «Стюарт и Кº».

— Очень милое платье, — сказала она с тоской в голосе. — Так много прекрасных вещей. Может, когда-нибудь я надену одно из них, если буду вновь счастлива.

— О, мисс, я извиняюсь, — принялась изливаться продавщица, с опозданием заметившая, что голубовато-серая одежда молодой француженки носит следы траура, хотя и неполного. — Примите мои соболезнования, мисс, по поводу вашей утраты.

— Спасибо, — прошептала Филадельфия и поспешно вышла из магазина.

Только после того, как она оказалась на улице, она решилась обратиться к мужчине, который как тень следовал за ней.

— Это отвратительно, — зашептала она в ярости. — Лгать, чтобы вызвать к себе симпатию! Я отказываюсь!

— Мемсаиб не лжет, когда говорит, что она в трауре. У нее был отец, — напомнил он ей.

Она обернулась, чтобы взглянуть на него.

— Это мое дело. Я не получаю удовольствия, вызывая жалость к себе.

— Мемсаиб не должна забывать об окружении.

На этот раз Эдуардо ответил ей по-французски, понимая, что его необычная внешность привлекает внимание кучеров экипажей, выстроившихся вдоль Бродвея в ожидании своих хозяев, занятых покупками.

Она, посмотрев ему прямо в глаза, сказала по-английски:

— Если вы не одобряете мое поведение, вы можете найти себе другого партнера!

У него появилось искушение взять ее за плечи и трясти, пока у нее не застучат зубы. Ему всегда не хватало терпения. С той минуты, как он удержался от соблазна поцеловать ее, они не сказали друг другу и двух вежливых слов. Это было глупо, и он очень огорчался этому обстоятельству, но не мог позволить, чтобы маленькая ошибка разрушила то, что так хорошо начало выстраиваться. Только бы она перестала смотреть на него этими необыкновенными золотистыми глазами, насмехаться над ним, заставляя его вести себя, как подобает обычному послушному слуге.

— Мемсаиб, наверное, устала. Может быть, она хочет поесть?

Филадельфия холодно взглянула на него через плечо.

— Я действительно голодна, но вас это не касается. Я вижу на другой стороне улицы кондитерскую и приказываю вам оставить меня сейчас одну!

— Если мемсаиб прикажет, я готов отрубить себе правую руку, — произнес он драматическим тоном, отвешивая ей поклон, и тихо добавил, — но она убедится, что рука без кошелька мало пригодна для нее.

— Неужели вы считаете нужным напоминать мне об этом на каждом шагу! — закричала она по-французски, потом пробормотала. — Вы ничуть не лучше кредиторов моего отца, которые все время мучили меня насчет его долгов.

Она была оскорблена. Эдуардо видел это в каждой черточке ее лица и тут же пожалел, что завел разговор на эту опасную тему. Он полез в красный сатиновый мешочек у себя на поясе и протянул ей небольшой кошелек.

— Мемсаиб найдет все, что ей нужно, и даже больше, нужно только спросить у ее верного слуги.

Она оттолкнула его руку с кошельком.

— Нет, нет! Я не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я трачу больше, чем мне полагается.

Она повернулась и шагнула на обочину тротуара, но обнаружила, что не может сразу перейти на другую сторону улицы. Весь проезд был заполнен экипажами.

В Чикаго она ничего подобного не видела. Ее отец всегда очень осторожно выбирал время, когда ей выйти на улицу. В таких случаях ее ждал семейный экипаж. Она никак не была подготовлена к потоку пешеходов в середине дня на Бродвее.

Толпа на перекрестке помимо ее воли увлекла Филадельфию через улицу. Она ощущала, как растет в ней с каждой секундой тревога, и крутила головой в надежде увидеть Эдуардо, но его нигде не было видно.

Неожиданно и, как показалось Филадельфии, ниоткуда раздались новые крики, и пешеходы вокруг заторопились и побежали. Потом она услышала звон колокола и поняла, что происходит. Мчалась пожарная машина. Перед ней бежали пожарные, криками призывавшие очистить дорогу. Перепуганные кучера ругались и хлестали кнутами своих лошадей.

Она обернулась, отчаянно пытаясь вернуться на тротуар, но люди бежали в обратном направлении. И вдруг она почувствовала, что каблук ее туфли попал в трещину между камнями мостовой. Филадельфия споткнулась и с криком ужаса упала под копыта приближающихся лошадей.

Сердце Эдуардо сжалось от ее крика. С того момента, как они расстались, он пытался догнать ее. Она была уже на расстоянии протянутой руки, когда вдруг рванулась вперед и пропала из виду.

Он, как сумасшедший, расталкивал прохожих и орал на них на смеси португальского и английского, и они расступались перед ним. Не думая о собственной безопасности, он бросился к лошадям, которые вот-вот должны были растоптать копытами Филадельфию, схватил их под уздцы и пригнул вниз голову лошади.

— Держи своих проклятых лошадей! — крикнул он кучеру.

В тот момент, когда лошади остановились, он уже оказался на коленях рядом с Филадельфией. Она лежала неподвижно, и от ее вида его сердце пронзила боль.

— Милая! — закричал он в отчаянии, наклонившись и нежно прикоснувшись к ее шее в поисках пульса. Пульс был ровным и насыщенным. — Филадельфия! — прошептал он, прижимая ее к груди.

Ее лицо было мертвенно-бледным, если не считать кровавой царапины на правой щеке, но, когда он нежно отвел прядь волос от ее щеки, он увидел, что ресницы ее затрепетали.

— Что здесь произошло?

Эдуардо поднял голову и увидел перед собой краснорожего полицейского.

— Спросите у него! — Он махнул рукой в сторону кучера дорогого экипажа. — Он чуть не убил ее!

Он посмотрел на Филадельфию и обнаружил, что она открыла глаза и смотрит на него.

— Что случилось? — спросила она слабым голосом, цепляясь за его руку в надежде, что это поможет миру вокруг перестать кружиться.

От ее прикосновения он почувствовал, как дрожь пробежала по его телу.

— Все в порядке, милая?

Она утвердительно кивнула.

— Я упала.

— Я отвезу вас домой.

Он обнял ее одной рукой за плечи, другую подсунул под колени и поднял.

— Подождите минутку! — крикнул полицейский. — Кучер говорит, что девушка сама оказалась под копытами его лошади и он ничего не мог сделать.

Эдуардо с презрением взглянул на кучера, потом обернулся к полицейскому.

— Этот человек лжец и трус. Его следует арестовать за то, что он не умеет управлять лошадьми!

— В этом нет необходимости, — раздался голос из экипажа. Дверца с гербом отворилась, ливрейный лакей соскочил с запяток, чтобы помочь выйти хозяйке. Дама с серебристыми волосами, облаченная в темно-бордовый туалет, ступила на тротуар. Она была маленького роста, менее пяти футов, но каждый дюйм ее фигуры отличался поистине королевской уверенностью и сознанием собственной значимости. Она чуть запрокинула голову, чтобы видеть лицо высокого полицейского, и произнесла:

— Я видела все, что произошло. Виноват мой кучер.

Поднеся к глазам серебряный лорнет, она глянула на кучера.

— Джек, ты уволен. Я всегда говорила, что ты не умеешь обращаться с моими лошадьми. Это заметил даже жалкий иностранец. Слезай с козел. Сейчас же! Я не намерена ждать весь день, пока ты закроешь свой рот. Убирайся вон!

Она обернулась к Эдуардо, оглядев его сквозь лорнет с головы до ног.

— Кого это ты несешь, словно куль муки?

Эдуардо посмотрел на улыбавшуюся ему Филадельфию и вдруг у него мелькнула интересная мысль.

— Это моя хозяйка, мемсаиб Феликс де Ронсар.

Он уже успел рассмотреть герб на дверце экипажа, драгоценности, украшающие уши и пальцы дамы. Совершенно очевидно, что она богатая дама с Пятой авеню. При других обстоятельствах он мог поддаться искушению использовать такой случай, но сейчас он думал только о том, как доставить Филадельфию в какое-нибудь безопасное место, где он мог бы удостовериться, что она не пострадала больше, чем это выглядит.

— Если вы извините нас, я должен отвезти ее домой и найти врача.

— Я не извиню вас, — ответила маленькая дама, и, когда Эдуардо попытался обойти ее, дорогу ему преградил полицейский.

— Ты лучше послушай, что тебе говорит леди, парень, — сказал он.

Лицо дамы было беспристрастно.

— Твоя хозяйка живет в городе?

Эдуардо, скрипнув зубами, вежливо ответил:

— Мемсаиб в настоящее время остановилась в отеле «Виндзор».

— А твоя хозяйка знает здесь хорошего врача?

Он оценивающе посмотрел на нее.

— Нет, мемсаиб.

— А я знаю. Посади девушку в мой экипаж. Я полагаю, ты умеешь управлять лошадьми?

Эдуардо едва не улыбнулся, оценив все значение ее слов. Эта дама, имеющая вес в обществе, предлагала им свое гостеприимство. Нет худа без добра.

— Вы правильно полагаете, мемсаиб.

— Что это значит, когда ты говоришь '«миим саб»?

— Мемсаиб означает госпожа. Так уважительно обращаются к даме на моей родине в Индии.

Дама издала звук, видимо, выражавший удовлетворение.

— Ладно, дикарь, я миссис Саттеруайт Ормстед. Ты можешь отвезти нас ко мне домой. Как только мы приедем, я пошлю за моим врачом. В конце концов, это мои лошади чуть не сделали форшмак из твоей мемсаиб.

— Вы говорите, что разыскиваете оставшихся членов вашей семьи? — задумчиво спросила миссис Ормстед, стоя около постели, где лежала Филадельфия. — А почему вы не поедете домой, во Францию? Я думаю, их скорее можно разыскать там.

— Вероятно, я так и поступлю. — Филадельфия вцепилась руками в шерстяную накидку, вздрагивая от того, что врач ощупывал ее ногу. Она испытывала боль и смущение от общества этой доброй незнакомки.

— А где Акбар?

— Акбар? Это так зовут того дикаря с повязкой на голове? Акбар… Звучит так, как бывает, когда кость попадает в горло. — Ее брови вопросительно приподнялись. — Кто такой этот Акбар?

— Мой телохранитель… О!

Врач извинился.

— Простите, мисс. — Он закончил свой осмотр и обернулся к миссис Ормстед. — Похоже, что перелома нет, скорее, это растяжение связок. Молодой даме нужно полежать в постели несколько дней, пока связки не окрепнут.

Миссис Ормстед посмотрела на свою гостью.

— У вас есть горничная?

Филадельфия выдержала ее орлиный взгляд.

— У меня есть Акбар.

— Вот именно, и это совершенно неприлично. Да, я вижу, что он вам предан. Потребовались усилия моего дворецкого и трех слуг, чтобы убедить его остаться внизу, пока вас осматривает врач.

Представив себе эту сценку, Филадельфия отвела глаза.

— Акбар — личность необыкновенная.

— Не сомневаюсь, но он неподходящая горничная для молодой девушки, а вам нужна такая. Доктор Макнейл говорит, что вам нужно несколько дней полежать в постели. Вы останетесь под моей крышей. Тихо, дитя, я не потерплю возражений. Я стара и достаточно богата, чтобы действовать по своему усмотрению.

Встревоженная Филадельфия затрясла головой.

— Не надо! Я хочу сказать… — Она замолчала, отчаянно стараясь вернуть себе предательский французский акцент, исчезающий каждый раз, когда она волновалась. — Я хочу сказать, мадам, что не хочу нарушать порядок вашей жизни. Вы были très gentille[5] ко мне. Тысяча благодарностей, мадам Ормстед. Но я должна ехать домой.

— У вас нет дома. У вас номер в отеле. — Миссис Ормстед произнесла это слово с отвращением. — Молодая леди приличного положения не может подвергаться опасностям, сопряженным с таким местом, если рядом с ней нет родственника мужчины. Этот темнолицый Акбар не подходит для этого. Я уже послала мою домоправительницу за вашими вещами. Вы должны остаться здесь. — Она неожиданно улыбнулась, и эта улыбка совершенно изменила ее лицо. — Как видите, я все делаю по-своему.

Филадельфия откинулась на подушки. Миссис Ормстед напоминала ей тетку ее отца Гарриет, которая умерла, когда Филадельфии было двенадцать лет. Добрая и деятельная женщина, она тоже не считалась ни с какими препятствиями, когда чего-то хотела.

— Вы самая добрая женщина, но при этом такая, которой очень трудно отказать.

— Мистер Ормстед говорил то же самое. — На какое-то мгновение холодные голубые глаза пожилой женщины потеплели, но она тут же решительно тряхнула головой. — Он скончался три года назад. А кажется, что прошло уже тридцать. Говорила ему, что он не должен злоупотреблять бисквитами, пропитанными вином и залитыми взбитыми сливками. Но он был ужасно упрямый человек. Не мог изменить свой характер. Никак не могу понять, почему я вышла за него замуж.

Филадельфия импульсивно дотронулась до руки миссис Ормстед.

— Вы, видимо, очень любили его.

Миссис Ормстед посмотрела на Филадельфию так, словно впервые увидела ее.

— Думаю, что вы правы, моя дорогая. Я открою вам секрет. Никогда не выходите замуж за мужчину, чей характер вы не можете изменить. К тому времени, когда вы привыкаете к его характеру, он умирает, и получается, что вы зазря употребили все эти годы. — Она резко обернулась к доктору. — Вы еще не закончили? Девушка устала.

Доктор собрал свои инструменты, оставил Филадельфии обезболивающее лекарство и удалился.

— Я хочу видеть Акбара, — тут же сказала Филадельфия.

— Я в этом не сомневаюсь, — отозвалась миссис Ормстед, — но я полагаю, что вам нужно отдохнуть. Поспать, а потом поужинать. А потом посмотрим.

— Он будет чувствовать себя несчастным, — сказала Филадельфия, — и я тоже.

— Прекрасно. Маленькое несчастье украшает девушку. В вашем возрасте я частенько чувствовала себя несчастной, и мне всегда это нравилось.

Она повернулась и вышла из комнаты.

Филадельфия долго лежала, глядя на закрытую дверь и прислушиваясь, не раздадутся ли чьи-нибудь шаги. В конце концов она решила, что миссис Ормстед ушла, а Эдуардо не сможет в ближайшее время навестить ее.

Расстроенная, она принялась рассматривать комнату, в которой лежала. Она была обставлена по последней моде — с простотой и обилием воздуха. Стены были оклеены простыми обоями с синими и белыми полосами. В комнате стояло несколько маленьких столиков с фарфором и разными безделушками. Белые занавески прикрывали окна. У камина, закрытого на летнее время, стоял экран, выполненный в восточном стиле. На полу лежали индийские циновки. За большой японской лакированной ширмой, стоявшей в углу, находился умывальник, висели полотенца и виднелась ванна. Приятная комната, служившая подтверждением слов миссис Ормстед о ее богатстве.

Потом мысли Филадельфии вернулись к лодыжке. Доктор обложил ее льдом, но тупая пульсирующая боль полностью не прошла. Филадельфия почувствовала себя несчастной, усталой и голодной.

Мысль о еде была последней перед тем, как она закрыла глаза. На столике у двери стояла ваза с фруктами. Фрукты выглядели спелыми, сладкими, источающими сок. Где Акбар, когда он действительно нужен ей?

5

— Вам лучше? — Акбар стоял рядом с Филадельфией, лежавшей в бамбуковом шезлонге.

Она покачала головой, памятуя о горничной, находившейся поблизости.

— В моей лодыжке очень пульсирует кровь, а в желудке совершенно пусто.

Эдуардо бросил грозный взгляд на горничную.

— Мемсаиб хочет завтракать. Немедленно принести ей завтрак.

— Сию минуту, сэр, — горничная, очарованная и одновременно напуганная этим мужчиной в тюрбане, присела в реверансе и выскочила из комнаты.

— Ой! Вы делаете мне больно! — возмутилась Филадельфия, когда Эдуардо согнул ее колено и взялся за забинтованную лодыжку.

— Так вам и надо, — пробормотал он, разматывая повязку. — Женщина, которая настолько глупа, что суется и пугает лошадь, заслуживает того, что она получила.

— Вы просто завидуете, — сказала она, отбросив свой нарочитый акцент. — Вы провели ночь в крыле дома для слуг, в то время как я спала здесь.

Он окинул взглядом голубую с белым спальню.

— Здесь очень мило. И даже помещения для прислуги имеют свою привлекательность. К примеру, горничная, которая только что вышла, занимает комнату, соседнюю с моей. Она и ее соседка по комнате очень заботились о моем удобстве вчера вечером.

Филадельфия метнула в его сторону негодующий взгляд, потом обнаружила, что он очень умело обращается с ее лодыжкой.

— Что вы делаете?

— Хочу убедиться, что идиот, именующий себя врачом, знает в своем деле толк.

У него не было ни минуты, чтобы остаться с Филадельфией наедине, с тех пор как накануне днем они вошли в дом Ормстедов. Единственное время, когда он мог видеть ее, это после обеда. Но и тогда миссис Ормстед стояла рядом с ним, ее зоркие глаза не упускали ни одного нюанса в их движениях. Он не мог дотронуться до Филадельфии, не мог даже спросить ее, как она себя чувствует в роли мадемуазель Ронсар. Теперь он был полон решимости самому осмотреть ее.

Он повернул ее ступню направо, потом налево, взад и вперед.

Наблюдая за ним, Филадельфия забыла, как она обрадовалась, когда он вошел в комнату. Она плохо спала, то и дело просыпалась с тревожным ощущением, что за ней следят. Конечно, никого в комнате не было, а только ее совесть, мучившая ее, что она воспользовалась добротой незнакомой дамы. Как огорчится миссис Ормстед, если узнает, что приютила под своей крышей самозванку. Им нужно просто уехать из этого дома и вернуться в отель «Виндзор».

— Ну что? — спросила она. — Вы удовлетворены, что моя нога на месте?

— Я удовлетворен тем, что она не сломана, — ответил он, не поднимая глаз. — Я надеялся, что он хотя бы наложил мазь. Я обращаюсь со своими лошадьми лучше, чем этот доктор с людьми.

— Во всяком случае, я заслуживаю лучшего обращения, чем ваше. Вы крутите мою лодыжку так, что у меня кровь стучит еще сильнее.

— Правда? — удивился он. — Тогда я исправлю свою ошибку.

Медленными, но решительными движениями он начал массировать ей лодыжку, сначала легкими прикосновениями, потом усиливая нажим. Левой рукой он прочно держал ее за пятку.

Филадельфия судорожно вздохнула. Но постепенно от тепла его рук боль стала затихать. Еще через минуту гипнотические движения его пальцев сняли у нее и головную боль, и, расслабившись, она откинулась на подушки. В его руках она чувствовала себя уютно и в безопасности.

Эдуардо слышал, как она постанывает от удовольствия, с гордостью и раздражением. Он знал, что означает ее реакция, хотя сама она этого не знала. Будь она другой женщиной, он допустил бы, что она поощряет его позволить себе с ней больше, чем следует. Но он этого не допускал. Эдуардо понимал, что она слишком несведуща в приемах мужчин, чтобы осознать все значение ее покорности его прикосновениям. Филадельфия даже не отреагировала, когда его рука поднялась от лодыжки под полу ее халата к икре.

Он медленно продвинул свою руку еще выше, к ее колену. Он почувствовал, как она напряглась, когда он дотронулся до самого чувствительного места у нее под коленкой, но она не вскочила в негодовании и не потребовала, чтобы он прекратил. Вместо этого он услышал, как она сонно пробормотала:

— Перестаньте щекотать.

Раздраженный тем, что она приняла его ласку за щекотку, он взялся пальцами за ее колено. Что она теперь скажет? Ничего…

Его рука скользнула по ее ноге вниз, потом вновь двинулась выше, и он понял, что удовольствие от его прикосновения испытывает не он один. Наложенный им на себя обет воздержания готов был вот-вот рухнуть. Когда он начал массировать мягкую шелковистую кожу ее икры, она издала глубокий чувственный вздох.

Он задержал дыхание, приказывая себе не продвигать руку за пределы колена, туда, где он ощутит еще более мягкую, неотразимую плоть ее бедра. Он посмотрел ей в лицо, надеясь, что выражение ее лица запретит ему двигаться дальше. То, что он увидел, было совсем не то, чего он ожидал.

Она лежала, запрокинув голову, губы ее раскрылись, щеки и шея порозовели от желания. Глаза были закрыты, словно она не могла взглянуть на него и признать, что она ощущает. Он прижал ладонь к нежной округлости ее колена, почувствовал ускоренное биение ее пульса, отдающего эхом его возбуждения.

Не отводя глаз от ее лица, он еще раз провел рукой вдоль ее ноги, коснулся колена и стал продвигаться выше.

Филадельфия не знала, когда она перестала расслабляться и вместо этого стала чувствовать растущее в ней напряжение. Она находилась на грани между сном и бодрствованием, испытывая приятное ощущение от прикосновения его рук к ее коже.

Ее дыхание участилось. Филадельфия чувствовала ускоренное биение своего сердца. Внезапно она поняла, что он уже не снимает ее боль, а намеренно вызывает совсем другое ощущение, совершенно необъяснимое, какого она никогда раньше не испытывала. Но при этом она не была уверена, что ей хочется, чтобы он прекратил.

Стук в дверь пробудил ее, оборвав тайное наслаждение. Филадельфия широко раскрыла глаза и встретила взгляд Акбара. Его черные глаза были так напряжены, что на какое-то мгновение она подумала, что видит в них отражение тайного наслаждения, заставившего трепетать ее тело. С чувством острого стыда она отвела свой взгляд. Филадельфия почувствовала, как его рука выскользнула из-под ее юбки, и ощутила, как стыд перерос в отвращение к самой себе. Она лежала, как лежат распутные женщины, наслаждаясь его ласками, и он знал это!

Филадельфия откинулась на подушки, пытаясь скрыться от его всепонимающего взгляда. Даже если она отодвинет свои ноги, ее ляжки будут дрожать, сохраняя память о его руках.

— Завтрак, мисс! — раздался голос за дверью.

— Сейчас! — Эдуардо проворно вернул повязку на место, проклиная обстоятельства, заставившие Филадельфию отшатнуться от него, и пошел открывать дверь. Он не знал, что стал бы делать дальше, — нет, это неправда. Он точно знал, что хотел сделать. Эдуардо чувствовал, как трепетала она, когда он ласкал ее, и знал, какое это редкое наслаждение терять контроль над собой. Он, Эдуардо Доминго Ксавьер Таварес, хозяин своих чувств и действий, знал, что такое ускользающий момент нерешительности. Для него такие моменты были дороже бриллиантов, ценнее золота и гораздо опаснее укуса пираньи.

— Я уже хотела позвать мистера Хоббса, дворецкого, — сказала горничная, когда Эдуардо распахнул дверь. — Подумала, что ваша хозяйка заснула.

— Мемсаиб не повышает голос, чтобы отвечать прислуге, — строго сказал он, забирая у нее поднос. — Можешь идти.

— В моем доме приказываю только я. — Эдуардо поднял глаза и увидел в дверях миссис Ормстед. — У тебя отвратительные манеры, Акбар. Ты должен извиниться передо мной.

Низко склонившись в поклоне, чтобы скрыть улыбку, он приветствовал старую даму.

— Тысяча извинений, мемсаиб Ормстед. Пусть жала тысячи пчел вопьются в мои глаза, если я еще раз оскорблю вас.

Миссис Ормстед обернулась к горничной.

— Ты слышала? Несколько преувеличено, но смысл мне нравится. Можешь рассказать об этом инциденте внизу и сказать, что я от всего сердца одобряю подхалимский тон этого извинения. Я хотела бы, чтобы этому примеру следовали и другие. А у тебя что, нет никаких дел?

— Да, мэм, — горничная поклонилась и исчезла.

Гедда, довольная, смотрела ей вслед.

— Хотела бы я обладать ее проворством.

Она повернулась к своей больной гостье, которую в этот момент Акбар усаживал в постели, чтобы она могла позавтракать.

Когда Гедда поднималась по лестнице вслед за горничной, она ожидала застать свою гостью одну. Обнаружить здесь Акбара оказалось для нее весьма удивительным. Она навострила взгляд, заметив, что молодая женщина избегает встречаться глазами со своим слугой, когда он прошептал ей что-то по-французски. Она отвернулась от него, словно в смущении или чувствуя себя обманутой.

«А у этого мужчины, — подумала Гедда, — отличная фигура». С этими широкими плечами и узкой талией он напоминал ей молодых кавалеров, которые ухаживали за ней, когда она была на сорок лет моложе. Эта мысль удивила ее. На самом деле у Акбара фигура гораздо более молодого мужчины, чем заставляют его выглядеть седые бакенбарды.

Гедда улыбнулась своим своенравным мыслям. Глупость. Совершенная глупость. За последние двенадцать часов она ловила себя на том, что думает о вещах, о которых не думала или не позволяла себе думать уже многие годы. Это, наверное, потому, что под ее крышей оказалась девушка. Молодость нарушает спокойствие, мир и приводит в смятение людей пожилых. Она далека от треволнений молодости, однако что-то здесь происходит. Любопытство давно перестало терзать ее, но здесь была загадка, которую стоило разгадать.

Неожиданно она передумала сказать то, с чем пришла.

— Доброе утро, мадемуазель Ронсар, — сказала она. — Дитя мое, вы выглядите как пиво трехдневной давности. Вы плохо спали?

Филадельфия улыбнулась ей.

— Bonjour[6], мадам Ормстед. Мне очень жаль, что я не могу встать, чтобы поприветствовать вас должным образом.

— Если бы вы были в состоянии проделать это, вы не лежали бы здесь, — суровым голосом сказала хозяйка дома. — Почему вы не позвонили, чтобы вам принесли снотворные пилюли? Вы упустили прекрасную ночь. Я спала, как убитая, что весьма существенно для дамы моего возраста.

Филадельфия не намерена была смеяться, но сдерживаемая боль и возбуждение неожиданно вырвались наружу, и она разразилась громким смехом, который невозможно остановить.

У Гедды отвисла челюсть при виде этого прелестного девичьего лица, раскрасневшегося от веселья, а в глазах Филадельфии показались слезы возбуждения.

— Вы непослушное дитя, мамзель. Я должна была бы выставить вас за дверь, но испытываю совершенно неожиданное и противное логике желание видеть вас.

Филадельфия поперхнулась, и взор ее обратился к Акбару с мольбой о совете.

— Мемсаиб Ронсар, — сказал Акбар, — весьма польщена вашим великодушным приглашением, мемсаиб Ормстед, но не хочет обременять вас.

Брови Гедды взлетели вверх.

— Потрясающе! Ты все это прочитал в ее глазах! Ты можешь предсказывать и будущее? — Она посмотрела на Филадельфию. — Я полагала, что у вас растяжение в ступне, а не во рту.

Филадельфия улыбнулась.

— Акбар так обо мне заботится, что порой забывает, что я сама могу говорить. Я действительно очень польщена вашим приглашением.

— И, значит, принимаете его, — закончила вместо нее Гедда. — Пожалуйста, не протестуйте, я терпеть не могу уклончивых возражений. Я твердо решила заполучить вас. Разве не я похитила вас? Вы уже здесь, вещи тоже. Счет за ваше пребывание в отеле оплачен.

— Мой счет оплачен? — удивилась Филадельфия. — Но почему? Ведь вы меня не знаете. Я незнакомая вам женщина и могу оказаться кем угодно.

— Но вы прелестная молодая женщина, оказавшаяся под копытами моих лошадей в тот час, когда… ладно, это не имеет значения. Поправляйтесь побыстрее. В четверг состоится спектакль, последний в этом сезоне, на который у меня билеты. Вы поедете со мной. И, конечно, грозный Акбар.

В ее глазах зажегся озорной огонек.

— Я очень хочу, чтобы светское общество увидело вашего дикаря. Это даст им хороший повод почесать языки во время их воскресных визитов. А теперь ешьте ваш завтрак, пока он не замерз. А ты, Акбар, можешь пройти со мной. Сегодня утром я говорила с новым кучером и хочу знать твое мнение о нем. А после этого ты можешь осмотреть мою конюшню. Мне не совсем нравится рот одной моей кобылы. Этот неуклюжий дурак Джек мог его повредить.

— Как пожелаете, — отозвался Эдуардо, но не сразу последовал за миссис Ормстед, выходившей из комнаты. Он дождался, пока его молчаливое присутствие не заставило Филадельфию взглянуть на него.

— Ваша боль поутихла, милая? — спросил он тихим, хриплым голосом.

Филадельфия подумала, что выдерживать его взгляд — самое трудное, что ей когда-либо приходилось делать.

— Да.

— Прекрасно. Это была моя единственная цель, — сказал он и вышел из комнаты.

Когда он ушел, Филадельфия прикусила нижнюю губу. Значит, прикасаясь к ней, он хотел одного — снять боль. А она позволила себе распустить свои чувства и бессмысленно взбудоражила и себя и его. Мысль о том, что она оказалась такой дурочкой, вновь вызвала чувство стыда. Филадельфия застонала и села поглубже в шезлонг, ощущая себя очень юной, весьма неискушенной и очень смущенной.

— Это платье подойдет, — сказала миссис Ормстед, кивнув.

Филадельфия стояла перед зеркалом, а горничная Эми расправляла шлейф ее платья. Когда сеньор Таварес купил ей это черное шелковое платье, Филадельфия не могла себе представить, что у нее будет случай надеть его, но она должна была признать, что оно вполне подходит для выхода в театр. Конечно, если бы она жила под своим настоящим именем, то никогда не надела бы такое легкомысленное платье — ведь не прошло и двух месяцев со дня смерти ее отца.

Ее отец умер, и веселое настроение нарушила внезапная и острая боль. Как она могла забыть? Как могла чувствовать себя счастливой хоть на секунду, когда ее отец лежит в холодной темной могиле, а клевета все еще порочит память о нем?

Раскаяние отравило ее мысли. Она приняла участие в этом фарсе с благородной целью, но разве она чего-то добилась? Нет, она позволила вовлечь себя в бесполезное предприятие.

— В чем дело, дорогая?

При звуке сочувственного голоса миссис Ормстед Филадельфия оглянулась вокруг, стараясь скрыть слезы.

— Ничего, мадам.

— Сомневаюсь. У вас такой вид, словно вы перенесли неожиданный удар. Ваша лодыжка еще беспокоит вас?

— Oui[7], — откликнулась Филадельфия, хватаясь за подсказанное объяснение. — Но это пройдет, я уверена.

Гедда с сочувствием смотрела на молодую женщину.

— Наверное, я слишком рано вытащила вас из постели.

— О нет, мадам, вы совсем не вытаскивали меня. Я с радостью вылезла сама. Монотонность последних дней начала тяготить меня.

— Прекрасно, вы отлично выглядите, мадемуазель Фелис. — Она с одобрением отметила, как забраны назад волосы Филадельфии и закреплены букетиком из красных шелковых роз. — Эми хорошо потрудилась над вашей прической. Мне особенно нравится этот вьющийся сзади локон. Что ты сказала Эми?

Горничная зарделась.

— Я сказала, мэм, что я ничего не делала с волосами мамзель. Она сама причесала себя.

У Гедды расширились глаза.

— Зачем вы это сделали?

— Я не всегда пользовалась услугами горничных, — ответила Филадельфия, пожав плечами. Она не хотела, чтобы девушка заметила в тазике следы ее краски для волос. — Акбар многое умеет. Но, увы, он не парикмахер.

Миссис Ормстед оглянулась вокруг.

— Ах да, Акбар! Где этот несчастный дикарь?

Эдуардо шагнул из темноты алькова.

— К услугам, мемсаиб.

Глаза старой женщины снова расширились от удивления. Он был одет в той же манере, как и обычно, но цвет и материал его одеяния отличался. Его казакин из темной алой парчи спускался чуть ниже колен. Золотой пояс схватывал его талию. Тюрбан золотистого цвета был скреплен уже знакомой ей сапфировой брошью. Вместо черных брюк и ботинок на нем были белые шелковые шаровары и черные туфли. Но более всего привлекла ее внимание тяжелая золотая цепь, висевшая у него на шее, как знак отличия гофместера королевского двора.

Эдуардо медленно подошел к Филадельфии. Она выглядела еще более красивой, еще более желанной, чем когда он в первый раз увидел ее в этом платье.

— Я приветствую вас, мемсаиб. Я принес ваши драгоценности. — Он достал из кармана ожерелье. — Позвольте мне, — очень серьезно сказал он и застегнул ожерелье у нее на шее.

— Бог мой! — воскликнула Гедда Ормстед, увидев ожерелье во всем его блеске.

Филадельфия застенчиво дотронулась до драгоценности пальцем.

— Это все, что осталось от моих семейных ценностей.

— Колье Ронсар, — сообщил Акбар. — Нет сомнения, оно засверкает в свете вашей красоты, мемсаиб.

Взгляд старой женщины переходил с него на нее и обратно. Довольно странный разговор между слугой и хозяйкой. Он держался скорее как любовник, нежели слуга.

Филадельфия тоже почувствовала его взгляд на своих обнаженных плечах. Захватывающее дух ощущение, когда он оказывался рядом, сменилось чувством стыда. Она совершила ошибку, неправильно оценив его намерения. Больше этого никогда не будет.

— Пожалуйста, помоги мне с накидкой, Акбар, — смущенно сказала она.

Только когда его теплые руки коснулись ее кожи, она сообразила, что совершила ошибку, попросив его помочь ей. Он оказался так близко от нее, что ее обдал запах его одеколона. На какое-то мгновение она словно утонула в этих двух ощущениях — от его прикосновения и от его запаха.

— Ну что, дети, поедем?

Гедда улыбнулась, глядя, как они пошли с виноватым видом. «Ладно, — подумала она. — Пусть они, как дети, стыдятся посмотреть друг на друга». Хозяйка и ее слуга — все признаки достойного сожаления, но такого соблазнительного — и пагубного! — романа. Он должен быть задавлен в зародыше.

Бог не благословил Гедду Ормстед собственными детьми, но оставил ей материнские инстинкты, дремавшие под спудом сорок лет. Она точно знала, что надо делать. Фелис де Ронсар нужен подходящий кавалер, молодой человек из хорошей семьи и с небольшими деньгами, который покажет ей, что Акбар — хотя этот прохвост и очень красив — совсем не тот мужчина, какой ей нужен.

Гедда перестала хмурить лоб, вспомнив о своем племяннике, вернее, сыне племянника по линии ее семьи, общества которого она обычно избегала, разрешая ему только раз в году навещать ее во время новогодних визитов. Если память ей не изменяет, ему двадцать один год и он скоро заканчивает Гарвардский университет. Зовут его не то Гарри, не то Герберт, а может, Дельберт? Впрочем, это неважно. Она припоминала его приятным мальчиком с мягкими каштановыми кудрями и яркими серыми глазами. Если мать не испортила его своими поцелуями, а отец излишней щедростью по части денег, он может оказаться подходящей парой для Фелис. Надо поскорее устроить их встречу.

Когда экипаж миссис Ормстед подъехал к театру Бута, здание было залито светом газовых фонарей. Вылезая с помощью форейтора из экипажа, Филадельфия решила, что гранитный фасад театра, решенный в стиле итальянского Ренессанса, делает его одним из самых красивых зданий, какие она видела.

Следуя за миссис Ормстед, она прошла сквозь толпу элегантно одетых любителей театра в вестибюле. Незначительность своей фигуры миссис Ормстед компенсировала уверенностью, и толпа расступалась, пропуская ее. Филадельфия с улыбкой решила, что это похоже на то, как расступались воды Красного моря перед Моисеем.

Появление этой пожилой женщины с серебряными волосами на какое-то мгновение затмило ее спутников. И только когда театралы обнаружили, что вместе с миссис Ормстед приехали бородатый мужчина в тюрбане и прекрасная девушка, взоры всех обратились на Филадельфию. Но миссис Ормстед не дала никому и шансов заговорить с ней. Она повела свою компанию вверх по лестнице мимо прекрасных фресок на стенах и дальше по узкому коридору, ведущему к ложам.

И только когда она уселась в кресло в первом ряду своей ложи, Гедда Ормстед позволила себе улыбнуться Филадельфии.

— Все прошло хорошо. Конечно, мы не должны были приезжать до конца первого акта, но тогда не знаешь, о чем пьеса, а я люблю интересные сюжеты.

Филадельфия улыбнулась.

— А какую пьесу дают сегодня, миссис Ормстед?

— Понятия не имею, — отозвалась Гедда и подняла свой лорнет. — Сядьте в свое кресло, мадемуазель. Вас не видят те, кто сидит в первых рядах партера. Вот так, хорошо, а теперь снимите свою накидку. Акбар! Мадемуазель жарко, возьми ее у Фелис. — Отдав приказание, она направила свой лорнет и внимание на балкон. — Надеюсь, что те, кто здесь сегодня присутствует, заслуживают наших усилий, — добавила она.

Филадельфия избегала смотреть на Акбара, и поэтому, когда он нежно, но твердо сжал ее плечо (он хотел этим жестом укрепить ее дух), вызвал у нее раздражение.

— Мадам довольна, что может показать своих гостей?

Холодный тон молодой женщины заставил Гедду посмотреть на нее.

— Я обидела вас, мадемуазель? — Она положила свою маленькую мягкую руку на руку Филадельфии. — Я не хотела задеть вас, дорогая. Я ведь только старая женщина, которой нечем занять свои мысли.

Филадельфия пожала ее руку.

— Простите и вы меня, мадам. Я немного — как это у вас говорят — взбрыкиваю?

— У нас так не говорят, — заметила удивленная Гедда. — Это ведь термин скачек, не так ли? Откуда вы его знаете?

Филадельфия вспыхнула. Она сама не знала, откуда услышала это слово.

— Дядя мемсаиб был кавалерийским офицером и до сих пор содержит частную конюшню неподалеку от Дели, — сообщил Акбар из глубины ложи. — Разговоры за обедом часто касались скачек.

— Вот как! — пожала плечами Гедда. — Неприятная тема. Англичане могут считать себя сливками общества, но я считаю, что разговоры о собаках и лошадях не должны иметь места за обеденным столом, где присутствуют дамы. А теперь поверните голову к сцене, мадемуазель. Я вижу, занавес сейчас поднимется. Раз тухнет свет, вас уже не будет видно.

«Я напрасно беспокоюсь», — думала Филадельфия. В течение следующего акта она сидела смирно, положив руки на колени, выдерживая пристальные взгляды доброй половины зала. Ее ожерелье притягивало взоры. Успел ли сеньор Таварес назначить хорошую цену за свои драгоценности? Филадельфия все чаще ощущала на своей спине его взгляд. Когда она уже не могла больше выдержать это, то взглянула в его сторону.

Эдуардо стоял, выпрямившись, у портьеры, руки скрещены на груди, глаза прикрыты. Она уже тысячу раз продумывала случившееся, но так и не пришла к выводу, кого из них следует винить за те интимные моменты наслаждения, которые она испытала и из-за которых чувствовала себя в его присутствии в смятении. Сожалела Филадельфия только о том, что, казалось, он не замечал перемены, случившейся с ней. В будущем она должна помнить это. Он играл свою роль слуги, не больше и не меньше. Он не проявлял никакого личного интереса к ней.

Она и предположить не могла, что мысли Эдуардо были отнюдь не безмятежны. Он устал от своего маскарада. Щеки чесались под фальшивой бородой. Грим, наложенный на лоб, размывался. Он сожалел, что не выбрал для себя менее сложный грим, как, например, тот, который он придумал для Филадельфии.

Эдуардо приоткрыл глаза и удивился, обнаружив, что она смотрит на него. Ее глаза скользнули по его лицу, и она тут же поджала губы, чтобы они не выглядели такими полными и мягкими. Мысль о том, что его следует винить за эту перемену, уколола его сознание. Даже в темноте зала ее красота сияла. Понимает ли Филадельфия, как она прекрасна? Он в этом сомневался.

Она предрасположена воспринимать жизнь слишком серьезно. Он понял это в ту же минуту, когда в первый раз увидел ее. Эдуардо преклонялся перед ее сдержанностью, хотя и подозревал, что ее строгий контроль над своими чувствами легко может обернуться горечью, если она не научится давать волю своим эмоциям. Филадельфия молода и полна жизни. Ей нужно испытывать радость от бытия.

Он был непростительно резок с ней в тот момент, когда она оказалась совершенно беззащитной и легко ранимой. Эдуардо вынужден был отвернуться от нее, как раз когда она ощутила страсть, которую он без умысла возбудил в ней. Неудивительно, что она избегает его взгляда. Собственная бестактность задевала Эдуардо. Он любил женщин, и они любили его. Все дело в этом нелепом костюме. Он не должен выглядеть в ее глазах подобострастным. Это была ошибка, которую он не повторит.

Когда в антракте зажегся свет, у Филадельфии начала болеть голова от того, как на нее глазели. Она поднялась со своего кресла.

— Мадам Ормстед, мне нужен свежий воздух. Вы извините меня?

— Нет, не извиню. Если вы сейчас выйдете в фойе, вас растопчут поклонники. Мы будем ждать здесь и позволим Акбару впустить сюда немногих визитеров. Присядьте, дорогая. Вы не должны выглядеть скованной.

Филадельфия села, бросив косой взгляд на Акбара. Это по его вине она оказалась в такой ситуации. Почему именно, она не была уверена, но была совершенно убеждена, что ответственность лежит на нем.

В дверь ложи постучали, и у Гедды вздрогнули уголки рта.

— Акбар, ты можешь спросить, кто там.

Он склонил голову и исчез за портьерами только для того, чтобы через секунду вернуться.

— Мемсаиб, джентльмен говорит, что его зовут Генри Уортон.

Улыбка Гедды смягчилась.

— Мой племянник? Пригласите его. Герберт, мой мальчик! Входи. — Она нетерпеливо махнула рукой высокому молодому человеку в вечернем костюме, шагнувшему в ложу. — Где твоя глупая мать, Герберт?

— Я Генри, тетя Гедда, — отозвался молодой человек; его приятное лицо слегка зарделось. — Мама хорошо себя чувствует. — Он не отрываясь смотрел на прекрасную молодую женщину, сидящую рядом с его теткой, и добавил: — Но ее сегодня здесь нет.

— Ну и слава Богу! — с откровенной радостью объявила Гедда. — Я терпеть не могу разговаривать с твоей матерью. Она ведь совершенно глупа. Известно, что нельзя плохо говорить о немощных, и я обычно этого не делаю, но твоя дорогая матушка отказывается признать свою ущербность и вечно самым нелепым образом высказывается по любому поводу. Ладно, Дельберт, хватит глазеть, скажи что-нибудь.

— Я Генри, тетя Гедда, — повторил молодой человек, с печальной улыбкой глядя на Филадельфию. — Я ужасно рад видеть вас здесь. Вся семья уже потеряла надежду встретить вас в обществе.

Гедда подняла свой лорнет.

— Ну и что? Разве дама не может довольствоваться собственным обществом, если оно не может предложить ей взамен хоть что-нибудь вполовину интересное? Осмелюсь утверждать, что вы тратите большую часть своего времени на то, что скучаете или нагоняете тоску на своих собеседников. Оставаясь в моей резиденции, я уберегаю себя от вины за первое и от греха за второе. — Она неожиданно обернулась к двери. — Акбар! Я хотела бы чего-нибудь прохладительного. Если Гарольд перестанет тратить время попусту и сядет, будет хорошо, если ты принесешь нам три бокала.

Акбар поклонился.

— Все будет сделано, как приказывает мемсаиб.

Гедда с самодовольной улыбкой обернулась к своему племяннику.

— Что ты о нем думаешь?

У Генри рот открылся от изумления.

— Он ваш? Я хочу сказать, он ваш слуга, тетя?

— А кто же еще?

— Когда он открыл дверь вашей ложи, я подумал, что он костюмированный капельдинер.

— Но на самом деле он принадлежит моей гостье. Мадемуазель де Ронсар, я хотела бы представить вам моего не самого любимого родственника, Горация Уортона. Гораций, моя гостья, мадемуазель де Ронсар.

Молодой человек выпрямился во весь свой немалый рост и весьма учтиво поклонился.

— Очень рад познакомиться с вами, мамзель. Я Генри Уортон.

— Разве я недостаточно сказала? — нетерпеливо спросила Гедда. — А где Акбар? Он на редкость медлителен, кроме тех случаев, когда бежит по вашим поручениям.

— Я уверена, что он старается, — ответила Филадельфия и поспешила обратить свое внимание на Генри. — Я тоже рада нашему знакомству, месье Генри Уортон.

Ее голос произвел на молодого человека ошеломляющее впечатление. У него изменилось лицо, а глаза расширились от удивления.

— Я всю жизнь ненавидел свое имя, но, услышав, как вы произнесли его, я никогда больше не буду так воспринимать его.

Если бы он не был так серьезен, Филадельфия подумала бы, что Генри смеется над ней.

— Мерси, месье Уортон, вы слишком добры ко мне. Я боюсь, что мой английский временами не совсем правилен.

Он сел рядом с ней.

— Вы можете произносить мое имя так часто, как захотите, мамзель.

Эдуардо вернулся как раз в тот момент, когда Генри наклонился к Филадельфии, и, хотя не слышал их разговора, он сразу заметил результаты ее женской победы. Филадельфия за несколько минут совершенно очаровала парня.

Задетый этим, он шагнул вперед и просунул поднос между этой парой.

— Прохладительное, мемсаиб?

Он произнес эти слова вежливо, но взгляд, который он кинул на молодого человека, заставил Генри отодвинуться.

— Прежде всего, Акбар, предложи мадам Ормстед, — строгим тоном сказала Филадельфия.

— Как пожелает мемсаиб. — Он убрал поднос, но перед тем бросил бедному молодому американцу еще один угрожающий взгляд. — Мемсаиб хочет, чтобы я убрал этого мужчину?

— Напротив, — отозвалась она. — Это племянник мадам Ормстед. Месье Уортон, Акбар — мой преданный слуга.

Генри взглянул на устрашающее темное бородатое лицо и пробормотал что-то невнятное.

Только когда Акбар обслужил их всех и удалился в глубину ложи, Генри тихо сказал своей тете:

— Вы уверены, что безопасно держать такого парня под вашей крышей, тетя?

— Никогда не чувствовала себя так спокойно, — со смешком ответила она. — Он — удивительная личность и очень верный человек, но не лизоблюд. Он в равной мере умеет управлять моим экипажем и заваривать чай. В Дели он командует сотней слуг. Одна ошибка с их стороны и… раз!

Она резанула своей маленькой ручкой по своему горлу.

Генри Уортон оказался не единственным, кто разинул рот. Филадельфия тоже была ошеломлена сообщением миссис Ормстед. Если бы кто-нибудь из них обернулся и взглянул в глубину ложи, то увидел бы довольную физиономию Эдуардо.

На лице Гедды играла озорная, ну прямо-таки детская улыбка.

— Слухи — это то, чего в этом городе более чем достаточно, дорогая. Неужели вы думаете, что мои слуги не пронюхали все, когда я посылала их в отель за вашими вещами?

— Конечно, мадам, — отозвалась Филадельфия, бросив неопределенный взгляд на Генри. — Но я боюсь, что даже самые лучшие люди склонны преувеличивать.

— Да, конечно, — согласился Генри, но с подозрением взглянул в сторону Акбара, встретив в ответ угрожающий взгляд. — Но если человек не знаком с нашими обычаями, я хочу сказать, если он язычник и…

— Он иностранец и язычник, но это не значит, что он дикарь, Дарвуд, — строго сказала Гедда. — Ты, дорогой племянник, должен больше вращаться в свете. Мадемуазель де Ронсар француженка по рождению, но за свою короткую жизнь она объездила почти весь земной шар.

Филадельфия благосклонно улыбнулась Генри, на чьем простодушном лице отразился ужас.

— Я не сама, греб Акбар.

На какое-то мгновение воцарилось молчание. Гедда с огорчением гадала, унаследовал ли ее племянник глупость своей матери, а Филадельфия уже жалела о вырвавшейся у нее шутке. Потом лицо Генри расплылось в мальчишеской улыбке.

— Я понял! Вы большая насмешница, мамзель.

Филадельфия пожала плечами, не задумываясь, у кого переняла она этот жест.

— Маленькая насмешница, месье. Леди никогда не должна быть большой насмешницей, правда?

Генри покраснел.

— Нет, конечно нет. Я не подразумевал…

— Святые на небесах! — вздохнула Гедда и, подняв лорнет, стала разглядывать другие ложи. Генри не выдержал экзамена. Не прошло и двух минут, и он раскрылся, как дурак. Хотя эта девица де Ронсар старалась изо всех сил помочь ему, это было все равно, что запрячь хромую лошадь в тяжело нагруженную телегу.

Филадельфия продолжала поддерживать светский разговор с Генри, пока, к ее облегчению, не погас свет в зале и занавес не поднялся. Она очень удивилась, когда молодой человек вздрогнул и вскочил на ноги. Если бы она не понимала всю невозможность такого поворота, она бы заподозрила, что Генри ущипнула его тетка.

— Мне надо идти. Меня ждут. — Он страстно посмотрел на Филадельфию, потом повернулся к своей тете. — Могу я навестить вас, тетя Гедда? В воскресенье утром?

— Зачем? Ты никогда этого не делал.

— Может быть, он хочет посмотреть на ваших лошадей, мадам Ормстед, — подсказала Филадельфия, которой стало жаль его. — До воскресенья, месье? — Она протянула ему руку в перчатке.

Он взял ее, потряс, не зная, что еще сделать, и выскочил из ложи.

— Генри ненавидит лошадей, — сообщила Гедда. — Эта дура — его мать — посадила его на пони раньше, чем он начал сидеть. Она говорила, что это у них семейная традиция, чтобы дети с раннего возраста ездили верхом. Он свалился и ударился головой. — Она чуть нахмурилась. — Я думаю, что эта традиция многое объясняет.

Филадельфия отвернулась. Миссис Ормстед действительно позволяла себе рискованные намеки.

6

— Это совершенно невозможно, — объявила Гедда, с отвращением глядя на кипу приглашений, лежащих на серебряном подносе. — Нельзя посетить одно-единственное зрелище, чтобы тебя тут же не засыпали бесконечными приглашениями.

— У вас много друзей, которые рады вновь видеть вас в обществе, тетя Гедда, — сказал Генри Уортон, восседавший в гостиной своей тети на одном из обтянутых желтым шелком стульев.

— Вздор! Половина этих людей была уверена, что я похоронена в Вудлауне вместе с моим супругом, пока на прошлой неделе мадемуазель де Ронсар не появилась вместе со мной в театре. — Филадельфия издала протестующий звук. — Отрицать это нет смысла. Эти приглашения говорят о том, что многие добиваются вашего общества.

— Я с вами совершенно не согласна, мадам, — сказала Филадельфия со смущенной улыбкой. — Я абсолютно уверена, что эти приглашения предназначены только вам. Я ведь только бедная сирота, никому не известная в вашем избранном обществе.

— Я не согласен с вами, — поспешно сказал Генри и очень серьезно посмотрел на нее. — Вы девушка благородного происхождения, без каких-либо недостатков. — Его щеки покраснели. — Я хочу сказать, вы выше всяких предрассудков. В вас ведь течет королевская кровь.

Седые брови Гедды изобразили изумление.

— Королевская кровь? Откуда ты взял такое?

— Акбар сказал мне, — ответил Генри и воспользовался возможностью обратиться к Филадельфии. — Он не утверждал, что в вас течет королевская кровь, а только сказал, что ваша семья очень тесно связана с Бурбонами и что, когда рухнула Вторая империя, вы потеряли гораздо больше, чем только дом и состояние.

— Он так сказал? — мрачно пробормотала Гедда. — Акбар искал тебя, чтобы сообщить тебе это?

Генри кашлянул, чувствуя, как пригвождает его проницательный взгляд тети.

— Мы столкнулись в холле, когда я приходил к вам вчера с визитом. — Он покраснел еще больше. — Мне кажется, что он поджидал меня. Похоже, ему хотелось рассказать мне, что если бы мамзель де Ронсар заняла в Париже подобающее ей положение, то за ней ухаживали бы все аристократы.

Филадельфия весело рассмеялась. Акбар зашел слишком далеко в своем стремлении, чтобы она производила впечатление.

— Я очень сомневаюсь в этом, месье. Аристократия в Париже ничем не отличается от аристократии в любой другой стране. Они рассматривают брак, как необходимость, включающую в себя положение, земли и состояние. Так что у меня нет данных для выгодного брака. С другой стороны, я слишком горда, чтобы согласиться на неравный брак. Так что я останусь… — Она посмотрела на миссис Ормстед. — Как это будет по-английски, помогите, пожалуйста.

— Старая дева, — сухо подсказала Гедда.

— Старая дева! Да, это я и есть!

Выражение лица Генри стало просто комическим.

— Старая дева! Дорогая мисс Ронсар, ничто не может быть дальше от истины.

— И от твоих желаний, племянничек? — спросила Гедда. Ну, ничего не скажешь, парень очень глуп! — Не таращь глаза и перестань дергать мои портьеры. А вам, мадемуазель, должно быть стыдно провоцировать бедного мальчика. — Она резко встала. — До свидания, племянник. У мадемуазель и у меня множество дел. Если ты так уж хочешь, можешь сопровождать нас в субботу в Монтлаю, но при том условии, что до субботы я тебя не увижу. Я ясно выражаюсь?

Никогда раньше Генри не протестовал против того, что тетка обращается к нему, как к ребенку лет восьми. Но сейчас ему было трудно перенести, что она разговаривает с ним повелительным тоном перед девушкой, которую он твердо решил завоевать.

— Право, тетя Гедда, у меня не так много свободного времени, чтобы болтаться без дела. Просто я, как член семьи, хотел помочь, чтобы ваша гостья чувствовала себя как дома.

— Обычно ты навещаешь меня три раза в год. На этой неделе ты был здесь уже несколько раз, — возразила она безапелляционно. — Что-то привлекает тебя сюда, Горас.

— Меня зовут Генри, тетя, Генри! — в отчаянии воскликнул он. — Такое простое имя.

— Очень простое, — отозвалась она. — До субботнего вечера.

Потерпев полное поражение, Генри поклонился дамам и удалился.

— Ладно, — сказала Гедда, когда он ушел, — мы будем ездить по этим приглашениям вместе. Откликаться мы будем не на все приглашения. Когда появляешься в обществе слишком часто, пропадает элемент новизны.

Она вынула из кипы приглашений одно и взяла лорнет, чтобы прочесть его.

— Мы примем приглашение Монтегю. Они нувориши, и ничего от них не следует ожидать. Однако я слышала, что они устраивают самые дорогостоящие и красивые приемы. Муж осуществил серию удачных спекуляций на Уолл-стрит и очень быстро стал богат. Особняк в готическом стиле на углу напротив моего принадлежит им. Вульгарное нагромождение камней, не правда ли? Я приму их приглашение от имени нас обеих. Это сильно поднимет их статус на нашей улице.

— Мадам, — протестующе сказала Филадельфия, — вы очень добры, когда включаете меня в ваши планы, но я не могу принять их.

Гедда бросила на нее недовольный взгляд.

— Почему? Вы не хотите общаться с людьми, которые ниже вас по положению?

— Отнюдь нет. Я никогда не думаю так о людях, которые приглашают меня, иностранку, в свой дом. Просто я… как бы это сказать?.. Я не так экипирована, чтобы соответствовать вам.

— Соответствовать мне?

— В качестве вашей спутницы. — Филадельфия отвела глаза от серо-голубых глаз, которые пристально изучали ее, и смахнула воображаемую пылинку со своего голубого платья из саржи.

— Понимаю.

Филадельфия подняла глаза и увидела, что миссис Ормстед все еще смотрит на нее, но уже не так испытующе.

— Бедность — это всегда несчастье, дитя мое. А в этом городе оно граничит с преступлением. Вы только что откровенничали с моим племянником, хотя я сомневаюсь, что он понял вас. Я была уверена насчет ваших обстоятельств с того самого дня, как вы вошли в мой дом. Ваш багаж невелик: всего два чемодана и маленький сундучок; они говорят сами за себя. Модная женщина должна иметь столько платьев, сколько у нее есть мест, куда в них появиться. Вы, естественно, к этому не готовы.

— Нет, мадам.

— Во всяком случае, вы не пытались скрыть что-либо от меня. Вы приехали в Нью-Йорк в надежде удачно выйти замуж?

— Нет.

— Тогда почему вы здесь?

Этого вопроса Филадельфия ожидала давно, но не имела на него ответа, который удовлетворил бы ее. Миссис Ормстед сказала, что Филадельфия ничего не скрыла от нее, но на самом-то деле она скрывала почти все. Ее имя, ее маскировка, Акбар — все было ложью. Между тем план сеньора Тавареса продать его драгоценности не имел ничего общего с ее отношениями с миссис Ормстед. Конечно, она не будет отплачивать этой даме за ее великодушие, унижаясь до того, чтобы предложить ей купить ожерелье за наличные. Однако все это не служило ответом на поставленный ей вопрос.

— Я здесь потому, — сказала она неохотно, — что мне больше некуда ехать.

Гедда перебрала в голове с дюжину соображений, которые она могла высказать по этому поводу, но предпочла только одно:

— Вы говорите, что приехали в Нью-Йорк не для того, чтобы искать мужа, но, тем не менее, за вами будут ухаживать, если вы будете появляться в обществе вместе со мной, ухаживать будут все время и настойчиво, главным образом потому, что вы кажетесь непроницаемой для лести. Молодые люди, как дураки, поддаются желанию добыть недоступное. Такая пустая трата энергии, но, я думаю, это удерживает их от еще больших глупостей. Кроме того, вы можете изменить свои намерения. — Она взяла следующий конверт. — Будем смотреть дальше?

Когда Филадельфия наконец сбежала из гостиной, уже наступил день. В ходе разговора она вновь и вновь отказывалась от предложений миссис Ормстед помочь ей увеличить ее гардероб. В конце концов их разговор дошел до того, что Гедда закончила спор, назвав Филадельфию «бесчувственной, неблагодарной гостьей, охваченной противоестественным стремлением перечить хозяйке дома». Гедда сунула полдюжины приглашений, которые считала приемлемыми, в руки Филадельфии и отпустила ее с тем, чтобы та сообразовала их число со своим гардеробом.

Идя по коридору к зимнему саду, Филадельфия мысленно составляла перечень своих платьев. У нее были платья для путешествий, два дневных туалета, вечернее платье, которое она надевала в театр, белое полотняное платье для визитов и зеленое шелковое платье для приемов, которое она купила за несколько дней до неожиданной смерти отца. Это была единственная вещь, в отношении которой она обманула кредиторов.

Это воспоминание вызвало у нее сердечную боль. Слишком поздно она поняла, что могла бы спасти от жадных рук бессовестных людей еще с дюжину вещей, если бы не была так потрясена смертью отца и могла рассуждать разумно. Более всего ей хотелось спасти жемчужное ожерелье, которое должно было стать ей свадебным подарком. Вместо этого, чтобы поднять ему цену, она приняла участие в его продаже. Как ни странно, она не жалела о своей расторгнутой помолвке. Она не любила Гарри Колсуорта. Это был выбор ее отца, а она, чтобы доставить ему удовольствие, готова была на что угодно.

Она тряхнула головой, не желая поддаваться этой боли, и взглянула на конверты. Приглашения были на обеды и приемы. Она могла еще раз надеть свое черное вечернее платье. Шелковое зеленое послужит дважды, один раз для обеда, а второй раз с кружевной юбкой для званого вечера, но на другие случаи туалетов у нее не было. Как ей выйти из этого положения?

Затем она прошла в зимний сад. Там на скамейке в глубоком раздумье расположился Эдуардо. Какое-то мгновение она гадала, о чем он так задумался. Иногда он бывал замкнут или изменчив, как апрельское небо. В редкие моменты, когда он думал, что один, Филадельфия чувствовала в нем меланхолию, что казалось странным при его обычной живости и энергии.

Эдуардо сидел наедине со своими тревожными мыслями. Это было уже не первое утро, которое он проводил в безделье, пока Филадельфия наслаждалась обществом миссис Ормстед и ее племянника, но сегодняшнее ожидание оказалось более тягостным, потому что он должен был подумать о тревожных новостях.

Он знал, что Тайрон не успокоится, получив его письмо о разрыве их делового партнерства, но Эдуардо не ожидал, что Тайрон откликнется так быстро. Его письмо пришло на адрес отеля, в котором Эдуардо обычно останавливался, приезжая в Нью-Йорк. Это был один из способов, действовавших годами, связываться друг с другом во время путешествий. Без сомнения, копии этого письма ожидали его в Сан-Франциско, Чикаго, Бостоне, Лондоне и Сан-Паулу. Письмо было коротким, но деловым. Тайрон хотел, чтобы Эдуардо вернулся в Новый Орлеан, но не писал почему. Это предполагало одно — там его ждали неприятности.

Тайрон никогда никого не разыскивал, если дело не шло о его жажде мести. Если же Тайрон ищет его по другой причине, то, видимо, он доведен до отчаяния. «Дьявол преследует тебя по пятам», — пробормотал Эдуардо на своем родном языке. Он должен действовать быстро, ибо существенно важно, чтобы Тайрон никогда не узнал о существовании Филадельфии.

Почувствовав чье-то присутствие, он резко поднял голову и увидел Филадельфию. Он встал.

— Мемсаиб что-нибудь желает?

— Да, мне нужен ваш совет.

Она подошла и протянула ему пачку приглашений.

Встревоженный ее озабоченностью, он даже не взглянул на приглашения.

— Что заставило мемсаиб хмурить лоб?

— Это приглашения, которые миссис Ормстед намерена принять от моего имени.

— И это все? — Он перешел с английского на французский. — Так это же превосходно! Ваше первое появление в нью-йоркском обществе ознаменовалось полным успехом. Вы, конечно, примете все приглашения. Бриллианты де Ронсаров должны показываться людям, прежде чем они будут проданы. Чем больше у вас будет почитателей, тем дороже они будут стоить.

— Вы упускаете одно серьезное обстоятельство, — сказала она, следуя его примеру и переходя на французский. — Мой гардероб не соответствует этим приглашениям.

Он пожал плечами.

— Вы здесь для того, чтобы привлечь внимание будущих покупателей драгоценностей. Придумайте что-нибудь.

Забота о деньгах, которые могли принести драгоценности, раздражала ее.

— Для вас так важны деньги?

— А разве вы не по этой причине согласились сопровождать меня в Нью-Йорк?

— Деньги никогда не были моей целью.

Какую-то минуту он просто смотрел на нее, отмечая множество мелких деталей в ее внешности, таких, например, как прекрасны ее четко очерченные скулы под бархатной кожей, как красноватые веки контрастируют с ее золотистыми глазами, как темные ресницы оттеняют персиковый цвет кожи, как она, даже в простом утреннем платье, сочетает в себе салонную строгость с изяществом дочери дикой природы. Она была молода и невероятно прекрасна, и, вопреки рассудку, он позволил ревности придумать новое и тревожащее объяснение ее интереса к тому, чтобы быть соответственно одетой.

— А какова ваша цель, мемсаиб? Этот североамериканец?

В первый момент Филадельфия не уловила его мысль.

— Вы имеете в виду Генри Уортона?

Эдуардо с раздражением нахмурился.

— Генри? Дело зашло уже так далеко?

— Какое дело? Вы что, серьезно верите в то, что Ген… мистер Уортон интересуется мной?

— Да, интересуется. Любой осел это видит.

Ее первым желанием было рассмеяться, но, не будучи вполне уверенной, она спросила:

— Зачем вы сказали ему, что де Ронсары принадлежат к аристократии?

— Я не видел оснований поощрять его влюбленность. Он вам скоро наскучит.

— Это звучит оскорбительно. Вы не можете предполагать, каких мужчин я предпочитаю. И я не нахожу Генри скучным!

Она намеренно вновь назвала Уортона по имени, но Эдуардо не клюнул на эту удочку.

— Тогда, может быть, вы объясните мне ваш интерес к этому Генри?

— Не собираюсь. Это не ваше дело.

— Вы не хотите говорить, потому что вам нечего сказать! — победно заявил он. — Вы к нему ничего не испытываете.

Ей не понравилось, что он в какой-то мере загнал ее в угол, даже с помощью правды. У нее не было серьезного интереса к Генри Уортону, но это проявление ревности со стороны мужчины, о котором она начала думать как о друге, было ей неприятно.

— Миссис Ормстед одобряет наше знакомство. Она считает Генри своим любимым родственником.

— Кроме того, она считает, что в детстве он ударился головкой, — отозвался он с видимым удовольствием. — Вас привлекает его детская неуклюжесть?

— Я отказываюсь говорить с вами далее на эту тему Мы с вами только партнеры по бизнесу, и это не ваше дело.

— Я легко могу сделать это моим делом, — пробормотал он по-португальски. По-французски же он сказал: — Прекрасно, мадемуазель Партнер. Я склоняюсь перед вашим желанием. Я буду отсутствовать несколько дней. Это даст вам время завершить вашу победу, если это то, чего вы добиваетесь.

Из всего, что он сказал, она услышала только слова об отъезде.

— Вы уезжаете? Куда?

Тревога в ее голосе звучала бальзамом для его самолюбия.

— Разве вам это так важно?

— Конечно, — поспешно ответила она. Чтобы как-то нейтрализовать свое признание, она добавила: — А что я скажу миссис Ормстед? В конце концов, вы мой слуга. Это я должна послать вас с каким-нибудь поручением, если вы исчезнете.

— Как легко вы привыкли, — сказал он ровным голосом, — к роли госпожи. Можете сказать ей все, что угодно. Я буду отсутствовать неделю, максимум десять дней.

— Десять дней? — Ее тревога сменилась раздражением. — Десять дней? Я не могу оставаться в этом доме еще десять дней.

— Почему? Миссис Ормстед весьма гостеприимная хозяйка, и вы ей очень нравитесь. — Он сунул руку за пояс и вынул кошелек. — Здесь хватит на то, чтобы купить новое платье, а может, и два. У вас куча приглашений на ближайшие две недели. Чего еще вы можете желать?

Она оттолкнула кошелек.

— Я не могу больше залезать в долги.

— Это подарок.

Она хотела и дальше отказываться, но вместо этого обнаружила, что смотрит в его глаза, в эти огромные черные глаза. Филадельфия припомнила его иссиня-черные волосы, спрятанные сейчас под тюрбаном, и его широкий, резко очерченный рот, невидимый сейчас под фальшивой бородой.

Ошибиться было невозможно — его лицо светилось страстью. У нее по телу пробежала дрожь предчувствия.

Против своей воли Эдуардо дотронулся до нежного овала ее шеи. Она задрожала под его ласкающими пальцами. Они играли в опасную игру; он больше, чем она, и он не хотел, чтобы Филадельфия пострадала, если раскроется тайна. Именно по этой причине он и уезжал, чтобы защитить ее от прошлого и прошлого ее отца.

Но его тело не слушалось доводов разума. За исключением редких моментов, она явно не воспринимала его как мужчину. Став ее слугой, Эдуардо оказался в ее глазах евнухом. Филадельфия не считалась с его чувствами и обращалась с ним, как с братом. А он не был ей братом, и в нем бушевала страсть мужчины. Эдуардо страстно хотел привлечь ее к себе. Или она тянулась к нему, ощущая непреодолимый соблазн?

Терпение. Это слово произносила его бабушка, когда его темперамент готов был вырваться наружу, или когда он отказывался подчиняться родительским приказам, или упирался перед необходимостью. Терпение. Это слово колоколом звучало в его мозгу. Филадельфия Хант была редким и прекрасным существом, и он не хотел испугать ее своим острым желанием обладать ею. Она заслуживала терпения. Это не ее вина, что, когда он отрывает взгляд от ее глаз, он видит ее губы, полные и чуть приоткрывшиеся, жаждущие поцелуя. Он не должен трогать ее. Терпение.

Поняв, что он недоволен тем, что она отказалась принять деньги, Филадельфия взяла кошелек.

— Спасибо, Акбар. Я обещаю, что употреблю эти деньги с пользой.

Повинуясь импульсу, она поцеловала его в щеку.

Когда она прикоснулась губами к его щеке, дрожь пробежала по телу Эдуардо, и он взял ее лицо в свои ладони. На мгновение его губы коснулись ее губ. Только на мгновение, не больше.

Филадельфия испытала удивившее ее потрясение от прикосновения его губ. Они были твердыми, сухими и теплыми.

Когда он отшатнулся от нее, Филадельфия молча уставилась на него, не в силах понять, что произошло. Потом она осознала и незаслуженную краткость этого мига. Она хотела выговорить ему, но неожиданно начала чихать.

— Это виновата борода, — пробормотал он, поспешно предлагая ей носовой платок.

Подавленная, она схватила платок и еще два раза чихнула, пока не пришла в себя. Когда она подняла глаза, полные слез, то заметила, что из-под бороды на его щеке проглядывает ямочка.

— Я очень сожалею, что мемсаиб страдает от сенной лихорадки, — расслышала она, как он сказал по-английски, поворачивая ее за локоть к двери, ведущей в зимний сад. — Мемсаиб должна запомнить это и в будущем держаться подальше от живых цветов.

Когда она посмотрела в сторону зимнего сада, то мысленно зафиксировала несколько моментов: первый — они были не одни. Миссис Ормстед остановилась в коридоре, там, откуда была видна дверь в зимний сад; второй — его слова о сенной лихорадке были уловкой, чтобы прикрыть интимную сцену, которую хозяйка дома должна была видеть, проходя по коридору; и третий — его предупреждение насчет того, чтобы она держалась подальше, вовсе не относилось к цветам.

— Благодарю тебя за предостережение, — ответила она четким голосом, каким никогда не разговаривала с обычными слугами. — Как я уже сказала, ты должен ехать немедленно, как только соберешься.

— Как мемсаиб пожелает, — ответил он с почтительным наклоном. — Как только я выполню все, что вы приказали, я вернусь к вам со скоростью ветра.

Он вышел из зимнего сада, задержавшись только, чтобы отвесить миссис Ормстед поклон, прежде чем исчезнуть в коридоре, на лестнице, ведущей в комнаты слуг.

— В связи с чем это уезжает Акбар? — поинтересовалась Гедда, когда Филадельфия подошла к ней, отнюдь не смущенная тем, что ее застали подслушивающей.

— Есть дела, мадам, личные, которые может устроить для меня только Акбар. Если вы не возражаете, я хотела бы воспользоваться вашим гостеприимством еще на некоторое время. Возможно, на неделю.

— Он будет отсутствовать целую неделю?

— Возможно, даже чуть больше.

— Любопытно, — пробормотала Гедда. — Когда я была девушкой, настоящая дуэнья не оставляла свою подопечную ни на час.

— Акбар совсем не настоящая дуэнья, — ответила Филадельфия с легким смешком, направляясь к лестнице. — Он — исключительная личность.

— Так оно, видимо, и есть, — сказала Гедда, глядя на девушку, ибо, если слух ее не обманывал, Фелис де Ронсар говорила с ней по-английски без всякого французского акцента.

Не заметив своей ошибки, Филадельфия неожиданно улыбнулась, поднявшись на второй этаж. Она не сгорела от огня поцелуя Эдуардо Тавареса, но отчетливый аромат дымящейся страсти сопровождал ее, когда она шла в свою комнату.

— Он опять здесь, этот мерзкий человек, — сказала Джулиана Уортон, сестра Генри, сопровождавшая в этот вечер Филадельфию. — Не знаю, как вы выносите его общество, хоть он и ваш соотечественник.

Филадельфия с неудовольствием взглянула на человека, вызвавшего раздражение Джулианы. В бальный зал Фергюссонов вошел мужчина, отравлявший всю последнюю неделю ее существование, — маркиз д'Этас.

Заметив Филадельфию, он поднял приветственно руку. Этот жест заставил ее сжать зубы. Она отвела взгляд, делая вид, что не заметила его.

— Я чуть не падаю в обморок от отвращения, когда он смотрит на меня, — призналась Джулиана. — Мама говорит, что он ведет себя с дамами не совсем прилично.

— Ваша мама совершенно права, — отозвалась Филадельфия, оглядываясь в поисках Генри, но его нигде не было видно. Она стала приводить свои мысли в порядок, зная, что ей потребуется весь ее ум, чтобы выбирать слова, разговаривая с маркизом. С того момента, как ее неделю назад в опере познакомили с ним, Филадельфия почувствовала его интерес к ней, который не имел ничего общего с мужским преклонением перед ее красотой. Он запутывал ее вопросами о ее семье и их истории, вопросами, на которые она не могла отвечать поверхностной ложью, которую с такой легкостью выдавал Эдуардо Таварес.

В последующие дни, когда они сталкивались, он выпытывал у нее детали о ее жизни в Париже, ее семье и друзьях, пока она не начала испытывать зловещее предчувствие каждый раз, когда он входил в комнату. Ей было трудно лгать даже несведущим людям, но как могла она обманывать человека, родившегося в Париже?

Уже который раз за день она ломала голову над тем, что случилось с Эдуардо Таваресом. Он сказал, что будет отсутствовать одну неделю, прошло уже более двух недель, а его все нет. Он не прислал ей ни письма, ни даже телеграммы. Иногда по ночам Филадельфия лежала без сна, гадая, не заболел ли он, не ранен ли, или, не дай Бог, не умер ли. Нет, она не должна так думать, особенно когда ей предстоит вновь столкнуться с маркизом.

— О, вот он идет! — зашептала Джулиана. — Что же нам делать, мамзель Ронсар?

— К сожалению, ничего.

Филадельфия следила, как он приближается к ним, останавливаясь по дороге, чтобы поздороваться с другими гостями. Как всегда, он был во фраке с французской орденской лентой на узкой груди. Его худоба на расстоянии создавала впечатление высокого роста. На самом же деле он был чуть выше ее и вряд ли шире в плечах. Волосы его были разделены посредине пробором и густо напомажены фиксатуаром. Все в нем, от волос до закрученных усов и изысканных деталей туалета, делавших его любимцем женщин, было рассчитано на то, чтобы привлекать к себе внимание. «У него фигура юноши, но глаза старого человека», — подумала Филадельфия с дрожью отвращения.

— Мадемуазель де Ронсар, — произнес маркиз д'Этас с преувеличенной радостью, склоняясь перед ней в поклоне. — Вновь и вновь мы встречаемся, и все равно мне вас не хватает.

Филадельфия не протянула ему руку, как было принято. Хотя в глазах у него светился неподдельный интерес, она была уверена, что глаза его прикованы к великолепному бриллиантовому ожерелью, которое она надевала при каждом удобном случае.

— Вы льстите мне, месье д'Этас. Другие дамы, присутствующие здесь, начнут думать, что их прелести не привлекают вашего внимания.

Светлые глаза маркиза сузились, но улыбка не исчезла.

— Вы смеетесь надо мной, и это бессердечно, мадемуазель де Ронсар, произносить такие слова перед другими дамами. Но я прощаю вас, я должен прощать вам все.

— Тогда вы должны доказать вашу искренность. — Она взяла Джулиану за руку и отправилась к своему месту. — Мадемуазель Уотон умирает от желания танцевать вальс. Но только она слишком застенчива, чтобы признаться в этом.

— Я… я… — Джулиана стала пунцовой от смущения.

— Конечно, я буду танцевать с прекрасной мадемуазель Уортон, — сказал д'Этас, протягивая руку Джулиане. — Мадемуазель де Ронсар тоже оставит для меня танец?

— О, но я… как бы это сказать… вся занята. Очень сожалею, месье.

Маркиз поклонился.

— Я тоже сожалею, — сказал он без всякого удовольствия, поскольку успел бросить взгляд на ее карточку и заметить, что она почти не заполнена. — Может, позднее вы пересмотрите?

— Возможно, — пробормотала она и оглянулась в поисках Генри, который пробирался к ней с хмурым лицом. — А вот и мой партнер. Это ведь наш танец, Генри, не так ли?

Он этого не знал, но это не имело значения. Когда бы мадемуазель де Ронсар ни взглянула на него, у Генри перехватывало дыхание. Сейчас она публично назвала его по имени, все могли это слышать, и он испытал головокружение. Он схватил ее за руки и увел в центр залы.

Они вальсировали и вальсировали, ее прелестные зеленые шелковые юбки вздымались, как волны моря. Откровенная радость от того, что он сжимает ее в объятиях, почти смыла озабоченность, которую он испытывал несколько минут назад. Вдыхая запах лаванды от ее кожи, он с трудом мог припомнить, какие собирался предъявить ей обвинения.

— Какой абсурд, — сказал он так, словно закончил вслух свои мысли.

Филадельфия откинула голову, чтобы взглянуть на него.

— В чем абсурд?

Он улыбнулся ей.

— Сама идея, что вы не можете быть той, кем совершенно очевидно являетесь. О, моя дорогая, простите меня за мою бестактность. Я помешал вам?

— Нет, это моя вина, — отозвалась Филадельфия, стараясь попасть в ритм вальса после того, как она оступилась. — Кто говорит, что я не та, какова есть?

Генри покачал головой. Она повторила свой вопрос.

— Кто говорит, что я не та, за кого себя выдаю?

Он нахмурился.

— Кто говорит? Дорогая мамзель, я прошу прощения за то, что вообще упомянул об этом. Этот трус не заслуживает, чтобы его упоминали.

Она посмотрела на него и спросила:

— Кто говорит так обо мне?

Он залился краской до корней волос.

— Это д'Этас сегодня утром, катаясь с миссис Рутледж по Сентрал-парку, бросил такую реплику. Он сказал, что никогда не слышал о вашей семье. Конечно, он сказал, что не знает всех прихлебателей при последнем дворе, но знаком со всеми родовитыми семьями в Париже.

— Ну и?.. — потребовала она продолжения, не обращая внимания на то, что другие пары вынуждены были огибать их, поскольку они остановились.

— Ну и, — нетерпеливо ответил он, сожалея, что затронул эту тему, — когда миссис Рутледж прижала его, он высказал предположение, что вы, возможно, не совсем та, кем хотите казаться.

— А вы как думаете, Генри?

Теперь он улыбнулся ей, зная, что сказать.

— Вы выглядите, как воплощенная мечта. — Он не собирался говорить так красноречиво, но ее красота повлияла на него, как ничто другое в его жизни. — Этот человек дурак.

Филадельфия кивнула и закружилась в вальсе.

— Мне надо не забыть послать вашей сестре большой букет цветов.

— Это еще почему?

— Из сожаления, — отозвалась она, бросив быстрый взгляд в направлении д'Этаса. Он держал покрасневшую девушку гораздо ближе, чем диктовали приличия, и это не осталось незамеченным пожилыми дамами, восседающими на позолоченных стульях вдоль стен залы. «Бедная Джулиана, — сочувственно подумала она. — Но это девушка перенесет, а вот ее собственная репутация в опасности».

Когда вальс кончился, она придержала Генри за рукав.

— Вы не выйдете со мной подышать свежим воздухом? Здесь так много народу.

— С удовольствием! — воскликнул он.

Но путь к бегству оказался перекрытым. Она не заметила, как он приблизился, но неожиданно перед Филадельфией возникло улыбающееся лицо д'Этаса.

— Мадемуазель де Ронсар, этот оркестр не напоминает вам, какой был и в Тюильри?

Она с трудом выдавила улыбку.

— Я не могу этого помнить, потому что я тогда была еще ребенком, а в моей семье детям не разрешали бегать по парку.

— Конечно, ваша семья… — Опять его жадный взгляд задержался на бриллиантах, украшающих ее шею. — Колье де Ронсар. — Он посмотрел ей в глаза. — Самое удивительное, что я никогда раньше не слышал о Ронсарах. Где, вы говорили, обретается ваша семья?

— Я ничего вам не говорила. — Филадельфия слышала, как у Генри перехватило дыхание от ее резкого ответа, но маркиз первым проявил себя грубияном, требуя от нее точного адреса. — Они мертвы, месье, и обретаются в своих могилах.

— Но я забежал вперед. Простите меня, мадемуазель. — Француз хитро улыбнулся, но, проходя мимо нее, сказал сквозь зубы: — Вы маленькая мошенница!

Она отвернулась, словно не слышала его слов, но, когда она шла к дверям, ведущим на балкон, ее кулаки сжались. Она была смутно уверена, что Генри идет за ней, но желание подышать свежим воздухом заставило ее не думать о чувствах молодого человека.

Д'Этас назвал ее мошенницей, его свистящий змеиный шепот был опасен. Он разоблачит ее. Филадельфия испугалась не его угроз, а сознания того, что он действительно может выяснить, что она мошенница, так как таковой и является. Эта мысль ужаснула ее.

— Что-нибудь не в порядке, дорогая? — Генри в нерешительности стоял рядом с ней в темноте у балюстрады.

Она обернулась к нему, и в свете, падающем из залы, он увидел, что она вот-вот расплачется.

— Месье Уортон, я должна рассказать вам кое-что, после чего я буду нравиться вам меньше.

Нежность, которую мужчина может испытывать к женщине, охватила его, когда Генри обнял ее.

— Не говорите пока ничего, — прошептал он ей на ухо.

Благодарная ему за поддержку, она на мгновение положила голову ему на плечо. Это было ошибкой, и она знала, что в итоге ему будет больно, когда он узнает о ее двуличии перед лицом его честной невинности. Филадельфия отодвинулась от него, и хотя он не удерживал ее силой, но и не отпустил.

— Это дьявол д'Этас, да? — торопливо спросил он. — Он пугает вас. Ладно, для меня не важно, есть ли в вас или нет королевской крови. Не думаю, чтобы она имелась на Пятой авеню. — Он покраснел от собственной смелости. Генри продвигался вперед гораздо быстрее, чем намеревался, но события подгоняли его, а трусом он не был. — Мне все равно, кто были ваши родители. Нет сомнения в том, что вы получили хорошее воспитание. Ваши манеры безупречны, а в любой гостиной вы озаряете все вокруг. Кроме того, эти ваши фамильные драгоценности: Если они не доказательство древности вашего рода, то я не знаю, что еще может им служить?!

Он понимал, что, наверное, говорит лишнее, но она так смотрела на него, не произнося ни слова, что он готов был выплеснуть все, что у него на сердце.

— Вы нравитесь тете Гедде. Она говорит, что вы стоите любой дюжины дебютанток, и, хотя она часто не одобряет то, что я делаю и говорю, она от всего сердца одобрит, если вы войдете в нашу семью. «Свежая кровь — это единственное, что спасет род Уортонов», — так она говорит.

Ее раздирали противоречивые чувства — удовольствие от его слов и ужас. Она понимала, что это почти предложение выйти замуж, и передумала говорить то, что собиралась.

— Генри, вы милый молодой человек, и я боюсь, что, если вы сейчас же не отпустите меня, я безнадежно влюблюсь в вас.

«Безнадежно». «Влюблюсь». Эти слова столкнулись в возбужденном мозгу, когда он отпустил ее.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что ситуация неразрешимая. Вы молодой светский лев, а я бедная изгнанница. Без дома, без семьи и даже без всяких средств, чтобы защититься от клеветы. Я всегда буду мишенью для сплетен… и слухов, — добавила она, повысив голос и отклоняя все его возражения. — У меня есть только мое достоинство. И вы должны позволить мне уйти из вашей жизни чужой, какой я и вошла в нее. Знайте, что ваше отношение ко мне помогает легче перенести расставание.

— Расставание? Но я хочу жениться на вас!

Филадельфия вздохнула.

— Брак между нами невозможен. Нет, не говорите ничего больше. — Повинуясь импульсу, она привстала на цыпочки и на мгновение прижала свои губы к его губам. — Adieu, mon cher[8].

Она отодвинулась от него с улыбкой, которая тут же застыла на ее лице. Вместо этого она отвернулась, уставившись поверх его плеча с таким видом, словно на балюстраде внезапно появился призрак.

Генри быстро повернул голову, но не увидел ничего необычного, только знакомую фигуру ее слуги Акбара возле балконной двери.

— В чем дело? Что случилось? — тревожно спросил Генри.

— Ничего.

Слишком растерянный, чтобы расспрашивать ее более подробно, Генри только увидел отражение своего собственного горя в ее жалобном взгляде, который она бросила на него. Она отказала ему раньше, чем он сделал ей официальное предложение.

Филадельфия посмотрела на Генри, как на совершенно чужого человека. Она не могла больше оставаться с ним. Акбар вернулся, а она в этот момент целовала другого мужчину! И хотя он стоял к ней спиной, когда она заметила его из-за плеча Генри, Филадельфия гадала, видел ли он ее в объятиях Генри. Эта мысль вызвала у нее дрожь, хотя она и не могла объяснить почему.

Охваченная стыдом и раздраженная одновременно, она повернулась спиной к Генри.

— Прощайте, Генри, — сказала она, уходя.

В эту минуту Акбар вернулся в залу, в толпу танцующих. Филадельфия пыталась последовать за ним, но танцующие преградили ей путь. В ней видели даму, которая ищет своего слугу. И в этом никто не предполагал ничего неуместного. Было ли написано на ее лице возбуждение, надежда и постыдная радость от того, что он вернулся?

Когда Филадельфия добралась до другого конца залы, она уже его больше не видела. Выйдя в холл, она потеряла всякую надежду. Дворецкий, стоявший неподалеку, сказал ей, что ее слуга вышел.

— Найдите мне поскорее экипаж! — возбужденно приказала она.

— В этом нет необходимости, если мадемуазель де Ронсар окажет мне честь предоставить ей мой экипаж.

Филадельфии не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, чей это голос.

— Благодарю вас, месье маркиз, но в этом нет необходимости.

Он улыбнулся.

— Увы, мадемуазель, я вынужден настаивать, — сказал он, подходя ближе. — Мы с вами никогда не были как следует знакомы, и теперь самое время для того, чтобы потолковать наедине.

— Это исключено, — твердо сказала она и вновь обратилась к дворецкому. — Экипаж, пожалуйста.

— Слушаюсь. Когда вам будет удобно?

— Сейчас, — сказала она, даже не посмотрев в сторону маркиза.

7

Нудная езда по Пятой авеню не принесла успокоения Филадельфии. Вечернее движение здесь, похоже, было специально предназначено для того, чтобы испытывать ее терпение.

— Нельзя ли побыстрее? — крикнула она кучеру.

— Мы и так едем быстро, — последовал ответ.

— Поторапливайтесь! — вновь приказала она и откинулась на спинку сиденья.

В спешке она забыла свою шаль, и ей становилось холодно, но Филадельфию это мало волновало. Она всматривалась в сияние газовых фонарей вдоль Пятой авеню, их золотые нимбы светились в темноте ночи, и в каждом их ореоле ей чудилось лицо Эдуардо Тавареса.

Почему он без всякого предупреждения ворвался в ее жизнь и потом исчез, не сказав ни слова? Неужели Эдуардо не предполагает, как ей его не хватает и как она боялась, что с ним что-то случилось? Ну ничего, когда она увидит его, то найдет, что ему сказать, а он будет слушать ее, пока у него не распухнут уши.

Когда экипаж остановился у резиденции Ормстедов, Филадельфия вылезла, не ожидая ничьей помощи, и взбежала по ступенькам.

Тут же появился дворецкий, удивившись, когда увидел, что она приехала одна.

— Заплатите за экипаж, — властно сказала она.

— Конечно, мисс, — сказал дворецкий, когда она быстро прошла мимо него, обдав ароматом духов и молодости. Вдогонку ей он сообщил:

— Ваш слуга вернулся, мисс, только что.

— Спасибо.

Она не остановилась, но радостная улыбка сменила на ее лице выражение решительности. Сердце Филадельфии билось в такт ее шагам; взбежав по лестнице на свой этаж, она пересекла холл и распахнула дверь в спальню, в глубине души надеясь, что Эдуардо прошел в ее комнаты ожидать ее возвращения.

Его там не оказалось.

Она испытала разочарование, вызвавшее обиду и раздражение. Закрыв за собой дверь, прошла по ковру, стягивая белые лайковые перчатки. Она бросила их на туалетный столик, отколола от волос букетик фиалок и положила его рядом с перчатками.

Глянув на себя в зеркало, она поразилась выражению своего лица. Щеки горели румянцем, глаза сияли блеском топазов, но этим знакомые черты ограничивались. Все в ней было фальшивым. Казалось, она тонет в море обмана и двуличия, которые сама породила, но уже не могла контролировать. Ей нужна была гавань, якорь, защита от неопределенности и сомнений. Она считала, что таким спасителем станет Эдуардо Таварес, что он окажется тем человеком, на которого она может опереться. Вероятно, она ошиблась.

Ее обнаженная шея вдруг покраснела. Наверное, сеньор Таварес видел, как она поцеловала Генри Уортона. Это было бесстыдно и не похоже на нее. И тем не менее, если он это видел, то понятно, почему он ушел.

Потом ее охватило негодование. У него нет права считать себя оскорбленным и вообще судить ее, когда он ничего не знает о тревоге, в которой она жила эти последние дни. Он ничего не знает о маркизе д'Этасе и его намеках, о том страхе, который она испытывает, что попалась в ловушку собственной лжи.

Она взглянула на шнурок звонка, висящий около камина. Дотянувшись до шнурка, она услышала стук в дверь.

— Да, войдите.

В дверях возникла горничная.

— Вам помочь раздеться, мамзель?

— Нет! Мне ничего не нужно, — выпалила Филадельфия.

— Очень хорошо. Спокойной ночи, мамзель.

— Подожди! — Она заставила себя улыбнуться. — Мне сказали, что вернулся мой слуга Акбар. Где он?

— Не могу сказать с уверенностью, мамзель, но думаю, что он ушел. Во всяком случае, внизу его нет.

— Спасибо. Можешь идти.

У нее появилось ощущение, что ее душит все, что на ней надето. Она сняла бриллиантовое ожерелье и серьги, посмотрела на них. Свет лампы вызвал сверкающую вспышку в центре каждого камня, послав радугу на потолок. Неудивительно, что на маркиза д'Этаса эти драгоценности произвели такое впечатление. Камни совершенно уникальны.

Непонятно, почему ее вдруг рассердила их красота. Филадельфия уложила ожерелье в футляр и защелкнула замочек. Бриллианты будут возвращены сеньору Таваресу, и он сможет распоряжаться ими по своему усмотрению, а ей надо уезжать из Нью-Йорка, пока д'Этас публично не разоблачил ее подлог. Притворству пришел конец.

Она поспешно разделась, сняв платье, корсет и нижние юбки, заменив их длинным ночным халатом, при этом услышала, как снизу, из библиотеки, доносился бой часов. Девять… десять… одиннадцать… двенадцать — полночь.

Филадельфия не хотела обдумывать свои действия, так как знала, что мужество изменит ей. Пригасив лампу у своей постели, она подошла к двери и решительно открыла ее.

Темнота пустого холла придала ей храбрости. На самом деле она вовсе не ощущала себя такой храброй, но маркиза она боялась еще больше, чем мрачных теней и отражения лунного света. В конце холла Филадельфия нашла лестницу, ведущую в комнаты слуг, и начала подниматься по ней в кромешной тьме.

Когда она добралась до верха, то заметила слабый свет, просачивающийся из-под двери комнаты, ближней к лестнице. Из следующей комнаты до нее донеслось женское хихиканье, приглушенные шаги, чей-то шепот, призывающий к тишине. Ощущая биение собственного сердца, она стояла на лестничной площадке, жалея, что не прислушивалась внимательно к тому, что он говорил ей о своем жилье здесь. Филадельфия припомнила, что он живет один и что комнату рядом занимают две горничные. Возможно, если она будет подслушивать под каждой дверью, то услышит…

Она медленно преодолела последние ступеньки, пока не оказалась в узком холле с низким потолком. Если ее застанут тут, в халате и ночных туфлях, объяснить что-либо будет очень трудно. Филадельфия дотянулась до ручки ближайшей двери, словно через это прикосновение она могла узнать, кто обитает в этой комнате. И как только она коснулась ее, то, замерев от ужаса, увидела, как дверь открылась.

Филадельфия увидела, что в комнате мужчина склонился над тазом с водой. Вода струилась между его пальцами, обмывая его безбородое лицо и голую грудь. Вода, стекавшая с его волос, казалась темной, как чернила. На одном ухе виднелся остаток мыла. Освещение придавало его коже медный оттенок, под ней чувствовались твердые мускулы.

Это был не Акбар в тюрбане и с бородой, которого она привыкла видеть, но и не бразильский джентльмен в безукоризненно сшитом костюме, сеньор Таварес, с которым она согласилась вместе заниматься бизнесом. Этот смуглый, наполовину обнаженный мужчина казался ей незнакомцем, совершенно непохожим на того, которого она знала.

При звуке открывшейся двери Эдуардо поднял голову и замер, увидев, кто стоит в дверях — Филадельфия Хант. К своему удивлению, он увидел, что вместо платья на ней только халат. На какое-то мгновение он не поверил своим глазам, настолько этот ее образ в домашнем платье совпадал с тем, который грезился ему.

Затем Эдуардо ощутил, как удар, ее взгляд, и это любопытство в ее глазах и обрадовало его, и смутило. Он так спешил вернуться в Нью-Йорк, увидеть ее, что решился, хоть это было и неправильно, поехать к Фергюссонам, думая найти Филадельфию там. И он ее нашел, вставшей на цыпочки, чтобы поцеловать Генри Уортона. Если бы она выскочила из укрытия и нокаутировала его, он удивился бы меньше, не так рассердился… и не так был бы огорчен. Ему потребовалось все его самообладание и гордость, чтобы отвернуться от этой сцены. И он быстро покинул зал.

Она целовала другого мужчину! Память об этом зажгла еще не совсем потухшую злость, засевшую в глубине его сознания.

— Что вы здесь делаете? — тихо спросил он, но в голосе его слышалась клокочущая ярость.

Филадельфия не ответила. Она знала, что должна что-то сказать, объяснить свое присутствие, но не могла.

Он быстро затащил ее в комнату и закрыл дверь.

У нее перехватило дыхание, когда Эдуардо вновь обернулся к ней. Она помнила Эдуардо Тавареса как красивого мужчину, но не представляла себе этой жгучей красоты мужского тела, так что ей стало стыдно даже смотреть на него. Филадельфия хотела опустить глаза, но при этом ее взгляд уперся в его широкую грудь. Его смуглая кожа была шелковистой, под ней чувствовались мускулы, когда он дышал, и два плоских шоколадного цвета соска. Она никогда раньше не видела мужчину без рубашки, и этот урок анатомии поколебал ее равновесие сильнее, чем она могла себе представить.

Она сделала шаг назад, но там для нее не было места между стеной, узкой кроватью и умывальником.

— Я не должна быть здесь. — Она произнесла эти слова так тихо, что ему понадобилось следить за ее губами, чтобы понять, что она говорит, и он понял, что вспоминает поцелуй, который она подарила Уортону. Да, она не должна быть здесь. При его нынешнем настроении она вообще не должна находиться с ним под одной крышей.

Она смущенно придержала полы своего халата.

— Я пришла предупредить вас об опасности.

Филадельфия произносила каждое слово медленно, надеясь, что так они не будут слышны за стеной.

Он не отреагировал: забыл, как она прекрасна, забыл мягкую золотистую глубину ее широко расставленных глаз, забыл, как ее рот может быть одновременно аскетически правильным и жаждать поцелуя, забыл, как скулы ее лица подчеркивают силу характера. Ее дыхание обдаст теплом его лицо, если он придвинется к ней чуточку ближе. Дрожь ее плеч вызвана не только страхом. Она наконец-то увидела в нем мужчину, и он воспользуется этим.

Эдуардо взял ее одной рукой за подбородок и приподнял его, а другой притянул к себе.

Когда он прижал ее грудь к своей, тонкий шифон ее халата словно расплавился от его горячей кожи, и она почувствовала, как жар его обнаженного тела обжег ее груди. Ощущение было такое, словно к ее нежной коже приложили горячий утюг. Она инстинктивно хотела сделать шаг назад, но отступать было некуда, потому что его руки обнимали ее, и она видела перед собой только его черные глаза на красивом лице. И она смотрела в эти глаза, когда он наклонился к ней.

— Сегодня вы целовали мальчика, — прошептал он, прижимаясь щекой к ее щеке. — А теперь поцелуйте мужчину.

Она закрыла глаза, чтобы отрешиться от сознания того, что должно произойти, но ей это не помогло. В тот момент, когда его губы коснулись ее губ, она в изумлении широко открыла глаза.

В первый момент она испытывала наслаждение от теплоты его губ на своих.

Но это было только начало. Кончиком своего языка он раздвинул ее губы, потом легонько лизнул ее язык. Повинуясь инстинкту, она последовала его примеру. Она слышала, как он застонал от наслаждения, и ощутила трепет его тела, когда он прижимал ее все крепче к себе. Осмелев, она обняла его, удивляясь ощущению его обнаженного тела. Под ее опущенными веками вспыхнул водопад звезд, летящих сквозь восхитительную тьму.

Эдуардо чувствовал, как Филадельфия сдается, в то время как его желание становилось до боли острым. Он с такой легкостью, так естественно мог положить ее на свою узкую кровать и овладеть ею, но не должен делать этого, испытывая злость и ревность. Он хотел пристыдить ее за то, что она осмелилась поцеловать Уортона в то время, как к нему относилась так, словно он не мужчина из плоти и крови. Эдуардо не рассчитывал, что она так страстно ответит на его поцелуй, — словно она хотела соблазнить его.

Он напряг всю свою волю, причинив себе почти физическую боль, и поднял голову. Ясно же, что нельзя возбудить ее страсть без того, чтобы не загореться самому, как нельзя порезать себе руку и не увидеть кровь.

Он отступил к двери, поднял щеколду.

— Идите.

Это слово прозвучало как вздох, и он нежно подтолкнул ее.

Филадельфия не верила самой себе, когда услышала, как он закрыл за ней дверь. У нее возникло ощущение нереальности происшедшего, настолько сильное, что она чуть было не поддалась искушению броситься на эту дверь и кричать, протестуя против его действий. Однако удержалась даже от того, чтобы глубоко вздохнуть.

Испытывая головокружение от изумления, от глубокого потрясения, охватившего ее, Филадельфия прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее бросало то в жар, то в холод. Только что он держал ее в объятиях, которым, она надеялась, не будет конца. И вот она уже стоит в тишине темного коридора, прислушиваясь к громкому стуку собственного сердца.

Она на ощупь пошла вниз по лестнице на свой этаж.

И только когда уже лежала в постели, она попробовала обдумать происшедшее. Это одновременно развеселило ее и потрясло. Она поцеловала Эдуардо Тавареса, и ей это понравилось! Филадельфия дотронулась до его обнаженной спины и плеч, ощутила пульс, силу и жар его тела. Даже сейчас ее груди еще побаливают при воспоминании о том, как они прижимались к его мускулистой груди. Она будет стыдиться, чувствовать себя униженной, оскорбленной, потрясенной, но сейчас, вся еще охваченная всепоглощающей страстью, она испытывала такое возбуждение, какое не испытывала никогда в жизни.

Стоило ей закрыть глаза — и к ней возвращался каждый момент этого поцелуя.

Она не сказала ничего из того, что собиралась, но сейчас это казалось не столь важным. Утром будет достаточно времени для разговоров и сожалений. В ее голове застряла только одна мысль, что она дважды целовалась, и второй поцелуй стер в ее сознании след первого.

Филадельфия выпрямилась, когда в дверь библиотеки тихонько постучали.

— Войдите.

Горничная сказала:

— Сюда идет Акбар, мамзель.

— Tres bien[9], — ответила она как можно спокойней.

Для этой встречи она очень тщательно оделась и чувствовала себя строгой и собранной.

Дверь библиотеки тихо открылась, пропустив знакомую фигуру в индийском костюме. Фальшивая борода вновь была на месте, грим наложен. В этом обличье он выглядел совершенно другим, нежели тот мужчина, к которому она вторглась прошлой ночью, и она была ему за это благодарна. Филадельфия так много хотела ему сказать, а сейчас чувствовала, что не может. Еще вчера она сказала бы, как рада его благополучному возвращению, как начала беспокоиться за него и за себя. Но говорить все это после того, что случилось в его комнате, было слишком поспешным и, наверное, глупым. Он сейчас был так далек от того страстного мужчины, которого она обнимала ночью несколько часов назад, как Бомбей от Нью-Йорка.

Он низко поклонился ей, сопровождая поклон индийским приветственным жестом.

— Мемсаиб позвала своего слугу, и вот он перед ней.

Странная интонация и сами слова еще больше разнили его от того образа, который мучил ее во сне. Казалось, что Акбар совсем другой человек — это ее друг, доверенное лицо, слуга.

— Итак, ты вернулся, — сказала она, подражая его тону. — Почему ты не явился ко мне сразу же?

— Я явился.

Он перешел с английского на французский — знак того, что, как она понимала, он хочет говорить более интимно, чем положено между слугой и хозяйкой, но Филадельфия не хотела быть вовлеченной в разговор о прошлой ночи.

— Ты должен был дать знать о себе, — ответила она по-английски.

Черные глаза внимательно изучали ее лицо.

— Я так и собирался, но не хотел отвлекать мемсаиб от ее развлечений прошлым вечером.

Филадельфия обиделась на то, как ловко он переступил барьер и затронул существо вопроса.

— И тем не менее ты не явился, — настаивала она, желая, чтобы он испытал такое же чувство неловкости, как и она.

— Я явился, чтобы увидеть вас. — Он использовал французское, более знакомое обращение, чем официальное «вы», придав фразе некоторую интимность.

Разговор с ним напоминал игру в теннис. Каждый раз, когда она делала правильную подачу, он возвращал ей мяч-ответ, за которым ей приходилось гнаться.

— Что задержало тебя так долго?

— Дела.

Было ясно, что ничего больше она не узнает.

— Очень хорошо, что ты вернулся. — Потом, не в силах больше ждать, когда они перейдут к главному, сказала по-французски. — Здесь, в городе, появился человек, который знает, что я — подделка.

Она думала, что хоть теперь выражение его лица изменится, но ничуть не бывало.

— Кто он?

— Маркиз д'Этас. Он здесь, на Пятой авеню, общий любимец. Как только я его увидела, то поняла, что должна ждать от него неприятностей. Не далее, как вчера, он сказал одной из приятельниц миссис Ормстед, что никогда не слышал о де Ронсарах.

— А я никогда не слышал о нем.

Заносчивость его реплики спровоцировала ее.

— Конечно, ты никогда не слышал о нем! Ты знаешь многих французских аристократов?

— Не так мало, — ответил он с юмором, словно ее волнение развлекало его. — Расскажите мне, что вы знаете об этом человеке.

— Я встретила его неделю назад на светском приеме. Думаю, что с тех пор он сознательно преследует меня.

— Похоже, что за время моего отсутствия вы приобрели пугающее количество поклонников, — сухо заметил он.

— Это мое дело, но никак не ваше, — откликнулась она слишком поспешно.

— Так ли? — мягко спросил он.

Она смотрела в сторону от него, негодующе поджав губы.

— Я не желаю обсуждать вчерашний вечер.

— Тогда мы, вероятно, можем вернуться к маркизу. Вы говорите, он думает, что вы самозванка. Откуда такая уверенность?

— Вчера вечером он сквозь зубы назвал меня мошенницей.

— Это было до или после ваших развлечений на балконе? — Она заметила, как угрожающе сдвинулись его брови. — Мужчина, охваченный страстью к женщине, частенько считает, что она принадлежит ему раньше, чем он предъявит на нее свои претензии.

Филадельфия встала.

— Я вижу, что ошиблась, стараясь предупредить вас об опасности, которая нависла над нами. Вы предпочитаете делать отвратительные намеки на личные обстоятельства, к которым не имеете никакого отношения. В Америке, сеньор Таварес, не любят людей, сующих свой нос в чужие дела.

Он не стал возражать ей, но его глаза расширились, предупреждая ее о промахе, который она допустила, назвав его настоящим именем, тем более по-английски.

— А мне все равно, — вызывающе заявила она, вновь переходя на французский. — Ложь выдержит, если находится человек, знающий правду.

Он шагнул к ней, и она почувствовала, как задрожали ее ноги. Если она отступит, он будет знать, дьявол его возьми, как он действует на нее и какой незащищенной она начинает себя ощущать.

Эдуардо остановился в нескольких дюймах от нее, оглядев ее с оскорбительной пристальностью.

— Вы возбуждены, и похоже, что плохо спали. Генри Уортон оказался таким страстным поклонником? Это его поцелуй не давал вам заснуть?

Он ждал, что она будет отрицать это, но поскольку она готова была скорее умереть, нежели признаться, то сказала:

— Генри очаровательный и галантный поклонник. Он хочет жениться на мне.

Филадельфия не хотела говорить этого, но его губы насмешливо скривились. Ей захотелось ударить его по лицу. Эффект от последних слов был почти равносилен тому, как если бы она дала ему пощечину. Его губы окаменели, а насмешливые огоньки в глазах померкли.

— Он хочет жениться на вас, — сказал он так, как могут сказать: «Сегодня солнце встало». — И каков был ваш ответ?

— Мой? — Она посмотрела на него с недоверием. — Какой может быть ответ? Я здесь под фальшивой личиной.

В его лице ничего не изменилось.

— Тогда откройте ему правду. Если он любит вас, то поймет.

— Вы так думаете? — В ее голосе неожиданно зазвучали горькие нотки. — Поймет ли он, что я ввергнута в этот постыдный спектакль от отчаяния, от того, что жизнь моего отца и его репутация были самым подлым образом погублены?

В первый раз с тех пор, как они покинули Чикаго, Эдуардо увидел на ее лице страдание.

— Если он любит вас, это не имеет значения.

— Вы ошибаетесь! — выкрикнула она и отвернулась, закусив губу. Спустя минуту она продолжала: — Я уже испытала недоверие мужчины, который обещал жениться на мне, и не собираюсь еще раз рисковать.

Она повернулась к нему спиной и тихо заплакала.

— Я не выйду замуж за Генри Уортона, не могу.

Эдуардо поборол в себе желание обнять ее и подавил в себе стремление утешить ее боль и страдание; задушил в себе порыв сказать ей, что сделает для нее все. Если она останется с ним, то никогда не будет больше одинокой и ничто и никто не причинит ей новые страдания. Эдуардо подавил в себе желание вернуться в Чикаго и воздать должное тому молодому североамериканцу, жениху, который предал ее.

С того момента, как он впервые увидел ее, он был покорен красотой и мужеством этой девушки. Чувство вины толкнуло его помочь ей. Но теперь фарс, который они разыгрывали, придуман им только для того, чтобы удержать ее рядом с ним. Но как он может сказать ей правду, что это его месть довела ее отца до самоубийства. Он был обречен на бездействие собственным двуличием, и это разрывало его сердце.

— Вы любите его?

У нее была возможность солгать ему, и она бы причинила ему боль. Филадельфия с удивлением обнаружила это. Какое ему дело, выйдет она замуж или нет. В чем причина этой ранимости в его глазах?

Она нехотя произнесла:

— Нет, не люблю.

Эдуардо был рад, что она опустила голову, произнося эти слова. Он не смог бы промолчать, если бы Филадельфия посмотрела на него и увидела на его лице облегчение и радость. Однако нужно что-то предпринять, или он сойдет с ума. Эдуардо неожиданно повернулся и решительно направился к двери.

При звуке его шагов Филадельфия подняла голову.

— Куда вы?

Он обернулся, уже держась рукой за ручку двери.

— Навестить маркиза д'Этаса.

— И что же вы ему скажете?

Он улыбнулся.

— Найду, что сказать.

Филадельфия смотрела на письма на своем туалетном столике. Она была уже одета для вечернего выхода, но знала, что не может больше оттягивать этот момент. Эдуардо не застал маркиза дома, но поддержал миссис Ормстед, которая настаивала на том, чтобы Филадельфия поехала.

Это означало, что она скорее всего столкнется с маркизом. Если он публично обвинит ее в мошенничестве, то Филадельфия будет опозорена и ей придется немедленно покинуть Нью-Йорк. Возвращаться в Чикаго бесполезно, но и оставаться с сеньором Таваресом в равной степени невозможно. Настал момент внимательно прочитать эти письма и попытаться найти в них ключ к решению того, что ей делать дальше.

Она не могла заставить себя прочитать эти письма уже более двух месяцев, с той ночи, когда умер ее отец. Сейчас впервые Филадельфия обратила внимание на то, что одно письмо отправлено из Нью-Йорка, и удивилась, почему не заметила этого раньше. Она стала разглядывать остальные письма. Одно было отправлено из Нового Орлеана, другое пришло не по почте. Взяв нью-йоркское письмо, она вынула из конверта листок бумаги и развернула его. Филадельфия быстро пробежала его глазами, понимая с ужасом, что оно связано со смертью отца, и, тем не менее, была полна решимости узнать его содержание.

В нем говорилось о старых связях, и оно предупреждало о бесчестии, которое последует за разоблачением. Автор письма намекал на возмездие небес за прошлые грехи и проклинал тот день, когда они встретились. Однако грехи не назывались конкретно, как и предполагаемый источник возмездия, которого автор письма боялся. Было похоже, что все это известно адресату. Письмо было подписано: Джон Ланкастер.

Филадельфия отложила письмо в сторону. Она никогда не слышала, чтобы отец упоминал Джона Ланкастера, так что скорее всего это был деловой партнер, а не личный друг. Мог ли он быть одним из тайных партнеров в банковских делах отца? Если Ланкастер был клиентом его банка, он мог быть достаточно состоятельным, чтобы его знали в нью-йоркском высшем свете. Но кого она может спросить о нем? И с чего может начать, если ничего о нем не знает?

Филадельфия еще раз взглянула на письмо, и волосы у нее на затылке зашевелились. Не было ли письмо предупреждением о надвигающемся крахе отцовского банка?

Стук в дверь заставил Филадельфию вскочить на ноги.

— Ваш экипаж прибыл, мисс, — сообщила из-за двери горничная.

— Спасибо. Я сейчас спущусь.

Она посмотрела на остальные письма. Сейчас уже не было времени читать их. С сожалением она собрала их и спрятала, взяла перчатки и сумочку, готовая ехать на прием.

— Я люблю шоколад. А вы, мисс Ронсар?

Филадельфия обернулась к женщине, которая к ней обращалась, но слов ее не расслышала.

— Простите?

— Десерт, — напомнила ей Пруденс Букер. — Вы любите шоколадный десерт?

— Да, он очень вкусный.

Филадельфия положила шоколадную конфетку на свою тарелку со сладостями, но буфетный стол, уставленный разнообразными деликатесами, не очень привлекал ее. Жара июньского вечера давила на нее, хотя она только что выпила стакан ледяного лимонада.

Она взглянула на Пруденс, которая заталкивала шоколад себе в рот. Это была пышнотелая хорошенькая женщина с круглым личиком, выглядевшая моложе своих лет. Гедда Ормстед выбрала ее для сопровождения Филадельфии на этот прием, на который сама Гедда решила не ехать, как самую молодую замужнюю женщину среди своих знакомых.

— Я больше не в состоянии набивать себе желудок устрицами, а себя засовывать в корсет, — так объяснила Гедда свое решение остаться дома. — Поезжайте. Пруденс, конечно, гусыня, но таково большинство женщин, так что я против нее ничего не имею, и вы тоже не должны.

Филадельфия улыбнулась ей. Она всегда считала своего отца человеком с собственным мнением и сильной волей, но подумала, что в лице Гедды Ормстед он нашел бы себе соперника.

Филадельфия терпела бесконечную болтовню Пруденс о двух дочерях и о радостях семейной жизни, но от вечера не получала никакого удовольствия, ожидая появления маркиза д'Этаса. Акбар сопровождал ее и стоял в коридоре неподалеку от салона, но его присутствие не придавало ей храбрости. «Будьте храброй», — сказал он ей с сумасшедшей убежденностью. Хорошо ему рассматривать выезд из дома как развлечение: ему не приходится переживать борьбу со страхом и неуверенностью.

Она не могла оторвать глаз от дверей салона. Каждый мужской профиль, появлявшийся на пороге, вызывал у нее нервную дрожь, пока она не убеждалась, что это не маркиз.

— Я знаю, что уже говорила это, но скажу еще раз, — заметила Пруденс, — что это желтое шелковое платье очень идет вам, мисс де Ронсар. У вас прекрасное чувство цвета. — Она небрежно потрепала свое платье, стоившее несколько тысяч долларов, своей маленькой ручкой со словами: — Я никогда не знаю, что надо, поэтому покупаю все подряд.

Филадельфия неохотно оторвалась от наблюдения за дверью.

— Вам, миссис Букер, очень подойдет голубое.

— Я вас умоляю, называйте меня Пруденс. Меня все так зовут, за исключением, конечно… одного человека, который все еще зовет меня Пру.

Филадельфия улыбнулась и, чтобы поддержать разговор, спросила:

— И кто же этот один человек?

Пруденс вспыхнула и потупила глаза.

— Один мой друг детских лет. Даже не знаю, почему я упомянула его.

Филадельфия кивнула, продолжая неотрывно следить за дверью. На этот раз она увидела, как вошел знакомый ей мужчина. Она с облегчением узнала Генри Уортона. С ним был еще один джентльмен. Она подняла руку, чтобы привлечь его внимание, но он уже увидел ее, и на его добром лице расплылась улыбка.

— Добрый вечер, дамы, — сказал Генри, но улыбка его была адресована только Филадельфии. — Тетя Гедда сказала, что вы уехали из дому, но не сказала с кем.

— Генри, старина, ты не собираешься представить меня? — нетерпеливо спросил его спутник.

— Да, конечно. — Манеры Генри оставались безупречными, но Филадельфия почувствовала под этой безупречностью смутное недовольство.

— Мамзель Ронсар, позвольте представить вам мистера Эдварда Грегори.

— Зовите меня просто Тедди, — вмешался этот красивый молодой человек. — Мы давние приятели, разве не так, старина? Всегда были лучшими друзьями. Гарвард, выпуск семьдесят пятого. Четыре года жили в одной комнате. Конечно, делили, но не все. Например, он ни слова не сказал мне о вас.

— Ты ведь только вчера вернулся в город, — спокойно отозвался Генри.

— Это точно. Был за границей: Париж, Лондон, Рим. — Он рассматривал Филадельфию чуточку пристальнее, чем того требуют приличия. — Де Ронсар. Вы, случайно, не француженка?

— Да, я, случайно, француженка, — вежливо ответила Филадельфия со сдержанной улыбкой.

— Представляете? Я только что с корабля из вашей страны, а вы недавно приехали в мою страну. Вы в первый раз в этом городе?

— Да.

Ничуть не смущаясь ее односложными ответами, он продолжал:

— Это замечательно. Должно быть, вы не видели еще массы вещей. Генри иногда бывает скучноват, когда дело доходит до того, чтобы развлечь даму. — Он подмигнул Генри и получил в ответ вымученную улыбку. — Но теперь, раз уж я вернулся, вы увидите все. Как насчет того, чтобы завтра покататься по Сентрал-парку? Нет, есть идея получше! Покататься на роликах! Вы умеете, мадемуазель?

— Нет.

Филадельфия улыбнулась, чтобы смягчить резкость своего ответа. В конце концов, он старый друг Генри, но уж слишком напорист. Его самоуверенная улыбка контрастировала со спокойной серьезностью Генри, заставив ее подумать, часто ли Тедди обходит своего лучшего друга, когда ему захочется заполучить что-то, имеющееся у Генри.

— Я катаюсь на роликах.

Раздраженный голос Пруденс Букер заставил Эдварда обратить на нее внимание. Она посмотрела на него и сказала:

— Хэлло, Тедди. Ты мог бы сообщить друзьям о своем приезде.

— Зато сейчас, Пру, ты услышала это от меня сама. Я только вчера вернулся. Мы собирались нанести вам визит завтра, правда, Генри?

Пруденс заметила взгляд Филадельфии, обращенный на нее, и сказала:

— Тедди, Генри и я выросли вместе, мисс Ронсар. Пусть вас не смущает наша фамильярность.

— Я понимаю, — отозвалась Филадельфия.

Она заметила, когда они увлеклись болтовней об общих друзьях, с каким вниманием Пруденс ловила каждое слово Тедди, и ей пришла в голову мысль, что Пруденс Букер немного влюблена в Тедди Грегори, вероятно, еще с детства. Знает ли он об этом? Она сомневалась.

— Вы приедете завтра вечером на прием к Риверстоунам?

Она обернулась и обнаружила наклонившегося к ней Генри.

— Возможно.

Она улыбнулась, и страсть, засиявшая в его чистых и ясных глазах, заставила ее сердце сжаться. Она не хотела, чтобы он влюблялся в нее, а только дразнила Эдуардо такой возможностью, потому что… по причине, о которой у нее сейчас не было времени задумываться. Чтобы отвлечь его от переживаний, она неожиданно спросила:

— Вы не знаете банкира по фамилии Ланкастер?

Он задумался.

— Вряд ли, но если вы ищете достойный банк, я предлагаю вам свой.

— Нет, я хочу найти этого человека. — Она бросила на него поощряющий взгляд. — Во время моих путешествий я познакомилась с подругой его дочери, и она попросила меня повидать его дочь, когда я буду в Нью-Йорке, но я забыла ее имя и адрес… — Она беспомощно развела руками. — Все, что я запомнила, это — фамилия Ланкастер и то, что ее отец банкир.

Генри почесал подбородок.

— М-да, но думаю, что, если я поговорю с моим банкиром, он может что-нибудь подсказать, так как знает в Нью-Йорке всех, кто этого заслуживает. Во всяком случае, как он утверждает. Вы хотите, чтобы я спросил его?

— Я буду вам весьма признательна. Но вы должны быть осторожны.

Пока Генри убеждал ее, что сделает все, что в его силах, чтобы найти Ланкастера, Филадельфия уголком глаза увидела, как в зал вошел Акбар. Общий разговор замер, когда экзотический иностранец шел через зал, но ей это было безразлично. Не сказав ни слова Генри, она пошла навстречу Акбару. Подойдя к нему, она спросила:

— Все в порядке?

Эдуардо смотрел мимо нее, туда, где стоял Генри Уортон.

— Я вижу, мемсаиб здесь не скучала.

— Я делаю то, что вы мне поручили, — тихо сказала она. — Демонстрирую ваши драгоценности.

Эдуардо посмотрел на бриллиантовое колье, украшавшее ее шею. Он добывал драгоценные камни и коллекционировал их, но бурная страсть, заставлявшая некоторых людей лгать, красть и даже убивать ради ледяного огня, заключенного в этих безупречных камнях, никогда не заражала его. Его кровь волновала женщина, стоявшая перед ним. Он чувствовал себя загипнотизированным биением пульса у основания ее шеи, как раз над бриллиантами. Если бы они были одни, он поцеловал бы эту пульсирующую жилку.

— Почему вы здесь? — спросила она, уверенная, что все глаза устремлены на них.

Эдуардо поднял на нее глаза.

— Ваш соотечественник приехал сюда более часа назад. Почему вы ничего мне не сказали?

— Маркиз здесь? — прошептала она, чувствуя, как защемило сердце. — Я его не видела.

Его черные глаза не отпускали ее.

— Вероятно, если бы вы уделяли меньше внимания племяннику Генри…

Она отошла от него.

— Я хочу вернуться домой, — произнесла она громко. — Я устала и прошу извинить меня.

Эдуардо поклонился и так же громко сказал:

— Мемсаиб приказывает, Акбар подчиняется. — А когда она повернулась, чтобы уходить, он тихо добавил: — Но лучше пусть мемсаиб держится подальше от племянника Генри, если хочет приятного возвращения домой.

Филадельфия только хотела ответить ему, как ее прервал пронзительный крик. Все головы повернулись к главному холлу, откуда раздались крики, и увидели женщину, ворвавшуюся в зал, хватающуюся за грудь и всхлипывающую. Одета она была вполне модно. Она пробивалась между гостями к хозяину дома.

— Мистер Додж! — кричала она. — Вы должны что-то сделать! Они исчезли! Их украли! Он украл их!

Она оглянулась вокруг, увидела иностранца в белом и указала на Акбара.

— Это он! Он вор, укравший мой жемчуг!

И тут, к удивлению всех гостей, она упала в обморок.

8

Все произошло в одно мгновение. Некоторые дамы устремились на помощь даме, которая лежала, распростершись на ковре, а несколько мужчин обернулись к Акбару с намерением схватить его.

Эдуардо не двинулся с места, но весь напрягся в предвкушении схватки. Он даже хотел, чтобы дело дошло до этого. Слишком долго он чувствовал себя взаперти в этих гостиных, чтобы его темперамент не взбунтовался.

Вперед вышел один из мужчин. Он был крупного телосложения, с большой головой, густыми усами и с внешностью преуспевающего человека. Засунув пальцы в карманы жилета и откинув голову, он смотрел на Акбара из-под полуопущенных век.

— Тебя обвиняют в краже жемчуга той дамы, — прогудел он. — Что ты на это скажешь?

— Ничего! — ответила Филадельфия, встав между Эдуардо и мужчиной. — Мой слуга может украсть не более, чем я. Как вы можете обвинять его?

— Это миссис Олифант обвинила его, а не мы, — возразил ей мужчина. — И я так полагаю, она знает, что говорит!

— Глупости! — возразила Филадельфия. Как это часто случалось и раньше в моменты стресса, ее французский акцент испарился. В ту же секунду она почувствовала, как палец Эдуардо уперся ей в спину. — Это невозможно!

Мужчина измерил Акбара долгим изучающим взглядом.

— Твоя хозяйка, конечно, вправе утверждать, что человек, который у нее служит, честен, но я все равно хочу проверить содержимое твоих карманов.

Эдуардо улыбнулся, расставив ноги для большей устойчивости.

— С разрешения мемсаиб вы можете попробовать.

— Я на вашем месте был бы осторожен, мистер Броутон, — посоветовал Генри Уортон. — Был слух, что этот парень у себя в стране совершил убийство.

— Спасибо, мемсаиб, — пробормотал Эдуардо так тихо, что услышала его одна Филадельфия.

Она и забыла о своей выдумке, которую выдала портье отеля на Пятой авеню о том, что ее индийский слуга убивал непослушных слуг.

Она бросила мрачный взгляд на Генри.

— Да, сэр, я предполагала, что вы мне друг. Мне очень жаль, что я ошиблась.

Она почти пожалела, когда увидела, как зарделись его уши.

— Я всегда доверял вам, мисс де Ронсар.

Это Акбару он не доверял, но вряд ли осмелился бы сказать ей об этом. Он с глуповатым видом огляделся вокруг, взвешивая, следует ли ему принимать сторону этого иностранца, даже если он влюблен в его хозяйку.

— Дама говорит, что ее слуга невиновен, и я верю ей.

— Я сожалею, мистер Уортон, но должен сказать, что этим делом должна заняться полиция. Мы пошлем за ней, и пусть они разбираются.

— Правильно, в полицию его! — выкрикнул кто-то из мужчин.

— Да, да, — согласился с ним другой. — В полицию!

Филадельфия побледнела. Ей не нужно было слушать бормотание Эдуардо, обвинявшего ее, чтобы понять, что менее всего она могла допустить, чтобы их допрашивали в полиции. Стоит им присмотреться к Эдуардо, как они смогут разглядеть его маскировку, а тогда, если это произойдет…

— Надо быть очень осторожными. Иностранцы. В обществе их никто не знает. Я, например, никогда не слышал…

Она услышала голос, произносивший эти грязные намеки, повернула голову, и в поле ее зрения оказалась хитрая физиономия маркиза д'Этаса. Он стоял в кругу дам и разглагольствовал. Когда он появился в салоне? И почему так радуется, что она оказалась в такой затруднительной ситуации? Если он намекнет властям о своих подозрениях на ее счет, то она, как и Эдуардо, может попасть в тюрьму.

— Минуту! — закричала она. — Почему я должна терпеть такое унижение? Нет, нет и еще раз нет! — Она обернулась к Генри, испытывая некоторые угрызения совести, что вновь спекулирует на его чувствах к ней, но полная решимости спасти Эдуардо и себя любой ценой. — Неужели вы ничего не можете предпринять, месье? Ваша тетя, что она скажет, когда узнает, что произошло со мной?

Генри подошел к ней и взял ее руки в свои.

— Моя дорогая мамзель, вы можете быть уверены, что я защищу вас.

— И Акбара?

Он взглянул на бородатого язычника и вновь подумал, почему этот человек ему так не нравится.

— Его обвиняют в воровстве, а это уж дело полиции, — безнадежно сказал он.

Она вырвала свои руки.

— Прекрасно, месье. Теперь я вижу, какова ваша преданность. Я сама справлюсь.

Она отмахнулась от него и прошла туда, где на диване сидела, всхлипывая, дама, потерявшая свои жемчуга.

— Мадам Олифант, выслушайте меня, пожалуйста.

Ее властный голос заставил плачущую даму посмотреть на Филадельфию с тревогой.

— Мадам, вы обвинили моего слугу в воровстве, и я настоятельно требую, чтобы вы отказались от своего заявления.

— Ни за что! — оскорбленно заявила дама. — У меня пропали мои жемчуга, и я хочу, чтобы мне их вернули!

— Естественно, что вы этого хотите. Я тоже была бы в отчаянии, если бы пропали бриллианты де Ронсаров. — Она проверила, что бриллиантовое колье по-прежнему у нее на шее. — Но я не стала бы обвинять вас, мадам, если бы обнаружила их пропажу.

Глаза у дамы расширились.

— Надеюсь, что нет!

— Вот именно! Вот и вы не должны обвинять моего слугу в воровстве!

Дама возмущенно посмотрела на нее.

— Он весь вечер прячется в холле. Каждый, кто выходит из салона, вынужден пройти мимо него. — Она посмотрела на Акбара, и его вид заставил ее вздрогнуть. — Посмотрите на него. Он напоминает мне какого-то бородатого сарацинского язычника. Я уверена, что нас должны защитить от него.

— Мадам, он — моя защита, и я доверю ему свою жизнь, как вы доверяете своему мужу. — Произнося эти слова, она оглянулась вокруг и убедилась, что супруг миссис Олифант странным образом отсутствует здесь. А где месье Олифант?

Дама опустила глаза.

— Его здесь нет. Он сегодня неважно себя чувствует.

— Вы одна?

Дама бросила на Филадельфию враждебный взгляд.

— Конечно нет! Меня сопровождает маркиз д'Этас.

— Ах вот оно что! — Филадельфия вложила в эти слова всю многозначительность, на которую была способна. — Маркиз был свидетелем кражи?

Растерянная женщина начала заикаться.

— Ну, я… не могу сказать с уверенностью…

— Тогда говорите приблизительно, — выпалила Филадельфия, нервы ее были напряжены до предела. — Маркиз был рядом с вами, когда произошла кража?

— Нет, я ведь не знаю, в какой момент украли жемчуг. Маркиз оказался первым, кто заметил пропажу. — Она разволновалась. — Малиновое мороженое, которое я съела, не понравилось мне, и маркиз галантно предложил проводить меня в библиотеку, где не так много народу и где я могла бы отдохнуть.

Она взглянула в его сторону и обнаружила, что он смотрит на нее с откровенной неприязнью.

— Мадам Олифант совершенно права, — сказал маркиз, видя, что все смотрят на него. — Я тоже чувствовал себя неважно в присутствии этого дикаря в тюрбане. Он встал у нас на пути, когда я сопровождал мадам Олифант из салона. Когда мы пошли в библиотеку, я увидел, что жемчуг исчез с шеи мадам Олифант. Я вспомнил, что в холле с нами столкнулся этот человек. Недавно подобный вор столкнулся со мной на улице и вытащил у меня из кармана табакерку, украшенную драгоценными камнями. — Он уставился на Филадельфию тяжелым холодным взглядом. — Мне говорили, что карманный вор может снять у вас с пальца кольцо, когда пожимает вам руку. — Он повернулся к хозяину дома. — Я прошу вас, месье Додж, не обижаться за это сравнение. Конечно, нельзя ожидать таких происшествий в нашем обществе.

Филадельфия тоже обратилась к хозяину дома:

— Скажите мне, месье Додж, такие кражи на приемах редко случаются в Нью-Йорке?

— Что вы, дорогая? Напротив, — отозвался Джеральд Додж. — Воровство стало бичом светского сезона в Нью-Йорке.

— Вот как? — Филадельфия постаралась спрятать радостную улыбку от этого сообщения. — И что делалось в связи с этими кражами?

— Мало что можно было сделать, если приглашенных было немного и все они хорошо известны хозяевам.

— А вы, месье, тоже страдали от воров?

— Золотые карманные часы, кольцо с ониксом и некоторое количество денег во время встречи Нового года, — раздраженно ответил он.

Эдуардо хранил молчание, но теперь он хмыкнул, поняв, к чему клонит Филадельфия.

— Кражи происходят в лучших домах? — допрашивала Филадельфия хозяина.

— Да, — проворчал он.

— У меня пропали мои любимые часы на вечере у Олифантов после парада на Пасху, — неожиданно высказался веселым голосом Генри, начиная понимать, что происходит. — Мадемуазель де Ронсар и ее слуга появились в обществе всего несколько недель назад, а воровство в светских домах происходит уже месяцами.

— Вот как?! Я начинаю понимать, — победоносно заявила Филадельфия. Она обвела салон медленным взором. — Воровство для вас не новость, и тем не менее сегодня вы предпочли заподозрить иностранцев, потому что легче обвинить меня и моего слугу, чем искать настоящего вора среди вас.

Все прятали глаза перед ее взглядом, и она расчетливо решила подозревать маркиза.

— Я должна сказать вам правду, добрые люди! Среди вас есть вор! Но это не мой слуга!

Когда ее слова замерли в напряженной тишине, Филадельфия быстро повернулась, подошла к Акбару и протянула ему руку, чтобы он мог поддержать ее.

— Проводи меня домой, Акбар. Я устала от такого веселого вечера.

— В высшей степени интересный вечер, — заметил Эдуардо, когда нанятый ими экипаж тронулся.

Филадельфия откинулась на спинку сиденья, голос ее дрожал, как и руки.

— Это было гнусно! Отвратительно! Унизительно! Никогда в жизни я так не боялась!

— Вы были великолепны.

— Я бы этого не сказала. У меня было ощущение, словно я съела кусок протухшего мяса.

— Это пройдет, это нервы.

— Вот как? И за это я должна быть благодарна? А вы, вы жаждали драки?!

— Возможно, — пробормотал он. «Как приятны, — думал он, — эти моменты, когда она забывает о страхе, об осторожности и приличиях».

— Вы сошли с ума? Ваша маскировка могла открыться!

Он ухмыльнулся.

— А почему я не должен защищаться? Мы ничего плохого не сделали.

— Еще как сделали. Я была там гостьей только потому, что Доджи уверены, что я не та, кем я являюсь.

Он чуть подвинулся, чтобы ее плечо коснулось его плеча.

— А вы не заметили? Половина Пятой авеню выдает себя за тех, кем они не являются. Они обычные люди, которые тем или иным образом разбогатели. Теперь они сбросили с себя старую оболочку и изо всех сил стараются обрести новую. В моей стране происходит то же самое. — Он снова пошевелился, пристраивая свою руку поудобнее у нее за спиной. — Я сделал свое состояние, копаясь в грязи, и нашел красивые камешки, вроде тех, которые украшают вашу шею. — Он щелкнул пальцами по ожерелью. — Вы когда-нибудь спрашивали у вашего отца, как он начал сколачивать свое состояние?

— Он был банкиром, — ответила Филадельфия.

— А кем он был до того? — Его пальцы коснулись ее шеи. — Или вы всегда были богаты?

Она задумалась, нахмурив лоб.

— Не знаю.

— Вы никогда не спрашивали. Интересно. — Он говорил бесстрастно, и слова его звучали несколько оскорбительно. — Ответ мог вам не понравиться.

Прежде чем она успела возмутиться, он слегка погладил кончиками пальцев ее шею и сказал:

— В конце концов, мы никому не причинили вреда нашим маскарадом.

— Вы так считаете? — возразила она, встревоженная ощущением его пальцев на своем затылке. — А как насчет миссис Ормстед?

Он взвесил ее слова.

— Я думаю, она может поддержать наше маленькое предприятие, так как обладает характером и редким талантом получать удовольствие от самых простых ситуаций.

Она взглянула на него, пытаясь разгадать причину его умиротворенности. Беспечное выражение его лица, которое она разглядела при свете уличного фонаря, подтвердило ее ощущение, что его колено прижимается к ее. Он выглядел как Акбар, произношение было как у сеньора Тавареса, но взгляд его принадлежит полуобнаженному незнакомцу, чей поцелуй заставил ее удивляться — знает ли она его вообще? Она постаралась втиснуться в угол кабриолета.

— Вы самый странный мужчина, какого я когда-либо встречала.

Он дотронулся пальцем до ее шеи.

— Я уже говорил вам, милая, что предпочитаю, чтобы вы считали меня загадочным.

Она отвела его руку со своей щеки.

— Я вас не понимаю.

— Вы все понимаете, только боитесь признаться в этом. Вы, например, бросились на мою защиту, даже когда мне не угрожала серьезная опасность. Как думаете, почему бы это?

— Но я…

Он заткнул ей рот ладонью.

— Тихо, милая. Вы одна в обществе мужчины, который не является ни вашим родственником, ни слугой. Глупая девочка. Вас никогда не предупреждали о такой опасности, как изнасилование?

— Предупреждали, — ответила она, чуть задохнувшись и непроизвольно облизав нижнюю губу, чтобы унять дрожь, вызванную его прикосновением. — Но я верю, что вы не воспользуетесь своим преимуществом.

— Ох, милая, вы меня оскорбляете. — Он замолчал, зачарованный тем, что она, облизывая губы, случайно коснулась кончиком своего языка его ладони. — Разве я не мужчина? Разве не может волновать меня ваша близость?

Эдуардо взял ее руку и засунул под свой парчовый жилет, туда, где билось его сердце.

— Вы чувствуете, как оно стучит? Разве я не умираю от вашего прикосновения?

— Ну, — уклончиво сказала она, — если вы позволите мне убрать мою руку.

— Я могу умереть, — отозвался он с тихим смешком. — И показал бы вам, какая горячая и густая кровь течет во мне, но думаю, что мы с вами не готовы к такому опыту.

Филадельфия закрыла глаза и не могла сказать ни слова. Она просто не могла ни о чем думать и была уверена только в том, как громко бьется его сердце под ее рукой, пока ее собственное не начало биться в том же ритме.

— Не целуйте меня. — Она не знала, приходила ли эта мысль ему в голову, но ей пришла, и предощущение этого было невыносимым.

— Мне легче не дышать, — сказал он, наклоняясь к ней.

Когда их губы встретились, он ощутил, как она дернулась, и отодвинулся, чтобы взглянуть на нее. Ее глаза были закрыты, а губы сжаты, как будто она ждала, что ей будут вливать касторку.

— В чем дело, милая? Я вам так неприятен?

Она приоткрыла глаза.

— Борода. Она царапается.

Выругавшись по-португальски, он сорвал с себя фальшивые бакенбарды.

— Ну вот, милая, все в порядке.

Филадельфия вновь закрыла глаза, когда он склонился над ней, но на этот раз совсем по другой причине. В последнее мгновение она заметила в его глазах сияющую смесь удовольствия, чувственности и — если ее взбаламученное сознание не обманывало ее — нечто похожее на безграничное обожание, которое она видела в глазах Генри Уортона.

Эдуардо целовал ее и раньше — мимолетный поцелуй в зимнем саду Ормстедов, закончившийся тем, что она начала чихать, потом в его комнате наверху, когда у них смешались злоба и страсть. Но сейчас, как только их губы встретились, она поняла, что это нечто совершенно новое.

Его теплые губы прижались к ее губам, и мысль, что надо оторваться от них, растаяла. Потом он взял ее за щеки, запрокинул голову и чуть отвернул свою, чтобы удобнее было завладеть ее губами.

Женский инстинкт подсказывал ей, что это уже ласка опытного любовника, сладкая пытка, направленная на то, чтобы расшевелить застенчивого партнера, и что она должна немедленно положить этому конец. Но голос разума остался неуслышанным, а Эдуардо тем временем продолжал нежно и неотвратимо ласкать ее рот.

«Когда он остановится, — подумала она, — как это бывало раньше, и я освобожусь». Однако его губы становились все чувственнее, и каждое их движение заставляло ее тихо постанывать. Когда ее стоны стали вырываться сквозь раздвинувшиеся губы, он стал ласкать ее рот языком.

Однажды на выставке в Чикаго она вызвалась дотронуться до электромагнитного устройства, про которое говорили, что оно воссоздает разряд молнии, и почувствовала, как какая-то живительная сила пробежала по ее пальцам. Она тогда отдернула руку, смущенная этим ознобом, который заставил зашевелиться волосы у нее на затылке. Филадельфия никогда никому не рассказывала об этом ощущении, которое заставило ее поспешить домой и осмотреть свое тело — не произошло ли с ним чего-нибудь. Теперь его горячий язык своими толчками вызывал сладостное наслаждение, такое же сильное, проникал в ее груди, горел огнем в самом сокровенном месте.

Потом его губы оторвались от ее рта, поползли по щеке, спустились к шее, коснулись ледяного холода бриллиантов; зубами он открыл замочек ожерелья и оно соскользнуло ей на колени. Потом он добрался до раковины уха, поцеловал ее и обласкал кончиком языка.

У нее перехватило дыхание, и она хотела вскрикнуть, но он успел заткнуть ей рот поцелуем.

От этого поцелуя у нее ослабело все тело. Когда он наконец поднял голову, у нее уже не было сил даже на то, чтобы думать или ощущать вес своего тела, она подалась вперед и прильнула к его груди.

— Вы должны были сказать мне, — прошептал он ей на ухо.

— Что? — пробормотала она.

— Что вам нужны такие поцелуи.

— Но я… мне не нужно…

— Нет, милая, вам это нужно, и вы всегда будете получать все, в чем нуждаетесь.

Филадельфия закрыла глаза. Она чувствовала себя так, словно висела на краю обрыва, отчаянно цепляясь ногтями за камни. Его поцелуи оставили ее возбужденной, но она все-таки сохранила достаточный контроль над своими чувствами, кусая нижнюю губу, чтобы удержаться от того, чтобы попросить его продолжить эту сладкую пытку.

— Я ничего не понимаю, — призналась она, когда непростительная слеза выкатилась из-под плотно сжатых век. — И меньше всего про самое себя.

Эдуардо приподнял ее голову и улыбнулся, увидев на ее лице горестное недоумение.

— Ответ, милая, настолько прост, что я должен вскоре продемонстрировать его вам, иначе я сойду с ума. Но прежде я должен, как говорите вы, североамериканцы, кое-что выяснить.

— Я никогда этого не говорила, — запротестовала она, когда он продвинулся на сиденье и слегка прижал ее в угол.

— Миссис Ормстед захочет узнать все про вечер у Доджей, — сказал он голосом, который не выдавал муку, испытываемую его телом. — Вы можете развлекать ее историями о наших злоключениях, пока я буду отсутствовать.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она, смущенная слезами, текущими по ее щекам.

— Ничего такого, что имеет отношение к вам.

— Хорошо, оставайтесь таинственным. Но не думайте, что я буду ждать вас, потому что буду уже в постели.

— Тогда я, как только вернусь, отправлюсь немедленно в постель.

Его интонация заставила ее взглянуть в его черные глаза, поблескивавшие в темноте. Она испугалась, но не хотела обнаруживать, что между строк сказанного заметила его намерение прийти в ее постель. Она молча отвернулась.

Эдуардо хотел обнять ее, держать в своих руках, заставить ее поверить, что он чувствует, что она начинает сомневаться в искренности его чувства к ней, даже при том, что влажные следы его поцелуев остались на ее губах, но удержался. Кабриолет подъезжал к особняку Ормстедов. Если он вновь дотронется до нее, то уже больше остановиться не сможет, и тогда кучер увидит картину, о которой уже утром будут судачить все кучеры на Пятой авеню.

Он подобрал свои бакенбарды и прижал их к своим щекам, надеясь, что там осталось достаточно клея, чтобы удержать их на месте, пока он будет провожать Филадельфию до дверей.

И только после того, как он помог ей выбраться из кабриолета и провел в дом, сообразил, что почти не дотрагивался до нее. Он не ласкал ее груди и бедра. Горячая волна желания укрепила его в убеждении, что она сожалеет о его ошибке не меньше, чем он. Может, в этом крылась причина укора в ее взгляде перед тем, как она повернулась и побежала вверх по лестнице? Испытывала ли она то же, что и он, понимала ли, что они начали путешествие, которое должно прийти к концу?

Спустя полчаса Эдуардо вышел из особняка Ормстедов через заднюю дверь и нанял кабриолет. Кучер не увидел ничего необычного в элегантно одетом джентльмене, но удивился, когда тот приказал отвезти его в отель на Двадцать шестой улице.

Эдуардо не удивился, выяснив, что маркиз живет в одном из самых скромных отелей в городе. Эмигрантов принимали в американском высшем обществе не за богатство, а за то, чего не могли купить за деньги нувориши, — за гордую родословную и аристократические титулы.

Он улыбался, входя в холл отеля, и оглядел свой вечерний костюм. Эдуардо уже несколько недель не ходил в своей привычной одежде. Сейчас он испытывал удовольствие, ощущая на себе элегантный костюм из отличного материала. Горячая ванна и бритва избавили его от следов клея и грима. От него пахло сандаловым деревом. В общем, он был рад своему превращению из Акбара в сеньора Тавареса.

Когда он поднялся на третий этаж, то прошел по темноватому коридору до номера 305 и постучал. После того как ему никто не ответил и на второй стук, он достал из кармана длинную тонкую металлическую отмычку, открыл ею замок и вошел в комнату.

Он едва успел закончить быстрый, но добросовестный обыск, когда услышал шаги в холле. Проворно и тихо он встал за дверью и стал ожидать.

Маркиз был несколько пьян, что ему очень нравилось. Он предпочитал опьянение от хорошего бренди любому другому способу одурманивать себя. Вставив ключ в дверной замок, он перестал насвистывать, наслаждаясь жаром своего дыхания, которое, как пламя из пасти дракона, обжигало его лицо. Черт побери! Он был доволен собой.

С преувеличенной осторожностью он прошел к столу, где горела лампа, и стал вытаскивать все из своих карманов. Два кольца, бумажник, портсигар с драгоценными камнями на крышке и, наконец, ожерелье из трех ниток жемчуга. Неуверенной рукой поднес его к свету.

Это была неплохая добыча, но не то, чего он так жаждал. Если бы не любовные притязания этой шлюхи Олифант, он мог бы сегодня вечером добыть нечто, что стало бы венцом его карьеры. И все-таки, когда она обхватила руками его шею, он не мог удержаться от соблазна снять с нее в момент объятий ее жемчужное ожерелье.

Он самодовольно ухмыльнулся и осторожно положил ожерелье на стол. Это была справедливая цена за то, что он терпел ее объятия последние недели, но предпочел бы, чтобы его обнимала эта девица де Ронсар. Успешно снять с нее тяжелое бриллиантовое ожерелье в тот момент, когда она поднимала бы свое прелестное лицо для его поцелуя, стало бы коронным номером всей его жизни. Сама эта мысль заставила его взяться за ширинку брюк.

— Простите меня, что я прерываю этот… интимный момент.

Эдуардо стало почти жалко этого человека, который повернулся так поспешно, что чуть не упал.

Глаза маркиза полезли на лоб, когда он разглядел безукоризненно одетого незнакомца, стоявшего в темном углу у двери.

— Кто вы? Что вам надо?

Его светлые глаза скользнули в сторону жемчуга, подтверждая его первое подозрение.

— Я пришел сюда не ради жемчуга, хотя и заберу его, — сказал незнакомец приятным голосом с легким акцентом. — Но сначала, я думаю, вы поболтаете со мной.

Маркиз скосил глаза в сторону, а его рука как бы случайно потянулась к карману.

— Я знаю вас?

— Нет. — Незнакомец наставил на него короткоствольный пистолет. — И если вы собираетесь достать что-то из кармана, вам это не удастся.

Маркиз опустил руку и выпрямился, неожиданно вспомнив, кто он.

— Я маркиз д'Этас, и я хочу знать, кто вы и что вы здесь делаете?

— Кто я для вас не имеет значения. Важно, почему я здесь.

Он полез в карман, вынул оттуда монету и протянул ее французу.

Несмотря на свое опьянение, маркиз распознал сверкание золота, но, когда он увидел, что это испанский дублон с пулевой дыркой в центре, выражение его лица изменилось.

— Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда и у вас, если тот дублон, который я нашел в ящике вашего стола, не краденый.

— Нет! — Маркиз яростно затряс головой. — Я не рискнул бы красть такую вещь.

— Тогда объясните мне, почему человек, который дал вам этот сувенир, так ценит вас?

Маркиз растерянно ответил:

— Мне нечего вам сказать.

— Это говорит о том, что вы в трудном положении.

— Почему?

— Вы не даете мне повода оставить вас в живых.

— Вы не сделаете этого! — закричал маркиз, оставив все попытки сохранить достоинство. — Если Тайрон узнает…

— Тайрон, — задумчиво повторил за ним незнакомец. — Теперь вы начинаете интересовать меня. Вы в таких отношениях с Тайроном, что чувствуете себя вправе использовать его имя как талисман против ваших врагов? Думаю, что нет. Во всяком случае, трус вашего калибра должен иметь много врагов. Кто будет первым?

— Но я ничего не сделал!

— Во-первых, вы лжец, ваш французский акцент из дельты Миссисипи у Нового Орлеана, а не с острова Сите, во-вторых, вы вор и, в-третьих, вы обеспокоили даму, мою знакомую. Уже этого одного достаточно для меня, чтобы убить вас.

— Какую даму? Какую-нибудь вашу любовницу?

— Даму, которую я зову мадемуазель де Ронсар. А, я вижу, вы знаете ее. Что вас так испугало?

— Я только танцевал с ней! — воскликнул маркиз.

— Но вы хотели гораздо большего, чем только танцевать с ней, не так ли? Она говорит, что чувствует угрозу всякий раз, когда вы рядом. Так что я вынужден убить вас… или убрать вас из города.

Теперь, когда в разговоре возникла альтернатива убийству, маркиз обрел уверенность в том, что этот человек не собирается выполнить свою угрозу, и он осмелел.

— Я клянусь никогда больше не приближаться к этой даме.

— Тем не менее, вы проявили чрезмерный интерес к ней. Почему?

Он не успел закончить, как глаза маркиза скосились на жемчужное ожерелье.

— А, я понимаю. Бриллианты. Вы дурак. Можете вернуть мне мою собственность. — Он протянул руку за монетой, которую сжимал маркиз. Тот, не раздумывая, протянул ему монету. — Вашу монету я тоже заберу.

Маркиз побледнел.

— Вы не сделаете этого. Это моя защита.

— Которую я отнимаю у вас. Монету! Сейчас же!

Маркиз в течение нескольких секунд решал, что ему делать. Он боялся многих вещей, но человек по имени Тайрон внушал ему ужас. Он никогда не встречал его, но это имя наводило ужас во всех портах от Нового Орлеана до Сент-Луиса. Несколько лет назад, когда он крутился в Новом Орлеане, ему предложили работенку — совершить небольшую кражу. Когда он ее провернул, один человек положил ему в руку монету, сказав, что это подарок от Тайрона. Цены этой монете нет.

— Кто послал вас? — спросил маркиз.

— Нет такого человека, который приказывал бы мне.

— Тайрон? — недоверчиво выдохнул маркиз.

Ответа он не получил. Маркиз неожиданно почувствовал себя совершенно трезвым.

— У меня и мысли никакой не было насчет этой дамы. Я не хотел причинить ей вред. — Он развел руками чисто французским жестом. — Дело в бриллиантах, мой друг. Они стоят королевского состояния. Но, конечно, теперь я их не трону.

Маркиз подошел к бюро и неохотно вынул оттуда монету. Когда он обернулся, то увидел, что незнакомец отошел от двери к столу и берет жемчужное ожерелье. В этот момент огонь в лампе вспыхнул, прежде чем погаснуть, и при свете этой вспышки маркиз разглядел профиль незнакомца и понял, что в его черных волосах и бронзовой коже есть что-то знакомое. В наступившей темноте у него возник соблазн бежать, но голос незнакомца, звучавший во тьме еще более глубоким и тяжелым, произнес:

— Всем известно, что Тайрон видит в темноте как кошка. Один шаг, маркиз, и я убью вас.

Маркиз замер, его рука до боли сжала в ладони счастливую золотую монету.

— Я ничего не видел, ничего, чтобы опознать вас. Клянусь!

— Как я могу верить вам?

Маркиз почувствовал, как подгибаются у него колени и тошнота подступает к горлу. Он был трусом. У него не было ничего, кроме его жизни, за которую он бессмысленно цеплялся.

— Обладателю монеты обещано снисхождение, — прошептал он.

— Вы его получили. Вы остались живы.

Маркиз понимающе кивнул.

— Я хотел бы вернуться в Новый Орлеан.

— Нет.

Маркиз задержал дыхание, пытаясь сдержать новую волну тошноты в желудке.

— Техас? Колорадо? Калифорния? Уехать из страны?

— На первом же корабле, отплывающем за границу, — предложил незнакомец. — А теперь отдайте монету.

— Я вас не вижу.

— Ничего, зато я вас вижу.

Маркиз вытянул руку, раскрыв ладонь, и почувствовал, как ее коснулись пальцы, забравшие монету. Этот человек видел в темноте. Это Тайрон!

— На первом же корабле! — прошептал он, когда мужчина отодвинул его в сторону и вышел.

9

— Вы не уедете! Я этого не допущу! И перестаньте смотреть на меня своими золотистыми глазами, омытыми прозрачными слезами! — ругалась Гедда Ормстед. — На меня истерика не действует, но все равно я этого терпеть не могу!

— Я не плачу, мадам, — отвечала Филадельфия. — Мне просто грустно от необходимости прощаться.

Гедда посмотрела на свою юную подругу последних недель с явным неодобрением.

— Ваш отъезд как-то связан с возвращением Акбара? Он вам так дорог?

Филадельфия нахмурилась в ответ на этот обвинительный тон. Она ожидала, что ее хозяйка будет сожалеть об ее отъезде, но такой болезненной реакции не могла себе представить.

— Он мой слуга.

— Вздор! Мне рассказывали, как рьяно вы защищали его у Доджей. — Она вскинула свои брови. — Вас это беспокоит? Выбросьте это из головы. Я не сомневаюсь в том, что делала эта Олифант в тот момент, когда с нее сняли жемчуг. Хотя вора и не поймали, вы не должны прятаться и разбивать свою жизнь, как будто это вас разыскивает полиция.

Филадельфия ощутила магнетизм испытующего взгляда Гедды Ормстед.

— Мою жизнь определяют другие обстоятельства.

— То, что вы сказали, звучит как-то несимпатично. Должна ли я предполагать, что вы подразумеваете финансовые обстоятельства? Я уже говорила вам, что рада, что вы у меня в гостях. Если я в чем-то не соответствовала, то вам надо было сказать сразу. Я буду платить вам жалованье. — Она отвела глаза в сторону. — Я очень одинокая старая женщина и могу быть щедрой, когда нужно.

Неожиданно смысл предложения миссис Ормстед, как гром среди ясного неба, открылся Филадельфии. Ей предлагали полную свободу действий, только чтобы она осталась, — старуха готова платить только за ее присутствие здесь. Ее пронзило чувство обиды и унижения, но тут же возникло ощущение симпатии. Насколько одинока эта женщина, чтобы предлагать вот так свое гостеприимство. И какой расчетливой должна Филадельфия казаться миссис Ормстед, чтобы та думала, что Филадельфия может принять ее предложение.

Она встала и обошла вокруг стола, чтобы оказаться лицом к лицу с миссис Ормстед. Филадельфия взяла в свои руки ее словно пергаментную руку.

— Я очень привязалась к вам, мадам. Если бы я могла, я осталась бы.

Гедда откинула голову и посмотрела на молодую женщину, стоявшую перед ней, и подумала, была ли она хоть вполовину так хороша в этом возрасте?

— Если вы привязались ко мне, то должны остаться.

— Это так, мадам, но именно поэтому я должна уехать.

У Гедды задрожал подбородок, но она быстро справилась с собой.

— Упрямая! Испорченная! Своенравная! Подождите, я еще не кончила. Глупая! Безрассудная! Неблагодарная! Вы можете остаться со мной, а если предпочитаете, можете выйти замуж. Этот мой племянник Горас построит для вас замок, если вы прикажете.

— Его зовут Генри, мадам.

— Ха! Вы, оказывается, наблюдательны. Бедный мальчик. Я понимаю, что он не такой уж яркий молодой человек. Вы, французы, обращаете на эту сторону большое внимание. Но, насколько я помню его с пеленок, у него по мужской части все в порядке. Возможно, вы возбудите его. Во всяком случае, у него есть и другие достоинства. Он будет любящим мужем и любящим отцом. И, кроме того, у него есть деньги, куча денег. При вашей элегантности и обаянии он будет считать, что ему повезло больше, чем он заслуживает, — и будет прав!

— Я не люблю вашего племянника, мадам.

— Знаю! Вы любите этого дикаря в тюрбане. У меня есть глаза, а вы оба просматриваетесь, как оконные стекла.

— Мадам ошибается, — осторожно сказала Филадельфия и отошла, чтобы укрыться от пронзительного взгляда миссис Ормстед.

— Если бы этот мужчина был более замкнутым, я вышвырнула бы его в первый же день, — отпарировала Гедда. — Его чувства были очевидны с первого взгляда. Я не забуду выражение его лица, когда вы упали под копыта моей лошади. Если бы он мог, он поднял бы мой экипаж, кучера, лошадей и вообще все и выбросил бы нас в ближайшую канаву.

— Вы ошибаетесь, мадам, — с мягкой настойчивостью повторила Филадельфия. — Я уверена, что Акбар относится ко мне как к ребенку.

— Ах вот как! — голос Гедды стал ледяным. — А разве не было поцелуя в щеку, который я видела в моем зимнем саду несколько недель назад? Ага, вы покраснели! Целоваться среди бела дня, как какая-нибудь глупенькая горничная с кучером. Я должна была бы уже тогда выставить вас обоих!

Филадельфия в смущении опустила голову, думая, что тот невинный поцелуй был не самой большой нескромностью, которую она позволила себе под этой крышей.

— Мне очень жаль, мадам, что я оскорбила вас.

— Не разговаривайте со мной так дерзко. Я ведь не сказала, что не одобряю вас, но я действительно не одобряю. Он слишком стар для вас, и вообще он язычник. Если вы выйдете за него замуж, вы будете изгнаны из хорошего общества и станете предметом любопытства для тех, кто согласится принимать вас. Подумайте, девочка! Что такое любовь по сравнению с комфортом и обеспеченностью?

Филадельфия посмотрела на нее и улыбнулась.

— Поскольку я никого не люблю и не имею ни комфорта, ни обеспеченности, мадам, я не могу сравнивать.

— Вы дерзкая девочка! — вздохнула Гедда. — Я должна была бы выставить вас, но я не стану этого делать. Я должна была бы выставить его, но не выставлю.

Филадельфия смотрела на эту пожилую женщину с обожанием и озадаченно. Их разговор можно было бы назвать самым невероятным разговором в ее жизни. Но за грубоватым осуждением со стороны миссис Ормстед она чувствовала подлинную привязанность к себе. Она оттягивала тот момент, когда надо будет рассказать ей, кто она и почему оказалась в Нью-Йорке. Прав ли Эдуардо, который считает, что миссис Ормстед поймет, если Филадельфия объяснит ей, что он и она деловые партнеры и что Акбар на самом деле сеньор Таварес, красивый и богатый бразилец, ненамного старше ее. Это желание было острым, но она не сказала ни единого слова, потому что сама не была убеждена, полная ли это правда.

Филадельфия сунула руку в карман, хотя и сомневалась в правильности того, что делает, но она обещала Эдуардо выполнять их план.

— Мадам Ормстед, вы были так добры ко мне, и я очень ценю ваши советы. Поэтому, если мне будет позволено, я хотела бы попросить вас об одной вещи.

— Просите, — холодно отозвалась Гедда.

Филадельфия вынула из кармана бриллиантовое ожерелье и серьги и положила их на стол.

— Мне нужно найти покупателя на эти вещи.

Гедда задохнулась при виде таких драгоценностей.

— Бриллианты де Ронсаров? Продать их? Ни за что!

— Я вынуждена их продать, у меня долги.

— Какие долги? Что за долги? Кому вы должны?

Вопросы следовали один за другим, и они несколько ошеломили Филадельфию, но она тут же пришла к заключению, что бы она ни сказала или сделала, ничто не застанет миссис Ормстед врасплох. Чувствуя, как пропасть вины разверзается у нее под ногами, она отвернулась.

— Это личные долги, мадам.

Ее удивила сила этих старческих рук, схвативших ее. Они сжимались все крепче, пока она не почувствовала, как ногти Гедды вонзаются в нее сквозь ткань платья.

— Что за долги? — требовательно шептала Гедда, вглядываясь в несчастное лицо молодой женщины. — Что бы там ни было, я могу помочь вам. Я обладаю влиянием.

Филадельфия с удивлением смотрела на это утонченное старческое лицо.

— Почему вы готовы делать что-то ради меня? Вы ведь ничего не знаете обо мне.

— А мне и не нужно знать, — выпалила Гедда. — Я так думаю, что расстроилась бы, если бы узнала о вас всю правду. Так что позвольте мне оставаться в неведении. Это Акбар? Он шантажирует вас?

— Акбар мне не враг, мадам. Поверьте мне.

Гедда вздохнула и откинулась на спинку кресла. Она взяла свою чашку с чаем и заглянула в нее, сделала маленький глоток, и на лице у нее появилось выражение отвращения.

— Значит, вы действительно влюблены в него. Этого я и боялась.

Филадельфия посмотрела на свои бриллианты.

— Вы порекомендуете мне ростовщика, мадам?

Рука Гедды, наливавшая свежую чашку чая, замерла.

— Вы твердо решили расстаться с этими драгоценностями?

— Я вынуждена.

— Несмотря на фамильную гордость?

Филадельфия смущенно улыбнулась ей.

— Какая может быть гордость, когда человек беден, мадам?

Гедда с трудом удержалась от саркастического замечания, что Филадельфии нечего бояться бедности, пока она находится в ее доме.

— Отлично. Я куплю ваши бриллианты.

— Нет! — Филадельфия не осознала, сколько эмоций она вложила в это восклицание, пока не заметила изумленный взгляд миссис Орстед. — Я не могу, чтобы вы после всего, что вы для меня сделали, покупали эти вещи.

Гедда взяла одной рукой ожерелье и подняла его к свету, а другой раскрыла лорнет, висевший на резиновой ленте у нее на шее, и тщательно осмотрела каждый бриллиант.

— Они настоящие, — объявила она наконец. — Пять тысяч долларов.

— Но, мадам…

— Восемь тысяч!

— Мадам, пожалуйста, вы…

— Десять тысяч. Это окончательная цена. Соглашайтесь, — раздраженно сказала она. — Лучшей цены вам не предложит никто, тем более ростовщик. В обмен я хочу только одного.

Филадельфия осторожно проглотила комок, застрявший у нее в горле.

— Все, что вы захотите, мадам.

Гедда решительно повернулась к ней.

— Я разрешу вам уехать при одном условии: когда вы разберетесь с вашими делами, — а я советую вам поторопиться — вы вновь позвоните в мою дверь и расскажете мне все, что происходило за последние недели. На этот ваш французский акцент можно полагаться не больше, чем на мою новую систему канализации!

Филадельфия улыбнулась ее раздражению.

— Я ничего иного и не представляю себе. Поверьте мне.

— И еще одно. Я говорю вам это с полной уверенностью, что никто больше из ваших знакомых никогда не даст вам такой совет: если вы влюблены в этого мужчину, скажите ему об этом.

К удивлению Гедды, лицо Филадельфии потускнело и на ее золотистых глазах вновь выступили слезы.

— Вы ошибаетесь, мадам. Я не влюблена в него.

Гедда не сказала ни слова, когда Филадельфия повернулась и вышла из комнаты. Если эта молодая женщина до сих пор не разобралась в своих чувствах, давить на нее нельзя. И все-таки миссис Ормстед сожалела, что эта девушка исчезнет раньше, чем завершится эта маленькая драма.

Гедда взяла в руки бриллианты и прижала их к груди. Да, ей было грустно думать о том, что она остается одна в этом огромном доме.

Эдуардо уселся поудобнее на кожаном сиденье частного экипажа, выехавшего с постоялого двора на север от города. Вместо того чтобы повернуть к главной дороге, кучер направил лошадей на дорогу, вьющуюся между деревьев вдоль берега.

Эдуардо любовался широкой рекой Гудзон, поблескивающей на солнце. Ярдах в трех от берега виднелась яхта, ее белые паруса гордо надувались от мягкого бриза. Эта картина развеселила его. Прекрасный день для путешествия, тепло, ветер не дует, солнечно, но не слепит. Такие дни обещают простые удовольствия, в такой день человек радуется жизни и тому, что он не одинок.

— Куда мы едем?

Голос Филадельфии вывел его из задумчивости, он обернулся и улыбнулся ей.

— Сезон карточной игры в Саратоге начинается не раньше августа. Вот я и решил, что вы будете рады отдохнуть в долине реки Гудзон, где мы сможем обдумать наш следующий фарс. Я снял дом у реки.

— Вы имеете в виду, что мы там будем жить только вдвоем?

Он поджал губы, чтобы скрыть выражение довольства.

— А кого вы хотели бы, чтобы мы пригласили, сеньорита?

Она опустила глаза под его взглядом.

После нескольких минут напряженного молчания она посмотрела на него и обрадовалась, увидев, что он любуется пейзажем. Это дало ей возможность разглядеть перемены в его внешности. Она с любопытством посмотрела на иссиня-черный блеск его волос, на подбородок, теперь уже без фальшивой бороды. Он улыбался каким-то своим мыслям, а ее глаза были прикованы к его чувственным губам, которые уже не один раз прижимались к ее губам.

Она уехала из особняка Ормстедов четыре часа назад и, следуя его инструкциям, до полудня ехала одна в наемном экипаже, пока кучер не остановился в придорожной гостинице. Когда же она вернулась в экипаж, то обнаружила, что далее будет путешествовать не одна — напротив нее сидел не Акбар, а сеньор Таварес в дорожном костюме последней европейской моды.

Эта неожиданная перемена заставила ее нервничать. Филадельфия знала Акбара, доверяла ему. Означало ли это, что она знает Эдуардо Тавареса и доверяет ему? Она совсем не была в этом уверена. Он казался ей незнакомцем, которого она раньше не знала. Когда он повернулся к ней, она отвела свой взгляд.

Что-то было не то. Эдуардо заметил это в тот момент, когда она влезла в экипаж, но не мог понять, в чем причина. Если только не то обстоятельство, что он перехватил Генри Уортона до того, как тот смог попрощаться с ней. Неужели в этом дело? Неужели она горюет об этом бледном болване?

Мысль, что причина ее расстройства другой мужчина, терзала его. Какой мужчина позволит слуге помешать ему попрощаться с дамой, которую он любит? А Уортон отказался от попытки увидеть ее без всякого сопротивления. Будь он на месте Уортона, он раскидал бы полдюжины слуг, чтобы увидеть ее. Этому трусу не следовало разрешать написать ей записку.

Она избавилась от Уортона, и, если сама вскорости не поймет это, он по-своему покончит с этим делом. В конце концов, на его стороне время и успех. Их первое совместное предприятие оказалось вполне прибыльным. Эта мысль напомнила ему еще кое о чем.

— Вот ваша доля от нашей продажи. Она превышает четыре тысячи долларов.

Она посмотрела на чек, который он положил ей на колени.

— Я не хочу брать его.

— Сеньорита, вы всегда говорите так, когда я предлагаю вам деньги.

Звук его голоса с мягкими гласными и не сдерживаемого необходимостью притворяться вызвал дрожь, пробежавшую по ее телу. Бывали моменты, как сейчас, например, когда она задумывалась, почему вообще доверяет ему.

— Я не могу принять деньги миссис Ормстед. Это все равно, что украсть у родственников.

— Она за свои деньги получила прекрасное ожерелье, — напомнил он.

— Тем не менее. — Она помолчала, чтобы найти подходящий тон. — Если бы мы не покинули город столь поспешно, я могла бы продать бриллианты кому-нибудь другому. На это ушло бы несколько дней.

— У нас не было этих нескольких дней.

— Почему? — Она напряглась в наступившем молчании. — Я требую, чтобы вы сказали мне, почему мы так поспешно бежали из Нью-Йорка. Это из-за маркиза? — Ее голос дрогнул. — Он угрожал разоблачить нас?

— Вы не должны занимать свою голову мыслями о маркизе, — кратко заметил он.

— Почему? Что случилось? Я знаю, что вы ездили к нему. Что вы там делали? Вы не…

Он наклонился вперед.

— Что «не»?

— Я даже не знаю что.

— Что-нибудь вроде убийства? — мягко предположил он.

— Убийства? — прошептала она. — Вы…

Она знала, что не может додумать эту мысль до конца, даже если бы ее жизнь зависела от этого. Он откинулся на спинку сиденья.

— Сеньорита, вы видите во мне кровожадного бандита? Я напоминаю вам темнокожего дикаря, который снился вам в ваших детских сновидениях!

— Конечно нет! — выпалила она.

Он разгадывал ее сны. Как могла она в своих снах желать мужчину, которого едва знала?

— Я вполне способна мыслить рассудительно, сеньор, и просто хотела знать, что случилось с маркизом. Это вы произнесли слово «убийство».

— Я? Тогда извиняюсь. Маркиз жив. Однако он решил, что Америка вредна для его здоровья, и в настоящее время плывет в Европу.

— Понимаю.

На самом деле она ничего не понимала. Неужели он обладает такой властью, что люди подчиняются ему, даже если он приказывает им покинуть страну?

Каждый оборот колес экипажа, уносившего их все дальше от Нью-Йорка, вызывал в ней все большее сожаление, что она не отдалась на попечение миссис Ормстед и не призналась ей во всем. Она сожалела о столь многих вещах, что даже не заметила, как заплакала.

Огорченный ее глупыми раздумьями и своей ревностью, Эдуардо безуспешно пытался отвести от нее взор. Он поразился, когда увидел, что она молча плачет.

Женщины, которых он знавал в своей жизни, никогда не допустили бы, чтобы их слезы остались незамеченными. Воспитанная столетиями на бурных португальских и испанских драмах, на страстности местных индейцев, на духовности негров, находивших преувеличенное выражение в физических проявлениях, бразильская женщина извлечет из одной слезинки больше эмоций, чем он видел у Филадельфии Хант за все время их знакомства.

Он отвел глаза от ее гордого, хотя и несколько отсыревшего профиля. Она не была бесчувственной, не была холодной. О Боже! Уже одно то, что он сидел рядом с ней, грело его до такой степени, что казалось, что у него жар. Как давно он не имел женщину? Эта мысль вызвала у него удивление. Так давно? Скоро его можно будет произвести в святые!

Он сунул руку в карман и вынул оттуда записку, которую наспех написал Уортон. Если ее слезы из-за Уортона, то лучше, чтобы она прочитала ее сейчас, и с этим будет покончено. К тому времени, когда они покинут берега Гудзона, он рассчитывает полностью вытралить у нее воспоминания об этом человеке.

— Уортон просил меня передать вам вот это. — Он протянул ей записку. — Я предложил ему, чтобы он написал что-нибудь сентиментальное и тривиальное на прощание, но… — Он пожал плечами.

Филадельфия схватила записку.

— Вы читали ее?

— Я никогда не испытывал соблазна читать любовные записки школьника.

— Тогда откуда вы знаете, что это любовное послание?

— По следам слез на ней, — сообщил он с ухмылкой.

Она посмотрела на записку.

— Я должна была попрощаться с ним.

— И дать ему шанс выплеснуть все, что у него на душе? У вас было немало тяжелых моментов, возможно, вас даже посещала мысль о самоубийстве. Я не думаю, что вы хотели бы испытать и это.

— Я знаю одно, — сказала она, бросив на него холодный, враждебный взгляд, — что вы мне ничуточки не нравитесь.

— Наконец-то я вижу огонь в этой ледяной девушке! — И он от души рассмеялся.

Она проигнорировала его и стала читать записку.

Эдуардо ожидал самую разную реакцию — сожаление, новые слезы, чувство вины, утраты. Не ожидал он только того, что увидел в ее глазах, — страдания.

— Что там?

Филадельфия взглянула на него, но перед ее глазами стояла только одна фраза, которую она только что прочла. Ланкастер мертв.

Эдуардо наклонился и протянул руку к записке.

— Дайте-ка взглянуть, что написал этот идиот такого, что встревожило вас.

Она поспешно сунула записку в сумочку и защелкнула замочек.

— Вы дрожите, сеньорита.

— Разве? — Она сложила руки на коленях, не глядя на него. — Вероятно, я устала, так как плохо спала.

— Очень жаль, — мягко сказал он, пристально наблюдая за выражением ее лица. — А я спал сном невинного младенца. Мне говорили, что глоток свежего воздуха на природе как ничто другое успокаивает расшалившиеся нервы. Наш отдых на Гудзоне поможет вам избавиться от всех ваших проблем.

Она не ответила ему. Вряд ли она слышала, что он говорил. Ей нужно было помолчать.

Ланкастер мертв. Сквозь охватившую ее дрожь стала пробиваться злость. Таварес будет пытаться забрать у нее записку, а она меньше всего хочет, чтобы он ее прочел. И тем не менее она не могла устоять перед искушением кое-что выяснить.

— Скажите, сеньор, вы вели деловые операции в Соединенных Штатах?

— Конечно.

— Тогда вы можете дать мне совет. Я хотела бы открыть счет в банке и положить на него появившиеся у меня деньги. Я просила мистер Уортона порекомендовать мне банк, и он назвал как самый подходящий «Манхэттен Метрополитен Секюрити Банк». — Она медленно подняла на него глаза, надеясь, что он ни о чем не догадается. — Вы что-нибудь знаете о нем?

Опыт многих лет научил Эдуардо не выдавать своих эмоций, но в душе он содрогнулся, как от укуса змеи. Какие дела Уортон имел с «Манхэттен Метрополитен Секюрити Банком»? И почему она спрашивает его об этом?

— Если память мне не изменяет, сеньорита, этот банк закрылся более года назад.

— Вот как? А почему?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Плохие капиталовложения. Проблемы с наличными деньгами. Растрата.

— Так много проблем у одного банка?

— Я только перечисляю возможные причины краха, сеньорита.

— Вы не находите странным, что так много банков терпят крах? Я вспоминаю историю с моим отцом. Все обстоятельства оказались столь неожиданными и жестокими по своим последствиям.

— Банковское дело рискованное, — сказал он, не сводя с нее глаз. — А почему вас интересует судьба этого банка?

— Генри Уортон друг банкира, — солгала она.

— Тогда почему же он рекомендует вам банк, про который он должен был бы знать, что тот закрылся больше года назад?

Она готова была откусить себе язык. Врать она не умела. Зачем пыталась? Филадельфия встретила его взгляд, надеясь, что это поможет ее слабой защите.

— Я хотела сказать, что они были знакомы. Вероятно, что они не сталкивались последние годы.

— Скандал с этим банком был очень шумным, — осторожно заметил он. — О нем писали все крупные газеты к востоку от Сент-Луиса. Этот странный племянник Генри не прочитал о нем, хотя даже я слышал.

— У вас были деловые отношения с этим банком? — спросила она, затаив дыхание.

«Мягче, котенок, ты играешь с хвостом пантеры», — подумал Эдуардо.

— Я очень тщательно выбираю себе деловых партнеров. Я не имею дела с ворами и дураками.

— Я воспринимаю эти слова как комплимент, — ответила она чуть хрипловатым голосом.

— Правильно делаете. В будущем я предпочел бы, чтобы вы с вашими проблемами обращались непосредственно ко мне. Я буду с вами откровенен, насколько позволят обстоятельства.

— Ваши обстоятельства, — подчеркнула она.

— Конечно мои. А теперь взгляните туда, и вы увидите наш новый дом.

Филадельфия посмотрела туда, куда указывал его палец. На вершине холма над рекой стоял дом, вид которого заставил ее вздрогнуть. Этот дом мог сойти прямо со страниц рассказов Эдгара Аллана По. Ведет Эдуардо с ней какую-то игру, или его слова имели целью спровоцировать ее, потому что она знала что-то, чего не знал он? У нее не было ответа на этот вопрос, как не было и возможности в настоящее время найти ответ.

Она откинулась на спинку, смирившаяся и подчинившаяся. В ее сумочке лежало еще два письма. Когда она будет одна, она прочитает их.

Терраса дома выходила в сад. Рядом с балюстрадой цвела душистая жимолость. Последние лучи июньского заката бросали пурпурные тени на просторную зеленую лужайку.

Филадельфия смотрела на все это великолепие, охваченная радостью этого первого дня в Бельмонте. Как глупо было с ее стороны приписывать этому дому какие-то темные дела. Дом был большой, полный воздуха, с множеством окон, выходящих на реку, а из других окон виднелись далекие горы. Ничто не нарушало покой раскинувшейся перед ней картины. Даже Эдуардо, войдя в дом, притих. Он предпочел оставаться в доме, когда она пошла к реке. Прогулка удивительно повлияла на ее настроение. Она тут же ощутила, что ей не хватает его общества. Эта мысль поразила ее, тем более что она поняла ее справедливость. Ей хотелось иметь Акбара рядом. Филадельфия не отвергла утверждение миссис Ормстед, что она немного влюблена в Акбара. Она действительно хорошо себя чувствовала в его присутствии. Может быть, она смирится и с Таваресом. В конце концов, Акбар и он это один и тот же человек. Во всяком случае, она попробует, и начнет это за обедом.

Эдуардо наблюдал за ней из окна. Он сознательно выбрал для ее спальни комнату в противоположном крыле здания. Так будет спокойнее и ей, и ему. Одно стало ему ясно в результате дневных раздумий. Прежде чем они уедут отсюда, он должен выяснить глубину ее чувств к нему и определить, способна ли она выдержать удар, когда узнает в будущем о нем.

Эдуардо посмотрел на скомканный в руке листок бумаги. Он уже несколько раз перечитывал то, что там написано, поражаясь тому, как Генри Уортон, ничего не подозревая, вонзил смертельный клинок в его сердце.

Дорогая мисс де Ронсар!

Я не могу передать вам всю глубину горя, охватившего меня при известии о вашем скором отъезде. Я очень надеюсь, что вы вернетесь в наш город, к вашим друзьям, и более чем кто-либо буду ждать этого дня.

Что касается вашего вопроса. Я навел справки о банкире Ланкастере. С сожалением должен сообщить вам о том, что он умер в прошлом году после того, как финансовые трудности привели к краху и его и «Манхэттен Метрополитен Секюрити Банк». Если я еще чем-то могу быть вам полезен,

всегда ваш

Генри Уортон.

Эдуардо очень тщательно сложил листок и спрятал его обратно в бумажник. Откуда она могла узнать о Ланкастере? И если знает о нем, то что еще она знает?

Он вернулся к окну. Она сидела на краю балюстрады, ее гибкая фигура грациозно изогнулась, когда она обернулась к реке. Освещенная розовым светом заката, она казалась лесной нимфой, отдыхающей на краю своих владений.

«У вас секреты, милая, которые я должен узнать и узнаю, но сперва мы займемся любовными играми».

10

Долина реки Гудзон, июль 1875

Филадельфия приложила ладонь козырьком к глазам, разглядывая с любопытством лицо мужчины, склонившегося над ней.

— Вы уверены, что это необходимо? Это так противно.

Эдуардо бросил на нее испытующий взгляд.

— Мы с вами уже обсуждали эту проблему вчера за обедом. Саратога будет набита ньюйоркцами, и, хотя вы мало кого встречали раньше, мы не можем допустить, чтобы вас узнали. Поэтому у вас должна быть новая внешность, новая маскировка. Ложитесь, и мы начнем.

— Я уверена, что это не нужно, — пробормотала она, опираясь коленями на одеяло, которое он расстелил на залитой солнцем лужайке, скрытой от дома.

После нескольких вечеров, проведенных во вполне дружеской обстановке, и крепкого сна по ночам она думала провести эти дни в Бельмонте, гуляя вдоль реки и обдумывая свое будущее. Однако ей следовало бы знать, что у Эдуардо Тавареса собственные планы. Бормоча обвинения против тиранов, она легла на спину.

— Что теперь?

— От вас больше ничего не требуется, — заверил он, опускаясь на одно колено рядом с ней. — Доверьтесь моим рукам и позвольте мне сделать то, что должно быть сделано.

Из корзинки, которую он принес с собой, Эдуардо достал женский гребень и, пробуя, провел им по волне ее волос, падающих до талии.

Благодаря тому, что она несколько раз тщательно промывала волосы щелочным мылом и потом протирала их смесью оливкового и касторового масла, ее волосы обрели свой естественный медовый цвет. Ему нравилась пышность этих волос, и его пальцы зарылись в них, наслаждаясь их мягкостью. Грешно было вновь менять их цвет. Но накануне за обедом она заговорила о том, чтобы уехать от него, сказав, что ее доли от продажи бриллиантов хватит на то, чтобы расплатиться с долгами отца, и поэтому она хочет вернуться в Чикаго. Она лгала ему, но он не мог сказать ей об этом, не разоблачив себя, что он знает подлинную сумму этих долгов. Эдуардо подозревал, что это испугает ее еще больше. Он знал подлинную причину, почему Филадельфия хотела уехать от него. Она хотела бежать, потому что ее влекло к нему, и не могла больше скрывать это.

Бедная, испуганная Филадельфия. Какой осторожной она стала в его обществе, боится посмотреть ему в глаза, когда они разговаривают, отказывается принять его руку во время прогулок. Он ничего не говорил ей об этом. Зато он деликатно напомнил ей, что она согласилась помочь ему продать три комплекта драгоценностей, и дело чести выполнить свои обязательства. Ее вынужденное согласие на данный момент устраивало его. Она не знала, что у него нет ни малейшего намерения позволить ей уехать от него, каковы бы ни были у нее на то причины. Филадельфия прикрыла веки, чтобы полуденное солнце не било ей в глаза, но, когда его пальцы углубились в волосы, они раскрылись от удивления.

— Что вы делаете?

— Распутываю ваши запутанные кудри.

Она не знала, что еще он может сделать, но была уверена: что бы он ни делал, за этим скрывается какая-то тайная причина.

— Я прекрасно могу сама расчесать свои волосы.

— И лишу себя такого удовольствия? — тихо спросил он. — О чем только не мечтает мужчина, расчесывая прекрасные женские волосы?

— А вам приходилось расчесывать многим женщинам волосы?

— Тысячам! Я весьма опытная дамская горничная.

Филадельфия напряглась.

— В моих глазах это вас не так уж хорошо рекомендует. Это звучит не по-джентльменски и, как бы вам сказать, вульгарно.

Он остановил свою руку, а она посмотрела на него и увидела морщину, пересекавшую его широкий лоб.

— У страха, который вы испытываете при виде меня, есть какие-то основания? Что я сделал такого, что вы боитесь меня? Акбара вы не боялись с первого дня. Почему же вы, сеньорита, бросаете двусмысленные обвинения в мой адрес при первой же возможности.

«Смотреть на него, лежа навзничь, — невыгодная позиция», — подумала она, испытывая совершенно новые ощущения. Филадельфия знала, что, если он сейчас наклонится и поцелует ее, она не станет возражать. Одна уже мысль о его близости вызывала в ней страстное желание, смущавшее ее.

— Я не знаю, что вы имеете в виду. Поторопитесь и кончайте прежде, чем я поджарюсь на солнце.

Он завел руку за спину и достал маленький японский зонтик, сделанный из бамбука и промасленной бумаги.

— Я постараюсь позаботиться о вашем удобстве. Доверьтесь мне.

Он продолжал расчесывать ее волосы, а она открыла зонтик и держала его так, чтобы он затенял ее лицо. Только после этого она взглянула на него, и его вид отнюдь не успокоил ее. Доверять ему? Она даже сама себе не доверяла, когда он был рядом. И у нее для этого были весьма серьезные причины.

Как она может сказать ему, что ее недоверие рождается потому, что свет и тени бесстыдно играют на его прекрасном лице. Кажется, что его губы окрашены красным вином. Черные брови изгибаются, как у женщины. Запах его одеколона заставляет ее грудь вздыматься. Солнце нагревает его лицо и шею, и она знает, что этот запах, который она вдыхает, идет от его кожи. Филадельфия закрывает глаза, защищаясь от чувственности, которую она ощущает в присутствии Эдуардо Тавареса.

Понимая, что она чувствует, Эдуардо продолжал свои действия. Это было только первое наступление, предназначенное сломить ее оборону. Терпение. В этом все дело. Вскоре она будет чувствовать себя с ним так же хорошо, как бывало раньше. Тогда он обучит ее науке любви, и она будет тянуть к нему свой рот для поцелуя, как тянула его Генри — будь он проклят! — Уортону.

Он присел на пятки и вынул из корзинки склянку, содержимое которой известно только проституткам высшего класса в Рио-де-Жанейро. Он однажды держал пари с Тайроном, является ли новая и необыкновенно дорогая девушка натуральной блондинкой. Когда все обычные средства были перепробованы и кошельки у них сильно полегчали, Тайрон объявил себя победителем, поскольку он утверждал, что девица свои волосы не красит. Эдуардо улыбнулся, припомнив этот один из немногих случаев, когда он одерживал верх над Тайроном. Это отняло у него целую неделю и стоило в несколько раз больше, чем была ставка пари, чтобы завоевать доверие той женщины и выведать ее секрет. В конце концов он уговорил ее разрешить ему помочь ей наложить эту смесь на самые интимные места ее тела. Потом он продемонстрировал Тайрону действие этой смеси на парике.

Эдуардо открыл склянку и начал осторожно размешивать ее содержимое. В воздухе запахло лимоном, острым запахом перекиси водорода, солодом пивоварни и серой. Если бы он раньше не видел результатов, он никогда не решился бы накладывать на ее волосы это вонючее зелье, пусть и разбавленное наполовину водой. Он обмакнул щетку в состав и начал уже расчесывать ее волосы, когда вдруг изменил свое намерение.

Едкий запах ударил в ноздри Филадельфии, она зажала нос и опустила зонтик.

— Что за отвратительный запах?

— Волшебство, — ответил он. — Потерпите, и результаты порадуют вас.

— Не морочьте мне голову! — резко сказала она и отложила зонтик. — За вашими шутками обычно следуют какие-нибудь гадости, жертвой которых оказываюсь я.

— Я клянусь вам, что не причиню вам никакого вреда.

— Меня ваши слова не очень успокаивают. Этот запах будет сопровождать меня? Вы не накладываете эту гадость на мои волосы?

Эдуардо уронил щетку и схватил ее за плечи, когда она начала приподниматься.

— Не двигайтесь, не то вы испортите мою работу.

— Вы наложили эту гадость на мои волосы? — с возмущением закричала она. — Я хочу, чтобы вы ее убрали. Немедленно!

— Пятнадцать минут, и все будет кончено. — Он стоял на коленях рядом с ней, прижимая руками ее плечи. Он посмотрел на нее, и смех перекосил его рот. — Зато речные мошки не будут вас беспокоить, пока действует это снадобье.

Она кинула на него убийственный взгляд.

— Отпустите меня немедленно, сеньор!

Под ее взглядом он ослабил свою хватку.

— Когда вы вот так смотрите на меня, я не могу придумать ничего другого, как только крепче прижать вас к себе.

Он увидел, как у нее от страха расширились глаза, и медленно отпустил ее, но руки у него были наготове на тот случай, если она вновь попытается встать. Он наложил свою смесь только на часть ее волос, но сейчас подумал, что правильнее будет временно отступить. В любом случае, чтобы закончить эту процедуру, потребуется несколько сеансов.

— Я готов заключить с вами сделку. Если вы останетесь пятнадцать минут лежать тихо, как мышка, я пальцем вас не трону.

Она дотронулась до своих влажных волос.

— Вы клянетесь, что не испортили меня?

Эдуардо быстро взглянул на нее и встал, избегая ее взгляда.

— Пятнадцать минут, и после этого вы можете пойти и вымыть голову.

Филадельфия следила, как он собрал свои вещи и пошел прочь, не ожидая никакого обещания от нее. Когда он скрылся из виду, она пристроила зонтик так, чтобы солнце не палило ей в глаза. Пятнадцать минут не такой уж долгий срок, и, кроме того, Филадельфия почувствовала сонливость. Она останется здесь потому, что ей так хочется, а не потому, что он приказал.

Филадельфия проснулась от щекочущего ощущения — зеленоватая бабочка ползала по ее носу. Она деликатно сняла ее пальцем, и та взлетела, словно подхваченная ветерком.

Филадельфия села, чтобы проследить ее полет к цветам сада, и улыбнулась красоте этого дня. Она закинула руки за голову, чтобы сложить свои развевающиеся кудри, и обнаружила, что они совершенно сухие. Не задумываясь над этим, она скрутила волосы в узел и закрепила на затылке. Противный запах почти улетучился. Она понятия не имела, что он наложил на ее голову, но с нее достаточно. Как только она отмоет свои волосы, сообщит ему о своем решении. Филадельфия встала с одеяла, свернула его и удивилась, заметив выгоревшие полосы, которых раньше не видела. Она предположила, что это сотворили солнечные лучи. Ей казалось, что она проспала больше пятнадцати минут. Сколько именно она спала, Филадельфия не могла определить, уже хотелось есть, и это был намек на то, что приближается время ленча. Она должна поторапливаться и успеть вымыть голову, если хочет сесть за стол вместе с ним.

Она пересекла лужайку, думая, что прелесть летнего дня на природе в том, как свежий воздух и солнце обостряют все чувства. Она предвкушала ленч с Эдуардо Таваресом и поспешила, чтобы не опаздывать.

Эдуардо терпеливо ждал, сидя во главе стола, свою компаньонку по ленчу. Она передала, что присоединится к нему, хотя и с некоторым опозданием. Он надеялся, что Филадельфия осталась довольна результатами его работы. Еще несколько процедур, и он уверен, что она будет выглядеть самой натуральной блондинкой.

Он даже продумал роли, которые они будут разыгрывать в Саратоге, но еще не был готов поделиться с ней своими планами. Если с начала июня и по конец июля Саратога заполнена мамами с детьми, то август — это тот месяц, который Эдуардо выбрал для поездки туда. В этот месяц курорт пустеет от тысяч семей и наполняется новым контингентом: людьми, которые приезжают играть на скачках и в карты, людьми с набитыми карманами, горящими желанием промотать нажитое.

Эдуардо нетерпеливо постукивал пальцами по белой скатерти, гадая, понадобится ли вообще эта поездка в Саратогу. Он надеялся, что нет. Он был полон решимости и надежды, что Филадельфия научится любить его за те дни, которые они проведут в этом идиллическом уголке у реки. Если это произойдет, дальнейший маскарад не понадобится. Если раньше честь удерживала его от активных домогательств, то теперь эти сомнения оказались отброшенными. Расследование, которое она начала в отношении Ланкастера, — достаточное доказательство того, что она не откажется от своей веры в невиновность ее отца, если обстоятельства не переубедят ее. Эдуардо хотел ее и должен овладеть ею. Он был уверен, что она реагирует на него. Всеми доступными ему способами соблазнения он превратит эту привязанность в страсть раньше, чем они оба обезумеют, — или правда разведет их в разные стороны.

Жалобный крик из холла заставил его вскочить. В следующее мгновение в столовую ворвалась Филадельфия. Ее пошатывало, волосы в беспорядке падали на плечи, и она стонала, словно от смертельной боли. В одной руке она держала щетку, в другой зеркало. Она бросилась на него с кулаками.

— Посмотрите на меня! Посмотрите, что вы сделали со мной!

Эдуардо задохнулся от изумления. Часть ее волос стала почти белой, в то время как остальные остались золотистого цвета. Он вновь вздохнул, на этот раз, чтобы скрыть удовлетворение, проявить которое, он знал, было бы неуместно.

— Вы, сеньорита, не следовали моим инструкциям. Я отчетливо помню, что сказал вам выждать пятнадцать минут до мытья головы. Не больше.

Филадельфия оскалила зубы в совсем не женской гримасе.

— Вы не предупредили меня, какая беда случится, если я этого не сделаю! Вы погубили меня!

— Почему? — Он отвернулся, потому что его душил смех. — Я вижу некоторый ущерб, но это дело временное. Я думаю, что вы выглядите… несколько необычно. Впечатление… о да! Это мне напоминает о…

— О полосах! — закричала она. — Полосы! Я выгляжу как зебра!

Тут Эдуардо не мог уже больше сдерживаться и расхохотался с такой силой, что задребезжали фарфоровые чашки.

Филадельфия уставилась на него так, словно он воплощал собой круги ада. Он смеялся над ее унижением.

Эдуардо отвернулся, смутившись своим, как у школьника, чувством юмора. Это было непростительно. Она имеет право злиться. Он тоже злится на себя. Когда приступ смеха миновал, он обернулся к ней, чтобы попросить прощения.

Вначале он не понял, что ее дрожь — это следствие слез, не видных ему за пеленой волос. Но она уже рыдала громко и безутешно, как ребенок. Она проронила всего две слезинки, когда потеряла Генри Уортона, и ни одной, когда помогала продавать с молотка свой дом и все его содержимое. Мой Бог! Оказывается, женщины относятся к своим волосам гораздо серьезнее, чем он предполагал.

Он стал медленно приближаться к ней, будучи неуверенным, не швырнет ли она в него зеркалом. Однако она этого не сделала, и, когда он осторожно обнял ее одной рукой за талию, она прислонилась к нему в полном изнеможении.

Он дотянулся до стула у обеденного стола, пододвинул его, сел и посадил ее к себе на колени. Филадельфия все еще продолжала рыдать, словно ее сердце разбили вдребезги.

Он погладил ее ладонью по щеке и прижался подбородком к ее лбу.

— Милая, не плачьте. Ваши слезы разбивают мне сердце. Маленькая моя, ну, пожалуйста.

Ему не стало хватать английских слов, и он перешел на португальский, шепча ей на этом непонятном ей языке всякие ласковые слова и целуя ее волосы.

Начав рыдать, Филадельфия поняла, что не знает, как остановить слезы. Она ужасно рассердилась, когда поняла, что с ней случилось. Теперь она не могла прекратить этот поток и мотала головой, когда у нее началась икота. Тогда он взял ее за подбородок и приподнял голову, и она была благодарна ему, что икота прекратилась.

Эдуардо провел губами по ее лбу, испытывая наслаждение от этого прикосновения.

— Тихо, милая, это временная проблема. Я разрешу ее завтра. — Он еще выше приподнял ее голову, пока не смог заглянуть в ее испуганные глаза. — Еще одна или две такие процедуры, и никто никогда не узнает о сегодняшнем несчастье.

Филадельфия несколько раз укусила себя за губу, чтобы прекратить дрожь.

— Я… я выгляжу как уличная кошка!

Ему же казалось, что Филадельфия скорее напоминает горностая, когда он линяет, но подумал, что вряд ли ей понравится такое сравнение.

— А я люблю кошек, — сказал он, нежно лаская ее волосы, волной лежащие на его руке.

— Я… хочу… вы…

Она не договорила то, что собиралась сказать, и Эдуардо подумал, что так и должно быть. Дамы ее породы никогда не выражаются таким образом, а у него было четкое ощущение, что все, что она намерена сказать, для нее впервые.

— Это все не так сложно, — бормотал он, взволнованный тем, что держит в руках это теплое мягкое женское тело. — А теперь, может, вернемся к ленчу?

Она отрицательно мотнула головой. Филадельфия обнаружила, что утратить самообладание ужасно, но вернуть его еще труднее.

— Я лучше пойду полежу.

— Надеюсь, не на солнце.

Она встала с его колен со всем достоинством, на какое была способна, и, встряхнув головой, отбросила волосы за спину.

— Я так полагаю, что для нашего следующего путешествия я буду блондинкой?

Он кивнул, не доверяя собственному голосу.

— И я думаю, что, предпринимая этот эксперимент, вы имели в виду определенный метод?

Он снова кивнул.

— Тогда я предлагаю, чтобы вы давали мне более точные указания, не то я могу остаться вообще лысой.

Она повернулась и вышла из комнаты.

Эдуардо довольно долго рассматривал свои колени. Она сидела на них, он еще ощущал тяжесть ее тела. Нехорошо так думать, но он жалел, что она не плакала дольше. Тогда он мог бы перенести свои поцелуи с ее лба и волос на губы.

О женщины!

Переодевшись, чтобы отойти ко сну, Филадельфия смотрела из окна, как садилось солнце. После той сцены, которую она закатила за ленчем, Филадельфия не хотела видеть Эдуардо. К утру она будет чувствовать себя иначе. Во всяком случае, она на это надеялась. Кроме того, ей не хотелось, чтобы кто-нибудь видел ее волосы в их нынешнем виде, даже слуги, которых он нанял. Если ему удастся превратить поражение в победу, она будет есть в столовой. До тех пор она предпочитала сумрак своей спальни.

Эти часы, которые Филадельфия проводила в одиночестве, давали ей возможность обдумать и составить собственные планы. Хотя она и не говорила об этом Эдуардо Таваресу, но решила не ехать с ним в Саратогу. Одного совместного приключения оказалось достаточно, чтобы убедить ее, что у нее нет предрасположения к жульничеству. Теперь, когда у нее завелись собственные деньги, она может заняться поисками авторов двух других писем, находящихся в ее распоряжении. Конечно, половина из четырех тысяч долларов, которые она получила от сеньора Тавареса, имеет свое назначение. Она намеревается переслать их своему адвокату в Чикаго, чтобы он оплатил долги ее отца. Потом она возместит сеньору Таваресу стоимость ее туалетов и должна сделать это хотя бы потому, что столь неожиданно покидает его. Того, что у нее останется, на какое-то время хватит, если экономно тратить.

Она подошла к двери и заперла ее на ключ. Потом взяла свою сумку, достала из нее письма и разложила их на столе.

Содержание первого письма она знала наизусть, но у нее было ощущение, что если изучать эти три письма вместе, то это может открыть ей больше, чем если будет читать их по отдельности.

Она еще раз быстро пробежала глазами письмо Ланкастера и отложила его. С особой тщательностью развернула она второе письмо и принялась изучать его. Оно было написано в угрожающем тоне — от получателя требовали помнить клятву о молчании. В нем упоминались «проклятые бразильцы» и «нервные мужчины, похожие на баб». Завершалось письмо пожеланием получателю письма выбраться из затруднительного положения без «раскапывания старых могил». Внизу была подпись: Макклод.

Филадельфия отложила это письмо с неприятным чувством. Фамилия Макклод показалась ей чуть знакомой. Она задумалась. Откуда она помнит ее? Был ли Макклод одним из деловых партнеров отца? Судя по тону письма, он не похож на человека, с которым отец мог вести дела. Но ведь она думала так и о Ланкастере. Какая связь между этими двумя письмами?

Она посмотрела на дату письма — 7 июня 1874 года. Оно было написано больше года назад. Она вновь заглянула в письмо Ланкастера. Оно датировано 14 апреля 1874 года. В апреле прошлого года Ланкастер был еще жив. Письмо Макклода написано в июне того же года. Не была ли смерть Ланкастера тем «недавним несчастьем», о котором упоминает Макклод? У Филадельфии по спине пробежали мурашки.

Если бы она поговорила с Генри Уортоном чуть раньше, она могла бы узнать, когда и как умер Ланкастер. Люди умирают каждый день от естественных причин: болезней, несчастных случаев, пожаров — от множества ординарных причин. Нет никаких оснований предполагать, что Ланкастер был убит. Эдуардо Таварес говорил, что читал о скандале, сопровождавшем смерть Ланкастера. Стоит ли спрашивать его об этом, когда в письме Макклода упоминаются «проклятые бразильцы»? Могла ли существовать какая-то связь между Макклодом и Таваресом?

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Нет, конечно нет. Это все ее фантазии. Если она не будет держать себя в руках, то скоро начнет шарахаться от теней и путаться призраков. Она не должна подозревать в заговоре каждого встречного. И все-таки, почему упоминается Бразилия? Филадельфия не припоминала, чтобы отец когда-либо говорил об этой стране. Хотя однажды он отказался от драгоценного камня, привезенного из Рио-де-Жанейро.

Ее сердце сильно забилось. Вот оно! Она была маленькой девочкой, лет пяти, не больше, и это был единственный раз, когда она видела Макклода. Он приезжал на Рождество к ее отцу. Филадельфия припомнила его громогласный смех, какого никогда не слыхивал их тихий благопристойный дом. Она вспомнила также, что он привез ей конфеты, и мятные леденцы, и куклу, одетую в платье из шотландки. Но самое главное, она вдруг припомнила, как отреагировал отец на подарок, который привез ему Макклод. Она едва успела рассмотреть этот небесно-голубой камень, такой большой, чуть ли не с ладонь. Отец отшатнулся от него, словно он мог взорваться, и с ругательствами, которые она никогда раньше не слышала из его уст, выпроводил ее из комнаты. На следующее утро Макклод уехал, исчезли и его подарки ей. Как она могла забыть это? Она целыми днями оплакивала утрату куклы в платье из шотландки.

Она осторожно взяла в руки третье письмо. На конверте не было почтовой марки, а датировано оно было днем смерти ее отца. Самое загадочное заключалось в том, что в нем ничего не было, кроме незнакомой ей цитаты:

«Это самое тяжкое наказание, когда невиновный человек оправдан, если он сам себя судит. Сельва укрывает две могилы и оскверненный алтарь. Возмездие совершается. Ты не будешь иметь покоя, пока не превратишься в пепел».

Филадельфия скомкала это письмо, ошеломленная и обалдевшая. Она совсем забыла об этом письме, выбросила его из памяти, но сейчас испытала боль и шок от него, как тогда, когда увидела его. Ее отец лишил себя жизни, сжимая в руке эти письма. Была ли эта неподписанная угроза причиной его самоубийства? Он хотел, чтобы эти письма были найдены, в этом она была уверена. Но кто должен был обнаружить их? Предназначались ли они ей? Хотел ли он таким образом дать ей ключ к поискам людей, погубивших его, или это было указание на большой грех, перенести который он оказался не в силах? Этого она и испугалась, когда решила спрятать письма раньше, чем появилась полиция.

Нет! Она встала. Думать так — означает допускать возможность того, что ее отец совершил что-то плохое, что-то столь ужасное, что предпочел покончить жизнь самоубийством, только бы не видеть перед собой этот призрак. Филадельфия не могла в это поверить. Есть другое объяснение. Должно быть.

Возможно, если она поедет в Новый Орлеан и найдет Макклода, то отыщет ответы. Но что она может сказать человеку, который предупреждал ее отца «не раскапывать старые могилы»?

Если бы только она могла доверить правду Эдуардо Таваресу. Но как она может решиться на это, когда и в третьем письме упоминается Бразилия? Совпадение ли это? Возможно. Пока ничего из того, что он говорил или делал, не указывает…

Постепенно до ее слуха дошли звуки гитары. Они доносились с террасы. Она подошла к окну. Кто это играл? Кто-нибудь из слуг, нанятых для обслуживания в доме?

Мелодия была быстрой и живой. Это была песня освобожденной радости, бросающая вызов всему степенному, мрачному, добродетельному.

Она высунулась из окна, как раз когда к музыке присоединился голос. Слова были на иностранном языке, баритон, исполнявший песню, сильным.

Эдуардо Таварес сидел на балюстраде под ее окном, одна его нога упиралась о землю, гитара лежала на колене второй, согнутой ноги. Его пальцы легко касались струн, демонстрируя наработанное годами мастерство.

Филадельфия, пораженная, оперлась на подоконник. Когда песня была допета до конца, она услышала, как он перевел дыхание и засмеялся, и этот смех она ощутила, как ласку.

Он снова заиграл. На этот раз это была медленная мелодия, доходящая до нее в вечерней полутьме, заманивающая ее самыми прекрасными звуками, какие она когда-либо слышала.

Звуки струн разносились в ночи, и Филадельфия чувствовала, как она тонет в этой мелодии, как будто он знает, что она стоит у окна и завороженно слушает его.

Когда мелодия замерла, она перевела дыхание, боясь, что не сможет без помощи его музыки вновь вздохнуть. Еще какое-то мгновение она не двигалась, ожидая, что он начнет снова играть. Опасаясь, что он вообще перестал играть и петь, она выскочила из комнаты и побежала вниз на террасу.

11

Когда Филадельфия добежала до первого этажа, то поняла, что в доме звуки гитары еле слышны, но и этого было достаточно. Как охотник за сокровищами идет по карте, так она шла на звон гитары и оказалась в освещенной библиотеке. Здесь она увидела открытую стеклянную двустворчатую дверь. Мелодия гитары звучала так прекрасно, что Филадельфия ощутила странный горячий комок в горле. Ей не хотелось мешать Эдуардо, но она не могла удержаться от того, чтобы тихонько подойти и остановиться в каком-нибудь футе от двери.

Он сидел на балюстраде, как раз там, где кончался свет от лампы, четкий силуэт в белой рубашке с открытым воротом, открывающим темную сильную шею. Она вспомнила, как, увидев его в первый раз, подумала, что он обладает необычной, экзотической, неотразимой мужской красотой, которая запала бы ей в память, даже если бы она не встретила его больше.

С того момента, как он вошел в ее жизнь, Филадельфия отбросила прочь доводы разума, приличия и здравого смысла, но не разрешала себе задумываться, почему. Это не имело никакого отношения к драгоценностям, или к долгам ее отца, или к фарсу, позволившему ей забыть на какое-то время, что она одна во всем мире. Она не последовала бы за ним из любопытства или потому, что ничего лучшего не видела. Филадельфия знала, что пошла за ним по той же причине, по которой стоит сейчас здесь. Она пришла на зов его серенады, ибо хотела быть с ним.

— Это вы, милая? Входите и присоединяйтесь ко мне.

Звук его голоса удивил ее, но потом сообразила, что, хотя она не осмелилась переступить порог, это сделала ее тень. Собрав все свое мужество, она шагнула на веранду.

Не переставая играть, он сказал:

— Я думал, вы спите. Я разбудил вас своими неловкими попытками изобразить музыку, и вы вышли, чтобы запустить в меня старой туфлей?

Она против своей воли улыбнулась. Он знал, что играет превосходно, но ему, как маленькому мальчику, хотелось, чтобы сказала это она.

— Вы играете замечательно, сеньор.

— Вы действительно так считаете? — Улыбка сверкнула на его смуглом лице. — Я учился музыке в Лиссабоне.

— В Лиссабоне? Вы учились музыке?

Его пальцы замерли над струнами гитары.

— Почему это вас так поразило?

— Совсем нет, — уклонилась она от ответа, хотя, по правде говоря, действительно изумилась. — Учатся музыке обычно женщины, вот и все.

— О да. В Америке женщины учатся играть на арфе или на рояле, а мужчины учатся стрелять, ездить верхом и играть в карты. В моей стране мужчины учатся и тому, и другому. Но мы ведь отсталый народ, не так ли?

— Я не хотела вас оскорбить.

— Я воспринял ваше замечание как проявление незнания, сеньорита.

Его ответ обидел ее, но она решила не возражать. Совершенно очевидно, что она оскорбила его. Филадельфия с неохотой повернулась, чтобы уйти.

— Куда вы? Ночь так хороша, и ваше общество тоже прекрасно.

— Я не хотела мешать вам, а только хотела сказать, что мне нравится ваша игра.

— Тогда оставайтесь, и я буду играть для вас. Хотите?

— Хочу, очень!

Как ребенок, которому после выговора предложили конфетку, она радостно улыбнулась.

Он показал жестом, чтобы она села рядом с ним на балюстраде. Она нашла себе место в нескольких футах от него и вскарабкалась на крашеные деревянные перила.

Он заиграл, как объяснил ей, бразильскую народную песню. Ей понравился ее ритм. Когда он оборвал мелодию, Филадельфия спросила:

— У этой песни есть слова?

Он кивнул и запел.

Как только он начал петь, она поняла, что он не стыдится своего голоса. Эдуардо пел в полную силу. Когда он смотрел на нее своими черными глазами, поблескивавшими в полутьме, у нее сложилось впечатление, что песня, которую он поет по-португальски, если бы она ее понимала, заставили бы ее покраснеть.

Когда Эдуардо допел, он соскользнул с балюстрады и повернулся к ней.

— Потанцуйте для меня, сеньорита.

Филадельфия, смущенная, качнула головой.

— Я не знаю как.

— Конечно знаете. Всякая женщина знает. Когда я был ребенком, женщины в моей деревне любили танцевать. Они никогда не чувствовали себя слишком молодыми или слишком старыми, слишком толстыми или слишком уродливыми, чтобы не танцевать. Каждая становилась прекрасной, когда танцевала, и каждая знала это. Я покажу вам как.

Он заиграл новую мелодию, отстукивая ногой ритм.

— Это совсем просто. Делайте то, что и я.

Она следила за ним, застенчивость удерживала ее, хотя ритм танца захватывал. Неожиданно гитара смолкла, когда он прижал ладонь к струнам.

— Нет, нет, не останавливайтесь!

— Раз звучит музыка, должны быть танцы! — отозвался он строгим голосом школьного учителя.

— Хорошо, — согласилась она без особой охоты и соскользнула с перил. — Но я предупреждаю вас, что не очень сильна в этом деле. Думаю одно, а ноги делают другое.

— Тогда не думайте, сеньорита, а только чувствуйте. — Он начал медленную, соблазнительно сладкую мелодию. — Чувствуйте музыку ногами, сердцем, душой.

Он приблизился к ней, и Филадельфия знала, что он не позволит ей избежать вызова в его глазах, его смеха, и она сама этого не хотела. Филадельфия не могла сопротивляться желанию танцевать с этим мужчиной под его музыку.

Застенчивость мешала ей двигаться так, как он ей показывал. Его глаза смотрели на нее, эти огромные черные глаза, которые видели все и даже больше.

— Закройте глаза, милая. Закройте глаза и вслушивайтесь, вслушивайтесь, пока ваши ноги не ощутят потребности двигаться.

Филадельфия послушно закрыла глаза, смущенная, но взволнованная этой идеей — ощущать только музыку.

Он продолжал играть, она старательно прислушивалась, ожидая ощущения, о котором он говорил, но оно не приходило. Вместо этого ее начали одолевать мысли. Филадельфия подумала, что стоит в ночном халатике на темной террасе с мужчиной, хотя должна лежать в постели. Она подумала, что, если бы его музыка не была такой чарующей, она не стояла бы здесь, чувствуя себя глупой и неуклюжей. Его пальцы легонько тронули струны, и они, казалось, коснулись ее подола, словно ветерок с реки. Она сделала несколько неуверенных шагов, стараясь попасть в ритм его музыки.

Эдуардо наблюдал ее первые шаги со сладостным чувством одержанной победы. «Да, — думал он, — все правильно».

— Двигайтесь так, как вам хочется, милая. Ваши ноги чувствуют музыку. Вам не нужно смотреть на них, чтобы знать, что они делают то, что нужно.

— А теперь почувствуйте музыку руками, — мягко сказал он из темноты. — Не бойтесь поднять их. Ощутите музыку всем телом, милая.

Филадельфия улыбнулась, закрыв глаза от наслаждения. Она начала кружиться в темпе музыки, его музыки, наполняющей весь воздух вокруг.

Взяв последний аккорд, Эдуардо подошел к ней, надеясь, что не испугает ее, но уверенный, что сделает кое-что еще. Филадельфия замерла перед ним с закрытыми глазами и затаенной улыбкой на устах. Эдуардо дотянулся и быстро вынул шпильку из ее волос, распустив этот уродливый узел на затылке.

Озадаченная, Филадельфия открыла глаза и встретилась с его сверкающим взглядом. В это мгновение она подумала, что он поцелует ее, надеялась на это, однако его губы сложились в улыбку. Потом он сказал по-португальски:

— Вы женщина. Вы знаете, как танцевать.

Хотя она не поняла его слов, но услышала в них, что ему нравится, как она танцует, и это вселило в нее уверенность.

Эдуардо, решивший не торопить события, отступил на шаг и заиграл новую мелодию.

— Потанцуем, сеньорита? — спросил он с легким поклоном.

Он выполнил несложное па и кивнул ей, предлагая повторить его за ним, что она и сделала, оступившись всего один раз. Когда же он одобрительно улыбнулся ей, она почувствовала себя так, словно он сделал ей подарок более ценный, чем жемчуга. Он продолжал танец, и она старалась подражать ему, поворачиваясь, когда он поворачивался, отстукивая своими мягкими ночными туфельками в такт его каблукам.

Когда он отодвинулся в танце от нее, она бросила любопытствующий взгляд на его фигуру. Она никогда не видела, чтобы мужчина двигался так, как он, с такой грацией.

Не в силах отвести глаза, она смотрела, пораженная, как двигаются его бедра вместе с гитарой, которую он держал в руках, как женщину. Когда он вновь и вновь ударял по струнам и отбивал ритм танца по деке гитары, в ее чреслах вспыхнула раскаленная точка, какой она никак не ожидала. Не осознавая, что она делает, Филадельфия начала двигать бедрами в ритм с ним, словно ее тело понимало, что его сокровенный ритм оказывается не только частью танца, но обращен к ней и требует отклика.

Он обернулся к ней, уловив ее взгляд, исполненный удивления и обожания. Ее лицо вспыхнуло румянцем.

Но он уже рассмеялся, сказав:

— Как быстро вы освоили ритмы моей родины, милая. Возможно, я когда-нибудь свезу вас туда. Однако сейчас мы ограничимся музыкой и танцами.

Он продолжал играть, а Филадельфия снова закрыла глаза, разрешив себе ощутить в ритме музыки то, что она не хотела видеть. Прикрыв веки, она ощущала прикосновение его бедер и тепло, ласкающее кончики ее нервов.

Потрясенная этим новым постижением собственного тела, она открыла глаза. Эдуардо улыбался ей, чувственная линия его рта говорила больше любых слов. В другое время и в ином месте она устыдилась бы этого ощущения. Но была ночь, и они были одни, и пурпурное небо укрывало их так, что никто не мог видеть, или осуждать, или даже завидовать. Филадельфия вновь начала танцевать.

Он играл, и одна мелодия перетекала в другую, в третью, и с каждой новой мелодией он предлагал ей новый соблазн, от которого невозможно было отказаться. Она кружилась и кружилась, пока капельки пота не выступили у нее на лбу, скопились в ложбинке груди, оросили сокровенное место между бедрами, а он все не отпускал ее. Ускоряя темп, Эдуардо отстукивал ритм пальцами по деке гитары. Его каблуки вторили этому ритму.

Она, не думая, сбросила с себя ночной халатик и вздохнула от удовольствия, когда ветерок освежил разгоряченную кожу ее рук, плеч и груди, потом подхватила полы халата и приподняла их так, что они закружились вихрем вокруг ее колен.

— Красиво, — одобрительно пробормотал он при виде прекрасных колен и округлых икр.

Когда он замедлил темп и заиграл танго, она уже больше не смотрела на его пальцы, трогающие струны гитары. Она их чувствовала на своем теле. Они ласкали ее грудь, живот, бедра. Филадельфия двигалась, подчиняясь его воле, темп его музыки становился опасным и соблазнительным. Когда же он запел, она почувствовала, как ее охватила лихорадка, не знающая иного облегчения, как только страстного желания слиться с ним.

Эдуардо наблюдал за ней, чувствуя, как разгорается в ней страсть. Глаза ее блестели, губы приоткрылись в учащенном дыхании, кожа горела, волосы, спадающие на плечи, взлетали и сверкали в лунном свете. Она была уже не Филадельфия Хант, молодая светская женщина, показывающаяся в прелестных туалетах с букетиком фиалок в волосах. Она была просто молодой женщиной, танцующей под звездами в ночных туфлях и ночном халате, и никогда она не выглядела в его глазах такой прекрасной.

Он осознал, что любит ее, полюбил с того момента, как впервые увидел ее, и что не в силах отрицать это. Такая мысль испугала его. «Ибо, — думал он, — когда человек смотрит на горячо любимое существо, разве не слышит он тихий шепот смерти?»

Лови момент, подсказывал ему инстинкт. Завтра может оказаться поздно.

Последние звуки гитары смолкли, и он отложил ее в сторону. Филадельфия остановилась, и он схватил ее.

— Ты прекрасна, и твой мужчина знает это, — прошептал он на своем родном языке. — Он любит смотреть, как ты танцуешь.

— Что вы сказали? — спросила она, с трудом переводя дыхание, сердце ее все еще стучало в такт последних аккордов гитары.

Он тихо засмеялся, слегка смущенный тем, что ищет убежище в португальском языке, когда надо прямо сказать ей о своих чувствах.

— Что я люблю смотреть, как вы танцуете. Вам приятно слышать это?

Она прочла в его глазах смысл того, что он говорил, и смело сказал:

— Да.

— Тогда потанцуйте со мной, милая, и мы создадим нашу собственную музыку.

Одно гибкое движение, и его бедро уперлось в ее бедро, и он держал ее, как до этого держал гитару. Но теперь его руки обнимали ее. Его умные руки, которые так умело перебирали струны и извлекали из них прекрасную музыку, теперь легли на изгиб ее талии, ее кожу отделяла от его пальцев только тонкая ткань ее ночной рубашки. Она пыталась попасть в его ритм, но он держал ее так близко, что с каждым движением ее ноги прижимались к его ногам. Она смутилась и нечаянно наступила ему на ногу.

Он остановился, его взгляд ласкал ее.

— Вы все еще боитесь меня, милая?

Наступило молчание, когда они только смотрели друг на друга, и она прекрасно понимала, о чем он на самом деле спрашивает ее.

— Да нет, немного.

— Это правильно. Невинность должна быть осторожной. Но вы ведь знаете, что я не причиню вам вреда?

Даже при том, что он держал ее в своих объятиях и его сильное тело подчиняло ее мягкую плоть, Филадельфия знала, что он действительно не причинит ей вреда. Она подумала о мнении миссии Ормстед, что влюблена в него. Неужели это возможно? Возможно ли полюбить незнакомца, ощутить радость от подчинения этой силе и радоваться своей капитуляции? Да.

Он снова стал танцевать, прижав ее голову в углубление между своей шеей и плечом, снова положил руку ей на талию, прижимая ее к себе и вынуждая двигаться в его медленном ритме.

Она закрыла глаза, не для того, чтобы отгородиться, а для того, чтобы лучше улавливать множество ощущений, возникающих в ее теле. Его кожа, прикасающаяся к ее щеке, была теплой и влажной, от него пахло смесью прекрасного экзотического масла и его тела. Филадельфия слышала частое биение его сердца, и это ее несколько пугало. Никогда со времен детства она не ощущала никого так близко и не слышала неумолимого стука его присутствия рядом. Его чистое и легкое дыхание касалось ее лица. Каждое его прикосновение заставляло напрягаться ее тело, ее груди, живот, бедра. Ее тело стало центром ее мира.

Она обняла руками его плечи, чувствуя, как рушатся в ее сознании все преграды. «Пусть все произойдет, — думала она, — только бы он оставался со мной».

Он неожиданно резко отступил, притянув ее к себе еще теснее, и сильно прижал свое колено к ее коленям. Она задохнулась, когда ее ноги раздвинулись и его бедро прижалось к центру ее вожделения. Эдуардо повернул ее и прижал спиной к балюстраде, потом поднял ее лицо, и его губы нашли ее рот.

Филадельфия ощущала музыку на его губах, обнимая его за шею. Его шея под ее руками напряглась. Его колено раздвинуло ее ноги, а его руки, лаская, опустились к ее бедрам, потом взяли ее ягодицы, словно он собирался поднять ее к себе на бедра. Он держал ее так, а она ощущала в себе тяжелые толчки крови, тревожащие, требовательные, жаждущие отклика.

Она не заметила, как он поднял ее ночную рубашку, пока не почувствовала его горячие руки на своей обнаженной талии. Она вздрогнула, понимая и в то же время не понимая, что он намерен делать. Филадельфия сдалась на милость победителя. И все-таки крохотное сомнение пробежало холодным ветерком по ее разгоряченному страстью телу.

Чувствуя каждый ее судорожный вздох, Эдуардо в тот же момент понял, что она достигла того невидимого, но совершенно реального барьера, который воздвигает каждая женщина перед своим первым падением.

Он оторвал свои губы от ее губ. Это было ее право принять или отвергнуть, и он будет уважать это право, но при этом он изнывал от желания, такого жгучего, что малейшее движение ее бедер усиливало мучительное напряжение в его брюках.

Когда его поцелуй оборвался, Филадельфия дотронулась пальцами до его щек и посмотрела на него. Его волосы растрепались, прикрыв лоб и уши. Она с удивлением обнаружила, что рот, обычно такой резко очерченный, словно размяк от ее поцелуев. Она неожиданно увидела холодное выражение его лица и остолбенела.

— Что случилось?

Он смотрел на нее без улыбки.

— Вы доверяете мне?

Инстинкт предостерег от торопливого ответа, готового сорваться с ее губ, ибо он хотел еще большего.

— Я должна доверять вам?

Он улыбнулся, чувствуя себя старым, как сам грех, и еще более распутным. Если бы Филадельфия знала это, у нее было бы более чем достаточно причин не доверять ему. С его стороны это трусость — просить ее предать самое себя.

— Разве женщина доверяет мужчине в такие моменты, милая? Вы должны спросить — доверяете ли вы себе.

Она понимала, но не хотела понимать. Он желал, чтобы она взяла на себя ответственность за то, что произойдет между ними. Но разве она может пойти на это? Ее охватило смятение. Почему он, более сильный из них двоих, не оттолкнет ее в зону безопасности или не соблазнит ее и не подтолкнет к падению. В его силах совратить ее. Она не знала таких слов, чтобы попросить его овладеть ею.

Эдуардо видел ее внутреннюю борьбу, страстно желал помочь ей перешагнуть этот барьер неопределенности, но ничего не стал делать. В ее дрожи он ощущал, насколько она жаждет отдаться ему. Но он твердо решил не соблазнять ее. Это музыка, ночь и страсть, таившаяся в них обоих, почти совратила их.

Ветерок прошуршал у нее над ухом, и она замерла, услышав в нем призрачное эхо его гитары. Потом Филадельфия поняла, что ветер коснулся струн гитары, лежавшей поодаль. Она посмотрела на него, увидела на его лице печать страсти, и страх отступил.

Эдуардо медленно выпустил ее из своих рук. Ему для этого потребовалась вся сила воли.

Она отодвинулась от его бедер, подавленное желание гнало горячую кровь по самым сокровенным уголкам ее тела. Непослушными пальцами она одернула ночную рубашку. Смущенная и ошеломленная его неожиданным отказом осуществить ее желание, Филадельфия отвернулась и спрятала лицо в ладонях.

Когда она почувствовала, как его рука легонько коснулась ее плеча, она всхлипнула, более всего на свете желая повернуться и спрятаться в его объятиях. Боясь допустить этот постыдный жест, она подхватила свой халатик и побежала в дом.

Эдуардо проклял себя, когда она исчезла. Он сам загнал себя в эту ловушку. Он знал, что она хочет услышать от него, но как он может сказать ей эти слова, когда он погубил ее отца и уверен, что поступил справедливо. Он знал о ее отце такие вещи, которые ей лучше никогда не знать. Но если он не откроет ей правду, есть ли у них надежда на будущее?

Но она так хорошо чувствовала себя в его объятиях, вся теплая, мягкая и уступчивая, охваченная сладким женским желанием. Филадельфия не стала бы сожалеть, если бы он овладел ею. Она горела желанием столь же сильно, как и он. Он почти завоевал ее своей музыкой и потом потерял из-за сомнительного понимания чести.

Он выругался и взял гитару. Потом со всей силой ударил ею по балюстраде, и гитара разлетелась вдребезги. Не скоро он вновь будет играть на гитаре, ох, не скоро.

Эдуардо повернулся в постели на спину, закинув руки за голову. Наверное, лучше, что он не заснул, ибо знал, что ждет его во сне. В некоторые ночи, вроде сегодняшней, он не мог справиться со своими снами. Он знал, почему эти сны обступают его именно сегодня. Он хотел обладать Филадельфией, и, тем не менее, позволил ей убежать, и знал, что, возможно, будет жалеть об этом до конца своих дней. Однако постепенно усталость победила, и он погрузился в далекое прошлое.

… — Оставьте моего ребенка! — кричал его отец. — Вы не должны причинять боль моему сыну!

Боль притекала к его рукам и плечам, когда Эдуардо висел, подвешенный за кисти к ветке дерева. Веревка врезалась в его кожу, и руки были уже в крови. Но еще хуже, еще больнее были жестокие беспощадные удары бичом, разрывавшие кожу на его спине. Он со стыдом слышал свои крики, раздававшиеся под зеленой листвой сельвы, будучи не в силах мужественно молчать.

Его отец говорил, что он должен быть мужественным, должен умереть, если это будет необходимо для предотвращения осквернения храма Голубой Мадонны. В свои двенадцать лет он думал, что обладает достаточным мужеством, чтобы перенести любые пытки, но никакое воображение не могло подготовить его к этой обжигающей боли, которая делала невозможным всякое сопротивление, убивала всякое мужество. Сквозь эту боль до него доносился умоляющий голос отца, сопровождающий удары бича и крики бандита.

— Говори, метис! — требовал бандит. — Где ты спрятал сокровища Голубой Мадонны?

— Я не могу! Я дал клятву!

— Тогда смотри, как умирает твой сын.

Эдуардо душили слезы. Его мать умерла! Эти люди, эти бандиты с их вычурными серебряными пряжками и шпорами, они убили ее!

— Умоляю! Пытайте меня! Мальчик ни в чем не виноват!

— Тогда спаси его! Скажи нам, где искать драгоценности? Говорят, что рубины Мадонны такого же цвета, как кровь твоего сына. Что ее изумруды величиной с куриное яйцо. А голубой топаз размером с лимон. Показывай нам дорогу!

— Я не могу. Я поклялся Благословенной Богоматерью защищать ее храм.

— Тогда смотри, правоверный, как умирает твой сын, и знай, что ты мог спасти его жизнь ценой горстки драгоценностей, которыми твоя благословенная Богоматерь не хочет поделиться!..

Эдуардо проснулся, механически растирая запястья. Когда фантомная боль утихла, он остался лежать с вытянутыми по бокам руками, полный решимости досмотреть этот сон до конца. Но теперь он не спал. Он уставился в темный потолок, пока память не вернула ему все, ибо он знал, что сможет спокойно спать только тогда, когда вспомнит все.

Он лежал на животе на соломенном матрасе под звездами среди пепла сожженного родительского дома. Его голова покоилась на коленях его тети — Мейи. Он дышал часто и неглубоко, потому что глубокий вздох причинял слишком острую боль. Тетя сказала, что он будет жить, но в ее добрых глазах он видел страх. Приходил знахарь и смазал его спину и руки настоем из лечебных трав, но поторопился уйти, иначе он сам мог стать жертвой этих дьяволов, напавших на дом Таваресов.

О происшедшем шепталась вся деревня. Все знали, что сделал его отец. Бандиты ушли, забрав священные сокровища Голубой Мадонны, которые отдал им его отец. В обмен они сохранили жизнь Эдуардо, но убили его отца.

Кое-кто говорил, что падение семьи Таваресов вызвано наговором, что кто-то, завидовавший их богатству и положению в деревне, проклял их. Другие утверждали, что Джоао Тавареса погубила гордость, что он, кому жители деревни доверили хранение сокровищ Голубой Мадонны, оказался всего лишь себялюбивым стариком, который не захотел пожертвовать своим единственным сыном.

Но Эдуардо знал, что они ошибаются. Не отец был виноват. Если бы Эдуардо был смелее, его отца не покинуло бы мужество. Вот поэтому он плакал от стыда, что он жив, в то время как его родители убиты.

В последующие несколько недель, когда все были уверены, что он не выживет, Эдуардо знал, что не умрет, знал, что причина того, что остался жив, в том, что он должен стать орудием возмездия тем, кто украл Голубую Мадонну и ее сокровища и кто убил его родителей. Он будет жить, чтобы увидеть, как свершится отмщение. На этот раз он не сдастся, какими бы страшными ни оказались пытки, которые ему придется вынести. Он не повернет назад и не оглянется, пока не отомстит им всем.

Эдуардо вздохнул с облегчением, когда память умолкла. Он выполнил клятву, данную им четырнадцать лет назад. Он выследил всех бандитов, хотя это отняло у него более трех лет, и убил их всех. Когда умирал последний из них, Эдуардо узнал от него, что похищение Голубой Мадонны было делом не случайным. Американцы, обладавшие деньгами и влиянием, готовы были щедро заплатить каждому, кто выразит готовность добыть им священные сокровища. Это они виновны в осквернении и убийствах. С этого момента он включил в эту клятву кару этим людям. Ярость вела его еще одиннадцать лет, заслоняя собой все иные соображения и человеческие эмоции.

Теперь ярость ушла. Он чувствовал себя усталым, опустошенным и до смерти одиноким. Его богатство, добытое за эти годы благодаря удаче и точному расчету, мало что для него значило. Оно служило только средством для достижения цели, средством обрести власть. То, чего он лишал себя все эти годы, обернулось нынешней болью. Любовь.

Он сел на постели, лицо его исказилось. Успокоение, в котором он так нуждался, находилось в дальнем крыле дома — успокоение, любовь и конец его одиночества. Раньше он лгал ей и самому себе. Он не мог больше оставаться вдали от нее, это было бы все равно, что остановить биение сердца. Только она может избавить его от этой боли. Она не даст ему покоя, пока он снова не увидит ее, не дотронется до нее.

Филадельфия проснулась от чувства тревоги. Это не было для нее таким уж новым ощущением. За эти недели, с тех пор как покинула свой дом в Чикаго, она часто просыпалась в незнакомых домах, не зная в точности, где она и почему. Потом постепенно память успокаивала ее. Но на этот раз тревога не отпускала. Она обострилась из-за ощущения, что она не одна.

Она села на постели, охваченная паникой.

— Кто здесь?

Филадельфия так и не поняла, то ли он зашевелился, то ли ее глаза рассмотрели его в этот момент, но она вдруг разглядела в своей комнате мужчину, стоящего у открытого окна. Он стоял, упираясь руками в створки окна. Его рубашка выбилась из брюк и висела свободно. Луна уже взошла, и в ее свете Филадельфия увидела чувственный профиль Эдуардо Тавареса.

Страсть, которую она, как ей казалось, утопила в слезах перед тем, как уснуть, неожиданно вспыхнула с той же силой. Но теперь она была уверена в том, что боль растворилась в этом желании.

Он повернулся от окна, словно зная, что рано или поздно она проснется.

— Я не мог оставаться вдали от вас.

Она вцепилась в простыню, прикрывавшую ее до талии, но не стала подтягивать ее выше.

— Вы должны быть в постели, — сказала она.

— В вашей!

Это прозвучало слишком грубо и было исполнено болезненного желания; она не стала отвечать.

Эдуардо медленно двинулся к ней. В его повадке не было ничего хищного, никакой торопливости. Он остановился около постели и какое-то мгновение смотрел на нее. В лунном свете ее лицо выглядело фарфоровой маской, единственными пятнами были кроваво-красные губы и красноватые глазные впадины. Он протянул руку, погладил по щеке и почувствовал следы высохших слез. Он хотел сделать ее счастливой, а заставляет плакать.

— Позвольте мне посидеть рядом с вами, совсем немного, — спокойно сказал он, оперся коленом о кровать, взял ее за плечи и заставил лечь на подушки. — Не бойтесь, милая. Я только хочу побыть с вами. Вы нужны мне сейчас.

Он тут же отпустил ее и сел на свою согнутую ногу. Потом разгладил складки на простыне, но так осторожно, чтобы не дотронуться до нее.

Филадельфия подумала, что в свете луны он кажется старее. Веселый мужчина, который был с ней несколько часов назад, исчез. На его красивом лице образовались скорбные складки, которых она никогда раньше не замечала, и его чувственный рот стал резче. Это поразило ее. Он испытывал боль.

Она дотянулась туда, где на белой простыне лежала его смуглая рука, и дотронулась до нее пальцем.

— Что вас тревожит?

— Старые сны.

— Может, расскажете их мне?

— Это вы мастерица рассказывать истории, милая. Расскажите мне историю, которая принесет мне покой, и тогда, возможно, я смогу заснуть.

Она не сразу ответила, и он повернул к ней сердитое лицо.

— Я слышал вас в день аукциона. Вы тогда тратили свою страсть на то, чтобы рассказывать всякие байки незнакомым людям. Почему вы отталкиваете меня?

Его голос звучал резко, и в нем слышались обвинительные нотки.

Отталкивать его? Он имеет в виду то, что она делала на террасе?

Не зная, как еще утешить его, Филадельфия снова протянула руку и стала поглаживать его кисть.

— Если у вас нет для меня историй, — сказал он, — то это, наверное, потому, что мне нет необходимости убеждать вас в чем-то. Я люблю вас.

Он произнес эти слова намеренно просто, но в ее ушах они прозвучали совсем иначе. Ей показалось, что над ее головой разверзлись небеса. Эти слова пришли раньше, чем она была к ним готова. Когда он бывал рядом с ней, чувства обнажались слишком быстро. Они хлестнули ее, как порыв сильного ветра.

— Любовь требует времени, — медленно произнесла она, отворачиваясь, чтобы скрыть выражение своего лица. — Она хрупкая, и ее нельзя торопить и быть с ней небрежным.

— Ложь! — Он произнес это тихо, но резко. — Любовь не может быть робкой и хрупкой. Она сжигает и опустошает свои жертвы. Она груба и бесцеремонна. Любовь берет вас заложником, и, если вы достаточно сильны, чтобы признать это, вы с радостью выбросите ради нее ключи от своей души!

Он нагнулся к ней.

— Я испугал вас? Я боюсь сам себя. И, тем не менее, это… желание.

Последнее слово вырвалось у него с трудом, и она увидела, как он прикрыл глаза. Он страдал, и она была тому причиной. Эта мысль ошеломила ее. Он веселый человек, блестящий мужчина с великолепной греховной улыбкой. Эдуардо был само желание, когда пел, играл на гитаре и танцевал. Он беспечно бросал драгоценности ей под ноги. Неожиданно ей стало стыдно за свою трусость. Филадельфия думала, что мучает себя, а теперь поняла, что мучает и его.

Она протянула руку и погладила его шею там, где кожа была совсем горячей. Другой рукой она коснулась его щеки, пытаясь разгладить его мучительное состояние.

— Люби меня, Эдуардо.

Она думала, что никогда не дождется ответа. Молчание становилось тягостным. Филадельфия слышала биение его сердца и с испугом подумала, не слишком ли долго она выжидала, чтобы стать храброй.

Когда же он наконец заговорил, она поразилась, насколько его голос звучал не так, как она ожидала. Он был нежен, убедителен и загадочен.

— Я люблю вас, милая. Быть может, этого недостаточно, но это то, что я могу предложить вам.

Он наклонился к ней и начал нежно целовать ее лоб, глаза, щеки и, наконец, губы.

Слезы облегчения выступили у нее на глазах, но она сдержала их, отвечая на его поцелуи, охваченная трепетом, когда он лег на нее и ощущение тяжести его тела вызвало у нее острое желание.

Эдуардо зарыл свою голову между ее шеей и плечом и ласкал губами ее сладко пахнущую кожу. Он был в высшей степени уверен в своем умении доставить ей наслаждение, но вел себя почтительно и с таким чувством благодарности, какое не испытывал никогда в жизни. Он хотел не только доставить ей наслаждение, но и жаждал вобрать частицу ее в себя, чтобы никогда уже не расставаться с ней.

Филадельфия ласкала его шею, когда он прижался к ней, и ждала. Когда он поднял голову, она нашла в себе мужество посмотреть ему в глаза и встретить его страстный взгляд. Когда он поцеловал ее, у нее перехватило дыхание. В его поцелуе чувствовался вопрос. Страх, восхитительный и острый, словно котенок, царапал ее спину. На этот раз она ответила ему честно. Она запустила пальцы в его мягкие волосы и притянула его голову, чтобы ответить на поцелуй.

Она услышала, как он застонал, и ощутила вкус темной сельвы, дикой нетронутой земли, породившей его. Он во многом оставался чужим, но к утру он станет менее чужим, и она страстно желала этого.

В его поцелуях таилось откровенное наслаждение. Каждое его прикосновение открывало в ней новые грани. Как тверды ее скулы, которые он покрывает своими поцелуями, как прекрасен изгиб ее ключицы, который он ласкает языком. Как прохладна ножа ее бедер, когда его горячая рука коснулась их, чтобы приподнять ее ночную рубашку. И как замечательно чувственны ее груди. Сначала Эдуардо едва касался их, но потом его губы прильнули к ее мягким соскам, и трепетная волна хлынула по ее животу и ниже, туда, где смыкаются ее ноги.

Потом его пальцы двинулись вслед за губами, эти умные пальцы, рождавшие такую прекрасную музыку. Теперь они легонько скользили по ее груди и животу. Она стала двигаться в ритме его касаний, испытывая жгучую потребность в этой ласке и надеясь, что она никогда не кончится. Все ее тело дрожало от желания.

Когда он взял в рот ее сосок, она тихо застонала от наслаждения, которое трудно было вынести. Филадельфия прижала рукой его голову, чтобы удержать ее там, но он передвинулся и начал ласкать губами другой сосок, пока она вся не изогнулась от ощущения сладкого страдания, смягчить которое могли только его руки или губы. Он, наверное, понял ее, потому что взял ее груди в свои ладони и приподнял их, чтобы целовать и ласкать их языком.

Она уже готова была заплакать, когда он стал опускаться ниже и покрывать жаркими поцелуями ее живот, углубление около бедер и, наконец, коснулся языком самого сокровенного места. Она не могла объяснить это новое для нее ощущение сладкого меда, разлившегося внутри нее, а только извивалась и постанывала от неутолимого желания. Когда он неожиданно поднял голову, она в панике схватила его рукой.

— Пожалуйста, не уходи!

— Спокойно, милая, — сказал он нежно. — Теперь меня он вас не оторвет ни Бог, ни дьявол.

Он сорвал с себя рубашку, и тогда она поняла, почему он встал. Его грудь в лунном свете блестела и, как она помнила, была мускулистой. Он снял ботинки, расстегнул ремень брюк, все это время не отводя от нее глаз, и потом встал перед нею. Ничто из того, что она знала в жизни, не подготовило ее к этому моменту. Его бедра в свете луны казались мраморными. И тут она увидела ту часть его тела, где сосредоточилась вся его страсть, гордо выпрямившуюся и великолепную. Она припомнила твердый пресс его бедра и начала кое-что понимать. И тогда он шагнул к ней.

Она уперлась обеими руками в его грудь, инстинктивное движение девственницы, последняя попытка преодолеть желание, но он наклонился и поцеловал ее в губы, потом одну грудь за другой и затем взял ее голову в ладони.

— Доверяйте мне.

И она уже поняла, как все просто.

— Я доверяю.

Он лег на нее, его длинное сильное тело накрыло ее, спрятав от ночи и лунного света и вообще от всего на свете. Он медленно вошел в нее, шепча нежные слова поощрения и устраняя все ее страхи ласковым потоком португальских слов, пока она не успокоилась под ним. Эдуардо проникал в нее все глубже, все выше, с каждым движением своего тела. Он находил и ласкал каждый тайничок ее сокровенного, так что она уже не знала, где кончается она и начинается он.

Потом настал момент, когда их вообще уже ничто не разделяло, когда биение крови вело их тела в примитивном танце страсти. Они вместе плыли по волнам наслаждения, пока она не заплакала в сладостном пароксизме, а он не задохнулся в конвульсии оргазма.

12

Эдуардо стоял, глядя, как бледные лучи солнца начинают освещать небо, но великолепие этого рассвета не трогало его. Он закрыл глаза. Только не сейчас! Только не после этой ночи! О, святой Боже! Как он может оставить Филадельфию после такой ночи, после того, что произошло между ними? Разбуженный непреклонным зовом естества, он выскользнул из постели Филадельфии.

Когда он вернулся, от первых лучей солнца уже порозовело небо. Какая-то причуда заставила его по дороге к постели бросить взгляд на ее письменный стол и посмотреть на письма, лежавшие там. Ревность! Он боялся, что она переписывается с Уортоном. Будь он умнее, он вернулся бы под простыни и занялся бы с Филадельфией любовью, чтобы убедиться, что Уортон не представляет из себя угрозы, а вместо этого пробежал глазами первое письмо и потом прочитал все три.

Макклод! Макклод жив!

Где-то вдалеке зазвенел колокольчик на шее у коровы, которую со всем стадом гнали на пастбище у реки. В небе цвета аметиста плыло облако. Река, темная на рассвете, как нефть, тихо несла свои воды. Начиналось новое утро, но старые долги и старые клятвы проснулись в Эдуардо Таваресе. Три человека. Три акта мести. Ланкастер. Хант. Макклод. Ускользнул только один Макклод — предполагалось, что он умер во время гражданской войны. Однако только что Эдуардо увидел доказательство того, что Макклод жив. Его письмо написано всего год назад и отправлено из Нового Орлеана. Под самым носом у Тайрона!

Эдуардо мрачно усмехнулся. Он будет первым, кто оценит эту иронию судьбы. И последним, кто простит, если Эдуардо не сообщит ему про Макклода. Он напишет Тайрону. Ему не остается ничего другого. Они связаны кровавой клятвой, более давней, чем его любовь к этой женщине.

А как быть с этой женщиной, с которой он сегодня спал? Каким образом эти письма оказались у нее? Знает ли она об убийстве тех людей? Нет, скорее всего она случайно наткнулась на них, не подозревая, какая скрыта в письмах взрывная сила, которая может погубить ее. Если Макклод узнает о существовании этих писем, доказывающих, что он жив, ее жизнь будет в опасности. Прежде всего он захочет причинить ей боль, рассказав всю правду о ее отце.

Он любит ее! И она отвечает ему любовью. Он чувствовал это в ее поцелуях, в том, как охотно Филадельфия ему отдалась. Она стеснялась и в то же время трогательно старалась доставить ему наслаждение. После того как она уснула в его объятиях, утомленная любовью, он долго еще лежал без сна, радуясь обретенному счастью. Никогда еще в своей жизни Эдуардо не испытывал такую надежду, покой и гармонию.

«Какими хрупкими оказываются мечты, — подумал он. — Как легко они разлетаются, столкнувшись с реальностью».

— Эдуардо!

Он повернулся от окна и увидел, что она проснулась. Она сидела в постели, рассвет словно туманом окутывал ее обнаженные плечи и грудь, ее волосы. Ее лицо хранило припухлость от сна, на нем было выражение вопросительное и неопределенное. Она ждала, что он ее поцелует.

Эдуардо медленно пошел к ней, желая запомнить навсегда этот момент. Если бы он мог, то повернул бы стрелки часов назад и возвратил бы темноту ночи. Он не хотел рассвета и реальности, которую приносит рассвет. Ему хотелось бы вернуть ночь, музыку и страсть, и больше всего он хотел ее — навсегда.

Он наклонился и медленно поцеловал ее и почувствовал, как стали мягкими ее губы под его губами, но когда он, лаская, коснулся ее груди, Филадельфия, неожиданно засмущавшись, натянула на себя простыню.

— Не надо, милая. Позволь мне любить тебя.

Он занимался с ней любовью медленно, стараясь довести каждый момент, каждое движение до совершенства. И когда они оба замерли в блаженстве свершения, он так крепко прижал ее к себе, что она невольно отстранилась, пытаясь высвободиться из его объятий, но он не отпускал ее. Позднее он, возможно, отпустит, но не сейчас.

Филадельфия лежала, испытывая радость от того, что она в руках Эдуардо. Он лежал вниз лицом рядом с ней, его рука лежала на ее талии, чтобы не отпускать ее даже в изнеможении после нового прилива страсти. Его бедро лежало на ее бедрах. Ощущая его колено, бесцеремонно устроившееся между ее ног, она трепетала от тяжести его тела, от его горячей силы. Ничего подобного Филадельфия не испытывала в своей жизни, этого жара в крови, жажды прикасаться к нему, прижиматься, целовать каждый дюйм его тела.

Она не находила слов, чтобы определить свои ощущения, ей не с чем было сравнивать свой опыт прошлой ночи. Он дважды занимался с ней любовью, первый раз, когда в ее венах бурлила взбудораженная его музыкой кровь, и теперь, на рассвете. Удивление собственной страстью все еще жило в ее сознании.

Первый раз все было слишком ярким, слишком лихорадочным, чтобы она могла запомнить все подробности. В его объятиях она ощущала только радость и потрясение, путающиеся в последних узах девичьей скромности и совершенно расцветшие от силы и теплоты его тела, лежавшего на ней.

На второй раз она ощутила недостаточность своего нового опыта, и это смущало ее, хотя он вроде бы ничего и не замечал.

Она понимала, что на самом деле не знает, как заниматься с ним любовью, не знает, как обнять его так умело, как обнимает он, не знает, как ответить на ласки музыканта, заставлявшего ее тело трепетать и чуть ли не плакать от радости. Филадельфия не знала, как соблазнять поцелуями, как умел он. Поэтому она просто подражала ему, лаская и целуя каждый кусочек его тела. Она гладила его по позвоночнику до тех пор, пока он чуть не задохнулся и весь выгнулся под ее лаской.

А потом он вновь был в ней, заполняя ее своим телом, силой, энергией, и она отдалась его жару и своей непомерной радости оказаться частью его.

Раньше ночь скрывала его от ее глаз, но теперь солнце взошло над далекими холмами и золотистый туман наполнил комнату. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него на подушке рядом с ней, и его красота еще сильнее, чем раньше, ошеломила ее.

Она с удивлением смотрела на иссиня-черную щетину, которая таинственным образом успела отрасти за ночь. Она словно приперчила его щеки и подбородок.

Ликующая и в то же время смущенная диким желанием, охватившим ее, Филадельфия приподняла голову, чтобы получше рассмотреть его. Первое, что она увидела, была мускулистая рука с темно-медной кожей, отдыхающая на ее обнаженной груди. Ее залило румянцем, но она не отвела глаз. Филадельфия погладила черную поросль волос на его руке, мягких, как шелк, от локтя до запястья и нахмурилась.

Его сильное запястье было испещрено шрамами, некоторые из них зажили и обрели нормальный цвет, другие бугрились, были твердыми и бледными. Раны были давними, но глубокими. Ее охватило острое сочувствие, когда она погладила пальцами изуродованную кожу, и задумалась над тем, откуда они у него.

Она взяла его руку и поцеловала ее. Он что-то пробормотал, но не открыл глаза, когда она приложила его ладонь к своей щеке. Она многого о нем не знала, а хотела знать все. Живы ли его родители? Есть ли у него братья и сестры? Воспринимали ли его другие женщины так, как воспринимает она? Нет, этого она не хочет знать. Однажды она задумалась, а может ли какая-либо женщина отказать этому мужчине, если он пожелает ее. Теперь она знала ответ — нет, не может. Филадельфия дотронулась пальцем до тяжелого золотого кольца на его пальце и задумалась… Так много вопросов, на которые она не знает ответов.

Еще несколько часов назад она гадала, не замешан ли он каким-то образом в связи с гибелью ее отца. Теперь же она лежала рядом с ним, как развратная женщина, нагая, и сама удивлялась, как далеко она ушла от того, что думала о себе, что в ней не осталось места для стыда, или сожалений, или даже страха за будущее. Он не был ее врагом, эта убежденность была настолько сильной, что заслоняла все другие соображения.

Филадельфия оперлась на локоть и полуобернулась к нему, чтобы дотронуться до его плеча, но ее рука так и не прикоснулась к нему.

Рассвет осветил дюжину длинных шрамов, перекрещивающихся на его спине, и она, содрогнувшись от гнева и отвращения, поняла, что его когда-то хлестали бичом.

Эдуардо, привыкший к гораздо более опасной и непредсказуемой жизни, чем та, которую он вел последние несколько месяцев, даже во сне ощутил дрожь, пробежавшую по телу Филадельфии. Он резко поднял голову, посмотрел на нее, и выражение ее лица заставило его похолодеть. Он прочел на ее лице страх и отвращение. В первый момент он никак не отреагировал, подумав, что она только сейчас осознала, что сделала, пустив его в свою постель, но потом он заметил, куда устремлен ее взгляд, и понял, что она увидела его изуродованную спину.

Эдуардо никогда не забывал о своей изуродованной спине и не успел предупредить об этом Филадельфию. В диком мире, в котором он прожил большую часть своей жизни, женщины порой возбуждались при виде этих шрамов, но ни одна не приходила в ужас. Некоторые из них даже выражали желание узнать подробности, их глаза вспыхивали от похоти. С этими он никогда не делил постель, потому что знал — в них живет жестокость.

— Ты увидела мои шрамы?!

Смущенная, она кивнула и отвела глаза.

— Я… я не хотела смотреть, только…

— У тебя вызвало отвращение это уродство.

— Нет, нет!

Филадельфия посмотрела ему прямо в глаза в поисках слов, которые могли бы объяснить ее чувства и постичь смену выражения на его лице. Она прочла там неприятные жалости, отсвет давней злобы и давней боли, которые не скоро оставят его, и ранимость, замеченную ею только однажды, когда он спросил ее, любит ли она Генри Уортона. Значит ли это, что он придает такое значение тому, что она о нем думает и что так легко может ранить его.

Она протянула руку и дотронулась до его щеки.

— Я ненавижу то, что сделали с тобой, но твои шрамы вовсе не вызывают у меня отвращение.

Она увидела, как смягчился его взгляд, но рот остался плотно сжатым, и ответил он ей совсем не то, что она ожидала.

— Милая, если бы тебе сказали, что будет выполнено одно твое желание, что бы ты пожелала?

Она ответила, не задумываясь:

— Я хотела бы сделать чистым имя моего отца и уничтожить его врагов.

Он горько улыбнулся.

— По крайней мере, ты ответила честно.

Филадельфия увидела, как боль вновь промелькнула в его глазах, и, решив, что причина в том, что она не упомянула его в своем желании, обняла его за шею и поцеловала.

— Ты не спросил меня, каким было бы мое второе желание. Я хотела бы, чтобы боль, которую я вижу в твоих глазах, утихла и ушла навсегда.

— Одно вылечивает другое — таков закон природы, — сказал он, взяв ее лицо в свои ладони и ощущая одновременно и нежность, и суровое осознание того, что они завели опасный разговор. — Я однажды сказал тебе, что мы часто хотим верить в то, что нас устраивает. Ты готова услышать правду?

— Конечно.

— С какой легкостью ты это сказала. Это, должно быть, удивительное чувство — иметь кого-то, кто безоговорочно верит в тебя. Твой отец был счастливым человеком.

Филадельфия, не задумываясь, спросила его:

— Ты поможешь мне открыть правду?

Время, ему оно отчаянно нужно, чтобы продумать и все спланировать. Но когда он посмотрел на нее, то понял, что если ответит иначе, то потеряет ее.

— Я знаю, как помочь тебе открыть правду о твоем отце, но прежде, чем я соглашусь на это, я хочу, чтобы ты кое-что пообещала мне.

У нее упало сердце, и она обнаружила, что не может далее выносить его напряженного взгляда.

— Ты знаешь что-то о моем отце? Скажи!

— Посмотри на меня. — Она подняла голову, и ее золотистые глаза расширились от тревоги, сомнений и чего-то нового, страха перед ним. Такое начало не обещало ничего хорошего. Он не должен был упоминать ее отца. — Я хочу, чтобы ты обещала провести лето со мной. Потом я помогу тебе найти ответы на вопросы, которые тебя волнуют. Клянусь тебе, но лето, пусть оно будет нашим.

— Почему?

Он погладил ее по плечам, потом его руки спустились ниже, к ее бедрам.

— Не понимаешь, милая? Вот поэтому. И потому, что я люблю тебя!

Он приподнял ее и нагнулся, чтобы поцеловать.

Филадельфия почувствовала себя и ободренной, и испуганной волной желания, окатившего ее даже сейчас, когда голод ее плоти был удовлетворен. Эдуардо говорил о любви, но она не была так уверена в собственных чувствах. Вероятно, он прав, и им действительно требуется время, чтобы разобраться в своих чувствах.

Он бормотал ей что-то по-португальски, и она чуть отстранила лицо.

— Что ты сказал?

Он поднял голову, его черные глаза ощупывали ее, голодные и жаждущие.

— Я сказал, что ты зажигаешь меня, милая. Моя кожа горит от тебя, а кровь закипает. Остуди меня своим телом, прими меня в себя и утоли мой жар!

Его нарочито грубые слова шокировали ее, словно она впервые увидела жестокие, примитивные, темные силы, которые он раньше скрывал от нее. Странное ощущение таинственности, столь поразившее в первый раз, когда она увидела его, вышло на поверхность. Она так мало знала о нем.

Его руки схватили ее бедра и прижали к своим. Ошибиться было невозможно — это похоть. Она вздрогнула от страха, однако он не отпускал ее. Она уперлась руками в его грудь и отодвинулась.

— Пожалуйста.

Эдуардо не давал ей уклониться от его взгляда.

— Не бойся, милая. Почувствуй, как это происходит между нами, — произнес он мягко. — Ты ведь тоже горишь желанием. Эта жажда естественна, и нечего бояться.

Филадельфия подавила рыдание. Еще несколько мгновений назад он был спокоен и успокаивал ее. А сейчас стал вульгарным настолько, что она не хотела видеть его лицо. Он хотел ее и требовал, чтобы она честно признала, что тоже хочет его. От его горящего взора некуда было укрыться, эти глаза не позволяли утаивать свои чувства.

— Я люблю тебя.

Он сказал это спокойно, но не тем убедительным голосом, как раньше. Это было заявление четкое, ничем не приукрашенное.

Филадельфия вспомнила, как она преклонялась перед мужеством, и вдруг ей захотелось быть с ним отважной. Ее руки стали мягкими. Они уже не отталкивали его, а ласкали. Она была готова встретить его на равных, уберечь это мгновение для них обоих, дать ему все, что он хочет, лишь бы сделать его счастливым.

— Я люблю тебя.

Когда он опрокинул ее на спину и лег на нее, она обняла его, думая только о том, чтобы доставить ему радость.

Саратога, август 1875

— Все приготовлено, сэр, как вы приказывали, — сообщил управляющий отелем «Гранд Юнион» молодой аристократической паре, стоявшей перед ним. — Ваши чемоданы прибыли три дня назад, и их распаковали в преддверии вашего приезда. Я уверен, что вы будете довольны.

— Посмотрим, — заявил красивый молодой муж, окидывая взглядом холл самого знаменитого отеля в Саратога-Спрингс. — Я не привык к этому дикому американскому Западу, но полагаю, что, когда путешествуешь за пределами цивилизации, приходится идти на компромиссы.

— Но вы остались довольны вашим пребыванием в Нью-Йорке?

Молодой человек посмотрел на управляющего безразличным взглядом.

— Я говорю о цивилизованном мире. О Неаполе, Париже, Лондоне, когда там не идет дождь. Ваш Нью-Йорк я нашел жарким, дурно пахнущим и грубым. Этот город очень утомил мою молодую жену. Она женщина утонченная, и у нее слабые легкие. — Он довольно безразлично посмотрел на свою жену, стоявшую рядом с ним. Она была завернута в целые ярды белой вуали, спадавшей с ее шляпы и скрывавшей ее лицо. — Вот почему мы здесь, чтобы отдохнуть от вашего Нью-Йорка.

— Я понимаю, — вежливо ответил управляющий, но расценил заносчивого молодого человека в очень дорогом костюме как источник будущих неприятностей. Богатые иностранцы всегда оказывались самыми беспокойными его клиентами. Что бы они здесь ни видели, делали или испытывали, не могло идти ни в какое сравнение с тем, что они оставили дома. Он пошлет к ним Полли, старшую горничную. Она умеет обращаться с иностранцами и разговаривает с ними так, как они, по ее мнению, заслуживают. А если молодая леди действительно больна, он шепнет словечко на ухо доктору Клэри, чтобы он нанес им визит и оставил им свою карточку.

— Вы готовы пройти в ваши комнаты, сэр?

— Моя жена да. Я полагаю, здесь поблизости должны быть места, где джентльмен может развлечься? Путешествие в поезде вывело меня из равновесия.

— Тут есть источники…

— Минеральные воды? — Красивое лицо молодого человека изобразило отвращение. — Я лучше буду пить скипидар. Сезон скачек откроется только через несколько дней. Неужели до тех пор вы не можете предложить никаких развлечений?

Управляющий предусмотрительно понизил голос.

— Быть может, вас интересует игра в карты?

Улыбка молодого человека поразила управляющего своей привлекательностью.

— Совершенно верно!

Управляющий кивнул.

— Я, конечно, могу помочь вам в этом. Буду весьма рад.

— Витторио, дорогой, не надо!

Пораженный этим прелестно поставленным голосом, управляющий взглянул на молодую женщину и увидел, как она положила руку в белой перчатке на руку мужа. Вдруг лицо молодого человека превратилось в маску ледяной ярости. Он обернулся, чтобы что-то шепнуть ей, и управляющий увидел, как она отшатнулась. Муж схватил ее за кисть руки, его приглушенный голос звучал угрожающе, когда он начал говорить ей что-то на иностранном языке. Управляющий не понимал, что он говорит, но сразу увидел, какое нелицеприятное впечатление его слова произвели на молодую леди.

Когда муж в конце концов отпустил ее руку, она пошатнулась, прижала руки к груди и разразилась слезами.

Перемена, происшедшая с ее мужем, показалась управляющему просто чудодейственной. Он выглядел ошеломленным, а потом его словно поразило чувство вины. Он слегка застонал и потом торопливо схватил ее, дрожащую и всхлипывающую, в свои объятия. Бормоча слова утешения, он держал ее, пока не утихли ее рыдания, потом обратился к управляющему и спросил:

— Где наши комнаты! Что это за отель, где больную даму заставляют ждать в отеле, пока она не начинает плакать от усталости.

— Хорошо, сэр, — отозвался управляющий, понимая, что ему необходимо держать при себе свое мнение о том, что послужило причиной расстройства дамы. — Питер, покажи… — Он глянул на подпись, — господам Милаццо их номер.

Когда он смотрел, как молодой человек с превеликой осторожностью сопровождал свою молодую жену через холл, он припомнил закон отеля, гласивший, что клиент всегда прав, пока не отказывается оплачивать свой счет или не устраивает публичных скандалов. Стычки между мужьями и женами не подходили под эту категорию, как бы ему этого ни хотелось.

Кроме того, он увидел горящие черные глаза молодого человека и понял, с кем имеет дело. Это игрок, и из самых отчаянных. Обладает внешностью и деньгами. Возможно, слишком смугл, но некоторые дамы уже начинают бросать в его сторону взгляды, несмотря на присутствие молодой жены. Он будет хорошим постояльцем и просадит большие деньги за карточным столом.

— Надо сообщить мистеру Мориси, — пробормотал управляющий, обращаясь к самому себе. — Возможно, он организует узкий круг игроков для наших гостей.

Чаевые всегда приятно получать. Управляющий снова взглянул на фамилию молодого человека. Милаццо, неаполитанец.

Витторио Милаццо проводил жену по коридору элегантно обставленных апартаментов прямо в ее спальню. Мальчик-посыльный, терпеливо поджидавший у дверей, услышал, как муж и жена обменялись несколькими короткими фразами. Дама, похоже, расстроена, а мужчина нетерпелив и раздражен. В итоге щеголеватый красивый молодой человек вышел в коридор.

Увидев посыльного, он остановился.

— Ты! — закричал он. — Ты почему здесь шпионишь за мной?

— Я не шпионю, сэр. Я ждал здесь на тот случай, если вам что-нибудь понадобится. Все, что вам нужно, отель «Гранд Юнион» может вам предоставить.

— Покой! — выпалил в ответ разгневанный мужчина. — Сколько это будет мне стоить?

— Примите наилучшие пожелания от администрации отеля, — поспешил сказать мальчик, понимая, что чаевые, которые он надеялся получить, потеряны безвозвратно. Он поклонился и ушел.

— Стой! — Мужчина поднял руку, роясь другой в кармане. Потом сунул купюру мальчику. — Моей жене, чтобы поправиться, нужен лимонад. Я приготовлю его сам. Для этого нужны свежие лимоны, вода, сахар и лед. Пусть принесут немедленно. — Он взглянул на купюру в руке мальчика. — А все остальное пусть включат в мой счет.

Посыльный взглянул на доллар и широко улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр. Я немедленно принесу все, что вам надо.

Когда дверь за мальчиком закрылась, молодой человек запер дверь и на минуту прислонился к ней.

— Витторио?

— Мы одни, — отозвался он и начал смеяться, увидев белокурую головку, высунувшуюся из дверей спальни.

Филадельфия вопросительно смотрела на Эдуардо и, когда он раскрыл ей свои объятия, бросилась через всю комнату к нему. Ощутив теплоту его рук и решив, что это лучшее ощущение в мире, она ткнулась лицом в его грудь. Это всепоглощающее желание быть с ним так сильно отличалось от всего, что она желала раньше.

— Я была уверена, что нас тут же вышвырнут!

— Наивная бедняжка! — Он поцеловал ее в волосы. — Ты думаешь, ссора между мужем и женой может быть основанием выдворения из отеля? В таких местах, как этот отель, семейных сцен столько, сколько листьев на деревьях.

Филадельфия просунула руку ему под сюртук и обняла его за талию.

— Я была в таком замешательстве, чуть было не сбежала.

— Но ты вместо этого заплакала, что оказалось гораздо лучше.

Филадельфия приподняла его голову.

— Ты должен отдать должное моему воображению.

Пальцами она раздвинула его губы.

— Открой пошире, — сказала она, хихикнув от собственной смелости.

Он подчинился, и в глазах его вспыхнуло удовольствие.

Три недели назад Филадельфия никогда не стала бы дразнить его, но, проведя с ним двадцать одну восхитительную ночь, она больше не удивлялась страсти, которую он будил в ней. Она раскрыла свои губы, облизнула их и втянула себе в рот его язык и принялась сосать его.

С ощущением триумфа она ощутила дрожь наслаждения, пробежавшую по его телу. Обычно она терялась в чувственном мире желаний, который они вместе создали, но этот момент подарил ей новое знание об отношениях между мужчиной и женщиной. Контролируя свои действия, она может не только отвечать на его желания, но и дарить ему наслаждение. Она слышала, как он тихо постанывает, и его руки еще крепче обнимают ее.

Когда она освободила его от своей сладкой пытки, желание затуманило ее глаза и заставило порывисто дышать.

— Так лучше? — спросила она.

Эдуардо ухмыльнулся.

— Нет, целуй еще!

Она уперлась обеими руками в его грудь.

— Не буду! Ты был злым мужем, а сейчас ты должен торопиться и изображать мужа на побегушках на глазах у другой аудитории.

Он ухватил белокурую прядь, упавшую ей на лоб, и накрутил ее себе на палец.

— Я еще не показывал тебе дикое наслаждение от занятия любовью в середине дня. Это замечательно лежать в тени деревьев или чувствовать тепло солнечных лучей на своем теле.

— Похоже, что ты часто предавался таким удовольствиям.

Перемена в ее настроении изрядно развеселила его, и он еще крепче обнял ее.

— Ты ревнуешь! Меня? Милая, у тебя нет для этого оснований.

— Почему я должна верить тебе? Ты красив, богат, тебе не нужно работать, чтобы зарабатывать на жизнь. У тебя нет мозолей на руках, если не считать шрамов на запястьях. — Смутившись от упоминания о шрамах, она продолжила: — Ты никогда не рассказывал мне о том, кто нанес тебе эти раны.

— Разве? — отозвался он. — Не будем отвлекаться, милая. Ты очернила меня, продолжай.

Она передернула плечами в его объятиях.

— Я знаю, что богатые неженатые молодые люди вроде тебя имеют любовниц, много любовниц, поскольку могут их содержать.

— Много? — удивленно переспросил он. — Ты в своей ревности готова приписать мне гарем?

— Нет, — ответила она сдержанно, неожиданно осознав новую для нее мысль. — В настоящее время у тебя только одна любовница.

Филадельфия готова была задушить себя, сказав это. Она так не думала, и уж, тем более, не собиралась это говорить. Ее страсть к нему была глубже плотского желания, это было неизбывное, изнуряющее стремление быть желанной, находиться под его защитой и быть любимой, им всегда, и все-таки они ни разу не говорили о будущем.

Эдуардо повернулся к ней и заставил посмотреть ему в глаза.

— Ты мне не любовница! Ты моя любовь!

— Какая разница?

Стук в дверь заставил Эдуардо выругаться; он поспешно поцеловал ее, прежде чем отпустить.

— Позднее, милая, мы закончим этот спор. А сейчас ты сеньора Милаццо.

Филадельфия отошла и села на один из двух диванчиков, стоящих по бокам камина, а Эдуардо впустил в комнату посыльного, принесшего все необходимое для лимонада.

— Все, что вы приказали, сэр, — объявил мальчик, устанавливая поднос.

Посыльный служил в отеле «Гранд Юнион» уже третий год и видел в этих стенах много красивых и богатых молодых женщин, но образ миссис Милаццо с ее золотистыми локонами, в белом летнем платье, надолго останется в его памяти.

Поставив поднос, он сорвал с головы кепи и уважительно поклонился.

— Надеюсь, что вы вскоре почувствуете себя лучше, мэм. — Поощренный ее улыбкой, он продолжал: — Известно, что климат Саратоги творит чудеса с теми, у кого слабое здоровье. А ваше присутствие здесь украсит наши места. Если вам что-нибудь понадобится, что бы вам ни понадобилось, позвоните мне.

Филадельфия поднесла руку ко рту, чтобы прикрыть улыбку.

— Вы очень добры. Я надеюсь, что в этом отеле ценят способности такого очаровательного юноши.

Эдуардо прислонился к двери, с удивлением наблюдая за этой сценой. Мало находилось мужчин, которые не реагируют на красоту Филадельфии. Ему надо не спускать с нее глаз, иначе она будет вечно окружена толпой поклонников. Эта мысль лишила его чувства юмора. Когда посыльный с глупой улыбкой на лице дошел до двери, Эдуардо так грозно посмотрел на него, что тот покраснел и поспешил выскочить за дверь.

— Это было не очень хорошо с твоей стороны, — заметила Филадельфия, когда за мальчиком закрылась дверь. — Ты напугал его.

— Вот и хорошо. Пусть не заглядывается на чужих жен.

— Он не хотел ничего дурного, ведь он еще мальчик.

— У него уже пробиваются усики, — мрачно сказал Эдуардо, подходя к ней. — Он уже достаточно взрослый.

Филадельфия в изумлении взглянула на него.

— Похоже, что ты ревнуешь.

Эдуардо пожал плечами. Неужели она все еще не понимает, насколько глубоко его чувство к ней? Быть может, он должен напомнить ей, что родился и вырос в сельве, что его утонченность это только видимость, прикрывающая примитивные чувства, клокочущие в его крови. Он не хотел, чтобы какой бы то ни было мужчина смотрел на нее с восхищением и похотью. В нем говорило первобытное чувство собственника, он хотел бы запереть ее, укрыть от их похотливых взглядов и сладострастных желаний.

Филадельфия поражалась, насколько более открытым он стал с тех пор, как они приехали на Гудзон. До этого она могла поклясться, что не может понять его скрытых эмоций, если он сам не хотел этого. Но ревность? Он не походил на человека, озабоченного тем, что может потерять что-то, принадлежащее ему.

Она ему не принадлежала. Эта мысль задела ее. Филадельфия была его любовницей, и то всего лишь временной. Он часто говорит, что любит ее, и, тем не менее, только что он не нашел ответа на ее вопрос о разнице между любимой женщиной и любовницей.

Она посмотрела на него, вложив в этот взгляд всю свою душу.

— Я полагаю, что настоящие мужья меньше ревнуют своих жен, поскольку они обменялись клятвой верности.

— Совершенно верно.

Эдуардо резко отошел от нее под тем предлогом, что ему нужно взять шляпу и трость, но ее обвинение осталось болью в его душе.

Он знал, что мысль о том, что она любовница, мучает ее. Она должна недоумевать, почему он, уверяя ее в своей любви, не заговаривает о женитьбе. Как объяснить ей, что его представление о чести позволяет ему удерживать ее около себя, но не позволяет вынуждать выходить замуж за человека, погубившего ее отца. Эта дилемма стала еще острее в последние дни на Гудзоне, когда он узнал, что один из его врагов остался жив. Как раз когда в его жизни открылась новая перспектива, прошлое словно встало из могилы, а с ним и кровавая клятва, которую он дал Тайрону.

Он написал ему, так как не мог поступить иначе, но решил предоставить Тайрону провести этот последний акт мести одному. После многих лет смятения он наконец-то обрел мир и не будет рисковать Филадельфией.

Вот почему они сейчас в Саратоге. Его совершенно не интересовала продажа драгоценностей, но он предложил Филадельфии продолжать их предприятие, чтобы иметь повод уехать с Гудзона. Тайрон может приехать, а Эдуардо вовсе не хотел, чтобы он нашел его.

Он резко выпрямился.

— Если у тебя, дорогая, есть все, что тебе нужно, я пойду прогуляюсь. Час или два прогулки подогреет мой аппетит к ленчу.

— Хорошо, — отозвалась Филадельфия, желая сказать больше, но понимая, что между ними возникла напряженность, порожденная ею.

— До ленча.

Когда он ушел, она вернулась в спальню и открыла дверцу шкафа, чтобы повесить туда шаль. То, что она увидела, поразило ее. Шкаф был полон одежды. Откуда она взялась? Она сняла с вешалки одно из платьев с пышными юбками и приложила к себе. Платье было ей совершенно впору.

Эдуардо! Она тут же поняла, что он вновь перехитрил ее с их планами, но на этот раз он потратил гораздо больше, чем было необходимо. В шкафу висело по крайней мере две дюжины платьев.

— Как, подходят?

Она обернулась.

— Эдуардо! Я думала, ты ушел.

Он улыбнулся, входя в комнату.

— Я забыл сказать тебе про платья. Если тебе что покажется не по вкусу, я отошлю.

— Это прекрасные туалеты, но ты слишком потратился. И откуда ты знал, какой размер заказывать?

Он остановился перед ней, взял из ее рук платье и бросил его на стул.

— Я заказывал тебе платья в Чикаго, помнишь? Я сохранил твои мерки. Все эти туалеты я заказал перед тем, как мы уехали из Нью-Йорка.

— Но как ты мог знать, что я поеду с тобой в Саратогу? Мы с тобой тогда даже не обсуждали такой вариант.

Он потрепал ее по щеке.

— Я уже тогда знал, что найду способ уговорить тебя.

Филадельфия ощутила знакомое биение сердца. Ей так мало требовалось — одного его прикосновения, чтобы разбудить в ней желание.

— Ты заставляешь меня думать, что я слишком легко попалась в твою западню в Бельмонте.

— Разве это была западня? — Заказывая эти туалеты, он только надеялся соблазнить прекрасную женщину, но произошло нечто гораздо большее — он влюбился. — Это я чувствую, что попал в рабство.

Она хотела выпрямиться, но это оказалось довольно трудно, так как он взял ее грудь и начал настойчиво сжимать ее.

— Почему ты вернулся? Ты ведь хотел прогуляться.

— Я предпочитаю прогулку по тебе, милая.

13

Эдуардо поднял глаза от карт, которые держал в руках, и оглядел лица игроков, сидящих за столом. Он уже около недели каждый вечер играл в покер, регулярно проигрывал, но еще не познакомился с кем-нибудь, кто мог бы представить его в расположенный этажом выше клуб Морисси, самый фешенебельный игорный дом в Саратоге. Однако сегодня ему, возможно, повезет.

По правую руку от Эдуардо сидел Оран Бичем, широкогрудый, краснолицый лошадиный барышник из Кентукки. Они познакомились на длинной веранде отеля «Гранд Юнион», где сиживала половина съехавшихся на летний сезон гостей, разглядывавшая вторую половину, гуляющую по улице в своих лучших нарядах.

Общительный мужчина, всегда готовый посмеяться, у которого всегда в кармане была серебряная фляжка с кентуккийским виски, Бичем, узнав, что молодой иностранец ищет развлечений, пригласил Эдуардо в свой номер для «дружеской игры». Эти люди, похоже, каждый день собирались здесь играть в карты, и Эдуардо с удовольствием присоединился к ним. Гостеприимство мистера Бичема оказалось столь же широким, как и его общительный характер, и вскоре превосходное кентуккийское виски заиграло в жилах Эдуардо.

Рядом с Бичемом сидел молодой человек, вероятно студент, по имени Том Хоуэлл. Его рыжие кудри торчали во все стороны. Выглядел он повзрослевшим мальчишкой. Эдуардо тут же сбросил его со счетов.

Третьим игроком был Хью Уэбстер, дантист из Кливленда. Средних лет, лысый, с худым лицом, испещренным оспинами, он мало говорил, но играл, не уставая. В нем не было никакого безрассудства.

Четвертым в этой компании, новичком, был Реджинальд Сполдинг. Одетый по последней моде, с бриллиантовой булавкой в галстуке, с надушенными усами. Красивый хрупкий мужчина с блестящими каштановыми волосами, серыми глазами и маленькими, почти женскими ручками, с глуповатой улыбкой. Эдуардо распознал в нем профессионального игрока. Вот этот человек может помочь ему проникнуть в казино Морисси.

Что касается Филадельфии, то Эдуардо испытывал угрызения совести. Он оставлял ее одну почти каждый день с тех пор, как они приехали в Саратогу и принялись создавать легенду о себе. Последние три вечера Эдуардо провел в компании богатых мужчин и женщин, которых привлекало богатство этих мужчин. Он пил больше, чем хотелось, и играл в фаро, создавая впечатление, что проигрывает больше, чем у него есть. Он не жалел денег и своего мужского обаяния и быстро стал любимцем женщин. Эдуардо даже обнаружил в себе такое качество, как кокетство, какое проявляется у женщин, которые много обещают и ничего не дают. Единственной женщиной, которую он хотел, была Филадельфия.

Накануне вечером они поссорились. Он заявил ей, что все, что он делает, ради них обоих, но не осуждал ее за то, что ее рассердил шедший от него запах чужих женских духов. Только после того, как она выставила его из своей спальни, он понял масштаб своей ошибки. Пришло время действовать. Он не был увлечен игрой, а тянул время.

— Ф-ф-у! — Мистер Бичем вытер платком вспотевший лоб. — Жена совершенно не проветривает комнаты. Дышать нечем, я открою ставни.

— Отличная идея, — поддержал его Эдуардо. — Женщины всегда стараются запереть мужчину, лишая его мужских удовольствий.

Мистер Бичем загоготал.

— Поберегись, сынок. Ты сам не так давно заковал себя в кандалы брака. Твоя критика будет смягчена радостями, которые предлагает тебе молодая жена.

Эдуардо пожал плечами.

— В моей стране мужчина женится ради связей, положения и состояния. Все остальное не имеет значения, при условии, что есть наследник.

— Ну, ну, сынок, — отозвался Бичем. — Я один раз видел твою жену за ленчем. Она очень приятная женщина, если ты не возражаешь против таких слов.

— Приятная, как цветок в оранжерее, — возразил Эдуардо с нетерпеливым жестом. — У нее слишком деликатное здоровье. Она страдает от жары, холода, сырости. Путешествия расстраивают ее нервы, а это меня огорчает.

Бичем оглядел остальных мужчин, сидящих за столом, и, убедившись, что они ничего не добавят к этому разговору, продолжал:

— Моя Мэй была в девичестве очень деликатного здоровья. Но когда родила нашего старшего, Джошуа, пришла в полный порядок. У нас сейчас пятеро детей, и Мэй вполне здорова. Дай твоей молодой жене время, сынок. Вы можете найти в Саратоге то, в чем она нуждается. Я поговорю с Мэй, чтобы она пригласила твою жену ходить вместе с ней пить минеральные воды. Мэй клянется, что они чудодейственны.

— Думаю, что вреда от них не будет, — пожал плечами Эдуардо. — Во всяком случае, должны же здесь быть и другие приятные развлечения.

После слов Эдуардо за столом воцарилось неловкое молчание, а Эдуардо мысленно попросил прощения у Филадельфии.

Когда игра закончилась и Эдуардо, как и намеревался, вновь проиграл, он с отвращением бросил карты.

— Неужели в этом городе нет ничего более увлекательного? Мне надоела эта игра по мелочам.

— Есть клуб Морисси, — высказался Хоуэлл и покраснел.

— Я слышал, — отозвался Эдуардо. — Почему бы нам не присоединиться к ним?

Бичем глуповато ухмыльнулся.

— Когда с тобой жена… в общем, это не то место, какое одобряет Мэй.

Брови Эдуардо удивленно поползли вверх.

— Почему ваша жена должна решать, как вам проводить свое время?

— Первый этаж там открыт для публики, там играют в фаро, в рулетку, а также в карты и в кости, — заметил Сполдинг, взглянув с интересом на Эдуардо.

— А наверху? — поинтересовался Эдуардо.

— Там частные комнаты, доступ туда имеют немногие.

Капризное выражение лица Эдуардо сменилось на оживленное.

— Там идет настоящая игра, да? Там можно поставить такую сумму, чтобы кровь взыграла? Я должен туда попасть.

— На вашем месте, мистер Милаццо, я был бы осторожнее, — заметил Бичем. — Там ошиваются распутные люди. Могут опустошить ваши карманы раньше, чем вы сообразите, что к чему.

Эдуардо улыбнулся.

— Я вырос среди подобной публики, мистер Бичем. Вот это, — показал он на стол с картами, — для меня благопристойное чаепитие.

— Ну что ж, — начал Бичем, не зная, следует ли ему оскорбиться, — если мы для вас слишком скучны, я полагаю, мы можем извинить вас.

Эдуардо не хотелось обижать приятного человека, но это входило в его игру. Он встал, достал деньги и расплатился за проигрыш. — К сожалению, я вынужден покинуть вас, джентльмены.

К всеобщему удивлению, Сполдинг тоже встал.

— Если вы пожелаете, мистер Милаццо, я буду рад представить вас мистеру Морисси.

Эдуардо обернулся к нему.

— Это возможно? Сейчас?

Сполдинг кивнул.

— Вы готовы отправиться со мной в клуб?

— Конечно! — Эдуардо взял свой стакан и осушил его, после чего повернулся к Бичему. — Это кентуккийское виски лучшее, что есть в Америке. Передайте мои поздравления его изготовителю. Когда буду возвращаться домой, закуплю его побольше.

Бичему не нравилась заносчивость молодого аристократа и его такое не американское отношение к женам. Но человек, так высоко оценивший виски «пырейного штата», как в шутку называли Кентукки, не так уж плох, решил Бичем и встал, чтобы протянуть Эдуардо на прощание руку.

— Нам доставило удовольствие, сэр, видеть вас за нашим… маленьким чаепитием. Заходите, если будет желание. Во всяком случае, Мэй и я надеемся увидеть вас сегодня в опере.

— Ах да. Моя жена очень настаивала, чтобы мы отправились туда. Пусть едет, если ей так уж хочется. Будьте здоровы, джентльмены.

— Не завидую я его жене, — говорил позднее Бичем своей Мэй. — Миленькая молодая женщина, но слишком кроткая, чтобы управлять таким молодым бычком, как он. Интересно, почему она вышла за него замуж? Вряд ли по любви. Он, похоже, вообще не помнит, что женат. Я был бы рад, Мэй, если бы ты взяла ее под свое крыло. Он каждый день оставляет ее одну, и она, находясь так далеко от родного дома, вероятно, чувствует себя очень одинокой.

Подозрения Бичема были недалеки от истины. Филадельфия ходила взад и вперед по ковру в своей спальне, ощущая себя одинокой и брошенной. Когда она согласилась играть роль болезненной жены, то не ожидала, что окажется в таком одиночестве. Ей больше нравилось, когда Эдуардо играл роль Акбара и большую часть времени находился рядом, ожидая, когда она позовет его. Здесь она ни с кем не познакомилась, и весь день ей не с кем было поговорить.

Эдуардо уходил рано, возвращался поздно, и от него часто пахло алкоголем. Вчера вечером от него подозрительно пахло женскими духами. Она так рассердилась, что притворилась больной, и, когда он предложил спать в соседней спальне, она согласилась. Однако теперь, когда у нее было время подумать, стало ясно, что это неправильная тактика.

Она приехала в Саратогу с надеждой, что это сблизит их, но жизнь показала, что они, напротив, отдаляются друг от друга. Эдуардо постоянно выходил в свет, а она оставалась взаперти. Он был красив и легко тратил деньги. Филадельфия не удивилась бы, если бы узнала, что им интересуются женщины, тем более что его жена нигде не появляется.

— Я могу изменить все это! — сказала она, глядя в зеркало. Почему она должна сидеть здесь и чахнуть, когда он получает все удовольствия, какие только может предложить Саратога? Она ему не прислуга. Она вольна идти, куда захочет. Так она и поступит.

Филадельфия направилась к шкафу и вынула одно из самых прелестных платьев. Это был костюм для прогулок из кремового фая с накидкой белого китайского шелка, отделанной белыми кружевами и красными лентами. Веселенький костюмчик, в котором не будет жарко и который исправит ей настроение. Она сорвала с себя халат и надела костюм, радуясь, что он застегивается спереди и не надо тратить время и вызывать горничную. Потом повязала вокруг шеи косынку с искусственными розами и подошла к зеркалу, чтобы привести в порядок прическу.

Прежде всего она обследовала свои виски, чтобы проверить, не заметны ли темные корни волос. Каждое утро Эдуардо промазывал лимонным соком ее волосы, и она садилась под утреннее солнце на маленьком балкончике, прилегающем к их апартаментам. Цвет волос ее удовлетворил, она расчесала свои золотистые локоны, заколов их так, чтобы они открывали лицо; теперь нужна еще шляпка.

В третьей коробке она нашла подходящую. Когда она пристроила ее на свои волосы, глядя в зеркало, настроение ее резко улучшилось. Она решила, что выглядит прелестно. Теперь Эдуардо Таварес должен будет обратить на нее внимание. На самом деле она намеревалась, чтобы вся Саратога узнала, что у сеньора Милаццо есть жена — очень красивая и молодая. Поразмыслив, она надела бриллиантовые серьги и узкий браслет с бриллиантами и изумрудами, который дал ей поносить Эдуардо. Филадельфия взяла зонтик и вышла из номера.

Сердце ее билось учащенно, когда она шла по знаменитому внутреннему саду, ограниченному с трех сторон корпусами отеля. Он был очень ухоженный, аккуратные бордюры из гвоздик, герани и гортензий оттеняли густую зелень травы. Филадельфия улыбалась, проходя мимо постояльцев отеля, отдыхающих в тени деревьев, и знала, что они следят за ней. Ее никто здесь не знал, а незнакомок обсуждают с особым пристрастием.

Дойдя до большого холла, выложенного красными и белыми мраморными плитами, она вдруг поняла, что, собственно говоря, не знает, куда идти. Филадельфия остановилась и посмотрела направо, где видны были четыре деревянные лестницы. Позади них виднелись кабинеты для обедов. Еще дальше располагался всемирно известный Большой обеденный зал, где она уже обедала с Эдуардо.

Ей хотелось свежего воздуха, солнечного света, действия.

— Я могу быть вам чем-то полезен, мадам?

Филадельфия обернулась к мужчине, который обращался к ней. Первое впечатление было такое, словно она заглянула в холодные глаза смерти. Его глубоко посаженные глаза походили на кристаллы, почти бесцветные, но отражающие свет, как осколки разбитого зеркала. Потом возникло ощущение опасности. Эти бледные, глубоко запрятанные глаза были неприятны, а лицо выглядело жестоким, благодаря выпуклому лбу и сильном подбородку, и откровенно чувственным из-за узкого рта.

Он улыбнулся, и она поняла, что он прочитал ее мысли, как если бы она произнесла их вслух. Он предложил ей руку.

— Позвольте.

— Нет! — Она отшатнулась. — Я… я жду моего мужа.

Его глаза-кристаллики оглядели ее, и она ощутила, что каждый дюйм ее фигуры взвешен и оценен.

— Я преклоняюсь перед вашим мужем и завидую ему.

Она знала, что он совсем не это имеет в виду; в его голосе звучали издевательские нотки, но она не могла понять причины его откровенной враждебности по отношению к ней.

— Извините меня, — сказала она, отворачиваясь, но он взял ее за локоть так крепко, что ей пришлось остановиться.

— Вы не выглядите как шлюха. Кто вы?

Вопрос был задан так тихо, что она была уверена, что никто из проходивших мимо и бросавших на них любопытствующие взгляды, ничего не расслышал.

— Я сеньора Милаццо, — ответила она, теперь уже по-настоящему испуганная. — О, вот мой муж! — солгала она и подняла руку, приветствуя выдуманный ею призрак. — Я здесь! — позвала она и ощутила, как ее руку освободили от хищной хватки.

Когда она обернулась, то обнаружила, к своему удивлению, что мужчина исчез. Она оглядела весь холл, но его нигде не было видно. Он исчез, как призрак.

Несмотря на то, что в холле было солнечно и тепло и полно людей, она ощутила дрожь, пробежавшую по ее телу. Этот мужчина походил на привидение, явившееся в яркий полдень. Филадельфия торопливо прошла на веранду. Лучи дневного солнца ударили в ее похолодевшее лицо, руки дрожали.

Этот мужчина высказал предположение, что она шлюха. Откуда могло ему прийти в голову, что она женщина такого сорта? Одета она тщательно и со вкусом. Он, должно быть, сумасшедший. Конечно, так оно и есть. Может ли нормальный мужчина приставать к женщине посреди холла отеля и спрашивать, приличная ли она.

И тем не менее она не могла избавиться от ощущения, что он знал, к кому обращался. Его взгляд, холодный и презрительный, как если бы она была уличной собакой, говорил о том, что он испытывал к ней не столько любопытство, сколько злобу. Он смотрел на нее так, словно она представляла какую-то помеху, от которой нужно избавиться. Если бы она была насекомым, она знала, что он просто прихлопнул бы ее ладонью.

Филадельфия оглядела холл и увидела свободное кресло. Колени ее дрожали, и она чувствовала себя совершенно больной. Лишь бы успокоиться, а потом она отправится в свой номер.

— Миссис Милаццо! Миссис Милаццо!

Филадельфия обернулась, услышав, что ее кто-то окликает, и увидела, что к ней направляется супружеская пара средних лет. Она заметила, как увяли их лица, поняв, что она не в себе. Она резко встала.

— Миссис Бичем? Мистер Бичем? — Она протянула руку даме. — Мне очень жаль. Боюсь, что вы напугали меня.

— Это нетрудно заметить, — отозвалась миссис Бичем и кинула в сторону мужа многозначительный взгляд. — Ваш супруг не с вами?

Филадельфия улыбнулась.

— Нет, но я так устала от того, что лежу в своей комнате, и решила немного прогуляться в одиночестве. — Она посмотрела на вереницу экипажей, проезжавших по авеню. — Но, увы, я не знаю, куда податься. Здесь так шумно и масса людей.

— Если вы к этому не привычны, то вас здесь затолкают, — согласился с ней мистер Бичем и предложил ей стул. — Присаживайтесь, моя дорогая. Ваш муж очень волнуется за ваше здоровье.

— Я чувствую себя прекрасно, — отозвалась Филадельфия, — и я с удовольствием посижу вместе с вами.

— Мы будем очень рады, правда ведь, Мэй?

— Конечно.

Пока мистер Бичем ходил еще за одним стулом, обе женщины уселись рядышком и принялись болтать. Когда через несколько минут он вернулся в сопровождении мальчика-негра, который нес стул, он нашел дам, очень увлеченных разговором. Следующие три четверти часа он имел возможность спокойно курить свою любимую сигару и разглядывать окружающих. Время от времени до его сознания доходило кое-что из того, что говорила молодая миссис Милаццо. К примеру, он узнал, что она посещала закрытое учебное заведение для девочек-англичанок, и это объясняет ее произношение. Она рассказала также, что ее мать итальянка, а отец англичанин, что со своим мужем она познакомилась в Италии, где ее отец служил дипломатом. Бичем слегка нахмурился, слушая, как она распространялась о том, как любит своего мужа, и подумал, что она замужем менее трех месяцев и еще не разобралась, что это за негодяй.

— Ей еще это предстоит, — пробормотал он.

Она была чересчур мила, и он задумался, все ли у нее в порядке с головой. Иначе трудно объяснить, почему она считает правильным, что сидит день за днем одна, в то время как ее супруг разгуливает по Саратоге, вызывая зависть многих холостяков. Слухи о нем доходили до мистера Бичема. Чтобы знать все, что происходит на курорте, достаточно некоторое время посидеть здесь, на веранде. В порядке у нее с головой или нет, но это просто позор, что молодая женщина не показывается там, где принято. Чем больше он смотрел на нее, тем более приходил к убеждению, что она самая прелестная женщина, какую он когда-либо видел.

— Надеюсь, что вы и ваш супруг будете сегодня в опере, — сумел вставить он, улучив момент, когда дамы замолчали, переводя дух.

Филадельфия наградила его улыбкой, про которую он подумал, что хотел бы, чтобы такая улыбка была у его старшей дочери.

— Я тоже надеюсь, сеньор Бичем, но мой муж еще не дал своего согласия.

Бичем издал звук, смахивавший на фырканье, и сказал:

— Я разговаривал с ним менее двух часов назад и сказал ему, что вы с ним и мы с Мэй составили бы хорошую компанию.

Он кивнул жене.

— Конечно, — поддержала его Мэй Бичем. — Мы пообедаем вместе в Большом зале. Вы бывали там?

Филадельфия покачала головой.

— Нет, но это звучит привлекательно. Если Витторио согласится, я буду рада принять ваше предложение.

Мистер Бичем был старый и хитрый вояка. Если молодая женщина хочет поехать в оперу, то он должен обеспечить, чтобы ее заблудший муж сопровождал ее.

— Я вспомнил, что у меня назначена встреча, — сказал он, вставая.

Мэй взглянула на мужа.

— Какая встреча?

— Деловая, — ответил он, многозначительно нахмурив брови. — Тебе, наверное, приятно будет еще посидеть с миссис Милаццо и обсудить, что надеть в оперу, и всякое такое. Я вернусь через полчаса и не буду удивлен, миссис Милаццо, если вскоре после этого появится и ваш супруг.

Филадельфия улыбнулась ему, но ничего не сказала. Начиная с первого вечера, Эдуардо возвращался не раньше полуночи.

— Спасибо вам обоим, но я немного устала и мне надо возвращаться. Я сообщу вам, если мы сможем присоединиться к вам; скажем, в семь?

— Хорошо, — сердечно откликнулся мистер Бичем.

Когда Филадельфия ушла, он обернулся к своей жене.

— Ну, что я говорил тебе, Мэй?

Она с проницательным видом кивнула.

— Она любит его, но столь же очевидно, что молодой прохвост не отвечает ей взаимностью. Бедняжка. Я надеюсь, что ни одна из наших дочерей не будет такой дурочкой и не влюбится после замужества.

Мистер Бичем ущипнул жену за руку.

— Что ты хочешь этим сказать?

Мэй Бичем посмотрела на мужа и зарделась, как школьница.

— Не пытайся заморочить мне голову, Оран. Ты не был экстравагантным красивым молодым иностранцем, у которого денег больше, чем ума. Ты работал, чтобы зарабатывать на жизнь, что достойно мужчины. Я отлично видела, что получаю, даже если была влюблена.

— Это уж точно, — отозвался Бичем и погладил жену по руке. — А теперь я удалюсь.

— Ты хочешь завлечь мистера Милаццо?

— Да.

Филадельфия взглянула на часы на камине, показывающие четверть восьмого. Эдуардо так и не появлялся. Она должна была знать, что он не вернется. Напрасно она одевалась.

Она прошлась по комнате в вечернем платье из зеленого рубчатого шелка. Звук открываемой двери заставил ее на мгновение забыть о том, как она сердита; она обернулась и увидела в дверях Эдуардо. Не говоря ни слова, он прошел через комнату, обнял ее и поцеловал в ухо, бормоча по-португальски свои извинения.

На какое-то мгновение Филадельфия позволила себе отдаться неожиданному ощущению наслаждения, которое охватывало ее всякий раз, когда он прикасался к ней. Неожиданным было не само ощущение наслаждения, а напряженность момента. И тут же она почувствовала, как его рука, обнимавшая ее за талию, начинает расстегивать ее платье.

— Что ты делаешь?

— Я хочу тебя голой, — произнес он не очень разборчиво.

Она отшатнулась от него, ощущение радости сменилось раздражением:

— Ты пьян!

Он улыбнулся ей, его ямочка на щеке соблазнительно терлась о ее щеку.

— Совсем немного, милая. Я обнаружил в Америке, помимо тебя, кое-что, что мне нравится. Виски из Кентукки. Ты должна его попробовать.

Филадельфия осуждающе покачала головой.

— Я надеялась, что хотя бы одного мужского недостатка у тебя нет.

Эдуардо ухмыльнулся, потом нахмурился, словно обдумывая ее слова.

— Какие еще недостатки? У меня их нет.

— Не считая того, что ты пьян? — спросила она, стараясь не улыбаться.

— У мужчины иногда бывает повод выпить.

— Сегодня ты, видимо, нашел с дюжину таких поводов, — резко отозвалась она. — Я вижу, что совершила ошибку, одевшись для оперы. Ты не способен ни на что другое, кроме того, чтобы лечь в постель.

Его черные глаза загорелись, когда он снова обнял ее за талию.

— Да, милая, я способен лечь в постель. Иди ко мне, и я покажу тебе, на что я способен в постели.

— Я не это хотела сказать, — ответила она, упираясь обеими руками ему в грудь.

— А я хотел. Я хочу видеть тебя обнаженной, целовать каждый дюйм твоего голого тела. Я думаю, что это отнимет у меня немало времени — поцеловать каждый его дюйм. Ты ведь хорошо знаешь, что я человек пунктуальный.

— Я поеду в оперу одна, а ты можешь оставаться здесь.

Она подождала, пока он утвердится на ногах, и потом оттолкнула его и удивилась, что он не потерял равновесия. Эдуардо схватил ее за руку и самодовольно улыбнулся.

— Я не пьян, милая! Я наслаждаюсь тем огнем, который зажгло в моих жилах хорошее виски, но не настолько пьян, чтобы не обслужить тебя в том деле, которого ты жаждешь. Мы, как цивилизованные люди, отправимся в спальню, или ты предпочитаешь заниматься любовью на ковре? Я тоже. Увидеть, как ты лежишь здесь, голая и пресыщенная, вот это мне нравится.

Раздраженная и в то же время довольная, она взяла его лицо в руки и крепко поцеловала.

— А теперь, — сказала она, отстраняясь от него прежде, чем он успел схватить ее, — слушай меня внимательно, сеньор. Мы сегодня приглашены в оперу. Для меня это подходящий случай показаться в твоих бриллиантах. Мы ведь для этого приехали сюда.

Эдуардо смотрел на нее влюбленными глазами.

— Ты так хочешь, чтобы я поехал с тобой? Тебе было очень грустно сидеть одной в этой комнате?

— Очень.

— А потом, когда мы вернемся из оперы, ты ляжешь голой на ковре для меня?

Филадельфия вся вспыхнула.

— Я подумаю.

Он улыбнулся и прижался щекой к ее щеке.

— Она еще будет раздумывать, а я не могу думать ни о чем другом.

— Ты будешь переодеваться к обеду? Мы уже опаздываем.

— Можем и опоздать. Мне очень тебя хочется.

— О нет! — Она увернулась от него. — Я потратила немало денег на горничную, чтобы она помогла мне одеться. Я должна выглядеть такой, как сейчас, — не растрепанной и не помятой.

Он кивнул в знак согласия.

— Но потом, милая, у меня будет время измять тебя. И исцеловать, и излизать, и…

— Сеньор!

Эдуардо пожал плечами.

— Ладно, но ты меня разочаровала. Между прочим, это наша последняя ночь здесь. Завтра мы уезжаем из Саратоги.

Филадельфия нахмурилась.

— Почему? Ты проиграл так много, что мы должны продавать драгоценности?

Эдуардо затряс головой.

— Я был слишком пьян. Я выиграл! Выиграл больше, чем стоят все наши драгоценности. — Он улыбнулся ей так, что она вся вспыхнула. — Ты не хочешь поцеловать победителя?

Филадельфия решительно подобрала свои юбки.

— Не собираюсь, ты обожжешь меня.

Как заметила Филадельфия, опера не являлась любимым развлечением Эдуардо. Когда начался второй акт, она услышала его тихое посапывание в кресле позади нее. Она извиняюще улыбнулась Бичемам, в чьей ложе они сидели, и стала смотреть на сцену. Она не очень удивилась, обнаружив, что публика в Саратоге ведет себя по отношению к опере не более уважительно, чем ньюйоркцы. Зрители все время ходили из одной ложи в другую и переговаривались.

Не очень удивилась она и тому, что всеобщее внимание оказалось приковано к их ложе. Она, в общем, понимала, что все, чем занимался Эдуардо в последние дни, делалось только для того, чтобы привлечь к ней внимание, когда она наконец появится на людях. Отблески лорнетов и биноклей сигнализировали о том, что ее разглядывают. Единственный неприятный для нее момент был, когда ей подумалось, что где-то в темной зале может сидеть мужчина, который заговорил с ней сегодня, и следит за ней.

Филадельфия поежилась, представив себе, что эти светлые, почти бесцветные глаза наблюдают за ней. Она бездумно поднесла руку к шее и дотронулась до изумрудов, которые Эдуардо дал ей. Филадельфия прикрыла глаза и заставила себя припомнить его прикосновение, когда он застегивал это ожерелье у нее на шее. Когда он дотрагивался до нее, она готова была забыть все на свете.

Позднее, во время антракта, в фойе оперы она заметила, что улыбается своим мыслям.

— От чего ты чувствуешь себя такой счастливой, милая? — спросил Эдуардо, обнимая ее за плечи.

Она улыбнулась ему.

— От всего и от ничего. Мне так мало нужно, чтобы чувствовать себя счастливой, когда я с тобой.

Она заметила, какими бархатными стали его глаза.

— Поедем домой, — предложил он.

— А Бичемы? — спросила она, не выражая никакого протеста.

— Мы ведь новобрачные. Ты думаешь, им нужно что-то объяснять? — Он засмеялся, увидев выражение ее лица. — Если ты предпочитаешь, я могу сказать, что ты больна.

— Нет, — отозвалась она, думая о том, что Бичемы представляют себе их далекими друг от друга и несчастливыми. — Только поторопись, я…

— Замерзла?

— Нет, — ответила она, с трудом выдерживая его взгляд. Она обнаружила, что флирт на людях дает ей совершенно новое, пьянящее и чем-то пугающее ощущение.

— А я ведь помню обещание насчет ковра, — тихо сказал он, ведя ее к двери. — Такие вещи, милая, придают смысл жизни мужчине.

Бичемы появились как раз в тот момент, когда сеньоры Милаццо выходили из фойе.

— Смотри, — с тревогой сказал мистер Бичем, — они уезжают. Им, видимо, неинтересно.

— Не думаю, — возразила Мэй, от чьего взгляда не укрылось, с какой нежностью молодой человек обнимал за плечи свою жену. — Я думаю, мы с тобой сделали доброе дело.

Звук открывающейся двери почти не был слышен, но Эдуардо тут же насторожился. В голове у него пронеслись самые различные предположения: от мысли, что это воры, заметившие на Филадельфии изумруды, или это горничная, которая забыла, что номер занят, или постояльцы, спутавшие номер.

Он дотянулся до своей рубашки и набросил ее на Филадельфию, которая спала голая рядом с ним на ковре. В следующее мгновение зажегся свет.

Мужчина, стоявший в дверях, ухмыльнулся, глядя на открывшуюся ему картину.

— Доброй ночи, Эдуардо. Я готов был держать пари, что ты не в постели. Когда ты оденешься, ты найдешь меня в номере 356.

Эдуардо встал, не обращая внимания на свою наготу, но мужчина захлопнул перед ним дверь.

— Тайрон!

14

— Ты подонок!

Эдуардо оделся и отправился в апартаменты Тайрона в другом крыле отеля с одной только мыслью — любой ценой защитить Филадельфию.

Тайрон встретил своего гостя так, словно не было семи лет их сотрудничества и кровавой клятвы, связавшей их. Его ярость не уступала ярости Эдуардо.

— Если ты пришел, чтобы убить меня, я советую тебе отказаться от этой мысли.

Они стояли друг против друга в маленькой гостиной, горящие черные глаза уперлись в холодную глубину ледяных глаз. Атмосфера была так накалена, что, казалось, достаточно одной искры, и вспыхнет драка.

Физически они были примерно равны. Тайрон имел преимущество в весе, но Эдуардо был мускулистее. Он знал, что его единственная слабость в том, что его ослепляет ярость, которой противостоит холодный расчет. Потом он заметил, как дергается мускул на узком подбородке Тайрона, и это даже едва заметное проявление эмоций поразило его и привело в чувство. Ясно, что Тайрона привело в Саратогу что-то серьезное. Им нельзя драться, во всяком случае пока они не переговорят.

Эдуардо медленно закрыл дверь. «Терпение! Господи, ниспошли мне терпение!» Когда он вновь оказался лицом к лицу с Тайроном, то увидел, что тот сел, но его правая рука как бы случайно лежит на левом рукаве, где у него под обшлагом спрятан короткоствольный дерринджер.

— Ты удивился, увидев меня, — сказал Тайрон своим жестким голосом, в котором чувствовался новоорлеанский акцент.

— Ты неправильно думал, — отозвался Эдуардо уже спокойнее, пересек комнату и сел напротив Тайрона. — В письме, которое я послал тебе из Чикаго, я все объяснил.

Тайрон наблюдал за ним с теплотой, какая бывает в глазах загнанной в угол гремучей змеи.

— Я не люблю письма. Ты забыл в нем упомянуть о некоторых обстоятельствах.

— Каких?

Тайрон улыбнулся, если можно было назвать улыбкой злобный оскал его тонких губ.

— Твою золотоволосую шлюху. Я понял, что это твоя работа. Я надеюсь, ты хорошо над ней потрудился? К сожалению, твоя рубашка испортила всю картину. Она любит заниматься случкой на ковре, или ее еще не приручили?

Эдуардо отказался от роли защитника своей любовницы и откинулся в кресле.

— А это уже не твое дело.

В бледных глазах Тайрона мелькнул интерес.

— Она тебе говорила, что мы с ней сегодня встретились? Нет? Ты не должен разрешать ей гулять одной, амиго.

— Она достаточно приручена.

На лице Эдуардо не отразилось ничего, но на самом деле он смутился. Действительно ли Филадельфия встретила Тайрона, или это хитрость? Он всегда умел найти брешь в броне, прикрывающей жизнь Эдуардо, и запустить туда свои когти. На этот раз он ударил, и ударил сильно, желая разозлить его. Зачем?

— Кто она?

Эдуардо не знал, что известно Тайрону, и решил, что правда — его лучшее оружие.

— Филадельфия Хант.

Глаза Тайрона расширились, и он откинул голову, разразившись хохотом.

— Ну ты мерзавец! Это блестяще! Сучка Хаита твоя новая шлюха? Это заслуживает того, чтобы выпить. — Он встал, достал из тумбочки у своего изголовья бутылку бренди и щедро налил в стакан. — За твою шлюху! — провозгласил он, передавая стакан Эдуардо. — Чтобы ты ездил на ней долго и успешно.

Сам он глотнул прямо из горлышка.

— Ты не пьешь, амиго. Тебе не нравится бренди?

— Мне не нравится тост.

Тайрон сделал еще один большой глоток из бутылки, не обращая никакого внимания на то, что сказал Эдуардо, и вздохнул с удовлетворением.

— Что касается женщин, — медленно произнес он, уставившись на бутылку в своей руке, — то, когда мужчина заполучает женщину, он стремится все упорядочить. Это касается шлюх, про которых мужчина знает, что он им платит, и знает, что за это получает. С содержанками дело обстоит иначе. Мужчина может начать испытывать к ней чувство собственника, особенно если она так красива, как эта шлюха Хант. Это может перерасти в такую опасную связь, как брак. Ты взял ее из мести, не забывай этого.

Эдуардо слегка наклонился вперед.

— Разве я когда-нибудь нуждался в том, чтобы ты напоминал мне, зачем я делаю то или иное?

Тайрон кивнул и откинулся в кресле.

— Значит, ты хочешь получить отпуск? Пожалуйста. Я думаю вернуться в Южную Америку. Ты собирался вернуться в Бразилию, когда будет покончено с Хантом. Я поеду вместе с тобой.

— Ты охотился за мной потому, что хотел получить компаньона для морского путешествия?

Тайрон пожал плечами, словно хотел сбросить с себя какое-то бремя.

— Я хочу иметь у себя за спиной человека, которому могу доверять. Этот человек ты.

— Я польщен, — сказал Эдуардо.

— Но ты не готов уехать вместе со мной?

Эдуардо улыбнулся.

— Я обнаружил, что у североамериканцев есть кое-какие приятные вещи.

— Вроде твоей шлюхи?

— Я имел в виду кентуккийское виски.

— Неплохое времяпровождение, — мягко согласился Тайрон. — Я предпочитаю твою шлюху. Я дам тебе за нее целый корабль виски.

Эдуардо склонил голову набок.

— Откуда у тебя интерес к ней? Ты ведь не любишь женщин.

— Я люблю женщин. Их можно использовать. Я не верю в длительные связи.

— А что Адель, снова на улице?

Глаза Тайрона сузились, но ответ его был кратким.

— Я нашел ее на улице. Там ей и место.

Эдуардо тихо выругался по-португальски и осушил свой стакан бренди.

— Я знаю, кто ее заменит?

— Я полагаю, что ты нашел замену. — Тайрон встретил взгляд Эдуардо и кивнул. — Я терпелив и подожду, пока ты не покончишь с ней. Она молода и не выглядит потаскушкой. Ты был добр к ней. Судя по тому, как она смотрела на тебя, когда вы сегодня уезжали из оперы, я бы сказал, что она думает, что любит тебя. Смотреть на тебя вообще приятно, но на меня это произвело впечатление, учитывая то, что ты уничтожил ее отца. И тем не менее она так хочет тебя, что я почти был уверен, что ты прижмешь ее у ближайшего забора и задерешь ей юбку.

— Это самая длинная речь, какую я когда-либо слышал от тебя, — заметил Эдуардо. — Откуда у тебя такой интерес к ней?

Тайрон в ответ улыбнулся.

— Это потому, амиго, что она интересует тебя, а все, что интересует тебя, интересует и меня. Так бывает с кровными братьями — мы должны делиться всем.

— Адель ты со мной не делил.

— А ты и не просил.

Эдуардо вопреки желанию почувствовал, как весь напрягся. Тайрон чего-то хотел от него.

— Она полностью принадлежит мне. Я не отдам ее никому — даже тебе. Так что не жди, ты стареешь.

Все еще улыбаясь, Тайрон вынул из кармана колоду карт.

— Ты всегда любил карты, хотя, судя по тому, что я слышал по приезде в город, удача тебе изменяет. — Быстрым и ловким движением он перетасовал колоду и положил ее перед Эдуардо. — Снимай, ставкой будет она. Чья карта крупнее. Тебе первому.

Эдуардо даже не глянул на стол.

— Она моя, и останется моей.

— Трусишь?

— Мне нечего выигрывать.

— Мое уважение.

Эдуардо ухмыльнулся.

— Я думал, что завоевал его семь лет назад, когда мы с тобой вдвоем стояли против целого гарнизона на аргентинской границе.

Тайрон кивнул.

— Ты тогда был иным, диким девятнадцатилетним парнем из сельвы с грязью в волосах и кровью на руках. Тогда ты не думал хватать то, что тебе захотелось. Мы сражались с нашими врагами и вместе разбогатели, но ты изменился, амиго. Ты смыл с себя грязь и кровь. Ты стал рассуждать, как все. Я вижу в твоих глазах желание иметь то, что имеют они все, — дом, покой, семью. Эта женщина представляет для тебя опасность.

— А вот ты не изменился, хотя тебе и нравится изображать из себя джентльмена, — ответил Эдуардо. — Что заставляет тебя думать, что я изменился?

— Я изображаю из себя джентльмена, — отозвался Тайрон. — А ты джентльмен. Отдай ее мне, амиго. Для тебя будет благо увидеть ее в моей постели. — Он улыбнулся. — Я научу ее тому, чем ты пренебрегаешь. А потом, если ты захочешь вернуть ее, это будет все равно как получить в свою постель новую женщину в знакомом облике.

— Я собираюсь жениться на ней.

Лицо Тайрона потеряло всякую выразительность.

— Связать себя со своими врагами? Ты сошел с ума! Она твоя по праву победителя. Используй ее как военную добычу, а потом отпусти.

— Я люблю ее.

— Дерьмо! — По гранитному профилю Тайрона пробежала тень изумления. — Ты ведь не сказал ей, кто ты!

— То, что произошло между ее отцом и мною, не имеет к ней никакого отношения.

— Тогда почему же ты не сказал ей? Чепуха! Ты не можешь сказать ей это. Ты боишься потерять ее.

Обвинение Тайрона больно кольнуло Эдуардо, но он и виду не подал. Тайрон не сдвинется с этой проблемы, пока его мозгом не завладеет другая мысль.

— Теперь, — сказал Эдуардо, когда уже все было сказано, — перейдем к другому делу. У меня для тебя есть новость. Если бы ты оставался в Новом Орлеане, ты уже получил бы мое письмо. — Эдуардо наклонился вперед, понимая все значение того, что он сейчас скажет. — Речь идет о нашем враге, про которого мы думали, что он спасся от нашей мести благодаря смерти. Он жив!

Лицо Тайрона обычно было лишено всякого выражения, но сейчас оно так исказилось, что Эдуардо даже поежился.

— Макклод! — воскликнул Тайрон.

Эдуардо сел в кресло. Тайрон заглотнул наживку.

— Ты оценишь иронию ситуации. Он живет в Новом Орлеане, под самым твоим носом. Во всяком случае, жил там год назад.

Тайрон весь напрягся.

— Откуда ты знаешь?

— У Филадельфии есть письмо, которое Макклод послал ее отцу год назад.

Тайрон встал.

— Я должен поговорить с ней.

Эдуардо не двинулся с места. Он не взял с собой пистолет и сейчас пожалел об этом.

— Она ничего не знает и возит с собой несколько писем, адресованных ее отцу, в том числе и мое, которое я послал ему перед крахом его банка. Остальные я прочитал. В них нет ничего особенного. Филадельфия не понимает значения письма Макклода.

— Она что-то знает. Иначе она не возила бы их с собой.

Эдуардо проклял остроту ума Тайрона. Тот обладал хищным инстинктом леопарда и его беспощадностью.

— Филадельфия надеется восстановить доброе имя своего отца.

— До того, как ты смутил ее душу, — с отвращением заметил Тайрон. — И эти женщины еще утверждают, что мужчины прячут свои мозги между их ляжками. Почему она считает, что ее отец не виновен? Где она взяла эти письма?

Эдуардо почувствовал, как покраснел, и потянулся за бутылкой бренди, чтобы скрыть ощущение неловкости. Дело заключалось в том, что он не знал, что думает обо всем этом Филадельфия, как не знал и того, почему она возит с собой эти письма.

— Мы имеем то, что нам надо, — знаем, что Макклод жив. Быть может, он все еще живет в Новом Орлеане. Мы разыщем его.

— Мы? — Тайрон взглянул на своего друга; его слова падали, как камни в тихий пруд, и ледяные брызги били по нервам Эдуардо. — Ты собирался вернуться в Новый Орлеан, чтобы помочь мне загнать в угол Макклода?

— Да. — В письме он писал иное, но сейчас неожиданно понял, что действовать надо именно так. Единственная проблема — он не знал, что делать с Филадельфией. — Клятва, которую я дал над могилой моих родителей, не будет выполнена, пока мы не покончим с Макклодом.

— Пока мы не убьем Макклода, — поправил его Тайрон. — Мы дали кровавую клятву. Пока он жив, твоя сторона сделки не выполнена.

— Ты никогда не говорил, почему ты хочешь его смерти, а ты жаждешь ее даже больше, чем я.

Тайрон холодно посмотрел на него.

— А я никогда не спрашивал тебя, что они сделали с тобой, с твоей матерью и отцом. Ты добровольно вступил в наше с тобой товарищество.

Эдуардо давно знал, что в сознании Тайрона есть скрытые уголки, пустые, холодные и темные. Если бы он испытывал нормальные человеческие чувства, то они вырывались бы наружу с болью и извращенностью, еще более острыми, чем были на самом деле. Ибо Эдуардо, несмотря на ярость, боль и страдания, всегда хотел быть счастливым, но не в одиночестве. Тайрон же хотел счастья, но только для себя одного. Поэтому их сотрудничество напоминало совместную жизнь в яме с питоном. К нему нельзя было слишком близко приближаться, нельзя было дать почувствовать свою слабость или замешкаться. Эдуардо не сомневался, что несмотря на все, что они пережили вместе, и если между ними вдруг вспыхнет драка, Тайрон постарается убить его.

Эдуардо встал.

— Я устал, Тайрон. Мы продолжим разговор утром.

— Ты приведешь с собой этот кусочек… эту девушку?

— Нет. Она не имеет к этому никакого отношения — никакого!

— Любопытно, согласится ли она с тобой, если я ее спрошу? — задумчиво сказал Тайрон, когда Эдуардо уже подошел к двери.

Он обернулся и Тайрон опять увидел первобытную силу и свирепость молодого парня, которого он семь лет назад встретил в сельве реки Амазонки.

— Оставь ее в покое, Тайрон. Мы достанем Макклода.

— Я-то знаю, что мы его достанем, — пробормотал Тайрон, когда дверь за Таваресом закрылась. — Ты и я, и, возможно, девица в качестве приманки.

Филадельфия, нервничая, сидела на постели, а Эдуардо ходил по комнате.

— Что это за друг, который вламывается в номер отеля? Я не хочу вновь видеть его.

Эдуардо остановился, чтобы ободряюще улыбнуться ей.

— У Тайрона не совсем обычное чувство юмора. Он рассчитывал застать меня одного, — солгал он. — Я сомневаюсь, что он запомнил тебя.

— Я посмотрела на него только один раз, но знаю, кто он. Он тот человек, который остановил меня вчера в холле. У него самые холодные глаза, какие я когда-либо видела.

Он присел на край кровати, заметив, что она при этом отодвинулась, подобрав ноги под ночной халат и охватив колени руками.

— А что случилось? Что он сказал тебе?

Она склонила голову на колени так, что волосы упали и закрыли ей лицо.

— Он решил, что я шлюха. А теперь, после того, что он видел…

Ее глухой голос больно ранил его сердце, но он не сделал никакой попытки успокоить ее.

— Он ничего не увидел бы, если бы постучал.

Она подняла голову.

— Что ему надо?

В первый раз с тех пор, как они встретились, Эдуардо понял, что не может смотреть ей в глаза.

— Он приехал повидать меня. К тебе это не имеет отношения. — Он встал и отошел к окну. — Я хотел тебя кое о чем спросить. Ты возишь с собой письма, почему?

Филадельфия уставилась на него.

— Я… откуда ты знаешь?

Он отвернулся от нее.

— Ты оставила их на туалетном столике в Бельмонте. Признаюсь, я прочитал их, так как подумал, что ты переписываешься с Уортоном.

Он с радостью заметил, что его маленькое признание сняло с ее лица выражение негодования.

— Ты думал, что я пишу Генри? Почему?

— Потому что я ревновал, но ты не ответила на мой вопрос. Почему ты возишь с собой эти письма? Что они для тебя значат?

Филадельфия отвела глаза. Она предвидела этот момент и боялась его с того дня, как они уехали из Бельмонта. Нет, даже раньше, она знала, что должна будет рассказать ему правду, но сейчас, по крайней мере, она больше не подозревала его в причастности к тайне.

— Ты знаешь, я думаю, что моего отца сознательно погубили. Я надеюсь, что эти письма помогут мне узнать, кто были эти люди. Мой адвокат говорил, что у отца были тайные партнеры в делах, которые и привели его к скандалу. Там три письма. Одно от ньюйоркского банкира по фамилии Ланкастер.

Она выжидательно взглянула на него, и он кивнул.

— Да, мы говорили о нем по дороге в Бельмонт. Он умер.

— Да, — осторожно согласилась она. — Второе письмо от человека по имени Макклод. Он живет в Новом Орлеане. Мне кажется, что письмо, которое он послал моему отцу, касается смерти Ланкастера. Я, конечно, не могу этого доказать, это просто ощущение, основанное на содержании письма. В нем говорится о нынешних несчастьях и о раскапывании старых могил. — Она взглянула на Эдуардо. — Там даже упоминается Бразилия.

— Я читал это письмо, — сказал он безразлично. — Похоже, ты много знаешь.

— Я почти ничего не знаю. Если бы эти письма не были в руках моего отца в ту ночь, когда он… умер, я никогда и не узнала бы про них.

Эдуардо нахмурился.

— Он читал эти письма перед смертью?

Филадельфия затрясла головой, пытаясь изгнать из памяти ужасную картину смерти отца.

— Он держал в одной руке письма, а в другой — пистолет.

— Пистолет принадлежал твоему отцу?

— Полицейские говорили, что да, и наша домоправительница подтвердила это. Ему, как банкиру, приходилось иногда возить с собой деньги или важные бумаги. Я думаю, что он держал этот пистолет для самозащиты.

— Как к тебе попали эти письма?

— Тело отца нашла я. — Филадельфия вздрогнула от воспоминания. Горький запах пороха. Неподвижное тело отца, лежавшее в неестественной позе на турецком ковре. И ужасная, синюшного цвета дырка на его виске. Она внезапно задохнулась, задрожала и издала глубокий стон.

Эдуардо успел схватить ее, когда она повалилась вперед, и крепко прижать к себе. Она долго и горько плакала. Он не пытался остановить ее, подозревая, что после смерти отца она так не плакала.

Когда она наконец затихла в его руках, он наклонился, поцеловал ее и, приподняв, усадил к себе на колени. Ее руки обвились вокруг его шеи, а он думал о том, как они переживут ближайшие дни. Он сказал Тайрону всю правду, которую знал, но не мог ему доверять, что тот не начнет сам расспрашивать Филадельфию. А если это случится, как знать, что может рассказать Тайрон, чтобы добиться от нее каких-либо признаний.

Филадельфия прижалась к нему, радуясь теплоте и силе его тела.

— Иногда мне казалось, что я сойду с ума от этих секретов, которые храню, — шептала она ему на ухо. — Я так рада, что смогла рассказать кому-то о них, тебе, например. Ты говорил, что поможешь мне раскрыть эту тайну. Мне нужна твоя помощь сейчас. Я уверена, что этот человек, Макклод, что-то знает! Я хочу поехать в Новый Орлеан, чтобы найти его.

Эдуардо успокаивающе гладил ее по спине.

— Милая, а что ты думаешь делать? Даже если ты права и этот человек, Макклод, что-то знает о заговоре против твоего отца, что ты можешь предпринять? У тебя никогда не будет доказательств, чтобы привлечь виновных к суду.

Она откинулась назад, чтобы видеть его лицо.

— Я хочу знать правду. Неужели ты не понимаешь, как это важно?

Он нежно отвел волосы с ее лица, голос его был нежен.

— Зачем тревожить старые могилы? Ты не боишься, что можешь узнать такое, что предпочла бы не знать? Возможно, в прошлом твоего отца было нечто такое, о чем он предпочитал молчать, чтобы ты не знала.

Правда заключалась в том, что она действительно боялась этого, и эта боязнь заставила ее оттолкнуть его.

— Почему ты так говоришь? Ты думаешь, я поверю кому-нибудь, кто будет плохо говорить о моем отце? Нет, никогда!

Эдуардо замер. В его мозгу отчетливо звучал голос его бабушки, но его темперамент бунтовал.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что твои желания могут что-либо изменить. Пусть все будет так, как есть, и теперь ты ничего не можешь изменить.

На место отчаяния пришло негодование, и он подумал, что это хорошо, если ее чувства выплеснутся наружу, даже если они обрушатся на него.

— Ты не знал моего отца. Вплоть до этой минуты я думала, что ты понравился бы ему, что вы могли бы сотрудничать, но сейчас я понимаю, что ошиблась. Он не одобрил бы тебя.

Эдуардо молча поднялся, думая о том, что случилось четырнадцать лет назад, когда ему было двенадцать и он еще верил в ангелов-хранителей, и как ради удовлетворения алчности ее отца бандиты отняли у него все, оставив ему только жизнь.

— И что во мне он не одобрил бы?

Она вспыхнула, не в силах выговорить, что думала о том, захотел ли бы ее отец иметь его в качестве зятя. Эдуардо никогда не упоминал о женитьбе. Филадельфия пришла в ярость от его спокойствия.

— Он не одобрил бы, что ты держишь меня в качестве любовницы.

— Но ты же сама не возражаешь.

Ее реакция оказалась такой быстрой, что он не успел упредить ее. Она дала ему пощечину, оглушительно прозвучавшую в тишине. В ужасе она потянулась к нему, но он уклонился.

— Одной вполне достаточно, — сказал он сквозь зубы, и она отдернула руку. — Это был долгий и утомительный вечер для вас. Ложитесь спать, милая, пока я не задушил вас.

— Эдуардо, я… — Филадельфия запнулась под его взглядом, такого у него она еще не видела. В нем сверкала еле сдерживаемая ярость. — Мне очень жаль.

— Конечно, вам жаль. Каждый раз, когда мы ссоримся, вы становитесь ужасно вежливой, сеньорита Хант. Если вас заботит ваша драгоценная нравственность, вы можете запереть свою дверь на ключ сегодня вечером и на все последующие вечера. Я никогда не брал женщину, которая этого не хотела, и предпочитаю тех, которые лежат голые на ковре, чтобы доставить мне наслаждение. Спокойной ночи.

Она не остановила его, у нее не хватило на это душевных сил. Вместо этого она рухнула на постель и принялась безутешно рыдать.

— Я уверена, что вода из этого источника принесет вам пользу, миссис Милаццо, — говорила Мэй Бичем, входя в павильон со своей маленькой компанией. Они присоединились к тем, кто торопился пораньше с утра попить целебной воды. — Мы просто в восторге, правда, Кассандра?

— Конечно, мама, — отозвалась старшая дочь миссис Бичем. — Сара Эймс говорит, что с тех пор, как она приехала в Саратогу, все ее мигрени прошли. Вы действительно выглядите немного расстроенной, миссис Милаццо, если мне позволено заметить вам это. Два стакана воды, безусловно, помогут вам.

Филадельфия слабо улыбнулась матери и дочери. У нее действительно болели виски. Если бы они в восемь утра не постучали в ее дверь, она продолжала бы спать, поскольку начисто забыла о назначенной встрече. Четыре часа сна не очень-то поправили ее самочувствие. Сейчас она еще больше была зла на Эдуардо, чем ночью.

— Вот мы и у цели, — торжественно объявила миссис Бичем, когда пришел их черед. — Три стакана, — распорядилась она. Когда мальчик, разливавший воду, налил им три стакана, она одарила его несколькими монетками и первый стакан предложила своей гостье.

Филадельфия взяла стакан и сделала глоток. Когда серная вода оказалась у нее во рту, она испытала непреодолимое желание выплюнуть ее, закашлялась и начала хватать руками воздух.

— К этой воде надо привыкнуть, — спокойно заметила миссис Бичем. — Прежде всего она лечебная. Самое лучшее — это смело глотать ее.

— Сеньора Милаццо.

Она обернулась слишком поспешно, чтобы сдержать себя, и оказалась неподготовленной встретить леденящий взгляд человека по имени Тайрон.

— Доброе утро, сеньора. — Его взгляд бы устремлен куда-то поверх ее головы. — Я уверен, что вы хорошо спали после вчерашнего насыщенного вечера. — Приветствие было вежливым, но злобный блеск мелькнул в его глазах, и она поняла, что он вспоминает, как видел ее голой на ковре рядом с Эдуардо.

Черная волна унижения накрыла ее. Стакан выпал из ее безжизненных пальцев и покатился по полу.

— О, у вас тут маленькая беда, — донесся до нее откуда-то издалека голос миссис Бичем, потом тревожный возглас Кассандры, и затем она ощутила, как жесткая безжалостная рука взяла ее за руку.

— Разрешите мне, — сказал Тайрон и принялся стряхивать носовым платком воду с ее платья.

Это было оскорбительное, слишком интимное прикосновение, и она услышала, как удивленно вздохнула миссис Бичем, но ощущала себя бессильной.

— Вот так-то лучше, — сказал он и сунул носовой платок себе в нагрудный карман. — Маленькое происшествие. Ничего не пострадало. — Он в первый раз взглянул на миссис Бичем. — У моей кузины нелады с этой водой. Если вы извините нас, я проводил бы ее в ее номер.

— Кузина? Ну, в таком случае… я полагаю… если вы считаете, что так будет лучше, мистер… — Голос миссис Бичем замер, когда она метнула Филадельфии вопрошающий взгляд. — Вы в порядке, дорогая?

— Да, — ответила Филадельфия сдавленным от страха голосом. — Все в порядке. Это из-за воды.

Она попыталась освободиться от Тайрона, но его хватка была сильной, и ей не удалось вырваться.

— Кузина, не смущайтесь своей слабости, — произнес Тайрон суровым голосом. — Я уверен, что вас поймут, если вы обопретесь о меня. Примите мою руку.

Его слова прозвучали как приказ, но в то же время он предлагал ей спасительный для ее гордости выход. Кроме того, она подозревала, что, если не пойдет с ним по собственной воле, он просто силой заставит ее. Она положила свою онемевшую руку на его, вздрогнув от ощущения холодной силы. Филадельфия старалась успокоить себя тем, что этот человек друг Эдуардо, но не знала, многое ли он о них знает, и знает ли правду — что они не женаты.

— Приятного вам утра, дамы, — услышала она его слова, когда он уводил ее.

Она не совсем соображала, что сказала Бичемам, вроде пробормотала какие-то извинения. У нее в мозгу засела только одна мысль — как бы поскорее уйти, прежде чем он оскорбит ее у них на глазах.

Он заговорил с ней, только когда они отошли достаточно далеко от павильона лечебных вод.

— Мы остановимся здесь, — показал он на скамейку неподалеку.

Она начала сопротивляться.

— Я не хочу сидеть. Я хочу вернуться в свою комнату.

Суровые черты его лица чуть смягчились.

— Я полагал, что вы предпочтете разговор на людях, мисс Хант, но я никогда не отказывался, когда дама приглашала меня к себе.

Он сухо рассмеялся, когда она пошла к скамейке.

Филадельфия пересекла поросшую травой лужайку, колени у нее дрожали. Он знает, кто она! Неужели это Эдуардо сказал ему? Но даже если это и так, то что надо этому человеку от нее?

Она рухнула на скамейку и с опаской посмотрела, как он лениво склонился над ней. Он был высок и мускулист, поджарый, словно привык носить ремень с пистолетами, как ковбои. Они появлялись в Чикаго каждый раз во время сезона перегонки скота. Она видела их фотографии в газетах, с пистолетами на поясе, которые свисали с их узких жестких бедер. Но этот человек выглядел более опасным. Вдруг она поняла — Тайрон выглядел, как бандит.

Он не сел рядом с ней, а поставил ногу в сапоге на скамейку и положил руки на колено. При других обстоятельствах она сочла бы его привлекательным, но в данный момент она чувствовала себя арестантом, ожидающим приговора.

— Я всегда восхищался вкусом Эдуардо по части женщин. Вы — прекрасное тому подтверждение.

Глядя прямо перед собой, Филадельфия проглотила это двойное оскорбление. Она заблуждалась, думая, что ее ждет приговор. Ей предстояла казнь.

— Я приехал, чтобы помочь Эдуардо. Он должен понять, что совершает ошибку.

— Вы имеет в виду меня? — холодно спросила она.

Почему она позволяет ему терзать ее? «Потому, — подумала она, — что у меня нет выхода. Он знает, кто я. Если станет известно, что я не жена Эдуардо, а его любовница, меня вышвырнут из отеля и попросят убраться из Саратоги».

— Я имею в виду, что мужчины иногда путают жалость с любовью.

— Жалость? — Это слово так изумило ее, что она подняла глаза, чтобы взглянуть на него. — Почему Эду… мистер Таварес должен жалеть меня?

— А что еще он может чувствовать по отношению к молодой, прелестной даме в вашем положении? Вам отец мертв. Вас выбросили из вашего собственного дома. Эдуардо нравится представлять себя рыцарем. Он считает долгом чести спасти вас от печальной судьбы.

«Откуда он все знает?»

— Это он вам рассказал?

— А вы ожидали чего-то другого? — спросил он с ухмылкой.

— Я понятия не имею, что говорил вам мистер Таварес, — ответила она. — Почему бы вам не просветить меня?

У него стало такое довольное лицо, словно она предложила ему свою шею для гильотинирования.

— Он сказал мне, что не предлагал вам выйти за него замуж, а, учитывая то, что я видел сегодня ночью, я бы сказал, что женщине в вашем положении есть о чем задуматься.

— Я знаю, вы считаете меня бесстыдной…

— Я нахожу вас в высшей степени привлекательной, — отозвался он, но и после этого признания его взгляд остался ледяным. — Но я могу ошибаться в отношении вас, возможно, вас устраивает ваше положение. Я видел изумруды, в которых вы щеголяли вчера вечером. Это неплохая цена за женское целомудрие, на мой взгляд. Эдуардо человек богатый и щедрый до безумия. Имея такие изумруды, туалеты и хорошее общество, вряд ли вы найдете мужа, который мог бы с ним равняться.

Она встала, и, поскольку он не двинулся с места, ее лицо оказалось совсем рядом с ним.

— Почему вы не выскажетесь прямо, мистер Тайрон? Что именно вы хотите от меня?

Он улыбнулся, и она с ужасом увидела, что эта улыбка еще холоднее его глаз.

— Я хочу, чтобы вы бросили Эдуардо. Ну да, он хочет вас, но не нуждается в вас и, уж конечно, не собирается удерживать вас. Если проблема в деньгах, я могу заплатить вашу цену.

Этот человек презирает ее, ненавидит. Это ей до боли понятно.

— Почему?

Он одарил ее еще одним долгим пренебрежительным взглядом, словно собирался вместо ответа ударить ее, и Филадельфия задрожала, хотя мимо них проходило множество людей.

— Вы знаете, что такое кабокло? — Она покачала головой, и он продолжал: — Это бразилец-полукровка, чьи предки были индейцы и португальцы с примесью африканской крови. Некоторые женщины не очень озабочены тем, с кем они спят, но в Новом Орлеане женщина ваших достоинств не станет пачкать свои юбки, идя с мулатом по одной стороне улицы. А вы взяли одного из них в любовники, мисс Хант. Я оказываю вам услугу. Выберите в качестве следующего любовника любого мужчину в Саратоге, и вы пойдете по более дорогой цене.

Она была слишком потрясена его словами, чтобы посчитать себя оскорбленной.

— И вы называете себя его другом? Что вы за человек?

Он больно схватил ее за подбородок и наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица.

— Я опасный человек, которому лучше не становиться поперек дороги, мисс Хант. Вот кто я!

Она отшвырнула его руку, подобрала свои юбки и пошла по улице под восхищенными взглядами прохожих.

Тайрон смотрел ей вслед, восхищаясь тем, как она вырвалась от него, хотя и злился, что ему не удалось запугать ее и подчинить себе. Он думал, что добился своего, однако она обратила острие против него так ловко, что он никак не ожидал.

— Вот чума!

Если она расскажет Эдуардо все, что он говорил ей, то еще до захода солнца он заглянет в дуло пистолета своего друга.

Тревога сжала его сердце. С тех пор как несколько месяцев назад он уехал из Чикаго, его не покидало чувство опасности. Теперь он знал, что его смертельный враг Макклод жив. Ланкастер и Хант не очень много для него значили. Однако весть о том, что Макклод жив, обострила его тревогу. И не случайно, что эту новость сообщил ему Эдуардо. Они связаны мистическими узами кровавой клятвы.

Странное, незнакомое ему ранее чувство охватило его. Он ощутил себя беззащитным, словно стоит перед чем-то очень ценным, что эта женщина угрожает отнять у него нечто столько существенное, к примеру дыхание. Нет, конечно, этого не может быть. Он восхищался Эдуардо, уважал его, как никого другого. Но нуждаться в нем?

Тайрон повернулся и медленно пошел через парк. В течение семи долгих лет он полагался на Эдуардо, знал, что тот придет ему на помощь, не задавая вопросов. Но кровавая клятва хороша только тогда, когда хороши мужчины, давшие эту клятву. Если Эдуардо будет разыскивать его, если он поставит эту девку выше их дружбы, Тайрон должен быть к этому готов. Он не собирается извиняться за то, что говорил.

Святой Боже, эта шлюха Хант действительно прекрасна! Он вполне понимал, почему Эдуардо не может думать ни о чем, кроме желания любить ее. Тайрон отнюдь был не против, чтобы самому переспать с ней.

Тайрон задержался на тротуаре, когда злобная улыбка неожиданно исказила его лицо. Он использовал против Филадельфии Хант палку. А может, надо употребить морковку. Беда в том, что, если он овладеет ею хоть раз, Эдуардо захочет содрать с него шкуру. Необходимо убедить Эдуардо, что это ее инициатива, а не его. Никто не должен стоять между ним и Эдуардо. У них есть дело, которое они должны довести до конца, и он не позволит этой шлюхе с лицом мадонны помешать им.

15

Филадельфия рассматривала обеденное меню в зале ресторана «Гранд Юнион». Он славился как самый большой в мире, в нем за столики одновременно могли сесть тысяча двести человек, которых обслуживало двести пятьдесят официантов-негров. В меню было двенадцать блюд, включая консоме Саго, вареную лососсину, мясо а-ля Мод, телячьи мозги, омары под майонезом, ветчину, всевозможные блюда из овощей, и на десерт подавали пирожные, свежие фрукты, мороженое и орешки. Это было королевское меню, обед сервировался на белоснежных скатертях с полированными серебряными приборами и хрустальными бокалами. Такой обед должен был производить впечатление. Однако Филадельфия не могла и думать о еде, радоваться этой обстановке и даже просто прочитать меню.

Когда она вернулась в номер после своего неудачного выхода с дамами Бичем, она нашла его записку, в которой он просил ее встретиться с ним в обеденном зале в час дня. Она очень тщательно оделась, выбрав кремовое платье из индийского батиста, но Эдуардо смотрел на нее настолько безразлично, что она тут же пожалела, что волновалась из-за своего туалета. Он все еще злился на нее за прошлую ночь, а она не могла не чувствовать себя виноватой из-за той пощечины.

— Что ты будешь заказывать? — нетерпеливо спросил Эдуардо после того, как она минут пять прятала свое лицо за картой меню.

— Я уже говорила тебе, что я не голодна.

Он пробормотал что-то бранное и взял у нее меню.

— Тогда я все же закажу на нас обоих. Ты, по крайней мере, могла бы выглядеть довольной. Ведь считается, что мы проводим здесь медовый месяц.

Она все еще не пришла в себя от встречи с Тайроном и бросила на него испепеляющий взгляд.

— Ах, мы все еще играем в эти игры? Я полагала, что мы уже покончили с этим фарсом.

— Какого черта, что с тобой происходит? Это все из-за вчерашней ночи? Я извинился. Что тебе еще нужно?

Она спокойно встретила его гневный взгляд.

— Я хочу знать правду. Кто ты на самом деле?

Его черные брови взметнулись.

— Это что, какая-то новая игра? Если так, то она мне не нравится.

Она изменила тактику, пожалев, что позволила Тайрону разжечь ее любопытство.

— Я хочу поехать в Новый Орлеан. Ты отвезешь меня туда?

— Нет.

— Тогда я поеду без тебя.

— Ты уже говорила это прошлой ночью. — Он посмотрел на меню. — Это безумный план. Ты без всякой пользы будешь мучить себя.

— Почему ты так противишься тому, что я хочу знать правду о моем отце? Я почти начинаю верить в то, что ты думаешь, что я обнаружу нечто ужасное.

Эдуардо поднял глаза и встретился с ее глазами.

— Ты ведешь себя, как избалованный ребенок. Тебе подавай то, что тебе хочется, и неважно, сколько это стоит. Когда тебе отказывают, ты раздражаешься. Я по своему характеру человек не очень терпеливый, и тем не менее я отдал тебе три месяца своей жизни в надежде на то, что ты поймешь, что прошлое лучше не ворошить. Я знаю, ты любила своего отца, но тебе не вернуть его. Тебе нужно думать о будущем, но ты упряма и не хочешь слушать никого, кроме себя.

Он выглядел огорченным, но ею владело недоверие. Что-то важное было высказано за этим столом, но она не могла уловить, что именно.

— Что ты хочешь от меня? — мягко спросила она.

— Ба, да ведь это Милаццо! Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Филадельфия подняла голову и встретила прозрачный взгляд Тайрона, подошедшего сзади. Слишком разъяренная, чтобы испугаться, она прошептала:

— Убирайтесь!

— Твоя подружка, Эдуардо, похоже, не очень-то привечает меня, — заметил Тайрон; его новоорлеанский акцент прослушивался сильнее обычного. Эдуардо метнул на него предостерегающий взгляд. — Ладно, ладно, пусть будет Витторио и «твоя жена», — добавил он с ухмылкой. — Расскажи-ка мне, как протекает твоя семейная жизнь.

Эдуардо пожал плечами, разозленный этим вторжением, но в то же время довольный, что Тайрон открыто объявился. Волноваться приходилось тогда, когда он исчезал.

— Что касается меня, то вполне хорошо. А если ты хочешь знать мнение моей жены, спроси у нее.

Тайрон перевел взгляд на Филадельфию.

— Мы уже поговорили. — Увидев изумление на лице Эдуардо, он спросил: — Она тебе не рассказала?

Эдуардо нахмурился, взглянув на Филадельфию.

— Нет…

Она действительно не сказала ему и двух фраз с того момента, как в три часа ночи он вылез из ее постели.

— Мы встретились в павильоне, где пьют воду, сегодня утром.

Филадельфия метнула в сторону Тайрона ненавидящий взгляд.

— Я не знал, что ты пьешь воду. — Эдуардо отметил, как предательски вспыхнули ее щеки, и понял, что встреча была не из приятных, но, поскольку Филадельфия ему ничего не сказала, он не очень ей посочувствовал.

— Меня пригласили Бичемы, — холодно сказала она, мечтая только о том, чтобы оказаться где угодно, лишь бы не сидеть за столиком с этими двумя мужчинами.

— Похоже, есть немало вещей, которые вы не знаете друг про друга. — Прозрачные глаза Тайрона переходили с его лица на ее и обратно. — А между тем, у вас много общего. К примеру, сеньора, вы не знаете, что ваш муж и я в течение многих лет искали человека по имени Макклод?

— Что? — Филадельфия, пораженная, уставилась на Эдуардо, но он проигнорировал ее взгляд. Он смотрел на Тайрона.

— Не надо.

— Тогда ты сам расскажи ей, — отозвался Тайрон, не пытаясь скрыть свое злобное ликование.

— Да, расскажи мне! Что он имеет в виду?

— Он имеет в виду причинить тебе неприятности. И, если ты не заткнешь свой прелестный ротик, ты этого добьешься.

— Мне не нравится твоя новая манера. Ты не должен разговаривать со мной так, словно я какая-то…

— Продажная девка? — подсказал Тайрон со злым юмором. — Но мы говорили о Макклоде. Насколько я понимаю, вас интересует этот человек?

— Да, я…

— Не будь дурой! — зашипел Эдуардо. Он обернулся к Тайрону, на его лице была такая ярость, которая могла подтолкнуть его друга на такие действия, о которых один из них будет жалеть до конца своих дней. — Ты вынуждаешь меня зайти слишком далеко.

Тайрон кивнул, его глаза сверкнули под приспущенными веками.

— В любое время, амиго. Я всегда к твоим услугам. — Он демонстративно обратился к Филадельфии. — Я могу помочь вам найти Макклода. Эдуардо говорил мне, что, по вашим сведениям, он живет в Новом Орлеане. Если вы захотите, я даже могу отвезти вас туда.

Эдуардо встал, резко оттолкнул стул и взял Филадельфию за руку.

— Пойдем отсюда! Немедленно!

Филадельфия с упрямством засопротивлялась его железной хватке. Она вызывающе посмотрела на него.

— Ты повезешь меня в Новый Орлеан?

Он отрицательно мотнул головой.

— Нет!

Она посмотрела на Тайрона и поняла, что он наслаждается каждым мигом трудного положения, в котором оказался Эдуардо, но не могла забыть клятву, которую дала над еще неостывшей могилой отца.

— Вы отвезете меня в Новый Орлеан? Клянетесь?

Тайрон кивнул.

— Я буду готова к вечеру.

Она почувствовала, как рука Эдуардо отпустила ее, но когда она взглянула на него, то поняла, что такого выражения лица у него она еще не видела. На его лице была злость, ущемленная гордость и жалость, но она увидела и нечто совершенно новое. На его красивом лице появился страх, всеобъемлющий, ужасный. На какое-то мгновение он позволил ей заглянуть в его душу и увидеть нечто, чего она никогда раньше не видела. Но это выражение тут же сменилось холодным презрением.

— Где еще найдется такой дурак, как я!

Он повернулся и пошел прочь, а она поняла то, чего не понимала еще секунду назад. Он прощался с ней.

Филадельфия хотела встать, но железные пальцы Тайрона схватили ее за руку, не давая подняться.

— Я не стал бы этого делать. Я и раньше видывал его в таком состоянии. Вам лучше на некоторое время оставить его одного с его мыслями.

Он слегка удивился силе ненависти во взгляде, которым она посмотрела на него, но быстро понял, какая страстная натура скрывается под этой благопристойной внешностью. И, в самом деле, чем больше он смотрел на нее, тем больше она его заинтриговывала и тем больше он начинал понимать увлечение Тавареса. Она вонзила свои когти в этого бразильца раз и навсегда. Это его счастье, что она слишком наивна, чтобы осознавать масштабы своего преимущества. А это, в свою очередь, дает Тайрону некоторые шансы.

Он неторопливо отпустил ее руку, его длинные пальцы задержались на ее запястье.

— Я имел в виду именно то, что сказал о том, чтобы отвезти вас в Новый Орлеан. Я готов возместить вам все, что обещал вам Таварес.

— Я могу оплатить свою дорогу. Я прошу только вашей защиты, мистер Тайрон. Вот и все.

— Возникает одна маленькая проблема. — Он откинулся на спинку стула и улыбнулся. — Похоже, что вы нанимаете меня. Но вы не спросили, какова будет цена моих услуг?

Она уже прекрасно знала, что не следует давать ему повод называть эту цену. Она соображала так быстро, как никогда в жизни, и вроде бы беззаботно сказала:

— Вы говорили, что ищете Макклода, однако вы не знали, что он живет в Новом Орлеане, пока вам об этом не сказал Эдуардо. Но это бессмысленно, если он изменил фамилию, а вы не знаете, как он выглядит. Я полагаю, что вы повезете меня в Новый Орлеан, потому что я обладаю кое-чем, что вам нужно.

— И что же мне от вас нужно?

— Опознание. Я знаю, как выглядит Макклод.

Ее слова так потрясли его, что он позволил ей подняться и уйти, не сделав ни одного движения, чтобы воспрепятствовать ей. Он в ошеломлении смотрел, как она прошла по колоссальному ресторанном залу, ее юбки соблазнительно шуршали, заставив его испытать откровенную похоть. Пока он оценивал ее как противника, то не понимал, что она знает, чего он стоит. Она упустила только одно — его намерение навсегда оторвать ее от своего друга. Она согласилась поехать с Тайроном в Новый Орлеан. Эдуардо слышал, как она заявила об этом по собственной воле. Раз уж Тайрон соблазнил — а у Эдуардо достанет времени, чтобы поостыть, — то он уверен, что Эдуардо вынужден будет признать то, что Тайрон давно знал о женщинах, — худшим из них можно верить не больше, чем уличным кошкам, а остальные настолько непостоянны, что им нельзя доверять мужское сердце.

Он откинул голову, разразившись хохотом, заставившим повернуть головы всех, сидевших за соседними столиками, а старшего официанта поспешить через весь зал, чтобы выяснить причину смятения.

Новый Орлеан, август 1875

Филадельфия внезапно проснулась от криков. Сердце ее трепыхалось. Кто звал ее? Эдуардо? Какое-то мгновение Филадельфия не могла понять, где находится. Она лежала на большой кровати под балдахином, завешенной сеткой против москитов, затруднявшей ей видимость. Потом она вспомнила, и острая боль пронзила ее. Она была не в Саратоге и не в Бельмонте. Темная голова Эдуардо не лежала рядом с ней на подушке. Она была в Новом Орлеане, с Тайроном.

Они приехали в город накануне вечером, после недельного путешествия поездом от Нью-Йорка до Сент-Луиса, а потом на колесном пароходе вниз по Миссисипи. Не спросив ее согласия, он привез ее в свой дом. А она слишком устала, чтобы протестовать, прошла сразу в отведенную ей комнату и свалилась в постель.

Прошло более недели с тех пор, как Эдуардо упаковал свои вещи и ночью покинул отель «Гранд Юнион», не сказав ей ни слова и даже не оставив записки. Она до полудня сидела на постели, раздираемая яростью и болью, когда появился Тайрон. Он спокойно встретил известие об отъезде Эдуардо, но, судя по вопросам, которые он задавал, она заподозрила, что он тоже не знает, куда уехал Эдуардо и что собирается делать дальше.

Филадельфия резко поднялась, поняв, что крики раздаются за пределами ее комнаты, и раздвинула сетку от москитов. Простота комнаты была в разительном контрасте с роскошной полированной мебелью. В утреннем свете белые стены были такими же безупречно чистыми, как и накрахмаленные простыни, на которых она спала.

Кто там кричал и кому? Она проворно сунула ноги в ночные туфли, накинула поверх тонкой ночной рубашки пеньюар и пробежала по великолепно отполированному полу. Открыв высокие, до потолка, двери своей спальни, она вышла на галерею — в мир, который она никогда раньше не видела.

Внизу лежал устланный кирпичом внутренний дворик с фонтанчиком в центре. Яркое утреннее солнце заливало его. Даже в тени, где она стояла, она кожей ощущала теплое дыхание Миссисипи и обещание тяжелой дневной жары.

Она обернулась на крик, раздавшийся у нее за спиной, и, увидев нарушителя тишины, расхохоталась.

Из угла галереи на нее смотрел из клетки большой желто-зеленый попугай.

— Приветствую вас в сердце Старого квартала, мисс Хант. Надеюсь, вы хорошо спали.

На этот раз Филадельфия узнала голос и поняла, кого она увидит, обернувшись. Она заставила себя медленно повернуться. В другом конце галереи стоял Тайрон.

— Доброе утро, — произнесла безразличным голосом.

Он облокотился о перила с сигаретой в левой руке. На нем были черные брюки и рубашка. Когда он повернулся к ней лицом, она обратила внимание на то, что рубашка расстегнута. Прежде чем она успела сдержать себя, ее взгляд упал на его загорелую грудь и вьющиеся там рыжие волосы. Она невольно сравнила его грудь со смуглой шелковистой кожей Эдуардо.

Филадельфия ощутила тот момент, когда слишком задержала взгляд на его груди, и он растер капельку пота, медленно скатывающуюся по коже, заставив ее в смущении опустить глаза.

Он издал звук, в котором смешались ворчание и мурлыканье, этакое мужское выражение удовольствия.

— Вы привыкнете к нашим вольным обычаям, мисс Хант. Новый Орлеан очень старый город.

Здесь случается такое, чего во всех других уголках страны и представить себе не могут. Душа древнего города раскрывается тем, кто умеет ценить наслаждение во всех его проявлениях.

Он остановился перед ней и рукой, в которой была сигарета, приподнял ее подбородок.

— Мы в равной степени верим и в святых, и в грешников.

Она отстранилась от его прикосновения, сохраняя жесткое выражение лица.

— Я предпочитаю святых, мистер Тайрон. А теперь, если вы извините меня…

Он не прикоснулся к ней, он просто уперся рукой о стену, загородив ей проход.

— Вы не будете меня бояться?

— Возможно, если вы не дадите этому повода, — сразу же отозвалась она.

Его глаза скользнули по вороту ее слегка распахнувшегося пеньюара, туда, где отчетливо вырисовывались ее груди.

— Вы можете дать повод.

Она заставила себя не запахивать пеньюар и не отталкивать его.

— В то утро, когда мы уезжали из Саратоги, вы обещали держаться на расстоянии. Я поверила вам, и вы до сих пор держали слово. Если это изменится, я вынуждена буду немедленно уехать из этого дома.

Он не отрывал глаз от ее груди, завороженный зрелищем набухающих сосков.

Она не ожидала, что он схватит ее. До конца своей жизни она будет удивляться, почему не закричала. Она убеждала себя, что это было бы глупо. Но, когда его руки схватили ее плечи и прижали к стене, она даже не сопротивлялась.

— Дорогая, — прошептал он.

Он слегка коснулся ее волос. В его твердом длинном лице, склонившемся над ней, каменела страсть. Его дикие сверкающие глаза требовали от нее капитуляции.

Он скользнул пальцем по ее щеке к уголку рта, где билась жилка.

— Спокойно, — сказал он, видя как краска заливает ее щеки.

Давненько он не видел, чтобы женщины краснели. Шлюхи и замужние женщины притворялись, но краснели они крайне редко. Его рука спустилась до ее талии, потом легла на ее ягодицы и крепко прижала ее к его бедрам.

— Нет! Не надо!

Она начала бороться, но он сразу же прекратил ее сопротивление, слегка сжав пальцами ее горло.

— Я хочу поцелуя! Только поцелуя!

Слишком напуганная, чтобы сопротивляться, Филадельфия осталась неподвижной, когда он наклонился к ней. И все-таки, когда он прижал губы к ее губам, дрожь страха пронзила ее до костей. А затем его рот прильнул к ее рту, жесткий и требовательный, и жар его поцелуя проник в ее рот.

Она крепко сжимала зубы, сопротивляясь его языку, но Тайрон был не тот человек, которому можно отказывать. Он поймал рукой ее подбородок, приподнял ее голову и укусил нижнюю губу. Этот укус заставил ее охнуть, а его язык змеей проник в ее рот, заполнил его, погружаясь туда вновь и вновь. Он все крепче прижимал ее, и она вдруг ощутила, как оживает его естество.

Ее руки колотили по его груди, отталкивали, умоляли отпустить, но он словно ничего не замечал. Тайрон приподнял ее, прижав к стене и нащупывая ее грудь, едва прикрытую тонкой тканью пеньюара. Он нашел губами один сосок и втянул его в рот, постанывая от наслаждения.

Она сопротивлялась, боясь его и собственного ощущения беспомощности. В конце концов он отпустил ее, а его приоткрытый рот оставил на ее лице влажный след страсти, но потом он вновь нашел ее губы.

На этот раз его поцелуй не был ни требованием, ни наказанием, он добивался и награждал, стараясь унять боль и предлагая одно только наслаждение. Он ощутил, что она сдалась в тот момент, когда ее вздох проник в его рот, и продолжал целовать ее, пока он, а не она, почувствовал необходимость перевести дыхание.

Тайрон поднял голову и посмотрел на нее так, словно она был незнакомкой. Ее лицо пошло пятнами от лихорадочного возбуждения, глаза расширились от страха. На ее щеках виднелись следы от слез, а на изгибе нижней губы проступала капелька крови. Он слизнул эту капельку. И потом почти сердито оторвался от нее.

Вот дерьмо! Он совсем не собирался, чтобы его захватила страсть. Он был соблазнителем, она добычей. Тайрон никогда не позволял страстям управлять им, тем более похоти. Однако она ответила на его поцелуй с большим любопытством, чем он ожидал. Она теплая и мягкая и пахнет весной. Прошло много лет с тех пор, как он вкушал целомудрие. Он вновь хотел этого.

Филадельфия была слишком испугана, чтобы говорить, но, когда он потянулся рукой к ее щеке, она откинулась назад.

— Пожалуйста, не надо!

Тайрон вздрогнул, как если бы она ударила его. Она выглядела перепуганной, словно ожидала, что он ударит ее. Или она думала, как и он, о том, как отреагирует Таварес, если узнает о том, что только что произошло. Тайрон напомнил себе, что это из-за нее они разошлись с Эдуардо. Это она, маленькая шлюха, создала угрозу их партнерству. Ее совращение может обойтись ему дороже, чем он думал. Она здесь потому, что нужна ему, но как только он найдет Макклода, он вышвырнет ее, как это сделал Таварес.

Он смотрел на нее, испытывая теперь желание причинить ей боль, выдворить ее из той опасной чувственной зоны, в которую она бессознательно вступила. Он нагнулся, ввел руку между ее бедрами и улыбнулся, когда она задохнулась от такого оскорбления.

— Следующий раз, когда вам захочется дразнить меня, вы заплатите сполна!

Тайрон ушел, но по дороге обернулся.

— Я сплю вон там, в шести шагах от вашей комнаты. Не будьте слишком гордой, приходите, и вы получите то, что хотите.

Он улыбнулся холодной как лед улыбкой, прошел в свою комнату и закрыл ставни.

Закрыв лицо обеими руками, Филадельфия, спотыкаясь, вернулась в прохладную комнату, в которой спала. Мир вокруг превратился в кошмар. Мужчина, которому она доверилась, оказался человеком, который ее обманул. Эдуардо старался дать ей понять это, но она предпочла ему Тайрона, потому что он лучше мог послужить ее целям, чем Эдуардо.

Она подошла к умывальнику и принялась мыть лицо и шею, надеясь смыть ощущение от прикосновений Тайрона. Потом стала яростно вытираться полотенцем, словно желая стереть все следы, но не могла думать ни о чем ином, как… Потом села на кровать и уставилась невидящими глазами на пятно солнечного света на полу.

Она хочет его! На какое-то мгновение, когда ее способность трезво размышлять отступила перед тайной, темной, предательской силой, таившейся в дальнем уголке ее души, она ощутила жадное любопытство, желание узнать, как это будет — лечь рядом с Тайроном. И он знал об этом. Она видела это в его глазах. Тайрон сказал ей, что он очень опасный человек. Теперь она удостоверилась в этом.

Она прикрыла глаза руками и убеждала себя, что все это только потому, что она потеряла Эдуардо. Ее тело кричало от одиночества без него. А Тайрон знает, как воспользоваться чувствами, которые она хранит для Эдуардо. Однако желание отступало медленно. Оно жило уже собственной жизнью, и Филадельфия была не в состоянии контролировать это желание.

Она узнала о себе, как о женщине, нечто новое. В ней сидит некоторая безрассудность, которая побеждала лучшее в ее натуре. Именно это безрассудство заставило ее уехать из Саратоги в обществе Тайрона, хотя на самом деле она хотела подождать, когда вернется Эдуардо, чтобы попросить у него прощения. Она не ляжет по своей воле с Тайроном, он должен будет изнасиловать ее. Однако в мозгу засела тревожная мысль, и скрыться от нее было невозможно, — она хотела ощутить его поцелуй.

Она любит Эдуардо. В этом разница. Теперь она понимала это. Именно поэтому она сказала Эдуардо «да» и скажет Тайрону «нет». Она любит Эдуардо Тавареса, но не знает, где он и увидит ли его когда-нибудь вновь.

— Дура ты, Филадельфия Хант! Проклятая дура!

Жаркое солнце конца лета пылало над городом, раскинувшимся в дельте реки, его жаркое вонючее дыхание нависало над улицами Старого квартала. Люди собирались группами около своих домов, разговаривая о былых днях и днях нынешних, но, главным образом, ожидая, когда жара спадет настолько, чтобы они смогли войти в свои дома. Некоторые из них улыбались и махали руками компании уличных музыкантов. Была пятница, вечер, а в этом городе не бывало вечеров в конце недели, когда музыка не неслась бы из танцевальных залов, как для бедняков, так и для богатых.

— Где гуляют? — спросил один из мужчин проходивших мимо музыкантов.

— На Канал-стрит, — отозвался музыкант.

— Это американцы гуляют, — пробормотал тот, кто спрашивал, и сплюнул в грязь. Со времен окончания войны большие состояния и дома оказались во владении янки.

Пятерых из этой компании музыкантов наняли, а шестой предложил им свои услуги бесплатно. Поскольку он был здесь новичком, приехавшим из Бутон-Ружа, они решили позволить ему присоединиться к ним. В это десятилетие после войны работу было трудно найти, но теперь дела начали идти на лад, и люди понимали, что каждому надо дать шанс. Американец, в доме которого они будут играть сегодня вечером, разрешит им набить свои животы на кухне и заплатит по пятьдесят центов каждому за шесть часов работы.

Они верили, что это добрый знак заполучить шестого оркестранта, тем более что он играет на испанской гитаре. Не многие музыканты бывали в Европе, чтобы поучиться там у мастеров, как эти пятеро. Поэтому они ревниво оберегали свое положение в городе, но этот парень, Мануэль, доказал, что он заслуживает того, чтобы играть в их оркестре. На одном глазу у него была повязка, но даже при этом он оставался достаточно красив, чтобы не оскорблять дамских взоров.

Они наняли экипаж в начале Французского квартала. Ехали весело, с шутками и смехом. Один только новичок, казалось, был целиком погружен в свои мысли, но они ему это прощали. Он пока еще не стал одним из них. Они между собой решили, что надо дать ему время освоиться.

Когда доехали до места, они все посерьезнели, улыбки слиняли, а блестящие глаза неожиданно потускнели. Они обогнули дом, чтобы войти в него через вход для слуг.

Филадельфия дотронулась до золотых серег в своих ушах, разглядывая себя в зеркало. Она нахмурилась, не в силах точно припомнить, как выглядела при своем натуральном цвете волос. Брюнетка, блондинка, будет ли она когда-нибудь сама собой?

— Господину не нравится, — сообщила, широко улыбаясь, Полетт. — Он говорит, что блондинки зажигают огонь в брюках у джентльменов.

Филадельфия не обратила внимания на эту реплику. Она только удивилась, когда же это она привыкла рассуждать как шлюха. Должно быть, это влияние Тайрона, решила она с горькой усмешкой. Единственная причина, почему она решила ответить на его записку, оставленную на подносе с ленчем, приглашавшую ее сопровождать его на прием, заключалась в том, что она решила, что это даст ей возможность увидеть людей и порасспросить их о Макклоде.

— Пожалуйста, принеси мне мое черное вечернее платье. Месье Тайрон сказал, что это будет парадный прием.

Полетт покачала головой.

— Месье сам выбрал платье.

Она подошла к платяному шкафу и достала из него голубое платье, украшенное синими розами из шелка. Платье выглядело замечательно, однако Филадельфия отрицательно мотнула головой.

— Я надеваю только свои собственные платья.

Полетт ничего не сказала, только пожала плечами, продолжая держать в руках платье.

— Ладно, — сказала Филадельфия, — я сама скажу ему.

Она вышла на галерею и направилась к спальне Тайрона, не давая себе времени на раздумья, и постучала в дверь.

Он тут же открыл.

— Что вам надо? — Его глаза в сумерках светились, как серебряные диски. Она заметила, что он одет в вечерний туалет — фрак и белый галстук, жемчужные запонки. — Почему вы не одеты? Мы уезжаем через десять минут.

— Платье, — произнесла она как можно холоднее. — Я предпочитаю надеть мое.

Он фыркнул.

— Наденьте голубое, дьявол вас побери! — сказал он и захлопнул перед ней дверь.

Филадельфия какое-то мгновение стояла, не зная, что в ней берет верх — злость или здравый смысл, подсказывавший ей быть осторожной, когда она имеет дело с этим человеком.

— Я не поеду.

Она ждала взрыва, не зная, выбросит ли он ее через перила галереи или схватит и изнасилует прямо здесь же. Прошло две секунды. Четыре. Шесть. Десять.

— Вы меня слышали?

Филадельфия отступила на шаг, когда он вновь распахнул дверь. Она решила, что лучше выброситься через перила, чем подчиниться его насилию.

Он стоял, освещенный сзади лампой, высокий, худой, сильный.

— Вы просили найти для вас определенного человека. Я стараюсь сделать это. Даже если вы предполагаете, что Макклод скрывается под вымышленной фамилией. Сегодняшний прием устраивают богатые американцы. Он может оказаться среди гостей. Я полагал, что вы можете захотеть поговорить с ним раньше, чем я убью его.

— Вы нашли Макклода?! — вырвалось у Филадельфии. — Но я не хочу, чтобы вы убивали его.

Он помолчал какое-то мгновение, но воздух вокруг него вибрировал.

— Я не буду убивать его ради вас. Я собираюсь убить его по собственным причинам.

— Я вас не понимаю.

— Я знаю. А теперь одевайтесь, или я уеду без вас.

Филадельфия заторопилась в свою комнату и крикнула Полетт:

— Торопись! Помоги мне одеться! Он не должен уехать без меня!

Спустя двадцать минут экипаж Тайрона свернул с Канал-стрит на частную дорогу, заставленную экипажами, ожидающими своей очереди, чтобы высадить пассажиров перед большим двухэтажным домом, где огни светились в каждом окне.

— Я попрошу вас, мисс Хант, иметь в виду два обстоятельства, — сказал Тайрон, сидя рядом с ней в темноте экипажа. — Этим людям я известен под именем месье Тельфура. Это мое имя в мире бизнеса.

— А какой ваш бизнес?

— Хлопок — американский и итальянский. А теперь заткните ваш хорошенький ротик и выслушайте меня. Вы должны быть самой собой, Филадельфией Хант, сиротой и моей новой подопечной.

— Подопечной? Я уже достаточно взрослая, чтобы находиться под чьей-либо опекой.

Он наклонился и схватил ее за корсаж платья.

— Тогда я представлю вас как свою новую содержанку. Это вас больше устраивает?

— Более всего меня устроило бы, если бы вы вообще не приплетали мое имя к вашему, — ответила она и вздернула подбородок. — Зачем мы должны играть в эти игры?

— Я думал, что вы любите поиграть. — Он легонько пробежал пальцами по ложбинке между ее грудями и улыбнулся, когда она оттолкнула его руку. — Эдуардо любит игры. Макклод любит. Больше года он обретается у меня под носом, и, пока вы не появились, я был уверен, что он мертв. — Он отпустил ее. Не часто случается убивать человека дважды.

Филадельфия твердо решила не давать ему понять, насколько она его боится.

— Почему вы не узнали его?

Тайрон взглянул на нее.

— Я никогда не видел его лица. Сегодня увижу в первый раз.

— Я не понимаю вас.

— Вы это уже говорили. Вы начинаете надоедать мне. Не удивительно, что Эдуардо позволял вам только лежать на спине.

Она с облегчением вздохнула, когда экипаж остановился перед домом. Швейцар-негр во фраке и белых перчатках открыл дверцу и помог им выйти. Она ощущала руку Тайрона на своем локте…

— Не забывайте, кто я, или вы пожалеете, — пробормотал он сквозь зубы.

— О, я знаю, кто вы, — пробормотала она в ответ. — Вы та причина, почему дети молятся по ночам.

Он еще крепче сжал ее локоть.

— Вы ближе к истине, чем можете предположить. А теперь пойдем искать нашу жертву.

16

В доме было полно людей. Изнуряющий зной не помешал гостям одеться во все самое нарядное. Филадельфия сразу же обратила внимание на то, что дамы одеты в платья из сатина, шелка и кружев, сшитые по последней парижской моде. Они выглядели великолепно и усердно обмахивались веерами. Собственное платье она ощущала как власяницу, надетую на голое тело. Она невольно вспомнила правила поведения, которые внушали в закрытом пансионе, утверждавшие, что дамы никогда не потеют. «В данный момент, — подумала она, — я вся блестящая от пота». Все двери, выходящие на галереи, были распахнуты, чтобы дать проникнуть ветерку с реки, но это не приносило облегчения. Новый Орлеан в августе был не очень подходящим местом для демонстрации мод.

— Пройдемте сюда, — сказал Тайрон. Он не слишком деликатно подтолкнул ее к мраморному камину. Филадельфия мимоходом заметила, что экран убран и вся внутренность камина заполнена корзинами с цветами и карликовыми фруктовыми деревьями, привезенными из оранжерей.

Когда Тайрон остановился перед мужчиной и женщиной средних лет, Филадельфия не без удивления заметила, как элегантно он поклонился, обратившись к мужчине:

— Добрый вечер, полковник де Карлос.

— Тельфур! Я и не знал, что вы вернулись.

— Только приехал. — Тайрон повернулся к жене полковника, маленькой женщине с безупречной кожей и густыми темными волосами, уложенными так, как это было модно лет десять назад. — Миссис де Карлос. — Тайрон взял ее руку и поднес к губам. — Вы, как всегда, очаровательны.

Темные глаза дамы вспыхнули от удовольствия и перешли с Тайрона на Филадельфию.

— А вы, я вижу, как всегда, заняты. Вы познакомите нас?

Тайрон кивнул.

— Конечно. — Он слегка отступил, выдвигая таким образом Филадельфию вперед. — Я весьма рад представить вам мисс Филадельфию Хант, недавно приехавшую из Чикаго. Моя новая подопечная.

На лицах де Карлосов выразилось изумление. Первой нашлась жена полковника.

— Вам поручают опеку над молодой леди?

— Фелис! — сквозь зубы произнес полковник и укоризненно глянул на жену. Потом он покровительственно посмотрел на Филадельфию. — Моя жена хотела сказать, что месье Тельфур взял на себя дополнительную ответственность. Он такой занятой человек, который редко проводит в городе больше нескольких недель. Но теперь, я полагаю, все изменится при наличии такой опекаемой. Ваша племянница?

Тайрон вел себя вполне изысканно.

— Дочь недавно скончавшегося коллеги. Конечно, я берусь не за всякое благотворительное дело.

Он неожиданно улыбнулся, с видом человека, выдавшего хорошую шутку, которую никто, кроме него, оценить не может. Филадельфия поняла это, бросив взгляд на чету де Карлосов, убедилась, что и они это поняли.

Испытывая сочувствие к этой смущенной молодой женщине, Фелис де Карлос положила свою маленькую мягкую руку на руку Филадельфии.

— Вы не хотите прогуляться со мной? Если вы собираетесь пожить в нашем городе, вас надо представить.

— В этом нет необходимости, — безапелляционно объявил Тайрон. — Мисс Хант и я только начинаем знакомиться друг с другом. Возможно, позднее она захочет заводить новые знакомства. Вы нас извините?

И он грубовато подтолкнул Филадельфию.

— Ну? Что ты на это скажешь?

Полковник де Карлос взглянул на жену.

— Я скажу, что это все равно, что запустить лиса в курятник. Если только Тельфур не вступил на путь исправления, то не исключено, что эта молодая женщина пожалеет, что не осталась в приюте для сирот. Хорошенькая она, правда? По-моему, я за двадцать лет не видел таких блестящих волос.

Глаза Фелис де Карлос сузились.

— Я тоже не видела. Не думаешь ли ты…

Полковник искоса посмотрел на жену.

— Тельфур, конечно, сущий дьявол и негодяй, но он не станет вводить такую женщину в добропорядочный дом.

Тем не менее скептическое выражение лица его жены заставило полковника обернуться и посмотреть вслед той паре, которая перешла в соседний зал, где стояли накрытые столы с прохладительными напитками. «Нет, — подумал она. — Девушка отлично держится и явно получила хорошее воспитание. Неприятности начнутся позднее».

Словно вторя его мыслям, жена сказала:

— При той репутации, которую имеет Тельфур по части женщин, ему лучше нанять ей компаньонку, или вскоре девушку нигде не будут принимать.

Тайрон подтолкнул Филадельфию к первому же столу.

— Чего вы хотите? Вы выглядите испуганной, и, будь я проклят, как бы вы не свалились в обморок.

— Очень подходящий разговор, чтобы поднять настроение, — отозвалась она. Возмущение тем, как грубо он с ней обращался, пересилило в ней осторожность. — Я предполагаю, они подумали, что я ваша новая любовница. Подопечная, как бы не так! Вам было бы лучше рассказать им всю правду.

Он изумленно посмотрел на нее.

— Возьмите себе что-нибудь выпить, пока я не передумал насчет того, как успокоить ваши нервы.

Она взглянула на стол, за которым стоял молодой негр-официант. Для дам здесь был богатый выбор прохладительных напитков — сиропы, оранжад, ячменный отвар. Мужчинам предлагались различные вина, прекрасный ром из Вест-Индии, а для янки напиток из виски, льда и мяты.

— Лимонад, — приказала она.

И в памяти вспыхнуло воспоминание, такое неожиданное, что она не могла противостоять. Перед ее мысленным взором возникло красивое смеющееся лицо Эдуардо, когда он помогал ей в ежедневной процедуре протирания ее волос лимонным соком, когда они жили в Саратоге. Эдуардо! Одна мысль о нем отозвалась в ней болью. Где он? Как она сумеет вновь найти его? Захочет ли он, чтобы она нашла его?

— Пейте.

Она с глуповатым видом уставилась на холодный бокал, который протягивал ей Тайрон, потом подняла глаза на него.

— Я не хочу.

На какое-то мгновение, глядя в его непроницаемое лицо, она подумала, что он может сейчас вылить лимонад ей на платье. Однако он спокойно сказал:

— Вам это требуется больше, чем мне. Только пейте медленно.

— Что это?

— Виски, дьявол вас возьми! — пробормотал он. — Пейте!

Она поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток. Вкус мяты, смешанный с сахаром, приятно освежил ее рот, и, только когда она проглотила эту смесь, ей перехватило горло.

Тайрон держал бокал у ее губ.

— Пейте еще! Вот так-то лучше, — грубовато сказал он, когда она повиновалась. — Вот этот румянец на ваших щеках привлечет Макклода.

Она побледнела.

— Он здесь?

— Здесь или будет здесь, — проворчал Тайрон. — Вы должны увидеть его. Погуляйте, но не разговаривайте с де Карлосами. Вы не умеете как следует врать.

Он больше не стал смотреть на нее, не подсказал, куда идти и что делать, он просто оставил ее одну.

Оскорбленная и в то же время довольная тем, что хоть на несколько минут избавилась от его общества, она взяла бокал с лимонадом и вышла на веранду, откуда доносилась музыка. Облокотившись на перила, она взглянула на огромный сад, раскинувшийся у дома де Карлосов. В отличие от Старого квартала, здесь, в Садовом районе, они только назывались садами. В густом лесу возвышались старинные дубы, а цветы окаймляли дорожки. Внизу под ней виднелся внутренний дворик, где играли музыканты. На деревьях висели фонарики, освещая танцующие пары.

Она отставила свой бокал и оперлась локтями о перила, слушая испанскую мелодию, которую исполняли музыканты. Когда ее глаза привыкли к полутьме, она разглядела танцующие пары, которые предпочли уединиться в конце сада. У нее на душе кошки заскребли от зависти. В объятиях Эдуардо она раньше испытывала такие минуты.

Танцевальная мелодия затихла, музыкантов наградили аплодисментами, и раздались первые аккорды гитары. Сначала струны звучали тихо и медленно, но постепенно темп убыстрялся, становился все более страстным. Она слушала, и ее охватило непреодолимое желание увидеть Эдуардо. Гитарист своими пальцами будил в ней боль, тоску, она почувствовала, как слезы потекли у нее по щекам, но она их не утирала. Она была одна в этом конце веранды, одна во всем мире, только она и эта великолепная и ужасная мелодия, говорившая о любви, утрате и одиночестве.

Внезапно Филадельфию осенило — открытие было таким четким и абсолютным, что у нее не осталось и тени сомнения. Она встала и принялась вертеть головой в поисках пути вниз, во внутренний дворик. В конце концов она нашла лестницу, подхватила свои юбки и побежала по ней, забыв обо всем на свете.

Когда она оказалась на первом этаже, то еле дышала. Она увидела шестерых мужчин, сидящих под навесом, лица их были в тени. Двое сидели, держа скрипки на коленях, третий с виолончелью, четвертый сидел у маленького пианино, пятый обнимал свое банджо. Но среди них был еще один музыкант, шестой, сидевший позади всех остальных. Но там, где он сидел, тени были гуще, и он смотрелся только силуэтом в белой рубашке. Но она знала мелодию, которую он играл, она уже слышала ее, в том же ритме, и, если бы она слышала ее тысячу раз, все равно знала бы, что никто другой не может исполнить ее именно так.

Филадельфия подождала, когда он закончил, сердце ее билось так сильно, что она вынуждена была прижать руки к груди. Она не присоединилась к аплодисментам, не вышла из тени лестницы, боясь, что ошиблась, но была уверена, что нет. Он не произнес ни слова, хотя она слышала, как поздравляют его остальные музыканты.

Потом оркестранты поднялись и вышли под свет фонарей. Острое, как бритва, разочарование полоснуло по ее сердцу. Все они были цветные. От цвета густой карамели до бледного оттенка меда. Она смутно припомнила болтовню Полетт, когда та помогала ей одеваться, что сегодня вечером Филадельфия услышит лучший в Новом Орлеане оркестр мулатов. Она бросила один только взгляд на лицо гитариста с черной повязкой на лице, повернулась и пошла прочь, заливаясь слезами.

Филадельфия шла мимо танцующих, радуясь тому, что ее никто не знает и она не привлекает внимания. Она направилась к тенту, словно намереваясь зайти под него, и в последний момент обогнула его. Сад позади тента казался еще более темным и тихим. Пройдя мимо банановых деревьев, кустов диких роз, она оказалась в тени гигантского дуба. Измученная, охваченная отчаянием, она обняла ствол дерева и прижалась к его коре лицом, чтобы выплакаться.

Сначала она ничего не слышала, кроме звона цикад, отдаленного гула, доносящегося от дома, и ее собственных всхлипываний. Но потом она различила шаги, приглушенные травой, но, тем не менее, они приближались к ней. Филадельфия не двигалась в надежде, что ее не видно. Хруст веточки под ногами заставил ее вздрогнуть и прижаться к стволу дерева в страхе, что это Тайрон преследует ее. Она, конечно, действовала импульсивно и глупо, поехав в Новый Орлеан, но он использует ее слабость, чтобы соблазнить ее. Правда, после первого обжигающего поцелуя он не притронулся к ней. Он просто угрожал ей и с удовлетворением наблюдал, когда она начинала бояться его. Она вдруг поняла, что ненавидит его. Если бы не он, не плакала бы она от того, что какой-то незнакомый музыкант играл на гитаре прекрасную страстную мелодию, которую однажды исполнял для нее Эдуардо.

Шаги приближались, потом замерли, вновь зашуршали листья. Рука, схватившая ее за руку, была сильной и цепкой. Она в гневе обернулась.

— Милая?

Она не могла четко разглядеть его, но ей это и не нужно было. Она узнала этот голос.

— Эдуардо!

Она закинула руки ему на шею, ее слезы омочили его рубашку. Он крепко обнял, и внутри у нее что-то взорвалось. Боль ушла, и на ее месте родилась радость.

— Это был ты! — шептала она. — Я знала… и не знала!

Эдуардо коснулся пальцами ее лица, чтобы ощутить то, чего не мог видеть. Филадельфия подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо, но в темноте не могла разглядеть.

— Почему ты здесь?

— Я могу задать тебе тот же вопрос, милая. Как ты попала сегодня в дом де Карлосов?

— Меня привез Тайрон.

В тот момент, когда она произнесла это имя, Филадельфия почувствовала, как он напрягся, а потом пожал плечами.

— Я должен был предположить это. Он не узнал меня?

— Нет, по-моему, он не выходил во внутренний дворик.

Он дотронулся до ее волос.

— Нам надо поговорить, но не здесь. Где ты остановилась?

Филадельфия заколебалась, зная еще до того, как произнесла эти слова, что его реакция не будет такой смиренной, как когда он услышал, что в Новый Орлеан ее привез Тайрон.

— Я… мы здесь, в городе, всего два дня.

— Ты живешь у Тайрона. — Его голос утратил всякое оживление. Он коснулся ее талии. — У тебя новое платье, милая. Он тебе и подарки делает?

Оскорбление было налицо. Она отодвинулась от него, и он ее не удерживал.

— Если бы ты согласился отвезти меня в Новый Орлеан, у нас не было бы нужды обсуждать это.

Он опустил руки, отпуская ее.

— А есть проблемы, которые нам нужно обсуждать? Мне это что-то не нравится.

Она взметнула руки, защищаясь от его гнева.

— Не надо! Не порти это мгновение! Пожалуйста!

— Хорошо.

Его голос звучал так холодно, что она вздрогнула, испытывая противоположные эмоции. Она испытывала радость от того, что снова увидела его. Ей даже хотелось извиниться перед ним за то, что сомневалась в нем. Но была и злость и негодование за то, что он ушел от нее в Саратоге. Последнее чувство возобладало.

— Ты ушел от меня, если ты помнишь. Почему я должна объяснять тебе, что такое были для меня последние полторы недели.

— Ты сказала уже больше, чем надо. В отличие от тебя, я знаю Тайрона.

— Ты… ты… подонок!

Она не видела его движения, но неожиданно оказалась в его объятиях. Его поцелуй был ледяным, чувственным и коротким, но весьма действенным. Когда он так же резко отпустил ее, она привалилась спиной к дереву. Она услышала его легкий смех и затем шуршание кустов, когда он уходил. Она сделала два шага вслед за ним и тихо позвала его, но он не остановился.

Когда через несколько минут Тайрон увидел, как она идет, он оглядел кусты позади нее, чтобы убедиться, не сопровождает ли ее кто. Не обнаружив никого, он подошел к ней.

— Где вы были?

Она смотрела на его гневное лицо и испытывала некоторое удовлетворение от того, что у нее есть тайна, которой она не будет делиться с ним.

— Я бессовестно флиртовала с мужчинами. Вы ведь этого ожидаете от меня?

Он схватил ее за руку и притянул к себе так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице.

— Не бесите меня. Вы можете флиртовать с кем хотите, но домой вы поедете со мной. Понятно?

— Если у вас такая манера ухаживать за женщинами, месье Тельфур, то я советую вам изменить тактику. Меня ваша манера совершенно не трогает.

Он сжал ее руку еще больнее, но она закусила губу, чтобы не застонать.

— Когда я буду заниматься с вами любовью, у вас не останется сомнений в том, что я могу затронуть ваши чувства.

Она подумала, что он собирается поцеловать ее, и отшатнулась, не из страха, а из нежелания ощутить его губы там, где были губы Эдуардо.

— Не надо, — тихо сказала она.

Ее сопротивление разозлило его. После того поцелуя она выказывала по отношению к нему только холодность. Она, конечно, вела себя достаточно осторожно, чтобы не раздражать его, но было совершенно ясно, что ничего, кроме грубой силы, не может бросить ее в его объятия. Никогда в своей жизни он не насиловал женщин и не нуждался в этом. Но он не привык, чтобы ему отказывали.

Его поцелуй оказался жестким, карающим, но, по ощущению Филадельфии, благодетельно недолгим, прежде чем он оттолкнул ее.

— А теперь идите в дом и разглядывайте каждого мужчину, который будет проходить мимо вас. Выполняйте свою часть работы, дьявол вас побери, прежде чем я решу использовать вас сегодня ночью для других дел.

Филадельфия поняла его угрозу и поспешила по лужайке со смешанным чувством облегчения и страха. Эдуардо находится поблизости. Эта мысль помогла ей ощущать себя в безопасности. Она ничего не будет делать, чтобы провоцировать Тайрона, но и помогать ему она не будет.

Она сама удивилась, с каким спокойствием приняла свое решение. Если она узнает Макклода сегодня вечером среди гостей, то никому не скажет, ни Тайрону, ни даже Эдуардо, пока не получит возможность поговорить с Макклодом с глазу на глаз. Она не хотела никого помечать знаком смерти, а она поверила Тайрону, когда он сказал, что убьет Макклода. Она, возможно, скажет Эдуардо, если он сначала скажет, зачем ищет этого человека.

Филадельфия вернулась в дом, но не стала смотреть вниз, где музыканты рассаживались после короткого перерыва. Ей достаточно было знать, что Эдуардо рядом. Он сказал, что им надо поговорить, и она верила, что он разыщет ее.

Прошло около часа, она уже устала всматриваться в гостей, приезжающих в дом де Карлосов и покидающих его, и отошла в угол, чтобы отдохнуть. Голова у нее раскалывалась от жары, платье прилипло к телу. Она упала на стул и с надеждой подумала, что Тайрон вскоре соберется уезжать.

Уголком глаза она заметила джентльмена, выглядывавшего ее из-за пальмовых листьев, но чувствовала себя слишком усталой, чтобы даже улыбнуться ему. Вместо этого она притворилась, что не видит его. Но его это не остановило. Он подошел к ней и раздвинул листья, чтобы лучше рассмотреть ее.

— Моя дорогая юная леди, вы не должны прятать вашу красоту.

Филадельфия взглянула на мужчину, заговорившего с ней, и обмерла. Это было все равно, как смотреть вдоль длинного коридора в собственное прошлое. У него были все те же рыжие волосы, хотя и несколько поседевшие. Она узнала эти румяные щеки, которые заставили ее в тот далекий зимний вечер подумать о Санта Клаусе. Тот же нос с красными прожилками, перебитый столько раз, что выглядел скорее кнопкой. До этого момента она гадала, узнает ли его. Теперь она знала, что не могла не узнать.

— Я вас напугал? — спросил он. — Поверьте, я очень сожалею. Меня зовут Ангус Макхью. Я житель этого прекрасного города. А вы кто?

— Филадельфия Хант, — ответила она, не в силах придумать что-то иное.

Он склонил голову набок и потер ухо.

— Хант? Вы не из чарльстонских Хантов?

— Я из чикагских Хантов.

— Вот как? — мягко отозвался он. — Не уверен, что был знаком с кем-нибудь из чикагских Хантов.

— Мой отец был банкиром.

Его светлые глаза оставались равнодушно вежливыми, когда он сказал:

— В любом случае, я должен быть знаком с чикагским банкиром. В моем бизнесе сталкиваешься с многими банкирами.

— А каков ваш бизнес, сэр?

— Сделки, торговля, биржа. Идут ли дожди или нет, наводнение или засуха, мое дело зарабатывать на всем.

— Понимаю. — Филадельфия встала, желая только одного — убежать хоть на край света, — но устояла. Сейчас был подходящий момент признаться, что она знает, кто он на самом деле, заставить его вспомнить ее и настоять, чтобы он раскрыл свое участие в трагедии отца, однако она отступила назад, неизвестно почему испугавшись. — Мне было весьма интересно поговорить с вами, мистер Макхью. Наверное, мы встретимся.

— Наверное, — кивнул он и улыбнулся. — Вы долго пробудете в наших краях?

— Это зависит от человека, у которого я гощу, — уклончиво ответила она.

— И кто же он? Возможно, я знаю.

— Тай… Тельфур, месье Тельфур. Он занимается хлопком.

— Вот как? Тогда я должен знать его. Добрый вечер, мэм. Был очень рад познакомиться с вами.

Филадельфия смотрела ему вслед, слишком ошеломленная, чтобы что-то говорить или делать. Когда Тайрон неожиданно возник рядом, она почувствовала облегчение.

Он с другого конца комнаты заметил ее расстроенный вид и подошел, чтобы выяснить причину.

— Какого дьявола, что теперь с вами?

— Мне плохо, — хрипло ответила она. — Увезите меня домой, сейчас же.

— Это от жары, — раздраженно заметил он. — Это бывает. Вы привыкнете.

— Нет, — затрясла головой Филадельфия, когда он повел ее к дверям. — Я не намерена больше здесь оставаться.

Тайрон посмотрел на нее, но ничего не сказал, потому что она так вцепилась в его руку, что он боялся, что она упадет в обморок, если он немедленно не выведет ее на воздух.

— Я так полагаю, что вы не узнали Макклода? — спросил он, подсаживая ее в экипаж.

Она как слепая глянула на него.

— Кого?

Тайрон тихо выругался. Она, похоже, была близка к истерике. Не стоит подталкивать ее.

— Мы попробуем еще. В Новом Орлеане часто устраивают приемы. Мы найдем его.

Филадельфия смотрела в темноту, пока экипаж увозил ее. Ей незачем разыскивать Макклода. Она уже нашла его.

Филадельфия услышала, как часы пробили три. Ей не спалось, и она слышала, как они пробили сначала час, потом два. Она приняла решение. Завтра она уложит свои чемоданы и уедет из дома Тайрона. У нее хватит денег, чтобы купить билет до Сент-Луиса, где живут ее кузины. Но прежде она должна повидать Ангуса Макхью — Макклода. Тайрон не сможет остановить ее. Он не может заставить ее оставаться пленницей в его доме. Она дождется, пока он уедет из дома, и, если понадобится, она бросит свои вещи. Она боялась его, но еще больше боялась упустить возможность поговорить с Макклодом.

Филадельфия услышала на балконе шаги и замерла. Тайрон ходил взад и вперед по балкону с часу ночи. Каждый раз, когда он останавливался около ее окна, у нее перехватывало дыхание и она начинала молиться. Но теперь-то она надеялась, что он заснул. Она со страхом прислушивалась, как он ходил в соседней с ней комнате, потом до нее донеслось, как звякнули пружины кровати, где-то после двух, и она поняла, что он лег спать. Однако теперь он, видимо, проснулся.

Он прошел по балкону еле слышными шагами. Если бы она спала, она их и не расслышала бы, но она не спала, и сердце ее забилось сильнее, а кулаки сжались сами собой. На ставни легла тень человека, и она поняла, что он стоит у ее дверей. Она подавила крик страха в надежде, что он уйдет, если поверит, что она спит.

Дверь открылась совершенно бесшумно, и она увидела его силуэт сквозь противомоскитную сетку. На этот раз она не испытывала предательского желания, чтобы он ее поцеловал или обнял. Ее охватил ужас, она представила себе жуткие картины того, что может произойти через несколько мгновений.

Он медленно продвигался ощупью в темноте. Она услышала, как он выругался, ударившись обо что-то ногой, потом оказался у самой сетки, окружавшей ее постель. Ее напряжение достигло предела. Она поднялась.

— Не трогайте меня, Тайрон! У меня пистолет!

Она поразилась, услышав его тихий смешок. Он не поверил ей!

Филадельфия отдернула сетку.

— Не стреляй, милая, — спокойно сказал он.

— Эдуардо!

Он прижал палец к губам и прошептал:

— Мы не должны будить хозяина дома. Подвинься, милая, чтобы я мог лечь рядом с тобой.

Филадельфия, не веря себе, почувствовала, как он скользнул в постель и обнял ее. Дюжина вопросов вертелись у нее в голове, но он ответил на все вопросы поцелуем. Когда она обхватила его руками, то ощутила, как он задирает подол ее ночной рубашки, и поняла, что с вопросами можно подождать. Прошло более двух недель с тех пор, как они последний раз занимались любовью, и ей, так же, как и ему, не терпелось восполнить этот пробел. Их руки тут же заметались, расстегивая пуговицы, пояс… пока они оба не оказались нагими в объятиях друг друга.

Она так много забыла за это короткое время. Забыла, в частности, какое наслаждение приносит его поцелуй. Она улыбнулась про себя, что боялась похотливой страсти Тайрона. Что можно сравнить с этой всеобъемлющей радостью, с этой страстью, заставляющей ее тело выгибаться навстречу его телу, а сердце биться в унисон с сердцем Эдуардо.

Ему не нужно было ничего говорить. Она была с ним, такая же жаждущая, как и он, трепещущая от страсти, не уступающей его страсти. Он вторгся в нее, и она выдохнула:

— Да! Да, да!

И потом весь мир сузился до их объятия. Она забыла обо всем на свете, кроме его тела, двигающегося вверх и вниз по ее телу, и высшего наслаждения, испытываемого ею.

И еще долго после того, как он изверг в ее лоно свое семя, Филадельфия не отпускала его, желая по-прежнему ощущать тяжесть его тела, чувствовать его естество. «Ничто теперь не может причинить мне вред, — думала она, — мне нечего больше бояться. Эдуардо пришел за мной». Она уедет с ним, отбросив все иные соображения.

Неожиданно вспыхнувший в комнате свет поразил их обоих, но Эдуардо отреагировал первым, прикрыв своим телом тело Филадельфии.

— Мое чувство времени не подвело меня, — сказал Тайрон, стоя у двери с лампой в руке. В правой руке он небрежно держал пистолет, который от этого отнюдь не выглядел менее угрожающим. — Двери моего дома всегда открыты для тебя, Эдуардо, но сегодня ты злоупотребил моим гостеприимством. — Он взглянул на Филадельфию, его бледные глаза холодно блестели. — Я думал, что вы предпочитаете спать одна.

— Как она спит, это тебя не касается, — спокойно произнес Эдуардо. — Она уезжает со мной.

— Не думаю. Я мог убить вас и раньше, но мне было любопытно узнать, действительно ли бразилец может растопить ваш лед. — Уголки его рта приподнялись. — Ваши страстные эмоции очаровательны.

Тайрон посмотрел на Эдуардо. Ревность оказалась для него новым чувством, и она жалила, как скорпион. Более двух часов после их возвращения он лежал в своей постели без сна, борясь с похотью. Потом он услышал шаги. Какая дерзость с их стороны заниматься любовью под его крышей! Только гордость остановила его от того, чтобы ворваться и помешать им.

— Ты думаешь, что если она разлеглась под тобой, так это доказывает, что она любит тебя?! Я могу доказать обратное.

Он перевел взгляд на Филадельфию, заставив ее натянуть на себя простыню.

— Вы говорите, что любите его? А ведь вы его даже не знаете. Спросите его, кто погубил вашего отца.

— Тайрон! — рванулся из постели Эдуардо, но тот поднял пистолет, заставив его остановиться.

— Не заставляй меня убивать тебя, Таварес. Она того не стоит. — Он вновь посмотрел на Филадельфию. — Спросите-ка у своего любовника, почему мы ищем Макклода. Спросите его, кто погубил Ланкастера. Спросите его, кто написал третье письмо вашему отцу и не он ли был врагом вашего отца.

Филадельфия улыбнулась Эдуардо.

— Я не хочу его слушать и знаю: он наговорит все что угодно, чтобы навредить нам.

В голосе Тайрона зазвучала издевка.

— Спросите, дьявол вас побери! Он не будет лгать вам.

Когда она посмотрела на Эдуардо, ее храбрость увяла. Он смотрел на нее, но в его взгляде была настороженность. Она в ужасе переводила взгляд с одного на другого. Этого не может быть. И, тем не менее, все начинало становиться на свои места. Упоминание о Бразилии и двух письмах, которым она не захотела верить потому, что влюбилась. Во рту у нее пересохло.

— Это был ты?

Эдуардо передернуло, словно она ударила его.

— Милая, ты неправильно задаешь вопрос. Ты не спрашиваешь меня — почему.

Она сидела окаменевшая.

— Причины не имеют значения.

Она услышала свой голос словно издалека. Возможно ли это, что Эдуардо один из врагов ее отца.

— Скажи мне правду. Это ты погубил моего отца?

Горькая усмешка появилась на лице Эдуардо.

— Какими хрупкими оказываются мечты, милая. Я пытался остановить тебя, я убеждал тебя бросить поиски, говорил, что это принесет тебе только боль.

— Ты хочешь сказать, что это повредит тебе! — закричала она. — Ты лгал мне! Ты заставил меня поверить, что ты честный и добрый, а все оказалось ложью!

— Так ли? Даже моя любовь к тебе?

— Не надо! — Она подняла руку, словно защищаясь. — Не надо… Молчи! Ты предал меня! И ты заставил меня предать все, что было для меня самым важным!

— Я надеюсь, вы извините меня, — сухо произнес Тайрон.

— Нет! — Филадельфия встала на колени, не обращая внимания на то, что предстала взорам двух мужчин совершенно голая. — Сеньор Таварес уходит и никогда не вернется. Никогда!

Эдуардо не стал протестовать. Он поднял с пола свою одежду и стал одеваться. Потом повернулся к Филадельфии и обрадовался, что она успела завернуться в простыню.

— Я никогда не хотел причинить тебе зла. Но теперь я понимаю, что должен был предвидеть все. Я не могу спасти тебя от тебя самой. Я устал.

Когда он вышел, Филадельфия посмотрела на Тайрона, любопытствуя, что он будет делать, но уже не испытывая страха перед ним.

Тайрон только взглянул на нее.

— Вы гораздо большая дура, чем я предполагал, — сказал он наконец. — Таварес был прав. Вы не задали нужный вопрос. Он слишком горд, чтобы сказать правду, а я скажу. Ваш отец был человек алчный, и эта алчность повлекла за собой убийство людей. Он получил то, что заслужил. И будучи жалким трусом, он убил себя, чтобы не встретить поражение. Вам не приходило в голову, что, если бы он действительно любил вас, он остался бы жить, чтобы защитить вас?

Каждое его слово, как камень, пущенный из рогатки, било в хрупкую скорлупу молчания, в которую она спряталась. Она начала стонать, обхватив себя руками.

Тайрон выругался сквозь зубы и вышел из комнаты. Если она сойдет с ума, пользы от нее не будет. Что же касается Тавареса, то теперь, когда Тайрон заставил его взглянуть правде в глаза, он должен быть настороже.

Стоя на балконе, он поднял пистолет и какое-то мгновение смотрел на него. Таварес был самым близким другом, какого он когда-либо имел. Если Тайрон будет вынужден убить его, то это станет ненужным расходом, а он ненавидел их.

Он должен чувствовать себя удовлетворенным. Он порвал отношения между Филадельфией и Таваресом навсегда, но не радовался этой победе. Одерживая ее, он нарушил собственный кодекс чести. Он вонзил другу в спину нож.

Он сунул пистолет в кобуру и облокотился о перила. Впервые за долгие годы в нем зародилось тошнотворное подозрение, что он действительно подонок, сукин сын, как думают о нем люди.

17

Филадельфия тихонько прошла в последний ряд в соборе Святого Людовика, как раз когда в половине седьмого утра здесь началась служба. Поскольку она не была католичкой и не знала, что ей нужно делать, она преклонила колени и склонила голову, когда хор голосов, поющих на латыни, заполнил собор.

Филадельфия бежала из дома Тайрона, дождавшись того часа, когда станет достаточно светло, чтобы найти дорогу по незнакомым улицам города. Она понятия не имела, где она могла бы укрыться, и когда увидела высокий купол собора, то направилась к нему по узким улочкам Старого квартала. Ей показалось естественным искать убежище от дьявола в церкви, а Тайрон был дьяволом.

Она сложила руки и закрыла глаза. Если она проживет сто лет, все равно никогда не забудет безжалостной, бесчеловечной радости, которую он испытывал, подорвав ее доверие к Эдуардо. Он всегда знал правду, но выжидал, чтобы использовать эту правду против Филадельфии тогда, когда ему это будет выгодно. Она его ненавидела, презирала и — главное — боялась.

Каждый миг последних четырех месяцев был ложью. С того момента, как Эдуардо Таварес вошел в ее жизнь, и по сей день; причины, по которым он оставался с ней, были лживыми, каждая минута проявления лживых эмоций и взвешенного лицедейства, рассчитанными на то, чтобы она не узнала правду.

Правда. Это слово колоколом гудело в ее голове. Что такое правда? Теперь она уже не знала, каким своим чувствам и мыслям доверять. Чему из того, что сказал ей Тайрон, можно верить? Он хладнокровный, жестокий человек, способный на любой обман. Он назвал ее отца алчным человеком, — нет, еще хуже — человеком, ответственным за смерть других. Это абсурд! В ее отце не было склонности к насилию. Он был спокойный, добрый человек, единственный интерес которого в жизни заключался в прекрасных вещах, которые он привозил домой, чтобы полюбоваться ими вместе с ней. И то, что он сумел собрать большое состояние в драгоценностях, вовсе не означает, что он был человеком алчным.

И все же в глубине души она знала, что Тайрон не лгал насчет участия Эдуардо в разорении ее отца. Эдуардо виноват, она видела подтверждение этого в его глазах, в которых, казалось, отражается его любовь к ней. Вероятно, самая большая ложь заложена в Эдуардо. Он уверял, что любит ее, но разве это возможно? Он ненавидел ее отца настолько, что погубил его. А потом употребил всю свою силу убеждения на то, чтобы заставить ее влюбиться в него. Может, это входило в его планы — заставить ее предать память об отце в объятиях его врага?

Нет, в это она не могла до конца поверить. Эдуардо был слишком щедр, слишком озабочен ее благосостоянием эти последние месяцы. Первые дни в Нью-Йорке, когда она была напугана, он всегда был рядом в обличии Акбара. А потом те недели на Гудзоне, когда он сумел заставить ее поверить в себя как в женщину, поверить в силу эротической любви; не мог же Эдуардо фальсифицировать свою страсть. И все же, если он действительно любит ее, его действия выглядят совершенно необъяснимыми. Почему он позволил себе влюбиться в дочь человека, которого ненавидел?

Почему? И Эдуардо, и Тайрон обвиняли ее в том, что она не задавала этот вопрос. Что могло заставить мужчину возненавидеть с такой силой, чтобы добиваться его гибели? Тайрон обозвал ее отца трусом, сказал, что его самоубийство доказывает недостаточность любви к ней.

Филадельфия поспешила отогнать эту мысль. Ее отца затравили, обложили со всех сторон, и он уже был не в состоянии ясно мыслить. Так ли это?

Подозрение, что есть нечто, ей неизвестное, не покидало ее. Оно владело ее мыслями, будило воспоминания. Рождество 1862 года. То Рождество, когда приезжал Макклод. Вид великолепного синего бразильского камня до того, как отец выставил ее из библиотеки. Никогда раньше и никогда потом он не повышал на нее голос.

Филадельфия глубоко вздохнула, встревоженная этим воспоминанием. Но на этот раз заставила себя взглянуть на прошлое взрослыми глазами. Что вызвало неожиданный гнев отца? Она вдруг поняла, что это был вид синего камня. Это был редкостный драгоценный камень. Даже ребенком она поняла, что такой большой и красивый камень стоит очень дорого. Может ли быть, что этот камень оказался причиной конфликта между Макклодом и отцом? Но какое отношение это могло иметь к Эдуардо?

Она в тревоге подняла голову, когда рядом с ней преклонил колени мужчина. Тайрон? Нет, это был незнакомый человек. Он улыбнулся и кивнул ей, когда она поднялась и пошла к выходу.

Филадельфия начинала понимать, какая сила заложена в ненависти. Она ненавидела Тайрона и причинила бы ему вред, если бы это было в ее силах. А может, это в ее силах! Тайрон разыскивает Макклода. Что, если она расскажет Макклоду о Тайроне, чтобы он мог спастись?

Она взглянула на алтарь, где совершалась церемония бескорыстной любви, и подумала, не покарает ли ее Господь за такие мысли. Конечно, это будет злобная месть, но таким путем можно загнать дьявола обратно в ад.

Когда она вышла из собора и направилась к Джексон-скверу, две мысли владели ею. Первая — что она должна скрыться от Тайрона, который, конечно, начнет разыскивать ее, как только обнаружит, что она исчезла. Вторая — она должна найти Макклода.

Она пошла к реке, останавливаясь по дороге около уличных продавцов, чтобы купить кукурузные хлопья в меду и чашечку кофе. Зрелище реки успокаивало. Никому не придет в голову искать ее здесь, среди складов у пристани. Даже грубые матросы держались на приличном расстоянии от нее. Когда она остановилась у магазина, чтобы навести справки о торговце хлопком по имени Макхью, как именовал себя Макклод, то обнаружила, что в районе порта он хорошо известен. Уже через несколько минут в одном из разговоров она узнала его адрес.

— Заходите, заходите, молодая леди, — приветствовал ее Макхью, когда она перешагнула порог его конторы на втором этаже Биржи на Рой-ял-стрит. — Мисс Хант, если я не ошибаюсь?

— Да, Филадельфия Хант, — ответила она, усаживаясь в кожаное кресло у его письменного стола.

— Я чрезвычайно польщен столь неожиданным удовольствием видеть вас у себя, — продолжал он. — Могу ли я чем-нибудь быть вам полезен? Чашечку какао? Или кофе с молоком?

— Да, кофе я бы выпила, — отозвалась Филадельфия, оглядывая хорошо обставленную комнату со столиками в стиле Людовика XVI и отличной коллекцией старинного фарфора. — Я вижу, вы коллекционер, мистер Макхью, — сказала она, разглядывая две статуэтки мейсенского фарфора, украшавшие доску над камином.

— Да, балуюсь, — сказал он, протягивая ей чашку кофе.

— Мой отец тоже был коллекционером. Похоже, что у вас много общего.

Глаза Макхью сузились, хотя он продолжал улыбаться ей.

— Вы вчера говорили, что он банкир?

— Был. Он умер.

— Примите мои соболезнования, мисс Хант.

Она посмотрела на него, чувствуя себя спокойной, как замерзший пруд.

— Я знаю, кто вы. Вы приезжали в Чикаго, когда я была маленькой девочкой. Вы привезли мне леденцы и куклу, одетую в шотландку. Это были цвета клана Макклодов?

Она увидела, как он вздрогнул. Он поставил свою чашку кофе на стол так решительно, что ее содержимое выплеснулось и облило ему руку. Но он быстро оправился и улыбнулся, вытирая руку салфеткой.

— Я должен был вспомнить вас. Прошло немало времени, мисс Хант. Около десяти лет?

— Тринадцать. Это было Рождество 1862 года.

Он кивнул.

— Роковое время для всех нас. Юг был объят пламенем войны. — Он наградил ее сентиментальной улыбкой. — Я по рождению и по убеждениям южный джентльмен. Мой настоящий дом — это Чарлстон. Ваш отец и я были друзьями задолго до войны. Прежде всего и превыше всего мы были коммерсантами.

Он уклонялся от прямого ответа на ее вопрос, но она не прерывала его. Раньше или позже он скажет что-то, что даст ей ключ к разгадке.

— Вы, наверное, удивляетесь, почему я сменил имя, так же как и я удивляюсь, почему вы сегодня явились сюда. — Он отвел глаза и опять взял чашку с кофе. — Честно говоря, есть люди, которые хорошо заплатили бы за информацию, которой вы располагаете.

— Потому что я знаю ваше настоящее имя? Почему такая информация представляет какую-то ценность?

Он посмотрел на нее с неудовольствием, которое тут же постарался замаскировать.

— Почему? Потому, моя дорогая, что Юг проиграл войну. Победители часто клеймят как преступников тех, кто сражался против них. Поэтому я сменил фамилию и место жительства. У меня дочь примерно вашего возраста. В этой войне я потерял двух сыновей и все мое состояние. Я был разорен и удручен.

— Вы писали моему отцу год назад.

Он выглядел озадаченным тем, как резко она изменила тему разговора, но тон его оставался вежливым.

— Разве? Возможно. Что из этого?

— Я полагаю, это было связано со смертью мистера Ланкастера в Нью-Йорке.

Макклод принялся тереть свой лоб.

— Значит, Уэнделл сказал вам об этом? Не думал я, что его это заботило. — Он бросил на нее острый взгляд. — Что именно он вам сказал?

Она не стала прямо отвечать на его вопрос. Ей нужно было многое узнать от него, прежде чем он поймет, как мало она на самом деле знает.

— Мой отец покончил с собой четыре месяца назад, сжимая в руке ваше письмо.

— Проклятый дурак! — пробормотал он, имея в виду свое письмо. Он поднял руки, извиняясь. — Простите мою грубость, детка. Но мужчина должен учиться жить со своими ошибками, так же как и с победами, иначе печаль убьет его. Мне очень жаль, что ваш отец избрал такой способ покончить со своими неприятностями.

— Почему кто-то хотел погубить моего отца?

Он нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Моего отца погубили сознательно. Его вовлекли в какую-то авантюру для того, чтобы дискредитировать его и уничтожить его банк.

Макклод выглядел искренне удивленным.

— Вы уверены в этом? Многие банки рушились, когда их руководители начинали заниматься рискованными играми. Уж я-то знаю. Спекуляция — это мой бизнес.

— Вы принимали участие в спекуляции, которая привела к его краху?

Его густые рыжие брови поползли вверх.

— Нет! Если бы он спросил моего совета, я предупредил бы, чтобы он держался подальше от таких операций, которые могут его погубить. Ваш отец к я в течение длительного времени были друзьями и компаньонами. Сотрудничали с конца сороковых годов. Он разбогател раньше меня, но потом я его обогнал.

Его румяное лицо расплылось в ухмылке.

— В те дни мы были двумя молодыми мошенниками, скажу я вам. Лезли повсюду и ничего не боялись. Малодушные люди, мисс Хант, не добиваются богатства. Ваш отец в те времена был настоящим тигром.

— Он, должно быть, имел врагов, — спокойно заметила она.

— Каждый мужчина, который чего-то стоит, имеет одного или двух врагов. Вы ведь не хотите сказать, что, по вашему мнению, его крах был результатом мести?

Филадельфия достала из сумочки письмо и протянула ему. Он прочитал его и посмотрел на нее.

— Мне это кажется дурачеством.

Она забрала письмо.

— Мой отец, умирая, держал в руке три письма — вот это, истерическую записку от Ланкастера, написанную как раз перед его смертью, и ваше письмо. В вашем письме упоминаются бразильцы и содержится предупреждение насчет раскапывания старых могил. В письме Ланкастера говорится о расплате за старые грехи. А в этом письме речь идет о могилах и расплате. Какая между ними связь, мистер Макклод? Что сделал мой отец?

Макклод поднялся, ругаясь сквозь зубы, словно ее здесь не было, и отвернулся от нее, глядя в окно.

Филадельфия заставляла себя сидеть спокойно, выжидая, когда он обернется. Он что-то знает! И вдруг она поняла, что услышит от него совсем не то, что ей хотелось бы.

Макклод медленно отошел от окна и шагнул к стене, на которой висела картина. За ней скрывался сейф. Макклод привычно набрал код и открыл сейф. Оттуда он достал бархатный мешочек с золотыми завязками и, подойдя к Филадельфии, развязал его.

— Дайте вашу руку, юная леди. И будьте осторожны: это тяжелее, чем вам покажется.

Филадельфия неохотно подчинилась. Он вынул что-то из мешочка и положил в ее руку. Большой небесно-голубой камень едва уместился в ее ладони.

— Этот камень называется Голубая Мадонна, сказал Макклод. — Как вы думаете, почему? — Она качнула головой, и Макклод взял ее под локоть, помогая встать. — Подойдите к окну. Нужен хороший свет. А теперь поднесите его к глазам. Что вы видите?

В первый момент она ничего не разглядела, только ощутила шероховатую поверхность неограненного камня. Потом свет сконцентрировался, и в камне вырисовалось туманное женское лицо. Высокий женский лоб, тонкий нос, мягкая округлость подбородка, а из глубины камня шло сияние, создающее вокруг лица ореол.

Филадельфия посмотрела на мужчину, стоявшего рядом с ней.

— Это поразительно. Я вижу женское лицо.

Он кивнул, довольный впечатлением, которое произвел на нее камень.

— Это Мадонна Голубого камня, Голубая Мадонна. Во всяком случае, так назвали этот камень бразильские крестьяне, которые его нашли. И дело тут не только в том, что это голубой топаз редкой величины, но и то, что это предмет культа, делает его почти бесценным.

Филадельфия вновь посмотрела на камень.

— Я припоминаю, что в то Рождество, когда вы приехали к нам, вы предлагали его моему отцу.

— Я хотел, чтобы он купил его, — поправил ее Макклод. Он вновь нахмурился. — Война закончилась, я был разорен. Я перевез свою семью на Запад, и мне нужны были деньги. Но Уэнделл не захотел прикоснуться к этому камню. Он дал мне немного долларов и сказал, чтобы я уезжал.

— Почему?

Он взял камень с ее ладони и спрятал в бархатный мешочек.

— Не знаю, должен ли я рассказывать вам теперь, когда нет вашего отца, который мог бы защитить себя. Случилось это все очень давно — в шестидесятых годах. Мы были тогда в Бразилии, в Манаусе, где сливаются Амазонка и Рио-Негро. Нас было трое: Ланкастер, ваш отец и я — мы промышляли там каучуком.

— Мой отец часто путешествовал, когда я была маленькой, — заметила Филадельфия.

Макклод смотрел в сторону, словно прикидывая, не слишком ли много он ей рассказал.

— Вот там мы и услышали рассказ о Голубой Мадонне. Говорили, что ею владеют дикари, живущие глубоко в сельве. Идея получить камень руководила нами. Когда дело доходило до коллекционирования редкостей, между нами тремя существовало дружеское соперничество. Сами мы не могли отправиться на поиски Голубой Мадонны, поэтому предложили награду тому, кто доставит нам ее.

— Вы наняли людей, чтобы они украли камень? — недоверчиво спросила Филадельфия, пытаясь понять, как это ее отец оказался замешан в краже.

Макклод ухмыльнулся.

— Вы бывали в музеях? Они заполнены награбленными сокровищами. Какая польза была бы от Голубой Мадонны, если бы она оставалась в сельве и ей поклонялись бы полуголые дикари? Каждый ловит свою удачу, и вы не делайте такой ошибки и не думайте, что ваш отец чем-то отличался от меня. Вашему отцу принадлежало немало ценностей, про которые я знаю, что они были украдены по его наущению. Мы покупали и продавали все на свете еще до того, как вы родились. Каучук, золото, шелка, медь, чай. Я и не припомню, сколько состояний мы приобрели и потеряли. Голубая Мадонна — это пустяк.

— Почему тогда мой отец не купил ее у вас?

Он отвел глаза.

— Иногда у мужчины отказывают нервы. Прошло два года, прежде чем этот камень всплыл на поверхность в Новом Орлеане. Но к тому времени все изменилось. Война кончилась. Люди неожиданно стали иначе ценить жизнь. Ланкастер и ваш отец были на стороне янки, а я был мятежником. Может, это определило различие. Все, что я знаю, так это то, что, взглянув один раз на Голубую Мадонну, ваш отец больше до нее не дотрагивался. Знаете, что он сказал? Он сказал, что она проклята. Если бы он был человеком религиозным, я бы подумал, что ему было видение. Во всяком случае, он и Ланкастер продали свои доли в этом камне мне.

— Но все это не объясняет, почему кто-то хотел погубить его.

— Но ведь нет никаких доказательств, что его умышленно разорили. Вы охотитесь за призраками.

— Я знаю имя человека, который погубил его.

Макклод уже не выглядел безразличным: его светлые глаза сузились.

— Кто?

Она заколебалась, хотя и не понимала почему. Тайрон разрушил все ее мечты о жизни с Эдуардо, и ничего из того, что она здесь услышала, не изменило ее отношения к нему. Он не заслуживал снисхождения.

— Вы знаете человека по имени Тайрон?

Она никогда не видела, чтобы лицо человека так менялось — настороженность сменилась растерянностью и яростью, искривившими его рот и выпучившими глаза.

— Тайрон? — Он приблизил лицо к ее лицу. — Что вы знаете о Тайроне?

Она невольно отступила на шаг.

— Я знаю, что он разыскивает вас и хочет убить.

Он схватил ее за руку.

— Откуда вы это знаете? Будьте вы прокляты! Отвечайте!

Она поморщилась от боли, которую причиняли ей его пальцы, но не отвела глаз.

— Я полагала, что вы знаете ответ на этот вопрос, мистер Макклод.

У него было такое выражение лица, словно он готов ударить ее. Вместо этого он отпустил ее руку.

— Вы ничего не знаете? О нет, кое-что вы знаете, но немного. Вас послал Тайрон? — Она отрицательно качнула головой, а он сунул руку в ящик письменного стола. — Я советую вам рассказать мне все, мисс Хант, если ваша фамилия действительно такова.

— Я дочь Уэнделла Ханта, — с достоинством произнесла Филадельфия. — Мне очень жаль, что я побеспокоила вас. А теперь я ухожу.

— Ну уж нет! — Он вынул из ящика стола пистолет. — Вы не можете уйти отсюда, зная то, что вы знаете обо мне. Если вас послал Тайрон, он поджидает вас. Если вы откроете ему, кто я, моя жизнь не будет стоить и плевка.

— Мистер Тайрон мне не друг, — сказала она со всей силой убеждения.

Макклод улыбнулся, увидев, как вспыхнуло от гнева ее лицо.

— Ладно, — сказал он, — мне кажется, что вы тоже хотите свести с ним счеты. Вы говорите, что не представляете интересы Тайрона. Но вы ведь не откажетесь вставить палку ему в колеса?

Филадельфия заколебалась. Макклод оказался далеко не тем человеком, как она ожидала. Его ярость напоминала ярость Тайрона.

— Каким образом?

Он угрожающе помахал пистолетом.

— Чем меньше вы будете знать, тем лучше. Вы только приведете меня к Тайрону, а я уж сделаю все остальное. Я давно жду возможности расквитаться с ним.

Она неодобрительно посмотрела на него.

— А если я не соглашусь помогать вам?

Его улыбка стала страшноватой.

— Я не все рассказал вам о Голубой Мадонне. С самого начала ваш отец больше всех нас хотел заполучить ее. Он удвоил сумму награды, когда никто не откликнулся на наше первое предложение. И только после того, как он узнал, что люди, которых он нанял, убили нескольких индейцев, чтобы добыть камень, он отказался от стремления обладать им. Он сказал, что, посмотрев на камень, он увидел в нем не Мадонну, а маску смерти.

Филадельфия почувствовала, как рушится ее мир. Макклод повторил то, что говорил Тайрон, обвиняя ее отца, что тот нанял убийц. Зачем им обоим говорить одно и то же, если это не правда?

— Как вы можете думать, что я поверю вам? — прошептала она.

Макклод удивился.

— Вы хотите знать больше? Семь лет назад мы узнали, что бандитов, которых мы тогда наняли, выследили и убили, но перед тем их пытали, чтобы узнать имена тех, кто купил Голубую Мадонну. Конечно, мы полагали, что в США в безопасности. Семь лет прошло с того дела. Я после войны сменил фамилию. Но в прошлом году Ланкастер получил несколько угрожающих писем. Когда его банк разорился, он умер, так что мы об этом больше не думали. Но потом ваш отец послал мне телеграмму за день до того, как рухнул его банк, и мы поняли, что они разыскали нас. Письмо, которое вы показали мне, подтверждает это.

Филадельфия отшатнулась, но слова Макклода пригвоздили ее.

— Тайрон — тот человек, который погубил вашего отца. Он преследует меня и, вероятно, будет преследовать и вас, когда узнает, кто вы.

— Он знает, — тупо сказала она.

— Святой Боже! Тогда скажите мне, где найти его, прежде чем он убьет нас обоих.

Филадельфия его больше не слушала. Она получила информацию, ради которой пришла, но ответ был горьким, очень горьким. Ее отец из алчности стал причиной ненужных смертей и осквернения священного храма. А когда его нашли, то он, охваченный стыдом и чувством вины, убил себя, оставив ее одну в этом мире. Эдуардо предупреждал ее, чтобы она не доискивалась до правды, говорил ей, что она может не захотеть узнать причину самоубийства ее отца. Почему она его не послушала? О Боже! Почему она не прислушалась к его словам?

Она повернулась и вышла из комнаты, не обращая внимания на крики и угрозы Макклода. Он держал в руке пистолет. Может ли он застрелить ее здесь, в своей конторе? А если и сможет, то какое это имеет значение? Она не видела никаких причин оставаться в живых.

Филадельфия миновала дверь, спустилась по лестнице и вышла под солнечное сияние летнего дня Луизианы.

Тайрон большими шагами пересек двор своего дома и стал подниматься по задней лестнице с плеткой в руке. Он несколько часов ездил по городу в поисках Филадельфии только для того, чтобы, вернувшись, узнать от Полетт, что Филадельфия в своей комнате спокойно укладывает свои вещи.

Утром он проснулся с головой, полной планов. Он решил немедленно уехать из Нового Орлеана и увезти с собой Филадельфию. Они поплывут вверх по Миссисипи до Мемфиса или до Сент-Луиса. Он начнет новую жизнь. Деньги у него есть, много денег. Он купит ей дом — да нет, какого дьявола? — особняк. И тут он обнаружил, что она исчезла.

Тайрон остановился и сделал глубокий вздох. Вероятно, он в своей жизни бывал более рассержен, но не мог припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал себя настолько задетым. Она приносила больше неприятностей, чем того стоила. И тем не менее ее исчезновение заставило его еще больше желать ее. Если это иррациональное желание не было любовью, то оно было весьма к ней близко.

Эта мысль его потрясла. Пройдя через эту пытку, когда он слушал, как Эдуардо занимался с ней любовью, он потом всю ночь лежал без сна, изнемогая от желания иметь ее, но сдерживал себя. Он до сих пор удивлялся, что не убил их обоих.

Она каким-то образом проникла ему в душу. Может быть, поворотным пунктом оказался тот момент ночью, когда он сказал, что ее отец был трусом. Она не поверила, и лицо ее утратило всю свою красоту. Никогда она не выглядела более ранимой, и никогда он не испытывал такой нежности к другому существу.

Она перевернула весь его мир, вызвала в нем совершенно нежелательные эмоции, и это делало ее опаснее любой пистолетной пули. Он начал задумываться о будущем, которого никогда не желал. Он должен избавиться от этой лихорадки, а для этого был только один путь.

Тайрон, не постучавшись, распахнул дверь ее комнаты. Она не отреагировала, только взглянула в его сторону без всякого удивления.

То, что она не испугалась, сильно задело его.

— Какого черта, где вы были?

Она какое-то мгновение молча смотрела на него, складывая юбку, которую держала в руках.

— Я все знаю о Голубой Мадонне.

Ее ответ поразил его, но он не подал виду. Неважно, кто был этим посланцем. Кем бы он ни был, даже самим Эдуардо, эта новость не помешала ей вернуться в его дом, а в настоящий момент только это и важно.

— Что вы узнали?

Ее голос звучал устало и слабо.

— Я узнала, что мой отец нанял людей украсть голубой топаз и что они убили невинных людей и осквернили святое место, чтобы добыть его.

— А Таварес? Что вы узнали о нем?

Филадельфия покачала головой.

— Ничего.

Тайрон нахмурился.

— Ваш информатор не сказал вам, что те люди убили родителей Тавареса?

Увидев ее потрясенное лицо, он выругался про себя. Какая женщина может быть не чувствительной? Ну что ж, она получит все сполна. Быть может, полная правда вытравит остаток ее чувств к Таваресу.

— Следующий раз, когда увидите Тавареса, спросите его о шрамах. Это ваш отец несет за них ответственность. — Его голос звучал насмешливо. — Бандиты изнасиловали, а потом убили его мать. А Эдуардо пытали, чтобы заставить его отца отдать им Голубую Мадонну. Когда отец в конце концов не выдержал и отдал им ее, они перерезали ему глотку. Вот она, эта история, которую он мог бы рассказать вам, если бы счел нужным.

— О Боже! — Филадельфия закрыла глаза от этого нового удара.

— Вы ведь совсем его не знаете, не так ли?

— Я думаю, что не знаю никого, даже себя. — Она смотрела на него, ничего не видя. — Я ходила к Макклоду.

— Святой Боже! — Он схватил ее за плечи. — Что вы рассказали ему?

— Что вы его ищете.

Он грубо начал ее трясти.

— Кто он? Говорите, или я выколочу это из вас!

Она посмотрела в его прозрачные безжалостные глаза.

— Я вам верю, но не скажу. Убейте меня.

Он отпустил ее, опасаясь собственной вспыльчивости.

— Я ненавижу мучеников! Мне не нужна ваша жалкая жизнь. — Его глаза странным образом потемнели. — Но вас я хочу!

Она даже не сопротивлялась, когда он грубо обнял ее. Она ничего не ощутила, когда его губы вобрали в себя ее губы. Она смутно понимала, что он сорвал с нее одежду, чувствовала его руки, рыщущие по ее телу. У нее не было сил сопротивляться, когда он потащил ее в постель и навалился на нее. Она почувствовала вкус крови у себя на губах, потом прикосновение его горячих рук к ее шее, затем ощутила, как он взял рукой ее грудь. Откуда-то издалека она слышала, как его голос настоятельно требовал от нее, чтобы она сопротивлялась, чтобы не дарила ему столь легкую победу, но она была слишком усталой, слишком слабой, чтобы что-то чувствовать. Она даже не поняла, когда его тело замерло на ней. Она ничего не понимала, пока его широкая ладонь не взяла ее лицо и не потрясла его.

Она открыла глаза и столкнулась с его угрожающим взглядом.

— Сопротивляйся, проклятая! — рычал он. — Дерись, кричи, но не уходи от меня!

— Зачем? — слабо прошептала она. — Чтобы вы могли причинить мне боль и чувствовать себя правым?

Он отпрянул от нее, словно она обнажила клыки. Она сказала правду. Он хотел наказать ее за любовь к Таваресу. Он сел на постели, отвернувшись от нее, и принялся методически ругаться на смеси франко-креольского и испанского.

Спрятав лицо в подушку, Филадельфия лежала, прислушиваясь к биению своего сердца, уверенная, что любое ее движение может спровоцировать его на то, чтобы завершить насилие, которое он начал.

— Какую фамилию носит Макклод?

Она заметила дрожь в его голосе и подумала, справился ли он со своей похотью?

— Зачем это вам?

— Вам не кажется, что для одного дня вы задаете слишком много вопросов? Вы уже узнали, почему Эдуардо сделал то, что он сделал. Вы узнали, почему он ищет Макклода. Вы не думаете, что этого достаточно, чтобы вы рассказали мне, где его найти?

— Эдуардо хотел расправиться с людьми, виновными в смерти его родителей. Вы тоже хотите убить Макклода. Почему?

— Если вы ожидаете, что я поведаю вам историю, похожую на историю Эдуардо, вас ждет разочарование!

— Вы наемный убийца?

Он ухмыльнулся и встал с постели.

— А что, если я такой?

— Вы убиваете за деньги?

Такой ледяной улыбки она в жизни своей не видела.

— Иногда я убиваю просто из удовольствия!

Он увидел ужас в ее глазах и обрадовался. Ее реакция на эту ложь облегчала задачу — уйти от нее, оторвать взгляд от этой прелестной обнаженной им груди. И тем не менее он не смог не задать вопрос, ответ на который хотел услышать.

— Вы все еще любите его?

Филадельфия не стала притворяться, что не поняла его. Она посмотрела в его дикое и все-таки неотразимое лицо.

— Да, но сейчас это не имеет значения. Эдуардо не вернется.

Тайрон ощутил, как вспыхнули его щеки, и удивился — с чего бы это? В чем причина? Гнев? Досада? Нет, и, хотя это чувство было чуждо его натуре, он разобрался в нем. Чувство вины. Ее ответ был именно таким, какого он ожидал. Но в нем прозвучало обвинение, предположение, что тут есть его вина. Он распознал чувства Тавареса к ней с того момента, когда впервые увидел их вместе. Из-за нее Таварес готов был отречься от их кровавой клятвы. Тайрон был разъярен и охвачен ревностью — болезненное признание для его гордости. И он разлучил их — первый раз в Саратоге и теперь вновь в Новом Орлеане. Он не рассчитал только одного — что сам влюбится в нее. Если бы он оставил их в покое, они, возможно, нашли бы способ перешагнуть через невозможное. Хотя, исходя из своего личного опыта, Тайрон сомневался в этом.

Но она ничего не значила для него. Он подозревал, что любовь редко поселяется навсегда в сердцах таких мужчин, как он. Эта мучительная боль, которую он испытывает, пройдет, как уходят камни из желчного пузыря. Вскоре он вообще забудет ее. Во всяком случае, он на это надеется. А до тех пор он будет прижигать с помощью единственного чувства, на которое он всегда рассчитывал, чтобы выжить, — ненависти.

Он посмотрел на нее, стараясь придать своему лицу выражение нечеловеческой безжалостности.

— Я не собираюсь больше просить вас и не хочу причинять вам вреда, но я не уйду из этой комнаты, пока вы не назовете мне новое имя Макклода.

— Макхью.

Когда он повернулся, чтобы выйти, она села, пытаясь прикрыться своим разорванным нижним бельем.

— Что вы собираетесь сделать?

— Вы знаете, на вашем месте я на время забыл бы о своей совести. Так вам будет легче.

Он повернулся и вышел из комнаты.

Филадельфия сидела у двери, прислушиваясь, как Тайрон ходит по своей комнате. Она предполагала, что он немедленно отправится искать Макклода. Когда он этого не сделал, она в конце концов догадалась, почему он тянет. Убийство, даже хладнокровное убийство, лучше всего совершать под покровом ночи. Несколько минут назад она услышала, как он приказал седлать ему лошадь. Значит, он скоро уедет, и тогда она покинет этот дом.

Когда он вышел на балкон, она увидела у него на боку пояс с кобурой. Лицо у него было бесстрастное, холодное, совершенно лишенное человеческой теплоты или человеческих слабостей. Ее проняла дрожь, когда он проходил мимо ее двери. Однако он к ней не вошел и не сказал ни слова. Она услышала, как он свистнул своей лошади. Спустя минуту до нее донесся стук копыт.

18

Она выждала минут десять после отъезда Тайрона, прежде чем начать действовать. Надела шляпку и завязала ленту под подбородком. Потом взяла дорожную сумку, в которой было все только самое необходимое, но даже это показалось ей лишним. Она чувствовала себя измученной и больной. Она послала человека убить другого человека.

— Нет! Я не должна так думать, — прошептала она, беря свою сумку и направляясь к двери.

У нее одна главная цель — бегство.

Двор был странно пуст. Она думала, что Тайрон может оставить одного из своих слуг сторожить ее, но с другой стороны — зачем ему это? Он получил он нее то, что ему было нужно, — новое имя Макклода. Она свободна и может идти, куда хочет.

Она пересекла двор и открыла калитку в воротах. Колокольчик наверху ожил и весело зазвенел. Она выскочила за нее и пустилась бежать по узкой темной аллее.

Филадельфия тут же услышала шаги у себя за спиной, но не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, кто ее преследует. Она бежала мимо темных ворот и частных экипажей. Она говорила себе, что будет в безопасности, как только добежит до главной улицы и окажется среди людей. Но как только она ступила на деревянный тротуар, ее кто-то схватил сзади и потянул обратно в темную аллею.

Она успела вскрикнуть, прежде чем чья-то рука зажала ей рот и другая прижала к твердой мужской груди.

— Ну и здорова ты бегать, милая, — рассмеялся Эдуардо. — Я весь день поджидаю тебя, чтобы…

Филадельфия услышала звук удара, прервавший слова Эдуардо, и тут же ей на голову набросили сзади толстую ткань, заглушившую ее крик. Она пыталась сопротивляться, но чьи-то руки подняли ее и понесли. Уже через несколько шагов она услышала фырканье лошади, и ее стали вталкивать в экипаж.

— Быстрее! — скомандовал чей-то голос около ее уха. В следующее мгновение она уже лежала на полу экипажа.

— К реке! — услышала она тот же голос и ощутила, как экипаж тронулся.

Ее похитили. А что с Эдуардо? Звук удара, который она слышала, отдавался в ее голове с десятикратной силой. Она попыталась сесть. О Боже! Его тоже везут, или он лежит в темной аллее, истекая кровью?

Нога в сапоге уперлась ей в спину и прижала к полу экипажа.

— Лежите тихо, — произнес грубый голос. — Никто не причинит вам вреда.

Слишком перепуганная, чтобы здраво рассуждать, она пыталась закричать, но толстая ткань не давала ей возможности вдохнуть воздух. Неужели это месть со стороны Тайрона? Он угрожал расправиться с ней, если она не будет помогать ему. Теперь, когда она дала информацию, нужную ему, она одна может назвать имя убийцы Макклода. Наверное, Тайрон оставил ее потому, что подготовил ее смерть. Она припомнила рассказы о людях, которых завязывали в мешок и бросали в реку.

Ее охватил безумный ужас, и она вновь попыталась закричать. Потом она ощутила навалившуюся на нее тьму, и больше ничего.

— Дурак! Она чуть не задохнулась до смерти! На кой черт мне нужна мертвая заложница?

Филадельфия попыталась глотнуть, но ее язык прилип к гортани и каждый вздох отдавался болью в легких. Она попыталась открыть глаза.

— Добрый вечер, мисс… Хант? Я сожалею о неудобствах, которые вам приходится испытывать, но вынужден спешить.

Филадельфия обнаружила, что видит перед собой лицо Макклода. Он протягивал ей стакан.

— Вам нужно выпить. Я прошу извинить меня за грубое обращение. Надеюсь, с вами все в порядке?!

Только теперь Филадельфия поняла, что ее развязали и она может двигаться. Она лежала на койке в маленькой каюте, прикрытая легким одеялом. Филадельфия медленно села, не глядя на него. Голова у нее гудела, но она старалась преодолеть боль.

— Где я? — спросила она, борясь с болью в горле.

Макклод протянул ей стакан.

— Сначала выпейте. Вам это необходимо.

— Почему я здесь?

— Вы гостья на моем пароходе, маленькая леди.

Правота его слов подтверждалась легкой вибрацией каюты. Теперь до нее дошло, что ее захватил не Тайрон, а Макклод. Он не настолько ее ненавидел, чтобы убить. Она метнула в сторону Макклода испепеляющий взгляд.

— Вы похитили меня.

Он улыбнулся и пожал плечами, ставя стакан на место.

— Я сожалею, что вынужден был прибегнуть к этому, но вы не оставили мне другого выхода. Ваш визит ко мне сегодня утром был для меня почти убийственен. Я не мог рисковать, чтобы Тайрон нашел меня раньше, чем я предприму кое-какие меры безопасности.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду вас. Вы живете в его доме. Да, да, за вами следили. Тельфур — Тайрон… Меня поразила эта ирония судьбы: мы занимались совместным бизнесом, не зная, кто мы оба на самом деле. Должен признаться, я преклоняюсь перед его вкусом в выборе любовницы. Он захочет получить вас обратно в целости и сохранности, и я готов пойти ему навстречу, как только буду в безопасности там, где ему не добраться до меня.

— То, что вы похитили меня, не защитит вас от него.

— Надеюсь, что вы ошибаетесь. — Его голос звучал искренне, почти радостно. — Я послал ему записку, в которой сообщил, что верну вас, когда буду уверен, что он не преследует меня. Я…

Крик с палубы прервал его, сообщая о готовности к отплытию.

— Ну вот мы и готовы, прекрасно! Путешествие вверх по реке в это время года — настоящее удовольствие.

Она не отреагировала на его слова, и он подошел к двери.

— Вы будете заперты в этой каюте, а в остальном вы свободны. Я советую вам отдохнуть. Вы пережили неприятные минуты.

Значит, она пленница. А Эдуардо тоже?

— А что с другим мужчиной, с тем, который первым заговорил со мной?

Брови Макклода полезли вверх.

— Там был еще кто-то? Я об этом ничего не слышал. Да, у вас был трудноватый вечер. Я вернусь поболтать с вами, когда мы покинем порт. Вы должны рассказать мне, откуда вы столько знаете об Уэнделле Ханте и его семье. Вы на какое-то время ввели меня в заблуждение, пока я не припомнил, что у дочери Уэнделла каштановые волосы. А вы блондинка. Маленькая ошибка, но немаловажная. Но я все равно восхищен вами. Когда вы отдохнете, вы сможете убедиться, что в ваших интересах обойтись со мной с таким же радушием, какое вы оказывали Тайрону. Увидимся позднее.

Она услышала, как повернулся ключ в замке, но все-таки, когда его шаги удалились, она встала и проверила запор. Теперь она понимала, что ей грозит опасность, и стала осматривать каюту в поисках путей к бегству. Когда ее запихивали в экипаж, она потеряла одну туфлю, теперь она сбросила и вторую.

Начав двигаться, она почувствовала острую боль в правом боку. Ощупав пальцами это место, она обнаружила, что у нее сломана основа корсета. Рукава были порваны, и под ногтями виднелось нечто подозрительное, похожее на кровь. Она с удовлетворением констатировала, что храбро сражалась со своими похитителями.

Филадельфия подошла к иллюминатору и выглянула, но ничего не увидела. Иллюминатор, выглядывавший на пристань, был задраен снаружи и не открывался. Одно было для нее ясно — она не будет сидеть и терпеливо ждать, когда вернется Макклод. Ей нужно найти чем защищаться, какое-то оружие.

Не обращая внимания на головную боль, она стала обшаривать шкафы в каюте, внимательно осматривая каждый предмет. Все вещи были мужские. Она внезапно поняла смысл последних слов Макклода. Под радушием он имел в виду, что она ляжет с ним в постель.

Разозлившись, она стала выбрасывать на пол всю его одежду. Заодно она выбрасывала и бумаги, даже географические карты. В этом был ее слабый протест против того, что ей предстояло, и, кроме того, эта активность поддерживала ее мужество. Когда она наконец добралась до запертого ящика бюро, ей под руку попалась ложка, и она, не думая о последствиях, вскрыла ящик. Там лежал бархатный мешочек.

Еще не дотронувшись до него, Филадельфия уже знала, что в нем Голубая Мадонна. Она очень осторожно взяла мешочек, взвесив его тяжесть на ладони, и вернулась к постели. Она держала мешочек в руках, раздумывая над тем, как такая прекрасная вещь могла стать причиной такой ненависти и стольких смертей.

Из-за того, что свет так причудливо преломлялся сквозь этот камень, умерли многие люди, сколько именно, она никогда не узнает. Одни жертвовали жизнью, в надежде защитить Голубую Мадонну, другие рисковали, чтобы завладеть ею. Ее отец был одним из них.

Филадельфия прикрыла глаза, чтобы продумать самое странное открытие в ее жизни. Неужели ее отец сознательно отдал приказ, который привел к кровопролитию? Как ей поверить в ото? Он обожал прекрасное во всех его формах. Ничто не радовало его больше, чем новое произведение искусства, будь то драгоценность, или картина, или канделябр. Особенно его интересовали вещи, вокруг которых существовали легенды. Он вновь и вновь рассказывал ей, что ему понадобилось десять лет, чтобы выследить ожерелье из жемчужин Мэй Лин. Он хвастался ей, как в каждую свою поездку в Сан-Франциско предлагал награду за малейшую информацию, пока наконец след не привел его к торговцу в Чайнатауне, который владел этим ожерельем.

— Алчность — это страшная сила, — тихо произнесла Филадельфия фразу из легенды, которую рассказывал ей отец. — Ныряльщик за жемчугом заметил алчность, сверкнувшую в глазах полковника, и понял, что избрал правильную приманку.

Она открыла мешочек и положила Голубую Мадонну себе на колени. Камень лежал на ее юбке, темный и спокойный, синие оттенки играли на его поверхности, когда на нее падал свет. Эти темные глубины скрывали таинственное лицо, но не могли скрыть красоту совершенного камня. Вот она, приманка, запретный приз, от обладания которым ее отец не мог отказаться.

Гордость была самым большим грехом полководца. И чудовище, скрывающееся в морской пучине, схватило его, предательское подводное течение, с которым не мог справиться даже полководец.

Желая заполучить этот драгоценный камень, ее отец привел в движение подводное течение, которое настигло его в конце концов. Его слабостью была непреодолимая страсть обладать прекрасными вещами, и он использовал алчность других людей для достижения своей цели. Он не мог знать, что воры ради обещанной им награды будут убивать, но, если верить Макклоду, он понял свою вину, когда в первый раз посмотрел на камень. Неудивительно, что он не мог оставить его себе. Как и добыча ныряльщика за жемчугом, Голубая Мадонна услаждала сердца одних и приносила гибель другим.

Филадельфия отложила камень, не в силах больше видеть его. Ее никто никогда не убедит, что ее отец был злым человеком. Он был слишком мягким и слишком радовался возможности разделить с ней свою любовь к прекрасному. Но она могла допустить, что в своих делах он становился беспощадным и что неблагоприятные обстоятельства погубили его. Вероятно, он думал, что, кончая жизнь самоубийством, кладет конец всему, но не мог предвидеть, что последнюю цену придется платить ей, что его наследство будет стоить ей утраты единственного мужчины, которого она когда-либо любила, — Эдуардо Тавареса.

Она не знала, сколько времени просидела в таком оцепенении, возможно даже забылась с открытыми глазами, как вдруг услышала крики и стрельбу. Чьи-то сапоги прогрохотали мимо ее двери, потом она услышала голос Макклода, выкрикивавшего приказы. Судно накренилось и начало двигаться, но медленно.

Она бросилась к двери и принялась колотить в нее руками и ногами и кричать. Ей так долго никто не отзывался, что она растерялась, когда вдруг из-за двери услышала ответный крик.

— Отойдите! — услышала она мужской голос и успела отпрыгнуть от двери как раз вовремя, потому что раздался выстрел и пуля разнесла замок в двери. Она распахнулась, и в ее проеме стоял Тайрон.

— Сюда! — прорычал он. — Эдуардо ждет нас.

Сжимая в руке бархатный мешочек, Филадельфия бросилась к нему. Он на мгновение обнял ее и потом вытолкнул из каюты.

— Бегите к борту! — закричал он.

Она побежала к борту и увидела, что судно находится далеко от берега и с каждой секундой набирает скорость.

— Скорее! — торопил ее Тайрон. — Эдуардо взрывает котлы. — Он подтолкнул ее к поручням. — Перелезайте и прыгайте!

Она в ужасе обернулась к нему.

— Я не умею плавать!

Ее слова привели Тайрона в замешательство, а она шагнула в сторону от него. И тогда он увидел мужчину, выходившего из темноты.

Реакция Тайрона была замедлена тем, что Филадельфия находилась между ним и этим мужчиной. Он схватил ее, чтобы оттолкнуть в сторону, и, благодаря этому, дал преимущество противнику. Матрос выстрелил.

Тайрон почувствовал, как пуля вошла в его левое плечо, а его выстрел уложил матроса. Он услышал, как вскрикнула Филадельфия, когда он качнулся вперед, потом первый взрыв потряс палубу.

— Прыгайте! — заорал он, толкая ее к поручням. — Прыгайте, черт вас возьми!

Филадельфия уцепилась за него, когда он перенес ногу через поручни, но, когда он наклонился, чтобы прыгнуть в воду, она вырвалась из его рук, охваченная паникой при мысли о черной воде, которая сомкнется над ее головой.

Второй взрыв вздыбил палубу у нее под ногами, и она упала на колени, все еще держа в руке бархатный мешочек. И тут она увидела Макклода, двигавшегося к ней. Он кричал ей и целился из пистолета. Мир позади него, казалось, был объят пламенем. Из пролома в палубе, образовавшегося в результате взрыва в котельной, языки пламени выстреливали в ночное небо.

Макклод уже навалился на нее, схватив за волосы и поднимая на ноги.

— Отдай мне этот мешочек!

Она вырвалась из его рук, колотя его тяжелым камнем как оружием. Он охнул, когда камень ударил его в висок, но не отпустил ее. Он тянул ее за волосы с такой силой, что она подумала, что он вырвет их с корнем.

— Проклятая шлюха! Отдай это мне! — прорычал он у самого ее уха.

Филадельфия задохнулась от боли и подняла мешочек высоко над головой.

— Отпустите меня, или я брошу это за борт, клянусь! — закричала она.

Неожиданно холодный металл уперся в ее левый висок.

— Только попробуй, и я убью тебя!

— Макклод!

Филадельфия почувствовала, как он напрягся, и она тоже напряглась, ибо этот голос был так знаком ей. Не обращая внимания на угрожающее ей дуло пистолета, она обернулась и увидела Эдуардо, стоявшего на палубе в десяти футах от нее.

Макклод отпустил ее волосы, но схватил за шею, выставив ее вперед себя, как щит, и уткнув дуло пистолета ей в бок.

— Пропусти меня, или я убью ее!

Эдуардо посмотрел на него.

— Тогда ты не оставишь мне иной возможности, кроме как убить тебя. Отпусти ее, Макклод, и я, возможно, сохраню тебе жизнь!

Макклод оттащил Филадельфию назад к поручням, прикидывая, каковы будут его шансы, если он прыгнет за борт вместе с ней.

Поняв, что он собирается делать, Филадельфия стала вырываться, невзирая на пистолет Макклода.

— Не надо! Я не умею плавать! Не толкайте меня туда!

Макклод ухмыльнулся.

— Ты слышишь ее? Девушка не умеет плавать! Если я выброшу ее за борт, она утонет. Назад!

— К черту! — последовал ответ.

Третий и самый сильный взрыв подбросил Филадельфию в воздух вместе с обломками дерева, и потом она стала падать сквозь пламя и тьму. Теплые воды Миссисипи сомкнулись над ее головой.

Она не вскрикнула — не могла. Речная вода затягивала ее все глубже в свои маслянистые глубины. Ее юбка за что-то зацепилась, и она перестала погружаться в воду. Она руками хваталась за воздух. Речная вода окатывала ее лицо, ей страшно захотелось вдохнуть… Она сопротивлялась до тех пор, пока не заболели ее легкие и диафрагма не начала конвульсивно сжиматься, и тогда она капитулировала.

Первый глоток воды заставил ее закашляться, и после этого каким-то таинственным образом ее голова вынырнула на поверхность, и ночной воздух овеял ее лицо. Она с жадностью вдохнула глоток воздуха, думая, что это скорее всего будет ее последний вдох.

Обезумев от стремления не утонуть, она судорожно цеплялась за что-то, что поддерживало ее в этой тьме.

— Тише, милая! Ты так можешь утопить нас обоих!

Знакомый голос нес надежду на спасение. Она инстинктивно повернулась в темной воде, чтобы обнять Эдуардо.

Она не утонула! Это было чудо!

Эдуардо спас ее, вытащив из воды. Она мало что помнила, только пожар на пароходе, горевшем факелом на черной поверхности воды, а чуть позже голоса тех, кто на берегу помогал им спастись.

Сейчас уже рассвело. Она проснулась за несколько минут до этого и обнаружила, что вновь лежит в спальне, где она спала как гостья Тайрона. Он, видимо, погиб. Она видела, как кровавое пятно расплылось на его рубашке в тот момент, когда он первым нырнул в воду. Ее вина. Она в отчаянии прикрыла глаза.

— Милая?

Филадельфия повернула голову и увидела Эдуардо, склонившегося над ней. Ее радость была чистой и глубокой, но длилась недолго. Глядя в его красивое лицо, она вспоминала каждый миг за прошедшие двадцать четыре часа и как неправа была она в отношении него, в отношении своего отца. Она, устыдившись, отвернулась.

Эдуардо дотянулся до нее и нежно провел пальцем по ее щеке.

— В чем дело? Ты все еще сердишься на меня?

— Нет. — Филадельфия повернулась к нему, стараясь не реагировать на его пальцы, поглаживающие ее грудь. — Я знаю правду, Эдуардо. Тайрон мне все рассказал.

— Все? И что же это за «все»?

— Я знаю про Голубую Мадонну. И про твоих родителей. — Филадельфия чуть было не коснулась его руки, когда она замерла на ее плече, но удержалась. Она чувствовала себя низким существом. — И о твоих шрамах. Я… мне очень жаль, так что… — Она не смогла закончить фразу, потому что у нее судорогой свело гортань.

— Тебе не о чем жалеть, милая.

«Какой он добрый, сильный», — подумала она. Как она могла жить без него?

— Я знаю, что мой отец несет ответственность за то, что случилось с твоей семьей. Ты… — У нее пресекся голос, но она нашла в себе силы продолжать. — Ты был прав, возненавидев меня.

— Милая, это не имеет к нам никакого отношения. Ты должна верить мне.

Она с несчастным видом затрясла головой.

— Не говори так. Я знаю, что чувствую. Думаю, что сама немного ненавижу его. — Она старалась не заплакать, но слезы непроизвольно текли по ее щекам. — Я хочу вернуться в Чикаго — одна.

— Ты хочешь, чтобы я шел по твоим следам, как вчера? Не думаю, чтобы тебе этого хотелось.

— Ты шел за мной?

— Уж не думала ли ты, что я оставлю тебя без защиты, одну, с Тайроном? После того как я вылез из твоей постели, я до утра поджидал в аллее, когда увидел, как ты спускаешься по лестнице. Я не мог понять, куда ты направляешься на рассвете, и пошел за тобой. — Он улыбнулся. — К мессе? А потом зачем ты пошла в меняльную контору?

— Я пошла к Макклоду.

— Макклоду? Святой Боже! Как ты разыскала его?

— Он живет под именем Ангуса Макхью. Но как ты узнал, где искать меня? Я думала, от такого удара по голове можно умереть.

Эдуардо пробежал пальцами по своим черным волосам.

— Эта голова испытывала и худшее. Тайрон нашел меня в аллее вскоре после того, как тебя увезли. Мы не были очень уж вежливы с посланцем, который принес записку о выкупе. Он рассказал нам достаточно, чтобы мы разобрались в стратегии Макклода. Речной пароход не так трудно догнать, когда двое мужчин гребут как надо.

Его лицо стало спокойнее.

— В записке ничего не говорилось о том, что ты с Макклодом. Тайрон собирался убить его, пока я буду готовить взрыв судна. Святой Боже! Так мы могли убить и тебя!

— Сейчас это уже не имеет значения. А Макклод… он утонул?

— Мы не уверены, но это не очень влияет на настроение Тайрона.

Она в удивлении села на постели.

— Тайрон жив?

Он протянул к ней руки, но она уклонилась. Он нахмурился и решительно положил руки ей на плечи.

— Спокойно, милая. Потребуется не одна пуля, чтобы добить Тайрона. Рана у него болит, и он полупьян от выпитого виски. Мне пришлось припугнуть его, что я привяжу его к кровати, чтобы удержать от поездки вверх по реке с целью выяснить, не скрылся ли в темноте Макклод.

— Я сказала ему о Тайроне, — уныло сказала Филадельфия. — Если бы он умер, я была бы ответственна за это.

Он выругался и не очень деликатно потряс ее.

— Твоя совесть обременена не больше, чем у любого святого.

С этими словами он прижал ее так крепко, что ей не оставалось ничего другого, как положить голову ему на грудь.

Филадельфия слышала биение его сердца и вдыхала неповторимый мужской запах его тела. В этот момент ей ничего не надо было больше от жизни. «Почему нельзя удержать это мгновение», — в отчаянии подумала она.

Эдуардо ощутил это и понял ее боль лучше, чем она сама себе представляла. Но при этом она испытывала и чувство радости, зная, что боль пройдет и навсегда останется возможность для счастья.

— Ты сегодня ночью совершила чудо, милая. Я не поверил своим глазам, когда развязал грязный мешочек, который ты сжимала в руке, когда я вытаскивал тебя из реки. — Его темные глаза сверкали, как бриллианты. — Ты нашла Голубую Мадонну!

— Это то, что мой отец украл в вашей деревне.

— Совершенно верно. Я видел ее последний раз, когда мне было двенадцать, но тот, кто хоть раз видел ее, не может забыть. За последние четырнадцать лет о ней ничего не было слышно, и я думал, что она пропала или разбита на мелкие кусочки. Я уже и не надеялся вновь увидеть ее.

— Она все эти годы была у Макклода. Я рада, что спасла ее для тебя. Это маленькая компенсация за все то, что тебе пришлось пережить.

Эдуардо старался оставаться терпеливым, но ее голос и манера поведения начали раздражать его.

— Мне не нужна твоя благодарность. — Он взял ее за подбородок и приподнял голову, чтобы посмотреть ей в глаза. — Неужели ты не понимаешь? Без тебя, без твоего бесстрашного поиска правды Голубая Мадонна была бы потеряна для моего народа навеки. Найдя Голубую Мадонну, ты заплатила долг твоего отца. Теперь ты можешь быть спокойна.

Филадельфия посмотрела в эти черные глаза, так много обещающие, и не поверила тому, что увидела в них.

— Если бы все это было так просто.

— Но так оно и есть, — медленно кивнул он. — Так и есть.

«Я никогда не забуду этот момент», — подумала Филадельфия, пораженная выражением счастья на его лице. Он освобождал ее от чувства вины за ее отца. Но если он мог пойти на это, то она не могла. Когда она с любовью смотрела на него, то не могла не думать о шрамах на его спине и руках, и вновь ощущала вину своего отца с такой же силой, как если бы это была ее собственная.

— Что ты теперь собираешься предпринять? — спросила она.

— Если ты готова путешествовать, я хотел бы, чтобы ты поехала со мной в Бразилию. Я должен вернуть Голубую Мадонну на то место, где она была. А после этого… — В его глазах засветилась чувственность. — После этого я весь твой.

— Нет, ты должен совершить это путешествие один. В том, что тебе предстоит сделать, мне нет места. Я уверена, что ты это понимаешь.

— Может быть, ты и права. Ты можешь остаться в моем поместье, пока я отправлюсь в глубь страны. Тебе там понравится.

Филадельфия покачала головой.

— Я не хочу ехать в Бразилию или еще куда-то. Я хочу домой, и как можно скорее.

— Тогда я подожду, пока ты не будешь готова поехать со мной.

— Нет, не надо. — Она в первый раз погладила его по шее. — Ты должен отвезти Голубую Мадонну домой. Это никогда не кончится, пока она не вернется туда.

Эдуардо рассматривал ее лицо, заглядывал ей в глаза, пытаясь понять ее подлинные мысли.

— Хорошо, я готов сделать это.

— Тогда уезжай немедленно, сегодня же. — Она улыбнулась, чтобы скрыть свою взволнованность. — Подумай, это будет необыкновенный праздник! Ты станешь героем!

Она, сама того не зная, коснулась истины — того, что сам Эдуардо думал о себе.

— Это снимет позор с имени моего отца. Проклятие будет снято.

Филадельфия не спросила его, что он имеет в виду, потому что видела решимость на его лице, которая влекла его в Бразилию.

Когда он поцеловал ее, она прижалась к нему всем телом. Жар его любви и страсти был как жар солнца, и она знала, что будет носить шрамы от его любви на своем сердце до конца дней своих.

Когда он положил ее на постель, у нее вырвался стон, вызванный болью.

— Любимая, я причинил тебе боль, — горестно сказал он. — Ты слишком пострадала, чтобы заниматься любовью. Но когда я вернусь, то займусь этим как следует — обещаю тебе.

С этими словами он вышел, оставив на ее губах вкус прощального поцелуя.

— Почему вы не поехали с ним?

Тайрон стоял у ее постели, обнаженный до пояса, левая сторона его груди была забинтована. Он только что попрощался с Эдуардо, который уехал на рассвете, и теперь поднялся в ее комнату за объяснениями.

— Я не могла. — Она выходила на балкон, чтобы посмотреть, как будет уезжать Эдуардо, но не стала спускаться во дворик, опасаясь, что он увидит ее слезы и останется. — Как он может смотреть на меня и не думать о своих убитых родителях?

— А вы можете смотреть на него и не думать о своем отце?

— Да, конечно, но это…

— Потому что вы женщина и, следовательно, дура, — закончил Тайрон без тени сочувствия.

Под загаром скрывалась бледность, вызванная большой потерей крови, но Филадельфия тем не менее подумала, что предпочла бы иметь дело с бешеной собакой, чем с Тайроном.

Он сел в стоявшее рядом с кроватью кресло и уставился на нее своими прозрачными глазами.

— О женщины! Все вы одинаковы. Ему будет лучше без вас. Я сказал это при нашей первой встрече.

— Да, помню, — согласилась с ним Филадельфия, которую его слова неприятно задели. Эдуардо уехал. Она его отпустила. Дура!

Тайрон приложил руку к ране повыше сердца и пробормотал:

— Вы сказали мне, чтобы я не лез не в свое дело. — Намек на улыбку искривил его губы. — Тогда вы вели себя храбрее, чем сейчас, — хотя у вас было меньше для этого оснований. Дура.

— Да, конечно. — Она отвела глаза.

Тайрон какое-то мгновение продолжал смотреть на нее. Каждый раз, когда он подступал к ней, он мог определить степень ее страсти, отвращения и сексуального возбуждения, которое он в ней пробуждал. Она никогда не признала бы последнее, и, если быть честным, он знал, что первые два чувства превалируют. Одна мысль об этом вызывала возбуждение в его чреслах, но на этот раз он подавил свою похоть. Святой Боже! Это трудно. Ха! Он уже стоял, как каменный.

Тайрон начал массировать свою рану. Одного он не мог понять, почему она позволила Таваресу уехать без нее. Предположение, что Эдуардо не может отделить свое отношение к ее отцу от чувств к дочери, не выдерживает критики, учитывая, что он влюбился в нее, зная, кто она.

— Большинство женщин очень высокого мнения о своей силе убеждения. А что вы?

Филадельфия заморгала.

— Прошу прощения, я вас не поняла.

— Я сказал, что большинство женщин, которые заманивают в свои сети такого богатого мужчину, как Таварес, не отпускают его.

Филадельфия покраснела под его проницательным взглядом.

— Меня не интересовало его богатство.

— Конечно, на женщин, которых я видел с ним, большое впечатление производили его скрытые достоинства. Так в чем же дело? Или вас не удовлетворяет его поведение в постели? Или его оснастка? Если вам нужно с чем-то сравнить, вам достаточно сказать слово.

— Вы грубый и жестокий человек, Тайрон.

Он кивнул.

— Я только никому не лгу, особенно самому себе, а вы сейчас солгали. Дьявол меня возьми, если бы я знал, в чем дело. Но если вы потеряете Эдуардо, вам некого будет винить, кроме самой себя.

Он приподнялся, застонав от боли.

Филадельфия заметила, что на его бедрах висит пояс с пистолетом.

— Куда вы отправляетесь?

— Убить хищника.

— Макклода? — прошептала она.

Он кивнул.

— Его труп не обнаружили на берегах реки. Я не хочу повторять ошибку и верить, что он умер, пока собственноручно не потрогаю его труп.

— Почему?

Его глаза стали ледяными, а лицо застыло, как гранит. Она ожидала грубых слов, но их не последовало. Лед начал оттаивать, а гранит становился мягче.

— Пойдемте со мной, Филадельфия Хант, и я смогу рассказать вам…

— Я… — Ей не удалось продолжить фразу. Он повернулся и вышел.

Она покинула дом Тайрона на следующий день. В то время как Эдуардо плыл по Карибскому морю, а Тайрон — вверх по Миссисипи в поисках следов Макклода, Филадельфия села на пароход до Натчеза, где она пересела на поезд, идущий на восток, к Нью-Йорку.

19

Нью-Йорк, ноябрь 1875

— Я отчетливо помню, что говорила вам не надевать это платье в моем присутствии, — заявила Гедда Ормстед строгим голосом. — В этом черном платье вы выглядите как дохлая летучая мышь.

Филадельфия склонила голову.

— Простите меня, миссис Ормстед. Я пойду наверх и переоденусь.

— Во что это вы переоденетесь, хотела бы я знать? Я полагаю, никак нельзя надеяться, что вы превратитесь в веселую собеседницу. Нет сомнений, что вы окажетесь в новой страшной ситуации.

Она взяла колокольчик и затрясла им так, словно хотела, чтобы оторвался его язычок. Когда появился лакей, она пронзила его орлиным взглядом.

— Хорошо проводишь время? Развлекаешься с моей новой горничной?

— О нет, мэм! — Бледный юноша покраснел, как рак, но не знал, как оправдаться. Зов природы прорезался в самый неподходящий момент, но объяснить это хозяйке было довольно трудно.

— Если это случится еще раз, считай, что ты уволен. Я требую аккуратности. О, как мне не хватает Акбара. Вот это был слуга на вес золота!

Она не упустила из виду, как вздрогнула Филадельфия при упоминании этого имени, но твердо решила не вызывать этот призрак. Девушка вот уже два месяца живет у нее. Первую неделю она не могла говорить ни о чем другом, кроме как о своем отце, и сеньоре Таваресе, и о весьма подозрительной личности по имени Тайрон. Теперь Филадельфия не могла слышать имени бразильца без того, чтобы не побледнеть.

Тщательно все взвесив, Гедда Ормстед решила взять все в свои руки. Сегодня, к примеру, надо обойтись без траура по ее отцу. Быть может, ее отец и не был вором, но из того, что Гедда Ормстед могла извлечь из отрывистых объяснений Филадельфии, ему еще предстояло держать ответ перед входом в Чистилище.

Миссис Ормстед обратилась к слуге:

— Я хочу, чтобы вы вместе с горничной поднялись в комнату мисс Хант и помогли ей забрать из гардероба все траурные туалеты. Вы меня поняли? Если она оставит хоть один носовой платочек с траурной отделкой, вы оба будете уволены!

— Хорошо, мэм, — слуга поклонился и поспешил удалиться.

— Прекрасный молодой человек, — сказала Гедда с хитрой улыбкой. — За прислугой, мисс Хант, всегда надо следить. Как вы считаете, мой новый слуга ничего?

— Вы сегодня очень раздражены, миссис Ормстед, — спокойно заметила Филадельфия.

— А вы испортили мне завтрак! Посмотрите сами! Вы налили сливки в мой кофе с таким скорбным видом. — Она отставила чашку и встала. — Вот так! Или вы переменитесь, или вы должны уехать отсюда.

Она метнула недобрый взгляд на недоумевающую Филадельфию.

— Вы меня слышали? Одна неделя! Когда я согласилась принять вас, я думала, что нанимаю компаньонку, которая облегчит мне мои последние дни. И, уж конечно, не ожидала, что вы будете молчать как рыба. Ваш скорбный вид годится только для кладбища. Возможно, там вы найдете работу.

Гедда совершенно игнорировала потрясенную Филадельфию.

— Между тем, у меня есть для вас поручение. В одиннадцать приедет племянник Генри. Благодарение небесам, он вернулся после этой бесконечной поездки по Европе, в которую отправила его мать вскоре после того, как вы уехали из Нью-Йорка. Почему она решила, что зрелище заплесневелых замков и прогулки по мрачным музеям помогут ему избавиться от любви к вам, понять не могу. Но его мать всегда была женщиной темной. Достаточно вспомнить, как его учили верховой езде. Ладно, я кое-что объяснила Генри о причине вашего возвращения, но он безнадежно запутался. Не пытайтесь с ним разговаривать. Просто улыбнитесь ему, и он сразу же потеряет голову и не будет задавать лишних вопросов.

Не говоря больше ни слова, Гедда вышла из комнаты.

Филадельфия встала из-за обеденного стола, чтобы подняться в свою комнату на третьем этаже особняка Ормстедов на Пятой авеню, но мысли ее и сердце, как всегда, были за тысячи миль отсюда. В тишине ормстедовской библиотеки она многое прочитала о стране, называемой Бразилией. Она уже знала названия главных рек, городов и горных вершин. Она даже могла показать пальцем то место, где сливаются Рио-Негро и Амазонка, зная, что где-то поблизости когда-то там жил Эдуардо. Вот чего она не знала, так это где он находится сейчас.

Добравшись до своей комнаты, она терпеливо ждала, пока горничная и слуга убирали ее траурные туалеты.

Филадельфия приехала к миссис Ормстед потому, что не знала, где может найти приют. Она не могла вернуться в Чикаго, как она говорила Эдуардо, потому что не могла обелить имя своего отца в связи с крахом банка, не называя Эдуардо, а этого она не хотела, но теперь поняла, что оказалась обузой даже здесь. Она не сумела стать настоящей компаньонкой миссис Ормстед, хотя та щедро оплачивала ее услуги. Она пыталась быть веселой, но искусственно быть таковой — это невозможно. Филадельфия готова была стараться еще больше, она так многим обязана миссис Ормстед. И если для этого нужно развлекать Генри Уортона, она пойдет и на это.

Она посмотрела на себя в зеркало, не обращая внимания на то, что ее волосы отрастают и становятся видны корни ее белокурых волос, хотя пройдет еще по крайней мере год, когда они отрастут настолько, чтобы вернулся естественный цвет ее волос. Но по настоянию миссис Ормстед для того, чтобы появляться на людях, она пользовалась хной.

В назначенное время она услышала, как задребезжал колокольчик внизу. Генри был пунктуален. Она так надеялась, что он преодолел свою влюбленность; это сильно облегчило бы ее положение.

Филадельфия выждала, когда горничная объявит о госте, и стала неторопливо спускаться по лестнице. Что она может сказать Генри? Миссис Ормстед не намекнула ей ни словом, что она сообщила этому милому молодому человеку. Знает ли он, что она вовсе не Фелис де Ронсар? Знает ли, что ее фарс-маскировка был частью плана продажи драгоценностей по высокой цене? Знает ли, кто она на самом деле?

Она вошла в гостиную, когда слуга распахнул перед ней дверь.

— Добрый вечер, Ген…

Но мужчина, стоявший к ней спиной, был не Генри Уортон. У этого мужчины были черные волосы и…

Он медленно повернулся к ней с улыбкой, полной солнечного сияния и соблазнительной тени.

— Привет, милая.

Она уставилась на него, словно он был призраком. «Эдуардо ничуть не изменился», — подумала она. Он даже не изменил прическу за те месяцы, что она его не видела, и выглядел прекрасно, как всегда. Глаза по-прежнему горят темным огнем, рот зовет к поцелуям. Она подумала, что сердце ее сейчас разорвется. Кровь застучала в висках. Она не позволяла себе даже думать о том, что когда-либо увидит его вновь. Эта мысль свела бы ее с ума.

— Ты не рада мне, милая?

— Я думала… я думала, что здесь Генри Уортон.

— А я думал, что ты выбросила этого мужчину из твоих мыслей раз и навсегда. Я вижу, что впредь мне придется еще больше стараться.

Когда он подошел к ней, она почти отвернулась, а он коснулся рукой ее щеки, и она поняла, что ничто, кроме смерти, не может вновь разлучить их.

— Ты скучала по мне? — Она чуть не заплакала от звука его голоса. — Я сожалею, что меня так долго не было. Но были дела, которые я обязан был сделать, прежде чем вернуться к тебе. Например, ты будешь рада узнать, что Голубая Мадонна благополучно вернулась туда, где ей надлежит быть.

Филадельфия в изумлении посмотрела на него. Он не бросил ее. Это она сбежала от него и скрывалась с тех пор.

Эдуардо заметил смятение на ее лице, но не пытался успокоить ее. Впереди у них была вся оставшаяся жизнь, чтобы рассказать друг другу об этих последних месяцах. В конце концов, он нашел ее, и это единственное, что имеет значение.

— Я сказал тебе, что Тайрон шлет тебе наилучшие пожелания. Он все еще злится, что Макклод спасся. Но нас с тобой это больше не касается. Тайрон вынужден был уехать из Нового Орлеана. Макклод оказался достаточно хитер, чтобы оповестить городские власти о подлинном имени Тайрона, и, похоже, его ищут по крайней мере в полудюжине мест. Не хмурься, Тайрон расцветает, когда у него есть враги. Он говорил, что собирается перебраться на Запад, вероятно, в Колорадо.

Он слегка дотронулся до ее трепещущих губ.

— Давай поговорим о нас с тобой. Я привез тебе подарок.

Он полез в карман своего сюртука и вынул коробку.

— Открой.

Филадельфия взяла ее в руки, но глаза ее не отрывались от его лица.

— Мне не нужны подарки.

— И поскольку это так и есть, мне доставляет особое удовольствие дарить их тебе. Прошу тебя, открой.

Она открыла.

Там лежали три нитки великолепно подобранных жемчужин — сокровище Мэй Лин.

— Тебе на свадьбу, милая.

Филадельфия подняла глаза и увидела то, на что уже не надеялась. Он все еще любил ее после всего, что было, несмотря ни на что.

— Как тебе это удалось?

— Должен признать, что ничего не знал до тех пор, пока ты мне не рассказала, что это ожерелье предназначалось тебе в качестве свадебного подарка. Но когда я слушал, как ты рассказывала историю про Мэй Лин, я понял, как много оно для тебя значит.

Филадельфия не поверила.

— Ты купил их на аукционе?

— Я думал, ты знаешь об этом.

Она покачала головой, глядя на жемчуг.

— Я не могла вынести мысль, что кто-то из людей, оклеветавших моего отца, купит ожерелье, поэтому я не следила за продажей.

— Ты предоставила проделать всю работу мне, милая. Ты, может, хочешь что-то сказать?

Она встретилась с его глазами и вновь ощутила жар, и любовь, и радость, которые, она думала, уже никогда не испытает.

— Ты удивляешься, почему я сбежала?

— Я знаю, почему. Но больше ты этого делать не будешь.

— Но как ты нашел меня?

— Ты можешь поблагодарить свою хозяйку, хотя она выбрала не самый удачный путь розыска. Она послала частных детективов искать меня, а я, подозревая, что это агенты Макклода, успешно уходил от них. Если бы я не застал одного из них за тем, что он рылся в моем багаже в Чикаго на прошлой неделе, я, вероятно, не был бы сейчас здесь.

Он дотронулся мизинцем до локона, прикрывавшего ее ухо, и принялся щекотать ее ушную раковину. Его прикосновение заставило ее затрепетать.

— Три месяца это очень длинный срок. Я все это время плохо спал. Как я мог спать, припоминая, как замечательно ты соответствуешь мне в постели, как сладко твоя спина прикасается к моему животу, а ощущение твоих ягодиц у моих чресел немедленно будит меня!

Он шагнул к ней так близко, что отвороты его сюртука коснулись ее груди.

— Скажи мне, что ты помнишь, милая.

— Тебя, всего тебя!

Он поцеловал ее, и она почувствовала, что сердце ее от радости может остановиться.

Потом он слегка отстранил ее от себя.

— Тебе и теперь нечего сказать мне?

— Я люблю тебя.

— Я это знаю.

— Я хочу выйти за тебя замуж.

— Вот это то, что я хотел услышать.

Он взял жемчуг из ее рук и положил на стол.

— А теперь иди сюда, милая.

Она легла с ним на диван, не думая об обстоятельствах, о приличиях, о том, что их могут застать, и поражалась его способности скидывать с себя все одежды, и еще более удивилась, что позволила ему снять с себя платье. И оказавшись в его объятиях, забыла о том, что находится в особняке Ормстедов на Пятой авеню, и что время сейчас четверть двенадцатого утра. Филадельфия ощущала только бразильскую мелодию в силе его любви.

Он увлек ее в темные и сладострастные аллеи, открыл ей усыпанное бриллиантами ночное небо, и ее окутали благоухающие ветры.

Гедда Ормстед прекрасно знала, что она увидит, открывая дверь гостиной. И тем не менее была шокирована, обнаружив, как используется ее лучший крытый верблюжьим мехом диван. Если бы она последнюю неделю не была занята приготовлениями к свадьбе, то она могла бы и рассердиться.

Гедда осторожно прикрыла дверь и встала перед ней как страж. Нельзя, чтобы слуга или горничная узнали, что она позволяет такое в своем доме. Ей и так стоило больших трудов держать свою прислугу в узде.

У каждого возраста есть свои привилегии, и одна из них вправе вести себя неприлично, бесстыдно и наслаждаться этим. И если подумать, то она в свои молодые годы тоже была не промах.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Да (фр.).

2

Нет (фр.).

3

Не совсем (фр.).

4

Спасибо, до свидания! (фр.).

5

Очень добры (фр.).

6

Здравствуйте (фр.).

7

Да (фр.).

8

Прощайте, мой дорогой (фр.).

9

Очень хорошо (фр.).

Content

Лора Паркер
Отвергнутая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания