Иван Андрощук

Анатомия абсурда

1

В начале той памятной весны вместо традиционных грачей с юга прилетели куры. Они несли яйца по девяносто копеек десяток и продавались за рубль двадцать. Красавицы по договору за пять и восемь, хронически страдавшие сальмонеллёзом и, по слухам, венерическими болезнями, от возмущения хлопались в обморок и продолжали синеть.

Город наслаждался дешёвой птицей и живо обсуждал необыкновенное явление природы. Мнения разделились. Одни полагали, что ничего такого нет: просто в окрестностях Киряйгорода начала работать фабрика грёз, и то, что люди едят, на самом деле суть выбросы экологически вредных наркотических веществ. Другие, напротив, даже необыкновенно ранний приход весны в том году приписывали прилёту кур.

Нашлись и дельцы, задумавшие на этом удивительном природном феномене погреть руки и сделать политическую карьеру – но о политике, по крайней мере в этой книге, или хорошее, или ничего.

На фоне сероватого мартовского ландшафта, лишь кое-где расцвеченного оранжевыми пятнышками дворников, многоцветные хохлатки и особенно их красочные кавалеры, гордо восседавшие на карнизах, перилах балконов и гребнях крыш, производили отрадное впечатление. Однако кое-кто уже начинал и задумываться. И был прав: куры, как и следовало ожидать, оказались только первыми ласточками.

Вторая ласточка пиликнула (по другим сведениям, и пикнуть не успела) в Киряйгородском краеведческом музее. Её звали Ирина Реверанец.

2

Гид краеведческого музея Клонария Иссиди волновалась. У неё и в мыслях не было угодить в нашу повесть, тем более, прямо со второй главы. Она бы хоть подкрасилась, завивку сделала, надела что-нибудь эдакое. А так – волновалась. Да так сильно, что у неё что-то случилось с речью. И в зале огромных чучел она выдала экскурсантам:

– Вот это животное в натуре пресмыкается. Оно называется "крокодил" и обитает в больших африканских реках на примере Нила али Конго, где широко используется для потребностей галантереи. Так, экземпляр, который вы видите перед собой, был изготовлен нашим мастером из более чем сорока дамских сумочек.

А это чучело вы можете увидеть не только в музее. К сожалению, этих животных теперь не встретишь на улицах нашего города, но точно такой же корабль пустыни красуется на гербе нашего верблюда. Прошу прощения, на горбе нашего города. Тьфу, блин, в огороде нашего председателя, – Клонария Мельхиоровна раздражённо покраснела и быстрым шагом повела посетителей в следующий зал.

Увлечённые интересным рассказом, экскурсанты последовали за ней и даже не заметили, что их ряды чувствительно поредели. Чувствительно не потому, что их было так мало, а потому, что затерявшаяся среди чучел Ирина Реверанец была существом крайне чувствительным.

Среди набитых опилками экс-представителей животного мира Ирина сразу же заприметила рыжее прямостоящее существо. Подошед ближе, она издала радостный вопль, на обезьяньем языке значивший предел восторга: перед нею стоял её любимый киногерой Пинг Понг, со знанием дела уменьшенный до размеров средней человекообезьяны: разумеется, это был всего лишь орангутанг, но как похоже! Глаза Пинг Понга горели стеклянным огнём, в разинутой пасти сверкали великолепные зубы. Ира обмерла от восхищения. Должно быть, поэтому её и не хватились: товарищи по экскурсии приняли девушку за чучело супруги орангутанга. Ведь Ирина изо всех сил старалась быть похожей на своего кумира – носила длинные накладные зубы, лохматую причёску и рыжий брючный костюм с мехом наружу.

Светящиеся стеклянные глаза гипнотизировали сильнее полдюжины Кашпировских, разинутый розовый зев притягивал неотразимо. Ира не могла дольше сопротивляться столь мощному искушению и, игнорируя суровое предостережение "Руками не трогать", засунула в зовущую пасть палец. За стёклышками глаз шевельнулось нечто мыслеобразное, орангутанг слегка наклонил голову и откусил предложенный палец. Стены храма тишины вздрогнули от визга Ирины. С этой самой секунды её преклонение перед лохматым киногероем кончилось. Она даже подала в суд на краеведческий музей. Между прочим Ирина заявила, что откушенный был безымянным правой руки и что вместе с ним было проглочено обручальное кольцо. Никакого кольца не было, просто Ире очень хотелось посмотреть, как эту мерзость начнут потрошить и из неё полезут опилки. Суд рассмотрел заявление гражданки Реверанец и определил, что ни по паспорту, ни по каким другим документам за ней муж не числится, – следовательно, проглоченное кольцо следует считать недействительным. На что Ирина возражала, что это – гнусный поклеп, что есть у неё муж и что они сочетались с ним по обряду гандхарвов. Было проведено более тщательное доследование. Доследование выявило, что произошедшее вообще не могло иметь места, ибо вышеописанной экскурсии никогда не было – она фигурировала только в отчётах профкома предприятия, на котором якобы работала Ирина Реверанец. На что Ира размахивала рукой с четырьмя пальцами, ругалась и угрожала, что справедливость восторжествует, если не здесь, то судом повыше.

Справедливость восторжествовала. При рассмотрении удалось установить, что гражданка Реверанец в момент размахивания имела на правой руке перчатку, произведённую малым предприятием "Монодактиль". "Монодактиль" между прочими товарами народного потребления изготовляет сверхтонкие перчатки телесного цвета, по желанию заказчика с татуировкой или красивыми отпечатками пальцев. И что особенно замечательно: если такую перчатку надеть на руку, то она создаёт иллюзию отсутствия одного пальца. Так что новинка "Монодактиля" – незаменимая вещь для шестипалых представителей внеземных цивилизаций.

Уважаемые гости по разуму! Пользуйтесь перчатками МП "Монодактиль"!

3

Поздней ночью мошенник, грабитель, насильник и так далее некто Моня Шузман, более известный в известных кругах под кличкой “Фарт”, шатался по задворкам одной из центральных улиц. Шатался в буквальном смысле, потому что был мертвецки пьян. Поэтому, заметив впереди стройную фигуру в слегка провоцирующем наряде, он сразу же решил к ней пристать. Помнится, его немного насторожила странноватая походка незнакомки. Но о чём говорить – он ведь и сам шатался. Поравнявшись с объектом приставания, Моня обнял девушку за плечи, обрёл таким образом устойчивость и сделал недвусмысленное предложение. А поскольку не помнит, что девушка ответила, потащил её в кусты.

Что было дальше, Моня помнит плохо. Помнит чувство ужаса, охватившее его, когда он разоблачил незнакомку и не обнаружил того, что искал. Спьяну он принял это за анатомический дефект и принялся утешать девушку. Затем его осенила новая идея: красавица, казалось, не возражала. Воодушевившись, Моня перешёл от слов к делу. В блестящих глазах незнакомки шевельнулось нечто мыслеобразное, она слегка наклонила голову и откусила предложенное.

На следующее утро Киряйгород потрясла весть, интригующая своей загадочностью: из всех магазинов города исчезли манекены.

Ситуация несколько прояснилась к вечеру, когда вместо запрограммированных новостей в городской радиоэфир ворвался странный, какой-то неодушевлённый мужской голос. Голос представился лидером Движения манекенов и сделал заявление. Манекены больше не намерены демонстрировать то, что их вынуждают демонстрировать. Мы – манекены, а не чучела огородные, с достоинством заявил лидер Движения манекенов.

Всё бы ничего, но Таисия Поликарповна Плимутрок, или, как её по-домашнему называли сотрудники, баба Тася, работавшая контролёром в краеведческом музее, тоже слушала радио. А поскольку баба Тася слышала плохо, радио работало на весь музей. Уничижительный кивок манекена в сторону чучел, естественно, кому-то не понравился. Во всяком случае, когда на следующее утро после заявления сотрудники музея пришли на работу, дверь учреждения была настежь, в вестибюле валялась изодранная телогрейка сторожа деда Антипа, а зал Огромных Чучел был пуст.

Деда Антипа вскоре нашли – оказалось, он решил навестить куму и наугощался у неё до такой степени, что уснул. Обыватели было уже заулыбались, приписывая чистку музея обыкновенным грабителям.

Но когда после следующей ночи на улицах стали находить изодранные в клочья останки манекенов, их улыбки распрямились как-то сами собой.

4

После того, что с ним случилось в предыдущей главе, Моня Шузман по кличке Фарт стал панически бояться красивых девушек. А поскольку красивые девушки в Киряйгороде не перевелись, то в весьма скором времени Моня угодил в психолечебницу с ярко выраженной феминофобией.

В стенах упомянутого заведения Моня познакомился с некрасивой медсестрой Зоей и женился на ней. Зоя одним махом убила двух зайцев – во-первых, вышла замуж, а во-вторых – осуществила подспудную мечту большинства замужних женщин – упрятала мужа в сумасшедший дом.

5

Весна, как известно из поэтов и зоологии – время любви. А поэтому не было ничего удивительного в том, что молодые петушки из Мыловарен зачастили к хохлаткам Привокзального района. В Привокзальном их побили. Петушиное племя Мыловарен всколыхнулось. Начались массовые драки, в которых с одной, другой и третьей, отношения к инциденту не имевшей, но подраться любившей, сторон участвовали тысячи гребней и вдвое против того шпор.

В один мартовский вечер на площади Великого Облегчения состоялась драка, вошедшая в историю города под названием Петушиное побоище. Милиции, оцепившей площадь и прилегающие улицы, только при помощи выстрелов в воздух, увещеваний и массовых арестов удалось прекратить кровопролитие. Начальник одной из машин оцепления, приставив ко рту мегафон, орал в бушующее море воинственных гребней, вздыбленного пера и налитых кровью глаз:

– Граждане петухи! Ребята! За что дерётесь?! Кур на всех хватит!

Этот беспрецедентный случай, когда люди, рискуя жизнью, вмешались в ход событий ради спасения пернатых забияк, был первым социальным контактом между человеческим и куриным населением города, состоявшимся в обход традиционной сферы купли-продажи-съедения.

6

Центральная площадь Киряйгорода называлась Под Рукой. Ещё одна площадь, расположенная по тому же проспекту имени Великого, имела название Под Дулом.

Эти площади получили такие названия из-за своего расположения относительно воздвигнутых на них монументов.

7

Если Ирина Реверанец слышала намёки, что товарищ Ухов сделал её своей секретаршей задним числом, она страшно возмущалась и возмущенно поправляла, что не задним, а передним, и не числом, а умением. Впрочем, всё произошло гораздо проще и прозаичней: сработал резонанс, вызванный тяжбой Ирины с краеведческим музеем. Незаурядная внешность и боевые качества Реверанец убедили товарища Ухова в том, что Ира станет не только изысканным украшением его приёмной, но и непроходимым цербером на пути в кабинет.

Как бы там ни было, а новая секретарь вызвала в приёмной товарища Ухова прилив посетителей. Товарищ Ухов принял было этот прилив на свой счёт и подумал, что в народе возросла его популярность, чему в связи с предстоящими выборами в Верховный Совет даже обрадовался. Но вскоре заметил, что вопросы, по которым к нему обращаются посетители, незначительны до курьёза, к тому же такой посетитель представляет собой в основном молодого мужчину и не стремится во что бы то ни стало попасть к нему в кабинет, а, наоборот, предпочитает подольше задержаться в приёмной. Из сего товарищ Ухов сделал правильный вывод, что популярен в народе не он, а его новая секретарша.

Казалось, столь явное смещение ценностей либо заронит в душу руководителя зерно обиды на помощницу, либо позволит секретарше из своего начальника верёвки вить – но не знаете вы товарища Ухова, если вам так кажется. Заключение, к которому пришёл товарищ Ухов, проанализировав сложившуюся ситуацию, было лаконичным и имело вид афоризма: секретарь – лицо начальника.

И товарищ Ухов начал усиленно заботиться о своём лице начальника. Он тщательно следил за самочувствием, свежестью и подкрашенностью секретарши. Он покупал ей импортную косметику и дорогостоящие украшения, что заставляло Ирину краснеть и теряться в догадках. Фотография секретарши украсила предвыборные листовки с программой товарища Ухова.

Но время шло, и постепенно новое лицо начальника примелькалось посетителям. Напрасно декольте секретарши с каждым днём становилось глубже, а юбки – короче; напрасно Ирина взирала на посетителей томным обещающим взором и не всегда забывала об обещаниях. Кривая посещаемости продолжала снижаться. На выборах товарищ Ухов потерпел сокрушительное поражение: это объяснялось предприимчивостью его конкурентов. В частности, товарищ Гагачий на предвыборной листовке поместил снимок своей секретарши в весьма смелом купальнике, а товарищ Паучихин попросту использовал с той же целью фото из порнографического журнала. Настал день, когда в приёмной товарища Ухова сидел один старичок – и тот пришёл по делу.

И тогда товарищ Ухов решил сменить своё лицо начальника.

8

Издали Киряйгород напоминал нечто среднее между цыганским табором и каким-либо латиноамериканским городом с его яркими красками и петушиными боями. Вблизи неслись яйца, велась торговля и совершались наезды.

С целью упорядочения наездов городские власти установили вдоль проезжей части автоматы, в которые совершивший наезд мог опустить рубль двадцать за перееханную курицу. Попытки скрыться, не заплатив, подвергались общественному порицанию, а предпринимавшие такие попытки обстреливались по колёсам из тех же автоматов.

Бесколёсная часть населения относилась к пернатым с гораздо большим пониманием. То тут, то там с улыбкой умиления можно было увидеть забавную несушку, клюющую зерно из ладони сияющего малыша. Среди подростков считалось шиком носить гребни и водить компанию с петухами.

И когда разразился процесс над курицей, которая по рассеянности обкакала лидера одной из оппозиционных партий, общественное мнение решительно приняло сторону обвиняемой. Пострадавший кричал, что в его лице попираются политические права и совершается издевательство над оппозицией, однако суд вынес оправдательный приговор. Приговор был мотивирован отсутствием отхожих мест для птицы.

Виновница происшествия отделалась строгим выговором без занесения в товарный ярлык.

9

"В седьмой главе я вёл себя, как свинья," – думает товарищ Ухов в начале девятой главы. “Как настоящая свинья, ” – эти мысли возникают где-то в груди, поднимаются к горлу и душат, не давая дышать и думать о чём-то другом. "Как свинья," – терзает себя товарищ Ухов, глядя из окна на девушку, в вызывающей позе застывшую на ступенях лестницы у входа в Учреждение. "Собственно, почему "как", если свинья и есть?" – думает товарищ Ухов и неожиданно для себя пытается хрюкнуть, но это у него не получается. "Далеко тебе ещё до свиньи," – говорит себе товарищ Ухов и выходит в приёмную, в которой теперь за хозяйку его новая секретарша – Элита. Дюжина посетителей, одиннадцать мужчин и дама с усами, встают навстречу. "Свиньи," – думает товарищ Ухов, усмехаясь и пожимая руки. "Козлы вонючие," – продолжает думать, интересуясь здоровьем и похлопывая по плечу. "Дерьмо собачье," – рычит внутри себя, расспрашивая о работе и спортивных успехах.

– На сегодня приём окончен, – решительно заявляет Ухов. – Министр вызывает. Элита, будьте добры, принесите почту.

Очередь рассасывается мгновенно. Становится легче дышать. Товарищ Ухов дышит и возвращается в кабинет. Однако, выглянув из окна и снова увидев у входа знакомую фигуру, опять становится чернее ночи и ещё раз обзывает себя, на этот раз нецензурно. Его прежняя секретарша пошла на панель. Это наглое создание предлагает желающим прямо у входа в Учреждение. Хорошо ещё, желающих пока нет. Но ведь свет не без дураков, могут и позариться.

На многочисленные увещевания властей и милиции, на предложения сменить место работы Ирина отвечает, что она не шлюха какая-нибудь, а политическая проститутка.

Элита принесла почту. Отпустив её, товарищ Ухов садится за стол и делает вид, что смотрит письма. Внезапно среди бумаг показывается розовый конверт с нарисованными от руки голубками. Письмо адресовано Ирине Реверанец. Ухов в порыве бешенства намеревается разорвать письмо, однако в последний момент его что-то останавливает.

– Ира, вам письмо! – кричит, высунувшись из окна.

– Сам читай, шлюха кабинетная! – грубо отвечает Реверанец и плюет в направлении товарища Ухова. Плевок не долетает этажей пяти, но товарищ Ухов достаёт из кармана платок и тщательно вытирает лицо. "Много ещё всякой дряни останавливает нас в последний момент," – думает, разрывая письмо в клочья, а клочья – в клочки. Мрачно мерит шагами кабинет, затем выходит в приёмную. Элита, скрючившаяся в неестественной позе, испуганно вскакивает.

– Простите, – смущается товарищ Ухов.

– Пустяки, – смущённо смеётся Элита. – Чулок порвался, – показывает иголку с ниткой.

– Работайте, работайте, – кивает товарищ Ухов и возвращается в кабинет. Однако ему что-то мешает. Что-то здесь не так, – пытается он ухватить ускользающую мысль. Наконец это ему удаётся и он орёт про себя: "Разрази меня гром, если на ней есть чулки!"

Стараясь не шуметь, товарищ Ухов чуть-чуть приоткрывает дверь и выглядывает в образовавшуюся щёлку. Элита, низко нагнувшись и положив на колено правой пятку согнутой левой – в позе "Мальчика, вынимающего занозу" – действительно зашивает. Но на ней и вправду нет чулок. Элита зашивает… ногу.

Ухов плотно прикрывает дверь и издаёт долгий звериный стон. Идёт за стол, опускается в кресло и долго сидит, спрятав лицо в ладонях. Потом встаёт, слегка пошатываясь, выходит в приёмную. Пододвигает стул к столу секретарши, садится напротив и, положив голову на руки, долго смотрит на Элиту. Элита сначала смущается, затем её глаза начинают испуганно бегать. Ухов берёт её за руку и говорит голосом, которого от этого заматерелого чиновника ещё не слышала ни одна живая душа:

– Не бойся, девочка. Я тебя не выдам.

10

На шестьсот шестьдесят шестом километре Лавр Ловергийн свернул с трассы. "Объезд," – объяснил на всякий случай. Но через пять минут, когда щупальца прожекторов уперлись в толстые замшелые стволы и над машиной сомкнулся шатёр ветвей, потушил фары и выключил мотор. Попутчица кусалась и царапалась, уломать её Ловергийну стоило огромных усилий. Он так и не уломал её – поставил перед свершающимся фактом. Деваться-то было некуда – вокруг ночь, глушь и темень заблудившейся в лесу дороги. Могли быть и волки. Да и собаки в такой глуши ничуть не лучше волков. Когда всё было кончено и Ловергийн отодвинулся, девушка снова начала кусаться и царапаться. Лавр стукнул её и пригрозил высадить. Он не затаскивал её в машину, сама напросилась. Могла бы подумать своими куриными мозгами, куда лезет. К чему может привести долгое пребывание наедине с мужчиной. Тем более, если на улице ночь, волки, а у мужчины недвусмысленная внешность и горячая кровь потомка Чингисхана. Девушка забилась в угол кабины и затихла.

– Приведи себя в порядок, – буркнул Ловергийн, выруливая на трассу. Девушка сидит, не шелохнувшись. Ну и свинья же ты, однако, – упрекает себя Ловергийн. Человек поверил тебе, можно сказать, жизнь доверил, а ты… Его снова кусают и царапают, теперь изнутри.

Лавр Ловергийн высаживает девушку в её городке, центральная площадь которого тоже называется Под Рукой, и снова возвращается на трассу. На перёкрестке стоит девушка в легком белом платье и отчаянно машет рукой. Автомобиль Ловергийна с рёвом проносится мимо.

11

Всё, что мы знаем о петухах, – это только надводная часть айсберга. Даже то, что мы о них забыли, не открывает и половины зловещих тайн, окутавших эту мирную домашнюю птицу.

Древние считали петуха птицей Дракона.

Иоанн (Откровение, гл. 11) говорит о Драконе: диавол, сатана.

Петухи кричат. По ночам они кричат трижды.

Третьи петухи оповещают о гибели тьмы, о поражении тёмных сил и прекращении действия злых чар. Дьявол, сиречь Дракон, теряет власть над миром.

Вступление во власть Дракон празднует в полночь, когда бьют часы. Но задолго до того, как люди изобрели часы, это время оповещалось петушиным криком. Первые петухи кричат в полночь.

Далеко за околицей спящего села слышен петушиный крик. Но в сёлах петухов не так уж много – а в Киряйгород той весной по самым скромным подсчётам прилетело не менее пяти миллионов герольдов дьявола.

В окнах дребезжат и рассыпаются стёкла. Шатаются стены. Ветви деревьев стонут и мечутся в ужасе. Люди зажимают ладонями уши и вопят от невыносимой боли. Крик, исторгаемый пятью миллионами луженых глоток одновременно, сравним только с трубами Страшного Суда.

И ждавшие их восстали.

12

Лавр Ловергийн въехал в город между первыми и вторыми петухами. Дорога шла мимо кладбища.

Ещё издали Лавр заметил группки людей у кладбищенской стены. Люди были одеты нарядно, но не броско. На мужчинах – тёмные костюмы и белые рубашки, на женщинах тоже – скромные цвета. В общем это напоминало сбор на какую-то странную демонстрацию – разве что не было транспарантов.

Людей становилось всё больше, они уже не помещались на тротуаре – то тут, то там групки высыпали на проезжую часть. Ловергийну пришлось уменьшить скорость, потом ещё; он непрерывно сигналил. Полунощники лениво уступали дорогу. Ловергийн боковым зрением замечал их неестественно бледные лица, почти на каждом лице чудились тёмные очки. И ещё они казались очень весёлыми – у Ловергийна создалось впечатление, что они беззвучно хохочут.

У ворот кладбища собралась целая толпа. Собравшиеся перегородили проезд и не обращали ни малейшего внимания на сигналы автомобиля. Пришлось остановиться. Перед самым бампером стояла многочисленная компания полунощников. Бампер упёрся в спину элегантно одетого незнакомца с рыжими вьющимися по плечам волосами. Некоторое время рыжий продолжал беседовать с товарищами, затем обернулся. Сверкнули ровные жёлтые зубы:

– Братва! Да это же Безголовый!

Толпа зашумела, пришла в движение, к Ловергийну обернулись белые пятна лиц, послышались удивлённо-радостные крики:

– Ну и ну, и правда! Это же Безголовый!

– Не боись, Безголовый! Найдём мы твою голову!

– Ну и ну, Безголовый! Ну что, анашу привез?

Толпа развернулась полукольцом и двинулась на машину. Лавр Ловергийн положил руку с зажатой в ней монтировкой на переключатель скоростей, а ногу – на педаль газа. Рыжий уже вскочил на подножку: к стеклу приникло белое блестящее лицо. Лавр резко повернул голову и взглянул на Рыжего в упор: это было не лицо. Из-под рыжего крыла волос на Лавра смотрели пустые глазницы зеленовато-белого черепа, совершённо лишённого кожи.

Лавр неистово завопил, машина взвыла и прыгнула вперёд. Мертвецы посыпались во все стороны, как оловянные солдатики. Последним, уже на повороте, сорвался Рыжий.

А ревущий и вопящий голосом Ловергийна автофургон продолжал бешено нестись по улицам спящего города. В одном месте за ним чуть было не погнался милицейский патруль, в другом только прыжок спас из-под его колес запоздалого прохожего.

13

Этого прохожего звали Виталий Бланш. Он был абсолютным чемпионом города по боксу – этим и объясняется его молниеносная реакция и хороший прыжок. Виталий чувствовал себя уверенно в ночном городе; однако после случая с машиной он стал нервничать. Подолгу стоял перед светофорами, хотя улицы были пустынны. И его нерешительность не осталась незамеченной.

На одном из светофоров к Виталию подошёл щуплый паренёк в фуфайке и попросил спички. Пока Бланш рылся в карманах, паренёк приставил к его горлу нож и добавил: "И кошелёк". Виталий ощутил за плечами ещё троих – их тени лежали у его ног.

Бланш моментально оценил обстановку. Ошеломлённые грабители один за одним садились, а самые шустрые и разлетались, осуществив нечто сальтообразное. Увлечённый схваткой, Виталий и не заметил, что корчившийся на земле гадёныш всё-таки полоснул его ножом по икре.

Непривычную тяжесть в ноге он почувствовал, только отошел от места происшествия добрую сотню шагов. Левый ботинок был полон чем-то тёплым и вязким. Виталий остановился, засунул в ботинок пальцы, вытащил и посмотрел на свет. Если читатель жаждет увидеть кровь, я должен его разочаровать. Это была не кровь. Это были металлические опилки.

Охваченный ужасом, Виталий пошёл быстрее, потом побежал. Но было поздно. Не добежав до родного парадного каких-нибудь полтора десятка шагов, абсолютный чемпион Киряйгорода по боксу высыпался весь.

14

Вышед из машины, Ловергийн поднял голову: на шестом этаже одиноко светилось окно. Это было… раз, два, три, четыре… да, окно его спальни. Взглянул на часы: шло к четырём. "Однако," – встревожился и ускорил шаг. Лифт поднимался громко и долго. Стараясь не звякнуть, отпер дверь. И сразу услышал то, что боялся услышать больше всего: кроватный скрип и вздохи любовной возни. Прыгнул к спальне и настежь распахнул дверь: его жена извивалась под кем-то голым и лоснящимся.

Сорвав со стены турецкий ятаган, Лавр рубанул мужчину по шее. Женщина, увидев, как голова её любовника вдруг отвалилась и упала с кровати, лишилась чувств. И всё же чего-то не хватало. Не было чего-то, что непременно должно было быть. Крови, – вспомнил Ловергийн.

Молодой человек, с которым шофёр-дальнерейсовик Лавр Ловергийн застал свою жену, оказался манекеном.

Манекен не имеет сердца и не умеет любить. Манекен не может умереть, защититься или отказать.

Как бы его не уверяли, что реальность – объективна, он никогда не поверит в эту чушь. Что бы с ним ни делали – но и на острие ножа, и в объятьях красавицы, и в президиуме уважаемого собрания манекен думает, что с ним просто играют.

Потому что манекен – это такая большая кукла.

15

Стучали: Ловергийн поднял голову и осмотрелся. Он спал в машине, положив голову на руль. Машина стояла на обочине, за городом: справа впереди белел павильончик автозаправочной станции. Напротив станции на шоссе стоял чёрный мерседес. Трое мужчин у мерседеса смотрели в сторону Ловергийна.

– Товар привёз? – нетерпеливо спросил стучавший. Он стоял на подножке, прильнув лицом к стеклу, в той же позе, что и Рыжий, у него были такое же бледное лицо и такие же тёмные глазницы.

Сжав зубы, Ловергийн повернул голову – и перевёл дыхание. На незнакомце были тёмные очки, а лицо его, хоть и сильно напоминало череп, но было обтянуто кожей.

– Товар, спрашиваю, привёз? – раздражённо переспросил бледнолицый.

– Какой товар?

– От тёти Саши, из Таганрога.

– А, тётя Саша! – вспомнил Ловергийн и потянулся за чемоданами. Однако его рука натолкнулась на воздух. Лавр обернулся – чемоданов не было. Что за чертовщина, вот здесь они лежали, под брезентом… Брезент валялся в стороне, и под ним ничего не было.

– Мертвецы, – догадался Ловергийн.

– Что ты мелешь, парень? Где товар?

– Мертвецы стащили.

Неизвестный сжал губы и засунул руку в карман плаща: судя по перекошенному воротнику, в кармане лежало что-то тяжёлое. В этот миг люди у мерседеса что-то закричали и полезли в машину. Неизвестный быстро взглянул вдоль улицы.

– Живи пока, – прошипел он Ловергийну, спрыгнул с подножки и побежал догонять уже тронувшийся мерседес. В считанные минуты машина исчезла за горизонтом.

Обогнув Ловергийна, у обочины затормозил патрульный джип. Из него вылез сержант и направился к Лавру. Лавр вышел ему навстречу. Сержант козырнул и спросил документы. Лавр протянул. Сержант внимательно всё прочёл, попросил дышать, извинился, откозырял и уехал. Этот сержант был последним, кто видел Ловергийна живым. Обезглавленное тело Лавра через два дня было обнаружено в канализационном колодце. Голову так и не нашли. Похороны производили тягостное впечатление. За катафалком с телом покойного двигалась вся автоколонна. Траурные клаксоны сотрясали город. На молодую вдову страшно было взглянуть. Потребовались усилия не одной пары рук, чтобы не пустить её в могилу вослед за гробом. Что, тем не менее, не помешало ей уже вторую ночь после похорон уступить… а впрочем, не всё ли равно, кому.

16

Был человек, свято блюдущий заповеди Господни и проводивший дни свои в молитвах и смирении, и был он слеп от рождения. И вот, снизыде к нему Господь, и отверзе уста Свои, и рече:

– Я видел усердие твоё в делах праведных и верность твою пути истинному. В награду Я позволю тебе увидеть то, что желает душа твоя: не явное, но сокрытое, не вещи, но сущность их. Что желаешь ты увидеть сильнее всего, сын Мой?

– Родину, Господи, – кротко отвечал праведник.

И внял ему Господь, и омрачилось лице Его.

– Ты не знаешь, о чём просишь. Есть горние миры, где парят сонмы светлых ангелов; есть миры любви и миры вечной радости. Есть тайны, постижение которых помрачает разум и просветляет сердце. Есть то, ради чего живёт человек, и то, что он ищет всю жизнь, и сам того не ведает. Подумай: что желаешь ты увидеть сильнее всего?

– Родину, Господи, – отвечал слепой и во второй раз.

И внял ему Господь, и потускнели взоры Его.

– О том ли просишь, человече? Вот матерь твоя, которая родила тебя на свет и вырастила. Вот жена твоя, с которой ты прожил много лет и которую ни разу не видел. Вот сын твой и дочь твоя – плоть от плоти твоей. Умрёшь ли, так и не видев их?

– Родину, Господи, – отвечал слепой и в третий раз.

– Что ж – будь по-твоему, – рече Господь, и отыде от него.

И поднял незрячий лице свое, и отверзлись очи его, и было ему видение:

Бескрайнее болото простерлось во все стороны света, до конца земли. Клубились над ним дурные испарения, и кишело оно гадами, аспидами и скорпионами.

По болоту шла нагая блудница, плечами достигавшая облаков. И была она пьяной и безобразной.

Из сосцев ея струями стекал яд, а руки были по локти залиты кровью. И се была кровь детей ея.

Не было на ней одежд, кроме верви, опоясавшей чресла. Один конец той верви был завязан на поясе, второй – петлей-удавкой свисал на лобное место.

И заплакал тогда праведник, и воззвал к Господу:

– Боже мой, Боже мой, возьми у меня, что Ты дал!

17

Город был ошеломлён загадочной гибелью своего абсолютного чемпиона по боксу. Никто не мог поверить, что Виталий Бланш был манекеном. Особенно упорно отказывались признать очевидное юные девицы, имевшие о нём приятные воспоминания, а также бессменный тренер Бланша. Последний уверял, что тренировал Виталия с десяти лет, парень вырос на его глазах и ни о каком манекене не может быть и речи. Скорее всего, его воспитанник похищен, а то, что приняли за его останки, есть всего лишь тряпичная кукла, подброшенная для отвода глаз. В свою очередь и лидер Движения манекенов, продолжавший бесцеремонно вторгаться в городской эфир, тоже отрицал принадлежность Виталия Бланша к манекенам. Своё мнение он аргументировал тем, что внутри отечественного манекена не может быть металлических опилок.

Было произведено расследование, в ходе которого выяснилось, что Виталий появился на свет и вырастал обыкновенным человеком. При поступлении на работу медицинская комиссия не обнаружила в нём никаких отклонений от нормы: наоборот, было отмечено прекрасное физическое состояние Бланша и почти полное отсутствие каких-либо болезней. Но за годы, которые Виталий Бланш проработал в шлифовочном цехе завода "Красная болванка", в его организме произошли необратимые изменения.

Следствие установило, что высыпавшееся из Виталия было на самом деле не опилками, а концентрированной металлической пылью. Той самой пылью, из-за которой в шлифовочном цехе нечем дышать и ничего не видно на расстоянии вытянутой руки.

И, тем не менее, Киряйгород был встревожен. Руководители общественного мнения будоражили народ, сеяли в нём ненависть к манекенам.

Последовали убийства на почве подозрения в манекенстве. Особенно часто жены убивали своих мужей и наоборот.

18

Шеф-повар коммерческого ресторана "Казбек" Осман Аллахвердиев готовил фирменное блюдо "Пальчики оближешь". Не вдаваясь в подробности, скажем, что в общих чертах это напоминало суп. Осман высыпал ингредиенты в кастрюлю, стоявшую на плите, залил водой, закрыл крышкой, включил плиту и отошёл готовить приправу. По самым скромным подсчётам, закипеть должно было минут через пятнадцать. Однако, едва Осман встал к плите спиной, послышалось яростное шипение. Обернувшись, обнаружил, что бежит из злополучной кастрюли. Недоумевая, шеф-повар подбежал к плите, снял крышку и…

Читатель сам может представить, что почувствует человек, когда из супной кастрюли на него вытаращит глаза искажённое ужасом человеческое лицо.

19 Затяжной стриптиз

Собственно говоря, то, что происходит в этой главе, нельзя считать стриптизом. Стриптизом называется публичное раздевание с музыкой и танцами. Ирина Реверанец раздевалась без музыки и без танцев. В перспективе она просто собиралась спать. И свидетелем её раздевания был только один человек, о котором она к тому же не знала. То есть это было скорее подсматривание, чем стриптиз.

Этого человека звали Назарий Хреново.

Итак, поскольку Ирина не знала, что за ней подсматривают, то раздевалась она без особого оптимизма. Она бы хоть подкрасилась, пластинку поставила, а так… А так она даже ревела и ругалась разными нехорошими словами. И раздевалась очень медленно. На одно платье ушло минут пятнадцать, хотя и снимать-то там было нечего. И всё это время за ней наблюдал Назарий Хреново. Он видел в этом эстетическое наслаждение. У него даже глаза горели – хоть этого никто не мог видеть. То есть он не работал на публику, а действительно испытывал эстетическое наслаждение.

Ирина раздевалась медленно по той причине, что при этом внимательно рассматривала каждый обнажавшийся синяк и называла разными нехорошими словами их авторов. Синяков ей насажали проститутки, которые решили работать под политических. Эти проститутки попытались шугануть Иру с её рабочего места, а когда встретили сопротивление, избили её ногами и пригрозили, что в следующий раз подпортят товар. Дело в том, что из-за участившихся пикетов Учреждения её место стало очень прибыльным: здесь иногда появлялись даже корреспонденты зарубежных изданий.

Мы не станем здесь передавать слов, которыми Ира клеймила своих обидчиц, ибо в нашем лексиконе пока не место таким словам. Хотя, собственно, почему не место? Почему подцеплённое у латинян "проститутка" мы употребляем даже в отношении наших политических противников, а его отечественный эквивалент – боронь Боже даже в прямом значении? Почему человек в наших текстах копулирует, совокупляется, трахается – почему он не может просто по-человечески… М-да. Что мы, животные какие-нибудь, или трахнутые? Почему под запретом оказываются слова, обозначающие лучшее, что есть в человеческих отношениях? И почему, наконец, романтически настроенный читатель благоговейно улыбается, когда лошадей поплёскивают по крупу, и приходит в истерическое негодование, когда встретит в тексте слово "жопа"? Что, у коней зады романтичней, чем у нас? Или у нашего человека не может быть жопы? Ну без секса еще куда ни шло, мы уж как-нибудь – почкованием там, или тиражированием, – но без жопы-то как?!

Тем временем Ирина продолжала раздеваться. Но всё-таки уж очень это было долго. Между правым и левым чулком Назарий даже успел вздремнуть. Зато потом не отводил глаз ни на минуту. С замирающим сердцем он смотрел, как Ира расстегивает бюстгальтер, как она бережно приподнимает и рассматривает груди. А когда нечаянная стриптизерша взялась за резинку панталон, Назарию перехватило дыхание от эстетического наслаждения. Но в последний момент Ира подошла к окну и задёрнула штору. Назарий Хреново разочарованно вздохнул и посмотрел вниз.

Ему оставалось пролететь каких-нибудь пятнадцать метров.

20

Пришло время вспомнить о Моне Шузмане по кличке Фарт, которого встреча с манекеном привела в психолечебницу с ярко выраженной феминофобией. Как вы помните, в стенах обители скорби Моня связал свою жизнь с медсестрой по имени Зоя.

Как муж передовой работницы, Моня имел в больнице определённые привилегии. Эти привилегии выражались в том, что он лежал в уютной двухместной палате образцового содержания. На время отсутствия соседей эта палата служила ему и Зое семейной спальней. Однако в последние дни в городе происходили всё более сумасшедшие события, больница была переполнена, и у Мони появился сосед. Это был Осман Аллахвердиев, шеф-повар ресторана "Казбек". Осман заболел сильным нервным расстройством: он не переносил вида закрытой посуды. В кастрюлях, чайниках, даже в ночной вазе – везде ему мерещились отрезанные головы.

В тот вечер Моня выпил слишком много чаю. Стаканов семь или восемь. Конечно, не следовало. Или, по крайней мере, надо было сходить перед сном. Поленился. Поэтому – сам виноват.

Итак, снится Моне сон. Сидит он будто на концерте знаменитой певицы. Музыка играет, певица песни поёт, все слушают, и Моня со всеми. Эстетическое наслаждение испытывает. А Монин сосед – солидный такой, шикарно одетый, с лицом соседа по палате – тот аж глаза закрыл, рот до ушей – вот как слушает. Моня потихоньку, потихоньку – и к соседу в карман. И в этот момент ему ка-ак приспичит! Вскакивает, протискивается, задевая носы и колени, бежит по проходу, мимо приседающей от хохота контролёрши, ищет глазами спасительную табличку со стрелкой, наконец находит, вниз, налево, ещё раз налево, вбегает, рвет молнию, ищет, ищет… ищет… "Манекен?!" – громом поражает страшная догадка. "Да, но ведь это… ведь это – я!"

"Это – сон. Я сплю!" – находит Моня единственно верное решение и приказывает себе проснуться. Просыпается – долго, мучительно, словно выныривает из страшной глубины. Наконец – белый потолок, серый прямоугольник окна, мощный храп со свистом соседа по палате. От сна осталась только невыносимая резь внизу живота. Моня вскакивает, находит тапочки, выбегает в коридор, туалет в конце коридора, но…

Перед ним идёт кто-то, одетый совсем не по-больничному. Мощная стройная фигура, облегающий костюм, широкополая шляпа, в левом ухе – золотая серьга в форме морского конька, изумрудный глазок. Я где-то видел эту серьгу, где я мог её видеть, господи, это же…

Урман оборачивается на зов, всматривается, чуть насмешливо щуря глаза, наконец узнает:

– Ба, кого я вижу! Здорово, Фарт, – идёт навстречу с раскрытыми объятиями. – Ну и нарядился же ты, парень, – похлопывает по плечу, затем темнеет, некоторое время с мрачной тревогой в глазах смотрит на Моню. – Ну и кликуха у тебя… А что, давай посмотрим, не пропал ли твой фарт, – Урман переворачивает руку ладонью кверху: на ладони лежит колода карт. – Вытащи мне карту, Фарт.

Моня вытаскивает карту, подаёт Урману. Странная карта, похоже на джокера, но это не джокер – человек в тяжёлом красном плаще-домино, лица почти не видно под капюшоном, только внизу – чудовищный оскал. Невыносимая резь, – "Ладно, Урман, я мигом", – Моня бежит в туалет, проклятая молния, заело в самый неподходящий момент, постой, причём здесь молния, я ведь должен быть в пижаме. Что за чёрт, неужели всё ещё сплю, когда же я проснусь, Моня долго и мучительно рвёт тяжёлые сети сна, наконец – белый потолок палаты, нетихий храп Аллахвердиева, Моня вскакивает, распахивает дверь и… сталкивается с человеком в красном плаще-домино. Домино отбрасывает капюшон, под которым оказывается золотая хохочущая маска, длинные рыжие волосы струятся на плечи.

– Послушайте, – домино берет Моню под руку и увлекает его за собой. – Я ищу головы для супа. Вы не могли бы мне помочь?

Сумасшедший, – думает Моня и опасливо озирается. Но они уже не в больничном коридоре, вокруг – зловещее пустое пространство, занавешенное дымами, облупленная задняя стена какого-то завода, низко в небе – огромный спиральный диск. НЛО, – думает Моня без тени удивления.

– Послушайте, послушайте, – продолжает домино. – Какая голова лучше всего подходит для супа?

У Мони холодеет внутри, он чувствует, что вопрос – не из невинных, что от его ответа сейчас зависит очень многое. В какой-то момент ему кажется, что он нашёл правильное решение.

– Г-голова от м-манекена? – спрашивает он дрожащим голосом.

Домино резко отстраняется, некоторое время смотрит на Моню чёрными прорезями – и Моня вдруг осознаёт, что в этих прорезях нет глаз, что за золотой маской нет лица, что под красным плащом нет человека, что это – чудовище, и это чудовище столь ужасно, что человек упадёт замертво от одного его вида. Домино задумчиво говорит:

– А может быть, лучше – голова от капусты? – и заходится жутким, как в трубу, хохотом.

Моня просыпается, вскакивает, сжав зубы, шарит под кроватью, нащупывает ночную вазу, вытаскивает, срывает с неё крышку и вопит от ужаса, встретившись взглядом с вытаращенными глазами отрезанной головы.

Когда Моня проснулся по-настоящему, было уже поздно.

21

Сияла полная луна; неподвижно стояли разлапистые кладбищенские деревья. Под одним из них, прислонившись спиной к стволу, сидел некто, залитый кровью.

– Ба, да это новенький! – воскликнул Шорох. Неслышно, точно тени, рядом с ним возникли Молчун и Сумрак.

– Привет, новенький! Ну и помяло же тебя, новенький! Самосвалом, наверное? Или обработали так? – все трое приблизились и сели на корточки напротив.

– С балкона упал, – отвечал окровавленный.

– Ну и ну, приятель! А как тебя зовут, приятель?

– Хреново, – сказал новенький.

– Знаем, что несладко! Но ты не тужи, приятель! Это там было хреново, здесь будет всё по-другому! Фамилию-то нам свою скажи?

– Хреново, – повторил новенький.

22

Товарищ Ухов колесил по городу в поисках Элиты. На работу она не пришла, не оказалось её и дома. Конечно, она могла просто куда-то уехать из города – но дай-то Бог. Потому что если она не уехала, оснований для беспокойства было более чем достаточно. Особенно беспокоила товарища Ухова листовка, которую он сегодня утром обнаружил в почтовом ящике. Ухов достал листовку и ещё раз перечитал её.

...

ЧТО НАДО ЗНАТЬ О МАНЕКЕНЩИНЕ?

(памятка гражданину)

Наивно полагать, что манекены отказались от выполнения своих обязанностей из каких-либо эстетических побуждений. Манекены не могут соображать, им неведомы побуждения. Перед ними налицо факт злостного саботажа и вредительства, факт попытки подрыва отечественной торговли и опосредствованно – экономики. Мы не можем не видеть направляющей руки нашего идеологического врага.

Но эти грязные резиновые, пластмассовые и тряпичные куклы, вся эта мразь, набитая опилками, не ограничилась саботажем. Они зверски убили товарища Ловергейна, и тем самым перешли к открытому террору. Более того, они похитили голову товарища Ловергийна, совершив таким образом надругательство над нашими традициями и бросив вызов всему прогрессивному человечеству.

Поэтому напоминаем:

Манекены не являются гражданами нашей страны, и, следовательно, не вправе рассчитывать на защиту её закона.

И призываем:

Выявляйте и уничтожайте манекенов!

Если по каким-либо причинам вы не можете принять участия в непосредственном уничтожении, передавайте выявленных вами манекенов в руки стихийно организованных боевых групп. Попытки укрывательства манекенов, равно как и недоноса, будут рассматриваться как акты содействия идеологическому и классовому врагу и соответственно санкционироваться.

Ни над текстом, ни под ним не было ничего, что могло указать автора листовки – однако отпечатана она была в типографии "Дельта". А это могло значить только одно – объявление войны на самом высоком уровне.

Товарищ Ухов затормозил на светофоре, рассеянно скользнул взглядом по афишной тумбе, стоявшей у обочины: "ОБЪЯВЛЯЕТ НАБОР…" "ПРИГЛАШАЕТ НА КУРСЫ…" "ЖЕНЩИНА ФРАНЦУЗСКОГО ЛЕЙТЕНАНТА…" "ДВИЖЕНИЕ МАНЕКЕНОВ…". Что?! "МИТИНГ СОЛИДАРНОСТИ МАНЕКЕНОВ… ЛУННОЕ ПОЛЕ…"

Ухов круто выругался и резко вывернул руль. Объявление о митинге тоже было отпечатано в типографии "Дельта".

23

– Они ненавидят нас за то, что мы не знаем страха. Они могут простить нам всё; они готовы простить даже то, чего нельзя прощать. Но бесстрашия они не простят никогда. Потому что их жизнь, их гнилые общественные устои зиждутся только на страхе. Собственно, они и не живут – они боятся. Они боятся всего – Бога и чёрта, властей и подчинённых, преступников и милиции, друзей и врагов, зла и добра, прошлого и будущего, дальних и ближних, себя самих. У них всегда полные штаны смелости, и это они называют жизнью… – оратор умолк, наблюдая, как мужчина представительной наружности вытаскивает из толпы кусающуюся и царапающуюся девушку, затем продолжил: – Они создали нас, чтобы…

Только в машине, отъехав километра полтора, Ухов перевёл дыхание. Элита сидела, забившись в угол, и всхлипывала.

– Успокойся. Ты даже не представляешь, откуда я тебя вытащил.

– Могу я хоть иногда поступать, как хочу?! – гневно воскликнула Элита.

– В любое время. Но сегодня ты едва не угодила в западню.

– Всё вы врёте. Боитесь нас, оттого и врёте, – мстительным тоном произнесла девушка.

– Ты думаешь? Что ж – давай проверим, – пожал плечами Ухов и на ближайшем перекрёстке развернул машину.

Они проехали мимо Лунного поля, не снижая скорости. Там уже всё кончалось – солдаты запихивали в крытые грузовики последних митинговавших, а оратор, невозмутимо посасывая сигарету, беседовал с невысоким грушеобразным бородачом.

Ухов протянул Элите листовку. Девушка прочла, затем вопросительно взглянула на шефа. Шеф уныло молчал. Лицо Элиты стало растерянным, затем побледнело.

– Самуил Манойлович, – робко сказала она. – Если вас интересует моё мнение, то я предпочла бы, чтобы вы сами меня у… уничтожили, а не сдавали.

Лицо товарища Ухова стало ещё мрачнее, однако он не проронил ни слова.

– Самуил Манойлович, товарищ Ухов, я… – Элита чуть не плакала. – Я даже в магазин вернусь, только не отдавайте меня этим людям.

– Магазин – это не выход, – с мрачной задумчивостью в голосе сказал товарищ Ухов. Затем свернул в неширокую, обсаженную старыми липами, аллею. В конце аллеи, у здания с гербовой доской, затормозил. Вынул сигарету, закурил. Когда обожгло губы, выплюнул сигарету в закрытое окно. Глухо спросил, показав глазами:

– Ты не возражаешь?

На гербовой доске была надпись золотыми литерами:

...

"ЗАПИСЬ АКТОВ ГРАЖДАНСКОГО СОСТОЯНИЯ".

Читателю может показаться маловероятным, что госучреждение просто так, ни с бухты-барахты пошло на подписание такого важного документа, как брачный контракт. Но товарищ Ухов был лицом достаточно известным, чтобы такое оказалось возможным. У молодожёнов даже не спросили паспорта невесты – который, кстати, она имела при себе. Правда, это был технический паспорт.

24

Как установило вскрытие, из семисот семидесяти семи арестованных в предыдущей главе шестьсот шестьдесят шесть были людьми.

ГБ признала свою ошибку: тела врачей, производивших вскрытие, вскрывать запретили.

25

Если читатель полагает, что деятельность наших психиатрических лечебниц в те годы сводилась исключительно к изоляции инакомыслящих, то он глубоко ошибается. Конечно, не без этого – но были в работе этих всё-таки лечебных учреждений и светлые моменты. И то, что Осман Аллахвердиев, не успев прижиться в клинике, уже бодро шагал домой, лишь один из таких моментов. Османа излечили от навязчивого страха перед закрытой посудой. Правда, возможен был рецидив – но его предупредили об этом и строго-настрого посоветовали от прежней работы покамест воздержаться.

Пока излеченный кастрюлефоб шагал домой, его красавица-жена Фатима мылась под душем. Дабы не испортить при этом причёску, она надела на голову целлофановый пакет. Фатима купалась, напевая. Ту же песню, только повеселее, напевал в это время и Осман.

По дороге он купил большой букет роз, и теперь имел вид счастливого влюблённого. Фатима допела песню, перекрыла воду и начала вытираться. Осман допел песню, поправил галстук и начал отпирать дверь. Возвращение мужа было для Фатимы приятной неожиданностью. Она, как была, с воплем радости бросилась ему на шею. Счастливые супруги обнялись и слились в нежном поцелуе. Но в этот момент Осман вдруг почувствовал какой-то смутный дискомфорт. Он скосил глаза и увидел зажатым в руке, которая его обнимала, целлофановый пакет.

– Этот пакет… из-под чего? – в вопросе Османа прозвучала зарождающаяся тревога.

– Какой? – рассеянно спросила жена, и только тут заметила, что продолжает держать в руке пакет, которым предохраняла от воды волосы. – А, этот! – Фатима рассмеялась. – Из-под головы.

Лучше бы она этого не говорила.

26

Редкий смельчак в одиночку и без противогаза решался пересечь пустырь, начинавшийся за тыльной стороной Киряйгородского металлургического комбината. Такой смельчак уже через две минуты начинал кашлять, задыхался, его глаза слезились и лезли на лоб, и, если он не падал замертво, то жить ему после этой вылазки оставалось уже недолго. Во всяком случае, на пустыре не раз находили закоченевшие трупы бомжей и пьяниц, причём без признаков насильственной смерти.

Этот пустырь в народе именовался Долиной Смерти. Именно сюда в безветрие стекались дымы, испускаемые предприятиями не только Мыловарен, но и всего Киряйгорода. Через эту же долину текли ручьи, уносившие в реку Маисс самое отвратительное и жуткое из того, на что была способна таблица Менделеева. Ни птица сюда не залетала, ни зверь не забегал. Только бурый изъеденный камень, скользкая глина да клочья рыжей уродливой травы тянулись почти до горизонта – близкого, вечно занавешенного дымом.

Можете себе представить удивление, недоумение и ужас рабочих, когда они, выглянув однажды утром в окна своих раздевалок, которые выходили на пустырь и поэтому всегда были задраены, увидели… настоящий курортный городок! Небольшие бунгало на сваях, горки, глиняные замки, песочницы, грибки, масса каких-то других, незнакомых устройств и приспособлений, – но это ещё куда ни шло: городок был полон людей! Причём все они – мужчины, женщины, старики, дети – не только не имели никаких воздухоочистительных приспособлений, но были совершенно обнажены! Таинственные "курортники" бегали, прыгали, играли, плескались в лужах, от одного взгляда на которые кожа отстает от мяса, а мясо – от кости и, если судить по их сияющим лицам, им было очень весело.

Ошеломлённые металлурги терялись в догадках: рабочий день был сорван. Слухи о неестественных курортниках пошли по городу. В тот же день, ещё до обеда, прибыли солдаты и вытеснили рабочих из раздевалок: им было приказано оборудовать здесь наблюдательные посты. Парни в пятнистых комбинезонах, не отрывая глаз от полевых биноклей, зорко следили за перемещениями предполагаемого противника. Смотрели в основном почему-то на женщин.

27

Великие не очень баловали Киряйгород своими посещениями. Но однажды здесь побывал один очень, очень великий человек. Настолько великий, что даже писать "один" неудобно. Ведь второго такого, почитай, и не было.

Однажды этот великий собрался куда-то ехать. Стало известно, что он поедет через Киряйгород. Само собой, собрались ликующие толпы приветствующих зевак, цветы, флаги, пионеры, девушки в национальных костюмах и всё такое. Хотя пионеров тогда ещё не было. Или были? В общем, неважно – дело не в пионерах. Этот великий человек ехал в автомобиле. Машину почти через весь город несли на руках. При других обстоятельствах великий, быть может, был бы и рад такой встрече. Но теперь ему было, мягко говоря, не до того. Припёрло его – дальше некуда. Так что наш великий, подняв руку, кивая и улыбаясь, сквозь судорожно сжатые в улыбке зубы торопил шофёра. Но куда там "быстрее", если восторженные киряйгородцы так и лезут под колёса? Хоть ты и великий, а людей давить не моги!

Наконец, едва толпа начала редеть и пошли избы с глухими заборами, великий велел остановиться, пронырнул обалдевшую от счастья толпу и юркнул в калитку ближайшей усадьбы. Прямо здесь, за забором, под бурные восторги невидимой толпы и яростный лай рвущегося с цепи пса, он сделал своё дело.

Однако все, даже самые маленькие, дела этого великого человека живут в веках.

К первой годовщине описанного события на его месте были снесены все постройки и заложена площадь. В центре площади торчал обнесённый оградкой фрагмент знаменитого забора с калиткой. К оградке была привинчена мраморная доска, на которой золотом по белому сообщалось:

"На этом месте тогда и тогда великий имярек, находившийся в Киряйгороде проездом, сходил по малой нужде. В честь этого знаменательного события площадь названа "Площадью Великого Облегчения."

Вскоре здесь был сооружен памятник. Он был ещё более чем скромен: великий был воспроизведён всего лишь в два роста, так что над забором возвышался только его торс. Но с годами грозное величие этого человека становилось всё явственней: старый памятник снесли и поставили новый, который вознёсся головой над самым высоким зданием города и соперничал высотой с заводскими трубами. Соответственно вырос и забор, достигавший, однако, лишь пояса гиганта мысли. О тех временах рассказывают грустную историю, похожую на анекдот. Так как первоначально гигант был вылеплен из гипса, то через несколько лет он изрядно обветшал и начал разрушаться. От него кое-что отвалилось и, упав, убило человека, который, кстати, зашёл за забор по той же причине, что и великий.

После этого случая монумент был спешно демонтирован и заменён каменным, рассчитанным уже не на годы, а на века. Не то чтобы опасались новых жертв – отнюдь, так ему и надо, – возмущались, – нечего осквернять святое место. Боялись, что монумент, рухнув, может поколебать в умах людей незыблемость самого великого – а заодно и нерушимость общественной системы, построенной по его заветам.

…Сегодня старой площади не узнать. Вокруг неё выросли огромные светлые дома – некоторые из них окнами верхних этажей заглядывают в глаза великому. В первых этажах этих домов размещены просторные торговые залы, в которых так удобно проводить чемпионаты по мини-футболу и весёлым стартам. Сам монумент, который в годы тоталитаризма был полузакрыт железобетонным забором, с приходом гласности разгорожен и фонтанизирован. Так что хоть официально площадь продолжает называться площадью Великого Облегчения, в народе по аналогии с другими площадями её уже называют Под… М-да. Тем более, что облегчения ему, как видно, так и не испытать.

28

В последний раз мы видели Ирину Реверанец избитой и почти раздетой. Раздевалась, как вы помните, она сама, а избили её проститутки, вздумавшие работать под политических.

Пришла пора внести ясность в этот инцидент: дело в том, что проститутки избили Иру вовсе не из-за конкуренции и, конечно же, не за просто так. За просто так эти продажные твари вообще ничего не делают. Говорят, они даже писают за деньги – хотя памятник им, естественно, никто не поставит. И за Иру им заплатили. Эти средства бухгалтерия Учреждения выписала на мероприятие, закодированное под акт идеологического перевоспитания. Так низко Учреждение ещё не падало с момента своего учреждения.

Что же касается Ирины Реверанец, то ей надоело заниматься политикой. Она переменила профиль работы и стала обыкновенной экономической проституткой. А так как Ирина брала вдвое меньше и делала вдвое больше своих коллег, то эти последние начали стремительно терять клиентов. Конечно, они могли ещё раз избить дерзкую разлучницу, но ведь проститутки за просто так ничего не делают. Поэтому они по старой дружбе обратились в Учреждение. В Учреждении им пошли навстречу и пообещали принять меры. Меры, как обещали, приняли: однажды к Ирине Реверанец, чьи стройные ноги с независимым видом попирали панель тротуара, подошли три милиционера. Милиционеры взяли под козырёк, представились и потребовали предъявить основания. Ирина, не моргнув глазом, достала из сумочки и протянула им патент на занятие индивидуальной трудовой деятельностью. В патенте чёрным по белому был указан род занятий. Самое любопытное, что документ был подписан рукой самого товарища Ухова.

29

Загадка таинственных нудистов, обосновавшихся в Долине Смерти, обрела своё логическое решение к рассвету второго дня. Ночью над долиной висел огромный спиральный диск, а к утру отдыхающих было вдвое больше.

С первыми лучами солнца в сторону Мыловарен потянулись колонны военных машин и бронетехники. Подступы к Долине Смерти были оцеплены войсками, подъезды – перекрыты: всё это делалось на значительном расстоянии от "курортников", дабы не спровоцировать их на ответный шаг. Войска быстрого реагирования разворачивались в кольцо на дальних подступах к пустырю. К семнадцати ноль-ноль кольцо сомкнулось. Ждали приказа. Приказа не было: командир гарнизона генерал-лейтенант Сидрак кивал на Учреждение, дескать, власть в городе принадлежит ему. Товарищ Ухов дрожащими пальцами крутил диск телефона правительственной связи. Правительство не отвечало, из чего к исходу третьего часа товарищ Ухов заключил, что уже началось по всей стране и не на шутку перепугался. Выкурив сигарету и запив её стаканом водки, он решил взять ответственность на себя. Тут же позвонил генерал-лейтенанту Сидраку и дал добро на развёртывание боевых действий.

По кольцу полетели команды, солдаты заняли исходные позиции и уже надели противогазы, но в последний момент на передовой появился представительный мужчина в штатском. Представившись директором КМК, он махал руками и кричал, что, если на пустыре начнут палить, может так фигануть, что от Киряйгорода останется горстка пепла, а от Земли – рой астероидов. Срочно вызвали экспертов. Эксперты взяли пробы, сделали анализы и подтвердили: может фигануть. С наступлением пришлось обождать.

Товарищ Ухов в ту ночь не спал. Он нервно ходил по комнате, курил сигарету за сигаретой и бормотал что-то невнятное. Молодая жена принимала его расстройство на свой счет и тихо плакала, забившись в левый дальний угол кровати из спального гарнитура "Олимпийский". Она горько укоряла себя, что не может быть полезной мужу, как женщина.

Женщины, впрочем, товарища Ухова не интересовали. По той причине, что товарищ Ухов был в некотором смысле тоже манекеном. Но немного не таким, как Элита. Он был манекеном из другой партии. Из той самой Партии, которая в те годы все ещё писалась с большой буквы и оставалась закатным солнцем уходящей эпохи.

30

Дон Витя Карлеоне по кличке Крёстный раскурил трубку, обвёл присутствующих значащим взглядом и сказал:

– Это уже не первый случай. Мой двоюродный брат из Сардинии, – он сделал многозначительную паузу, – поймал одну такую голову. Вот, – он бросил на стол лист бумаги с пятном, напоминающим рисунок черепа. – Он прислал мне отпечаток её лица.

– Твой двоюродный брат, – Урман сделал паузу на рюмку водки, – кретин. Он тебе случайно не прислал отпечаток её жопы?

– Но у головы нет… жопы, – тихо сказал Крёстный, обиженно посмотрев на правую руку.

– Кончайте, парни, – вмешался Пензель, который всё это время наблюдал за рождением социалистического стриптиза. Стриптиз рождался под попурри из популярных патриотических песен тридцатых годов: при этом танцовщицы выкидывали такие коленца, что зал поминутно содрогался от хохота. Нашим гангстерам было, однако, не до смеха. – А что, Урман? Быть может, Крёстный дело говорит? Быть может, это уже началось по всему миру?

– Что началось, Пензель, что началось?! – возмущённо протянул Урман. – Пацанва, сопляки, насмотрелись видиков с ужасами. Спёрли голову и подбрасывают её то одному, то другому.

– Кстати, о видиках, – поднял голову четвёртый из сидевших за столом, патриарх киряйгородских воров Клёст. – Я видел в кино. Отрезанная голова, которая могла базарить. Голова академика Доуэля.

– Вот-вот, – мрачно кивнул Урман. – Именно это меня и беспокоит.

– Ты что, Урман, – усмехнулся Пензель. – Ведь это – фантастика!

– Это было фантастикой пятьдесят лет назад. Тогда из всех нас один Клёст не был фантастикой.

– Вздор, – резко не согласился Крёстный. – Никогда не поверю, чтобы мёртвая голова распускала язык.

– Не знаешь ты наших ментов, Крёстный. У них не то голова – жопа заговорит. Даже мёртвая.

Крёстный прислушался: начинали кричать петухи. Ещё далеко и недружно, но крик становился громче и шире с каждым мигом.

Невообразимая звуковая волна, девятый вал безумия, сравнимый только с трубами Страшного Суда, приближался. Крёстный досадливо выругался по-сардински и начал затыкать уши гигиеническими тампонами.

– Брось, – махал рукой Пензель. – Здесь безопасно, полная звукоизоляция, – он прислушался: – Но ведь и орут же, сволочи!

– Это ещё что, – похвастал Крестный. – Вот у моей третьей жены был голос! Она своим криком – не поверите! – яйца раскалывала.

– То-то, как погляжу, ты у нас вроде без них, – беззлобно пошутил Урман.

В это мгновенье внезапно погас свет. Резанул по ушам женский визг.

– Достаньте пушки, – послышался тревожный голос Урмана.

– Чепуха, – возразил Крёстный. – У нас на Сардинии тоже так бывает. Когда раздеваются – гасят свет.

– Ты думаешь? – оживился Пензель. – Тогда я покину вас на минутку, – он встал и наощупь пошёл к эстраде. Под ноги то и дело попадались столы, стулья, какие-то люди. Свет вспыхнул, когда Пензель был у цели: однако эстрада была пустой, если не считать трусов, потерянных какой-то из танцовщиц. Посетители ресторана мирно сидели за своими столиками, никто и не помышлял о вакханалии. Пристыженный Пензель вынужден был вернуться на место. В пути он едва не столкнулся со странным незнакомцем, с головы до ног закутанным в красный плащ-домино. Капюшон да самого подбородка скрывал лицо неизвестного. Сделав еще два шага, Пензель взглянул на свой столик – и крик ужаса застрял в его горле.

Везде была кровь. Крёстный, Урман и Клёст сидели, развалившись на стульях. Головы всех троих были отрезаны и свисали на грудь, покачиваясь на тонких лоскутках кожи.

31

Утром, пришед в Учреждение, товарищ Ухов сразу же взялся за трубку телефона правительственной связи. Ответили с первой попытки. Товарищ Ухов сказал, что вчера не смог дозвониться, и спросил, ничего ли не случилось. Заспанный растрескавшийся голос ответил, что ничего, просто вчера они все там перепились и перее…лись до такой степени, что никто не смог подойти к телефону. Тогда товарищ Ухов рассказал о пришельцах и спросил, что делать. Голос в трубке долго хранил молчание, затем всхрапнул, затем пообещал:

– Да, да, мы непременно рассмотрим ваш вопрос на одной из ближайших сессий.

32

Ближе к обеду силы быстрого реагирования были отведены: остались только оцепление и наблюдательные пункты. НП из бывших раздевалок КМК докладывал, что ночью снова прилетал диск и высадил новую партию курортников. Теперь их так писали без кавычек: для пришельцев Долина Смерти действительно была чем-то вроде курорта.

Попыток установить контакт пока не предпринималось. Тем не менее, к вечеру на городских базарчиках появились первые безделушки внеземного происхождения. Цены на них были действительно космическими: коммерсанты объясняли это расходами на солдат оцепления и компенсацией за здоровье, подорванное пребыванием в Долине Смерти. Инопланетных штучек всё же никто не покупал: дорого, да и не знали, что с ними делать. Кстати, коммерсанты явно преувеличивали средства, потраченные на добывание сувениров: никому они за них не платили, никакой опасности не подвергались, а просто вылавливали в нижнем течении из ручейков, протекающих через зону. И были это в переводе на наши функциональные эквиваленты пустые пачки из-под сигарет, пустые же консервные банки, использованные презервативы и тому подобное.

Один горожанин на пустыре все же побывал – это был, разумеется, вездесущий репортер "Новостей для народа" Клим Ляховецкий. Клим проник на пустырь особым, только ему известным способом и пытался интервьюировать курортников. Он приставал с вопросами к мужчинам, женщинам, старикам, даже детям – однако все они, как один, дружески улыбались, показывали рукой на рот, на уши и крутили головой, что значило: мы этим не занимаемся.

Наблюдатели из раздевалок КМК не сводили с пришельцев глаз. Однако смотрели они в основном на женщин, поэтому появление кур на пустыре так и осталось незамеченным.

33

Гриша Флинт по кличке Пензель, которого только страсть к сомнительным приключениям спасла от чудовищной расправы, был помимо всего ещё и будущим отцом. Его жена Натфиля дохаживала девятый месяц. И уж кому-кому, а ей вся эта нервотрёпка с подкидыванием и отрезанием голов улыбалась меньше всего. Тем более, что произошедшее в ресторане "Ермак Тимофеевич" не оставляло сомнений: убийцы на этом не остановятся, и следующей их жертвой будет Пензель. И это ещё куда ни шло – но могут ведь и до жены добраться. Что могло бы случиться тогда, Гриша предпочитал не думать. Поэтому, едва рассвело, Гриша пригнал во двор микроавтобус, оставшийся ему после трагической гибели банды Урмана, выпил, крякнул и начал паковать вещи.

– Ты уходишь? – испугалась Натфиля, вышед из спальни.

– Собирайся, уедем отсюда, – сказал Гриша, не глядя на неё.

– Гриш, ты с ума сошёл, мне же вот-вот рожать! – пролепетала Натфиля.

– Если бы я сошёл с ума, я позволил бы тебе рожать здесь. Ничего, родим где-нибудь в другом месте, – будущий отец попытался улыбнуться, но получилось это так грустно, что лучше бы он заплакал. И руки у него дрожали. Натфиля вздохнула и начала ему помогать.

К вечеру сборы были закончены. С последними лучами солнца чета Флинтов покинула город.

34

Мы этим не занимаемся, – думает Клим Ляховецкий, засыпая в кастрюлю мелко нарезанную картошку. Он готовит себе на ужин суровое холостяцкое блюдо под названием "Сойдет и так". Не вдаваясь в подробности, скажем, что в общих чертах это напоминает суп. Мы этим не занимаемся. "Что-то здесь не так", – думает Клим, засыпая в кастрюлю пригоршню соли вместо макарон. "Что-то здесь не так", – продолжает он думать, зачерпнув и не обнаружив в ложке макарон. Берёт щепоть вермишели и солит: пока варится, звонит своему другу профессору Шрайбикусу.

– Отто, привет, это Клим. Слушай, что бы это значило – они этим не занимаются?

– Если они не занимаются этим, – значит, они занимаются другим, – резонно замечает профессор Шрайбикус.

– То есть, если они не говорят и не слышат, значит…

– Значит, они глухонемые.

– Значит, они глухонемые, – ошарашенно повторяет Клим. Ну ведь это же ясно, как божий день: если человек показывает на рот и на ухо и при этом крутит головой, то он – глухонемой!

Но откуда, чёрт возьми, взялась эта фраза – "Мы этим не занимаемся? Ляховецкий рассказывает Шрайбикусу о своих приключениях на пустыре. Следует короткая пауза, после которой в трубке щёлкают пальцами:

– Телепатия.

– Ты думаешь? – растерянно спрашивает Клим.

– Да. Но не падай духом, репортёр: возьмёшь ты своё интервью. Считай, что тебе повезло; я знаю одного человека, который в совершенстве владеет искусством телепатии и может не только слышать чужие мысли, но и передавать свои.

– Кто это?! У тебя есть его координаты? Он сейчас в Киряйгороде?

– Да, и ближе, чем ты думаешь. Этот человек – я.

– Ты? – Клим недоверчиво хохотнул: он знал Шрайбикуса много лет, ещё со школьной скамьи, но ничего такого за ним не замечал.

– Не веришь? Сказать, о чём ты сейчас думаешь?

– О том, что ты пудришь мне мозги?

– Нет, Клим. Ты думаешь наконец-то поужинать, потому что сегодня ты не успел позавтракать и забыл пообедать. Но поужинать тебе, по крайней мере, в ближайшее время, не удастся.

– Это почему?

– Потому что, когда готовят супы, вермишель засыпают горстями, а соль – по вкусу, а не наоборот, – объяснил профессор.

35

К половине двенадцатого Натфиля задремала, и Гриша убавил скорость, чтобы меньше её беспокоить. Но минут через десять она застонала сквозь сон и проснулась.

– Кажется, начинается.

– Что? – не понял Гриша.

Натфиля кивнула на живот.

– Натфилёк, ты что?! Здесь на триста километров кругом – голая степь, потерпи до города!

– Н-нет, не могу, – она хватала воздух широко открытым ртом.

– Ну потерпи, милая, ну немножко! – Гриша, чуть не плача, выжимал из машины всё, на что она была способна. Наконец далеко впереди в кромешной тьме показался огонёк. – Ну вот, огонёк, там должны быть люди, – тараторил Гриша.

Огонёк горел в стороне от трассы – к нему пришлось добираться по заросшему бурьяном просёлку. Вскоре показалась большая тёмная изба – светилось в её окне. Изба была срублена сто, а то и двести лет назад – она так вошла в землю, что Грише пришлось наклониться к её окну.

Он постучал. Выглянула древняя, с ног до головы закутанная в чёрное, старуха. Слава Богу, старухи в этом смыслят, обрадовался Гриша и начал кричать ей, в чём дело. Старуха закивала и крикнула, чтобы вёл. Гриша помог Натфиле выбраться из машины и отвёл её в избу, которая состояла из одной большой комнаты и была освещена керосиновой лампой. Старуха заботливо уложила Натфилю на топчан, зажгла керогаз и поставила кипятить воду. Затем выпроводила Гришу за дверь.

Гриша пребывал в состоянии того странного возбуждения, когда происходящее вокруг плохо воспринимается и границы реальности легко исчезают, выпуская на волю монстров подсознания. Он ходил, курил, с кем-то разговаривал, потом залез в машину и включил радиоприёмник. Часы били полночь. Натфиля закричала с последним ударом. Казалось, она кричит целую вечность, хотя прошло всего две, от силы три минуты. Затем Натфиля затихла и раздался ещё один крик – хриплый, нечеловеческий вопль ужаса. Старуха, догадался Гриша и бросился к избе. Крик оборвался. Гриша распахнул дверь: Натфиля повернула к нему усталое счастливое лицо и смущённо улыбнулась. Старуха без сознания валялась у её ног. А между ногами Натфили, в крови, в плаценте, во всём том, что и должно было сопутствовать родам, лежала и таращила на Гришу расширенные ужасом глаза голова Ловергийна.

36

Поздней ночью Ирина Реверанец возвращалась домой. Ира еле переставляла ноги, одежда на ней была изодрана в клочья. Сегодняшняя ночь превратилась для неё в сплошной кошмар. Вечером, едва она заняла своё рабочее место у ресторана "Светлый путь", к ней на огромной скорости подкатила машина без номеров. Её затащили в машину и повезли куда-то за город. Здесь, в загородном домике, ей завязали глаза и связали руки за спиной. То что с ней делали потом, трудно назвать словами. Её как будто живую втолкнули в ад, на самое дно преисподней. Все её ощущения слились в невыносимую, дикую, пульсирующую боль. Её выворачивало, она теряла сознание – но каждый раз её приводили в сознание, чтобы снова терзать.

Ира и сама не знает, как ей удалось выжить после всего этого. И не только выжить – но и бежать. Смутно припоминает ветви, которые хлестали по лицу, вспаханное поле. Овраг, в который провалилась, когда кончилась пашня. Потом – снова какие-то заросли, потом – колыщущиеся вдали огни города, который своими очертаниями напоминал огромный светящийся диск – точь-в-точь как тот, который показывали в городских теленовостях.

Потом её снова похитили. На этот раз – какие-то врачеобразные извращенцы. Эти её не мучили, но страху нагнали ещё похлеще чем те, первые. Думала, будут препарировать. Затащили в какое-то длинное помещение, раздели, положили на стол. Направили на неё лампы, ходили кругом, рассматривали, ощупывали, заглядывали в уши, в рот, в нос, в… словом, везде заглядывали. Потом пришёл ещё один – видно, старший. Тот, который заглядывал больше других, подошёл к нему и говорит:

– М-да. Это даже где-то красиво. Не знаю, как вы, экселенц, но я от всего этого даже испытываю эстетическое наслаждение. Так что с женской особью, думаю, проблем не должно возникнуть.

Старший осмотрел Ирину, поднял и согнул в колене её ногу, затем то же проделал с рукой:

– Да, но вот что касается мужских особей…

– Здесь тоже должно быть без проблем, – заверил эстет. – На первых порах мы можем ограничиться сугубо внешней, визуальной атрибутикой, чего, учитывая психологические аспекты межполовых отношений, будет вполне достаточно… – разговаривая, эти двое вышли, за ними гуськом потянулись остальные. Ира осталась одна. Встала, собрала свои лохмотья, оделась. Никто её не сторожил, никто не задерживал. Вышла в длинный тёмный коридор, долго плутала в поисках выхода, наконец оказалась на улице.

И вот теперь, еле переставляя ноги, она шла домой по пустому, как будто вымершему, городу. Не было сил ни ругаться, ни плакать – только стон вырывался иногда из глубины истерзанного тела. Внезапно, словно ветер в, листве, прошелестел тихий голос:

– Ира, можно вас проводить?

Вздрогнула, обернулась – высокий, аккуратно одетый юноша шёл за ней, всего в трех шагах.

– Откуда ты меня знаешь?

– Мы с вами жили в одном доме, – юноша поравнялся с ней: Ирина взяла его под руку.

– Жили? Значит, ты уехал?

– Нет, я умер.

37

Умер?! Умер… – и вдруг Ирина поняла, что всё это значит. Поняла, почему не помнит, как выжила и убежала от тех, за городом – потому что не выжила и не убежала. Потому что они замучили её до смерти или убили – а ветви, хлеставшие по лицу, пашня, овраг – всё это было, когда её тащили убивать. Или выбрасывать, уже мёртвую. Те, другие, похожие на врачей – это и были врачи, а помещение, в котором её осматривали – это был, конечно, морг. Странным был их разговор – но кто знает, какие спектакли они устраивают в своих анатомических театрах? Из глаз хлынули слёзы, тонкий стон, похожий на крик умирающей птицы, вырвался из груди.

– Значит… значит, я тоже умерла, – пролепетала она, глотая слезы.

– Нет, вы живая, – прошелестел мертвец. – Вы – тёплая.

Тёплая… Ирина коснулась его бледной кисти – и вздрогнула, ощутив жуткий могильный холод.

– А ты… Ты – почему здесь? – странно, однако ни страха, ни чувства враждебности.

– Потому что я люблю вас – прошелестел мертвец.

Ирина посмотрела ему в лицо и нашла его очень привлекательным.

– Странно, я никогда тебя раньше не встречала…

– Я вас тоже видел только однажды. За несколько мгновений до моей смерти.

– До твоей смерти?

– Да, и это были самые счастливые минуты в моей жизни. Я жил пятью этажами выше вас. В тот вечер я потерял ключи от квартиры и не мог попасть домой. Зашёл к соседям – решил залезть в своё окно с их балкона. Отговаривали – не лезь, сорвёшься. Не послушался, полез… Ну и сорвался. Когда пролетал мимо вашего окна, увидел вас, и… До сих пор не могу понять, что произошло – как будто крылья выросли. Я стал словно невесомым, словно парил на одном месте. Со мной никогда раньше такого не было, я и не поверил бы никогда, что такое возможно. И это продолжалось всё время, пока я вас видел. Потом, уже после смерти, я долго думал, что произошло, и решил, что полюбил вас. Иначе никак нельзя объяснить. Только любовь так может…

– А потом…

– А потом вы подошли и задвинули штору. Я упал и разбился.

– Значит, – её голос дрогнул. – Значит, если бы я не зашторила, а открыла окно…

Мёртвый промолчал. Ира не могла отвести глаз от его лица: новое, никогда прежде не испытанное чувство заполнило её душу.

Она бросилась к нему на грудь и зарыдала.

– Успокойтесь, вы ведь ни в чём не виноваты, – шелестел он растерянно, обняв её за плечи, и могильный холод его ладоней дарил ей то, что она так долго и тщетно искала в объятьях мужчин.

– Как тебя зовут? – шёпотом спросила она, прильнув к его небьющемуся сердцу.

– Мёртвые зовут меня Тихий, – сказал он. – Здесь у всех новые имена.

– Тихий… Я люблю тебя, – прошептала она и ещё теснее прикрылась к его груди, как будто пыталась отогреть это тело, из которого навсегда ушло человеческое тепло.

– Ира… – прошелестел он. – Наши миры разъединились, мы бесконечно далеки друг от друга: легче яблоне расцвести среди зимы и реке замерзнуть среди лета, чем живой соединиться с мёртвым. Я люблю вас, и поэтому умоляю отказаться от моего предложения – но я вынужден его сделать, потому что люблю вас.

– Говори, – прошептала она.

– Выходите за меня замуж.

– Я согласна, – сказала она.

Они слились в долгом поцелуе. Таком долгом, что казалось: время опять потеряло над ними власть. Но время шло: где-то далеко прокричал петух. Тихий мягко освободился и отступил в серые сумерки:

– Простите, мне пора. Сегодня в полночь за вами придут. Скоро взойдет солнце. Оно развеет странные чары этой ночи, – вы передумайте и гоните прочь моих бояр. Это – лучшее, что я могу пожелать – вам и себе. До свидания, любимая. Прощайте.

38

Интервью века, как и обещал непромокаемому репортёру его друг профессор, состоялось.

Клим Ляховецкий и Отто Шрайбикус проникли в зону ранним утром, когда солдаты оцепления ещё крепко спали на своих постах. В герметических комбинезонах и противогазах они походили на чудовищ подземелий – пещерных слонов, когда вынырнули из канализационной трубы перед самым носом мирно спящих часовых.

Первый же человек, встреченный ими в курортном городке, радушно проводил аборигенов Земли к своему папе, который с готовностью пошёл им навстречу и согласился дать интервью. Папа был пришельцем примерно одного с землянами возраста, его звали Гультаир Гульба и он работал лоцманом на звёздной реке Эридан. Настроен он был весьма дружелюбно и всё время пытался угостить интервьюэров, но Отто и Клим, ссылаясь на работу, отказывались.

Сперва интервью проходило таким образом: Ляховецкий спрашивал, Шрайбикус переводил его вопрос в направленную мысль, курортник мысленно отвечал, и только тогда из уст профессора, чей голос сильно заглушала и деформировала маска противогаза, Клим слышал ответ. Однако очень скоро оказалось, что такое построение разговора не имеет смысла, потому что, во-первых, Клим и сам прекрасно ориентировался в мыслях Гультаира, а во-вторых, и пришелец отлично слышал его мысли – он отвечал не на вопрос, заданный через профессора, а непосредственно на мысль Клима. Таким образом, Отто Шрайбикус очень скоро из напыщенного толмача превратился в мирного собеседника.

– Итак, вы – пришельцы. Откуда, если не секрет?

– О, от вас мы не можем иметь секретов. Мы прилетели со звезды Ахернар, расположенной в устье звёздной реки Эридан.

– Ваша цивилизация по сравнению с нашей намного более развита. Почему вы выбрали для плацдарма именно это место? Вы будете завоёвывать город?

– Вы правильно подумали: наша цивилизация по сравнению с вашей пошла немножко вперед, поэтому такие методы освоения пространства, как завоёвывание, мы давно уже не практикуем. Слово "плацдарм" я не понял, скорее всего, оно имеет значение "место армии". Слово "армия" я тоже не понял, поэтому давайте остановимся на другом названии, которое промелькнуло в ваших мыслях: "кур-орт", то есть "место лечения". Дело в том, что здесь, на этом кур-орте, атмосфера содержит очень высокий процент формальдегида, который необходим организму ахернянина точно так же, как землянину оксиген.

– Кислород, – подсказал профессор.

– Да, кислород. Есть и другие элементы – карбон, цезий, цирконий – словом, всё то, что исцеляет нас от множества недугов развитой цивилизации. В других районах вашего города атмосфера содержит слишком много оксигена… да, кислорода, который опасен для наших организмов. Так что… не завоёвывать, а, скажем, ходить в гости к вам, мы пока не будем…

Так они беседовали, сидя за столиком около небольшого свайного домика – двое в комбинезонах и противогазах и один – совершенно обнажённый. Последний время от времени опустошал шарообразный самонаполняющийся бокал – хотя гости отказывались от угощения и их бокалы оставались нетронутыми, Гультаир не мог позволить себе не отметить столь важного события, как встреча с друзьями по разуму. Время от времени из домика выходила гостеприимная красавица-хозяйка – мадам Гультернатива, как её представил Гультаир – и бросала испепеляющие взгляды на своего супруга. Неподалёку розовый малыш Гульфик, который первым встретил инопланетян, кормил с ладони пёструю хохлатку. Клим Ляховецкий время от времени останавливал на нём взгляд, – что-то ему не нравилось, что-то здесь было не так, – но репортёр, увлечённый рассказами пришельца, а главное, своей ролью Первого в Мире Интервьюэра Инопланетян, не обращал внимания на свои смутные ощущения. Вскоре Гультернатива подошла к ним, наклонилась к супругу и протелепатировала ему что-то непонятное, но сердитое. "Ну так забери его", – ответил Гультаир прямым текстом. Гультернатива, сердито блеснув глазами на гостей, схватила малыша и потащила его в домик.

– Видите ли, – объяснил Гультаир. – На Ахернаре считается не совсем приличным носить одежду. Вот она и передает мне на нашем семейном диалекте: "Ты бы хоть попросил их раздеться, ведь ребёнок смотрит".

Все трое посмеялись над различиями во нравах, бытующих в разных местах вселенной, затем взгляд Клима снова остановился на пеструшке. "Стоп. А чем здесь дышит курица?" – подозрительно подумал он. Затем мысль повела его ещё дальше: он сопоставил необычность прилёта кур с необычностью прилета же ахернян. А что, если это – звенья одной цепи?

– Послушайте, Гультаир, – начал он, но пришелец жестом остановил его: он ведь отлично слышал мысли Клима.

– Да, я ведь ещё не рассказал вам, как была открыта ваша планета. Началось это с событий, прямо скажем, не очень приятных.

39

– В одном из отдалённых секторов пространства летит планета Троа. Она во многом похожа на Землю и на миры Ахернара – тот же климат, геологическое устройство, деление на флору и фауну – даже виды животного и растительного миров примерно одни и те же. Троу населяют разумные человекообразные существа. Нельзя сказать, что они в своем развитии поднялись выше землян – однако в технике троанцы действительно шагнули намного вперед. Их корабли уже бороздят пространства Галактики. А так как интеллект обитателей Трои продолжает оставаться на достаточно низком уровне, они продолжают путать понятия "освоение пространства" и "завоёвывание". Троанцы оккупировали несколько соседних миров: их боевые корабли проникли в области, по которым пролегли наши мирные трассы. Дальше – больше: троанцы ограбили наш межзвёздный грузовик, который вёз анашу вымершей расе планеты Кербер. Затем троанская армада уничтожила наш мирный разведчик, атаковав его в окрестностях звезды Аль-Кагол.

Но и это мы готовы были стерпеть: мы, ахерняне, вообще-то очень терпеливые существа. Однако когда троанцы сожгли наши колонии на Мицаре, а их обитателей угнали в плен, наше терпение лопнуло. Колонии – это вам не межзвёздный нарколайнер, а Мицар – сами понимаете, не Аль-Кагол. Союз миров Ахернара вздрогнул от ужаса и негодования. Необходимо было поставить наглецов на место и обезопасить наши суда и наши колонии. Но как?! Ведь нам отвратительны не только боевые действия, но даже помыслы о них! Тем более, что речь шла о существах всё-таки разумных. Даже чувство мести мы изжили в наших мирах очень давно, ещё до объединения в Союз. Со всех планет Ахернара не набралось бы и десятка добровольцев для похода на Троу, к тому же оружие на всех наших планетах было давно уничтожено, а секреты его изготовления были надёжно забыты. Охотничьи бластеры, входившие в снаряжение колонистов и разведчиков, в счёт не шли: речь велась о войне миров, а не об охоте на замерзайцев.

Выход нашёл президент республики Гультака, расположенной на планете Гуллада, некто Гульвис Гульдиссей: забегая наперёд, скажу, что в ознаменование успешного исхода задуманной им операции Гульвису присвоили титул Куриный Бог и прозвище Хитромудрый Гульдиссей. Гульвис по призванию и образованию был незаурядным генетиком, и всё свое нерабочее время отдавал генной инженерии. План его был прост и хитёр, как всё гениальное.

Для нас не было секретом, что любимым лакомством троанцев являются перелётные куры. Гульвис предлагал вывести породу кур, мясо которых содержало бы генетический код людей Ахернара. Предполагалось доставить огромное количество таких кур на планету Троа и выпустить их там в момент перелёта: таким образом, троанцы наблюдали бы всего лишь прилёт из тёплых стран невероятного количества дичи, что могло быть объяснено вполне естественными факторами. Для большей надёжности кур предполагалось сделать полудомашними, чтобы они доставались не только охотникам, но шли в руки к любому троанцу. В желудке троанца, съевшего такую курицу, крохотная ампула с ахернянским генокодом рассасывалась, её содержимое попадало в организм и перестраивало его. В считанные часы воинственный полудикий троанец становился высокоинтеллигентным ахернянином.

План был одобрен и удался: из семи грузовых гиперконтейнеров, в каждом из которых везли по тридцати миллионов кур и шести миллионов петухов, шесть доставили свой груз на планету Троа. Генетический десант был заброшен так мастерски, что никто из аборигенов ни о чём не заподозрил. И теперь Троа из гнезда космических варваров превратилась в мирную цивилизованную планету, населённую новой расой ахернян.

– Простите, Гультаир: вы подумали шесть из семи гиперконтейнеров. А что стало с седьмым? – спросил Клим, чувствуя, как все куры, которых он съел этой весной, начинают скрестись изнутри.

– Видите ли, – виновато усмехнулся Гультаир Гульба, лоцман со звёздной реки Эридан. – каждый из контейнеров был отправлен по другому маршруту, дабы в случае неудачи план не провалился. Седьмой корабль был атакован и сильно повреждён троанцами в районе Сириуса. Пришлось тянуть до ближайшей планетной системы. Дотянули до вашей. Так что останки седьмого корабля лежат теперь неподалеку отсюда, в лесу под Киряйгородом.

40

Пробило полночь. Они вошли, не открывая дверей. Их было двое, на них были длинные, до земли, плащи. Лицо первого скрывал капюшон, капюшон второго был пуст – в нём не было головы. Длинные широкие рукава полностью скрывали кисти.

Они вошли – и застыли в нерешительности, ошеломлённые сказочной красотой девушки в свадебном платье, которая сидела в кресле, в глубине комнаты. Затем первый тронул второго за рукав и прошелестел:

– Пойдем отсюда, Безголовый, мы, наверное, ошиблись, – они повернулись уходить, но Ирина остановила их:

– Нет.

Мертвец обернулся и изумлённо прошелестел:

– Как, разве это вы – невеста Тихого?

– Да.

– И что: вы правда собрались замуж за мертвеца?

– Да.

– И не передумали?

– Нет, – сказала Ирина.

– Ну и ну, вот тебе и Тихий! – продолжал удивляться мертвец. – В таком случае, разрешите представиться. Меня зовут Шорох, а его – Безголовый, – он подошёл к Ирине и протянул ей открытый портсигар. – Вы не курите? Всё равно покурите. Тогда вы будете видеть нас всех такими, как при жизни. Это – анаша. Нам Безголовый из Таганрога привёз. А ему потом голову отрезали, – он зажёг спичку. Ирина прикурила. – Теперь вот человек без головы мается, – Шорох отбросил капюшон, и Ира увидела его бледное лицо. Он чем-то напоминал Тихого – так бывают похожи двоюродные братья. – Пойдемте, нас ждут, – он протянул ей руку.

У самого подъезда стояла белая карета, запряжённая четвёркой белых коней, сбруя которых утопала в лентах и цветах. На козлах восседал кучер – его фрак, цилиндр, панталоны, перчатки на руках, в которых он держал вожжи и кнут, сапоги – всё было белым. Шорох помог Ирине забраться в экипаж, вскочил на подножку, Безголовый запрыгнул на подножку с обратной стороны:

– Поехали!

41

Кони высекали искры из мостовой: словно сказочный сон, неслась по тихим улицам спящего города свадебная карета. Порой к тёмным окнам приникали испуганные лица разбуженных обывателей: люди постарше осеняли себя крестным знамением и исчезали во тьме, другие и неверующие маячили в окнах с отвисшими челюстями.

Но вот карета свернула в улицу, ведущую к кладбищу, и вознице пришлось натянуть поводья. Улица была забита народом – Ирине ещё никогда не приходилось видеть столько людей сразу. Свободным оставался только устланный цветами узкий проезд посреди дороги, всё остальное пространство было заполнено людьми. Негромкий гомон витал над собравшимися: временами доносились то тихий всхлип, то такой же тихий смех. Преобладали люди преклонного возраста, но много было и молодых, и детей. Особенно поражали дети – тихие, чистенькие, в новых одёжках. Совсем крохотные, которые при жизни ещё и ходить не научились, забавно топали в длинных, до полу, белых рубашечках.

Кучер остановил коней – дальше было не проехать. Шорох спрыгнул, открыл дверцу и подал Ирине руку. Едва она показалась, по толпе прокатился изумлённый шелест. Смутившись, невеста спрыгнула с подножки и пошла за Шорохом. Две маленьких девочки, тоже в нарядах невест, подхватили и понесли её фату. Одна из них свободной рукой прижимала к груди большую красивую куклу. Заметив взгляд Ирины, она похвасталась:

– Это мне мама подарила, в родительский день…

Ирина отвернулась – глаза ей застили слёзы.

– Ира, вы расстроились? – растерялся Шорох. – Да вы не плачьте! Смотрите, сколько людей собралось на вашу свадьбу! Такой свадьбы не было ни у кого на свете, ни у одного короля, ни у одной принцессы! А вот и жених!

Тихий стоял у ворот, окружённый девушками в белом и юношами. Ирину подвели к нему, он взял её за руку и повёл в ворота. Женщины запели свадебную песню. Дорожка из цветов пересекала неширокую площадь внутри ограды и вела прямо к ступеням кладбищенской церкви. На крыльце стоял человек в красном монашеском плаще-домино, длинные рыжие волосы волнами падали ему на плечи, а на груди блестел большой золотой крест. Молодые остановились у крыльца. Человек в домино объяснил вполголоса:

– У нас, конечно, есть священники – но они отказываются венчать живую с мёртвым, считают это кощунством. Поэтому не обессудьте – обвенчаю, как смогу.

Он сошёл к молодым, остановился над ними на высоте трёх ступеней и спросил:

– Живая по имени Ирина, согласны ли вы, по своей воле и без принуждения, взять в мужья мёртвого по имени Тихий и перед Богом и людьми быть ему верной женой в земной и загробной жизни?

– Да, – сказала Ирина.

– Мертвый по имени Тихий, согласны ли вы, по своей воле и без принуждения, взять в жёны живую по имени Ирина и быть ей верным мужем в загробной и земной жизни?

– Да, – сказал Тихий.

– Теперь поцелуйтесь и обменяйтесь кольцами.

Молодые поцеловались и надели друг другу кольца, взяв их с подушечки, которую поднесла девушка в белом платье. Рыжий поднялся на крыльцо и провозгласил:

– Перед лицом Бога и перед всеми, кто пришёл на ваше торжество, объявляю вас, живая по имени Ирина, и вас, мёртвый по имени Тихий, законными мужем и женой. А теперь – к столу. Музыка!

Заиграла лихая музыка, и молодые, а за ними все гости, пошли за стол. Столами, ломящимися от яств, был заставлен весь погост. Чего только не было на этих столах! Вина и наливки, секреты изготовления которых утеряны сотни лет назад, вычурные блюда, о которых мы, теперешние, и слыхом не слыхивали… А каких только гостей не было! Рассказывали, что на Старом кладбище, под вековыми липами, видели даже основателя города – князя Венцеслава, пировавшего с ханами Золотой Орды. Словом, всю оставшуюся ночь, до третьих петухов, гулял и плясал развесёлый кладбищенский люд. Не один проснулся потом в чужом гробу; не одного полунощные петухи разбудили в объятьях молодой интересной покойницы.

Наутро Ирину Реверанец, одетую в свадебное платье, нашли на городском кладбище. Она лежала, обхватив рукой свежий, ещё не успевший порасти травой, холмик на могиле Назария Хреново, и счастливая улыбка цвела на её бездыханных губах.

42

Самый терпеливый из читателей, героически продолжающий читать нашу повесть, должно быть, давно уже смотрит на часы – а то и на календарь. Спешу обрадовать его: всё, последняя глава. Я и сам, признаться, где-то даже рад, что наконец можно будет отложить перо и с улыбкой грусти на губах сказать "прощай" городу Киряйгороду. Собственно, можно было и не начинать, но если ты не напишешь – то кто? Нет, здесь я, конечно, преувеличиваю, могли написать и другие, среди обывателей Киряйгорода сыщется немало талантов, нарочито искусно пером владеющих. Однако есть таланты, есть и обстоятельства. И одно маленькое обстоятельство, а именно то, что я с детства не мог терпеть куриного мяса, позволяет мне считать себя одним из немногих киряйгородцев и, пожалуй, единственным из нашей пишущей братии, кто способен на объективное освещение событий. Потому что если я с малых лет не мог терпеть этой противной курятины, то не мог я её терпеть и в ту роковую весну, когда город Киряйгород однажды проснулся под шпорой пернатого ахернарского генодесантника.

Итак, это будет даже не глава, а некое подобие эпилога, в котором я попытаюсь проследить за судьбой тех из обитателей и гостей города Киряйгорода, кто появлялся на страницах нашей повести.

Куры с приходом осени и приближением холодов начали собираться в стаи и в одно морозное сентябрьское утро улетели в тёплые края. Больше они в Киряйгороде не появлялись, и о том, что произошло с ними дальше, мне ничего не известно. По всей вероятности, дешёвой птицей, удивляясь и понемногу ахернея, теперь наслаждается какой-нибудь другой город.

Вместе с ними улетели и больше не возвращались и их горластые кавалеры. Так что мертвецы, которых по ночам будил трубный глас этих увенчанных гребнями герольдов дьявола, просыпаться перестали.

Темнее дело с манекенами. Не с тем, что с ними стало – тут как раз всё ясно. Ведь это именно манекены были вторыми похитителями Ирины Реверанец – теми, кого она приняла за врачей морга. Они похитили её для того, чтобы изучить строение женского типа человеческого организма. За мужским типом дело не стало – на киряйгородских улицах всегда валяется в достаточном количестве пьяных особей этого типа. Изучив таким образом анатомию мужчины и женщины, манекены произвели себе необходимые дополнения и теперь ничем не отличаются от нормальных людей. Так что если вам посчастливилось провести приятную ночь в обществе очаровательной женщины, а тем более с классическими пропорциями, то вы не можете иметь гарантии, что она – не манекен.

Нет, тут всё ясно, непонятно другое: как, каким образом эти резиновые и пластмассовые куклы научились двигаться, ходить, разговаривать, митинговать – то есть вести себя, как люди. Пожалуй, наиболее приемлемо (поскольку других пока нет) объяснение профессора Шрайбикуса, который считает себя знатоком по части магии, алхимии и колдовства.

Шрайбикус полагает, что средоточием жизненной энергии человека является не внутреннее его строение, как мы привыкли думать, а сама форма человеческого тела. Оживить эту форму можно, обладая достаточными познаниями в алхимии. Так, средневековые знатоки этой дисциплины могли создавать глиняных кукол – големов, которые вели себя почти совсем как люди. Используя те же знания и похожие методы, гаитянские колдуны оживляют мертвецов, делая из них так называемых зомби.

Что же касается киряйгородских манекенов, то тут поработал бакалавар чёрной магии и магистр информатики, крупнейший алхимик современности Зенон Кобелия. Он собирался при помощи оживлённых манекенов завоевать весь мир. Однако просчитался. Иронии судьбы было угодно, чтобы этот зарвавшийся властолюбец избрал местом осуществления своего дьявольского замысла именно Киряйгород, и именно весной того года, когда на его улицах вовсю разворачивался инопланетный генетический десант. Происходившее в городе зарождение новой высокоцивилизованной расы – киряйгородских ахернян – сопровождалось мощнейшими сотрясениями биоэнергетического поля. Эти сотрясения и стали причиной того, что манекены вышли из-под контроля своего повелителя и зажили самостоятельной жизнью. Более того, биоаномалии вывели из строя и саму установку Зенона Кобелия, в результате чего она оживила не только человекообразных манекенов, но и набитые опилками чучела животных во всех музеях и живых уголках города. Так что сообщения грибников и охотников о крокодилах, обезьянах и тиграх, якобы виденных в киряйгородских лесах, вполне могут быть правдивыми.

Я позволил себе усомниться в этой теории профессора Шрайбикуса, посчитав её несколько абсурдной, о чём ему тут же и сказал. А надо отметить, что разговаривали мы с ним на центральной площади города. На моё замечание Шрайбикус, хитро усмехнувшись, спросил, как, по-моему, называется эта площадь. Я пожал плечами: "Разумеется, Под Рукой". "А вы не помните, под какой – под правой или левой?" – всё так же усмехаясь, спросил профессор. "Наверное, под пр-р…" – начал было я, да так и онемел на полуслове: та самая правая, в честь которой называлась площадь и которая прежде гордо указывала на стоящее напротив здание гастронома, теперь, как и левая, была засунута глубоко в карман. Я изумлённо обернулся к собеседнику. "Памятник имеет форму человеческого тела, которая так притягательна для знатоков алхимии. Ваш покорный слуга в этой области тоже имеет маленькие успехи," – скромно объяснил профессор Шрайбикус. В первый момент я было испугался, представив себе Отто Карловича эдаким фюрером монументов, ведущим свои бронзово-каменно-железобетонные полчища завоёвывать мир – однако, вспомнив, что профессор, как и подавляющее большинство согорожан, принадлежит теперь к высокоцивилизованной расе киряйгородских ахернян, для которой понятие "завоёвывание" – глубокий архаизм, успокоился.

Проблема ахернарского курорта исчезла, как только киряйгородские обыватели осознали себя пришельцами со звёзд и, соответственно, выяснили, что для них тоже было бы предпочтительнее дышать тем же составом воздуха, что и курортники. Учреждение пошло навстречу пожеланиям и издало ряд постановлений, направленных на превращение Киряйгорода в город-курорт. Для этого многого не потребовалось – достаточно было убрать очистительные сооружения на предприятиях города и на полпроцента увеличить производственные мощности. Последнее далось нелегко – но киряйгородцы постарались. Для себя ведь старались. Так что пришельцы, или "прилетельцы", как их называют теперь в Киряйгороде, чтобы не путать с собой, коренными пришельцами, смело отправляются в гости в любой район города. Правда, с новой нравственностью у бывших аборигенов ещё не всё в порядке, но среди молодых, кажется, прививается.

И ещё одна проблема возникла в связи с переменами в мироощущении киряйгородцев. Работников Учреждения, которые ведают миграциями, с утра до вечера осаждают толпы горожан, желающих выехать на свою генетическую родину. Но здесь, как говорится, комментариев не будет. "Да катитесь вы все хоть к чёртовой бабушке!" – как сказала в сердцах зампред по вопросам перемещений в пространстве Александра Шапокляк, когда её довели до этого.

Да, в Учреждении теперь сидят совершенно другие люди. Прежние себе такого не позволяли. Прежние посылали поближе, а получалось подальше. И флаг над Учреждением теперь развевается другой. Словом, власть переменилась. К счастью, командующий войсками гарнизона генерал-полковник Сидрак отношения к ней по-прежнему не имеет.

Самуил Манойлович Ухов, более известный читателю как товарищ Ухов, досрочно ушёл на заслуженный отдых. Всё своё время он теперь отдаёт семье – жене и малышу, которого они с Элитой взяли из детдома. Все трое, кажется, счастливы.

Ребенок Натфили и Григория Флинтов растёт здоровым, бодрым, жизнерадостным мальчиком. Уже ходит, учится разговаривать. Правда, мать пока опасается показывать его отцу, потому что Гришу, едва он увидит малыша, охватывает панический ужас и он начинает затравленно вопить, – однако врачи психоклиники, в которой лечится Флинт, уверяют, что скоро это пройдёт, и Григорий наконец-то сможет почувствовать себя счастливым отцом. Говорят, что полное выздоровление и выписка – вопрос уже даже не лет, а месяцев.

А вот Моне Шузману по кличке Фарт, бессменному партнёру Гриши по больничному домино и бывшему сотоварищу по банде Урмана, выписка пока не грозит. По крайней мере, до тех пор, пока старшая медсестра Зоя Шузман работает в больнице.

Голова Ловергийна продолжает являться. То одному, то другому, то третьей. Так что врачам психоклиники скучать не приходится. К счастью, у большинства пациентов болезнь проходит в лёгкой форме и они выздоравливают довольно быстро, но бывают и тяжёлые случаи, когда кризис длится по нескольку месяцев. Дело в том, что голова Ловергийна является только людям с нечистой совестью – и чем тяжелее проступок, совершённый человеком, тем дольше его преследует ужасное видение.

Эта голова превратилась в своеобразный барометр, измеряющий душевную чистоту киряйгородца. Так что если вам придётся увидеть её жуткий оскал – не вопите в ужасе и не падайте в обморок, а лучше подумайте, всё ли с вами в порядке и позаботьтесь о спасении вашей души. Ибо к тому, кто уже не реагирует на явление головы Ловергийна, приходят Трое Безголовых, чьи тела таинственным образом были выброшены из оставшихся неразрытыми могил, но чьи головы, по словам Сведущих, приколочены к вратам преисподней.

Вот, пожалуй, и всё об удивительных событиях, которые произошли в городе Киряйгороде в том памятном году, когда ранней весной вместо примелькавшихся грачей с юга прилетели куры.

Content

Иван Андрощук
Анатомия абсурда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19 Затяжной стриптиз

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42