Иван Андрощук

Красная нить

Беглец не прячется в лабиринте. Не сооружает лабиринт на высоком берегу… Его не стоит воздвигать, потому что Вселенная – лабиринт уже существующий.

Х. Л. Борхес. «Абенхакан аль Бохари, погибший в лабиринте».

1

Вахтенный «Одинокой звезды» Рауль Мелокотонес сидел в ходовой рубке и читал книгу. Вообще-то читать на дежурстве не полагалось, но как ещё скоротаешь долгие часы без сна, когда неизменные показания приборов и неподвижные звёзды в иллюминаторах – единственные и не слишком словоохотливые твои собеседники?

Книга была длинной и скучной, как путешествие к звёздам. Она рассказывала об афинском царевиче Тезее, который укрылся от мира в критском лабиринте. Люди, приходившие в лабиринт (изначально он был местом отправления языческих обрядов; мифы сохранили сведения о происходивших здесь человеческих жертвоприношениях), обнаруживают в нём чьи-то следы. Исчезает оставленная духам жертвенная пища; в бесчисленных коридорах то и дело проскальзывает тень, которая в колеблющемся свете факелов, умноженном на суеверный страх перед святилищем, кажется критянам чудовищной. Так рождается легенда о прячущемся в глубине лабиринта человекобыке – минотавре. Минотавра зовут Астерий, он – плод неуёмной похоти царицы Пасифаи, супруги Миноса, которая вступила в связь с жертвенным быком Посейдона. Есть, однако, человек, знающий тайну Пасифаи лучше, чем сама царица. Дедалу, мастеру-невольнику, хорошо известно, что минотавра нет и не может быть. Существуют, однако, обстоятельства, в силу которых мастера очень интересует происходящее в лабиринте. Тайна занимает его настолько, что он, рискуя жизнью, отправляется на поиски чудовища. Дедал находит Тезея и узнаёт истинное положение вещей. Но почему-то не спешит раскрывать тайну, и для критян лабиринт продолжает оставаться обителью минотавра.

Книга длинная и скучная, Рауль время от времени отрывается от неё и смотрит на звёзды, на шкалы приборов, отмечающих ход корабля в пространстве. В конце концов имя Тезея всё же всплывает, но даже мысль о том, что Тезей и Астерий – одно и то же лицо, никому не приходит в голову. Так в лабиринте появляются два обитателя – царевич и чудовище. Тезей – пленник минотавра. Чтобы обрести свободу, он должен убить Астерия.

Итак, есть чудовище, есть заморский герой: для классического сюжета недостает только красавицы. Красавицу находят, к тому же царевну: её имя – Ариадна, дочь Миноса и Пасифаи, сестра Астерия. Легенда обретает следующий вид: афинский царевич Тезей прибыл на Крит, чтобы освободить остров от чудовища, поселившегося в лабиринте и наводящего ужас на народ. Ариадна влюбилась в заморского героя. Чтобы добиться взаимности, она помогает Тезею расправиться с минотавром: даёт ему клубок, который, разматываясь, приводит его по бесконечно запутанным коридорам лабиринта к логову минотавра. Тезей убивает Астерия и выбирается из лабиринта при помощи красной нити, в которую размотался клубок – подарок Ариадны.

Примерно в одно время где-то на другом конце земного круга совершается ещё одно предательство: царь Минос, отец Ариадны и сын быка, которого ради приличия отождествляли с Зевсом, уговаривает влюблённую в него царевну Скиллу, дочь Нисса, срезать с головы отца багровый волос, заключающий в себе колдовскую силу. Скилла исполняет просьбу: Минос берёт из её руки багровый волос и в ужасе обнаруживает, что держит в руке конец красной нити. Страницы внезапно окрашиваются в зловещий вишневый цвет. Рауль быстро поднял взгляд на экран переднего обзора: в верхнем его секторе, обгоняя корабль, медленно плывут две красные звезды. Вслед за звёздами – это габаритные огни – на экран наползает белое, похожее на чрево рыбы, днище исполинского звездолёта. Рауль включил гипносирену, и через несколько секунд коридоры заполнил приближающийся топот. Первым, застёгиваясь на ходу, в рубку вбежал капитан. Он мельком взгянул на экран, затем пробежал глазами показатели шкал, достал трубку и снова поднял на экран настороженно-заинтересованный взгляд. «Разрешите доложить?» – обратился Мелокотонес. Капитан Молина медленно покачал головой. Подоспевший связист лихорадочно щёлкал тумблерами настройки.

– Оставьте, Нельсон, – сказал капитан, прикуривая. – Корабль очень стар. В лучшем случае это мог бы быть летающий гроб. Но обратите внимание: на него не реагирует ни один прибор. Боюсь, что мы встретили «Красную нить».

Да, это была «Красная нить» – исполинский корабль древних, корабль-призрак, наводящий суеверный страх на разведчиков дальнего космоса. «Красную нить» встречали там, где ещё не пролегли дороги людей – за границами Экумены, освоенного землянами пространства. Призрак появлялся неожиданно, ни один сверхчувствительный прибор не реагировал на его присутствие. Иногда в освещённой кабине видели людей; когда «Красная нить» проходила совсем близко, этих людей узнавали – их знали по старинным фотографиям в учебниках истории астронавтики. Было странно и страшно видеть живыми и увлечёнными работой тех, кто пропал без вести много столетий назад, «Красная нить», рождала в сумерках душ мрачные легенды. Говорили, что экипаж её служит во флоте дьявола; говорили, что встреча с «Красной нитью» предвещает скорую гибель. Всё, что известно о полёте «Красной нити» из истории астронавтики, сводится к следующему:

В 2115 году на Земле был принят радиосигнал со Звезды Барнарда. Сигнал имел искусственное происхождение – он представлял из себя короткий, но очень насыщенный и красивый музыкальный фрагмент. К звезде Барнарда снарядили экспедицию. Экипаж «Красной нити» составляли восемь человек: Паоло Бранзолетто (капитан корабля и начальник экспедиции), Ван Вэйхуа и Бардадим Ступак (пилоты), Отто Влипп (бортинженер), Дарий Леденцов (связист), Айвен Жилкишинов, Саймон Поплиц и Корн Лекок (группа контакта). Это был первый прорыв землян к звёздам и первое поражение на этом пути. Достигнув орбиты Ариадны – четвёртого спутника Барнарда, предполагаемого источника сигналов, – «Красная нить» запросила разрешения на посадку. Центр управления полётом посадку разрешил. Через несколько секунд после этого связь оборвалась и больше не возобновлялась.

Так об этом рассказывает история. История, однако, не единственный источник сведений, а сведения – не единственный источник знаний.

2

Дарий Леденцов грохнул кулаком по пульту системы связи и выскочил в коридор. Намерение сообщить на Землю об удачной посадке потерпело крах – связь исчезла, а следовательно, и посадку нельзя считать удачной. Связист распахнул дверь ходовой рубки – задохнулся от музыки. Он оказался вдруг как бы среди исполинского оркестра, в котором не было ни одного знакомого инструмента и двух одинаковых: мелодии лились отовсюду, звуки самых разных частот и тембров сплетались в нечто странное, что, однако, не было лишено особой, величественной гармонии. Ошеломлённые астронавты смотрели на обзорный экран: снаружи рос настоящий каменный лес. Циклопические столпообразные скалы уходили вершинами в облака, а подошвами терялись глубоко на дне пропасти, затянутой оранжевым, слабо мерцающим туманом. На уступах скал цеплялись за камни скрючившиеся паукообразные деревья, торчали клочья рыжей травы. Мерцающий туман полз по склонам скал, обволакивал растения, заслонял перспективу меж столпами.

– Но мы ведь садились на равнину, – растерянно прошептал Леденцов. Астронавты вздрогнули: звуки музыки как бы расступились, пропуская шёпот Дария. Музыка не прервалась и не стала тише – однако фраза прозвучала так отчётливо, как будто в рубке была полная тишина.

– Этого не может быть… – Саймон не закончил, потому что и его голос прозвучал так же отчётливо на фоне мелодий.

– Спокойно, ребята, – сказал капитан. – Вещи происходят странные, ничего не скажешь. Сперва напоролись на горы, теперь – эта звукопроницаемая музыка… Но музыка – ведь это контакт?

– Да, капитан, музыка из той же оперы, кусочек которой долетел до Земли. Но где же сами музыканты? Почему они прячутся от нас?

– Обратите внимание на ландшафт. Вам не кажется, что очертания скал что-то напоминают?

– Они напоминают мелодии, которые мы слышим…

– Мы слышим – горы? Но ведь это – бессмысленно…

– Бессмысленно? Мы садились на равнину – здесь не было никаких гор. Только благодаря пилотам избежали катастрофы и приютились на выступе скалы. Мы не видим ни вершин, ни подошв этих странных скал. Ко всему – музыка, которая чем-то напоминает их очертания. Что же нам мешает предположить, что это – не горы, а живые существа?

– По логике, они должны быть не просто живыми, а разумными. Просто живые существа, как бы они ни были огромны, до Земли бы не докричались. Но могут ли разумные существа состоять из камня и быть покрытыми дикой растительностью?

– В том, что мы видим и слышим, нет ничего удивительного, – вмешался в спор товарищей Корн Лекок, третий контактор. – Айвен, ты разговариваешь на интерлинге, однако и теперь в твоём голосе слышится простор казахстанской степи. Звучание голоса, фонетический состав языка очень зависит от среды обитания его носителей. Фонетика – это и есть мелодия наречия, музыка, которую мы, вникая только в смысловую сущность речи и засоряя её заимствованиями, разучились слышать. Но давайте вслушаемся в какое-нибудь древнее слово. Например, «дождь». В звучании слова «rain» англичанина больше, чем в томах этнографов; не меньше расскажет о немце слово «Regen». «Дождь», – говорит русский, и на смену германскому рокоту струй приходит колокольный звон, слышится глубокая, непереводимая ни в слова, ни в мысли грусть. «Дощ», – скажет украинец, и напряжённая звонкость становится мягким шорохом, а безысходная грусть непостижимым образом переходит в ласковый тихий вздох…

– А может быть, – предположил Айвен. – Здесь мы столкнулись с противоположным явлением – сохранив музыку, ариадняне полностью потеряли её смысловое наполнение?

– А это мы сейчас проверим. В нашем распоряжении – новый аппарат профессора Цыбули.

– Переводить – музыку?

– А почему бы и нет? Если музыка имеет семантическое содержание – традуктор нам переведёт её, если нет – поможет найти её источник.

Корн вышел и вскоре вернулся с небольшим сиреневым ящиком. Контактор утопил клавишу: из традуктора выдвинулись и начали быстро вращаться две небольшие антенны. Прошло минут пять, прежде чем антенны остановились и вошли обратно в корпус, и ещё столько же времени, прежде чем традуктор заговорил:

– Очень сложная программа. Не могу найти решения.

– Значит, в музыке всё-таки есть семантический подтекст?

– Это не смысл. Предназначение, сверхзадача. Не знаю, что. Их много. Они везде.

– Но где они? Где источник звука?

– Они везде. Источник звука – звук. Звук рождает звук, – традуктор умолк.

– Перегорел? – спросил капитан после минутной паузы.

– Думает, – возразил Копн, кивнув на огоньки, бегающие по пульту традуктора.

– Что бы это значило – звук рождает звук?

– Эхо?

– С эхом аппарат разобрался бы. Тут что-то другое…

– Быть может, музыканты – невидимы?

– Нет. При работе в звуковом диапазоне традуктор не реагирует на световые волны – он только слышит и анализирует то, что слышит. Кстати, традуктор, ты так ничего и не придумал?

Щёлкнула клавиша, и шкала пульта погрузилась во мрак.

– Обиделся, – усмехнулся Айвен. – Машины профессора Цыбули на редкость обидчивы. Я бы назвал это комплексом машинной неполноценности, – он повернулся к обзорному экрану. В стремительно возрастающие и низвергающиеся темпы вплёлся плавный, нежный, какой-то даже цветной мотив. – Смотрите…

Мерцающий туман между стволами скал растаял и открыл перспективу. В прогалах виднелась просторная равнина. Её зелёный простор делила надвое широкая ленивая река.

– А вот и равнина…

– Чуть-чуть промахнулись.

– Мы не могли промахнуться, – жёстко возразил Ван: он страдал тем же комплексом профессионального несовершенства, что и машины профессора Цыбули. – В этой местности вообще не было никаких гор.

– Значит, так, – сказал капитан. – Дарий, сообщи на Землю, что будем выходить. Об обстоятельствах особо не распространяйся – а то ещё не разрешат.

– Земля не отвечает, капитан.

Некоторое время люди ошарашенно молчали – только мощные волны музыки бились в стены ходовой рубки. Затем снова заговорил капитан:

– По инструкции в случае потери связи с центром мы должны: а) немедленно возвращаться и б) в особых случаях – действовать на своё усмотрение. Ответственность, а следовательно, и командование во втором пункте полностью ложится на капитана. Кто как считает – следует ли считать наш случай особым? – Бранзолетто обращался главным образом к группе контакта – и не только потому, что им надлежало решать вопрос о целесообразности экспедиции – но и потому, что в остальных членах экипажа он не сомневался.

– Конечно, следует. Не возвращаться же нам с пустыми руками только потому, что пропала связь.

– Я тоже так считаю.

– Надо высадиться. Осмотреть всё как следует, ощупать. Взять пробы. А то получается, что мы пришли в гости – и уходим, даже не постучавшись в дверь.

– Значит, решено. Кто пойдет?

– У меня разряд по альпинизму, – сообщил Отто Влипп.

– Хорошо, пойдём с тобой. Пристёгиваемся.

– Но, капитан! – запротестовал Корн. – В группе должен быть контактор!

– Контактор, контактор… Скоро к родной жене без контактора не подойдёшь. Ладно, кто из вас?

– Я, – сказал Лекок.

– Хорошо, пойдёшь с инженером. Осмотрите площадку. Спускаться вниз только при полной уверенности. Ни в коем случае не отстёгиваться. При малейшей опасности – катапультируйтесь. С Богом.

* * *

Фигуры в оранжевых скафандрах на конце тонкого, как нить, красного троса, быстро уменьшались, спускаясь по отвесному склону. 350, 360, 370, 380… – цифры на счётчике барабана мелькали, как будто это не люди спускаются вниз, а окованная железом бадья летит в бездонный колодец.

– Я вот о чем подумал, парни. Если музыка принадлежит аборигенам, если они нас так встречают – то может, и мы им ответим музыкой?

– В своём ли ты уме, Саймон? Крутить им нашу музыку? Ведь это позор на всю Галактику!

– Но капитан, – возразил Айвен. – Ведь наша музыка – это не только группа Карман и Барух Гробовщиков. У нас есть превосходные записи духовной музыки, Пет Говена…

– Нет, Айвен. Я имею в виду другое. Мы можем дать им прослушать запись их собственного радиопослания. Таким образом, они поймут, кто мы и зачем здесь.

– Неплохая идея, Саймон! – донёсся голос Лекока.

– Эй, Корн, как вы там?! – крикнул капитан.

– Мы на дне каменного ущелья. Прямо перед нами, в двухстах метрах – выход в долину. Никаких холмов, никаких предгорий – равнина начинается прямо у каменных стен. Как… как море. Разрешите разведку, капитан?

– Только ради Бога, будьте осторожны. Всё время поддерживайте связь.

– Будьте спокойны, капитан!

Саймон поставил кассету с записью звёздного сигнала. При первых его аккордах музыка ариаднян вдруг исчезла – но через несколько тактов хлынула вновь, с удвоенной силой. Бардадим закрыл глаза и ему привиделась другая равнина – степное раздолье где-то над Донцом или Ингулом. «Красная нить» вернулась, астронавты стоят на её площадке у открытого люка, со всех сторон бегут люди, тысячи радостных лиц, сияющие глаза, море цветов, приветственные крики слились в один ликующий фон. Фрагмент кончился. Саймон перемотал пленку и снова включил запись. «Нет!!!» – закричал Бардадим, но было поздно: в глубине ликования проскользнула странная леденящая струна, бегущий первым остановился и цветы выпали из его рук, за ним замедляли бег и останавливались другие – с печатью ужаса на бледных лицах, которые только что сияли от восторга. Бардадим невольно покосился на стоявшего рядом вместо лица капитана Паоло Бранзолетто – и вдруг увидел обезьянью морду, из которой рос огромный клюв ворона; затаил дыханье и потянулся за пистолетом – но обнаружил, что не может расстегнуть кобуру. Взглянул на руку – вместо человеческой кисти в рукаве его скафандра извивался конец скользкого пупырчатого щупальца.

Мелодии становились всё тревожнее; недоумение, разочарование и ужас достигли апогея, стремительные, дрожащие мотивы возникали, взвивались и таяли, словно языки адского пламени.

Тишина наступила вдруг – упала, точно занавес. Саймон недоумённо обернулся к Ступаку:

– Что с тобой, Бардадим? Ты что-то заметил?

– Повтор… нельзя было повторять. Они… они не знают повторов. Они восприняли это как… Как нечто жуткое. Очень жуткое.

– Такое встречается и на Земле, – послышался голос Корна. – В некоторых первобытных племенах люди приходят в ужас, когда видят на фотографиях себя или своих знакомых.

– Но речь ведь не о дикарях. Не могли же дикари послать сигнал в космос.

– Что касается обитателей Ариадны, то расстояние между нашими племенами может оказаться гораздо большим, чем несколько тысячелетий земной истории. Мы присвоили себе исключительное право понимать, объяснять, называть. Однако здесь многое так и останется для нас непонятным, необъяснимым и даже не поддающимся обозначению. И дело далеко не в том, что они опередили нас в развитии на тысячу или на миллион лет. Если из двух путников каждый идёт своей дорогой, никогда нельзя сказать, что один прошёл больше другого, пусть даже первый тысячу лет в пути, а второй только что покинул дом, – некоторое время Корн молчал, затем заговорил быстро и возбуждённо:

– Внимание! Кажется, мы видим источник музыки! Взгляните на северо-восток!

Все бросились к обзорному экрану. На равнине, километрах в пяти от корабля, клубилось закрученное в спираль облако мерцающего тумана. Сквозь оранжевую дымку виднелись искривлённые контуры необычных, ни на что не похожих строений. Сооружения эти невозможно было разглядеть – они постоянно переливались, меняли форму, точно узоры в калейдоскопе.

– Город…

– Но пять минут назад там ничего не было!

– Пять минут назад это место закрывала скала, – сказал Ван Вэйхуа. Капитан удивлённо взглянул на первого пилота:

– Ты что-то путаешь, Ван…

Китаец промолчал.

– Вздор! Если там была скала – куда она могла исчезнуть?

– Если Ван говорит, что там была скала, значит, именно там она и была, – мрачно кивнул капитан. – Отто, Корн! Вы ничего не заметили? Каких-нибудь обвалов, толчков…

– Нет, капитан, – голос Корна шёл с музыкальным фоном. Фон усиливался: вскоре из телефонов хлынули волны тяжёлой, вязкой музыки. На этот раз они не обогнули голос контактора, а стёрли, смыли его – так лавина смывает оказавшегося на её пути. Астронавты встревоженно переглянулись; капитан закричал и микрофон:

– Отто, Корн, вы слышите меня?! Немедленно возвращайтесь на корабль!

* * *

Быстро устали – после долгого пребывания в невесомости каждый шаг требовал усилий. Казалось, достичь таинственного города не хватит сил. Отто шёл с закрытыми глазами – так расстояние давалось легче. Внезапно хлынула тяжёлая, изнурительная музыка. И было Влиппу видение: город на том же месте, только уже другой город – где-то в живописном уголке Баварии. Красные черепичные крыши, тяжёлый корабль собора, стрельчатая башня ратуши… В направлении города мимо астронавтов шла траурная процессия. Сжимали сердце невыносимо чистые траурные аккорды, на сутулых плечах плыли, покачиваясь, восемь раскрытых гробов.

– Отто! Ты слышишь? Корабль не отвечает!

Отто тоже не ответил. Он шёл, покачиваясь, шагах в семи перед Корном. Корн вздрогнул: скафандр инженера окутывала мерцающая дымка. «Отто!» – сдавленно крикнул контактор и бросился к товарищу.

Передние уже догнали астронавтов, а конец процессии всё ещё терялся в горах. Отто взглянул на первый гроб: покойника до подбородка закрывали цветы, жутко спокойное лицо было очень знакомым. «Капитан!» – закричал Отто и открыл глаза.

Но это уже не помогло.

Инженер исчез в тот миг, когда Корн уже протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Конец троса, к которому был пристёгнут Отто, упал и затерялся в траве, словно струя крови. Музыка становилась невыносимой, в глазах темнело, было тяжело думать и дышать. Корн вынул пистолет. Послышался глухой грохот. Корн обернулся – один из каменных столпов падал и увлекал остальные. Вскоре на месте каменного леса осталось лишь несколько одиноких стволов: по склонам полз хищно мерцающий туман. Корн увидел на выступе одной из уцелевших скал «Красную нить» и облегчённо вздохнул. Музыка нахлынула с новой силой – низкие, невыносимо тяжёлые звуки сжали, точно кольца огромных змей, дикая боль пронзила сердце. Корн дернулся и нечаянно нажал на спуск. Прогремел выстрел, и сразу отпустило – послышался визгообразный звук, напоминающий звон лопнувшей струны, музыка отхлынула, отступила и боль. В наступившую тишину ворвался крик Бранзолетто:

– Отто, Корн! Что с вами? Почему не отвечаете?

– Эй, капитан… Это Лекок. Отто… он исчез. Его сожрал туман… – голос Корна снова стал отдаляться, его опять вытеснила музыка. Какое-то время гремели мелодии на очень низких частотах. Потом лязгнул выстрел, за ним – визгообразный звук и голос Корна: – Кажется, их пугают выстрелы. У меня ещё есть патроны…

– Корн, ты можешь катапультироваться?

– Я… Вряд ли – трос под обломками скал, – снова хлынула музыка и заглушила голос. Прогремел выстрел.

– Вот он! – крикнул Вэйхуа, показывая в нижний правый угол обзорного экрана. Там, на полпути между кораблём и городом, клубилось кольцеобразное мерцающее облако. В центре его стояла человеческая фигурка с пистолетом в руке. Кольцо сжималось и закрывало человека.

– Корн, мы видим тебя! Тебя окружает туман!

– Да, я знаю, это – музыка, – полускрытая туманом фигурка обернулась к кораблю и помахала рукой. – Капитан, – вдруг заспешил Корн. – К вам тоже ползёт туман. Улетайте. Им не должен достаться корабль. Улетайте немедленно, через минуту может… быть… поздно… – Корн хрипел, его душила музыка. Прогремел выстрел, потом – второй: в момент второго выстрела шагах в двадцати перед Корном что-то вспыхнуло – и миг спустя на том месте стоял человек в оранжевом скафандре «Красной нити». В его вытянутой руке чернел пистолет. Туман, окружавший Корна, растаял: контактор неподвижно лежал на земле. Чужой подошёл к убитому и наклонился над ним.

– Отстегивает трос.

– Бардадим, люк! Все по местам. Приготовиться к старту.

Ступак передвинул рычаг, люк захлопнулся. Чужой в скафандре уже взмыл в воздух и быстро приближался. Через миг он стоял на выдвижной площадке корабля и барабанил в люк.

– Убрать площадку.

Бардадим взялся за рычаг. Площадка начала входить в корпус. Чужой сорвал шлем, задрал голову и заревел. Астронавты отпрянули: рогатая бычья морда была у него на месте лица.

– Смелее, Бардадим, это не человек.

– Есть, капитан, смелее, это не человек, – пробормотал пилот и выжал рычаг до конца. Взвизгнули порванные струны, и чудовище полетело в пропасть. Туман поднялся к кораблю и полз вверх по его корпусу. Приближались глухие, угрожающие, напоминающие артиллерийскую канонаду раскаты мелодий.

– Старт! – приказал капитан.

Корабль вздрогнул и пошёл вверх. В последний миг Ван Вэйхуа взглянул в сторону города. Но там больше не было ни города, ни тумана, ни равнины с лениво текущей по ней рекой. Всё пространство до горизонтов покрыли космические корабли, каждый из которых был копией «Красной нити». Корабли друг за другом, с интервалом в одну-две секунды, отрывались от земли.

– Слишком поздно, – пробормотал Ван. – Теперь нам придётся забыть дорогу домой – быть может, навсегда.

Он смущённо умолк – ему вдруг показалось, что он повторяет сказанное уже тысячу или миллион раз, сказанное, возможно, им самим. И он почти не ошибся – ибо эти же слова, с интервалом в одну-две секунды Ван Вэйхуа повторил в каждой из бесконечного множества «Красных нитей», которые отрывались от поверхности Ариадны. Вернее, на которые разлеталась Ариадна – ибо то, что было планетой Ариадна, в один миг превратилось в неисчислимое множество космических кораблей, каждый из которых во всём, от никем не замеченной царапины на самом дальнем кронштейне грузового отсека и до смертной тоски, на деление мига мелькнувшей во взоре первого пилота, был копией «Красной нити».

3

Капитан «Блуждающих огней» Владимир Козленко лежал в каюте и читал книгу. Книга была длинной и скучной, как путешествие к звёздам. Она (или её автор, если верить в существование авторов), пыталась соединить две очень разные истории, что вообще в характере книг. Первая из этих историй происходит в очень древнюю эпоху, в гипотетическом «времени мифов». Сверх меры похотливая царица Крита Пасифая велит мастеру-невольнику Дедалу изготовить деревянную корову, дабы, сокрывшись в ней, она могла вступить в плотские сношения с быком. Дедал высоко ценит своё искусство, но знает он и то, что природу не так легко обмануть. Поэтому делает не одно, а два чучела. Прячась во втором, в шкуре избранника Пасифаи, Дедал осуществляет её заветную мечту. «О Зевс, до чего людям нравится всё усложнять», – сетует он, дрожа и обливаясь потом, и это, пожалуй, единственное место в книге, где можно по-хорошему улыбнуться. В положенный срок царица рожает. Опасаясь раскрытия тайны, Дедал сам принимает роды, похищает младенца и распускает слух, будто Пасифая родила человеко-быка – минотавра. Людская молва мигом подхватывает пикантный слух. Среди критян возникает убеждение, что царь Минос прячет свидетельство своего позора в лабиринте – древнем святилище со множеством коридоров, помещений и этажей. В лабиринте – только один вход и ни одного выхода. Астерию – так нарекают минотавра – даже приносят человеческие жертвы, хотя быки, как, впрочем, и люди, по природе своей не хищники. Подать для жертв платят Криту подневольные Афины. Ежегодно корабль в траурном убранстве перевозит через море тридцать юношей и стольких же девушек. На одном из таких кораблей на Крит отправляется Тесей, сын афинского царя Эгея. Неутомимый искатель приключений и потомок богов, Тесей стремится покончить с монстром, чтобы освободить Афины от страшной подати.

Дедал обеспокоен: победит Тесей минотавра или нет, но для мастера дело может обернуться плохо. Он ищет разговора с царевичем, однако тот не так-то часто бывает один – то он в окружении благодарных критян, то в обществе Ариадны, которая приходится сестрой минотавру по матери. Царевна всё сильней и сильней влюбляется в заморского героя: его речи кажутся ей дыханием божества, хоть Тесей несёт чепуху; свет неземной любви видит она в его глазах, хоть Тесей просто подвыпивши.

В конце концов Дедал встречается с Тесеем, и между ними происходит разговор. Собеседники вроде бы достигают согласия – однако Дедал, зная вероломный нрав героев, продолжает нервничать. Наконец он решает бежать. Для этого он делает две пары крыльев, способных удержать в воздухе взрослого человека – себе и своему сыну Икару. Поздно ночью, перед рассветом, беглецы идут на море, на крутой утес. Дедал надевает одну пару крыльев на себя, вторую прикрепляет к плечам сына, напутствуя его: «Только средним путём лети, Икар: подымешься выше – солнце сожжёт крылья, ниже опустишься – вода отягчит их…» Примерно в одно время (происходящее во времена мифов не имеет даты: следовательно, мифические события одновременны) другой отец, солнцеликий Гелиос, подобными же словами провожал в путь своего сына, Фаэтона: «Ни к земле не жмись, ни в эфир высоко не подымайся. Выше промчишься – вспыхнут небесные обители; ниже опустишься – земли сгорят. Самый безопасный путь – срединный.» Но ни Фаэтон, ни Икар не достигли конца пути – ибо именно в эти минуты в седом предутреннем тумане критский народ и царевна Ариадна провожали на бой с минотавром царевича Тесея.

Книга длинная и скучная, капитан время от времени откладывает её и пытается уснуть – однако, несмотря на усталость, сон не идет. Не помогает даже приобретенная за годы полётов способность отключаться в нужный момент.

Клубок быстро катится по коридорам подземного дворца – Тесей еле поспевает за ним. Трескучий факел время от времени вырывает из тьмы дуги сводов, ржавые статуи, влажные стены, вспугивает похожих на нетопырей тени. Стены расступаются и теряются во мраке. Это – зал, в одной из ниш которого лежит оставленная Дедалом голова быка. Голова оставлена для Тесея и должна свидетельствовать о его победе над минотавром. Но Тесей идёт дальше – он ищет тайну лабиринта, а не сомнительные трофеи. Коридоры бесконечно петляют, словно пьяный ночью, которого ведёт Вакх. Фаэтон эффектно проносится слишком близко от смертоносного жала Скорпиона; Икар среди блеска волн уже различает повитые дымкой Киклады. Клубок стремительно уменьшается: Тесей всем своим естеством ощущает приближение Неведомого. Стены расступаются ещё раз, теперь уже совсем, и Тесея ослепляет сияние пяти солнц.

– Радуйся, Эгид! – слышит он и выхватывает меч. Проходит долгая минута, прежде чем его глаза начинают видеть. Он видит выложенную голубым камнем площадку среди гор, похожих на исполинские оранжевые колонны, мерцающий в лучах солнц оранжевый туман и стоящего перед ним – чёрного, как нубиец, человека в золотистом пеплосе. На плечах его вместо человеческой – голова быка.

– Радуйся, Астерий, – растерянно отвечает Тесей.

– Разве не ко мне ты шёл сюда? Почему же удивляешься?

– Я не думал… Я разговаривал с ветхим годами мастером, и он сообщил мне, что минотавр – только его выдумка…

– Я стал выдумкой Дедала после того, как мне не удалось стать сыном Пасифаи. Я должен был появиться, и прийти путем людей, а не дорогой богов. Сила, пославшая меня, могущественна: эта сила внушила добродетельной царице пылкую страсть к жертвенному животному.

Мастер Дедал обманул её, думая, что обманывает Пасифаю. Но когда он похитил у царицы того, чьё имя теперь Икар, эта самая сила внушила ему выдумку о минотавре. Сам Дедал, конечно, и в мыслях не имеет, что я существую: но благодаря ему в меня поверил народ, а глас народа есть глас божий. И вот я перед тобой. Знаешь ли ты, Тесей, зачем пришёл сюда?

– Я пришёл… – Тесей сжал рукоять меча.

– Ты пришёл, ибо тебя позвали пришедшие прежде тебя. Вот почему тебя увлекла благородная блажь убить минотавра и освободить Афины от подати.

– Разве они живы?

– Юноши и девушки, вошедшие в лабиринт, теперь далеко отсюда. Они обитают в хрустальных дворцах, вокруг которых растут диковинные сады и бьют высокие фонтаны. Деревья в тех садах круглый год приносят плоды, которых не видели на земле, и музыка, чудесней которой не слышали на Олимпе, звучит там круглый год, и никто не устает её слушать – ибо эта музыка и есть жизнь.

– Значит, они – рабы твои?

– Нет, они свободны, Они свободнее людей и богов – ибо над ними не властвуют ни цари, ни боги, ни даже судьба. Конечно, они служат – служат музыке, той могущественной силе, которая послала меня за тобой. Так же и минотавры, и киноцефалы, и другие, кто мыслит и чувствует. Но все они служат лишь тем, что счастливы – и я не вижу службы, более достойной наделённого разумом существа.

– Если всё так, как ты сказал – то почему никто из них сам не пришел за мной?

– Они не могли придти к тебе, ибо возвращения невозможны. Возвращаются только живущие на земле. Думают, что возвращаются: ибо никто ещё не вернулся туда, откуда ушёл, и никто не встретил человека, с которым расстался. Вы обманываете себя, что вернётесь, и настолько верите в это, что оставляете – пытаясь быть уверенными, что позади что-то есть. На самом деле позади нет ничего. Возвращений нет. Время – лабиринт, не имеющий выхода. Идём, Тесей: они ждут тебя. Только оружие оставь. Меч не пропустит в царство свободных. Тесей колебался. Он почти верил в историю, почти был готов идти за ним – но его что-то удерживало. Не пускали Афины, мать и отец, которым он обещал вернуться, не пускал критский народ, которому он обещал убить чудовище, не пускали властно влюблённые глаза Ариадны, которой он ничего не обещал.

– Нет, – сказал он, не разжимая зубов.

– Обратной дороги нет, Эгид. Никто ещё не вышел из лабиринта, – минотавр ступил шаг навстречу и протянул руку. Тесей отпрянул – тонкая оранжевая нить тянулась от Астерия вверх и терялась в лучах одного из солнц. Минотавр заметил взгляд царевича: он уже открыл рот, чтобы что-то объяснить, но в этот миг его взгляд упал на конец красной нити, зажатый в руке Тесея…

Ни один из них не нарушил запрета, как о том сообщают мифы. Ни Фаэтон, ни Икар. Оба прилежно соблюдали середину. Первый гнал своих коней по срединному пути богов, второй придерживался срединного пути орла.

Обоим путь перекрыли красные тенета.

Вот как об этом рассказывает летопись, сгоревшая в Александрийской библиотеке:

«…небо вдруг озарилось, засияло, стало таким слепяще-белым, что на нём не видно было солнца. Весь небосвод – от восхода до запада и от полудня до полуночи – посновала красная паутина. Так красные прожилки проступают на белках человеческих глаз…»

Далее идет перечень бедствий, поразивших землю вслед за этим. В конце концов, все они известны из других источников. От кар египетских до гибели Атлантиды. Разные мифы называют разных виновников несчастий – на самом же деле каждый из тех, о ком думают, был одной из первых жертв катастрофы. Не виноват Фаэтон, огненные кони которого запутались в красной паутине; не виноват Икар, чьё крылатое падение у более поздних народов трансформировалось в легенду о низвержении Люцифера. Не виноват Санторин – его вулканы пробудились вследствие тектонических сдвигов, вызванных катастрофой. И, конечно же, кары египетские накликал на свой край не фараон, отказавшийся отпустить из плена иудеев.

Не виноват и Тесей, хотя Гелиос отомстил ему за смерть Фаэтона, погубив отца его Эгея. Не виноват и минотавр. Никто так и не узнает – а если узнает, не сможет рассказать – как попал в руки Ариадны колдовской клубок и почему Астерия охватил такой ужас, когда он увидел конец красной нити, и что на самом деле произошло.

Продолжает книгу рассказ об экспедиции на корабле «Красная нить». Корабль был назван так потому, что он летел к Ариадне – планете, с которой на Землю был послан удивительный радиосигнал.

Астронавтов на Ариадне встречает музыка, источник которой так и не удаётся обнаружить. Происходят и другие странные события – корабль садится на равнину, а оказывается в горах, музыка расступается перед звуками речи землян, не заглушая их разговор. Двое – контактор Лекок и бортинженер Влипп – отправляются на разведку. Тем временем оставшиеся на корабле дают аборигенам прослушать запись «звёздного сигнала». Музыка становится ликующей – однако, когда земляне повторяют запись, её охватывает ужас и она исчезает. Разведчики обнаруживают нечто похожее на город. Между ними и кораблем прерывается связь. По непонятной причине горы рушатся в пыль. Затем возобновляется связь с Лекоком: контактор сообщает о гибели бортинженера. Его самого душит музыка: он разгоняет её выстрелами. На последний из его выстрелов эхом откликается ответный выстрел, и Лекок падает замертво. Стрелявший – это чудовище – человек с головой быка – летит на корабль, но астронавты успевают захлопнуть входной люк и сбросить монстра в пропасть. Нужно улетать – по склону скалы к кораблю ползёт мерцающий туман, спутник зловещей музыки. В последний момент пилот успел увидеть в иллюминаторах огромное количество стартующих кораблей, каждый из которых был копией «Красной нити». Путь на Землю закрыт – иначе корабль приведёт за собой несметное количество преследователей. И «Красная нить» улетает в противоположном направлении – подальше от родной планеты…

Нагромождение абсурда продолжается. Далее книга описывает высокоразвитую цивилизацию, созданную… звуками. Звуки мыслящие имеют иную природу, чем те, которые мы привыкли слышать: они – не порождение явлений, не следствие причин, но сами являются причинами материальных последствий, порождают явления. Так, если в их мире звучит выстрел – то нажатие спускового крючка, пистолет и стрелок являются только материальной тенью, следствием, первопричина же всего этого – звук выстрела. Мыслящие звуки (вследствие эволюционного совершенствования они становятся высокохудожественной музыкой; то есть музыка – это своеобразная социальная форма мыслящих звуков, как у нас определённое общество) создали настолько высокоразвитую цивилизацию, что способны легко осуществлять превращения нашего, «вещественного мира». Для них не проблема в считанные секунды создать горный массив, превратить его в просторную зелёную равнину, потом разлить на этом месте безбрежное море, поднять со дна его остров или целый материк – потому что и сама планета, которую земляне назвали Ариадной, создана мыслящими звуками. Музыка в состоянии осуществлять межзвёздные путешествия: одно из таких путешествий привело её на Землю…

Прослушиватель звёзд принял и записал короткий, удивительно красивый музыкальный фрагмент. Мелодия была воспринята как сигнал разумных существ – однако на самом деле это и были разумные существа, – если, конечно можно назвать существами звуки. «Звёздная музыка» была передана средствами массовой иформации, записана и переписана на тысячи дисков и миллионы магнитных плёнок. Нет возможности осознать весь ужас положения пришельцев, нет возможности измерить их ощущения (ибо существа разумные немыслимы без ощущений), когда их записывали и переписывали, когда тысячи молодых людей дёргались «под них» на бесчисленных дискотеках и так далее.

Эти записи и теперь ещё можно услышать на Земле – они сохранились не только в архивных фонотеках, но и в собраниях многих меломанов. Правда, за прошедшие века записи сильно поистёрлись – однако, когда из сплошного шума и треска вдруг вырвется мощный надрывный аккорд, редко кто из слушателей остаётся спокойным. Человека охватывает глубокая глухая печаль, стены кажутся тесными, душат, он рвёт воротник и идёт прочь, долго блуждает по улицам, ничего не видя перед собой, наталкивается на людей, на стены, на деревья и часто приходит в себя далеко от дома, в местах, где ни разу не был.

Так сложилась судьба экспедиции ариаднян на Земле. Что же произошло на их планете с экспедицией землян?

Об этом можно только догадываться: наиболее приемлемое с точки зрения нашей логики объяснение рассыплется в прах от легчайшего дыхания истины. Прежде всего, племя звуков нельзя считать аборигенами Ариадны. Об этом свидетельствует хотя бы уже то, что сама Ариадна была открыта астрономами всего за несколько месяцев до того дня, когда был принят «звёздный сигнал» – в то время как её соседки по системе Барнарда были известны уже на протяжении полтораста лет. Не обнаружили Ариадны и более поздние экспедиции землян, посланные на поиски «Красной нити». Итак, мыслящие звуки были не аборигенами, а строителями планеты Ариадна: «Красная нить» попала как бы на огромную стройплощадку. Это и объясняет ту стремительную смену ландшафтов, которую наблюдали пришельцы.

«Строители» сперва не заметили пришельцев, да и не могли заметить – ведь у них отсутствуют не только органы зрения и слуха, но и какие бы то ни было органы вообще. Очевидно, между собой они сообщаются на каком-то другом уровне – если, конечно, они нуждаются в общении, а не обладают какой-либо формой коллективного сознания. Должно быть, именно это – разность в уровнях существования – и объясняет взаимопроницаемость звуков музыки и звуков человеческой речи. «Услышали» пришельцев только тогда, когда они включили запись «звёздной музыки». Нет, они не узнали её – они не могли узнать её хотя бы потому, что узнавание есть форма возвращения, а мыслящие звуки не знают возвращений. Скорее всего, они восприняли «звёздный сигнал» как нечто близкое: так земляне восприняли бы явление братьев по разуму. И повторное звучание «звёздной музыки» повергло ариаднян в смятение и ужас: ведь это было явное возвращение, причём возвращение к самим истокам: присутствовал источник музыки. Нечто подобное, должно быть, почувствовал бы человек среди огромной толпы, внезапно обнаруживший, что все люди вокруг него – мертвецы.

Наиболее спорное в этой истории – звуки не имели памяти, а значит, и знаний – то есть знаний в том смысле, что мы привыкли обозначать этим словом. Следуя человеческой логике, естественно предположить, что звуки не были разумными, что они сооружали планеты, сами не зная, что делают – так кораллы строят острова в океане. Но то, что происходит дальше, опровергает такое предположение. Осознав возможность возвращения , звуки сразу же обретают память , то есть в немыслимо короткий срок осваивают принцип цивилизации, в корне отличающейся от их собственной. То, что земляне приняли за город, возможно и было памятью или механизмом воспоминания – хоть это мог быть и всего лишь мысленный образ, изнанка лабиринта – связующего звена между мирами. Исчезновение инженера и музыка, «душившая» Лекока, были, очевидно, поиском контакта, проникновением на тот уровень бытия, на котором существуют люди. Звуки обретают зрение: они видят двуногое существо на конце красной нити. Этот образ будит в них очень древнее воспоминание. Корн стреляет. Звучит выстрел. Ариадняне воспроизводят выстрел – и от звука выстрела возникает стрелявший – двуногий с пистолетом в руке. Но это – не человек, а минотавр.

Пистолет и выстрел ариадняне приняли за своеобразный звуковой контактор – так что смерть Лекока была, по всей видимости, несчастным случаем. Звуки не могли предположить, что пистолет – это орудие смерти, ибо смерть – это понятие, вообще неизвестное звукам.

Только позже, когда заработали двигатели корабля, музыка наконец вспомнила людей. Планета Ариадна за считанные секунды превратилась в рой космических кораблей, каждый из которых в точности повторял «Красную нить». Смысл этого жеста книга не объясняет.

Теперь, через много столетий, эти корабли всё чаще встречаются звездоплавателям Земли. Пути «Красных нитей» пролегли вдоль границ Экумены – освоенного землянами пространства. Корабли-призраки появляются неожиданно, на их присутствие не реагирует ни один сверхчуткий прибор. Иногда в освещённой кабине видят людей: странно и страшно узнавать в них тех, кто пропал без вести много столетий тому назад. «Красная нить» рождает в сумерках душ мрачные легенды. Говорят, что её экипаж служит во флоте Дьявола; говорят, что встреча с «Красной нитью» предвещает скорую гибель.

Последнего, к сожалению, ещё не удалось опровергнуть никому.

* * *

Постучали. Дверь приоткрылась, и в проёме возникло бледное от коридорного света лицо Мария Монастырского.

– Не спишь?

– Заходи, – капитан отложил книгу и встал.

– Я тут… – он вставил в магазин вида капсулу и включил аппарат. На объёмном экране возник трехмерный цветной рисунок.

Это была звёздная карта. Границы Экумены на ней были исчерчены красным экривером – так, что пространство казалось опутанным паутиной.

– Что это?

– Видишь ли, я обозначил экривером те места, где встречали «Красную нить» и соединил их. И вот что получилось.

– Красная паутина, – медленно проговорил Козленко. На белках его глаз проступили красные прожилки.

– Похоже на паутину. Призрак будто охраняет границы Экумены.

– И ещё никто из встретивших «Красную нить»…

– Не вернулся живым, – рассеянно усмехнулся Марий. Он был действительно бледен. – Сейчас мы находимся вот здесь, – он нажал кнопку, и на экране вспыхнул огонек. В тесном кружеве переплетённых линий здесь зияло окно.

– Тут не хватает чёрточки.

– Нет, капитан. Тут не хватает точки, – глухо возразил Марий.

Некоторое время они молчали, глядя друг на друга. Затем Козленко вдохнул, чтобы заговорить, – но в этот миг взвыла сирена.

– Бежим! – капитан на ходу набросил китель.

– «Красная нить»! – встретил их в ходовой рубке Салазар Непогиба, третий член экипажа. Древняя громадина медленно наползала на боковой экран. Вот появилась пилотская кабина: за старинным громоздким пультом сидел человек. На нём был лёгкий лётный костюм старинного покроя. Человек обернул к «Блуждающим огням» круглое мальчишеское лицо – это был Айвен Жилкишинов. Он был всё так же молод, как восемьсот лет назад, ни одной морщинки не появилось на его лице за эти годы, ни один волосок не побелел на его голове. Айвен приветливо усмехнулся и помахал рукой. Салазар ответил.

– Марий, передай на базу. Координаты… Встретил «Красную нить»…

Марий щёлкнул тумблером. Зашелестел передатчик. Потом наступила тишина.

– База не отвечает, капитан.

Некоторое время продолжалось молчанье.

– Значит, так, – вздохнул капитан. – По инструкции в случае потери связи с базой мы должны: а) немедленно возвращаться и б) в особых случаях… – капитан осёкся: ему вдруг показалось что он повторяет сказанное тысячу или миллион раз. – Словом, ты, Салазар.

– Я решил, капитан.

– Марий.

– Я тоже считаю наш случай особым, – усмехнулся Монастырский.

– Ну тогда и я того же мнения, – облегчённо вздохнул капитан. – Пойдём за ней, – он некоторое время пристально смотрел вперёд, туда, где за серебристым призраком древнего корабля простирался непроницаемый мрак без единой звезды. Потом проворчал: – Как в плохом кино: призрак предвещает скорую гибель. Никто из встретивших «Красную нить» не вернулся живым. Мистика.

– Никакой мистики, – возразил Монастырский. Каждый из них мог повернуть назад и никто не помешал бы ему вернуться. Каждый, кто встречает «Красную нить», волен выбирать. Одно из двух – тайну или жизнь. Просто никто ещё не выбрал второго.

Content

Иван Андрощук
Красная нить

1

2

3