Хироси Сакурадзака

Грань будущего

HIROSHI SAIOJRAZAKA

ALL YOU NEED KILL

ALL YOU NEED IS KILL © 2004 by Hiroshi Sakurazaka All rights reserved. First published in 2004 by SHUEISHA Inc., Tokyo Russian translation rights in Russian Federation arranged by SHUEISHA Inc.

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, Motion Picture Artwork © 2014 Warner Bros. Entertainment Inc. All right reserved

Глава 1

Рядовой Кирия

1

Страх неизбежно настигнет солдата, когда начинают свистеть пули, – это всего лишь вопрос времени.

Есть ты – и смертоносная сталь, с визгом проносящаяся мимо.

Низко и тягуче гремят далекие выстрелы, и этот пустой звук ты скорее чувствуешь, чем слышишь. Те пули, что пролетают мимо, издают высокий, чистый звон. От их воплей у тебя стучат зубы, и ты знаешь: их цель – именно ты. Они глубоко врезаются в землю, выплевывая пылевую завесу, и она долго висит в воздухе, ожидая следующего выстрела, который прорвет ее.

Тысячи пуль прожигают небо – куски металла не больше пальца, – и чтобы убить тебя, достаточно всего одной. Достаточно всего одной, чтобы твой лучший друг превратился в дымящийся кусок мяса.

Смерть приходит быстро, с одним ударом сердца. И ей все равно, кого забирать.

Солдаты, к которым смерть пришла мгновенно – до того, как они успели понять, что с ними случилось, – счастливчики. Большинство умирают долго, мучительно, с раздробленными костями, разорванными органами, орошая землю реками крови. Они ждут в одиночестве, лежа в грязи, пока Смерть подкрадется к ним со спины и выжмет из них ледяными руками последние капли жизни.

Если рай существует, то там холодно. Темно. И одиноко.

* * *

Мне страшно.

Я жму на спусковой крючок непослушными пальцами, трясущимися руками обрушивая на врага дождь из огненных пуль. Винтовка бьет в плечо с каждым выстрелом. Щелк, щелк, щелк. Этот ритм ровнее, чем биение сердца. Душа солдата не в его теле, а в его оружии. Ствол нагревается до такой степени, что начинает светиться, и жар превращает страх в ярость.

К черту командиров и эту жалкую пародию на прикрытие с воздуха!

К черту политиков и их планы, которые не стоят ровным счетом ничего, как только начинают свистеть пули!

К черту артиллерию, могли бы действовать активнее на левом фланге!

К черту того ублюдка, который дал себя убить!

И самое главное, к черту всех и вся, кто хочет убить меня! Ярость – это стальной кулак, который с размаху врежется во врага.

Все, что движется, – к черту!

Я должен их всех убить. Чтобы они больше не двигались.

* * *

Крик прорывается сквозь стиснутые зубы.

Винтовка выплевывает по четыреста пятьдесят двадцатимиллиметровых в минуту, обойма быстро заканчивается. Но экономить патроны нет смысла. Не имеет значения, сколько их останется, когда ты умрешь. Пора перезаряжать.

– Перезаряжай!

Солдат, которому я кричал, был уже мертв. Моя команда повисла в воздухе, растворившись в бессмысленном шипении помех. Я снова спускаю курок.

Мой приятель Ёнабару погиб во время одного из первых ответных залпов – в него угодило копье. Прямое попадание. Силовой костюм, который мы прозвали Доспех, прорвало насквозь. Показался наконечник, перемазанный кровью, маслом и какими-то странными жидкостями. Доспех еще дергался секунд десять, словно исполняя Пляску Смерти, пока наконец не замер.

Звать медиков не было смысла. Прямо под грудью зияла дыра диаметром почти два сантиметра, копье прошило его насквозь. От трения по краям рана воспламенилась, тусклые оранжевые язычки заплясали вокруг входного отверстия. Все произошло в первую же минуту после приказа наступать.

Ёнабару был из тех, кто смотрит на других свысока, пытается командовать в совершенно пустяковых вопросах и норовит сказать, кто убийца в детективе, когда ты еще не прочел и первую главу. Но он не заслуживал смерти.

Мой взвод – сто сорок шесть человек из семнадцатой роты третьего батальона двенадцатого полка триста первой мотострелковой дивизии – был отправлен в качестве подкрепления на северный край острова Котоюси. Нас погрузили в вертолет и тайно высадили в тылу левого фланга противника. Наша задача заключалась в том, чтобы уничтожать бегущих врагов, ведь атака вдоль линии фронта неизбежно заставит их отступить.

Вот вам и «неизбежно».

Ёнабару погиб еще до того, как началось сражение.

Мне стало интересно, сильно ли он страдал.

К тому времени, как я сообразил, что происходит, мой взвод уже успел окунуться в сражение и намертво увязнуть в нем. В нас летели как снаряды противника, так и пули наших собственных солдат. Я слышал только крики, рыдания и непристойные ругательства, которые сыпались так же щедро, как пули. Командир отряда погиб. Сержант погиб. Треск винтов прикрывавших нас вертолетов давным-давно стих. Коммы не работали. Наш взвод был разорван в клочья.

Единственная причина, по которой я до сих пор был жив, заключалась в том, что пригнулся, когда в Ёнабару угодило копье.

Пока все остальные храбро сражались, не желая отступать, я прятался под защитой своего Доспеха, дрожа как лист. Эти силовые костюмы сделаны из японской композитной брони, предмета черной зависти всего мира. Они закрывают тебя целиком, с головы до пят, как шелуха – зернышко риса. Я подумал, что даже если Доспех чудом выдержит первый залп, то второй – ни за что. Значит, если я как можно дольше просижу в укрытии, то к тому моменту, когда выйду, враг уже уберется прочь. Верно?

Я был напуган чуть ли не до смерти.

Как и любой новобранец, только что вышедший из учебного лагеря, я умел стрелять из винтовки и пользоваться молотом-пробойником, но понятия не имел, как это делать правильно, черт возьми. Нажать на спусковой крючок может каждый. Бабах! Но как понять, когда именно нужно стрелять и куда стрелять, если ты окружен? Впервые в жизни я сообразил, что ничего не знаю о стратегии и методах ведения боя.

Еще одно копье просвистело мимо головы.

Я ощутил вкус крови во рту. Привкус железа. Доказательство того, что я до сих пор жив.

Руки в перчатках стали холодными и липкими. Вибрации Доспеха подсказывали, что батарея почти села. Я ощутил запах масла. Фильтр доживал последние минуты, и вонь сражения прокрадывалась в мой Доспех – душок, исходящий от трупов врагов, похожий на запах увядших листьев.

Я уже какое-то время не чувствовал тела ниже пояса. В меня попали – я должен был испытывать боль, но ее не было. Я не знал, хорошо это или плохо. Боль дает понять, что ты еще жив. По крайней мере, можно не бояться обмочиться прямо в костюм.

Гранаты из топливно-воздушной смеси закончились. Осталось всего тридцать шесть двадцатимиллиметровых патронов. Через пять секунд магазин опустеет. Гранатомет – каждому из нас было выдано по три снаряда для него – успешно потерялся до того, как я успел хоть раз из него пальнуть. Камера, установленная на шлем, тоже сгинула, щиток на левой руке был пробит, и даже при полной мощности Доспех функционировал всего на сорок процентов. Каким-то чудом уцелел молот-пробойник, крепившийся к левому плечу, – на нем не было ни царапины.

Молот-пробойник – оружие ближнего боя, которое с помощью пиропатрона стреляет карбид-вольфрамовыми болтами; толк от него будет только в том случае, если враг стоит на расстоянии вытянутой руки. Пороховые картриджи, благодаря которым он стреляет, каждый размером с кулак. При попадании болта под углом в девяносто градусов единственное, что может выдержать удар, – танковая броня. Помню, впервые услышав о том, что в магазине всего двадцать зарядов, я подумал: никто не проживет достаточно долго, чтобы истратить все. Я ошибся.

В моем осталось всего четыре.

Я выстрелил шестнадцать раз, в пятнадцати случаях промахнулся. Может, и во всех шестнадцати.

Головной дисплей в Доспехе тоже оказался поврежден. Я ничего не видел в том месте, где была вмятина. Прямо передо мной мог стоять враг – а я бы даже не заподозрил этого.

Говорят, ветеран, привыкший к своему Доспеху, может считывать все необходимые данные о происходящем вокруг, даже не используя камеру. В бою помогают не только глаза. Нужно чувствовать удары и отдачу, проходящую по слоям керамики и металла до самого тела. Ощущать сопротивление спускового крючка. Чувствовать землю через подошвы ботинок. Учитывать показатели целого калейдоскопа приборов и мгновенно понимать, что происходит на поле боя. Но я всего этого не умел. Рекрут, отправившийся в свой самый первый бой, ни черта не знает.

Выдохнуть. Вдохнуть.

Костюм промок от пота. Жуткий запах. Из носа текли сопли, но я не мог их вытереть.

Я сверился с хронометром рядом с дисплеем. С начала боя прошла шестьдесят одна минута. Вот дерьмо… По ощущениям сражался я несколько месяцев.

Я посмотрел налево, направо, вверх, вниз. Сжал одну руку в перчатке в кулак. Нельзя расходовать слишком много энергии, строго напомнил я себе. Перестараешься – и при стрельбе руку поведет вниз.

Нет времени смотреть на доплеровский радар. Надо стрелять и забыть обо всем.

Так-так-так-так-так!

Поднялось облако пыли.

Вражеские снаряды ураганом проносились у меня над головой, а мои словно сами собой меняли траекторию, едва вылетая из ствола, как будто враг силой воли заставлял их отклониться от цели. Наш сержант-инструктор по строевой подготовке говорил, что с оружием такое бывает. По мне, так только справедливо, что враг должен слышать, как пули и снаряды с визгом обрушиваются на них. Все мы должны в равной степени ощущать ледяное дыхание смерти на затылке, как друзья, так и враги.

Но как поступь смерти воспринимает враг, не являющийся человеком? Способен ли он вообще испытывать страх?

Наши враги – враги сил Единой обороны – это монстры. Мы называем их «мимики».

У меня закончились патроны.

В коричневатой дымке материализовался силуэт – сферический, неправильной формы. Ниже человеческого роста. Наверное, он доходил бы до плеча солдату, облаченному в Доспех. Если человек похож на тонкий шест, стоящий вертикально, то мимик – это округлая бочка. Точнее, бочка с четырьмя конечностями и хвостом. Мы, бывало, говорили, что они похожи на раздувшийся трупик утонувшей лягушки. По мнению наших лабораторных крыс, мимики больше походили на морскую звезду, но это несущественные детали.

Они меньше человека, поэтому, разумеется, в них труднее попасть. Несмотря на размер, весят они больше нас. Если взять один из огромных бочонков вроде тех, в которых американцы выдерживают бурбон, и наполнить его мокрым песком, вы получите вполне реалистичное сравнение. Ни одно млекопитающее, на семьдесят процентов состоящее из воды, не могло бы даже надеяться обрести такую массу тела. Один удар лапы мимика достаточно силен, чтобы человек разлетелся на тысячи кусочков. Их копья – метательные снаряды, вылетающие из углублений в телах, – по эффективности не уступают сорокамиллиметровым патронам.

Для того чтобы сражаться с ними, мы используем машины, которые делают нас сильнее. Мы забираемся в Доспехи – последнее достижение науки. Оборачиваемся в шкуру стального дикобраза, такую прочную, что даже очередь из пулемета, выпущенная в упор, не оставит на ней ни царапины. Вот как мы выходим на бой с мимиками – и все равно безнадежно проигрываем.

Мимики не вызывают инстинктивного страха вроде того, который испытывает человек, столкнувшийся с медведицей, защищающей свое потомство, или глядящий в глаза голодного льва. Мимики не ревут, не рычат. На них не страшно смотреть. Они не расправляют крылья, не поднимаются на задние ноги, чтобы выглядеть более грозно. Они просто охотятся – с безжалостностью машины. Я почувствовал себя оленем в свете фар, застывшим на пути быстро приближающегося грузовика. Я не мог понять, как очутился в этой ситуации.

У меня закончились патроны.

Прощай, мама.

Я умру на поле боя. На богом забытом острове, без друзей, без семьи, без подружки. В мучениях, в страхе, обгадившись от ужаса. И даже не могу поднять последнее оставшееся у меня оружие для защиты от ублюдка, бегущего ко мне. Словно пламя, полыхавшее во мне, внезапно погасло, когда закончились патроны.

Мимик движется ко мне.

Я слышу, как Смерть дышит мне прямо в ухо.

Ее силуэт разрастается на головном дисплее.

Теперь я вижу Смерть. Все тело заляпано красным. Коса, огромная, двухметровая громада, того же яркого оттенка, цвета крови. Только она больше похожа на боевой топор, нежели на сельскохозяйственное орудие. В мире, где друг и враг носят одинаковый камуфляж песочно-землистого оттенка, Смерть излучает приглушенное красное сияние.

Смерть бросается вперед – быстрее, чем даже мимик. Ярко-алая нога наносит удар – и я лечу.

Доспех смят. Я перестаю дышать. Небо становится землей. Дисплей быстро покрывается красными мерцающими предупреждениями. Я кашляю кровью. На другие предупреждения уже можно не обращать внимания.

И тут молот-пробойник стреляет. Взрыв подбрасывает меня в воздух на десять метров, не меньше. Обломки брони со спины Доспеха усеивают землю. Я приземляюсь вверх ногами.

Смерть взмахивает боевым топором.

Металл яростно визжит, когда она легко вспарывает то, что вспороть нельзя. Топор издает громкий скрежет поезда, мчавшегося на полной скорости и резко замедлившего ход.

Я вижу, как панцирь мимика проплывает мимо меня в воздухе.

* * *

Всего один удар – и мимик превратился в бесформенную груду. Пепельный песок заструился из зияющей раны. Две половины твари конвульсивно подергивались, каждая в собственном странном ритме. Существо, которому даже новейшие военные разработки человечества не могли принести особого вреда, было упокоено варварским оружием тысячелетней давности.

Смерть повернулась и взглянула мне в лицо.

Среди яростно мигающих предупреждающих об опасности сигналов, теснящихся на дисплее, внезапно замерцал один-единственный зеленый огонек. Поступило сообщение от союзника: «…ты немного… орошо?» Женский голос. Почти ничего не разобрать из-за треска помех. Я не мог встать. В Доспехе не осталось зарядки – и во мне тоже. Последние силы, которые у меня еще оставались, я потратил на то, чтобы перекатиться на бок.

Присмотревшись, я понял, что со мной рядом никакой не Ангел Смерти. Это всего лишь еще один солдат в Доспехе. В Доспехе, не похожем на мой, поскольку он оснащен массивным боевым топором вместо молота-пробойника. На плече вместо JP – «Япония» – гордо красовалось U.S. – «США». Вместо привычной окраски, напоминавшей пустынный камуфляж (хаотическое чередование пятен песочного и кофейного оттенков), ее Доспех сверху донизу сиял ярким кроваво-красным цветом.

Стальная Сука.

Я слышал разные рассказы о ней. Девка, подсевшая на войну, как на иглу, все время кидающаяся в бой, куда бы он ее ни заводил. Ходили слухи, что она и ее отряд Операторов особого назначения войск США положили больше половины мимиков с начала войны. Может, человек, повидавший столько сражений и выживший, действительно уже стал Ангелом Смерти?

Все еще сжимая боевой топор, женщина в пламенеющем кроваво-красном Доспехе двинулась ко мне. Рука потянулась вниз, к разъему на моей плечевой плате. Вызов на комм.

– Я давно хотела кое-что узнать.

Ее голос, чистый и звенящий, как кристалл, заполнил мой Доспех. Мягкий, спокойный тон, совершенно не сочетающийся с двухметровым топором и побоищем, которое она только что учинила.

– Правда, что зеленый чай в Японии подают в конце обеда совершенно бесплатно?

Проводящий песок по-прежнему сыпался из поверженного мимика, развеиваясь по ветру. Я слышал далекие вопли пролетающих пуль и снарядов. Я лежал на поле боя, выжженной пустыне, где погибли Ёнабару, капитан Юге и весь мой взвод. Это лес из стальных каркасов. Место, где твой костюм быстро наполняется твоими же испражнениями. Где ты медленно вязнешь в болоте крови и грязи.

– Я как-то раз оказалась в беде, потому что верила всему, что читала. Поэтому решила подстраховаться и спросить у местного, – спокойно продолжила она.

«Я лежу без сил, полумертвый, весь в дерьме, а ты хочешь побеседовать со мной о чае?!» – мелькнуло у меня в голове.

Кто так делает – подойти к человеку, размазать его по земле, а потом мило поинтересоваться, как в ресторанах чай подают?! Что творится у нее в голове? Я хотел высказать ей все, что о ней думаю, но язык отказывался шевелиться. Фразы выстраивались в голове, но рот забыл, как надо их выговаривать, – тирада, сплошь состоящая из грязных ругательств, замерла у меня на губах.

– Вечная проблема с книгами. В половине случаев автор понятия не имеет, о чем говорит, – особенно это касается тех, кто пишет про войну. А теперь давай-ка убери палец со спускового крючка и сделай глубокий вдох.

Дельный совет. Я снова стал нормально видеть – хотя на это ушло не меньше минуты. Звук женского голоса всегда действовал на меня успокаивающе. Боль, о которой я на время забыл в бою, снова вернулась, вгрызаясь в живот. Доспех неверно истолковал судороги в мышцах и стал подергиваться. Я вспомнил пляску, которую устроил костюм Ёнабару перед его смертью.

– Сильно болит?

– Сама как думаешь? – Мой ответ был не громче хриплого шепота.

Красный Доспех опустился передо мной на колени, осматривая пробитую пластину над животом. Я рискнул задать еще один вопрос:

– Как идет сражение?

– Триста первую стерли с лица земли. Основная линия отошла к побережью, перегруппировывается.

– А твой отряд?

– О них можно не беспокоиться.

– Как… как я выгляжу?

– Копье пробило Доспех спереди, но задние пластины выдержали. Сильно обгорел…

– Насколько сильно?

– Сильно.

– Вот черт. – Я поднял взгляд к небу. – Похоже, начинает проясняться.

– Да. Мне нравится здешнее небо.

– Почему?

– Чистое. Больше такого неба нет нигде, только на островах.

– Я умру?

– Да, – сказала она мне.

Я почувствовал, как глаза наполняются слезами. Я был рад, что шлем скрывает мое лицо. Так о моем позоре никто больше не узнает.

Женщина в красном Доспехе пересела ближе и мягко обхватила ладонями мою голову.

– Как тебя зовут? Я хочу узнать не твой серийный номер или звание. Твое имя.

– Кэйдзи. Кэйдзи Кирия.

– Я Рита Вратаски. Я буду с тобой, пока ты не умрешь.

Рита не могла сказать ничего, что обрадовало бы меня сильнее, но я не хотел, чтобы она об этом догадалась.

– Если останешься, ты тоже умрешь.

– У меня есть свои причины. Когда ты умрешь, Кэйдзи, я заберу батарею от твоего Доспеха.

– Это жестоко.

– Не нужно сопротивляться. Расслабься. Не борись.

Я услышал электронный треск – на комм в шлеме Риты поступил сигнал. Раздался мужской голос. Поскольку наши Доспехи были подключены друг к другу, техника автоматически передала их разговор и мне.

– Воющая Собака, говорит Старший Заводчик.

– Слышу тебя. – Никаких эмоций.

– Альфа-сервер и весь регион под контролем. По нашим расчетам, сможем продержаться еще максимум тринадцать минут. Пора забирать пиццу.

– Воющая Собака тебя поняла. Дальше работаем в тишине.

Красный Доспех снова поднялся, разорвав связь между нашими коммами. За спиной Риты прогрохотал взрыв. Я хребтом почувствовал, как содрогнулась земля. С неба к нам помчалась управляемая лазером бомба. Она врезалась глубоко в землю, добралась до твердых пород в недрах и только тогда взорвалась. Молочно-белая земля надулась, как забытый на сковороде блин; поверхность растрескалась, и оттуда фонтаном взметнулась более темная почва цвета кленового сиропа. Комья грязи и глины градом обрушились на мой Доспех. Боевой топор Риты по-прежнему ярко блестел.

Дым рассеялся.

Я разглядел шевелящуюся массу в центре огромного кратера, оставленного взрывом. Враг. Красные светящиеся точки высыпали на экран радара – так много, что все они соприкасались друг с другом.

Мне показалось, что Рита кивнула. Она прыгнула вперед, легко порхая по полю сражения. Ее топор поднимался и снова падал. Каждый раз, когда свет играл на его лезвии, прочь отлетал панцирь мимика. Песок, струящийся из ран, маленькими вихрями вплетался в круговерть умелых ударов. Она вспарывала панцири с той же легкостью, с какой лазер резал бы сливочное масло.

Рита описала полный круг, защищая меня от мимиков. Мы явно проходили с ней один и тот же курс обучения, но она прорубалась через строй врага как броневик, в то время как я лежал на земле – сломанная игрушка, у которой села батарейка. Никто не вынуждал меня идти сюда. Я сам притащился в это болото, на поле боя, и ничего хорошего так ни для кого и не сделал. Лучше бы меня подбили рядом с Ёнабару. По крайней мере, тогда другой солдат не подвергался бы опасности, пытаясь защитить меня.

Я решил, что нельзя умирать с тремя снарядами, еще остававшимися в молоте.

Я поднял ногу. Оперся рукой о колено.

Встал.

Закричал. Заставил себя идти дальше.

Красный Доспех повернулся ко мне.

Я услышал какой-то шум в наушниках, но не смог разобрать, что она пыталась мне сказать.

Один из мимиков отличался от остальных. Я не могу сказать, что он выглядел по-другому – нет, точно такой же раздувшийся труп утонувшей жабы. Но в нем было нечто, отличавшее его от других. Возможно, близость смерти обострила все мои чувства, но я каким-то образом знал, что именно с ним мне суждено сразиться.

Я так и поступил. Прыгнул на мимика, и он ударил меня хвостом. Я почувствовал странную легкость в теле. Он отрезал мне одну руку. Правую. Но молот-пробойник на левой остался цел. Мне повезло. Я нажал на спуск.

Заряд зажегся, снаряд вылетел под идеальным углом в девяносто градусов.

Еще один выстрел. В панцире твари появилась дыра.

Еще один выстрел. Я потерял сознание.

2

Дешевая книжка, которую я читал, лежала возле подушки.

Это был детектив про американского сыщика, который считался кем-то вроде эксперта по Востоку. Я заложил указательным пальцем страницу со сценой, в которой все основные действующие лица встречаются за ужином в японском ресторане в Нью-Йорке. Клиент детектива, итальянец, хочет после еды заказать эспрессо, но сыщик уверенно останавливает его. Он начинает рассказывать о том, что в японских ресторанах всегда после ужина подают чай, поэтому нет нужды заказывать что-то еще. Затем он долго распространяется о том, как хороню зеленый чай сочетается с соевым соусом – и, кстати, почему в Индии в чай с молоком добавляют специи? Ему наконец-то удалось собрать всех действующих лиц в одном месте – а он говорит о чем попало, обо всем, что только приходит в голову, кроме, собственно, преступления.

Я потер глаза.

Провел рукой по рубашке, ощупывая живот сквозь ткань. Почувствовал твердые кубики пресса, которых всего полгода назад у меня не было и в помине. Ни следа раны или обгоревшей плоти. Правая рука была на месте, как и полагалось. Сплошь хорошие новости. Приснится же такое…

Должно быть, я уснул, читая книгу. Надо было сразу понять: что-то тут не так, когда в моем сне Буйная Смертерита завела вежливую беседу о дурацких книгах. У американских Операторов особого назначения, которые пересекли Тихий океан лишь для того, чтобы почувствовать вкус крови, нет времени на то, чтобы читать бестселлеры. Если вдруг свободное время у них и находится, они наверняка посвящают его тщательной отладке своих Доспехов.

Отличное начало дня. Сегодня я впервые окажусь в настоящем сражении. Вот почему мне не приснилось, к примеру, как я крушу плохих парней и получаю повышение разом на пару рангов?

С верхней койки по радио, на котором басы давным-давно приказали долго жить, орала какая-то музыка – невнятный доисторический рок, такой древний, что даже мой старик бы его не узнал. Я слышал, как постепенно оживает база, отовсюду неслась бессвязная болтовня, которую перекрывал чирикающий, хрипловатый голос диджея, явно проглотившего не одну чашку кофе и теперь предупреждающего о повышенной ультрафиолетовой активности во второй половине дня. «Осторожней, можно обгореть на солнце!»

Казарма, по большому счету, была сделана из четырех листов огнеупорного дерева, сколоченных вместе. На одной из стен висел постер с загорелой красоткой в бикини. Кто-то прилепил вместо ее головы снимок премьер-министра, выдранный из газеты, выпускающейся здесь, на базе. А улыбающаяся головка девицы в бикини теперь венчала мускулистое тело мачо-бодибилдера на соседнем постере. Куда подевалась голова бодибилдера, история умалчивает. Пропала без вести.

Я потянулся, не вставая с койки. Грубо сваренная рама из алюминия протестующе заскрипела.

– Кэйдзи, подпиши-ка. – Ёнабару перегнулся через бортик верхней койки. Он отлично выглядел для парня, которого я только что видел мертвым. Говорят, те, кого видишь мертвым во сне, будут жить вечно.

Дзин Ёнабару пришел в армию на три года раньше меня. Все эти три года, которых не было у меня, он старательно убирал жир и наращивал мускулы. До начала военной службы Ёнабару был тощим как жердь. Теперь же он казался выточенным из камня. Он был солдатом – и выглядел соответственно.

– Что это?

– Признание. Я тебе о нем рассказывал.

– Я же еще вчера подписал.

– Правда? Странно… – Я слышал, как он листает страницы, лежа на койке надо мной. – Нет, здесь нет. Подпиши еще разок, ладно?

– Ты что, меня надуть пытаешься?

– Разве что ты вернешься в черном мешке на молнии. К тому же умираешь только раз, так какая разница, сколько копий ты подпишешь?

У солдат вооруженных сил на передовой есть традиция. В день перед операцией они взламывают склад и выносят спиртное. Пей и веселись, ведь завтра мы умрем. Рюмка, которую наливают перед сражением, успешно разгоняет ацетальдегид, оставшийся в крови, снимая похмелье. Но если ты перебрал, стал слишком бурно веселиться и попался на этом, то тебя ждет дисциплинарный комитет – а то и полевой суд – за хищение армейского имущества. Но это уже будет после боя, когда все солдаты вернутся на базу. И разумеется, заставить труп предстать перед военно-полевым судом – задачка не из легких. Вот почему мы все перед боем подписывали признания, в которых сообщалось, что идея ограбить склад на нашей совести. Потом начнется следствие, и непременно выяснится, что бедолага, которому не повезло погибнуть в сражении, как раз и был организатором всего безобразия. Отличная система. Ребята, охранявшие склад, прекрасно знали об этих набегах и всегда оставляли бутылки, которых вряд ли быстро хватятся. Поведения руководства я не понимал – нет бы сами наливали парням выпить перед сражением, хотя бы и ради поддержания боевого духа… Но нет, каждый раз одно и то же. У славных идей нет ни единого шанса на существование в условиях старой доброй бюрократии.

Я взял лист, протянутый Ёнабару.

– Странное дело, я думал, что буду больше нервничать.

– Так скоро? Прибереги нервы до завтра, дружище.

– В каком смысле? Мы же снаряжаемся сегодня днем.

– Совсем спятил? И долго ты в Доспехе пробегать планируешь?

– Если не сегодня, то когда?

– Наверное, завтра, перед выходом?

Я чуть не свалился с кровати. На мгновение мой взгляд замер на солдате, лежащем на соседней койке. Он лениво листал порножурнал. Затем я снова уставился на Ёнабару.

– Что значит «завтра»? Нападение решено отложить?

– Нет, оно и было назначено на завтра. Но сегодня наша секретная миссия – как следует набраться – начнется ровно в 19:00. Напьемся до чертиков и с утра проснемся с адским похмельем. И этот план нам не испортит даже штаб.

Стоп. Мы же вчера уже вломились на склад. Я все прекрасно помнил. Я жутко нервничал, думая о том, что отправляюсь в свой первый бой, и поэтому решил лечь немного пораньше. Я вернулся в казарму, лег на койку и начал читать тот самый детектив. Я даже помнил, как помогал Ёнабару влезть наверх, когда тот вернулся, еле переставляя ноги, после бурного прощания с дамочками.

Если только… Может, и это мне тоже приснилось?

Ёнабару ухмыльнулся:

– Что-то ты нерадостно выглядишь, Кэйдзи.

Я поднял книгу с постели. Я захватил ее с собой, чтобы почитывать в свободное время, но был так занят зубрежкой и отработкой строевой подготовки, что книга так и провалялась все это время на дне моей сумки. Я помню, как подумал тогда: ирония судьбы – у меня не было времени на чтение вплоть до того самого дня, когда мне, возможно, суждено погибнуть. Я пролистал книгу на несколько страниц вперед. Действительно, американский детектив, якобы специалист по Востоку, обсуждает тонкости подачи и особенности приготовления зеленого чая, как я и запомнил. Но если день перед боем – сегодня, то когда же я успел прочитать большую часть книги? Картина упорно не складывалась.

– Слушай. Ничего серьезного в завтрашней операции не будет.

Я моргнул.

– Ничего серьезного, да?

– Главное, вернись домой, никому не выстрелив в спину, и все в порядке.

Я только фыркнул в ответ.

Ёнабару сложил пальцы в форме пистолета и приставил указательный к голове.

– Я серьезно. Если будешь слишком трястись, спечешься – лишишься остатков мозгов еще до того, как враг попробует тебе их вынести.

Парень, которого я заменил, стал терять связь с реальностью, поэтому его убрали с передовой. Поговаривали, что он начал получать по комму сообщения о том, что человечество обречено. Такие вещи нельзя слушать парню, облаченному в броне-костюм вроде Доспеха и служащему в силах Единой обороны. Подобные случаи бывают нечасто, куда больше ребят гибнет в сражениях с противником, но все равно приятного мало. В бою, если ты полностью не контролируешь тело и разум, становишься источником проблем. Я совсем недавно прибыл на передовую – даже еще ни разу в сражениях не участвовал, – a y меня уже начались галлюцинации. Кто знает, какие еще страхи и предостережения выдаст мое подсознание…

– По-моему, если человек, вернувшийся из боя, не ведет себя странновато, значит, у него не все дома, – усмехнулся Ёнабару.

– Хватит уже новобранца-то пугать, – запротестовал я. Страшно мне не было, но происходящее изрядно действовало на нервы. Я ничего не понимал.

– Только взгляни на беднягу Феррела! Единственный способ сохранить мозги – забыть о том, что делает тебя человеком. Мол, «добрый, чувствительный тип вроде меня не создан для боя»… Что ж, это правда.

– По-моему, с нашим сержантом все в порядке.

– Суть не в том, в порядке он или нет. Солдату нужно сердце из вольфрама и такие мышцы, чтобы в них вся кровь от мозга отливала!

– Я бы не стал заходить так далеко.

– Ага, а дальше ты скажешь, что Буйная Смертерита – обычный рядовой вроде всех нас.

– Ну нет, с ней-то все ясно…

И дальше разговор пошел в том же ключе, превращаясь в привычную перепалку. Мы честили Риту на все корки и только стали входить во вкус, когда появился сержант.

Сержант Феррел Бартоломи пробыл на фронте дольше всех в нашем взводе. У него за плечами было столько сражений, что он давно стал не просто солдатом – он был тем звеном, которое связывало всех нас. У нас шутили, что если запихнуть Феррела в центрифугу, в итоге мы получим семьдесят процентов старшего брата, двадцать процентов сержанта-инструктора по военной подготовке и десять процентов армированного углепластика. Он хмуро поглядел на меня и перевел взгляд на Ёнабару, который торопливо сложил и убрал с глаз долой наши признания о хищении спиртного. Выражение его лица стало еще суровее.

– Это ты проник на военно-полевой склад?

– Да, я, – без малейшего чувства вины признался мой друг.

Парни на соседних койках поспешно нырнули под одеяла, как тараканы на свету, забыв о журналах с порно и картах. Они хорошо разглядели выражение лица сержанта.

Я кашлянул.

– А что, у охранников… возникли какие-то неприятности?

На лбу Феррела залегли такие складки, словно он изо всех сил удерживал на голове балансирующую кипу листов брони. У меня возникло сильное чувство дежавю. Все это уже было в моем сне! Что-то еще произошло, никак не связанное с нашими планами, причем именно в тот момент, когда Ёнабару и его приятели проникли на склад. Охрана поднялась по тревоге, и кражу заметили раньше, чем планировалось.

– Откуда ты знаешь?

– Просто угадал.

Ёнабару перегнулся через край койки.

– Какие еще неприятности?

– Кто-то конкретно вляпался, прямо-таки по колено, прямиком в свиной навоз. Может, вы тут и ни при чем… Но в 9:00 объявляется сбор на плацу номер один в снаряжении четвертого уровня – на физподготовку. Передай приказ остальным кретинам, которые по недоразумению называются вашим взводом.

– Вы что, шутите?! Мы завтра идем в бой, а вы нас отправляете на физподготовку?!

– Это приказ, капрал.

– Сбор на плацу номер один в девять ровно в снаряжении четвертого уровня, есть, сэр! Но, сержант, один вопрос. Мы воруем спиртное уже много лет. Так зачем теперь нас за это наказывать?

– Вы действительно хотите это знать? – Феррел закатил глаза.

Я нервно сглотнул.

– Нет, я уже знаю ответ, – ухмыльнулся Ёнабару. Мне вообще иногда казалось, что ухмыляется он постоянно. – Проблема в том, что командование тут паршивое донельзя.

– Скоро сами все узнаете.

– Постойте, сержант!

Феррел сделал три размеренных шага и остановился.

– Ну хоть намекните, в чем дело, – попросил Ёнабару, надежно укрывшись за металлическим каркасом кровати и кипой признаний.

– Генерал распсиховался из-за этой нелепой пародии на нормальную охрану, которая наблюдается на нашей базе. Так что на меня не смотрите – и на капитана тоже. Мы тут ни при чем. Больше того, советую вам заткнуться и для разнообразия просто выполнить приказ.

Я вздохнул.

– Вряд ли нас там посадят мирно корзины плести, да?

Ёнабару покачал головой.

– Может, просто устроим коллективные обнимашки всем взводом. Вот же мерзавец…

Я знал, чем все закончится. Это я тоже видел во сне.

Потерпев поражение в битве на Окинаве полтора года назад, командование японскими войсками сочло делом чести отбить небольшой остров под названием Котоюси, неподалеку от полуострова Босо. Укрепившись там, мимики оказались в опасной близости к Токио. Императорский двор и центральное правительство спешно покинули город и обосновались в Нагано, но перевезти вместе с ними экономический центр страны – самый крупный ее город – было невозможно.

Министерство обороны понимало, что будущее Японии зависит от исхода этой операции, поэтому в придачу к двадцати пяти тысячам Доспехов на маленькую базу неподалеку от Цветочной дороги, ведущей к полуострову Босо, потянулся поток обеспокоенных генералов. Они даже согласились разрешить американцам, особому отряду Войск специального назначения, принять участие в игре.

Американцам, скорее всего, было безразлично, превратится Токио в дымящиеся руины или нет, но отдать в лапы мимиков индустриальную зону, в которой производятся самые легкие и прочные силовые костюмы из композитной брони, было нельзя ни в коем случае. Семьдесят процентов деталей, из которых состоял сверхсовременный Доспех, поступали из Китая, но сами Доспехи было невозможно собрать без японских технологий. Поэтому убедить американцев прийти на помощь оказалось несложно.

Подвох заключался в том, что присутствие чужих войск вызвало ужесточение охранного режима. Внезапно пошли проверки систем безопасности – и одна из них показала помимо всего прочего исчезновение алкоголя, на которое совсем недавно все просто закрыли бы глаза. Когда командование узнало, что происходит, все рассвирепели.

– Вот это называется – «не свезло»… Интересно, кто облажался?

– Точно не мы. Я знал, что американцы глаз со своего бесценного батальона не спустят. Мы были осторожны, как девственница на выпускном.

Ёнабару театрально застонал:

– Ох, как живот болит… Сержант! Вдруг так живот скрутило, ужас! Кажется, это аппендицит… Или снова судороги начались – видно, я повредил что-то на тренировке… Да, похоже, дело в этом!

– Сомневаюсь, что за сегодняшний вечер все пройдет, так что мой совет: пей больше воды. Завтра в любом случае все будет позади, слышишь?

– Боже! Как же сильно живот болит…

– Кирия. Проследи, чтобы он выпил воды.

– Да, сэр.

Не обращая больше ни малейшего внимания на представление, устроенное Ёнабару, Феррел вышел из казармы. Как только зритель исчез, мой друг сел на койке и показал двери неприличный жест.

– Вот же зануда, слов нет! Шуток не понимает! Еще и тебе целую инструкцию выдал. Ни за что не стану таким, когда состарюсь. Я прав?

– Наверное.

– Черт, черт, черт! Не день, а полное дерьмо.

Все происходило именно так, как я помнил.

Семнадцатая рота бронепехоты проведет следующие три часа на физподготовке. Потом, вымотанные до предела, мы будем слушать нудную лекцию высокопоставленного офицера, у которого вся грудь увешана медалями, и еще через полчаса нас наконец отпустят. У меня в голове до сих пор звучали его обещания выдрать нам по одному все волосы на задницах, дайте только до Доспеха добраться.

Мой сон с каждой минутой все больше походил на реальность.

3

Есть упражнение, которое называется «изометрические отжимания». Занимаешь обычную позицию для отжиманий, опускаешься к полу и замираешь.

Это гораздо тяжелее, чем кажется. Ты чувствуешь, как дрожат мышцы рук и пресса, и в конце концов теряешь всякое ощущение времени. После того как насчитаешь не меньше тысячи овечек, перепрыгнувших через забор, хочется умолять об обычных отжиманиях, ты готов делать что угодно, только не это. Руки созданы не для того, чтобы быть подпорками. Мускулы и суставы надо напрягать и расслаблять, они для того, чтобы двигаться. Напрягать и расслаблять. Даже думать об этом приятно. Но делать этого нельзя, иначе станет только хуже. «Вы – просто подпорки, слышите? Подпорки! Хорошие, крепкие подпорки!»

Для оператора Доспеха мышцы не так уж и важны. Не важно, жмешь ты тридцать кило или семьдесят, надев Доспех, получаешь в свое распоряжение силу в триста семьдесят килограммов – в одной руке. Оператору необходимы прежде всего выносливость и абсолютный контроль над своим телом – способность долго сохранять одно и то же положение, не шевельнув и мускулом.

И для тренировки прекрасно подходят изометрические отжимания. Сидение с упором на стену ничуть не хуже.

Некоторые утверждали, будто изометрические отжимания стали излюбленной формой дисциплинарных взысканий в старых войсках Самообороны Японии после того, как были запрещены телесные наказания. Я не сразу смог поверить в то, что этот вид упражнений просуществовал достаточно долго для того, чтобы его взяла на заметку бронепехота – войска Самообороны присоединились к силам Единой обороны до моего рождения. Но кто бы ни придумал эти упражнения, я надеюсь, его смерть была долгой и мучительной.

* * *

– Девяносто восемь!

– ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ! – проорали мы хором.

– Девяносто девять!

– ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ!

Глядя в землю прямо перед собой, мы отчаянно гаркали нужные цифры вслед за сержантом-инструктором. Едкий пот заливал глаза.

– Восемьсот!

– ВОСЕМЬСОТ!

Да пошел ты!

Наши тени ясно прорисовывались на земле под палящими лучами солнца. Высоко над плацем развевался, громко хлопая, флаг нашего подразделения. Ветер, проносящийся над учебной зоной, отдавал морем и оставлял пленку соленой слизи на коже.

Там, в центре огромного плаца, неподвижно замер сто сорок один человек из взвода семнадцатой роты триста первой дивизии бронепехоты, выполняя изометрические отжимания. Три сержанта стояли так же неподвижно, как и все мы, по одному перед каждым взводом. Наш капитан, скривившись, наблюдал за происходящим из тени палатки, разбитой у бараков. Рядом с ним сидел бригадный генерал из Генерального штаба. А тот генерал, который и затеял весь этот фарс, скорее всего, попивал зеленый чай в роскошном кабинете с кондиционером. Сволочь.

Генерал был высшим существом из другого мира. Существом, сидевшим на позолоченном троне, возвышавшемся надо мной, Ёнабару, Феррелом. Они возвышались над младшим лейтенантом, командующим нашим взводом, капитаном, командующим нашей ротой, лейтенантом, командующим нашим батальоном, полковником, командующим нашим полком, и даже над командиром базы. Генералы были богами «Цветочной дороги» и всех, кто тренировался, спал и гадил в ее стенах. Они были настолько выше нас, что казались чем-то далеким и несуществующим.

Генералы не воровали алкоголь. Они рано ложились спать, рано вставали, всегда чистили зубы после еды, брились каждое утро – проклятые мессии. Генералы шли в бой, глядя в лицо смерти с гордо поднятой головой, спокойные, как я не знаю кто. Черт, да на самом деле все, что они делали, – сидели у себя в Нагано и составляли планы сражений. Один их приказ – и мы, жалкие смертные на передовой, как пешки, идем по шахматной доске навстречу своей страшной судьбе. Хотел бы я увидеть хотя бы одного из них рядом с нами, в грязи. У нас были собственные правила. Возможно, поэтому генералы и не приближались к нам. Черт, если бы один из них вдруг заявился сюда, я бы лично позаботился, чтобы шальная пуля обеспечила ему путевку в список убитых в бою. Эта мысль была самой миролюбивой из всех, что блуждали у меня в голове, и любой из них было бы достаточно, чтобы приговорить меня к расстрелу.

Офицеры в палатке были единственными зрителями, наблюдавшими за нашими мучениями.

Парни из четвертой роты смеялись над нами. Не так давно мы сделали их во внутреннем матче по регби с отрывом больше чем в тридцать очков, так что, полагаю, они сочли это своеобразной расплатой. Алкоголь, который мы украли, предназначался в том числе и для них, поэтому такое милое проявление солидарности трогало до глубины души. Кучка засранцев. Если кто-то из них вляпается по полной на Котоюси, я и пальцем не шевельну, чтобы его вытащить.

Операторы особого назначения войск США и какой-то журналист, приписанный к их отряду, собрались у плаца, наблюдая за нами с безопасного расстояния. Может, у них на родине такие отжимания не делали. Но, что бы ни вызвало их интерес, результат был один: они тыкали в нас толстыми пальцами и смеялись. Ветер, доносившийся с моря, подхватывал их голоса и швырял нам в лица. Даже с такого расстояния комментарии звучали достаточно громко – и здорово раздражали. Как скрежет ногтей по грифельной доске. Боже, это что, фотоаппарат? Парень серьезно решил сделать пару десятков снимков? Ну все, придурок, ты следующий в моем списке.

Боль и усталость терзали тело. Кровь пульсировала медленно, как жидкий свинец.

Это уже было чересчур. Если принять в расчет мой сон, то я прохожу чертову тренировку второй раз. И это не просто физподготовка, а изометрические отжимания. На тренировках нам говорили, что когда испытываешь мучительную боль, – особенно когда испытываешь боль – правильнее всего отвлечься на что-нибудь, сосредоточиться на другом, чтобы не замечать горящих мышц и пота, текущего по лбу. Стараясь не шевелить шеей и головой, я краем глаза оглядел поле.

Американский журналист делал фотографии, у него на шее болтался пропуск посетителя. «Скажите „Сы-ы-ыр“!» Он был крепким парнем. Его можно было поставить в ряд с парнями из отряда Войск специального назначения США, и никто бы не заметил отличий. Он явно выглядел бы на поле боя куда естественнее, чем, скажем, я.

Парни из отряда особого назначения произвели на меня ровно такое же впечатление, как сержант Феррел. Боль и страдания явно были для них старыми друзьями. Они шли навстречу опасности, приветственно улыбались и спрашивали, что так задержало ее в пути. Они были на голову выше новобранца вроде меня.

Посреди выставки «Торжество тестостерона над здравым смыслом» одна-единственная женщина выделялась, как бельмо на глазу. Она была маленькой и хрупкой и стояла вдали от остальных членов отряда. Видеть ее рядом с рослыми, крепкими парнями было странно, в этом было что-то неправильное.

Анна из «Зеленых мезонинов» идет на войну.

Вроде бы в этом романе приводились авторские измышления о Первой мировой… Монголия захватила часть соседних земель, и в бой пошла Анна, небрежно обхватив рукой пулемет. Волосы этой Анны были цвета ржавой стали, поблекшей до тусклого рыжего. Некоторые рыженькие невольно вызывают ассоциации с кровью, пламенем, доблестными деяниями. Но не она. Если бы не песочного цвета форменная рубашка, она была бы похожа на девчонку, которая приехала на базу на экскурсию с классом и потерялась.

Мужчины поспешно расступались перед этой девушкой, которая едва доходила им до плеча, – как средневековые крестьяне, с благоговением уставившиеся на благородную даму.

И внезапно до меня дошло. Это же Рита!

Это наверняка она. Чем еще объяснить тот факт, что девушка, которая даже в вечернем платье не была бы меньше похожа на оператора Доспеха, находится в компании бойцов из элитного отряда американского спецназа? Большинство женщин, идущих в армию, внешне были помесью гориллы с очень уродливой гориллой. Только они могли влиться в жизнь на передовой взводов бронепехоты.

Рита Вратаски была самым знаменитым солдатом в мире. Когда я еще только записался в силы Единой обороны, не проходило ни дня без выпуска новостей, воспевавшего очередной ее подвиг. Истории под заголовками «Легендарная коммандо», «Воплощенная Валькирия» и все такое. Я даже слышал, что в Голливуде снимают о ней фильм, но когда он вышел, я уже был в армии и так его и не увидел.

Около половины всех мимиков, убитых во время противостояния, погибли в боях, в которых участвовал ее отряд. Меньше чем за три года они уничтожили больше тварей, чем за двадцать лет все CEO, вместе взятые. Рита была спасителем, спустившимся с небес, чтобы переломить ход этой бесконечной войны, которую мы явно проигрывали.

По крайней мере, так говорили.

Мы все понимали, что она была частью обширной сети пропаганды, а с помощью этого отряда ВСН американцы делали вылазки на чужие территории. На самом же деле мимики наверняка гибли в результате применения секретного оружия или новой стратегии. Шестьдесят процентов солдат были мужчинами. Эта цифра подскакивала до восьмидесяти пяти процентов, если речь шла об операторах Доспеха, проливавших кровь на передовой. После двадцати лет борьбы с врагом, которого мы даже толком не знали, отступая все дальше день за днем, мы, рядовые, вовсе не нуждались в очередном перекачанном герое-спасителе, который сопел, потел и жил с гамбургером вместо мозгов, как и мы. Да, если бы я сидел среди больших шишек в Генштабе, тоже выбрал бы на эту роль женщину.

Где бы ни появлялись спецоперы США, боевой дух тут же взлетал до небес. CEO дошли до самого края пропасти, но теперь наконец начали шаг за шагом отступать от бездны. Закончив войну в Северной Америке, отряд особого назначения двинулся в Европу, оттуда – в Северную Африку. Теперь он добрался и до Японии, где враг уже вплотную подобрался к берегам главного острова Хонсю.

* * *

Американцы называли Риту Стальной Сукой или иногда Королевой-Сукой. Мы же, когда никто не слышал, называли ее Буйной Смертеритой.

Доспех Риты был красным, как заходящее солнце. Она смотрела сверху вниз на лабораторных крыс, которые проводили бессонные ночи, доводя до совершенства полимерную краску, которая наносилась на Доспехи, чтобы сделать их неприметными, и поглощала все известные науке волны, излучаемые радарами. Ее же Доспех был огненно-красным – больше того, он светился. В темноте он отражал даже самые слабые отблески, пламенея кровавым цветом. Была ли она ненормальной? Возможно.

У нее за спиной поговаривали, будто она красила Доспех кровью членов своего отряда. Когда ты вот так выделяешься на поле боя, привлекаешь к себе куда больше вражеского внимания – и огня. Другие говорили, что она не остановится ни перед чем, чтобы ее отряд не потерял репутации, и что однажды даже использовала собственного соратника вместо живого щита. Если у нее в день боя начиналась мигрень, она словно срывалась с цепи и убивала друзей и врагов с одинаковой яростью. И вместе с тем еще ни одна пуля даже не оцарапала ее Доспех. Рита могла войти в любую адскую мясорубку и вернуться невредимой. В общем, про нее ходило множество слухов.

Рядовой солдат располагал немалым запасом свободного времени – и охотно слушал подобные разговоры, а затем пересказывал их другим, кое-что приукрашивая и добавляя. То, что нужно, чтобы чем-то себя занять и не думать о погибших товарищах. Рита была одним из операторов Доспехов, она ела и спала на той же базе, что и я, но вплоть до этого момента я ни разу не видел ее лица. Тот факт, что она получала всевозможные привилегии, мог бы вызвать недовольство, если бы мы догадались задуматься об этом.

Я не мог отвести взгляда от ее волос – они были коротко подстрижены, и сейчас их трепал ветер. В ее чертах были своеобразное изящество и гармония. Ее даже можно было назвать красивой. Тонкий нос. Острый подбородок. Длинная белая шея – в то время как у большинства операторов Доспехов она словно отсутствовала. Но грудь была совершенно плоской, что слабо вязалось с привычным образом белых женщин, изображения которых можно было увидеть на каждой стене в казарме. Мне, правда, до их форм не было особого дела.

При взгляде на Риту хотелось посоветовать человеку, придумавшему прозвище Стальная Сука, проверить голову. Она больше походила на безобидного щеночка, чем на суку. Хотя, наверное, даже в выводке питбулей найдется хотя бы один симпатичный.

Если бы в моем сне корпус красного Доспеха раскрылся и Рита выбралась наружу, я бы от удивления обгадился прямо в койку. Я много раз видел ее лицо и красный Доспех в новостях, но они не давали правдивого представления о ней. Я всегда представлял себе Риту Вратаски высокой и безжалостной тварью, с мускулистым телом и аурой железобетонной уверенности в себе.

И тут наши взгляды встретились.

Я сразу же отвел глаза, но было уже слишком поздно. Она двинулась в мою сторону. Она шла целеустремленно, твердо ставя одну ногу на землю и только затем поднимая другую – безжалостная, непреклонная сила. Но шаги были слишком маленькими, и в результате походка производила впечатление бестолковой и суетливой. По-моему, я раньше вообще не видел, чтобы кто-то так ходил.

«Ну же, не делай этого со мной. Я даже сдвинуться не могу. Не приставай к парню, которому и так достается, проваливай, будь добра! Давай. Иди отсюда!»

Рита остановилась.

Я почувствовал дрожь в мышцах рук. Затем она столь же целеустремленно двинулась прочь. Каким-то чудом она услышала мою мольбу, развернулась на девяносто градусов прямо передо мной и направилась к бригадному генералу, сидевшему под навесом. Резким, небрежным движением отдала честь – недостаточно небрежно, чтобы это выглядело оскорбительно, но и не так четко и бодро, как следовало бы. То, что нужно для Стальной Суки.

Бригадный генерал с сомнением покосился на Риту. Она была сержант-майором. В военной иерархии разница между бригадным генералом и сержант-майором была примерно такой же, как разница между обедом из четырех блюд в понтовом ресторане и шведским столом. Рекруты вроде меня вообще являлись чем-то вроде фастфуда, к которому прилагалась щедрая порция картофеля фри. Но все было не так просто. Как всегда. Рита была солдатом армии США, надеждой и опорой запланированной операции на Котоюси и одним из лучших и самых знаменитых бойцов в мире. Если забыть о званиях, было бы сложно сказать, у кого из них на деле больше власти.

Рита стояла молча. Бригадный генерал заговорил с ней первым.

– Да, сержант?

– Сэр, разрешите присоединиться к тренировке!

Тот же высокий голос, который я слышал во сне, произносивший слова отрывисто и отчетливо.

– У вас завтра операция чрезвычайной важности.

– Как и у них, сэр. Мой отряд незнаком с тренировками такого рода, сэр. Полагаю, мое участие может оказаться важным для обеспечения успешного проведения и выполнения совместной операции, намеченной на завтра.

Генерал не знал, что на это ответить. Особое подразделение Войск специального назначения США, собравшееся у плаца, ответило на это предложение радостными криками и свистом.

– Прошу разрешения на участие в физподготовке, сэр, – произнесла она.

– Разрешение получено.

– Благодарю вас, сэр!

Рита снова коротко приставила руку к голове. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она двинулась между рядами людей, напряженно глядящих в землю.

Она выбрала местечко рядом со мной и приступила к упражнению. Я чувствовал исходящий от ее тела жар, нагревающий прохладный воздух между нами.

Я не шевелился. Рита тоже. Солнце высоко в небе щедро изливало на нас свои лучи, медленно поджаривая кожу. Капля пота медленно стекла по подмышке вниз и упала на землю. Рита тоже медленно покрывалась испариной. Проклятье! Я чувствовал себя курицей, которую засунули в печь вместе с рождественской индейкой!

Губы Риты легонько шевельнулись. Раздался тихий голос, который не услышал бы никто, кроме меня.

– У меня что-то с лицом?

– Что?

– Ты уже давно на меня смотришь.

– Я? Нет.

– Я уж было подумала, что у меня на лбу точка от лазерного прицела.

– Прости. Ничего такого… Там ничего нет.

– А… Ясно.

– Кирия, баран безмозглый! Сохранять позицию! – рявкнул лейтенант.

Я поспешил снова выровнять руку. Рита Вратаски рядом со мной продолжала делать упражнение. На ее лице застыло настолько непроницаемое выражение, словно она ни разу в жизни не испытывала потребности в нормальном человеческом общении.

Физподготовка закончилась через час. Генерал, забыв о мстительности и желчности, вернулся к казармам, не дав дальнейших указаний. Семнадцатая рота провела очень продуктивный вечер перед боем.

Все пошло совершенно не так, как я помнил. Во сне мы с Ритой не встречались взглядами, и она не присоединялась к физподготовке. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но мне показалось, что она сделала это лишь для того, чтобы позлить генерала. Нужно быть Возрожденной Валькирией, чтобы вот так непринужденно вклиниться в тренировку, назначенную в качестве дисциплинарного взыскания, и при этом выйти сухой из воды. А может, она просто шестым чувством что-то уловила или же ей стало интересно, зачем нужны эти странные изометрические отжимания. Возможно, в ней просто проснулось любопытство.

Но одну вещь я уяснил твердо: Рита Вратаски вовсе не была сукой, которой все ее считали.

4

– Ну и как тебе вчерашняя тренировочка? Не так уж серьезно нас погоняли.

– Сам же и ответил.

– С такими рефлексами… У этой девчонки, наверное, по всему ее хрупкому телу стальные пружины. Я это всем нутром чувствовал.

– Если она услышит такое, мало тебе не покажется.

– Комплименты же вроде всем приятны? Я просто сказал, что она чертовски хороша! – Ёнабару сделал неприличное движение бедрами.

Когда кто-то проделывал такое в Доспехе, со стороны это выглядело донельзя забавно. Самый обычный, повседневный жест, за которым скрывалась мощь, способная обрушить дом.

Наш взвод расположился на северном мысе острова Котоюси, ожидая сигнала к началу атаки из засады, Доспехи были переведены в спящий режим.

Перед нами стоял экран примерно полметра высотой, обратная сторона которого проектировала изображение местности. Такие штуки называли активным камуфляжем. Он должен был сделать нас невидимыми для врага, в упор глядящего на нас спереди. С тем же успехом можно было спрятаться за обычной картиной. Местность была до предела разрушена бомбежками, в каком направлении ни взгляни, вид один и тот же – обугленная, обгоревшая пустыня.

Большую часть времени мимики рыскали в пещерах, извилистые ходы которых проходили глубоко под морским дном. Перед нападением на суше мы взорвали несколько противобункерных бомб, которые вошли глубоко в землю и только тогда сработали. Подавитесь! Каждая из этих малышек стоила больше, чем я мог бы заработать за всю свою жизнь. Но мимики каким-то непостижимым образом сумели избежать последствий взрывов. Уже одно это невольно заставляло задуматься, не получают ли они заранее копии наших планов. На бумаге у нас было превосходство в воздухе, но в конечном счете мы все равно вели затяжную войну на суше.

Поскольку наш взвод участвовал в организации засады, у нас не было крупнокалиберных пушек – массивных орудий, каждое из которых было размером с полностью укомплектованную машину. Нам выдали двадцатимиллиметровые винтовки, гранаты с топливно-воздушной смесью, молоты-пробойники и противотанковые гранатометы с тремя зарядами на каждого. Командовал взводом Феррел, поэтому все наши коммы были подключены к нему. Я бросил взгляд на лицевой дисплей. Двадцать восемь градусов по Цельсию. Давление – семьсот шестьдесят восемь миллиметров ртутного столба. Основная ударная группа должна вот-вот двинуться вперед.

Прошлым вечером, после часа физподготовки, который, казалось, тянулся целую вечность, я решил сходить на вечеринку. Во сне я этого не делал, но книгу перечитывать что-то не хотелось. Однако, несмотря на это, сцена, в которой я помогал Ёнабару добраться до койки, когда он, шатаясь, ввалился в казарму, осталась без изменений.

По взводу прошел слух, что подружка Ёнабару тоже была оператором Доспеха. За исключением отряда ВСН США, мужчины и женщины сражались в разных боевых формированиях, поэтому мы все равно не встретились бы с ней в бою.

– Если… Я тут вдруг подумал: если кого-то из вас убьют… – осторожно произнес я.

– Мне будет очень плохо.

– И вы все равно встречаетесь.

– Рай – это тебе не швейцарский банк. Туда не протащишь наворованные деньги, не положишь на тайный счет и не получишь откат. Поэтому надо успеть сделать как можно больше, перед тем как пойти в бой. Это первое правило солдата.

– Да, наверное.

– Вот что я скажу: тебе надо тоже подцепить какую-нибудь девицу. Лови момент, брат.

– Было бы что ловить.

– А как насчет Буйной Смертериты? Вы же разговаривали о чем-то во время тренировки? Ты бы не отказался с ней замутить, а?

– Даже не начинай.

– Славная крошка – уверен, она как дикая росомаха. Чем девушка меньше, тем лучше трахается, знаешь ли.

– Проявляй уважение.

– Секс и уважение никак не связаны. От последнего крестьянина до его величества генерала, все поголовно хотят оказаться у бабы между ног. Говорю тебе, именно так мы смогли эволюционировать…

– Да заткнись ты уже! – бросил я.

– Разве можно так разговаривать со мной перед сержантом? Ты ранишь меня в самое сердце. У меня очень чуткая душа. Я просто несу всякий бред, чтобы не думать о серьезных вещах. Точно так же, как все остальные.

– Он прав, – подтвердил кто-то по комму.

– А мое мнение кому-нибудь интересно?

У меня возникло такое чувство, словно каждый боец во взводе только и ждал предлога, чтобы вмешаться. Все заговорили разом.

– Отдаю голос за Ёнабару.

– Я настроил комм так, чтобы твои шуточки отфильтровывались, так что побереги дыхание.

– Похоже, Кирии придется тренироваться куда эффективнее, а то подначки Ёнабару задевают его легче легкого.

– Сэр! По-моему, мне нужно перезагрузить костюм! Не хочу, чтобы он засбоил во время сражения!

– Я бы убил сейчас за сигарету… Наверное, оставил их в другом Доспехе…

– Ты же вроде бросил курить?

– Эй, потише вы! Я поспать пытаюсь!

И дальше в таком же духе. Пустая болтовня по связи через коммы, словно мы оказались в обычном интернет-чате. Феррелу оставалось только вздыхать и качать головой, скрытой шлемом Доспеха.

Когда ты так нервничаешь, что готов сгрызть все ногти, размышления о том, что приносит тебе радость, помогают немного снять стресс. Этому нас тоже учили на тренировках. Конечно, когда вместе собирается вот такое стадо самцов, говорить и думать они могут только об одном – о сексе. Я мог бы рассказать лишь об одной девушке – милой, хрупкой библиотекарше, чье лицо уже толком и не помнил. Кто знает, что она сейчас делает. Прошло полгода с тех пор, как она вышла замуж. Наверняка уже беременна. Я ушел в армию сразу после окончания школы, когда она разбила мне сердце. Мне кажется, две эти вещи не связаны. Но как знать?

Я пошел служить, думая, что смогу хоть немного изменить к лучшему этот паршивый мир, рискуя своей жизнью в бою, а там – посмотрим, какие карты сдала мне судьба. Каким же я был тогда зеленым юнцом… Сейчас я стал, пожалуй, цвета зеленого чая, а тогда был вообще как лайм. Но, как выяснилось, моя жизнь не стоит даже одной из этих дорогущих бомб, а в тех картах, которые мне сдала судьба, нет ни смысла, ни цели.

– Это кошмар какой-то! Раз уж мы не роем окопы, почему нельзя хотя бы присесть?

– И в окопах особо не спрячешься.

– Толку с этого активного камуфляжа – ноль. Кто сказал, что зрение у этих тварей такое же, как у нас? Вертолеты они вроде как тоже видеть не должны, но почему-то сбивают их запросто, как мишени в тире! А их в Окинаве ведь не за два дня сделали…

– Если столкнемся с врагами, непременно предложу им проверить зрение.

– И все равно окоп – лучшее изобретение человечества. Все бы отдал за хорошую траншею…

– Можешь хоть весь периметр траншеями окопать, когда вернемся. По моему приказу.

– Так же вроде над пленными издеваются?

– Отдам свою пенсию тому, кто изобретет способ пристегнуть… Вот черт, началось! Не наложите в штаны, парни! – крикнул Феррел.

Воздух наполнился грохотом боя. Я чувствовал, как дрожит земля от взрывов далеких снарядов.

Я стал наблюдать за Ёнабару. После того, что произошло на тренировке, мне стало казаться, что, возможно, мой сон все-таки был обычным кошмаром… Но в любом случае, если Ёнабару умрет рядом со мной в начале боя, я никогда не прощу себе этого. Я еще раз прокрутил события сна в голове. По моим прикидкам, копье прилетело с северо-востока, пробило камуфляжный экран, оставив от него обгоревшие ошметки, примерно через минуту после начала боя.

Я напрягся всем телом, готовый к удару, который мог последовать в любой момент.

У меня дрожали руки. Отчаянно зачесалась поясница. Складка на форме под Доспехом неприятно врезалась в бок.

Чего они ждут?

Ёнабару не погиб во время первого залпа.

Копье, которое должно было убить его, устремилось ко мне. Я бы не успел даже сдвинуться с места. Никогда не забуду эту картину: вражеское копье летит прямо на меня.

5

Дешевая книжка, которую я читал, лежала возле подушки.

Это был детектив про американского сыщика, который считался кем-то вроде эксперта по Востоку. Я заложил указательным пальцем страницу со сценой, в которой все основные действующие лица встречаются за ужином в японском ресторане в Нью-Йорке.

Не поднимаясь, осторожно оглядел казарму. Ничего не изменилось. У девицы в купальнике с плаката по-прежнему была голова премьер-министра. Радио с давно отказавшими басами скрипело старую песню с верхней койки; давным-давно почивший с миром певец советовал не плакать об утраченной любви. Я подождал немного и, убедившись, что диджей начал зачитывать прогноз погоды чирикающим, чуть хрипловатым голосом, сел в койке.

Затем повернулся и спустил ноги на пол.

Я изо всех сил ущипнул себя за руку. Кожа начала багроветь. Больно было – просто жуть. На глазах выступили слезы.

– Кэйдзи, подпиши-ка. – Ёнабару перегнулся через бортик верхней койки.

– …

– Ты чего? Еще не проснулся?

– Да нет. Тебе моя подпись нужна? Давай поставлю…

Ёнабару снова скрылся из вида.

– Можно я задам тебе странный вопрос?

– Что еще? Мне просто нужно, чтобы ты поставил подпись там, где линия из точек. – Его голос звучал глуховато через раму койки. – Больше писать ничего не нужно, и не надо рисовать на обороте лейтенанта или еще чего…

– А зачем мне это делать?

– Не знаю. Но я в первый раз именно так и поступил.

– Не сравнивай… ладно, забудь об этом. Я вот что спросить хотел. Наступление будет завтра, да?

– Так точно. Такие планы обычно в последний момент не меняют.

– А ты никогда не слышал о том, чтобы человек переживал один и тот же день раз за разом?

Ёнабару ответил не сразу.

– Ты точно проснулся? День, который был до сегодняшнего, – вчера. День, который будет после него, – завтра. Если бы этот порядок в мире не соблюдался, у нас не было бы ни Рождества, ни Дня святого Валентина. И тогда – кранты. А может, и нет.

– Да. Точно.

– Слушай. Ничего серьезного в завтрашней операции не будет.

– Да, конечно.

– Если будешь слишком трястись, спечешься – лишишься остатков мозгов еще до того, как враг попробует их тебе вынести.

Я тупо уставился на алюминиевые трубки, из которых была сделана рама койки.

Когда я был маленьким, война с мимиками уже началась. Вместо ковбоев и индейцев или копов и грабителей мы сражались с пришельцами, вооруженные игрушечными пистолетиками, стрелявшими пластиковыми пульками с помощью пружинки. Когда в тебя попадали, кожу немного жгло, и только. Даже при выстреле в упор серьезной боли не было. Я всегда играл роль героя, который погибал ради других. Я храбро выскакивал вперед на линию огня, закрывая своим телом товарищей от града пуль. После каждого попадания легонько подскакивал, старательно изображая страдания. У меня здорово получалось. Вдохновленные смертью героя, его товарищи храбро бросались в контратаку. Он благородно жертвовал собой ради спасения человечества. Естественно, объявлялась победа, и все те, кто играл за пришельцев, возвращались на сторону людей и присоединялись к празднованиям. Игру интереснее этой мы и представить себе не могли.

Притворяться, что ты герой, павший в бою, – это одно. Геройски погибнуть на настоящей войне – совсем другое. Став старше, я наконец понял разницу и знал, что не хочу умереть. Даже во сне.

От некоторых кошмаров невозможно избавиться, как и сколько раз ни пытайся. Я затерялся в кошмаре, и как ни старался выбраться, все равно оставался в ловушке. До меня дошло, что я угодил в петлю, из которой не смогу вырваться, и это было хуже всего. Я отчаянно пытался подавить панику.

Неужели это действительно происходит со мной?

Тот день, который я пережил уже дважды, начинался снова. Или, может, это и в самом деле обычный кошмар? В этом случае он и будет развиваться по тому сценарию, который я запомнил. Ведь все происходит только у меня в голове. Почему нет?

Нелепость какая! Я ударил кулаком по матрасу.

Приснился ли мне острый черный наконечник, летящий прямо в меня? Было ли копье, раздробившее нагрудную пластину и пробившее грудь, лишь плодом моего воображения? Действительно ли я просто выдумал море крови и то, как выкашливал куски собственных легких?

* * *

Давайте я расскажу о том, что происходит, когда у тебя больше нет легких. Ты тонешь. Не в воде, а в воздухе. Хватай его ртом сколько хочешь. Разорванные легкие не могут подавать кислород, необходимый твоему телу, в кровеносную систему. Вокруг тебя друзья машинально, не задумываясь, вдыхают и выдыхают, а ты один тонешь в море воздуха. Я не знал этого, пока не испытал сам. Даже не слышал о чем-то подобном. Значит, не мог этого придумать. Все произошло на самом деле.

Не имело значения, расскажу я о произошедшем кому-то или нет, поверит ли мне кто-нибудь, правда останется правдой. Ощущения, навсегда врезавшиеся мне в память, служили тому доказательством. Боль, молнией проносящаяся по телу, ноги, которые тяжелеют так, словно их набили песком, ужас, такой сильный, что не выдерживает сердце, – это нельзя придумать, это нельзя увидеть во сне. Не знаю, как такое возможно, но я был убит. Дважды. В этом сомневаться не приходится.

Я был не против выслушать историю Ёнабару, которую уже слышал раньше. Да я сделаю это десять, сто раз, чем больше, тем лучше. Наш обычный распорядок дня был забит одной и той же ерундой, повторяющейся день ото дня. Но снова пойти в бой? Нет, спасибо.

Если я останусь на базе, меня убьют. Умру я до или после Ёнабару, особого значения не имеет. Я не смогу пережить этот бой. Нужно убираться отсюда. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

Даже у святых терпение не безгранично, а я вовсе не святой. Я никогда не был одним из тех, кто слепо верит в Бога, Будду и тому подобную чушь, но если кто-то там, наверху, вдруг решил дать мне третий шанс, лучше им не разбрасываться. Если я так и буду сидеть здесь, тупо пялясь на верхнюю койку, то закончу свой путь в черном мешке. Если не хочу умереть, надо пошевеливаться и убираться отсюда. Сделай, а думать будешь потом. Как учили на тренировках.

Если сегодня повторится то же, что было вчера, то с минуты на минуту заявится Феррел. Когда он пришел в первый раз, я сидел на толчке, во второй – болтал с Ёнабару. Затем мы отправимся на эту дурацкую физподготовку и вернемся вымотанными до предела. Я стал усиленно размышлять. Парни из семнадцатой роты будут на тренировке. Мало того, все остальные солдаты на базе, у кого есть свободное время, заявятся на плац, чтобы поглазеть и позлорадствовать. О лучшей возможности выбраться с базы нельзя и мечтать. Учитывая, каким усталым я вернусь с тренировки, другого шанса мне может не представиться.

Если я получу травму, возможно, все получится. Никто ведь не отправит раненого солдата на физподготовку. Повреждение должно быть достаточно серьезным, чтобы помочь мне избежать тренировки, но не настолько серьезным, чтобы уложить меня в постель. Из порезов на голове, даже неглубоких, кровь хлещет, как из недорезанной свиньи. Это первое, чему нас научили на курсах оказания первой помощи. Я подумал тогда: какой толк будет от первой помощи? Да какую вообще помощь можно оказать человеку, которому копье мимиков снесло голову? Но, похоже, придется признать: мы не ведаем, когда пригодятся полученные знания. Только действовать нужно было быстро.

Ах ты ж черт! Мне предстояло заново прожить целый день и при этом времени не хватало катастрофически. Наш тупоголовый сержант уже идет сюда. Шевелись! Шевелись!

– Чего ты там расшумелся? – небрежно поинтересовался Ёнабару.

– Выйду на минутку.

– Выйдешь? Эй! Мне же нужна твоя подпись!

Я соскочил с койки, даже не удосужившись завязать шнурки. Шлепая ботинками по бетону, я так спешил, что чуть не врезался в стену, на которой висел постер с красоткой в купальнике. А потом пронесся мимо парня, который валялся на своей койке с порножурналом.

У меня не было четкой цели. Первостепенная задача – ни в коем случае не наткнуться на Феррела. Нужно было убраться подальше, пораниться вдали от посторонних глаз и заявиться в казарму в крови примерно в тот момент, когда Ёнабару и сержант будут заканчивать разговор. Для плана, состряпанного на бегу, мой замысел был не так уж плох.

Вот дерьмо… надо было прихватить боевой нож, который лежал у меня под подушкой. В схватке с мимиком от него было бы мало толку, но вот открыть консервную банку, разрезать дерево или ткань – запросто; ни один уважающий себя солдат не обойдется без такого оружия. Я резался этим ножом на тренировках тысячу раз. Поранить им голову было бы легче легкого.

Я выбрался из казармы, но мне еще нужно было уйти как можно дальше от Генерального штаба. Поворачивая за угол здания, я наконец позволил себе немного сбавить темп.

Там была женщина. Как не вовремя!

Она с пыхтением толкала перед собой телегу, нагруженную картошкой. Я знал эту женщину – Рейчел Кирасаги, вольнонаемная, работает в столовой номер два. Белоснежный платок, сложенный в косынку, покрывал волнистые черные волосы. У нее была здоровая, загорелая кожа. Довольно большая грудь и узкая талия. Из трех категорий женщин, которыми может похвастать человечество, – хорошенькие, невзрачные и гориллы, с которыми можно сделать только одно, то есть отправить их в армию, – я бы не моргнув глазом отнес ее к первой.

Война длилась уже больше двадцати лет, и банально не хватало денег на то, чтобы набирать вспомогательный персонал из числа государственных служащих. Даже на прифронтовой базе руководство старалось как можно больше рабочих мест отдать гражданским. «Дайет» уже вовсю обсуждали возможность передать транспортировку военной техники за пределами зон боевых действий частному сектору. Люди шутили, что наши власти скоро и ведение войны спихнут на гражданских, а сами умоют руки.

Говорили, что Рейчел скорее была диетологом, чем поваром. Я узнал ее только потому, что Ёбанару волочился за ней, пока не нашел себе нынешнюю подружку. По всей видимости, девушке не нравились слишком настойчивые парни, что автоматически вычеркивало Ёнабару из числа возможных кандидатов.

Я ухмыльнулся этой мысли, и тут на меня обрушилась гора картошки. Я отчаянно пытался сохранить равновесие, выставив назад правую ногу, но наступил на одну из картофелин и сел на задницу. Овощи градом посыпались на меня, ударяя по лицу, словно молотил боксер-новичок, мечтающий стать чемпионом мира в тяжелом весе. Металлическая тележка нанесла последний удар – справа, прямо в висок.

Я рухнул на землю с грохотом, который сделал бы честь топливно-воздушной бомбе. Прошло немало времени, прежде чем я смог хотя бы нормально вдохнуть.

– Вы в порядке?

Я застонал. По крайней мере, Рейчел не досталось от картошки…

– Вро… вроде бы.

– Простите, пожалуйста. Я толком не вижу, куда иду, когда толкаю эту штуку.

– Нет, вы здесь ни при чем. Я выскочил на дорогу прямо перед вами.

– Скажите, а мы раньше не встречались? – Рейчел устремила на жалкого, погребенного под горой картошки меня взгляд зеленых глаз.

По моему лицу расплылась глупая улыбка.

– Похоже, мы снова столкнулись друг с другом…

– Так и знала! Ты – тот новый рекрут из семнадцатой!

– Да. Прости, что так вышло, – произнес я. С живота скатилась картофелина.

Уперев один кулачок в бок, Рейчел изучила нанесенный мной ущерб. Ее тонкие брови слегка нахмурились, выдавая беспокойство.

– Даже если бы ты специально стал ее раскидывать, то не добился бы такого эффекта.

– Извини.

– Никто не виноват в том, что картофелины такие круглые. – Рейчел слегка выгнула спину, заодно выставив грудь вперед. Не обратить на нее внимания было невозможно.

– Наверное.

– Ты когда-нибудь видел такую большую, круглую картошку?

Не видел. В том числе и среди той, что сейчас валялась на земле.

– Наверное, на то, чтобы с ними совладать, много времени не уйдет – с твоей помощью…

– Нет. То есть да…

– Так да – или нет?

Время шло. Если я не уберусь отсюда сейчас же, то завтра буду мертв. У меня не было времени медлить, пытаясь совладать с картошкой – или даже с кое-чем другим, большим и круглым. Но появился новый фактор, который было нельзя игнорировать, – притяжение, которое я чувствовал к этой девушке с того дня, как впервые ее увидел, то есть сразу после того, как прибыл на базу.

Я сидел на земле, медля, притворяясь, будто мне очень больно.

Я как раз собирался ответить на ее вопрос, когда у меня за спиной раздались размеренные, четкие шаги.

– Что ты тут делаешь? – донесся до нас сердитый голос, похожий на рычание гончей, выскочившей из врат Ада. Феррел.

Он появился из-за угла казармы и теперь неодобрительно разглядывал рассыпавшуюся по забетонированной дороге картошку.

– Я… я толкала тележку и…

– Кирия, это ты устроил?

– Да, сэр! – Я кое-как поднялся на ноги. Тут же закружилась голова. Сержант на мгновение закатил глаза, а затем устремил взгляд на меня.

– Сэр?

– Ты ранен. Дай-ка взглянуть…

– Пустяки, сэр. Все в порядке.

Феррел шагнул ближе и прикоснулся к моему виску.

Острая боль пронзила голову. Его мясистые, толстые пальцы открыли рану. Теплая кровь хлынула из рассеченного виска, словно подчиняясь ритму неслышной песни невидимой рок-группы. Ручеек лениво сбежал по крылу носа, коснулся уголка губ, на миг повис на кончике подбородка и, наконец, тягучими каплями устремился вниз. Кап-кап-кап. На бетоне расцвела алая роза из свежей крови. Резкий запах железа ударил в ноздри. Рейчел охнула.

– Хм… Рана совсем чистая. Как ты ее получил?

– Моя тележка перевернулась, – робко отозвалась Рейчел. – Мне очень жаль.

– Все так и было?

– Вообще-то это я виноват, столкнулся с ней. Но в остальном – да, примерно так.

– Ясно. Рана не такая серьезная, как кажется. С тобой все будет в порядке, – произнес Феррел, шутливо шлепнув меня по затылку. Из пореза на виске брызнула кровь, усеяв рубашку пятнами. Оставив меня стоять на месте, сержант завернул за угол казармы и заорал так громко, что распугал цикад, сидевших на стенах: – Ёнабару! Живо иди сюда!

– Что, нужно исполнить солдатский долг? Я готов… А… Доброе утро, Рейчел. Сержант, я вижу, в армии начался очередной славный денек? Да еще какой славный – бетон поднатужился, и на нем выросла картошка?

– Заткни фонтан и позови людей, пусть все соберут.

– Кто, я?

– Ну, он-то явно ничего собирать не будет! – бросил Феррел, кивнув в мою сторону.

Ёнабару уставился на меня:

– Друг, чем это тебя так приложило? У тебя такой вид, словно ты вышел на ринг с огромным ирландцем весом под сто кило. – Повернувшись к сержанту, он сказал: – Постойте, так, значит, это Кэйдзи картошку рассыпал? – И снова ко мне: – Отлично ты начал день, испортил другим хорошее утро!

– В чем дело? Ты разве не хочешь помочь?

– Как можно?! Ради вас я готов собирать все что угодно! Картофель, тыкву, мины…

– Достаточно. В этой пародии на нормальный взвод есть хоть один человек, который думает головой, а не задницей?

– Обижаете, сержант! Вот увидите, я приведу сюда самых трудолюбивых парней из семнадцатой роты!

– Кирия! Чего ты стоишь, как пугало? Топай в лазарет! Сегодня ты освобождаешься от физподготовки.

– Физподготовки? Какой еще физподготовки? Кто отдал приказ?

– Я. Кто-то конкретно вляпался, прямо-таки по колено, прямиком в свиной навоз. Может, вы тут и ни при чем… Но в 9:00 объявляется сбор в учебнополевой зоне номер один в снаряжении четвертого уровня – на физподготовку.

– Вы что, шутите?! Мы завтра идем в бой, а вы нас отправляете на физподготовку?!

– Это приказ, капрал.

– Сбор на плацу номер один в девять ровно в снаряжении четвертого уровня, есть, сэр! Но, сержант, один вопрос. Мы воруем спиртное уже много лет. Так зачем теперь нас за это наказывать?

– Вы действительно хотите это знать? – Феррел закатил глаза.

Решив, что ни к чему присутствовать при разговоре, который мне уже довелось слышать раньше, я поспешил удрать в лазарет.

6

Я стоял у ворот, отделявших базу от внешнего мира. Охранник, проверявший мое удостоверение, с сомнением посмотрел на меня, приподняв брови.

Благодаря визиту спецотряда из США на базе был введен усиленный режим охраны. Хотя в основном за безопасность по-прежнему отвечали японские войска, соотношение сил с Америкой не давало нам права вмешиваться в вопросы, подпадающие под юрисдикцию Штатов. К счастью, американские сотрудники безопасности интересовались только своими бойцами.

Без отпускного билета, подписанного командиром части, Кэйдзи Кирия с базы бы не ушел. Но американцы могли приходить и уходить, как им заблагорассудится, всего-то требовалось удостоверением махнуть. Все мы пользовались одними и теми же воротами, так что если бы мне повезло попасть на американского охранника, он вполне мог меня выпустить, не задавая вопросов. Эти ребята заботились только об одном – не допустить кого попало к своему драгоценному отряду особого назначения. Рекрут, пытающийся удрать в самоволку, вряд ли привлек бы их внимание.

Охраннику, похоже, не доводилось видеть раньше японские удостоверения, он очень долго всматривался в мой документ. Автоматическая система, проверяющая пропуска, только регистрировала имена проходящих через ворота. Нет причин паниковать. С чего бы им внезапно поменять систему за день до атаки? Мышцы живота напряглись. Охранник переводил взгляд с карточки на меня, сравнивая нечеткую фотографию с моим лицом.

Порез на виске горел. Хирург, занимавшийся мной в лазарете, наложил три шва, даже не дав мне обезболивающее, не говоря уже про анестезию. И теперь боль от раны волнами расходилась по всему телу. Кости в колене поскрипывали.

Я был безоружен. Мне отчаянно не хватало ножа, который остался уютно лежать под подушкой. Будь он у меня с собой, можно было бы скрутить парня, скажем, одиночным Нельсоном и… Но нет, такие мысли делу явно не помогут. Я потянулся. Нужно сохранять спокойствие. Если будет смотреть на тебя – уставься на него в ответ.

С трудом подавив зевок, охранник нажал кнопку, отвечающую за ворота. Со скрипом и скрежетом передо мной открылся путь к свободе.

Я медленно оглянулся, проходя мимо желтого шлагбаума. Там, вдали, был плац. Морской бриз, тяжелый, пахнущий океаном, долетел через огромное поле к воротам. По другую сторону забора крохотные солдаты, с такого расстояния похожие на муравьев, выполняли приседания. С этими парнями я каждый день ел и тренировался. Они были моими друзьями в семнадцатой. Я подавил внезапно пробудившуюся в душе ностальгию. И пошел дальше, не торопясь, против наполненного влагой ветра. Я твердил себе: «Иди спокойно до тех пор, пока не скроешься из вида. Не беги. Еще немного. Сверни за угол…» И я наконец перешел на бег.

Начав бежать, я уже не останавливался.

От базы до Татеямы, ближайшего увеселительного округа, было пятнадцать километров. Даже если бы я двинулся кружным путем, он составил бы максимум километров двадцать. Зато там можно будет достать другую одежду и раздобыть необходимые припасы. Мне нельзя было рисковать, покупая билеты на поезд или голосуя у шоссе, но как только я доберусь до Тибы, все будет в шоколаде. Ни армия, ни полиция не суют нос в тамошние подземные торговые центры, превратившиеся в форменные трущобы.

До сбора взвода, назначенного на 18:30, оставалось около восьми часов. Скорее всего, тогда и обнаружится, что я ушел в самоволку. Я не знал, отправят ли за мной машины или вертолеты, но к наступлению темноты в любом случае собирался затеряться в толпе. Я помнил курс подготовки, который мы проходили у подножия горы Фудзи. Марши по шестьдесят километров, в полном обмундировании. Пересечь полуостров Босо за полдня будет несложно. К началу завтрашнего сражения я уже оставлю далеко позади и повторяющиеся дни, и жестокие смерти, которыми они заканчиваются.

Солнце стояло высоко в небе, омывая меня слепящим светом. Через каждые сто метров вдоль набережной располагались пулеметы калибра пятьдесят семь миллиметров, накрытые белым брезентом. Красно-коричневые полосы ржавчины испещрили древние стальные подставки. Пулеметы были установлены вдоль всей линии побережья, когда мимики добрались до материка.

Впервые увидев эти пушки в детстве, я подумал, что ничего круче и представить нельзя. Черная лакировка и надежная сталь вселяли в меня ничем не объяснимое чувство защищенности. Но теперь, побывав в настоящем бою, я знал с холодной уверенностью, что такими орудиями нападение мимиков ни за что не отбить. Эти пушки двигались как динозавры – каковыми они в общем-то и являлись. Из таких по мимику не попасть. Какая ирония!

А ведь до сих пор к ним были приписаны бригады, обязанные раз в неделю инспектировать их состояние. Бюрократия обожает напрасные расходы.

Возможно, человечество проиграет.

Эта мысль пришла мне в голову невесть с чего, но я уже не смог от нее избавиться.

* * *

Когда я рассказал родителям о том, что собираюсь в армию, они захотели, чтобы я пошел в Береговую охрану. Говорили, что так у меня будет возможность сражаться не идя на войну. Что я буду выполнять жизненно важную миссию, защищая города, в которых живут и работают люди.

Но я хотел сражаться с мимиками вовсе не для того, чтобы спасти человечество. Я уже насмотрелся на такое в кино. Я мог бы копаться в себе до тех пор, пока тело не рассыпалось бы в прах, и все равно не нашел бы даже проблеска желания совершить великие подвиги вроде спасения рода человеческого. Вместо этого я обнаружил проволочную головоломку, которую не решить, сколько ни старайся. Кое-что, скрывающееся в глубине под грудой ее составных частей, отказывалось вставать на свое место. Это меня разозлило.

Я был слабым. Я даже не смог заставить любимую женщину – библиотекаршу – взглянуть мне в глаза. Я думал, неодолимое течение войны все изменит, выкует из меня существо, которое наконец обретет смысл и свободу действий. Возможно, я заставил себя поверить, что на поле боя отыщу последний фрагмент головоломки, без которого нельзя понять, кто такой Кэйдзи Кирия. Но я никогда не хотел стать героем, которого почитают и любят миллионы. Ни разу, ни секунды. Если бы я смог убедить немногочисленных друзей в своих способностях что-то изменить в этом мире, оставить свой след, каким бы легким он ни был, для меня этого было бы достаточно.

И вот куда это желание меня привело.

Что со мной сделали полгода тренировок? Я приобрел кое-какие навыки, совершенно бесполезные в настоящем бою, и шесть кубиков пресса. Но при этом остался таким же слабаком, а мир не стал лучше ни на йоту. «Мама, папа, простите меня, – попросил я про себя. – У меня ушло столько времени на осознание очевидного. Ирония судьбы в том, что мне пришлось сбежать из армии, чтобы наконец все понять».

* * *

Пляж был совершенно пуст. Береговая охрана здорово потрудилась в минувшие полгода, эвакуируя всех из этой зоны.

Я бежал около часа и наконец остановился на краю волнореза. Я оставил позади примерно восемь километров и уже был на полпути в Татеяму. Моя светлая рубашка песочного цвета потемнела от пота. Тонкая ткань, которой я обвязал голову, постепенно разматывалась. Приятный бриз с моря – такой прохладный и бодрящий после жаркого ветра, гулявшего по территории базы, – ласкал затылок. Если бы не пулеметы, похожие на декорации из древнего аниме, передо мной была бы идиллическая картина тропического курорта.

Берег был усеян оболочками и корпусами пиротехнических ракет – дешевых, из тех, которые связывают вместе и запускают с помощью пластмассовой трубки. Надо быть законченным психом, чтобы устраивать фейерверки так близко к военной базе. Видно, их оставил какой-то голодающий мерзавец, пытавшийся предупредить мимиков о нападении с полуострова Босо. У нас хватало активистов, кричащих «Нет войне!», убежденных в том, что мимики – разумные существа; они упорно пытались наладить с ними связь. Правда, демократия – отличная штука?

Благодаря глобальному потеплению вся эта песчаная полоса сейчас находилась ниже уровня моря. Скоро начнется прилив. К наступлению ночи море поглотит эти чертовы останки пиротехники, и никто даже не вспомнит о них. Никто ничего не узнает. Я изо всех сил пнул одну из оплавившихся металлических трубок.

– Кто это тут у нас? Солдат?

Я развернулся.

Мне уже давно не доводилось слышать японскую речь. Я до такой степени погрузился в размышления, что даже не заметил, как кто-то подошел ко мне сзади.

Их было двое. Пожилой мужчина и маленькая девочка стояли на вершине насыпи. Сморщенная кожа старика казалась сухой и насквозь просоленной, особенно в такой солнечный день. В левой руке он сжимал металлическое копье со странным наконечником, расходившимся на три острия, словно взятого прямиком из сказки. Интересно, зачем ему трезубец? Девочка – по ее виду я предположил, что она, наверное, уже ходит в начальную школу, – крепко держалась за его правую руку. Выглядывая из-за бедра мужчины, она без всякого страха и смущения смотрела на меня из-под полей соломенной шляпы. Личико под шляпой было светлым, а значит, девочка вряд ли много времени проводила под солнцем.

– Ваше лицо мне незнакомо.

– Я с базы на Цветочной дороге. – Проклятье! Думать надо, прежде чем говорить!

– А…

– А что вас сюда привело?

– В море есть рыба, надо ловить. Вся семья съехала в Токио.

– А где Береговая охрана?

– Как услышали про то, что на Окинаве случилось страшное, охранники сразу же собрались и ушли. Если армия позаботится о квакунах, нам станет легче дышать, это уж точно.

– Да.

Похоже, квакунами местные называли мимиков. Обычным людям редко доводилось увидеть такую тварь собственными глазами. Везунчикам удавалось углядеть разлагающийся труп, прибитый к берегу, а может, порой мимики попадались им в сети и погибали… Электропроводящий песок быстро вымывался морской водой, и оставался только пустой корпус. Вот почему многие считали, что мимики – какой-то подвид амфибий, который сбрасывает шкуру.

Я понимал процентов семьдесят из того, что говорил старик, но этого мне хватило, чтобы узнать главное: Береговая охрана покинула этот регион. Наше поражение на Окинаве, похоже, было куда более серьезным, чем я думал. Настолько серьезным, что наши союзные войска были отозваны с железнодорожной линии Утибо. Всех перенаправили в крупные города и важные промышленные зоны.

Старик улыбался и кивал. Девочка наблюдала за ним круглыми, как блюдечки, глазами. Похоже, для нее это зрелище было непривычным. Старик явно возлагал большие надежды на войска сил Единой обороны, расквартированные на базе «Цветочная дорога». Не то чтобы я подписывался защищать его или кого бы то ни было. Но мне все равно стало не по себе.

– А сигарет не найдется, сынок? После ухода военных тут такого и не сыщешь…

– Извините, не курю.

Старик перевел взгляд на море.

В бронепехоте было не так много солдат, которые испытывали пристрастие к никотину. Возможно, потому, что во время боя дымить было невозможно, а в эти минуты желание закурить становилось бы почти непреодолимым.

Я молча стоял рядом. Не хотелось говорить или делать глупости. Главное – не показать, что я дезертир. Дезертиров расстреливали. Сбежать от мимиков и погибнуть от рук своих солдат было бы не слишком умно.

Девочка дернула старика за руку.

– Она быстро устает. Но глаз зоркий, это правда. Родилась бы мальчишкой – стала бы отличным рыбаком.

– Да.

– Еще кое-что скажу – и пойду. Я раньше такого не видел. Выскочил из дома, со всех ног примчался сюда, а тут вы стоите. Что скажете вот об этом? Может, тут квакуны постарались? – Он поднял руку, указывая на море.

Я проследил взглядом в том направлении. Вода стала зеленой. Не изумрудно-зеленой, как бывает близ берегов островов на юге Тихого океана, но мутной, темно-зеленой, пенистой, словно к берегу подъехал огромный танкер, нагруженный мороженым со вкусом зеленого чая, и вылил растаявшее содержимое в воду. Мертвая рыба покачивалась на волнах, ярко блестя серебром.

Я узнал эту зеленую муть. Я видел ее на экранах во время подготовки и обучения. Мимики ели землю, как и дождевые черви. Однако почва, которую они пропускали через свои тела, выделялась в виде вещества, токсичного для любых других форм жизни. Земля, которой кормились мимики, умирала и превращалась в пустыню. Моря становились молочно-зеленого цвета.

– Я такого прилива раньше не видывал.

Высокий визг вспорол воздух. У меня зазвенело в голове при этом хорошо знакомом звуке.

Голова старика с по-прежнему нахмуренными бровями полетела прочь, очертив в небе дугу. Ошметки раздробленной челюсти и шеи оросили соломенную шляпку девочки ярко-красным. Она не поняла, что произошло. Копье вылетает из тела мимика со скоростью двенадцать метров в секунду. Старику снесло голову до того, как до нас успел добраться звук, свидетельствующий о выпуске копья. Девочка медленно подняла голову.

Второй снаряд вспорол воздух. Прежде чем взгляд ее больших темных глаз успел упасть на погибшего деда, копье прошило ее насквозь. В этом убийстве не было ни милосердия, ни злости.

Ее тельце за секунды сгорело дотла.

От взрывной волны безголовый труп покачнулся. Половина тела была залита алым. Соломенная шляпа все еще крутилась в воздухе. Мое тело отпрянуло само по себе. Сознательно я не смог бы и шевельнуться.

У кромки воды стоял раздутый труп лягушки.

Этот берег входил в оборонительный рубеж CEO. Я не слышал никаких докладов о потопленных патрульных лодках. База на передовой жила своей жизнью. Тут не могло быть никаких мимиков. Но это заявление непременно оспорили бы два тела, лежащие рядом со мной, – если бы могли. Но эти люди были мертвы, они погибли на моих глазах. А я, их последняя надежда на спасение, покинул единственное боевое подразделение в этом регионе, способное хотя бы задержать вторжение.

Я был безоружен. Мой нож, винтовка, Доспех – все это было на базе. Час назад миновав ворота, я оставил позади единственную надежду на защиту. До ближайшего пятидесятимиллиметрового пулемета тридцать метров. Можно попробовать добежать. Я умел стрелять из таких, но мне не хватит времени на все. Нужно было убрать брезент. Вставить карточку в слот, ввести пароль, подать патронную ленту, снять с предохранителя замки – иначе я попросту не поверну пулемет, а значит, не смогу прицелиться, – занять место стрелка, дернуть проржавевшую рукоятку… К черту все. Огонь, засранец! Огонь!

Я знал, на что способен мимик. Он весит в несколько раз больше, чем полностью экипированный оператор Доспеха. По строению у этих тварей много общего с морской звездой. Сразу под кожей у них эндоскелет, и чтобы его пробить, нужны бронебойные патроны калибра минимум пятьдесят миллиметров. Их не смущало, что человек, стоящий перед ними, безоружен. Они с легкостью проходили прямо сквозь него, как культиватор сквозь норку суслика.

– Чтоб я сдох.

Первое копье пронзило бедро.

Второе оставило зияющую сквозную рану.

Я отчаянно пытался не подавиться органами, которые подступили к самому горлу, и даже не заметил третьего копья.

Я потерял сознание.

7

Дешевая книжка, которую я читал, лежала возле подушки. Ёнабару, на верхней койке, пересчитывал листы с признаниями, шурша кипой бумаг.

– Кэйдзи, подпиши-ка.

– Капрал, у тебя ведь есть личное оружие?

– Да.

– Можно взглянуть?

– С каких пор ты у нас в ценители пушек заделался?

– Мне не за этим.

Его рука снова исчезла, спрятавшись за койкой. Вернулась она, сжимая блестящий пистолет из черного металла.

– Он заряжен, так что смотри, куда целишься.

– Понял.

– Если дослужишься до капрала, сможешь спать со своими игрушками, и никто слова тебе не скажет. Тем более от такой штучки толку в схватке с мимиком все равно не будет. Единственное, что нужно оператору Доспеха, – двадцатимиллиметровая пушка и гранатомет, на каждого по три снаряда. А бананы, которые он с собой берет на закуску, не в счет. Так, может, наконец подпишешь?

Но я был слишком занят, чтобы ответить, – снимал оружие с предохранителя.

Я сунул дуло пистолета себе в рот, представив, как девятимиллиметровый патрон ждет взрыва, который вынесет его прочь из плена холодной, твердой стали.

Я нажал на спусковой крючок.

8

Дешевая книжка, которую я читал, лежала возле подушки. Я вздохнул.

– Кэйдзи, подпиши-ка. – Ёнабару перегнулся через бортик верхней койки.

– Так точно, сэр!

– Слушай. Ничего серьезного в завтрашней операции не будет. Если будешь слишком трястись, спечешься – лишишься остатков мозгов еще до того, как враг попробует тебе их вынести.

– Я вообще не трясусь.

– Эй, дружище, тут нечего стыдиться. Перед первым боем все нервничают. Это как первый секс. Пока не свершится, так и будешь дергаться и думать о нем. Остается только коротать время, передергивая.

– Не согласен.

– Ты говоришь с тем, кто уже сыграл в эту игру.

– А что, если – чисто гипотетически – твой первый раз повторяется снова и снова?

– Где ты такой дури набрался?

– Говорю же, чисто гипотетически. Словно каждый раз заново выстраиваешь шахматы на доске. Делаешь свой ход, и все возвращается к началу.

– Ну, это как посмотреть… – Ёнабару по-прежнему глядел на меня с верхней койки. Его лицо расплылось в улыбке. – А ты сейчас говоришь про секс или войну?

– Забудь про секс.

– Ну, если бы меня попросили еще разочек вернуться в битву за Окинаву, я бы послал их куда подальше. Пусть бы разжаловали до рядового и отправили в обычный стрелковый взвод, на здоровье! Но я бы туда не вернулся.

А что, если у тебя просто нет выбора? Что, если ты вынужден снова и снова переживать собственную смерть?

В конце концов каждому придется отвечать за свои действия. Ведь никто не может принимать решения вместо тебя самого. В каком бы положении ты ни оказался, это лишь один из факторов, влияющих на твои поступки. Что вовсе не означает, будто каждому достаются одинаковые варианты. Если одному парню крупно повезло при раздаче, значит, кому-то другому наверняка достались паршивые карты. Иногда ты утыкаешься в тупик. Но ты сам делаешь каждый следующий шаг на своем пути. Даже если в конце концов будешь болтаться на виселице, у тебя есть выбор – достойно встретить смерть или отправиться в мир иной с воплями и бессмысленной возней.

Но у меня этого выбора нет. Сразу за Татеямой мог быть огромный водопад, край этого проклятого мира, а я даже не узнаю об этом. День за днем я так и буду метаться между базой и полем боя, на котором меня раз за разом давят, как жука, ползущего по земле. Пока дует ветер, я буду рождаться и умирать снова. Я ничего не могу взять с собой в следующую жизнь. Единственное, что у меня останется, – мое одиночество, страх, который никто больше не поймет, и воспоминания о последнем нажатии на спуск.

Долбаный мир с долбаными правилами. Пусть катится к черту.

Я взял ручку, лежавшую на тумбочке рядом с подушкой, и написал цифру 5 на тыльной стороне левой руки. Моя битва начнется с этой цифры.

Посмотрим, что я все-таки смогу забрать с собой. Судьба сдала мне дерьмовые карты, и что с того? Я все равно прорвусь, я одержу победу. Буду в последний момент уворачиваться от вражеских снарядов. Научусь убивать мимиков с одного удара. Если Рита Вратаски – богиня на поле боя, я буду наблюдать и учиться до тех пор, пока не сравняюсь с ней. У меня столько времени, сколько потребуется.

Все равно больше заняться нечем.

Как знать? Может, что-то изменится. Или я найду способ поставить этот мир на колени – и тогда все ему припомню.

Оба варианта меня вполне устроят.

Глава 2

Сержант Феррел

1

– Если кошка ловит мышей, – сказал как-то раз один китайский император, – значит, это хорошая кошка.

Рита Вратаски была очень хорошей кошкой. Она убила немало мышек и потому получала соответствующее вознаграждение. Я же был драным уличным котом, который бессмысленно бредет по полю боя, готовый к тому, что его освежуют, выпотрошат и превратят в теннисную ракетку. Командование следило за тем, чтобы Рита была всем довольна, но на нас, обычных вояк, им было начхать с высокой колокольни.

Физподготовка продолжалась целых три часа и, разумеется, включала в себя проклятые изометрические отжимания. Я настолько сосредоточился на том, чтобы понять, как будут дальше развиваться события, что совершенно перестал следить за происходящим здесь и сейчас. Через полчаса отряду особого назначения США надоело наблюдать за нашими пытками, и вояки вернулись в казарму. Я старался не смотреть на Риту, и она ушла вместе с остальными, что означало: меня ожидает долгий вечер. Я словно следовал алгоритму, записанному для программы:

Если условие «Рита Присоединится К Тренировке» = выполнено – конец.

Иначе: продолжение алгоритма: «Чертовы Изометрические Отжимания».

Возможно, это доказательство того, что я могу влиять на происходящее. Если бы я пялился на Риту, она присоединилась бы к физподготовке, и тренировку быстренько свернули бы через час. Командование затеяло ее без особых причин и могло закончить в любой момент.

Если догадка верна, то мой случай не так уж безнадежен. И завтра во время сражения могут появиться новые варианты. Шансы невелики, одна десятая или даже сотая процента, но если я хоть немного улучшу свои боевые навыки, если дверь, ведущая к спасению, приоткроется хоть на миллиметр – я найду способ распахнуть ее настежь. Если я научусь обходить на этой беговой дорожке все препятствия, которые передо мной ставит смерть, то, вероятно, однажды проснусь в мире, где завтра снова существует.

В следующий раз непременно буду пялиться на Риту во время тренировки. Мне было немного совестно ввязывать ее во все это, ведь она всего лишь зритель в театре одного актера. Но особого выбора у меня не было. Не было бесконечных часов, которые можно потратить на наращивание мускулатуры, которая в следующей временной петле все равно бесследно исчезнет. Поэтому куда полезнее будет подготовить к сражению свое сознание.

Когда физподготовка наконец закончилась, солдаты заторопились к казармам, спеша уйти из-под палящих лучей солнца и тихо жалуясь друг другу на несправедливость. Я подошел к сержанту Феррелу, который, низко наклонившись, завязывал шнурки. Он пробыл в армии куда дольше всех нас, поэтому я решил, что лучше всего начать программу подготовки к бою именно с него. Дело не только в том, что Феррел самый опытный боец в нашем взводе. Мне вдруг пришло в голову, что те двадцать процентов сержанта-инструктора, который нещадно муштровал солдат, могут пригодиться.

Было видно, как над его головой с армейской стрижкой «авианосец» дрожит от жары воздух. Даже после трех часов физподготовки сержант выглядел так, словно мог бы хоть сейчас принять участие в триатлоне и прийти первым, даже толком не вспотев. У основания мускулистой шеи виднелся странный шрам – памятка о тех временах, когда Доспехи еще были напичканы кучей жучков и приходилось вживлять чипы солдатам под кожу, чтобы ускорить реакцию. К таким грубым методам не прибегали уже очень давно. Этот шрам был своеобразной медалью Почета – двадцать лет суровой службы во благо человечества, а сержант по-прежнему жив, здоров и бодр.

– Мозоли не натер? – Феррел даже не поднял взгляда от своих ботинок. Он говорил на бёрсте (или общем языке) с плавным, раскатистым акцентом, характерным для бразильцев.

– Нет.

– Трусишь?

– Я бы соврал, если бы сказал, что мне не страшно, но я не планирую сбежать, если вы об этом, сэр.

– Для зеленого новобранца, едва закончившего подготовку, ты неплохо держишься.

– Вы по-прежнему тренируетесь, сержант?

– Стараюсь.

– Вы не будете против, если я к вам присоединюсь?

– Пошутить решил, рядовой?

– В смерти ничего смешного нет, сэр.

– Похоже, у тебя с головой не в порядке, если ты хочешь залезть в один из этих проклятых Доспехов за день до того, как мы отправимся в бой умирать. Если хочешь как следует пропотеть, найди какую-нибудь студентку, раздвинь ей ноги и получи свое. – Феррел по-прежнему не поднимал на меня взгляда. – Свободен.

– Сержант, при всем уважении, что-то я не вижу, чтобы вы сами за дамочками ухлестывали.

Феррел наконец посмотрел на меня. От тяжелого взгляда его темных глаз у меня на миг возникло ощущение, что я смотрю в черные дула винтовок, выглянувших из глубокого бункера души и обычно прячущихся за морщинистым загорелым лицом. Я медленно поджаривался заживо под палящим солнцем.

– Намекаешь, что я гомик какой-то, который с большим удовольствием в Доспех залезет, чем раздвинет ноги женщине? Ты это хочешь сказать?

– Я… Я совсем не это имел в виду, сэр!

– Вот как? Садись. – Он провел рукой по волосам и похлопал по земле.

Я послушно сел. Между нами пролетел ветерок с океана.

– Я был на Исигаки, знаешь ли, – начал Феррел. – С тех пор, наверное, лет десять прошло. Доспехи тогда еще были совсем дешевые. И возле паха – примерно вот здесь – пластины плохо сходились. Стирали все до мяса. И мозоли, которые мы получали на тренировках, заново обдирались во время боя. Боль была такая, что некоторые отказывались ползти. Они вставали и шли прямо в гущу схватки. Было сразу ясно, что им не выжить, но каждый раз находились те, кто вставал. С тем же успехом можно было на груди мишень рисовать. – Феррел присвистнул, имитируя звук приближающегося снаряда. – Фьють! Мы так кучу людей потеряли.

В сержанте Ферреле причудливо смешалась японская и бразильская кровь, но родом он был из Южной Америки. Половина этого континента была уничтожена мимиками. Здесь, в Японии, где технологии нередко стоили дешевле хорошей еды, Доспехи были высокотехнологичными, отлаженными механизмами. Однако в мире оставалось множество стран, которые могли снабдить своих бойцов только противогазом, давно устаревшими противотанковыми гранатометами и молитвами. Что уж там говорить об артиллерии или поддержке с воздуха. Даже если им и случалось вдруг одержать победу, успех чаще всего бывал кратковременным. Наноботы, активизировавшиеся после смерти мимиков, выедали легкие уцелевших солдат. И так понемногу безжизненная пустыня разрасталась, пожирая земли, которые люди некогда называли своим домом.

Феррел родился в семье фермеров. Когда стало невозможно выращивать и собирать хороший урожай, они предпочли покинуть свою землю и переехать на один из островов на востоке, в более безопасную гавань, оберегаемую чудесами технологии. Семьи, члены которых служили в рядах Единой обороны, получали преимущество в иммиграции – потому Феррел и поступил в японские войска. Эти «иммиграционные солдаты», как их называли, были не редкостью в бронепехоте.

– Когда-нибудь слышал выражение kiri-oboeru?

– Что? – переспросил я, с удивлением услышав японскую речь.

– Это старая самурайская поговорка. Означает: «Рази врага и учись».

Я покачал головой:

– Мне оно незнакомо.

– Цукахара Бокудэн, Ито, Миямото Мусаси – все они были в свое время прославленными самураями. Мы сейчас говорим о событиях пятисотлетней давности.

– Кажется, я как-то раз читал комикс про Мусаси.

– Чертовы малолетки. Не могут отличить Бокудэна от Бэтмена, – раздраженно вздохнул Феррел. Я, чистокровный японец, стоял перед иностранцем, который знал об истории моей страны куда больше меня. – Самураи были воинами, которые зарабатывали на жизнь сражениями – прямо как мы с тобой. Как ты думаешь, сколько человек убили те, чьи имена я только что тебе назвал?

– Не знаю. Если их помнят даже через пятьсот лет… может, десять? Или двадцать?

– Бери выше. Записи тех лет обрывочны, но приблизительное число убитых составляет от трех до пяти сотен. Каждым из них. У них не было пушек. У них не было бомб. Каждого человека эти парни убивали в бою один на один, холодным оружием, чтоб его! Я бы сказал, этого вполне достаточно, чтобы получить одну-две медали.

– И как они это делали?

– Отправляй по одному человеку на тот свет каждую неделю, делай так на протяжении десяти лет – и вот они, твои пять сотен трупов. Вот почему они прославились, их знают как мастеров фехтования. Они не останавливались на достигнутом, убив одного человека. Они шли дальше. И становились еще лучше.

– Похоже на видеоигру. Чем больше народу убиваешь, тем сильнее становишься, так, что ли? Вот черт, много мне еще надо наверстать…

– Только вот их противники не были тренировочными манекенами или пришельцами на экране. Они убивали, как скот, живых людей, из плоти и крови. Людей с мечами. Людей, сражавшихся за свою жизнь, как и они сами. Если они хотели выжить, им нужно было научиться заставать врагов врасплох, устраивать ловушки, а иногда и убегать, поджав хвост.

Не самый типичный образ для мастеров фехтования.

– Что может тебя убить? Как самому убить противника? Есть лишь один способ узнать ответы на эти вопросы – сделать это. Парень, которого научили махать мечом в додзё, ни за что не выстоит в схватке с человеком, прошедшим проверку боем. Они это знали – и продолжали убивать. Вот как вышло, что у каждого за плечами горы трупов. По одному удару за раз.

– Kiri-oboeru.

– Именно.

– Тогда зачем нас вообще тренируют?

– В яблочко. С такими мозгами… ты слишком умен, чтобы быть солдатом.

– Как скажете, сержант.

– Для того чтобы сражаться с мимиками, нужны вертолеты или танки. Но вертолеты стоят денег, и еще больше денег уходит на обучение пилотов. А от танков на такой местности толку будет мало – не развернуться среди рек и гор. Но зато в Японии много людей. Поэтому их одевают в Доспехи и отправляют на передовую. Как лимоны в лимонад.

– Да, и что происходит с лимонами?

– Все то дерьмо, что вколачивают в вас на тренировках, – голый минимум. Они берут толпу рекрутов, которые задницу от локтей не отличают, и учат их не переходить дорогу на красный. Посмотри налево, посмотри направо, опусти голову пониже, если ситуация выходит из-под контроля. Большинство невезучих ублюдков забывает все уроки, как только начинают свистеть пули, – и их довольно быстро убивают. Но если тебе повезет, ты, возможно, выживешь, а то и чему научишься. Поучаствуй в настоящем бою, вынеси из него урок – и, возможно, из тебя выйдет хотя бы подобие того, кого можно назвать солдатом… – Феррел прервал свой монолог и спросил: – Что смешного?

– Что? – Я и сам не заметил, как на моем лице появилась широкая улыбка, пока я слушал сержанта.

– Когда кто-то так ухмыляется перед боем, мне начинает казаться, что у него не все в порядке с головой.

Я думал о своем первом сражении, когда Буйная Смертерита пыталась мне помочь, когда мои внутренности, смешанные с землей, превратились в золу, когда отчаяние и страх слезами струились по моему лицу. Кэйдзи Кирия оказался одним из тех самых невезучих ублюдков. Дважды.

В третий раз, когда я сбежал, мне тоже не слишком-то посчастливилось. Но по какой-то причине мир дал мне еще один шанс, поставив передо мной сложную задачу – найти способ выжить. Выжить благодаря не удаче, а самому себе.

Если я сумею подавить желание сбежать, то буду просыпаться готовым к целому дню тренировки перед сражением. Что может быть лучше? Как говорится, мне предстоит учиться по умолчанию. По одному удару зараз. То, на что у этих мечников-самураев ушло десять лет, я могу сделать за один день.

Феррел поднялся и хлопнул меня по спине, резко прервав размышления. Словно в поезде стоп-кран дернул.

– Но беспокоиться сейчас об этом нет смысла. Лучше иди, найди себе девушку.

– Я в порядке, сержант. Я просто подумал… – Феррел отвел взгляд. Я продолжил: – Если я выживу в завтрашней битве, за ней ведь наверняка будет еще одна? И если выживу и в следующей, то попаду в третью. И если навыки, полученные в каждом новом бою, я буду отрабатывать с помощью симуляторов, то мои шансы уцелеть будут все время расти. Я прав?

– Ну, если представить себе все это так детально…

– Ведь никогда не вредно взять за правило регулярно тренироваться, верно?

– Ты ведь легко не сдашься?

– Нет.

Феррел покачал головой:

– Честно говоря, я думал, что ты не из таких. Может, староват я уже становлюсь для всего этого…

– Не из каких?

– Послушай, в CEO есть три категории людей: наркоманы, которые так подсели на войну, что их и живыми трудно назвать; люди, которые пришли в армию ради халявного питания; и те, кто просто шел своей дорогой и свернул не туда – или рухнул с моста и угодил прямо в армию.

– Думаю, меня вы отнесли к последним?

– Именно.

– А в какой группе были вы, сержант?

Он пожал плечами.

– Надевай снаряжение первого уровня. Встречаемся здесь через пятнадцать минут.

– Сэр… в полном боевом облачении?

– Оператор Доспеха не может тренироваться без самого костюма. Не волнуйся, патроны будут не настоящими. Экипироваться, живо!

– Есть, сэр!

Я отдал честь – и сделал это с чувством.

* * *

Человеческое тело – занятный агрегат. Когда ты хочешь шевельнуться – скажем, поднять руку, – мозг посылает одновременно два сигнала: «Больше силы!» и «Меньше силы!». Операционная система, управляющая телом, автоматически удерживает часть силы, чтобы избежать чрезмерного ее приложения – иначе человека просто разорвало бы на куски. Не у всех механизмов есть схожее свойство. Можно направить автомобиль на стену, вдавить педаль газа в пол – и машина будет долбиться в кирпич до тех пор, пока не сломается двигатель или не кончится горючее.

В боевых искусствах используется каждая толика силы, которой располагает тело. Обучаясь им, ты кричишь и бьешь одновременно. Команда «Кричи громче!» помогает преодолеть сигнал «Меньше силы!», посылаемый мозгом. Со временем, с помощью долгих тренировок, удается перекрыть механизм сдерживания. По сути, ты заставляешь свое тело прибегать к той самой силе, которая может его уничтожить.

Солдат и его Доспех функционируют по тому же принципу. У человеческого тела есть механизм сдерживания силы, и точно такой же имеется у Доспеха – система, позволяющая уравновешивать расход энергии. Сила сжатия кулака в костюме – триста семьдесят килограммов, Доспех с легкостью может раздавить дуло винтовки, не говоря уже о человеческих костях. Чтобы предотвратить несчастные случаи, Доспехи автоматически ограничивают расход применяемой энергии, и даже активно борются с инерцией, чтобы уравновесить противодействующие силы. Техники называют эту систему «автобалансир». Автобалансир замедляет действия оператора Доспеха на долю секунды. Этот интервал настолько ничтожен, что большинство людей его бы даже не заметили. Но на поле боя он может означать разницу между жизнью и смертью.

На протяжении трех боев, в каждом из которых участвуют по десять тысяч Доспехов, всего лишь одному солдату может конкретно не повезти – возникнут проблемы с автобалансиром. Если система внезапно откажет, когда на тебя несется мимик, все кончено. Вероятность этого ничтожно мала, но никому не хочется оказаться тем самым бедолагой, которому крупно не повезло. Вот почему перед каждым боем ветераны вроде Феррела отключают автобалансир. Нас этому на тренировках не учили. Как сказал сержант, я должен научиться двигаться не задумываясь.

У меня ушло семь попыток только на то, чтобы пройти по прямой.

2

На дороге, ведущей в сектор базы, находящийся под юрисдикцией США, стояли двое часовых. Они были огромного роста, у каждого автомат в гигантских руках толщиной в мое бедро. Из-за такого сложения они сами походили на Доспехи, выставленные в витрине. Без единого слова все понимали, кто тут главный и почему. С неба могли бы падать кассетные бомбы, а эти парни остались бы стоять на посту, даже глазом не моргнув, до получения иных приказов.

Если, держа их в поле зрения, вы направились бы к воротам, то оказались бы на той дороге, по которой я удрал в самоволку на третьей петле. Сбежать было бы несложно. Учитывая все, что мне удалось выяснить, я, скорее всего, смог бы избежать засады мимиков и добраться до Тибы. Но сегодня у меня была иная цель.

На часах 10:29. Я стоял в точке, где охранники не могли бы меня увидеть. Длина шага – восемьдесят сантиметров. Часовые ровно через пятнадцать секунд окажутся там, где сейчас стою я.

Над головой пролетела чайка. Далекий рев моря смешивался с шумовым фоном базы. Моя тень маленькой лужицей растеклась у ног. Больше на дороге никого не было.

Американская цистерна с горючим проехала мимо. Часовые отдали честь.

Теперь главное – правильно рассчитать шаги.

Три, два, один.

На развилке наконец появился грузовик. Старая уборщица со шваброй вышла перед ним на дорогу. Раздался визг тормозов. Двигатель заглох. Часовые повернулись на шум, отвлекшись на несколько драгоценных секунд.

Я прошел мимо них.

Я чувствовал жар, который источали их массивные тела. С такими мускулами они точно смогли бы выдрать мой позвоночник через задницу. На мгновение я почувствовал иррациональное желание первым наброситься на них.

Конечно, может, с виду я и слабак, которого ветром сдует, но не надо о книге по обложке судить. Хотите меня испытать? Кто хочет получить от мелкого азиатского рекрута?

Интересно, навыков, необходимых для управления Доспехами, которые я получил на тренировке, хватит для того, чтобы в схватке один на один побить человека? Стал ли я сильнее, лучше? Зачем ждать мимиков, почему бы не попробовать свои силы на этих превосходных образчиках?

Охранник справа обернулся.

Спокойно. Продолжай идти, ровно и размеренно. Он оборачивается влево. Когда он это сделает, ты незаметно проскользнешь в «слепую зону», спрятавшись за другого часового. К тому времени, как он начнет озираться в поисках Кэйдзи Кирия, я успею раствориться в пространстве.

– Ты ничего не видел?

– Тихо. За нами наблюдает капитан, и, судя по его виду, он не слишком-то доволен.

– Да пошел ты.

Вот так запросто я проник на территорию США.

Моей целью был Доспех, сделанный в Америке. Пройдя несколько раз через петлю времени, я пришел к выводу, что мне необходимо новое оружие, причем такое, какого в японских войсках просто не было. Стандартные двадцатимиллиметровые винтовки не слишком эффективны в схватке с мимиками. Они едва укладываются в пределы допустимого: по количеству патронов, которые может унести солдат; скорострельности, необходимой для поражения подвижной мишени; и приемлемой отдаче. Они мощнее, чем старые автоматы, но пробить эндоскелет можно было только из пушки калибром двадцать миллиметров.

Основная стратегия сил Единой обороны заключалась в том, чтобы выстроить цепочку из лежащих в засаде бронепехотинцев, непрерывно поливающих врага огнем из двадцатимиллиметровок. Это замедляло продвижение мимиков, и тогда с ними уже разбирались артиллерия и танки. На деле же подкрепление почти никогда не приходило вовремя – или не действовало с достаточной расторопностью и эффективностью. И нам приходилось приканчивать мимиков собственноручно.

Последней надеждой ветеранов было оружие, которое мне уже довелось использовать, – молот-пробойник, установленный на левом плече. Одним из его снарядов можно было запросто пробить мимику брюхо и выпустить внутренности. Гранатомет тоже сгодится, но из него слишком трудно попасть в цель, и, скорее всего, снаряды закончатся ровно в тот момент, когда они будут нужнее всего. По мере того как привыкал к сражению, я все чаще полагался на мощность пробойника калибром пятьдесят семь миллиметров.

Но у него был один существенный недостаток – в магазине имелось всего двадцать зарядов. В отличие от наших винтовок в молоте поменять обойму нельзя. Расстрелял всю двадцатку – тебе конец. В лучшем случае солдат оставит в тушах врагов двадцать дырок. Но если снаряды закончились – из него даже кол в сердце вампира не вогнать. Гении, разрабатывавшие Доспех, даже не учитывали возможности того, что кому-то удастся прожить достаточно долго в рукопашной схватке с мимиком, чтобы использовать все двадцать болтов.

Ну и к черту!

Я уже много раз погибал из-за того, что у меня заканчивались снаряды. Очередной тупик. Был лишь один способ этого избежать – отыскать оружие ближнего боя, в котором снаряды не заканчивались. Я видел такое всего один раз, в бою, с которого началась эта временная петля.

Боевой топор. Рита Вратаски, валькирия, облаченная в алый Доспех, и ее топор. Хотя, пожалуй, правильнее было бы назвать его куском карбида вольфрама, которому придали форму топора. Уж в нем-то снаряды точно не закончатся. Его можно использовать даже покореженным. И бить им быстро и удобно. Идеальное оружие ближнего боя.

Но в глазах всех остальных Кэйдзи Кирия был новобранцем, которому только предстояло отправиться в свой первый бой. Если я попрошу заменить стандартный молот-пробойник другим оружием просто потому, что он мне, видите ли, не нравится, меня никто даже слушать не станет. Ёнабару рассмеялся мне в лицо, а Феррел даже меня ударил. Когда я попытался поговорить об этом непосредственно с командиром роты, тот вообще не обратил на меня внимания. Значит, мне оставалось лишь попытаться раздобыть нужное оружие самостоятельно.

Я направился к ангару снабженцев, которые сопровождали отряд особого назначения войск США. Через пять минут я добрался до нужного места, охраняемого всего одним солдатом. Женщина небрежно крутила в руках разводной ключ.

Едкая вонь масла пропитала воздух, заглушив солоноватый запах океана. Постоянный гул, создаваемый снующими по базе людьми, стих. В темноте своей отдельной казармы стальные орудия, которыми человечество разило своих врагов, наслаждались праведным отдыхом.

Женщину с разводным ключом звали Шаста Рэйл, она была техником, из гражданских. Платили ей не меньше, чем первому лейтенанту. В любом случае куда больше, чем мне. Я уже успел изучить ее данные: рост – сто пятьдесят два сантиметра, вес – тридцать семь килограммов, зрение – 20/300, любимое блюдо – пирог с маракуйей. В ней текла кровь американских индейцев, и свои черные волосы она неизменно собирала на затылке в хвост.

Если Рита была вальяжной рысью, то Шаста – беззаботным кроликом. Ей бы дома сидеть, в уютной, теплой комнате, смотреть фильмы и грызть карамельки, а не бегать по военной базе, с головы до ног в пятнах масла и смазки.

– Привет, – произнес я так мягко, как только мог.

Шаста подскочила при звуке моего голоса. Черт. Недостаточно мягко.

Ее очки с толстыми стеклами упали на бетонный пол. Наблюдать за тем, как Шаста их ищет, – все равно что смотреть, как парализованный человек пытается переплыть реку. Вместо того чтобы положить ключ и попытаться нащупать очки обеими руками, она слепо шарила по полу одной. Невольно ожидаешь большего от человека, с отличием окончившего Массачусетский технологический институт и разработавшего один из самых современных военных Доспехов в ходе первого же серьезного исследования в области оборонной промышленности, который к тому же поступил на службу в CEO в качестве главного техника, приписанного к одному красному Доспеху из пушечной бронзы.

Я нагнулся и подобрал очки, которые больше походили на две лупы, наскоро спаянные в единое целое.

– Вы уронили, – произнес я, протягивая ей очки и надеясь, что с такого расстояния она их разглядит.

– Спасибо – кем бы вы ни были.

– Не стоит благодарности.

Шаста окинула меня взглядом. Из-за толстых линз ее глаза стали несуразно огромными.

– А вы кто?..

– Кэйдзи Кирия.

– Спасибо вам, Кэйдзи Кирия. Я Шаста Рэйл.

Я намеренно не назвал свой ранг и взвод. Шаста опустила голову.

– Я понимаю, что с виду это обычная, ничем не примечательная казарма – так, в общем, и есть, но это не важно. Суть в том, что здесь задействованы очень чувствительные военные приборы, новые технологии. Только те, у кого есть соответствующий доступ, могут сюда войти.

– Я знаю. Входить и не собирался.

– Вот как! Хороню! Я рада, что мы прояснили этот вопрос.

– На самом деле, – произнес я, делая шаг вперед, – я пришел, чтобы встретиться с вами.

– Со мной? Мне, конечно, очень приятно, но я не могу… Я хочу сказать, вы очень милый, но я не думаю, что это было бы правильно, к тому же мне еще нужно подготовить все к завтрашнему дню и…

– Но ведь еще даже полудня нет.

– На подготовку и уйдет остаток дня!

– Просто выслушайте меня…

– Я знаю, может показаться, будто я только убираю одни запчасти и ставлю другие – в общем, так и есть, – но я правда очень занята. Правда! – Ее хвостик стал забавно подпрыгивать, когда она закивала, убеждая меня в своей искренности.

Она неправильно меня поняла… Надо вернуть разговор в нужное русло…

– У того Доспеха ведь поврежден блок внешней памяти?

– Да, но… откуда вы знаете?

– Мы оба прекрасно понимаем, что от блока внешней памяти в бою не так-то много проку. Но поскольку в установленных повсюду чипах очень чувствительная электроника – да к тому же их у вас тут хоть отбавляй, – приходится заполнять гору разных бумажек, чтобы подать заявку на получение одного из этих проклятых приборчиков, так? А этот лысый сукин сын, отвечающий за вооружение, за вами ухлестывает, сколько бы вы ни твердили, что вас это не интересует. И на мой взгляд, это тоже не добавляет ситуации позитива. Тут недолго и начать подумывать о том, чтобы позаимствовать чип с одного из Доспехов японских солдат…

– Позаимствовать чип… Мне бы это и в голову не пришло!

– Нет?

– Конечно нет! Ну, может, такая мысль меня пару раз посещала, но я бы ни за что так не поступила! Неужели я похожа на человека, который способен… – Шаста Рэйл замолчала. У нее округлились глаза, когда она увидела, что было в запечатанном полиэтиленовом пакете, который я вытащил из кармана.

– А если кто-то другой уже украл его для вас?

– Не могли бы вы отдать мне его? Пожалуйста!

– Теперь ты совсем по-другому запела!

Я поднял пакет с чипом высоко над головой. Шаста несколько раз подпрыгнула, пытаясь дотянуться до него, но при росте сто пятьдесят два сантиметра шансов у нее не было. От запаха масла, пятнами которого была испещрена ее форма, у меня защипало в носу.

– Перестань меня дразнить, отдай деталь, а?

Прыг. Прыг.

– Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы его раздобыть.

– Я очень тебя прошу! Пожалуйста!

Прыг.

– Я тебе его отдам, но мне нужно кое-что взамен.

– Кое-что… взамен?

Нервно сглатывает.

Она прижала разводной ключ к себе, и грудь, внезапно обнаружившаяся под мешковатым комбинезоном, снова скрылась от моего взгляда. Шаста явно привыкла играть роль жертвы, проведя несколько лет с этими животными из отряда Войск специального назначения. Если ее всегда так легко достать, то, честно говоря, я их не виню…

Я указал пластиковым пакетом на огромный боевой топор, свисающий с клетки в самом конце казармы. Шаста, похоже, не поняла, на что я намекаю. Она настороженно обвела помещение взглядом.

– Я пришел, чтобы одолжить вот это, – произнес я, ткнув пальцем в топор.

– То ли у меня с глазами совсем плохо стало, то ли ты показываешь на боевой топор Риты?

– Бинго.

– Так ты тоже в бронепехоте?

– Японские войска.

– Мне трудно говорить об этом… Не хочу показаться грубой, но, если попробуешь подражать Рите, будет только хуже для тебя.

– То есть ты мне его не одолжишь?

– Если ты действительно считаешь, что тебе нужна эта штука, почему нет. Это всего лишь кусок металла, запасных у нас море. Когда Рита попросила раздобыть ей топор, я вырезала его из крыльев списанного бомбардировщика.

– Тогда почему ты не хочешь пойти мне навстречу?

– Ну, честно говоря, потому, что ты погибнешь.

– С ним или без него, рано или поздно я все равно умру.

– И я не смогу тебя отговорить?

– Скорее всего, нет.

Шаста замолчала. Рука, сжимавшая разводной ключ, безвольно повисла, взгляд расфокусировался. Выбившаяся из хвостика прядь упала на лоб, сразу прилипнув к поту и пятнам смазки.

– Я раньше была приписана к базе в Северной Африке, – пояснила она. – Лучший солдат лучшего отряда из тамошних попросил меня о том же. Я пыталась его отговорить, но в дело была вовлечена политика, все стало слишком сложно, поэтому в конечном счете я сдалась.

– И он погиб?

– Нет, выжил. Но о службе ему пришлось забыть. Если бы только я сумела найти способ остановить его…

– Не вини себя. Не ты же заставила мимиков атаковать.

– В том-то и дело. Он был ранен не в схватке с мимиками. Ты знаешь, что такое инерция?

– Я же окончил школу.

– Каждый из таких топоров весит двести килограммов. Подъемная сила Доспеха – триста семьдесят кило, в силовых костюмах можно орудовать таким оружием, но все равно остается проблема с инерцией, которая возрастает пропорционально приложенной силе. Если размахивать куском металла весом двести кило с силой, которую дает бойцу Доспех, тебя в буквальном смысле может разорвать надвое.

Я понял, что она имеет в виду. Эта инерция – именно то, что мне было нужно. Для того чтобы пробить эндоскелет мимиков с одного попадания, было необходимо что-то очень массивное. То, что в процессе я сам мог погибнуть, меня не слишком волновало.

– Послушай, я уверена, ты считаешь себя профессионалом. Но Рита – не обычный солдат. – Шаста сделала последнюю попытку переубедить меня.

– Я знаю.

– Больше того, она необыкновенный солдат. Она никогда не пользуется автобалансиром. И это вовсе не означает, что она выключает его перед боем. В ее Доспехе этой системы попросту нет. Она единственный член нашего отряда, который обходится вообще без балансира. В элитном отряде она стоит выше элиты.

– Я давно бросил использовать автобалансир. Но не думал о том, чтобы от него избавиться… Нужно будет это сделать. Меньше веса.

– А, так ты у нас станешь следующей Ритой?

– Нет. До Риты Вратаски мне как до луны.

– Знаешь, что Рита мне сказала, когда мы только познакомились? Что она рада жить в мире, полном войны. Ты можешь сказать то же самое? – Шаста взглянула на меня из-за толстых стекол очков. Я знал, что она говорит всерьез. Я не отвел взгляда и не сказал в ответ ни слова. – Но откуда у тебя это маниакальное желание заполучить ее боевой топор? – спросила она.

– Я бы не сказал, что это маниакальное желание. Я просто пытаюсь найти оружие, которое окажется более эффективным, чем молот-пробойник. Я могу взять копье или саблю, если таковые имеются. Сойдет все, что можно использовать больше двадцати раз.

– Именно это она и сказала, когда впервые попросила меня вырезать для нее топор. – Пальцы Шасты, сжимавшие разводной ключ, немного расслабились.

– Любое сравнение со Стальной Су… Валькирией – высшая похвала.

– Знаешь, ты очень… – Она замолчала, не договорив.

– Какой?

– Необычный.

– Возможно.

– Помни одно: этим оружием не так легко пользоваться.

– У меня много времени на тренировки.

Шаста улыбнулась.

– Мне попадались солдаты, которые считали, что могут пойти по пути Риты, и они неизменно проигрывали. Мне встречались и те, которые признавали, что она выше других на голову (тем более что это правда), и даже не пытались с ней сравниться. Но ты первый человек, понимающий, насколько далек от Риты, и вместе с тем готовый попробовать добиться тех же высот.

Чем лучше я понимал суть войны, тем отчетливее чувствовал, что Рита уникальна. Во второй петле, когда она присоединилась к физподготовке, я беззастенчиво разглядывал ее только потому, что был зеленым новобранцем, который ничего умнее не придумал. Но теперь, когда благодаря повторам петли я превратился в настоящего оператора Доспеха, разделявшая нас пропасть словно стала только шире. Если бы у меня не было в буквальном смысле слова неограниченного запаса времени, я бы сдался.

Подпрыгнув повыше, Шаста выдернула кремниевый чип у меня из руки.

– Подожди. Я сейчас выдам тебе бумаги на топор.

– Спасибо.

Она направилась было за документами, но остановилась на полпути:

– Можно задать тебе один вопрос?

– Валяй.

– Почему у тебя на руке написана цифра 47?

Я не знал, что ей сказать. Я не смог с ходу придумать ни одной более-менее убедительной причины, по которой солдат стал бы писать на руке какое-либо число.

– Ой, прости, это слишком… То есть я хочу сказать, я не спросила ничего лишнего?

Я покачал головой.

– Ты ведь знаешь, как люди вычеркивают дни в календаре? Я делаю что-то вроде того.

– Если число такое важное, что ты пишешь его на руке, значит, видимо, ты не хочешь его забыть? Может, это время до возвращения домой? Или дни, оставшиеся до дня рождения твоей девушки?

– Если бы мне нужно было назвать причину этой затеи… Я бы сказал, что это количество дней, прошедших с моей смерти.

Шаста больше ничего не сказала.

Я получил свой топор.

3

06:00. Проснуться.

06:03. Не обращать внимания на Ёнабару.

06:10. Выкрасть силиконовый чип со склада оружия.

06:30. Позавтракать.

07:30. Сделать стандартные упражнения.

09:00. Благодаря визуальному контакту определить длительность очередной сессии проклятущей физподготовки.

10:30. Одолжить боевой топор у Шасты.

11:30. Пообедать.

13:00. Приступить к тренировке с учетом ошибок, совершенных в предыдущем бою (в Доспехе).

15:00. Встретиться с Феррелом для тренировки с имитацией боя (в Доспехе).

17:45. Поужинать.

18:30. Явиться на сбор взвода.

19:00. Сходить на вечеринку Ёнабару.

20:00. Проверить Доспех.

22:00. Лечь спать.

01:12. Помочь Ёнабару добраться до постели.

Примерно так я и проводил этот день.

* * *

Все, кроме тренировок, превратилось в рутину. Я проскальзывал мимо часовых столько раз, что уже мог бы проделать это с закрытыми глазами. Я начал побаиваться, что такими темпами быстрее стану профессиональным вором, чем солдатом. Только вот от способности украсть что угодно откуда угодно в мире, в котором каждый новый день – вчерашний, толку мало.

Ежедневный распорядок почти не менялся от одной петли до следующей. Если я сильно отклонялся от него, то мог вызвать к жизни какие-то новые события, но если специально не пытался этого сделать, все шло по накатанной, как всегда. Словно все вокруг читали один и тот же сценарий, который им выдали вчера, а импровизация была признаком дурного тона.

В 11:36 я обедал в столовой номер два. Подавальщица налила мне то же самое количество лукового супа в то же самое время в ту же самую миску. Я точно так же отдернул руку, чтобы на меня так же, как вчера, не попали капли, летевшие по точно такой же траектории. Не отвечая на приветствия подзывающих меня к себе сослуживцев, я двинулся к своему обычному месту.

Рита сидела впереди, в трех рядах, спиной ко мне. Я приходил обедать сюда в это время не потому, что она тоже была здесь, – просто так получилось. Без особой причины я привык наблюдать за тем, как она ест, каждый день, именно с этого места.

Столовая номер два не производила впечатления заведения, куда пришел бы пообедать сержант-майор вроде Риты. И не потому, что тут была паршивая еда или что-то вроде того. Кормили как раз неплохо. Но вряд ли здешнее меню могло произвести впечатление на человека, который каждое утро просыпался в собственных апартаментах и чьи прихоти добровольно готова была исполнять добрая половина базы. Я даже слышал, будто у отряда ВСН США был собственный повар, так что причины появления Риты в нашей столовой были мне совершенно непонятны. Даже если бы она при всех проглотила живую крысу, то и тогда не стала бы более чуждой в нашей среде. Наша спасительница всегда ела в одиночестве. Никто не пытался заговорить с ней, и места по соседству красноречиво пустовали.

При всей своей скорости и ловкости в бою ела Рита Вратаски как ребенок. Она слизывала капли супа с уголков рта, рисовала в еде картинки кончиками палочек. Похоже, палочки тоже были ей в диковинку. В 11:43 она всегда роняла фасоль в тарелку. Та, подпрыгивая, скатывалась сперва на поднос, затем на стол и, наконец, по красивой дуге, крутясь против часовой стрелки, устремлялась прямой наводкой к бетонному полу. И каждый раз Рита молниеносно левой рукой ловила фасоль прямо в полете и запихивала в рот. Все за одиннадцать сотых секунды. Если бы она жила на Старом Западе, то наверняка переплюнула бы Билли Кида. Если бы она была самураем, то могла бы поймать каждый блик, играющий на лезвии катаны Сасаки Кодзиро. Даже за едой Стальная Сука оставалась Стальной Сукой.

Сегодня, как и всегда, она попыталась съесть умэбоси. Видно, она приняла ее за обычный сухофрукт. После двух или трех попыток подцепить умэбоси палочками, Рита сдалась и сунула ее в рот пальцами.

Кушай, поправляйся…

Рита согнулась пополам, словно ей в живот попал снаряд калибра пятьдесят семь миллиметров. Спина дернулась. Было такое чувство, что ее волосы цвета ржавчины вот-вот встанут дыбом. Но умэбоси она так и не выплюнула. Крута… Она проглотила ее целиком, вместе с косточкой. А затем залпом опустошила стакан воды.

Ей было не меньше двадцати двух лет, но наблюдая за ней, вы бы в жизни об этом не догадались. Светло-бежевая военная униформа совершенно Рите не шла, но если принарядить ее в одно из платьиц с оборками, в которых щеголяли девушки в городе, она была бы очень даже ничего. По крайней мере, мне было приятно так думать.

Что же не так с этой едой? На вкус как картонная…

– Тебе весело? – раздался голос у меня над головой.

По-прежнему ровно держа палочки, не шевельнув ни единым мускулом, я уголком глаза огляделся. Надо мной нависло лицо, доисторическое по всем параметрам, смотревшее из-под типичной армейской стрижки «авианосец». Довольно длинные волосы вопреки законам физики бодро стояли дыбом на макушке. Чертами лица этот тип напоминал скорее динозавра, чем человека. Где-то среди его предков явно отметился велоцираптор. Я совсем пал духом, когда заметил татуировку у него на плече – волк в короне. Он был из четвертой роты, которая имела на нас зуб из-за того матча по регби. Я продолжил есть с машинной точностью, двигаясь плавно и размеренно.

Он поднял брови – толстые, кустистые. Мохнатые гусеницы такой бы шерстке обзавидовались.

– Я спрашиваю: весело тебе?

– Как мне может быть грустно в такой чудесной компании?

– Так чего ж ты жуешь с таким видом, словно только что жратву из сортира ершиком вытащил?

За огромными столами сидело не так много солдат. С кухни доносился запах чего-то сладкого. Искусственный свет от флуоресцентных ламп играл на жареных креветках, которых горкой наваливали на наши толстые, тяжелые тарелки.

Если бы еду, которую готовили для войск Единой обороны, нужно было охарактеризовать как хорошую или плохую, я бы сказал, что она была очень хорошей. В конце концов, в армии солдат занимается всего тремя вещами: ест, спит и сражается. Если бы еда была плохой, боевой дух бы очень быстро сдулся. И если верить Ёнабару, еда на базе «Цветочная дорога» была лучше, чем на многих других.

Впервые придя сюда на обед, я решил, что кормят тут отменно. Это было с пять месяцев назад, прошедших для меня одного. Может, чуть больше. Примерно через месяц после того, как угодил во временную петлю, я начал приправлять еду чем попало. Я специально пытался сочетать несочетаемое, чтобы неприятный привкус напоминал мне о том, что передо мной все-таки еда. Но теперь и этот фокус не работал. Даже блюда, приготовленные первоклассным шеф-поваром, начинают казаться одинаково безвкусными, если их есть каждый день на протяжении двух месяцев. А может, еда такой и была. К этому времени я мог воспринимать пищу только как источник энергии.

– Если я своим выражением лица испортил тебе аппетит, то прошу прощения.

Не было смысла затевать драку.

– Постой-ка, ты хочешь сказать, что я же в этом и виноват?!

– У меня нет на это времени.

Я начал запихивать в рот то, что еще осталось у меня на тарелке. Но парень резко ударил своей огромной ладонью по столу. Луковый суп плеснул на мою рубашку, оставив на ней жирное пятно. А ведь подавальщице это так ни разу и не удалось… Но мне было все равно. Вывести пятно было бы непросто, но завтра оно все равно исчезнет само собой. Даже стирать не придется.

– Нытье дураков из четвертой роты не стоит того, чтобы на него тратили время крутые парни из семнадцатой!

Я сообразил, что, сам того не сознавая, выдал очень провокационный ответ. Эта петля была проклята с самого начала, вот точно. Я случайно убил Феррела в конце предыдущей, и из-за этого сегодня все пошло наперекосяк. Для меня-то не прошло еще и пяти часов с того момента, как он умер, харкая кровью. Конечно, я тоже погиб в бою, но этого и следовало ожидать. А Феррел пожертвовал жизнью, пытаясь защитить идиота новичка. Именно этого и не хватало моей мигрени, чтобы проявить себя во всей красе.

Я планировал немного успокоиться, наблюдая за Ритой – как всегда, но дурное настроение, видимо, было написано у меня на лице. И похоже, его хватило для того, чтобы события стали развиваться совершенно непредсказуемым образом. Такого происшествия не было ни в одной из предыдущих петель.

Я взял поднос и встал.

Огромная туша загораживала мне путь к выходу. Вокруг начали собираться люди, охочие до чужой драки. Было уже 11:48. Если я зря потрачу время здесь, то все расписание пойдет коту под хвост. Я располагал неограниченным запасом времени, но это не означало, что можно зря его тратить. Каждый потерянный час означал, что я иду к цели медленнее, чем мог бы, остаюсь слабым, вместо того чтобы становиться сильнее. И это аукнется мне на поле боя.

– Что, струсил, кусок дерьма? – Его голос разнесся по всей столовой.

Рита повернулась и уставилась на меня. Она явно только сейчас сообразила, что рекрут, который пялился на нее во время физподготовки, ходит обедать в ту же столовую, что и она. Интуиция подсказывала мне, что, если я не отведу взгляда, она мне поможет – так же, как помогла во время физподготовки или самого первого боя. Рита была не из тех, кто отвернется от того, кто попал в беду. Я постепенно начал замечать ее человечность. Я невольно задумался, каким был бы ее ход. Может, она завела бы беседу о зеленом чае, чтобы парень немного остыл? Эта мысль заставила меня тихонько рассмеяться.

– И что смешного?

Ой…

– С тобой это никак не связано.

Я отвел взгляд от Риты. Кэйдзи Кирия, стоявший в тот день в столовой, уже не был зеленым новобранцем. Может, внешне я и не изменился, но в душе превратился в закаленного ветерана семидесяти девяти боев. Я мог сам решить свои проблемы. Я как-то раз уже пытался переложить их на Риту – во время физподготовки и позже, когда уговорил техника выдать мне один из ее запасных топоров. Не хватало еще сделать это в третий раз, и для чего? Чтобы без драки уйти с обеда?

– Ты надо мной смеешься? – Задира явно не был настроен на мирный исход.

– Извини, но у меня действительно нет времени на то, чтобы страдать ерундой.

– Да что у тебя вообще между ног болтается? Два мячика для пинг-понга?

– Не знаю, я свою мошонку не вскрывал. А ты?

– Ах ты ублюдок!

– Хватит!

Нашему спору положил конец очень сердитый женский голос. И принадлежал он не Рите.

Спасение пришло с неожиданной стороны. Я обернулся и увидел смуглую женщину, стоявшую у стола. Ее округлые, пышные груди, обтянутые фартуком, заняли добрых шестьдесят процентов моего поля зрения. Она встала между нами, держа дымящуюся жареную креветку длинными палочками для готовки. Это была Рейчел Кисараги.

– Мне тут драки не нужны! Это столовая, а не боксерский ринг!

– Да я просто хотел одного новобранца хорошим манерам научить.

– Урок окончен.

– Ты ж сама мне пожаловалась, что он ест со слишком уж недовольной рожей!

– Даже если и так.

Рейчел взглянула на меня. Когда я перевернул тележку с картошкой, которую она везла, с ее стороны не было ни малейшего признака гнева, значит, мое недовольство действительно задело девушку. Возможно, в глубине души она была не прочь поставить в неловкое положение любого, хоть косвенно связанного с Дзином Ёнабару, которого многие считали самым эпатажным типом на базе. Не могу сказать, что виню ее за это. Сперва я оплошал в картофельном вопросе, теперь еще и здесь напортачил. Разбираться с последствиями только мне.

На базе, где все вокруг одного цвета – землистопесочного, как пустыня, – женщина вроде Рейчел не могла не привлечь к себе внимание, но я никогда не думал, что она пользуется такой популярностью. Этот тип затеял драку со мной вовсе не из-за какого-то дурацкого негласного соперничества между ротами. Он просто пытался произвести на нее впечатление.

– Это ерунда. Мне вообще не следовало ничего говорить. – Рейчел повернулась к гиганту и жестом за спиной подала мне знак уходить: – Вот. Возьми лучше креветку. За счет заведения.

– Прибереги ее для пингвинов.

Рейчел нахмурилась.

Парень продолжил:

– Неужели этот коротышка даже сам за себя постоять не может?

Он протянул огромную, мускулистую руку над плечом Рейчел и попытался меня ударить.

Я отреагировал инстинктивно. После стольких месяцев тренировок и сражений в Доспехе я приучился всегда твердо стоять на ногах. Правая стопа развернулась по часовой стрелке, левая – против часовой; я мгновенно принял боевую стойку. Левой рукой парировал его удар, а правой перехватил поднос, чтобы тарелки не упали. Центр тяжести не сместился ни на йоту. Рейчел выронила креветку. Я успел ее подхватить до того, как хвостик коснулся пола.

Мой прием успешно лишил парня равновесия. На заплетающихся ногах он сделал два шага вперед, затем третий и, наконец, рухнул прямо в суп солдата, сидевшего перед ним. Еда и тарелки с оглушительным грохотом разлетелись в стороны. Я выпрямился, удерживая поднос одной рукой.

– Вот, вы уронили. – Я вручил Рейчел жареную креветку, а зрители дружно зааплодировали.

– Ах ты, кусок дерьма!

Парень уже встал, и его кулак мчался прямо ко мне. Он оказался упрямым. У меня было всего несколько мгновений на оценку ситуации – уклониться от удара, контратаковать в ответ или же развернуться и сбежать.

Я по опыту знал, что прямой удар человека, привыкшего управлять Доспехом, мелочью не покажется, но его и сравнить было нельзя с тем, что мог сделать мимик. Кулак этого неудачника мог причинить боль, но смертельную рану не нанес бы – конечно, если бы на него вдруг не свалилось сказочное везение. Я видел, что он вкладывает в замах всю свою силу. Его кулак просвистел прямо у меня перед носом. Парень не слишком толково работал ногами, оставляя сопернику возможность контратаковать. Я не воспользовался ею.

Я прошляпил первый шанс убить тебя…

Он наконец восстановил равновесие; тяжелое дыхание заклокотало у него в носу. Затем парень принялся подпрыгивать на месте, как боксер.

– Хватит уворачиваться, дерись, как мужчина!

А, так тебе мало?

В плане боевых навыков моему противнику до меня было так же далеко, как до дна Марианской впадины, но я счел, что наглядной демонстрации не хватило, чтобы он наконец это уразумел. Бедняга.

Он ударил хуком с левой. Я отошел на полшага назад.

Фьютъ.

Новый джеб. Я снова отступил. Я мог бы убить его уже дважды. А вот и третий шанс. И четвертый. Он слишком часто открывался. Я бы уложил его на обе лопатки десять раз за одну минуту. К счастью для него, в мои намерения вовсе не входило отправлять в лазарет боеспособных операторов Доспеха, какими бы тупоголовыми и агрессивными они ни были. Моей целью было отправить мимиков в отведенный им ад.

С каждым ударом, не попавшим в цель, толпа выкрикивала:

– Ну, давай, ты его даже не поцарапал!

– Хватит скакать вокруг, вмажь ему уже!

– Бей его! Бей! Бей!

– Эй, народ, давайте к дверям! Постойте на стреме, чтобы никто не помешал! Я на здоровяка десять баксов поставил!

За этим воплем немедленно последовал другой:

– А я ставлю двадцать на тощего!

«Ух ты, на меня!» – успел подумать я, уворачиваясь от нового удара.

Потом кто-то крикнул:

– А где моя жареная креветка? Я креветку потерял!

Чем больше заводилась толпа, тем больше силы мой противник вкладывал в свои удары – и тем легче было их избегать.

Феррел любил поговаривать: «Дроби каждую секунду». Услышав эту фразу впервые, я не понял ее значения. Секунда – она и есть секунда. Нечего растягивать, нечего дробить.

Но потом выяснилось, что все-таки можно выкроить более короткие единицы времени – все зависит от восприятия. Словно щелкает переключатель в голове – и ты видишь, как секунда проходит мгновение за мгновением, как кадры в фильме. И если ты понял, что произойдет через десять кадров, то можешь действовать, принимать любые меры для того, чтобы повернуть ситуацию к своей выгоде. Все это происходит на подсознательном уровне. В бою нельзя рассчитывать на человека, не понимающего, как можно дробить время.

Уходить от его атак было легко. Но мне не нужны были новые провокации в придачу к тем, которые я, сам того не желая, устроил. Однако если так дальше пойдет, то скоро в столовой будет вся семнадцатая рота. Надо заканчивать с этим милым аттракционом, пока они не явились сюда.

Я решил, что быстрее и проще всего будет наконец дать парню из четвертой меня ударить. Но я не мог предугадать, что именно в этот момент Рейчел попытается остановить его. Она изменила направление его удара ровно настолько, чтобы вместо того, чтобы вскользь задеть щеку, кулак врезался мне прямиком в подбородок. Волна жара хлынула от зубов до переносицы. Тарелки, стоявшие на подносе, разлетелись в стороны. И краем глаза я увидел, как Рита уходит из столовой. Что ж, эта боль будет мне уроком на будущее. Я потерял сознание, уплывая в мутные сны…

* * *

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на нескольких сдвинутых складных стульях, превращенных в самодельную кровать. На лбу обнаружилось что-то влажное – женский носовой платок. В воздухе слабо пахло цитрусами.

– Ты очнулся?

Я был на кухне. Надо мной натужно гудел промышленный вентилятор, выгоняя пар и дым из комнаты. Неподалеку в огромной кастрюле, похожей на котелки, в которых злобные туземцы теоретически варили незадачливых путешественников прямо вместе со шлемами, кипела темно-зеленая жидкость. На стене висело написанное вручную меню на следующую неделю. Над ним, в свою очередь, расположилась голова человека, вырезанная из какого-то постера.

Я пялился на его ныне потускневшую, но некогда белозубую улыбку, как мне показалось, целую вечность, а потом наконец сообразил, кто это. Передо мной была голова бодибилдера с постера в нашей казарме. Интересно, как это он проделал путь из мужской казармы на эту стену, где целый день можно улыбаться, многозначительно поглядывая на женщин, работающих на кухне?

Рейчел чистила картошку, роняя спиральки кожуры в огромную корзину, по размерам вполне сопоставимую с кастрюлей. Ту самую картошку, которая градом посыпалась на мою бедную голову в четвертой петле. Я ел это долбаное пюре из нее уже семьдесят девять раз! На кухне не было других работников, только Рейчел. Похоже, она одна готовила еду для всех этих солдат.

Я сел и несколько раз осторожно клацнул зубами, проверяя, не сломана ли челюсть. Но мне повезло – траектория удара оказалась на редкость удачной. Все шло совсем не так, как должно было. Рейчел краем глаза взглянула на меня:

– Мне очень жаль. Он не такой уж плохой.

– Я знаю.

Она улыбнулась:

– А ты куда умнее, чем кажешься.

– Но, похоже, недостаточно умен, чтобы избегать неприятностей, – пожав плечами, ответил я.

В день перед сражением солдаты всегда становились дергаными, напряжение нарастало. К тому же многие искали случая покрасоваться перед хорошенькой девчонкой вроде Рейчел. Сегодня судьба точно сдала мне не те карты, все оборачивалось против меня. Хотя моя мрачная физиономия наверняка внесла свою лепту в сегодняшнее происшествие.

– Ты что, пацифист? Редкое явление в этих местах.

– Предпочитаю беречь энергию для боя.

– Это все объясняет.

– Что объясняет?

– Почему ты сдерживался. Ты ведь дерешься куда лучше его.

Рейчел пристально уставилась на меня. Она была довольно рослой для женщины. База «Цветочная дорога» была построена три года назад. Если Рейчел поступила на работу сюда сразу после того, как получила лицензию диетолога, то она как минимум на четыре года старше меня. Но внешне это было совершенно незаметно. И нет, она вовсе не пыталась любыми способами казаться моложе. Сияние бронзовой кожи и теплая улыбка были естественными на все сто процентов. Она напоминала мне библиотекаршу, в которую я влюбился в выпускном классе. Точно такая же улыбка некогда похитила мое сердце, и я точно на крыльях порхал по всей библиотеке тем жарким летом. Давным-давно.

– Наши жизни должны быть записаны в камне. Бумага слишком ненадежна – и на ней слишком легко писать.

Подобные мысли часто приходили мне в голову в последнее время.

– Странное замечание.

– Возможно.

– А у тебя есть девушка?

Я взглянул на нее. Какие зеленые глаза…

– Нет.

– Я сегодня вечером свободна. – Едва произнеся это, она тут же торопливо добавила: – Ты только не подумай… Я далеко не каждому такое бы сказала.

Это я прекрасно знал. Она запросто отшила Ёнабару. Целую неделю я только и слышал постоянные жалобы на то, что самая красивая женщина на базе неприступна как скала. Словно у нее ноги вместе склеены.

– Это просто нелепо в наши дни! – твердил он.

А меня преследовало ощущение, что она не хотела иметь с ним ничего общего просто потому, что Ёнабару был тем, кем он был.

– А который час? – Мне нужно было придерживаться расписания.

– Почти три. Ты около трех часов пролежал без сознания.

15:00. Я должен тренироваться с Феррелом. Мне нужно исправить ошибку, которую я совершил в предыдущей петле, – маневр, в результате которого погибли Феррел и лейтенант. Они отправились на тот свет, защищая меня, потому что мне приспичило повыпендриваться. Перед глазами до сих пор стояли обуглившиеся, дымящиеся фотографии родных Феррела, которые были на внутренней стороне его Доспеха. Они трепетали на ветру. Снимок, на котором он широко улыбался под ярким бразильским солнцем, окруженный братьями и сестрами, навсегда врезался мне в память.

У меня не было никаких талантов, которые отличали бы меня от других. Я был обычным солдатом. Что-то я мог сделать, что-то не мог. С помощью тренировок со временем я учился справляться с вещами, которые ранее были бы мне недоступны. Я не мог допустить, чтобы из-за моей самоуверенности погибли люди, которые раз за разом спасали мне жизнь.

При других обстоятельствах я бы, возможно, принял ее приглашение.

– Прости, но я не тот парень, который тебе нужен.

Я развернулся и побежал к плацу, на котором меня уже ждал сержант Феррел, промокший насквозь от пота и переполненный адреналином.

– Сволочь!

Я не стал останавливаться, чтобы вернуть комплимент.

4

Попытка № 99.

Убит через сорок пять минут после начала боя.

5

Попытка № 110.

Они прорвали наш строй. Ёнабару – слабое звено.

– Кэйдзи, тот детектив… Это парень, который ел пудинг, был…

С этими словами он умер.

Убит через пятьдесят семь минут после начала боя.

6

Попытка № 123.

Мигрени, которые начались примерно после пятидесятой петли, становятся все сильнее. Я не знаю, что их вызывает. Болеутоляющее, которое дают мне врачи, не помогает. И мысль о том, что головная боль будет сопровождать меня в каждом сражении, не способствует приливу боевого духа.

Убит через шестьдесят одну минуту после начала боя.

7

Попытка № 154.

Потерял сознание через восемьдесят минут с начала боя. Я не погиб, но так и остался во временной петле.

Ну и пусть.

Если так должно быть, значит, так и будет.

8

Попытка № 158.

Я наконец научился управляться с карбид-вольфрамовым боевым топором. Могу пробить эндоскелет мимика одним движением запястья.

Чтобы побеждать даже самых опасных врагов, человечество создало клинки, вибрирующие на ультра-высоких частотах, молоты-пробойники, выплевывающие болты на бешеных скоростях до полутора тысяч метров в секунду, холодное оружие со взрывчаткой, основанное на эффекте Монро. Но у артиллерийских пушек есть недостатки. Заканчиваются патроны. Их заедает. Они ломаются. Если тонким лезвием нанести удар не под тем углом, оно разлетится на части. Рита Вратаски вернула на поле боя простой, но вместе с тем весьма эффективный топор.

Очень изящное решение. Каждый килограмм-метр в секунду инерции, порождаемой приводами Доспеха, превращался в чистую разрушительную силу. Топор можно было погнуть или даже раздробить, но возможность использовать его в качестве оружия по-прежнему оставалась. В ближнем бою более надежным было и будет оружие, которым можно сокрушить врага даже без патронов. Остро наточенные лезвия вроде катаны врезаются так глубоко в плоть врага, что потом их трудно извлечь. Есть легенды о воинах, специально притуплявших свое оружие камнем перед боем, чтобы избежать подобных проблем. Топор Риты раз за разом доказывал свою пользу и эффективность.

Мой взвод медленно полз к северному мысу острова Котоюси, Доспехи были переведены в спящий режим. Через пять минут наш командир отдаст сигнал об атаке. И сколько бы раз я ни переживал этот момент заново, напряжение оставалось колоссальным. Я понимал, почему Ёнабару болтал обо всем, что придет в голову. Феррел просто пропускал нашу трескотню мимо ушей.

– Говорю тебе, найди себе девушку. Если будешь и дальше тормозить, тебя навсегда вмуруют в один из Доспехов, и тогда будет поздно.

– Да.

– А как насчет Буйной Смертериты? Вы же разговаривали о чем-то во время тренировки? Ты бы не отказался с ней замутить, а?

– Да.

– Что-то ты не проявляешь энтузиазма.

– Да?

– У тебя еще такого ни разу не было, а ты спокоен, как опытная шлюха! Я в первый раз так нервничал, что, казалось, бабочки в животе торнадо устроили.

– Это же почти как обычный экзамен.

– Ты о чем?

– Ты что, в выпускном классе экзамены не сдавал?

– Я надеюсь, ты не думаешь, будто я помню все, что в школе было, а?

– Да.

Я сумел заставить Ёнабару задуматься о другом, сбил его с наезженной дорожки. Но мои мысли остались на автопилоте.

– Да.

– Что «да»? Я ничего не сказал.

Голос Ёнабару донесся до меня словно из тумана.

У меня было такое чувство, словно я сражаюсь на этом самом месте уже сто лет. Полгода назад я был мальчишкой в выпускном классе. Я плевать хотел на войну, которая медленно топила землю в собственной крови. Я жил в спокойном мире, где у меня были семья и друзья. Я даже не думал, что скоро променяю классные комнаты и футбольное поле на поле боя.

– Ты со вчерашнего дня странно себя ведешь.

– Да?

– Эй, не надо от нас отделяться. Если два парня из одного взвода поссорятся – что из этого получится? И я, кстати, хотел спросить, что это у тебя за металлическая фиговина? И какого черта ты собираешься с ней делать? Пытаешься подчеркнуть свою индивидуальность? Или ты это так, для красоты?

– Им крушить удобно.

– Что крушить?

– В основном врагов.

– Если подберешься поближе, для этого сгодится молот-пробойник. Или ты мне сейчас скажешь, что топор куда лучше? Может, нам лесорубов во взвод набрать? Хей-хо! Хей-хо!

– Так же вроде гномы приговаривали.

– Точно. Отличный довод. Один – ноль.

Тут в нашу пикировку встрял Феррел:

– Эй, вы двое! Не знаю, где он этому научился, но топором орудует отменно. Но, Кирия, это крайняя мера, только когда они подбираются вплотную и другого выбора нет. Не напрашивайся на неприятности. В современном оружии все-таки есть пули. Постарайся об этом не забывать.

– Да, сэр.

– Ёнабару…

Мне показалось, что сержант решил дать понять каждому, что он о нас беспокоится.

– Да?

– Действуй как обычно.

– Какого черта, сержант?! Кэйдзи вы, значит, напутствовать решили, а мне больше ничего сказать не можете? Тонкая душа, вроде моей, нуждается в ободряющих словах!

– С тем же успехом я бы свою винтовку мог ободрять – толку столько же.

– Вы знаете, как это называется? Дискриминация, вот как!

– Ты знаешь, Ёнабару, я все чаще вот о чем думаю, – произнес Феррел. Его голос звучал по внутренней связи искаженно, с металлическим дребезжанием. – Я бы свою пенсию отдал тому, кто найдет способ тебя заткну… черт, началось! Не наложите в штаны, парни!

Я бросился в бой. В шлеме, как всегда, затрещал доплер. Знакомо. Все как всегда.

Есть мишень.

Я выстрелил. Пригнулся. Копье просвистело мимо моей головы.

– Кто это там? Ты слишком сильно вперед выдвинулся! Хочешь, чтобы тебя первым грохнули?

Я притворился, будто выполняю приказ командира. Сколько бы жизней у тебя ни было, если тупо следовать приказам каждого офицера, едва закончившего академию, умирать из-за них надоедает.

Засвистели снаряды, крест-накрест расчертив небо; загрохотали взрывы. Я смахнул песок со шлема, покосился на Феррела и кивнул. Он моментально понял, что мое выступление и атака, которую я только что отбил, не дали врагу спокойно дождаться нас в засаде. Инстинкты подсказывали Феррелу – да что там, он нутром чувствовал, что рекрут по имени Кэйдзи Кирия, ни разу не бывавший в настоящем бою, солдат, на которого можно положиться. Он видел, что на самом деле скрывалось за моей бесшабашной смелостью, знал, зачем я рванул вперед. Подобное умение быстро подстраиваться под обстоятельства и помогало ему остаться в живых все эти двадцать лет.

Честно сказать, Феррел был единственным человеком во всем взводе, на которого мог положиться я. Другие солдаты успели побывать в двух, от силы трех боях. Даже те, кто выжил в прошлых сражениях, ни разу не умирали. Но если ты умрешь – учиться на ошибках поздно. Эти зеленые юнцы не знали, что значит идти по лезвию бритвы между жизнью и смертью. Они не знали, какая тонкая грань отделяет одно от другого, не знали, что на передовой, заваленной трупами, выжить легче всего. Страх, пронизывающий каждую клеточку моего существа, не знал жалости, он был жесток и оставался моей главной надеждой уцелеть в этой бойне.

Это единственный способ сражаться с мимиками. Я ни черта не знал о других войнах, да это мне было и даром не нужно. Мой враг был врагом всего человечества. Остальное не имело значения.

Страх не покидал меня никогда. Я дрожал всем телом. Если чувствовал присутствие противника вне поля зрения, мурашки бежали у меня по спине. Кто как-то раз сказал мне, что страх может просочиться в твое тело и поселиться в нем? Командир взвода? Или Феррел? Или, может, я просто услышал это во время тренировки?

Но страх, даже охватывая все тело, успокаивает меня, утешает. Солдаты, которые забывают обо всем под действием адреналина, не выживают. На войне страх – это коварная женщина, о появлении которой тебя предупреждала мамочка. Ты знаешь, что ничего хорошего она тебе не принесет, но и освободиться от нее нет никакой возможности. Вот и приходится искать способ с ней ужиться, потому что так просто она не уйдет.

Семнадцатая рота третьего батальона двенадцатого полка триста первой дивизии бронепехоты была пушечным мясом. Если бы бои на передовой были успешными, полчища мимиков, бегущие прочь от наших солдат, смели бы нас, как поток воды – сухой папоротник. Если бы атака провалилась, мы остались бы одни в бушующем море врагов. В любом случае наши шансы выжить были мизерными. Командир взвода знал это, и сержант Феррел тоже. Рота была полностью собрана из солдат, переживших побоище при Окинаве. Кто лучше сгодится для выполнения откровенно дерьмового задания? В операции принимали участие двадцать пять тысяч Доспехов. Так что, если даже одинокий взвод из ста сорока шести человек сотрут с лица земли, эта новость не попадет на стол командования в министерстве обороны даже в виде служебной записки. Мы были жертвенными ягнятами, кровь которых должна смазать колеса военной машины.

Все сражения делятся на три вида: дерьмовые, очень дерьмовые и дерьмовые сверх всякой меры. Так что паниковать из-за этого смысла нет. Хаоса будет и без того предостаточно. Те же Доспехи. Тот же враг. Те же друзья. Все тот же я и мускулы, по-прежнему не готовые к тем задачам, которые перед ними ставили, и нывшие так, что у меня темнело в глазах.

Мое тело не менялось, но операционная система, которая им управляла, подверглась существенной перестройке. Я был зеленым рекрутом, бумажной куклой, подхваченной ветрами войны. Я стал ветераном, который мог подстраивать войну под себя, управлять ею. Я нес бремя бесконечного сражения, как машина для убийства, в которую успешно превратился – в машину из плоти, крови и нервов вместо масла и проводов. Машина не отвлекается. Машина не плачет. Машина ходит с одной и той же горькой улыбкой – день за днем. Она молниеносно просчитывает ход боя, разворачивающегося вокруг. Ее глаза ищут следующего врага до того, как умрет предыдущий, а разум в это время уже задумывается о третьем. Так вышло не во зло и не во благо. Так просто было. И если так будет продолжаться вечно, значит, пусть продолжается.

Выстрелить. Перебежать. Переставить одну ногу, другую. Двигаться дальше.

Копье вспороло воздух в том месте, где за десятую долю секунды до этого был я. Оно ушло глубоко в землю и только тогда взорвалось, подняв в воздух фонтан грязи и песка. Можно передохнуть. Враг ничего не увидит сквозь падающие комья – в отличие от меня. Вот так. Раз, два, три. Я валил мимиков прямо сквозь импровизированную пелену пыли.

Я случайно сбил одного из своих – таким пинком обычно вышибают дверь, когда руки заняты. В левой я держал пулемет, в правой – боевой топор. Хорошо, что Бог даровал человеку две руки и две ноги. Если бы у меня было всего три конечности, я не смог бы помочь этому солдату, кем бы он ни был.

Повернувшись, я зарубил следующего мимика – одним ударом. Потом кинулся к упавшему солдату. У него на Доспехе был нарисован волк в короне – четвертая рота. Они здесь, значит, мы встретились с основной атакующей силой. Линия фронта постепенно сдвигалась.

У солдата дрожали плечи. Он был в шоке. Причины я не знал – может, страх перед мимиками, может, мой пинок. Он никак не реагировал на то, что происходило вокруг. Если бы я оставил его там, он стал бы трупом через три минуты.

Я положил руку на плечевую пластину и подключил контактный коммуникатор.

– Ты помнишь, на сколько очков мы обошли вас в той игре?

Он не ответил.

– Помнишь игру, в которой вас обошла семнадцатая рота?

– Ч… чего? – Слова застревали у него в горле.

– Ну, матч по регби. Забыл, что ли? Это был своего рода рекорд внутренних матчей, так что мы, наверное, вас обошли очков на десять – двадцать.

Я внезапно осознал, что делаю.

– Знаешь, забавно, что я сейчас так с тобой разговариваю. Как думаешь, она на меня не обидится за то, что я украл ее идею? Правда, вряд ли она успела ее запатентовать…

– Что? Ты о чем сейчас?

– С тобой все будет хорошо. – Парень быстро приходил в себя – он явно не зеленый новичок, каким был я. Я хлопнул его по спине: – За вами должок, четвертая рота. Как тебя зовут?

– Когоро Мурата, и ни хрена я тебе не должен.

– Кэйдзи Кирия.

– Странный у тебя подход к войне. Что-то он мне не по нутру.

– Аналогично. Будем надеяться, нам и дальше будет везти.

Мы стукнулись кулаками и разошлись.

Я повел головой слева направо. Побежал. Нажал на спуск. Тело давно перешло границы усталости, но часть меня по-прежнему сохраняла бдительность, невозможную при обычных обстоятельствах. Мой разум превратился в конвейерную ленту, на которой надо хорошие яблоки отделить от плохих – любая информация, не влияющая на выживание, автоматически отсеивалась.

Я увидел Риту Вратаски. О ее появлении возвестил рокот взрыва. Бомба с лазерным наведением отделилась от самолета, кружившего над головой, за пределами досягаемости врага. Расстояние до нас она преодолела меньше чем за двадцать секунд, и взорвалась ровно в том месте, куда ее направила Валькирия.

Рита устремилась туда, куда только что упала бомба, к невнятной мешанине из обломков и уцелевших тварей. Мимики потоком хлынули к ней из кратера. Она взмахнула боевым топором.

Даже посреди боя вид красного Доспеха Риты что-то пробудил во мне. Одно ее присутствие вдохнуло жизнь в наши неровные ряды. Как боец она не знала себе равных – результат усилий Войск специального назначения США по созданию солдата, рядом с которым другие попросту не нужны. Но дело было не только в этом. Она действительно была нашей спасительницей.

Один только вид ее Доспеха на поле боя заставлял солдат повысить отдачу и эффективность еще на десять процентов, даже если силы уже неоткуда было взять. Я уверен, что многие, увидев ее, сразу влюблялись, как мужчина и женщина на тонущем корабле, видящие друг друга сквозь волны. Смерть на поле боя могла найти тебя в любой момент, так почему бы и нет? Те гении, которые окрестили ее Стальной Сукой, наверное, долго подбирали слова.

По-моему, они совершили ошибку. Или же дело в том, что я и сам стал что-то испытывать к Рите. Это полностью меня устраивало. Я затерян в этой паршивой петле, у меня нет надежды влюбиться в кого бы то ни было. Даже если бы я нашел девушку, способную полюбить меня за один короткий день, уже на следующий этой девушки у меня не будет. Петля лишала меня всех приятных мгновений, проведенных с другими людьми.

Рита спасла меня однажды, давным-давно. Она помогла мне сохранить спокойствие своей болтовней о зеленом чае. Обещала мне быть рядом до моей смерти. Кто мог лучше подойти на роль объекта моей безответной любви, чем наша спасительница?

Операционная система продолжала действовать автоматически, несмотря на отвлекающие сигналы, подаваемые моими чувствами. Тело само повернулось. Я поставил ногу на землю. Мне не было нужды думать о битве, разворачивающейся у меня перед глазами. Мысли только мешали. Решать, как двигаться и куда, – это надо делать на тренировке. Если в бою ты потратишь время на размышления, тебя подкараулит смерть, в любой момент готовая взмахнуть косой.

Я дрался дальше.

Прошло семьдесят две минуты с начала боя. Танака, Маиэ, Убэ, Нидзю – все убиты. Четверо погибших, семеро раненых, пропавших без вести – ноль. Это у Нидзю над постелью висел тот плакат с девушкой в бикини. Маиэ был родом откуда-то из глубинки Китая. Он никогда ничего не говорил. О двоих других я почти ничего не знал. Лица тех, кому я позволил погибнуть, навсегда отпечатывались в моем сознании. Через несколько часов боль пройдет, но память останется. Как шип, засевший в сердце, она мучила меня, закаляя для следующего боя.

Каким-то чудом наш взвод продержался. Я слышал вдали скрежет вертолетных винтов. На сей раз их не смогли подбить. Пока эта попытка оказалась лучшей из всех. У командира взвода не было слов для рекрута, взявшего ситуацию в свои руки. В любой момент может начать стрелять Феррел, прикрывая меня.

И тогда я увидел его – того мимика, с которым дрался в первом бою, из-за которого и угодил в эту проклятую петлю. Я вогнал в него три болта из молота-пробойника в тот день. Не знаю, как я понял, что это он, но сомнений у меня не было. Внешне он ничем не отличался от остальных – такой же раздутый лягушачий труп, как и другие. Я проживал эту петлю уже сто пятьдесят седьмой раз, но без труда узнал мимика, убившего меня впервые.

И его будет ждать очень жестокая смерть.

Каким-то чудом я понял, что если смогу убить его, то перейду некую грань. Возможно, петля никуда не денется, и я так и буду сражаться раз за разом в этой битве, но что-то изменится, пусть даже незначительно. Я был уверен в этом.

Стой на месте. Я иду за тобой.

Кстати, о границах. Я так и не продвинулся дальше в том детективе. Не знаю, почему мысль об этом тогда вдруг пришла мне в голову – так уж вышло. Я провел последние драгоценные часы своей настоящей жизни, читая книгу. И остановился на том моменте, когда следователь должен был раскрыть тайну. Наверное, уже около года прошло. Может, пора наконец дочитать роман… Если убью этого мимика и перейду на следующий уровень, то вернусь к той последней главе.

Я удобнее перехватил боевой топор. Послав к черту осторожность, бросился в атаку.

В наушниках что-то затрещало. Кто-то говорил со мной. Женщина. Наша спасительница, Стальная Сука, Возрожденная Валькирия, Буйная Смертерита. Рита Вратаски.

– И какая это у тебя по счету петля?

Глава 3

Стальная сука

1

Яркий солнечный свет очерчивал четкие границы теней на земле. Воздух был таким чистым, что выстрел угодил бы в цель за несколько километров. Над полем на влажном южном ветру, принесенном с просторов Тихого океана, трепетал и хлопал флаг семнадцатой роты.

Морской воздух обладал особым запахом, который пробирался в нос и, щекоча язык, вливался в горло. Рита нахмурилась. Вонь мимиков к нему не примешивалась. Запах, скорее, напоминал рыбный душок, которым отдавал известный соус «ныок мам».

Если забыть о напряжении, созданном войной, и постоянной угрозе смерти, на Дальнем Востоке было не так уж плохо. На побережье, которое так тяжело отстаивать, можно было наблюдать красивые закаты. Воздух и вода здесь остались чистыми. Если даже Рита, обладавшая дай бог одной десятой утонченности и умения чувствовать прекрасное, которыми наделен средний индивидуум, считала, что здесь красиво, то настоящий турист решил бы, что нашел рай на земле. У местной природы был лишь один недостаток – чрезмерная влажность.

Погода той ночью была бы идеальной для удара с воздуха. После захода солнца бомбардировщики с современными средствами поражения, оснащенными системой GPS, поднимутся в небо и превратят остров в безжизненный пейзаж, усеянный кратерами, как поверхность луны, а завтра начнется наземная атака. Прекрасный атолл, а также флора и фауна, для которых он был домом, разделят судьбу врагов, если все пройдет по плану.

– Прекрасный день, верно, майор Вратаски?

На мускулистой шее заговорившего с ней человека висел видавший виды пленочный фотоаппарат. По сравнению с шеей обычного оператора Доспеха эта казалась толстенным стволом красного дерева рядом со стройным буком. Рита спокойно проигнорировала его слова.

– Отличный свет. В такие дни даже кое-как склепанные самолеты покажутся произведениями да Винчи.

Рита фыркнула:

– Ты что, теперь для выставок снимки делаешь?

– Нужно проявлять больше уважения к единственному фотожурналисту, внедренному в японскую экспедицию. И я горжусь той ролью, которая мне отведена, – доносить правду об этой войне до широкой публики. И разумеется, правда на девяносто процентов зависит от освещения.

– Отлично сказано. Пиарщики от тебя небось в восторге. И сколько у тебя языков?

– Только один – тот, которым Господь счел нужным наделить американцев. Хотя, как я слышал, у русских и критян их два.

– А я слышала, что есть японский бог, который вырывает языки у лжецов. Так что побереги свой, как бы чего ни вышло.

– Не дождешься.

Рита и фотограф стояли на самом углу плаца, беспощадно продуваемого сильным ветром, долетавшим с океана. В центре огромного поля сто сорок шесть человек из семнадцатой роты триста первой дивизии японской бронепехоты застыли ровными рядами, почти прижавшись к земле. Это упражнение называлось изометрическими отжиманиями. Рита раньше такого не видела.

Остальные члены ее отряда расположились неподалеку, тыча вперед толстыми, накачанными руками. Они занимались тем, что солдатам удается лучше всего, а именно – насмехались над теми, кому повезло меньше, чем им. «Может, так их учат кланяться?» «Эй, самураи! Попробуйте-ка через часок взяться за меч!»

Ни один из сослуживцев Риты не отваживался подойти к ней за тридцать часов до начала атаки. Это было неписаным правилом. Единственными, кто осмеливались приближаться, были инженер – девушка индейского происхождения с почти нулевым зрением и фотограф Ральф Мёрдок.

– Они вообще не двигаются? – с сомнением спросила Рита.

– Нет, просто удерживают это положение.

– Не знаю, можно ли это назвать тренировкой самураев. По-моему, больше на йогу смахивает.

– Странно вдруг увидеть сходство между индийским мистическим учением и японскими традициями?

– Девяносто восемь!

– Девяносто восемь!

– Девяносто девять!

– Девяносто девять!

Уставившись прямо перед собой в землю, словно они были фермерами, наблюдающими за тем, как растет рис, солдаты повторяли каждое число следом за сержантом-инструктором. Крики ста сорока шести человек эхом отдавались под сводами черепа. Знакомая мигрень стиснула голову стальным обручем. Плохо дело.

– Снова голова болит?

– Не твое дело.

– Не понимаю, почему у целого полка врачей не находится нормального лекарства от головной боли.

– Я тоже. Может, сам попробуешь это выяснить? – бросила она.

– Этих парней держат на коротком поводке. Я даже на интервью их раскрутить не могу.

Мёрдок взялся за фотоаппарат. Что он собирался делать потом со снимками этого спектакля, разворачивавшегося в полной неподвижности? Продать их таблоиду, который ничего лучшего напечатать не может?

– По-моему, фотографировать их – проявление дурного тона. Это мерзко.

Рита не знала ни одного человека на поле. Но ей было не обязательно их знать, чтобы считать, что они лучше Мёрдока.

– Снимки не бывают хорошего или дурного тона. Если ты нажмешь на ссылку, а там фотография трупа, тогда можно смело подавать в суд. Если тот же снимок появится на главной странице «Нью-Йорк таймс», его автор вполне может получить Пулитцеровскую премию.

– Это другое.

– Разве?

– Это же ты взломал защиту центра обработки данных. Если бы не твоя оплошность, этих людей никто не стал бы наказывать, а ты не стоял бы здесь и не фотографировал их. Я бы сказала, что это очень мерзко.

– Не так быстро. Меня обвинили несправедливо.

Щелчки затвора внезапно зазвучали громче и чаще, скрывая их разговор от посторонних ушей.

– Безопасность здесь, конечно, хромает по сравнению с нашим Центральным командованием. Я не знаю, что ты надеялся раскопать тут, на базе, в такой глуши, но не нужно было других подставлять.

– Значит, и ты против меня?

– Не хотелось бы увидеть, как до тебя доберутся цензоры именно в тот момент, когда ты опубликуешь главную сенсацию.

– Правительство может открывать нам глаза на правду столько, сколько хочет. Но есть правда, и есть правда, – отозвался Мёрдок. – Только люди решат, что есть что. Даже если правительство иногда не хочет, чтобы какая-то информация была обнародована.

– Как эгоистично.

– Назови мне хоть одного хорошего журналиста, которого нельзя назвать эгоистом. Нужно им быть, иначе не найдешь хорошую историю. Ты знаешь кого-нибудь из Мечтателей?

– Меня не интересуют дурацкие секты.

– Ты знаешь, что мимики перешли в наступление практически в тот же момент, как вы начали ту крупную операцию во Флориде?

Мечтатели были группой пацифистов – разумеется, из гражданских. Появление мимиков оказало разрушительное влияние на морские экосистемы. Организации, призывавшие к защите дельфинов, китов и других морских млекопитающих, быстро вымерли – вместе с животными. Их дело продолжили Мечтатели.

Мечтатели верили, что мимики разумны, и настаивали на том, что именно неспособность и нежелание человечества с ними контактировать привели к этой войне. Они утверждали, что если мимики смогли так быстро эволюционировать и создать уникальное по своей эффективности оружие, то благодаря терпению и пониманию со стороны людей смогут развить и средства коммуникации. Ряды Мечтателей пополнялись теми, кто устал от войны, кто поверил, что человечеству никогда не взять верх над мимиками. За последние два-три года движение резко разрослось.

– Я взял интервью у пары таких гениев перед отъездом в Японию, – продолжал Мёрдок.

– Наверняка пришлось несладко.

– Им всем в один и тот же день приснился один и тот же сон. В этом сне человечество попадает под власть мимиков. Они считают, что это сообщение, которое нам пытались передать враги. Но ты-то об этом не хуже меня знаешь. – Мёрдок облизнул губы. Его язык казался слишком маленьким для такого огромного тела и отчетливо напоминал моллюска. – Я немного порылся в данных, и оказалось, что такие сны массово начинают видеть за пару дней до начала масштабных операций Войск специального назначения США. И за последние несколько лет все больше и больше людей видели этот сон. Общественности об этом не сообщали, но некоторые из таких есть даже среди военных.

– И ты веришь в то, что тебе рассказывают идейные придурки? Будешь их долго слушать – и они убедят тебя в том, что креветки были настоящими Эйнштейнами.

– В академических кругах уже обсуждается вероятность того, что мимики разумны. И если это правда, то предположение о том, что они пытались установить с нами контакт, выглядит не таким уж диким.

– Не надо считать, будто все, что недоступно нашему пониманию или простому объяснению, – чье-то послание, – фыркнула Рита. – Продолжишь в том же духе – и скоро начнешь мне рассказывать, что признаки разума обнаружены в нашем правительстве. Вот уж чего точно быть не может.

– Очень смешно. Но ведь есть научные данные, на которые так просто закрыть глаза нельзя. Каждый шаг вверх по эволюционной лестнице – от одноклеточного организма до хладнокровного и потом теплокровного животного – сопровождается резким ростом энергопотребления. – Ральф снова облизнул губы. – Если посмотреть на количество энергии, потребляемое человеком в современном обществе, мы увидим, что он в десять раз превышает объем, необходимый теплокровному животному сходных размеров. И вместе с тем мимики, которые теоретически являются хладнокровными, потребляют ровно столько же энергии, сколько и люди.

– Это должно означать, что они стоят выше нас на эволюционной лестнице? Отличная теория! Тебе бы следовало ее опубликовать.

– Помнится, ты что-то говорила о том, что тебе снятся сны?

– Конечно, мне снятся сны. Самые обычные сны.

По мнению Риты, искать дополнительный смысл в снах было напрасной тратой времени. Кошмар оставался кошмаром. А временные петли, в которые она попадала во время войны, были совсем другим делом.

– На завтрашний день запланирована атака. Кто-нибудь из этих людей, у которых ты брал интервью, получал сообщение?

– Еще бы. Я сегодня утром звонил в Лос-Анджелес и получил подтверждение. Все трое видели этот сон.

– А вот теперь я уверена, что это неправда. Это невозможно.

– Откуда ты знаешь?

– Ты впервые упоминаешь о них за это сегодня.

– Ты снова за свое? Как может сегодня повторяться несколько раз?

– Я надеюсь, что этого ты никогда не узнаешь.

Мёрдок нарочито небрежно пожал плечами. Рита снова устремила взгляд на бедолаг на плацу.

Накачанные мышцы операторам Доспехов не были нужны. Для них приоритетом оставалась выносливость, а не взрывная мощь удара, которая быстро лишала сил. Для тренировки выносливости отряд Риты прибегал к одной из базовых стоек в кун-фу, известной как мабу. Суть ее заключалась в том, чтобы широко расставить ноги, словно ты садишься на лошадь, согнуть колени и удерживать эту позицию на протяжении длительного времени. В придачу к укреплению мышц ног она была отличным упражнением на баланс.

Рита не понимала, какой толк может быть от этих изометрических отжиманий. Они больше походили на наказание, простое и примитивное. Японские солдаты, собранные на плацу, как сардины в банке, просто застывали в этом положении. Для них это наверняка был один из худших моментов жизни. Но, несмотря на это, Рита завидовала им, завидовала тому, что у них было это общее воспоминание, одно на всех. Она сама не делила ни с кем простых, одноразовых событий уже очень давно.

Жаркий, душный ветер ерошил ее волосы цвета ржавчины. Сколько бы Рита ни стриглась, пряди все равно оставались слишком длинными, и от них чесался лоб.

Вот такой мир встречал ее в каждом начале петли. О том, что здесь сейчас произойдет, запомнит только она, Рита. Пот, которым покрывались японские солдаты, насмешки и подколки спецназа США – все это скоро пройдет, не оставив и следа.

Возможно, было бы лучше не думать об этом, но, наблюдая за тренировкой этих солдат в день перед нападением, глядя, как пропитанные потом рубашки прилипают к коже в насыщенном влагой воздухе, она сочувствовала им. В какой-то степени в том, что Мёрдок оказался здесь, была и ее вина.

Рита решила найти способ сократить тренировку, положить конец этому упражнению, с виду совершенно бессмысленному. Какой в нем смысл, пусть даже оно и помогает развить боевой дух самурая? Они все равно наложат в штаны, когда в первый раз столкнутся с мимиками в бою. Она хотела положить этому конец, даже если это всего лишь глупый, сентиментальный поступок, который не оценит никто, кроме нее самой.

Обведя взглядом плац, Рита случайно встретилась с парой глаз, вызывающе глядящих на нее. Она привыкла к тому, что на нее смотрят с благоговением, восхищением и даже страхом, но такого выражения еще не видела. Во взгляде горела неприкрытая ненависть, странная для незнакомца. Если бы человек мог испепелять глазами, то через три секунды Рита покрылась бы хрустящей корочкой, как индейка в День благодарения.

В ее жизни был лишь один человек, в чьих глазах читалось такое же напряжение. Глубокие голубые глаза Артура Хендрикса не знали страха. Рита убила его, и теперь эти глаза были навеки захоронены глубоко в холодной земле.

Судя по мускулам, солдат, неотрывно глядящий на нее, был новичком, совсем недавно прошедшим курс базовой подготовки. Ничего общего с Хендриксом. Тот был американцем, лейтенантом, командиром отряда Войск специального назначения США.

И глаза у солдата были другого цвета. И волосы тоже. Ни в лице, ни в теле ничего общего с Хендриксом. И вместе с тем в этом азиатском парне было нечто такое, что привлекало Риту Вратаски.

2

Рита часто задумывалась, каким был бы мир, если бы в нем существовала машина, способная с абсолютной точностью измерять потенциал того или иного человека.

Если ДНК определяет рост человека и форму лица, то почему бы ей не отвечать и за не столь очевидные черты? Наши отцы и матери, дедушки и бабушки… Да вообще каждый индивидуум является продуктом крови, текшей по венам тех, кто жил до него. Бесстрастная машина могла бы считывать эту информацию и оценивать общую ценность человека точно так же, как замеряют рост или вес.

Что, если человек, потенциально способный обнаружить формулу, которая раскроет перед нами все тайны вселенной, захотел писать дешевые ужастики? Что, если человек, способный создать ни с чем не сравнимые деликатесы, неповторимые блюда, решил вместо того заняться, например, строительством? Ведь есть вещи, которые мы бы хотели сделать, и вещи, которые можем сделать. И когда первые не совпадают со вторыми, каким путем следовать, чтобы обрести счастье?

* * *

В юности у Риты был настоящий талант в двух областях: в игре в «подковки» и умении притворяться, будто она плачет. Мысль о том, что в ее ДНК есть потенциал великой воительницы, ей в голову не могла прийти.

До того, как в пятнадцать лет лишилась обоих родителей, Рита была самой обычной девчонкой, которая терпеть не могла свои рыжие волосы. К спорту у нее особых способностей не было, да и оценки в старших классах получала так себе. Нелюбовь к болгарскому перцу и сельдерею тоже вряд ли могла бы выгодно отличить ее от сверстников. Исключительной оставалась только ее способность притворяться плачущей. Она не могла провести свою мать, цепкие глаза которой насквозь видели каждую уловку, но все остальные готовы были плясать под ее дудку через несколько секунд после начала слезоразлива. Второй отличительной чертой Риты были рыжие волосы, которые она унаследовала от бабушки. Во всем остальном она ничуть не выделялась на фоне трехсот миллионов американцев.

Ее семья жила в Питтсфилде, маленьком городке к востоку от реки Миссисипи. Это не Питтсфилд во Флориде, не Питтсфилд в Массачусетсе – это Питтсфилд в Иллинойсе. Ее отец был младшим ребенком в семье мастеров боевых искусств – преимущественно джиу-джитсу. Но Рита не хотела идти в военную академию или заниматься спортом. Она мечтала о том, чтобы остаться дома и разводить свиней.

Если не считать того, что молодые люди регулярно шли служить в Силы единой обороны, жизнь в Питтсфилде была мирной. Здесь с легкостью можно было забыть о том, что человечество по-прежнему ведет войну против странного и страшного врага.

Рита ничего не имела против того, чтобы жить в маленьком городе и видеть все те же четыре тысячи человек – или около того. Слушать день за днем визг свиней, конечно, со временем стало бы утомительно, но зато воздух всегда был чистым, а небо – бескрайним. У нее было тайное место, где можно было помечтать и поискать четырехлистный клевер на удачу…

Старый, уже вышедший на пенсию торговец держал небольшой магазинчик в городе. В нем продавалось все – от еды и посуды до маленьких серебряных крестиков, которые теоретически должны были отгонять мимиков. К тому же там имелись натуральные кофейные зерна, которых в других местах было попросту не найти.

Нападения мимиков превратили большую часть возделываемых земель в развивающихся странах в пустыни, а поэтому роскошества вроде настоящего кофе, чая и табака теперь было трудно раздобыть. Их заменили синтетическими веществами или искусственными добавками, которые, как правило, со своей задачей не справлялись.

Городок Риты был одним из многих, пытавшихся обеспечить овощами и мясом голодающую страну и ее армию.

Первыми жертвами нападений мимиков стали самые беззащитные регионы – бедные районы Африки и Южной Америки, архипелаги Юго-Восточной Азии. Страны, у которых не было возможности защитить себя, наблюдали за тем, как разрастающаяся пустыня пожирает их земли. Люди прекращали заниматься разведением культур, выращиваемых на продажу, – кофе, чай, табак и специи пользовались спросом в богатых странах – и начали вместо этого сажать бобовые, сорго и другие ходовые растения. Все что угодно, лишь бы предотвратить голод. Развитым странам чаще всего удавалось остановить продвижение мимиков, ограничить его побережьем, но многое из того, что они привыкли считать само собой разумеющимся, исчезло с рынков и полок магазинов буквально за ночь.

Отец Риты, выросший в мире, где даже на Среднем Западе США можно было каждый день есть свежие суши, был, вне всякого преувеличения, кофейным наркоманом. Он не курил, не пил алкоголь – его главной слабостью был кофе. Он часто брал Риту за руку и шел вместе с ней в магазинчик того старика, пока мать не видела.

У хозяина лавки была смуглая, бронзовая кожа и густая белоснежная борода. Он все время рассказывал разные истории – или пожевывал мундштук трубки кальяна между затяжками. Он каждый день проводил среди экзотических товаров из стран, о которых большинство людей даже никогда не слышали. Там были маленькие фигурки животных, сделанные из серебра. Странные куклы. Тотемные шесты, на которых были вырезаны головы птиц или еще более странных существ. Воздух в магазине был наполнен запахом табака, незнакомых специй и натуральных кофейных зерен, еще сохранивших легкий аромат богатой почвы, на которой они выросли.

– Эти зерна из Чили. Вот эти из Малави, в Африке. А эти прошли весь Шелковый путь из Вьетнама до Европы, – говорил он Рите.

Ей все эти зерна казались совершенно одинаковыми, но она указывала на другие, и старичок с удовольствием рассказывал ей их историю.

– Танзанийские сегодня есть? – Ее отец отлично разбирался в разных сортах кофе.

– Что, предыдущая партия уже подошла к концу?

– Вы говорите прямо как моя жена. Что я могу сказать? Это мои любимые.

– А как насчет этих? Это нечто. Кофе с Коны, высшего сорта, выращенный на главном острове Гавайев. Такой редко встретишь в Нью-Йорке или Вашингтоне. Понюхайте – какой аромат!

Морщинки на лице человека стали глубже, когда он широко улыбнулся. Отец Риты скрестил руки на груди – кофе явно произвел на него впечатление. Решение сложной дилеммы доставляло ему очевидное удовольствие. Прилавок был чуть выше головы Риты, поэтому ей пришлось встать на цыпочки, чтобы рассмотреть зерна.

– Они взяли Гавайи. Я по телевизору видела.

– Вы прекрасно осведомлены, юная леди.

– Не надо смеяться. Дети чаще смотрят новости, чем взрослые. Взрослым нужен только бейсбол и футбол.

– Вот тут ты совершенно права. – Старик потер лоб. – Да, это остатки. Последний кофе из Коны на этом свете. Закончится этот – нового не будет.

– А где вы берете все эти вещи?

– Это, дорогая моя, секрет.

Пеньковый мешочек был набит зернами нежного кремового цвета. Они были чуть круглее остальных, но в остальном выглядели ничуть не примечательно.

Рита взяла одно из них и внимательно его изучила. Необжаренное зерно было холодным и приятным на ощупь. Она представила себе, как зерна купались в солнечных лучах под лазурным небом, простирающимся до самого горизонта. Отец рассказывал ей о том, какое оно над островами. Риту ничуть не смущало, что небо в Питтсфилде тусклое и водянисто-голубое, но хотя бы раз в жизни она хотела взглянуть на те небеса, которые наполняли солнечным светом эти кофейные зерна.

– Вы любите кофе, юная леди?

– Не очень. Он горький. Мне больше нравится шоколад.

– Очень жаль.

– Но он зато вкусно пахнет. И эти зерна пахнут лучше всех, – добавила Рита.

– В таком случае у тебя еще есть надежда. Не хотела бы работать в моем магазине, когда я выйду на пенсию? Что скажешь?

Отец Риты, который до этих слов торговца не поднимал взгляда от кофе, прервал его:

– Не забивайте ей этим голову. Нужно, чтобы кто-то унаследовал нашу ферму, продолжил там работать. И кроме нее, надеяться нам не на кого.

– Тогда, возможно, она подыщет для меня хорошего, надежного мальчика или девочку, чтобы я передал магазин ему, а?

– Не знаю. Я подумаю, – равнодушно отозвалась Рита.

Отец положил на прилавок мешочек с кофе, который привел его в такой восторг, и присел, чтобы взглянуть Рите в глаза.

– Я думал, ты хотела помогать нам на ферме?

Старик поспешно вмешался в их разговор:

– Пусть девочка сама выбирает свой путь. У нас по-прежнему свободная страна.

В глазах юной Риты вспыхнул новый свет.

– Это правда, папа. Я же могу выбирать, да? То есть если меня не заставят пойти в армию.

– Армия тебе тоже не по душе, верно? Служить в Единой обороне не так уж плохо, знаешь ли.

Отец Риты нахмурился:

– Ты сейчас говоришь с моей дочерью.

– Но поступить на службу может любой, когда ему исполнится восемнадцать. У нас у всех есть право защищать свою страну, как у сыновей, так и у дочерей. Это не самый плохой вариант.

– Я не хотел бы, чтобы моя дочь шла на военную службу.

– Да я сама не хочу в армию, пап.

– А почему? – На лице старика появилось выражение неприкрытого любопытства.

– Мимиков же есть нельзя, я об этом в книжке читала. А животных, которых есть нельзя, не надо убивать – неправильно убивать просто для того, чтобы убивать. Так говорят наши учителя, и священник, и все вообще.

– Ох и хлопот же с тобой будет, когда ты подрастешь, а?

– Я просто хочу быть такой же, как все.

Отец Риты и старик обменялись серьезными взглядами и понимающе рассмеялись. Рита не поняла, что в ее словах показалось им таким забавным.

А через четыре года на Питтсфилд напали мимики. Атака началась посреди необычайно суровой зимы. Снег выпадал быстрее, чем его успевали убирать с улиц. Город застыл, движение было парализовано.

Тогда этого еще никто не знал, но мимики перед нападением выслали что-то вроде отряда разведчиков – небольшую, быстро передвигающуюся группу, целью которой было пройти как можно дальше и вернуться с информацией к остальным. В тот январь трое мимиков проскользнули через оцепление сил Единой обороны и, никем не замеченные, добрались до самой реки Миссисипи.

Если бы горожане не обратили внимания на подозрительное шевеление в тенях, вряд ли разведчики мимиков стали бы задерживаться в Питтсфилде с его фермами, скотом и акрами возделываемой земли. Но так вышло, что первый же выстрел из охотничьего ружья той ночью положил начало жестокой бойне.

Охрана штата была парализована из-за снега. На переброску в город отряда CEO вертолетом ушло бы несколько часов. К тому времени половина зданий уже сгорела дотла, из полутора тысяч жителей был убит каждый третий. Мэр, священник и старик из магазинчика попали в число погибших.

Мужчины, которые предпочли разведение кукурузы службе в армии, погибали, пытаясь защитить свои семьи. В схватке с мимиками от мелкокалиберного оружия особого проку не было. Пули просто отскакивали от их тел. Зато копья мимиков с легкостью пробивали стены деревянных и даже кирпичных домов.

В конце концов толпа утомленных схваткой горожан уничтожила мимиков голыми руками. Они дожидались, пока один из них начнет стрелять, и бросались вперед, толкая других под копья товарища. Им удалось таким способом убить двоих и прогнать третьего.

Умирая, мать Риты до последнего пыталась укрыть дочь в своих объятиях. Сквозь падающий снег Рита видела, как в сражении погиб ее отец. От пламени пружинками вился дым. Яркие угольки взлетали в ночь. Небо сияло кроваво-красным.

Лежа под быстро остывающим телом матери, Рита начала размышлять. Мать, набожная христианка, говорила ей, что притворные слезы – это ложь. А если она будет лгать, то после смерти, когда Бог будет судить ее бессмертную душу, Он не пустит ее в рай. И когда мать сказала Рите, что если мимики не лгут, то они попадут в рай, девочка рассердилась. Они ведь даже родом не с земли. И душ у них нет, верно? А если, продолжала рассуждать Рита, у них все-таки есть души и если они действительно попадают в рай, то война продолжается и там? Может, именно это ожидает теперь ее родителей…

Правительство отправило Риту к дальним родственникам. Она украла паспорт какой-то беженки, которая была на три года старше ее и жила в замызганной квартирке по соседству, и отправилась на призывной пункт сил Единой обороны.

По всей стране люди начинали уставать от этой войны. В CEO остро ощущалась нехватка солдат, которых нужно было отправлять на передовую.

Если доброволец не совершил тяжких преступлений, ему, как правило, не отказывали. По закону Рита была слишком молода, чтобы пойти на службу в армию, но офицер, принимавший призывников, вручил ей контракт, даже не взглянув на ее украденный паспорт.

По закону каждый имел право в последний день забрать документы, если его внезапно начинали одолевать сомнения. Рита, теперь носившая фамилию Вратаски, свой последний перед началом службы день провела на скамейке перед призывным пунктом Сил единой обороны.

У нее никаких сомнений не было. Она хотела только одного: убить мимиков, покусившихся на ее планету, уничтожить всех до последнего. Она знала, что сможет сделать это. Она была дочерью своего отца.

3

В следующую ясную ночь взгляни на созвездие, которое человечество называет Раком. Правая клешня этого огромного небесного краба разжата, и в ней горит слабая звезда. Как ни всматривайся в темную синь, ты не сможешь различить ее невооруженным глазом. Ее можно увидеть только через телескоп, у которого апертура тридцать метров. Даже если бы ты мог путешествовать со скоростью света, так быстро, что сумел бы за секунду обойти всю землю семь с половиной раз, у тебя ушло бы сорок лет на то, чтобы добраться до этой звезды. Сигналы с Земли рассеиваются, путешествуя через зияющую пропасть пустоты, отделяющей ее от звезд.

На планете, вращающейся вокруг этой звезды, имелась жизнь – в куда большем разнообразии и изобилии, чем на Земле. Культуры куда развитее нашей появлялись и процветали, и главенствовали там существа, наделенные разумом, во много раз превосходящим способности гомо сапиенса. Для того чтобы проще было рассказывать эту сказку, назовем их людьми.

Итак, однажды человек на этой планете изобрел устройство, называемое экоформирующей бомбой. Его можно было закрепить на носу космического корабля. Этот корабль, куда проще устроенный, нежели суда, обремененные жизнью и средствами для ее поддержания, сможет пересечь космическую пустоту со сравнительной легкостью. А по достижении места назначения полезная нагрузка корабля сдетонирует, рассыпав наноботов по поверхности планеты.

Сразу после прибытия наноботы начнут изменять мир, превращая суровые местные условия в подходящие для колонизации тем народом, который отправил их в космос. На самом деле процесс этот куда более сложен, однако нам вдаваться в детали ни к чему. Космический корабль с колонистами, мечтающими покорить новый мир, прибудет после того, как наноботы завершат трансформацию.

Ученые того народа спрашивали себя: этично ли разрушать существующую на планете жизнь и среду, даже не исследовав ее предварительно? В конце концов, однажды запущенный, процесс станет необратимым. Показался вполне разумным вывод, что планета, которая способна с легкостью адаптироваться к поддержанию жизни их мира, может также оказаться заселенной – и даже разумными существами. Будет ли правильным, спрашивали они, украсть ни разу не виденный мир у его исконных обитателей?

Создатели устройства возразили, что их цивилизация основывается на достижениях и продвижениях, отменить которые нельзя. Чтобы расширить свою территорию, они в прошлом никогда не боялись принести в жертву менее значимых живых существ. Расчищались леса, осушались болота, строились дамбы. Нет числа примерам того, как люди ради своей выгоды уничтожали места обитания других видов, доводя их до вымирания. Если они смогли сделать это на своей собственной планете, то почему теперь вдруг нужно поступать по-другому с неизвестным миром, затерянным в глубинах космоса?

Ученые настаивали на том, что экоформирование планеты, на которой может существовать разумная жизнь, требует тщательного контроля. Их протесты были записаны, учтены и проигнорированы.

Ведь были куда более серьезные вопросы, чем сохранение какой-то неизвестной жизни, которую могут случайно истребить их проекты экоформирования. Людей стало слишком много для того, чтобы они могли нормально существовать на собственной планете, для достойной жизни населения им нужен новый мир. Его материнская звезда не должна находиться слишком далеко; сдвоенная или вспыхивающая не подойдут по своим характеристикам. Сама же планета должна двигаться по орбите вокруг звезды класса G на достаточном от нее расстоянии, чтобы вода могла существовать там в жидком состоянии. И в центре системы, соответствовавшей нужным критериям, сияла звезда, которую мы называем Солнцем. Их не слишком заботило, что в этом уголке Млечного пути она может оказаться единственной из всех, на которой могла появиться разумная жизнь, как и у них дома. Не было ни единой попытки установить контакт с ее обитателями. До планеты лететь сорок лет, притом что в их распоряжении оставалась скорость света, и на то, чтобы ждать возможного ответа целых восемьдесят лет, у них попросту не было времени.

* * *

Космический корабль, созданный на этой далекой планете, в конце концов достиг Земли. На нем не было представителей их собственного вида. Не было и оружия, которое могло бы пригодиться при вторжении. По большому счету, это была обычная машина, продукт инженерной мысли.

Обнаруженное межзвездное судно привлекло к себе внимание всего мира. Но все попытки Земли установить контакт остались без ответа. Затем корабль разделился на восемь частей. Четыре из них затонули в океане, три упали на землю. Последний кусок остался на орбите. Обломки, приземлившиеся в Северной Африке и Австралии, были переданы НАТО. Россия и Китай боролись за кусок, приземлившийся в Азии, но верх одержал последний. После долгих споров среди земных наций орбитальный головной отсек корабля превратился в крошечный комок космического мусора – благодаря ракетному залпу.

Но инопланетные ясли, угодившие прямиком на дно океана, стали следовать своим инструкциям – спокойно и методично. В глубинах морей машины обнаружили иглокожих – морских звезд. Нанороботы, созданные яслями, проникли в жесткие эндоскелеты морских звезд и принялись размножаться в симбиозе со своими носителями.

Получившиеся существа питались почвой. Они пожирали мир и испражнялись ядом. Вещества, выходившие из их тел, оказались токсичными для жизни на Земле, но вполне годными для людей, которые прислали их сюда. Медленно, постепенно земля, на которой кормились эти существа, умирала и превращалась в пустыню. Моря, в которых они размножались все быстрее, приобретали молочнозеленый цвет.

Сначала ученые предположили, что эти существа появились в результате мутаций, вызванных утечкой химических отходов, – или же были доисторической формой жизни, вновь активизировавшейся благодаря тектонической активности. Некоторые даже настаивали, что это подвид эволюционировавшей саламандры, хотя никаких серьезных доводов в пользу данной гипотезы не было. Наконец, эти новые существа стали объединяться в группы и выходить из воды на сушу. Они продолжили свою работу по изменению Земли – без оглядки на человеческое сообщество.

Впервые появившись на суше, пришельцы-ксеноформеры еще не были оружием, пригодным для ведения войны. Они были медлительны, и вооруженный отряд запросто мог с ними расправиться. Но как тараканы, которые постепенно вырабатывают устойчивость к пестицидам, инопланетные существа эволюционировали. Машины-ясли, создавшие их, сочли, что для выполнения миссии по ксеноформированию планеты придется сначала устранить препятствия, стоящие у них на пути.

И мир захлестнула война. Понесенный в результате ущерб был катастрофическим – и молниеносным. В результате появилось всемирное объединение Сил единой обороны. Человечество дало имя врагу, который привел их мир на грань уничтожения. Их назвали «мимики».

4

Рита Вратаски присоединилась к Войскам специального назначения США после боя, принесшего ей медаль Доблести Тора. Этой медалью, обладавшей известным сходством с упомянутым божеством, размахивавшим молотом, награждался солдат, убивший десять и более мимиков за один бой. Мимики были единственным неприятелем, способным выстоять под градом пуль против взвода из пятидесяти вооруженных пехотинцев. В медалях Тора не так часто возникала нужда.

Офицер, повесивший сияющую медаль на шею Рите, поздравил ее со вступлением в элитные ряды солдат, которые по праву могли говорить о том, что им посчастливилось одолеть немало врагов. Она была первым солдатом в истории, получившим эту награду уже во втором сражении. Некоторые удивлялись этому, спрашивали у нее в лоб, каким образом юная девушка могла получить необходимые для такого подвига навыки – ведь это ее вторая боевая операция. Рита отвечала им вопросом на вопрос: «А готовить опасно?»

Большинство говорили, что нет. Но разве газовая плита по своей сути не уменьшенная версия огнемета? Под обычной кухонной раковиной могут ждать своей очереди самые разные воспламеняющиеся материалы. Полки, уставленные кастрюлями, могут обвалиться, и лавина железа и стали погребет под собой человека. Кухонным ножом можно убить с той же легкостью, что и кинжалом.

И все-таки мало кто считает, что готовить опасно, и действительно, риск, на который добровольно идет человек, не так уж серьезен. Любой, кому довелось провести время на кухне, прекрасно знает, какого рода опасности ему угрожают и что можно сделать, ничем не рискуя, а что – нельзя. Не заливай водой загоревшееся масло, не направляй нож на себя и в особенности на сонную артерию, не бери крысиный яд, если в рецепте сказано: «Добавьте пармезан».

Точно так же Рита относилась к войне.

Атаки мимиков были простыми по своей сути. Они напоминали Рите свиней, которых она когда-то выращивала в Питтсфилде. Солдаты обычно выбирали одного противника и нападали на него, но мимики делали все с точностью до наоборот. Как метла, сметающая грязь с пола, твари атаковали сразу целые отряды. Если научиться уворачиваться от метлы, тебя не сметут, сколько бы раз ни нападали. Секрет в борьбе с мимиками заключался в следующем: нужно не избегать опасности, а мчаться ей навстречу.

Попробуй в следующий раз сам. Это легко.

Обычно этого хватало для того, чтобы люди оставили Риту в покое. Они пожимали плечами и уходили, пораженные ее словами.

Рита, которой едва исполнилось шестнадцать, не понимала, откуда у нее такие способности к войне. Она бы больше радовалась, если бы умела печь пирожки с мясом или могла интуитивно понять, где нужно почесать свинку, но, похоже, у Бога было чувство юмора. Наверное, Он заметил, как она засыпала во время проповедей почти каждое воскресенье, когда родители брали ее в церковь.

ВСН США были подходящим местом для одиночек – и для людей, у которых были проблемы с властями. Теоретически каждый солдат в отряде мог оказаться жестоким убийцей, которому предоставили выбор между армией и петлей. Для этих парней убить человека было не сложнее, чем заговорить с ним, и они не разделяли «своих» и мимиков, когда начинали поливать все вокруг двадцатимиллиметровыми пулями. Они участвовали в самых опасных операциях, и нужно было постоянно добирать новичков, затыкая ими дыры, оставшиеся после погибших в бою.

Как оказалось, отряд Риты сплошь состоял из закаленных в боях ветеранов. Если расплавить все медали, полученные ими, можно было бы сделать отменную литую штангу для тяжелоатлетов.

В отряде хватало крутых парней, столько раз попадавших в ад и возвращавшихся оттуда, что теперь они были на короткой ноге с самим дьяволом. Когда обстановка накалялась, они начинали обмениваться шуточками. И вовсе не из числа тех, которые можно рассказать мамочке за ужином. Но, несмотря на их репутацию, в отряде хватало и хороших парней. Рите сразу же понравились ее новые товарищи.

По большому счету, отряд держался на первом лейтенанте по имени Артур Хендрикс. У него были блестящие светлые волосы, пронзительные голубые глаза и жена-красавица, такая хрупкая, что обнимать ее следовало осторожно, дабы не сломать. Даже перед самыми незначительными операциями Хендрикс всегда звонил жене, за что его вечно высмеивали остальные.

В отряде, в котором все, и мужчины и женщины, использовали такие выражения, от которых у любой монахини случился бы сердечный приступ, Хендрикс был единственным человеком, не произнесшим ни одного крепкого словца. Сначала он относился к Рите как к младшей сестричке – к ее тихому ужасу. Она бы никогда не призналась, но со временем это стало ей нравиться.

Рита прослужила в отряде около полугода, когда угодила во временную петлю, которая с тех пор определяла ритм ее жизни. Сражение, которое в конечном счете превратило Риту Вратаски в Валькирию, было особой операцией даже по стандартам ВСН США. Приближались президентские выборы, глава государства во что бы то ни стало хотел остаться у власти, и ему была нужна военная победа, чтобы обеспечить себе победу политическую.

Несмотря на возражения генералов и СМИ, все силы он бросил на эту операцию, каждый танк на ходу, каждый военный вертолет, способный держаться в воздухе, – и больше десяти тысяч взводов солдат в Доспехах. Их целью было вернуть США контроль над полуостровом Флорида. Это был самый опасный, безрассудный и тяжелый бой из всех, которые довелось видеть Рите.

В активном словаре отрядов ВСН хватало самых разных слов на букву «С», но понятие «страх» в нем отсутствовало. Но, даже несмотря на это, потребовался далеко не один отряд, чтобы переломить ход безнадежной войны с превосходящими силами противника. Доспех дарил солдату сверхчеловеческую силу, но само по себе это не превращает людей в супергероев. Во время Второй мировой Эрих Хартман подбил триста пятьдесят два самолета на Восточном фронте, однако войну Германия все равно проиграла. И если в планах командования стоит недостижимая цель, миссия обречена на провал. Все просто.

После боя полуостров Флорида был весь усеян Доспехами. Их разбитые, раздробленные корпуса стали гробами для запертых внутри тел.

Рита Вратаски сумела каким-то чудом удержаться на тонкой как струна грани, которая змеей вилась между жизнью и смертью. Молот-пробойник сначала погнулся, затем и вовсе потерялся. Патроны заканчивались. Она так крепко сжимала двадцатимиллиметровую винтовку, что казалось, та приварена к руке. С трудом борясь с тошнотой, она сдирала батареи с тел погибших друзей. И баюкала винтовку на руках.

– Судя по твоему виду, день не задался.

Это был Хендрикс. Он устроился рядом с Ритой, которая сидела на корточках в углублении в земле, и посмотрел на небо, словно пытался разглядеть что-то в облаках. Прямо перед ними в землю с пронзительным визгом воткнулось копье. Густой черный дым повалил из кратера. Перед глазами Риты стояли образы Питтсфилда, объятого пожарами, на фоне алого неба.

Хендрикс знал, что нужно вернуть Риту в реальность, где бы сейчас ни блуждали ее мысли.

– Мать однажды рассказывала мне, что в некоторых регионах Китая в чай добавляют кровь животных.

Рита не могла говорить. Горло словно превратилось в наждачную бумагу, и она сомневалась, что сможет даже сглотнуть.

– Кочевники там все умеют ездить верхом, – между тем продолжил Хендрикс. – Мужчины, женщины, даже дети. В Средневековье именно такая мобильность помогла им завоевать большую часть Евразии. Досталось даже Европе. Они хлынули с Востока, прошли по территории одной страны, потом другой – дикие чужаки, которые пили кровь из маленьких чашечек, подходили все ближе и ближе. Этого было более чем достаточно, чтобы начать видеть кошмары. Некоторые считают, что именно эти китайские кочевники легли в основу легенд о вампирах, в которых верили в Восточной Европе.

– Лейтенант?..

– Моя сказочка тебя утомила?

– Все в порядке, лейтенант. Простите меня. Этого больше не повторится.

– Эй, нам всем время от времени нужен отдых. Особенно в таком марафоне. Осталось немного, скоро мы все уже разойдемся по душевым. Обещаю. – Договорив, он двинулся к следующему солдату.

Рита вернулась в мясорубку.

И тогда она увидела его. Одного мимика, отличавшегося от остальных. С виду он был точно такой же, как другие – еще один раздутый лягушачий труп в море разбухших от воды амфибий. Но в нем было что-то, сделавшее его не похожим на остальных. Возможно, постоянная пляска со смертью обострила чувства, о существовании которых Рита сама и не догадывалась, указала ей на тайны, скрытые от обычных глаз.

Когда она убила этого мимика, началась временная петля.

* * *

В самом сердце колонии мимиков всегда находится один – своего рода королева или матка. Внешне он ничем не отличается от других. Точно так же все свиньи с виду одинаковы для человека, который не занимается их разведением. Вот и разницу между этим мимиком и остальными смогла заметить только Рита. Каким-то образом, сражаясь и убивая бесчисленных тварей, она начала различать их. Это происходило на подсознательном уровне, почти инстинктивно. Она не смогла бы объяснить, в чем разница, даже если бы попыталась.

Легче всего спрятать дерево в лесу.

Легче всего спрятать офицера среди рядовых.

Главный мимик в каждой группе прятался прямо на виду у всех. Он был своего рода сервером в этой сети.

Если уничтожить этот сервер, сеть мимиков испускает особый сигнал. Ученые позже определят его как импульс тахионов – или каких-то других частиц, способных путешествовать сквозь время, – но Рита в этом совершенно не разбиралась. Важным было другое – сигнал, подаваемый мимиками, потерявшими свой сервер, отправлялся в прошлое, чтобы предупредить их о неотвратимой опасности, которая будет им угрожать.

Опасность эта появлялась в прошлом, прямо в памяти мимиков – как знамение, окно в будущее. Существа, получившие это видение, могли изменить свои действия так, чтобы уклониться от нависшей над ним угрозы. И это лишь одна из многочисленных технологий, открытых высокоразвитой расой с далекой звезды. Описанный механизм, встроенный в основную программу машин-яслей, служил системой оповещения, необходимой для предотвращения нелепых случайностей, которые могли бы поставить под угрозу весь план ксеноформирования, на разработку и осуществление которого ушло столько времени.

Но эти сигналы могли оказаться полезными не только для мимиков. Убей сервер-мимика, вступив с ним в электрический контакт, – и ты тоже получишь дар предвидения, который предназначался для их колонии. Тахионный импульс, поступающий в прошлое, не делал различий между мимиками и людьми – и люди воспринимали знамение как удивительно реалистичный сон, который оказывался правдивым в каждой мелочи.

Для того чтобы по-настоящему победить мимиков, нужно сначала уничтожить всю их сеть и все резервные копии, а уже затем убить сервер-мимика. В противном случае сколько бы разных стратегий вы ни испробовали, мимики всегда разработают контрстратегию, которая поможет им выжить.

* * *

1. Уничтожить антенну.

2. Убить каждого мимика, который используется в качестве носителя резервной копии сети.

3. Как только возможность передачи импульса в прошлое будет уничтожена, разрушить сервер.

Три простых шага, необходимые для побега в будущее. Рите пришлось пройти через временную петлю двести одиннадцать раз, чтобы их вычислить.

Никто из тех, с кем Рита пыталась поговорить, ей не верил. Армия привыкла работать с конкретными фактами. Никому не было дела до неправдоподобных историй про временные петли. Наконец вырвавшись из петли и попав в будущее, Рита узнала о том, что Артур Хендрикс погиб. Он был одним из двадцати восьми тысяч человек, убитых в бою.

Через два дня, которые провела в бесконечных сражениях, Рита сумела более полно изучить историю войны, обработать все те немногочисленные сведения о мимиках, которые уже были им доступны, и заставить растяпу-инженера сделать для нее боевой топор. Она также сумела вырваться из петли, изменить свое будущее, но теперь рядом с именем Хендрикса значилось «убит в бою».

Рита наконец поняла. Вот что такое война на самом деле. Каждый солдат, погибший в сражении, – всего лишь еще одна цифра в подсчете понесенных потерь. Их тяготы, радости и страхи не учитываются в этом уравнении. Некоторые выживут, другие погибнут. Все зависело от беспристрастного бога смерти, имя которому – случай. Благодаря своему опыту, полученному во временной петле, Рита сможет изменить соотношение сил и спасти некоторых людей в будущем. Но всегда будут и те, кому она не сможет помочь. Люди, у которых тоже есть отцы, матери, друзья, может, даже братья, сестры, жены, мужья, дети. Если бы она только могла снова пройти двести одиннадцатую петлю, то, возможно, нашла бы способ спасти Хендрикса – но какой ценой? Во временной петле оказалась одна Рита Вратаски, и чтобы она могла из нее выбраться, кто-то другой должен был умереть.

Хендрикс сделал последний телефонный звонок перед боем. Он только-только стал отцом и расстроился, что фотография малыша, которую он распечатал и приклеил к Доспеху изнутри, запачкалась. Он хотел поехать домой, но долг и свою миссию всегда ставил на первое место. Рита слышала этот разговор двести одиннадцать раз. Она знала его наизусть.

Рита получила награду за боевые заслуги – орден Валькирии, который теперь давали солдатам, убившим в течение одного сражения больше сотни мимиков. Эта награда была учреждена специально для нее. А почему бы и нет? Единственным солдатом во всем мире, способным убить столько мимиков за один-единственный бой, была Рита Вратаски.

Прикалывая к груди Риты блестящий орден, президент отметил ее храбрость, назвал ангелом возмездия на поле боя и объявил гордостью нации. Она заплатила за эту награду кровью своих братьев и сестер.

Рита не пролила ни слезинки. Ангелы не плачут.

5

Риту перебросили в другой регион. Прозвище Стальная Сука и благоговейный трепет, который оно вселяло, были знакомы всем без исключения. Создали сверхсекретное объединение ученых, которые должны были изучить феномен временной петли. Взяв все возможные пробы и анализы и проверив все, что только можно было проверить, лабораторные гении быстренько состряпали отчет, в котором утверждалось, что петля могла повлиять на мозг Риты и это стало причиной мучивших ее головных болей, а также содержалось с полдюжины других утверждений, не дававших никаких ответов на вопросы. Но Рита не возражала. Пусть космические штучки мимиков хоть надвое расколют ей череп, если только это поможет стереть их с лица земли.

Президент дал Рите право действовать на поле боя по ее усмотрению. Она все меньше и меньше общалась с другими членами отряда. В Нью-Йорке Рита арендовала сейфовую ячейку и хранила там награды, которых становилось все больше.

6

Риту перевели в Европу. Война продолжалась.

7

Северная Африка.

Когда Рита услышала, что свое следующее задание ей придется выполнять на каких-то островах на Дальнем Востоке, она даже обрадовалась. Трупы азиатов будут приятной переменой после ставших привычными черных и белых тел, сражавшихся на Западном фронте. И разумеется, сколько бы сырой рыбы они там ни ели, когда Доспех, а следом и человека пронзает копье мимика, хлещет все такая же красная кровь… Когда все будет сказано и сделано, ей, наверное, надоест смотреть и на них.

8

Рите была знакома рыбалка с бакланами – традиционный японский способ ловли. Рыбак перевязывает шею специально обученного баклана у основания – достаточно туго, чтобы тот не смог проглотить крупную рыбу, – а затем стравливает поводок, чтобы птица могла нырять и ловить рыбу. Как только зоб у баклана набивается, рыбак вытягивает его в лодку и заставляет выплюнуть улов. Рита начала чувствовать, что ее отношение к армии во многом похоже на отношение баклана к рыбаку.

Она оставалась в армии, потому что этим зарабатывала себе на жизнь. Ее работой было выходить на поле боя, убивать мимиков и приносить их трупы своим хозяевам. Взамен они обеспечивали ее всем необходимым для жизни и заботились об устранении мелких неприятностях, которые могут произойти с каждым, до того, как Рита успевала даже их заметить. Это были отношения, построенные по принципу «ты – мне, я – тебе». По ее мнению, расклад был честным.

Рита не испытывала ни малейшего удовольствия от своей роли спасительницы Земли, но если этого хочет армия, пусть будет так. В смутные времена миру нужен символ, за которым люди готовы будут пойти, который сплотит их.

Карантинная линия в Японии была на грани краха. Если бы враг сумел прорваться на Котоюси, то мимики наводнили бы промышленный комплекс на главном острове. Потеряв суперсовременные заводы и технологии, которые поставляла Япония, мир столкнулся бы с серьезной проблемой: эффективность Доспехов, необходимых для ведения войны, снизилась бы на тридцать процентов. И последствия ощущались бы во всех войсках Единой обороны.

Если кто-нибудь не прервет выбросы тахионов, сражение никогда не закончится. Теоретически было возможно заставить мимиков отступить, продемонстрировав существенный перевес в силе. После нескольких петель они сообразят, что победить не получится, и уйдут, стараясь сохранить как можно больше собратьев. Но это далеко не то же самое, что разбить их. Они просто вернутся в океан, где люди не смогут до них добраться, и будут собираться с силами. И после того как в их распоряжении окажется несокрушимое войско, они снова пойдут на приступ, и во второй раз остановить их уже не получится.

Вести войну с мимиками – все равно что играть с ребенком. Они решили, что выиграют, еще до того, как началась игра, и не сдадутся до тех пор, пока действительно не одержат победу. Потихоньку, понемногу человечество сдает позиции.

Длительность временных петель, создаваемых мимиками, составляла приблизительно тридцать часов. Рита повторяла каждую петлю только один раз. В первый раз во время сражения она оценивала потери, понесенные ее отрядом, во второй раз неизменно побеждала. За первый проход она узнавала, какова стратегия и кто погибнет. Но жизни ее друзей все равно оставались в безжалостных руках судьбы. И этого Рита не могла изменить.

Перед каждым боем она стремилась остаться в одиночестве, чтобы привести в порядок мысли, очистить их. Одной из ее привилегий было наличие собственной комнаты, куда никому не разрешалось заходить.

Отряд Риты понимал, что последние тридцать часов перед боем были для нее особым временем. Среднестатистический солдат в отряде ничего не знал о временной петле, но зато все чувствовали, что у Риты есть причины ни с кем не разговаривать перед очередным сражением. Они держали дистанцию из уважения к ней. Именно это и было нужно Рите – и вместе с тем она чувствовала себя одиноко.

* * *

Рита восхищалась сияющими водами Тихого океана из Небесной Гостиной. Единственным зданием на базе «Цветочная дорога», которое по высоте обошло эту башню, была радиовышка. Небесная Гостиная прямо-таки напрашивалась на роль основной мишени, когда мимики выходили на берег из глубин. Можно было только посмеяться над смелостью этого замысла – расположить офицерскую казарму в таком уязвимом строении. В этом и заключалась главная проблема стран, которые еще не были захвачены.

Японии, по большей части, удавалось избежать свойственных войне разрушений. Если бы остров располагался чуть дальше от Азии, он давным-давно превратился бы в пустыню. Будь он хоть немного ближе, мимики вторглись бы сюда, прежде чем двинуться на континент. Миром, которым наслаждались японцы, они были обязаны удаче.

Территория базы, не считая этой офицерской казармы, была слишком большой и практически пустынной. Вид, открывавшийся отсюда на океан, сделал бы честь пятизвездочному отелю. По контрасту с ним тяжелая кровать с рамой из алюминиевых труб, стоявшая в центре комнаты, казалась неудачной шуткой.

Рита нажала на кнопку. Жидкий кристалл, замурованный во взрывостойкое стекло, помутнел, скрывая вид. В качестве своей комнаты Рита выбрала приемную для офицеров, потому что сюда вряд ли решились бы зайти ребята из ее отряда. Операционные системы, словно вживленные в умы ее товарищей, были запрограммированы на ведение войны. Они бы ни за что не переступили порог здания, которое представляло собой такую прекрасную мишень. Самой же Рите до этого не было особого дела.

Стремясь успокоить ее опасения, японский инженер объяснил, что стекло было пронизано углеволокном, которое придало ему прочность, сравнимую с корпусом Доспеха. Рита невольно задумалась, почему в таком случае броня так паршиво работает на передовой. Однако здесь она, по крайней мере, могла побыть одна. Уже завтра, возможно, ей придется увидеть, как умирает кто-то из ее друзей. Она не хотела смотреть им в глаза.

Тихий стук в дверь отвлек Риту от размышлений. Стекло, закрывавшее дверь, также было снабжено жидким кристаллом. И сейчас он, как и остальные, был настроен на непрозрачность.

– Я не люблю, когда меня беспокоят за тридцать часов до начала. Уходите.

Ответа не последовало. Рита ощутила чье-то присутствие по другую сторону двери. Словно там ждало маленькое животное, загнанное стаей волков… или женщина, которую кто-то преследует в темном переулке. Это могла быть только Шаста.

Она нажала на кнопку. Муть рассеялась, и Рита увидела миниатюрную женщину, принадлежавшую к одному из коренных народов Америки. Первый лейтенант Шаста Рэйл была старше Риты и фактически выше по званию, однако Валькирия была не обязана лезть из кожи вон ради одного из инженеров. И все-таки Рите нравились неизменное уважение и вежливость Шасты.

Бабах.

Она звучно врезалась лбом в стекло. Когда оно стало прозрачным, Шаста решила, будто дверь открыта, и попыталась пройти сквозь него. Она прижала к голове руку, в которой что-то было зажато, а затем присела на корточки, дрожа как осиновый лист. Было трудно поверить, что разум, таившийся в этой голове, просто гениален. Но опять-таки, возможно, такими были все гении. Некоторые называли Риту военным гением, а она на самом деле ничем не отличалась от остальных. Единственное, что действительно выделяло ее на фоне окружающих, – это редкостная способность сосредотачиваться. Мысли Шасты, по всей вероятности, полностью занимала вещь, которую она держала в руке – что бы то ни было. Точно так же, как мысли самой Риты были сосредоточены на предстоящем бое.

Валькирия приоткрыла дверь. Очки Шасты были сбиты набок после удара о стекло. Она выпрямилась и поправила их.

– Прошу прощения за беспокойство. Но я просто обязана была тебе это показать. Мне правда очень, очень жаль, – Шаста склонила голову и снова ударилась о дверь, загораживающую часть прохода. На сей раз она врезалась прямо в угол.

Бабах.

– Ой… – Шаста снова оказалась на полу.

– Не стоит извиняться. Вам здесь всегда рады, лейтенант. Не будь вас, кто бы присматривал за моим Доспехом?

– Ты снова назвала меня «лейтенант»! Пожалуйста, зови меня просто Шаста.

– Но, лейтенант…

– Шаста! Я хочу, чтобы все разговаривали со мной как с самым обычным человеком.

– Ладно. Шаста.

– Так куда лучше.

Рита улыбнулась.

– Так что ты хотела мне показать?

– Да, точно, – произнесла Шаста. – Взгляни. Ты просто не поверишь своим глазам.

Шаста разжала пальцы. Рита пригляделась к странному предмету, лежавшему в ее узкой ладошке. Чуть больше пули десятимиллиметрового патрона, он был причудливой формы и выкрашен в ярко-красный цвет. Рита слышала о людях, красивших кончики снарядов в определенный цвет, чтобы не путать патроны, но не всю же оболочку…

Она подняла неизвестный предмет. По форме он повторял контуры человеческого тела.

– Но это будет наш секрет, хорошо? – зачастила Шаста. – Кое-кто на базе рассказал мне о них. Я ездила за ним в Татеяму. На то, чтобы его выиграть, ушли почти все деньги, которые у меня с собой были.

– Выиграть?

– Да, кладешь монетку в автомат, вертишь ручку, и оттуда в пластиковом шарике выпадает одна из таких фигурок.

– Так это просто игрушка?

– Нет, они довольно ценные, их многие собирают. Самые редкие могут стоить больше ста долларов за штуку.

– Сто долларов вот за это?!

– Верно, – серьезно кивнула Шаста.

Рита подняла крохотную фигурку повыше, чтобы на нее упал белый свет ламп. При более внимательном рассмотрении стало ясно, что она, по всей видимости, должна была напоминать солдата в Доспехе. И судя по тому, что Доспех был выкрашен в красный цвет и оснащен боевым топором, он мог принадлежать только Рите.

– Неплохая работа. Даже «плавники» совсем как настоящие. Видно, военные тайны в наше время уже не соблюдаются так строго.

– Они обращаются к профессиональным разработчикам моделей. Тем достаточно хотя бы раз увидеть оригинал, чтобы воссоздать его в деталях. В Японии делают лучшие модели. На аукционах они могут стоить кушу денег.

– Какая глупость – растрачивать талант по мелочам! – Рита перевернула фигурку вверх ногами. На ступнях была надпись: «Сделано в Китае». – У китайцев до сих пор есть время на то, чтобы делать игрушки? Я слышала, они не справляются даже с изготовлением управляющих чипов для Доспехов.

– У них достаточно рабочих, чтобы успевать везде. Помнишь того сенатора, который был вынужден уйти в отставку после заявления о том, что Китай может позволить себе потерять столько же людей, сколько живет в США, и при этом у них останется еще больше миллиарда? Они действительно потеряли миллионы людей на юге, но у них хватает человеческих ресурсов, чтобы производство не простаивало.

– Сложно поверить, что мы живем на одной планете.

– Америка воюет, но у нас находится время снимать эти мерзкие фильмы.

С этим Рита поспорить не могла.

«И силы Единой обороны существуют для того, чтобы защищать мир, помешанный на создании ничего не стоящей ерунды», – подумала она. Просто поразительно, как люди могут вкладывать сердце и душу в такие мелочи. Не то чтобы это действительно было плохо… Никто не мог оценить их старания лучше Риты, умевшей только убивать.

– У меня куша других, – объявила Шаста, извлекая пригоршню фигурок из кармана комбинезона.

– А это что? То ли свинья, то ли лягушка с темных и неведомых просторов Амазонки?

– Это же мимик!

– Толку с этих профессиональных разработчиков…

– Ну, их ведь так в фильмах изображают. Так что для обывателя он вполне себе похож на настоящего. Поверь, таких показывают в фильмах. Точная копия, до последней складочки.

– А это что такое?

– Тебе виднее. Это же Рита Вратаски, это ты.

Фигурка была стройной, с преувеличенными округлостями и кудрявыми светлыми волосами. Было сложно найти хотя бы одну черту, которая действительно напоминала бы Риту. Так уж вышло, что она как-то раз встретилась с актрисой, которая играла ее в фильмах. Валькирия не могла заявить, что та совершенно не годится на роль оператора Доспеха, ведь то же самое можно было сказать и о ней самой. Но женщина, которую выбрали для съемок, была слишком эффектной и ухоженной для солдата, сражающегося на передовой.

Рита сравнила свою фигурку с мини-мимиком. Внезапно тот показался не таким уж далеким от реальности.

– Ты не против, если я оставлю ее себе? – Рита снова подняла игрушечную Стальную Суку, которая ничем не напоминала ее саму.

– Что?

– Тебе же она не очень нужна?

В этот момент Шаста напомнила ей одновременно кошку, которую пинком выгнали из самого уютного местечка на кровати, и пятилетнего ребенка, которому тетушка не дала последнюю шоколадную конфету с австралийским орехом и карамелью, потому что решила съесть ее сама. Выражение лица инженера могло бы многократно увеличить число абитуриентов Массачусетского технологического института, если бы предполагаемые студенты узнали, что это лучшая выпускница курса.

Рита решила отказаться от своей просьбы. Люди вроде Шасты, поступавшие в самые престижные университеты страны и оканчивавшие их с отличием, были подвержены внезапным срывам, если им казалось, что кто-то давит на них.

– Прости, плохая шутка. Не надо было тебя дразнить.

– Да нет, это я должна извиниться, – произнесла Шаста. – Просто это очень, очень редкая штука. Я хочу сказать… Я купила все шарики, какие были в автомате, и такая там оказалась всего одна.

– Не волнуйся. Мне бы и в голову не пришло на самом деле оставить ее себе.

– Спасибо за понимание. Мне правда очень жаль. Слушай, возьми-ка лучше вот эту? Она тоже не так часто встречается.

– А кто это?

– По фильму, это инженер, приписанный к отряду Риты. То есть фактически я.

Фигурка объединяла в себе худшие стереотипы, которые только можно вспомнить, говоря о женщине-инженере. Тощая как жердь, лицо в веснушках, с чертами, которые вряд ли способна создать природа. Если бы мог существовать неисправимый перфекционист ростом в сантиметр, который ни разу даже винтик криво не прикрутил, это был бы он. А настоящая девушка-инженер, с которой теоретически был списан этот образ, по два раза в день билась лбом о собственный шкафчик. Еще одно доказательство того, что не все в этом мире такое, каким кажется.

Шаста с беспокойством взглянула на Риту:

– Тебе не нравится?

– Совершенно на тебя не похожа.

– Твоя на тебя тоже.

Они взглянули друг на друга.

– Все равно спасибо. Оставлю ее себе. На удачу.

Шаста взяла в руки следующую фигурку, когда вошел Ральф Мёрдок – с неизменным фотоаппаратом, как всегда висевшим на толстой шее.

– Доброе утро, дамы.

Рита недовольно изогнула одну бровь цвета ржавчины при виде незваного гостя. Ее лицо мгновенно стало жестким, на нем застыло непроницаемое выражение. Столь внезапная перемена удивила и испугала Шасту, которая никак не могла решить, чего ей больше хочется – спрятаться от Валькирии за тушей журналиста или наоборот. Через несколько томительных мгновений она, наконец определившись, предпочла отойти под защиту Риты.

– Как ты сюда попал? – Валькирия даже не попыталась скрыть презрение.

– Я ведь официально состою у тебя в штате. Кто бы стал меня останавливать?

– Ты состоишь в штате исключительно у себя самого, и мы оба это знаем. Можешь проваливать.

Риту не особенно заботило, что думает о ней этот человек, чьи чистенькие, блестящие ботинки никогда не видели грязи на поле боя. Люди вроде него и Шасты могли разговаривать с кем угодно когда угодно, ничего не опасаясь, как только в голову взбредет. Его слова никогда не выражали затаенного ужаса, вызванного уверенностью в том, что в следующем сражении ты увидишь смерть своих друзей. Именно этот ужас, эта уверенность и заставляли Риту отдаляться от боевых товарищей, единственной семьи, которая у нее еще оставалась. Ничего подобного этому напыщенному идиоту никогда не доведется испытать.

– Было бы жаль просто так уходить после такого подъема, – отозвался Мёрдок. – Я тут узнал занятную новость, подумал, стоит с тобой поделиться…

– Отправь ее в «Нью-Йорк таймс». С удовольствием прочитаю.

– Поверь мне, ты захочешь это услышать.

– Меня не интересует ничего из того, что ты можешь счесть достойным своего внимания.

– Японских солдат сегодня будут гонять на физподготовке. В наказание за вчерашние беспорядки.

– Я просила тебя уйти. Перед боем у меня всегда плохое настроение.

– А тебе не интересно посмотреть? Они там будут делать какие-то самурайские упражнения. Хотелось бы услышать, что Валькирия готова принять в этом участие.

– Твоя мама наверняка была страшно расстроена, когда ей делали аборт, но убить смогли только твою совесть.

– Какие грубости от такой милой, славной девочки.

– В следующий раз я скажу то же самое. Меня это не интересует.

– Что? Повторишь?

– Поверь мне, я предпочла бы этого не делать.

Мёрдок иронично изогнул бровь.

– Ладно, хочешь нести бессмысленную чушь – пожалуйста. Двое на одного.

– Наверное, это заразно.

– Ладно. Итак, у меня нет совести, и я отправлюсь прямиком в ад. Ты мне нечто подобное уже говорила в Индонезии, когда я фотографировал плачущего ребенка, убегающего от стаи мимиков.

– Ад для тебя – слишком теплое местечко. Ты наверняка найдешь способ сфотографировать сатану и с помощью снимка уговоришь его выпустить тебя через черный ход.

– Буду считать это комплиментом.

По губам Валькирии скользнула улыбка. Та самая, которая появлялась на ее лице в самые жестокие моменты боя, но там, по крайней мере, она была надежно скрыта под шлемом. Шаста невольно напряглась всем телом. Мёрдок, сам того не сознавая, сделал шаг назад.

– Что ж, – произнесла Стальная Сука, – я скоро сама сойду в ад. И до тех пор я не хочу видеть твою рожу.

9

В конечном счете Рита все-таки отправилась посмотреть на физподготовку японцев. Шаста к ней не присоединилась. Единственным человеком, ошивавшимся поблизости, был этот проклятый Мёрдок. Остальные ребята из ее отряда держались на расстоянии.

Вот когда Рита получила негласный вызов с поля – встретилась с взглядом, таким тяжелым, словно на плечах этого человека лежал вес целого мира. Что-то в незнакомом парне пришлось ей по душе. Она направилась к нему.

Она шла целеустремленно, каждый шаг – идеальный, ровный, четкий. Это было необходимо для того, чтобы с максимальной эффективностью управлять Доспехом во время боя. Она шла по плацу быстро, легко и беззвучно. Чтобы извлечь максимум из Доспеха, солдат должен уметь пройти по комнате, на полу которой ровным слоем разложены яйца, и не разбить ни одного. А это означало, что при каждом шаге он обязан идеально распределять вес тела.

Солдат по-прежнему пристально смотрел на Риту. Она шла прямо к нему, затем резко развернулась на девяносто градусов и двинулась к навесу, под которым сидел бригадный генерал. Рита дежурно отдала честь, как было предписано правилами. Генерал с сомнением покосился на нее. Рита была сержант-майором, но при этом служила в войсках США, поэтому реальное соотношение их рангов определить было не так легко.

Валькирия вспомнила этого человека. Он ни на шаг не отходил от генерала, который направился прямиком к ней, чтобы пожать ей руку в начале нелепого приема, устроенного в честь прибытия ее отряда. Там хватало офицеров, которые ухитрились получить высокие звания, даже ни разу не побывав на передовой. Но этого типа отличали явное желание выслужиться и готовность целовать в зад всех вышестоящих.

Они коротко переговорили. Генерал, казалось, был удивлен, а Рита старательно контролировала и выражение лица, и малейшие движения тела. Затем она вернулась на плац, прошла вдоль рядов мужчин, которые словно склонились перед ней. Выбрала местечко возле солдата, который волком смотрел на нее, и тоже приступила к упражнению. Она чувствовала жар его тела через разделявший их прохладный воздух.

Солдат не двигался. Рита не двигалась. Солнце висело высоко в небе, медленно поджаривая их заживо. Рита заговорила – так тихо, что услышать ее мог только застывший рядом солдат.

– У меня что-то с лицом?

– Я ничего такого не вижу.

Если не считать слегка странной интонации, солдат говорил на общем английском очень чисто, его было несложно понимать. Совсем не так, как в Северной Африке. Люди из бывших французских колоний не смогли бы двух слов связать на бёрсте, даже если бы от этого зависела их жизнь.

Общий английский – или бёрст – был искусственным языком, созданным для того, чтобы решить проблему коммуникации в армии, в которой служили солдаты из десятков разных стран. Лексика его была существенно урезана, грамматические несоответствия в массе своей ликвидированы. Составляя приблизительный языковой строй, из него намеренно исключили все ругательства, но нельзя так просто запретить солдатам вставлять через слово непристойности в форме глаголов, существительных и прилагательных.

– Ты довольно долго смотришь на меня.

– Возможно, ты права, – согласился он.

– Ты чего-то от меня хочешь?

– Ничего такого, что я готов обсуждать здесь и сейчас.

– Тогда подождем, пока все это закончится.

– Кирия, баран безмозглый! Сохранять позицию! – рявкнул лейтенант.

Рита продолжила выполнять упражнение. На ее лице застыло настолько непроницаемое выражение, словно она ни разу в жизни не испытывала потребность в нормальном человеческом общении.

Изометрические отжимания оказались куда тяжелее, чем можно было подумать. Капли пота выступали вдоль линии роста волос, стекали по вискам, попадали в глаза, которые адски жгло от соли, – и сбегали вниз по шее, капая на землю с груди. Приходилось терпеть эту постоянную щекотку – точно так же, как в Доспехе. «А эта самурайская тренировка не так уж бессмысленна», – решила про себя Рита.

Когда физический дискомфорт становится практически невыносим, лучше всего отпустить разум. Рита заставила себя не обращать внимания на протестующе ноющие мышцы и вместо этого принялась наблюдать за тем, что происходит вокруг. Бригадный генерал из генштаба, казалось, был озадачен ее вторжением в его вотчину. Для него, человека, который ни разу не оказывался в настоящем сражении, этот тренировочный плац, с ласковым бризом океана, тоже, скорее всего, был частью войны. Людям, которые никогда не вдыхали смесь запахов крови, пыли и горящего металла, пропитывавшую все на поле боя, было легко представить, что жизнь на базе – война, что тренировка – война, что подъем по карьерной лестнице – тоже война. Но был лишь один человек, для которого война включала в себя весь этот безмятежный день перед боем, – женщина по имени Рита Вратаски, затерянная во временных петлях.

* * *

Рита часто мечтала о том, что однажды встретит другого человека, тоже знающего по собственному опыту, что такое временные петли. Она даже придумала фразу, по которой они смогут узнать друг друга. Эта фраза была известна только Рите. Эту фразу они разделят на двоих.

Если бы другой человек угодил во временную петлю, это бы означало, что кто-то еще случайно смог уничтожить сервер-мимика. И точно так же, как Рита, он был бы вынужден держаться подальше от тех, кто не попал под действие петли, у него не было бы другого выбора. Он отдалился бы в том числе и от нее. Он был бы одинок.

Возможно, она не смогла бы путешествовать по этой петле вместе с ним – хотя, как знать, может, и смогла бы, и эта мысль приводила ее в ужас, – но в любом случае она могла бы дать ему совет. Разделить его одиночество. Объяснить, как можно вырваться, поделиться знанием, которое сама она приобрела ценой двухсот одиннадцати смертей. Он смог бы победить свои сомнения точно так же, как Рита. Он стал бы великим воином.

Но в самой глубине души Рита была уверена, что никто и никогда не сможет сказать ей те слова, которые знала только она.

Тахионный импульс, излучаемый мимиками, был вершиной иноземной технологии, технологии, которая позволила неизвестным существам покорить безграничность космоса. То, что Рита нечаянно угодила во временную петлю в ходе боя за возвращение полуострова Флорида, было невиданной удачей для человечества. Если бы не эта счастливая случайность, вся Земля уже была бы охвачена ксеноформированием. Не только люди, но и все живые существа, обитающие на планете, к этому времени бы вымерли.

Слава Риты росла после каждого сражения, но вместе с ней росло и одиночество. Она вырвалась из временной петли, но чувствовала себя так, словно по-прежнему проживает один и тот же день. Ее единственной надеждой была победа человечества, тот день, когда погибнет последний мимик, и, возможно, тогда она каким-то чудом избавится от этой ужасающей изоляции. А до тех пор она продолжит играть свою уникальную роль в противостоянии.

Рита ничего не имела против боев. Чтобы сражаться, ей не обязательно было думать. Когда она забиралась в свой красный Доспех, грусть, смех, воспоминание, мучившее ее больше всех остальных, – все исчезало. Поле битвы, затянутое клубящимся дымом, пахнущим порохом, было для нее родным домом.

* * *

Не прошло и часа, как тренировка закончилась. Генерал, забыв о мстительности и желчности, поспешил вернуться к казармам.

Рита встала, и человек, отжимавшийся рядом с ней, тоже поднялся на ноги. Для оператора Доспеха он был невысокого роста. Солдат был молод, но излучал усталость и грусть, переносил их так, словно с ними родился. Одежда его выглядела совсем новой, будто только что с фабрики, из-за чего казалось, что в его внешности что-то не так. Губы изогнуты в улыбку Моны Лизы, которая прекрасно скрывала его истинный возраст.

На тыльной стороне руки было нацарапано число 157. Рита понятия не имела, что именно оно означает, но ей показалось это довольно странным. Настолько странным, что вряд ли получится быстро выбросить этого парня из головы. Она слышала о том, что солдаты раньше привязывали к ногам ярлычок с группой крови, но это было задолго до того, как Доспехи стали обычным делом. И она никогда не слышала о том, чтобы солдат делал заметки шариковой ручкой на тыльной стороне руки.

– Ты хотел поговорить. О чем?

– Ах да, – отозвался он.

– Ну? Поживее, солдат. Я девушка терпеливая, но завтра у нас сражение, и мне есть чем заняться.

– У меня есть ответ на твой вопрос. – Он помедлил, словно ученик старших классов на репетиции пьесы, который вынужден зачитывать текст с отвратительного сценария. – В японских ресторанах не берут плату за зеленый чай.

Рита Вратаски, спасительница человечества, Валькирия, девятнадцатилетняя девушка, сбросила свою маску.

Стальная Сука заплакала.

Глава 4

Убийца Кэйдж

1

– Черт, началось! He наложите в штаны, парни!

Битва 159.

Я бросаюсь вперед, доплер в Доспехе стоит на максимуме.

Вижу мишень, стреляю, уклоняюсь. Копье со свистом проносится над головой.

– Кто это там? Ты слишком вперед выдвинулся! Хочешь, чтобы тебя первым грохнули?

Лейтенант каждый раз говорил одно и то же. Я смахнул песок со шлема. Засвистели снаряды, крест-накрест расчертив небо; загрохотали взрывы. Я покосился на Феррела и кивнул.

На сей раз бой непременно закончится. Если я останусь на месте, наблюдая, как умирают Ёнабару и Феррел, то они не вернутся. Все свелось к этому. Еще раз бой повторить будет нельзя. Ужас, глодавший меня изнутри, не был страхом смерти, это был страх неизвестного. Мне хотелось бросить винтовку и топор и найти кровать, под которой можно было бы спрятаться.

Это нормальная реакция – мир не должен повторяться. Я ухмыльнулся, несмотря на то что в животе снова запорхали бабочки. Я боролся с тем же страхом, что и все остальные. Я рисковал в бою своей жизнью – единственной, других не будет.

* * *

– На самом деле ты вовсе не затерян во временной петле, – объясняла мне Рита.

Весь мой опыт предыдущих ста пятидесяти восьми боев был совершенно реален; не существовал на самом деле я сам. Кто бы ни был тот человек, который ощущал мучительную боль, отчаяние, горячую мочу, текущую прямо в Доспех, теперь он стал разбитым воспоминанием.

Рита сказала мне, что, с точки зрения человека, в чьей памяти остаются эти события, нет разницы между действительно пережитыми событиями и воспоминаниями, которые остались в сознании. Мне показалось, что это просто какая-то философская чушь. Похоже, Рита и сама не слишком хорошо во всем этом разобралась.

Я помню, как однажды читал комикс – в те далекие времена, когда ими еще интересовался, – про парня, который с помощью машины времени изменял прошлое. Я тогда подумал, что если прошлое изменить, то этот тип из будущего, который возвращался в прошлое, чтобы это сделать, тоже должен исчезнуть, как герой старого фильма «Назад в будущее». Но в комиксе на этих деталях внимание никто не заострял.

Получается, что я стал подсматривать сны мимиков. В своем самом первом бою, когда Рита спасла мне жизнь, я, сам того не зная, убил одного из тех мимиков, которых она называла серверами. С того дня в каждом бою, начиная со второго и вплоть до сто пятьдесят восьмого, Рита старательно убивала сервер-мимика. Но в тот миг, как его убил я, между нами возникла связь, что означало: в петлю попал я, а Рита была свободна.

Мимики с помощью временных петель изменяли будущее, подстраивали его под свои интересы. Копье, вместо Ёнабару угодившее прямиком в меня во втором сражении, мне же и предназначалось. Случайное столкновение с мимиком, когда я сбежал с базы, не имело ничего общего со случаем. Они все это время охотились за мной. И если бы не Рита, то получали бы меня на завтрак, обед и ужин.

* * *

Бой продолжался. На поле воцарился хаос.

Я скользнул в кратер вместе с другими ребятами из моего отряда, чтобы избежать попадания копий, выпущенных снайперами. С начала боя мы уже успели сдвинуться на сто метров к побережью. Дыра в земле правильной конической формы, в которой мы спрятались, была любезно предоставлена нам вчерашними бомбардировками – на остров сбрасывали снаряды, управляемые системой GPS. Выпущенная невесть кем шальная пуля угодила в землю прямо у моих ног, подняв фонтанчик песка.

– Совсем как Окинава, – заметил Феррел, прижавшись спиной к земляной стенке.

Ёнабару снова выстрелил.

– Наверное, тот еще бой был…

– Нас окружили – прямо как сейчас. Потом патроны закончились, и стало паршиво.

– Еще нас сглазите…

– Не знаю… – Феррел быстро поднялся над краем кратера, выстрелил и снова приник к земляной стене. – Мне кажется, что этот бой к чему-то большему приведет. Чувство такое.

– Черт, сержант о хорошем заговорил! Надо быть поосторожней, а то нас, чего доброго, молнией поджарит.

– Если сомневаешься, посмотри, как в бою себя проявляет наш самый молодой рекрут, – отозвался Феррел. – Я бы не удивился, если бы он вдруг вылез отсюда и решил джиттербаг станцевать – просто чтобы позлить мимиков.

– Я джиттербаг танцевать не умею, – произнес я.

– Не важно.

– Может, и мне стоит опробовать этот твой занятный топор. – С этими словами Ёнабару кивнул на блестящий кусок карбида вольфрама, который я крепко сжимал облаченной в Доспех рукой.

– Ты бы только сам себе навредил.

– Это дискриминация, вот честное слово!

Все как всегда, все как всегда. Каждый обсуждает других, но никто толком не слушает.

– Враг на северо-востоке!

– Тридцать пятый клиент за сегодня!

– Ну и какая скотина мне сейчас отправила огромный файл с голой задницей? Мы тут воюем вообще-то, если вы еще не в курсе!

– Вот бы сигарету сейчас…

– Заткнись и стреляй уже!

Первая группа выбралась из укрытия и навела винтовки на приближающихся мимиков. Пули прошили воздух, но атаку противника это не сломило, копья продолжали лететь. Я крепче стиснул рукоять топора.

Внезапно с неба упала бомба. Лазерная система наведения сработала идеально, снаряд пробил твердый слой почвы, вгрызся в землю и только на глубине разорвался. Мимики посыпались в образовавшийся кратер.

Темно-красный Доспех появился среди падающих с неба комьев земли и глины. Вольфрам-карбид без устали вгрызался в молотящие по воздуху конечности и толстые, похожие на лягушачьи туши. Через несколько минут ничто уже не шевелилось. Точнее, ничто чужеродное.

В ушах раздался привычный треск, затем до меня донесся ее голос:

– Прости, что заставила ждать. – Стальная Сука стояла, подняв огромный боевой топор, среди ребят из нашего взвода, сплошь в Доспехах песочного цвета. Ее красный, как огонь, силовой костюм ярко сиял на солнце.

Я поднял руку, чтобы она смогла отличить меня от остальных.

– Мы и сами только что сюда пришли.

– Что здесь делает Стальная Сука?! – Ёнабару, глупо глядя на красный Доспех, забыл о том, что нужно сидеть в укрытии. Дорого бы я заплатил за возможность увидеть выражение его лица.

Рита обратилась к Феррелу:

– Мне нужно поговорить с командиром этого взвода. Подключите меня.

Феррел открыл канал между Ритой и лейтенантом.

– Можете говорить.

– Это Рита Вратаски. У меня есть просьба к офицеру, командующему третьим взводом семнадцатой роты третьего батальона двенадцатого полка триста первой дивизии бронепехоты. Мне нужен Кэйдзи Кирия. Вы не против, если я его заберу?

Она не стала называть ни свое звание, ни подразделение. В военной культуре, где небо было такого цвета, какой тебе называет офицер, только Валькирия могла позволить себе не обращать внимания на субординацию. В том, самом первом бою вовсе не Стальная Сука сидела рядом, гладя меня по голове, пока я умирал. Это была Рита Вратаски.

Ответ лейтенанта был очень неуверенным.

– Кирия? Может, вам лучше порекомендовать более опытного бойца, более…

– Да или нет?

– Ну… э… да.

– Спасибо за содействие. Сержант, а вы что скажете? Не против, если я прихвачу с собой Кирию?

В знак согласия Феррел просто пожал плечами. Наплечники Доспеха вздыбились океанской волной.

– Спасибо, сержант.

– Главное, проследите, чтобы он не пустился в джиттербаг возле нашего отряда.

– Джиттербаг? Это что, кодовое слово какое-то? – спросила Рита.

– Просто такое выражение.

– Кэйдзи, в чем дело?

– Простите, сержант, объясню позже, – отозвался я.

– Нападем на них с севера.

– Да, давай.

– Эй, Кэйдзи! Если увидишь там торговый автомат, прикупи мне сигарет! – успел крикнуть Ёнабару за секунду до того, как я отключил общую связь.

Рита рассмеялась шутке:

– Хороший у тебя отряд. Ты готов?

– Будь осторожна.

– Я всегда осторожна.

– Я слышал совсем другое.

– Ты о мимиках беспокойся лучше, понял?

Царапаясь и ударяясь о край глубокого кратера, скребя землю и карабкаясь друг по другу, мимики стали понемногу вылезать из дыры, которую Рита проделала с помощью управляемой бомбы. Мы очертя голову бросились в атаку на первых выбравшихся. Сплошная стена раздувшихся лягушачьих трупов.

Бежать. Выстрелить. Отступить. Поменять магазин. Снова бежать. Выстрелить. Дышать.

Бомбы точного наведения выслеживали мимиков, отсиживающихся в засаде или укрытии. Дым поднимался к небу там, где они находили своих жертв. Песок и грязь взлетали в воздух вместе с дымом, за ними следом – ошметки туш. Тогда мы мчались к кратеру и добивали всех, кого не уничтожила бомба. Выкопал – выкосил.

Даже если ты снова и снова повторяешь один и тот же день, жизнь на поле боя рутиной быть попросту не может. Если изменить угол взмаха топором хотя бы на один градус, это может запустить цепь событий, которые в конечном счете изменят весь исход. Допустим, мимик, сумевший от тебя ускользнуть, через минуту уже начнет косить твоих друзей. С каждым погибшим солдатом строй и линия обороны слабеют, пока в конечном итоге не рушатся окончательно. А все из-за того, что ты взмахнул топором под углом в сорок семь градусов вместо сорока восьми.

Там было больше мимиков, чем я мог бы сосчитать. Точки заполонили экран Доплера. Правило большого пальца гласило: для того, чтобы убить одного мимика, нужен отряд из десяти Доспехов. Но и в этом случае, чтобы достичь столь малой победы, солдаты должны рассредоточиться и поливать тварь пулями до тех пор, пока не закончатся патроны.

Рита находилась в постоянном движении. Она орудовала топором с такой же легкостью, с какой ребенок размахивает игрушечным мечом. В воздух взлетали обрубки тел мимиков. Еще один шаг – удар – конечность. Вымыть, сполоснуть, повторить.

Я никогда ничего подобного не видел. В воздухе свистели копья, неся с собой смерть. Я был так близко к мимикам, что мог протянуть руку и коснуться штук шести сразу. Но, несмотря на опасность, я ощущал необъяснимое спокойствие. Со мной был человек, готовый в любой момент встать у меня за спиной. Рита была фильтром, поглощающим и нейтрализующим страх. Я оказался в долине, над которой простерлась тень смерти, по-другому и не скажешь, но рядом со мной была Рита.

Я научился выживать, подражая ее мастерству в обращении с топором, и в процессе наловчился предсказывать каждое ее действие – с какой ноги она шагнет, какого мимика ударит в первую очередь, если они ее окружили. Я знал, когда она взмахнет топором, когда побежит. Все это и даже больше было жестко запрограммировано в моей собственной операционной системе.

Рита увернулась и двинулась сквозь ряды противника, вырубая тропу смерти и умелого разрушения. За ее спиной в живых оставались лишь те, до кого ей не было особого дела. Я был не против довершить начатое. Мы никогда не тренировались вместе, но двигались как близнецы, ветераны бесчисленных сражений, дерущиеся бок о бок.

На Риту набросилось сразу четыре мимика – опасное соотношение, даже для Валькирии. Она еще не успела восстановить равновесие после предыдущего замаха. Свободной рукой я осторожно подтолкнул ее в нужную сторону. На долю секунды Рита замерла, но почти сразу же сообразила, что я сделал.

Она была настоящим мастером. Меньше чем за пять минут Рита научилась работать в паре со мной. Сообразив, что я могу свободной рукой или ногой оберегать ее от случайных атак, она развернулась к следующему противнику, даже не подумав уклоняться от схватки с ним. Передняя лапа мимика пронеслась на расстоянии ладони от ее лица, а Рита даже не вздрогнула.

Мы работали как единое целое. Продирались через ряды врага с пугающей мощью, всегда держа друг друга в поле зрения. Не было нужды в словах или условных сигналах. Каждое движение, каждый шаг говорили нам обоим все, что было нужно сказать.

Возможно, наш враг и сумел эволюционировать до такой степени, что научился обращать время вспять, но у человечества тоже на счету имелась пара фокусов. Были люди, умевшие поддерживать Доспехи в идеальном состоянии, люди, способные выстраивать стратегии и разбираться с логистикой, люди, обеспечивавшие прикрытие на передовой, и, наконец, люди, бывшие прирожденными убийцами. Мы могли приспособиться к среде мимиков, к их познаниям и опыту, причем самыми разными способами. Враг, способный заглядывать в будущее и распознавать опасность, оказывался жертвой собственной эволюционной атрофии. Мы учились быстрее их.

Я прошел через собственную смерть сто пятьдесят восемь раз, чтобы достичь высот, до которых не смогло бы подняться ни одно живое существо за свою короткую жизнь. Рита Вратаски забралась еще выше. Мы шли вперед, одни, оставив остальных бойцов позади, сами по себе целая армия. Наши Доспехи грациозно поворачивались против часовой стрелки по мере продвижения – эту привычку я перенял у Риты. За спиной мы оставляли только слабо подергивающиеся груды падали.

Через сорок две минуты после начала боя мы наконец нашли его. Мимика, заварившего всю эту кашу с временной петлей, чтоб ее. Нить, которая связывала нас. Если бы не этот сервер, мне бы не пришлось захлебываться собственной кровью, десятки раз смотреть, как мои же внутренности вываливаются на землю, бесцельно бродить по этому аду, не находя выхода. Если бы не этот сервер, я бы никогда не встретил Риту Вратаски.

– Это он, Кэйдзи. Ты должен его убить.

– С удовольствием.

– И помни: сначала антенну, потом резервные копии, потом сервер.

– А потом пойдем домой?

– Не совсем. Когда обрывается петля, начинается настоящий бой. И он не закончится до тех пор, пока останется хоть один мимик.

* * *

Геноцид был единственным способом выиграть в этой войне. Нельзя было сократить силы противника процентов на тридцать и объявить о победе. Нужно было положить их всех, до последнего. Уничтожь сервер – и продолжай воевать. Все, что мы с Ритой могли сделать, – это освободить наши войска от временной трясины, в которую их погружали петли мимиков. Для настоящей победы понадобится куда больше сил, нежели те, которыми располагают два одиноких солдата, даже если они выложатся на все сто процентов. Но в тот день, когда мы выиграем, мог погибнуть я, Рита, Ёнабару, Феррел и все остальные в моем взводе, даже эти засранцы из четвертой могли умереть – и время уже не повернется вспять. На Земле наступит новый день.

Рита сказала, что уничтожить сервер-мимика так же легко, как открыть консервную банку. Нужен только подходящий нож. Но проблема заключалась в том, что вплоть до этого момента никто, кроме нее, им не обладал.

Люди Земли, возрадуйтесь! Кэйдзи Кирия только что нашел новый консервный нож! Торопитесь, и за каждый консервный нож от Риты Вратаски вы получите второй от Кэйдзи Кирия – и притом СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНО!

Разумеется, купить нас по отдельности не вышло бы, даже при большом желании. Полагаю, мы с Ритой оказались бы не самыми честными продавцами. И то, что соединила эта кошмарная временная петля, пусть человек не разлучает. Только Рита и я могли понять одиночество друг друга, и мы будем стоять бок о бок, кроша мимиков в капусту, до горького конца.

* * *

– Антенны нет!

– Теперь резервы.

– Понял.

Я поднял боевой топор и обрушил на мимика быстрый, точный удар…

* * *

Я открыл глаза. Я лежал в постели.

Взял ручку и написал «160» на тыльной стороне руки. А потом изо всех сил врезал кулаком по стене.

2

Нелегко сказать человеку то, что заставит его заплакать, не говоря уже о том, чтобы сделать это при свидетелях. И если один из этих свидетелей – Дзин Ёнабару, то ты словно несешься по бурной реке в бетонной лодке с дырой в днище.

В прошлый раз я произнес эти слова слишком неестественно, вымученно. Я пытался подобрать другие, но не придумал ничего достаточно емкого и милого, что дало бы Рите понять: я тоже знаю, что такое временные петли. Может, прямо так и следовало сказать. Но мне ничего лучшего в голову не пришло.

Я никогда не отличался особым умом, да и те мозги, которые у меня имелись, сейчас были заняты другим вопросом: почему я не вырвался из петли, как было запланировано? Я сделал все именно так, как сказала Рита, но вместо этого в сто шестидесятый раз оказался в привычном дне перед боем.

Небо над плацем номер один в сто шестидесятый день было таким же чистым и безоблачным, как и в первый. Вечернее солнце безжалостно обрушивалось на нас. Только что закончилась физподготовка, и тени, собиравшиеся у наших ног, были усеяны еще более темными каплями пота.

Я был совершенным незнакомцем для этой женщины с волосами цвета ржавчины и кожей слишком бледной для солдата. Ее глаза глубокого карего цвета пристально смотрели на меня.

– Ты хотел поговорить. О чем?

У меня не было времени – и не было ни одной гениальной идеи. Надо было отозвать ее в сторонку перед тренировкой. Но теперь уже слишком поздно.

Я посмотрел на Риту и произнес ровно ту же фразу про зеленый чай, которую выдал в прошлый раз. «О, а на этот раз все прошло не так уж плохо, – подумал я. – Может, она не будет… Вот черт».

Слезы потекли по щекам Риты, закапали с кончика подбородка, разбиваясь о мою ладонь, которую я поспешил подставить, преграждая им путь. Мне по-прежнему было жарко после тренировки, но ее слезы обжигали не хуже двадцатимиллиметровых пуль. Сердце бешено колотилось в груди. Я словно снова был старшеклассником, который приглашает девушку на танец. Даже в бою у меня так не подскакивало давление.

Рита вцепилась в край моей рубашки, так крепко стиснув пальцы, что их кончики побелели. На поле боя я словно воочию видел каждое движение еще до того, как она его делала, но здесь не знал, чего ожидать. Я сумел запрограммировать себя на то, чтобы с легкостью уклониться от тысячи мимиков, но где подсказка операционной системы, когда она действительно нужна? Мысли разбредались, я пытался найти выход из этой ситуации. Я понадеялся, что рубашка, за которую схватилась Рита, хотя бы там не была мокрой от пота.

В прошлый раз я стоял столбом, как статуя, до тех пор, пока Рита не пришла в себя и не заговорила. Может, еще десять путешествий по петле – и этот эпизод тоже станет рутиной. Я буду знать, какими именно словами можно успокоить Риту, нежно прижимая ее к плечу. Но это будет означать, что мои встречи с единственным человеком в мире, способным меня понять, превратятся в механическое представление. Интуиция подсказывала мне, что лучше просто стоять на месте и принимать все так, как есть.

Ёнабару пялился на нас, как турист в зоопарке – на медведя, который внезапно встал на две ноги и принялся танцевать вальс. По крайней мере, я наконец знаю, какая ситуация может заставить его заткнуться. Феррел вежливо отвел взгляд, но не до конца. И так поступили почти все остальные во взводе. Чтоб меня… Вот я и стал этим танцующим медведем. «Не смотрите на него. Ничего не говорите. Бросьте деньги в банку и идите дальше».

Говорят, когда нервничаешь, надо сделать следующее – представить, что все вокруг тебя голые. Ах нет, это когда тебе надо выступать перед людьми… На тренировках нас учили сосредотачиваться на мыслях о приятном. О том, что приносит удовольствие и радость. В бою, наверное, этот момент будет для меня одним из самых счастливых воспоминаний, так почему ж я сейчас так дергаюсь? Если Бог и знал ответ, Он предпочел промолчать.

Я взял Риту за руку. Девушка выглядела совершенно потерянной.

– Я Кэйдзи Кирия.

– Рита. Рита Вратаски.

– Наверное, для начала мне следует сказать «Приятно познакомиться».

– Почему ты улыбаешься?

– Не знаю. Наверное, просто потому, что счастлив, – произнес я.

– Ты странный. – Лицо ее смягчилось, просветлело.

– Давай-ка пока прервемся. – Я бросил взгляд на парней через ее плечо. – Северо-восток. Готова?

Мы с Ритой помчались прочь, оставив ребят на плацу озадаченно скрести в затылках. Мы пролезли сквозь натянутые между столбами цепи, ограждающие тренировочный полигон. Бриз, доносящийся с моря, приятно холодил кожу. Какое-то время мы бежали просто так, удовольствия ради. По левую руку, далеко отсюда, виднелось побережье. Ярко-синяя вода простиралась за бессмысленной оградой из колючей проволоки, тянувшейся вдоль прибоя. Патрульное судно шло курсом, параллельным нашему, оставляя белую полосу вдоль четкой линии, разграничивавшей небо и море.

Громкие крики солдат постепенно остались позади. Здесь были слышны только рев моря, далекое шуршание многих пар армейских ботинок по бетону, грохот моего бешено стучащего сердца и шелест дыхания Риты.

Я резко остановился и застыл на месте. Рита не успела вовремя среагировать и врезалась в меня. Еще одна ошибка операционной системы. Я сделал несколько неровных шагов. Рита споткнулась, пытаясь восстановить равновесие. Мы вцепились друг в друга, чтобы не упасть. Я одной рукой обнимал Риту, а она – меня.

Наше столкновение нарушило разом все правила и нормы. Ее тренированное тело прижималось ко мне. Я ощутил приятный аромат. Без Доспеха я был совершенно беззащитен перед странными химическими соединениями, насыщавшими воздух.

– Э, прошу прощения. – Рита извинилась первой.

– Да нет, это я виноват. Не нужно было так резко останавливаться.

– Нет. То есть прости, конечно, но…

– Не нужно извиняться.

– Я и не собиралась. Просто… ты не мог бы наконец отпустить мою руку?

– А… – На запястье Риты там, где его стискивали мои пальцы, осталось красное пятно. – Извини.

Для меня Рита была старым другом, соратницей во многих боях. Но для нее Кэйдзи Кирия был незнакомцем, которого она только что встретила. Всего лишь призрачный силуэт из другого времени. Только я помнил облегчение, которое мы испытывали, стоя спиной к спине. Только я чувствовал электрические искры, пробегавшие между нами, когда наши взгляды встречались, выражая понимание без слов. Только я ощущал тоску, желание и преданность.

До того, как я пошел в армию, мне довелось посмотреть шоу про человека, который любил женщину, потерявшую память после несчастного случая. Наверное, он прошел через те же переживания, что сейчас испытывал я, – без всякой надежды наблюдать, как все, что ты любишь, исчезает, развеиваясь по ветру, а ты стоишь на месте, не в силах этому помешать.

– Я… в общем… – Я даже не знал, что ей сказать, несмотря на предыдущую петлю.

– Это и есть твой хитроумный способ убраться ото всех подальше?

– Да. Наверное.

– Это хорошо. А где мы находимся? – Рита развернулась на месте, оглядываясь.

Мы стояли на широком поле, с одной стороны заканчивавшемся заграждением из колючей проволоки, а с трех других – оградой из натянутых между столбиками цепей. Дикие травы выпустили зеленые ростки из трещин в бетоне, покрывавшем огромный квадрат площадью десять тысяч квадратных метров.

– Это плац номер три.

Я сумел провести нас от одного огромного плаца до другого. Неплохо. Наверное, я слишком много времени проводил с Феррелом. Его любовь к тренировкам напоминала серьезное психическое расстройство, и, похоже, я успел его подцепить.

Рита снова повернулась ко мне:

– Как-то здесь уныло.

– Прости.

– Да нет, мне даже нравится, что тут так пустынно.

– Странные у тебя вкусы.

– Это разве можно вообще вкусом назвать? Там, где я выросла, тоже пустынно. Правда, в тех местах океана нет. А небо здесь… прекрасно. Оно такое яркое, – произнесла она, запрокинув голову.

– Оно тебе нравится? Небо?

– Не столько само небо, сколько его цвет. Яркий, сияющий, голубой.

– Тогда почему у тебя красный Доспех?

На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем, наконец, Рита снова заговорила:

– Небо в Питтсфилде поблекшее. Как вода, в которой споласкивали кисть с синей краской. Словно вся вода, которая была в земле, устремилась к небу и разбавила его цвет.

Я бросил взгляд на Риту. Она подняла на меня карие глаза.

– Прости. Забудь, что я сказала.

– Почему?

– Это не то, что ожидаешь услышать от Риты Вратаски.

– В этом я не специалист.

– А я – да.

– Мне показалось, это очень мило, – признался я.

Глаза Риты расширились. На мгновение в них промелькнуло нечто, свойственное исключительно Стальной Суке. Но выражение ее лица не изменилось ни на йоту.

– Что ты сказал?

– Что это очень мило.

Похоже, ее удивил мой ответ. Короткая прядь волос цвета ржавчины упала ей на лоб, и она подняла руку, чтобы потеребить и убрать ее. Между пальцами промелькнули ее глаза, наполненные странным сиянием. Рита была похожа на девочку, чье сердце наконец кто-то затронул, на ребенка, чью ложь разоблачил пронзительный взгляд матери.

Я нарушил неловкое молчание:

– Что-то не так?

– Нет.

– Я вовсе не пытался смеяться над тобой. Мне просто захотелось это сказать. Но, видимо, я выбрал неудачный момент.

– У нас уже был похожий разговор, в предыдущей петле, верно? Но помнишь его только ты, – догадалась Рита.

– Да. Прости.

– Нет, меня это не смущает. – Она покачала головой.

– Тогда что не так?

– Скажи мне, что ты будешь делать.

– Ну, я еще многого не понимаю, – признался я. – Мне нужно для начала, чтобы ты объяснила, как разорвать петлю.

– Я спрашиваю, что ты будешь делать дальше, чтобы мне не пришлось об этом думать.

– Ты что, шутишь? – спросил я.

– Серьезна, как никогда.

– Ты же Рита Вратаски. Ты всегда знаешь, что делать.

– Хорошо будет наконец оказаться вне рамок петли – для разнообразия.

– А для меня в этом нет ничего хорошего, – заметил я, гадая, что она хотела сказать этим своим «будет». Я думал, она уже освободилась от петли, двести одиннадцать раз прожив одни и те же тридцать часов во Флориде. Я открыл было рот, собираясь задать ей этот вопрос, но Рита меня опередила.

– Думаю, я заслужила право посидеть в сторонке и посмотреть, – произнесла она. – Мне дерьма и так хватило по самые уши. Теперь твоя очередь. И чем быстрее ты смиришься с этим, тем лучше.

– Знаю, – вздохнул я.

– Эй, не вини меня в этом.

– Что ж, еще, конечно, рановато для этого, но дальше я собираюсь пойти в столовую. Надеюсь, ты ничего не имеешь против японской кухни.

Во второй столовой было шумно. В одном углу горстка солдат выясняла, кто сделает больше отжиманий за три минуты. Другая группа, которую мы миновали, устроила чемпионат на поедание – и теперь в ход пошел таинственный состав, похожий на смесь кетчупа, горчицы и апельсинового сока. На другом конце столовой какой-то парень пел под аккомпанемент банджо народную песню – или, может, она появилась впервые в каком-то старом аниме, – которая была довольно популярна лет семьдесят назад. Одна из новоявленных сект когда-то использовала ее в качестве антивоенного гимна, но такие мелочи не смущали парней, записавшихся в ряды сил Единой обороны. Мелодия легко запоминалась, а этого достаточно, чтобы песня стала хитом среди операторов Доспехов.

Все, идемте в армию!

Все, идемте в армию!

Все, идемте в армию!

И будем убивать!

* * *

Я видел все это уже сто пятьдесят девять раз. Но с тех пор, как меня затянуло во временную петлю, почти не обращал внимания на мир вокруг меня и сидел, погруженный в свои мысли, если происходящее не могло помочь мне освободиться. В маленькой, серой столовой, в которой царило полное безмолвие, методично запихивал в рот лишенную вкуса еду.

Даже если завтрашний бой пройдет хорошо, некоторые из сидящих здесь солдат не вернутся. Если он пройдет плохо, значит, не вернутся многие. И все это понимали. Бронепехота была эдаким Санта-Клаусом, а сражения давно стали нашим Рождеством. В конце концов, чем еще заняться эльфам в канун Рождества? Разумеется, расслабиться по полной и хлебнуть эггнога![1]

Рита Вратаски сидела напротив меня и в сто шестидесятый раз ела один и тот же обед. Сейчас она внимательно рассматривала свою сто шестидесятую умэбоси.

– Что это такое?

– Умэбоси. Умэ – это… их называют сливами, хотя вообще-то это абрикос, высушенный на солнце и затем засоленный. Попробуй.

– И какова она на вкус?

– Еда – как война. Чтобы понять, надо попробовать.

Она два или три раза потыкала умэбоси палочками, затем, отбросив осторожность, засунула ее себе в рот целиком. Слива оказалась очень кислой. Рита согнулась пополам, словно получив удар по корпусу от боксера-тяжеловеса, схватилась за горло и за грудь. Я видел, как на спине у нее судорожно подергиваются мышцы.

– Нравится?

Рита принялась работать челюстями, не поднимая взгляда. Горло напряглось, кадык дернулся. Что-то вылетело изо рта – чистенько обсосанная косточка, которая приземлилась на ее поднос. Рита вытерла уголки губ, ловя ртом воздух.

– Совершенно некисло.

– Конечно, не в этой же столовой, – согласился я. – Слишком много людей из-за границы. Если хочешь попробовать настоящую умэбоси, надо идти в местные кафе.

Я взял японскую сливу со своего подноса и бросил в рот, а потом сделал вид, будто наслаждаюсь ее вкусом. Если честно, это такая кислятина, что у меня челюсти свело, как задницу краба во время отлива, но я ни за что на свете не доставил бы Рите удовольствия увидеть это.

– Неплохо, – бросил я, причмокнув.

Рита поднялась. Она так сжала губы, что они превратились в прямую линию. Оставив меня сидеть за столом, Рита двинулась по проходу между столами мимо групп солдат к прилавку. Стоявшая за ним Рейчел разговаривала со здоровяком, который с легкостью мог бы достать до потолка, толком даже не напрягаясь, – та самая горилла из четвертой роты, чей кулак угодил мне в челюсть много петель тому назад. Красавица и Чудовище со вполне понятным удивлением уставились на внезапно приблизившийся к ним предмет их беседы. Вся столовая почувствовала: что-то назревает; разговоры смолкли, банджо наконец тоже заткнулось. Слава богу.

Рита прочистила горло:

– А можно мне еще сушеной и соленой сливы?

– Умэбоси?

– Да, их.

– Да, конечно, если хотите…

Рейчел взяла небольшую тарелку и принялась насыпать на нее умэбоси из большого пластикового ведерка.

– Тарелка не нужна.

– Что, простите?

– Вон та штука, которая у вас в левой руке… Да, ведерко. Я возьму их все.

– Э, ну, обычно их в таких количествах сразу не едят, – возразила Рейчел.

– А что, есть проблема?

– Нет, но…

– Спасибо за помощь.

Рита триумфально вернулась к столику с ведерком в руке. Она плюхнула его в центр стола прямо передо мной.

Диаметр контейнера, почти до середины наполненного ярко-красными умэбоси, составлял примерно тридцать сантиметров – его содержимого хватило бы человек на двести, ведь никто никогда не просил больше одной. Можно было бы в нем небольшого кота утопить. Я только посмотрел на сливы, а у меня уже защипало язык. Рита потянулась за палочками.

Она вытащила из ведерка один сморщенный, красноватый фрукт и отправила его себе в рот. Прожевала. Проглотила. Выплюнула косточку.

– Вообще не кислая. – У нее заслезились глаза.

Рита легким тычком подтолкнула ведро ко мне.

Моя очередь. Я выбрал самую маленькую умэбоси, какую только смог отыскать, и положил ее в рот. Съел и выплюнул косточку.

– Моя тоже.

Мы устроили своеобразный чемпионат на поедание. Кончики палочек, которые держала Рита, предательски дрогнули, когда она снова потянулась к ведерку. Она дважды попыталась вытащить оттуда следующую умэбоси, затем сдалась, насадила ее на одну палочку и поднесла к губам. С фрукта на поднос капал розоватый сок.

Вокруг нас стала собираться толпа зевак. Сначала они в беспокойном молчании наблюдали за происходящим, но с каждой косточкой, выплюнутой на поднос, страсти все больше накалялись.

Мы оба покрылись потом, как банка холодного пива в жаркий день. Омерзительная кучка кое-как обгрызенных косточек все росла. Рейчел стояла сбоку, с обеспокоенной улыбкой наблюдая за нами. Я заметил в толпе и своего старого приятеля из четвертой роты. Он с удовольствием наблюдал за моими страданиями. Каждый раз, когда Рита или я запихивали в рот очередную умэбоси, по толпе проносились нестройные комментарии.

– Давай бодрее!

– Отступать некуда, ешьте-ешьте!

– Ты же не позволишь этой девчонке себя побить, верно?

– Черт, ты что, думаешь, он сможет одолеть Риту? Да ты спятил!

– Ешь! Ешь! Ешь!

– Эй, народ, давайте к дверям! Постойте на стреме, чтобы никто не помешал! Я на тощего десять баксов поставил!

За этим воплем немедленно последовал другой:

– А я ставлю двадцать на Риту!

Потом кто-то крикнул:

– А где моя жареная креветка? Я креветку потерял!

Здесь было жарко, шумно и каким-то необъяснимым образом почти по-домашнему уютно. Появилась какая-то невидимая связь, которой не было на протяжении всех предыдущих петель. Я имел неплохое представление о том, что нам всем принесет завтрашний день, и внезапно вся эта ерунда, которая случается в жизни, несущественные хлопоты и мелочи обрели новое значение. В тот момент, в этом шуме и гаме, мне было хорошо.

В конце концов мы съели все старательно утрамбованные в контейнер умэбоси. Рите досталась последняя слива. Я настаивал на том, что это ничья, но она начала первой и потому упрямо твердила, что выиграла. Я стал спорить, и тогда Валькирия ухмыльнулась и предложила решить вопрос с помощью второго ведерка. Сложно сказать, что означала эта улыбка – что Рита действительно готова была продолжить дурацкое состязание или же что такое количество кислятины ударило ей в голову. Горилла из четвертой роты принес еще один контейнер, полный этих адских фруктов, и со стуком поставил его на стол.

Но к этому времени мне уже начало казаться, что я состою из умэбоси, от пояса и ниже. Я выбросил белый флаг.

После этого мы с Ритой долго разговаривали, обо всем подряд – о Ёнабару, который никогда не затыкался, о сержанте Ферреле с его озабоченностью тренировками, о соперничестве между нашим взводом и четвертой ротой. Рита рассказала мне все, до чего мы не успели добраться в прошлой петле. Оказалось, что когда она не в Доспехе, на губах Стальной Суки играет застенчивая улыбка, которая очень ей идет… Ее пальцы пахли машинной смазкой, соленой сливой и немного – кофе.

Не знаю, как это вышло, какие сигналы я подавал, но на этой сто шестидесятой петле мои отношения с Ритой стали глубже, чем когда-либо. На следующее утро капрал Дзин Ёнабару открыл глаза не на верхней койке. Он проснулся на полу.

3

Сон не приносил мне покоя. Какой-нибудь мимик непременно прикончит меня, или же я потеряю сознание прямо в разгар боя… А после этого – черное ничто. Затем внезапно, без предупреждения, ничто исчезало. Я знал, что палец, только спускавший курок винтовки, уже зажат между страницами дешевой книжки, из которой я прочел примерно три четверти. Я снова буду лежать в знакомой койке с рамой из алюминиевых трубок, слушая визгливый голос диджея, зачитывающего прогноз погоды на день. «На островах сегодня ясно и солнечно, так же как и вчера; во второй половине дня ожидается повышенная ультрафиолетовая активность». Каждое слово давно проникло в мое сознание и намертво в него впечаталось.

На слове «островах» я брал ручку, на «солнечно» писал новую цифру на руке, а к тому времени, как диджей добиралась до «ультрафиолетовой активности», я уже успевал вскочить и направиться к оружейному ангару. Так я просыпался каждый день.

Сон в ночь перед сражением становился продолжением тренировок. По какой-то причине тело мое не чувствовало усталости. Единственное, что я мог взять с собой в следующий день, – это воспоминания и усвоенные навыки. Я проводил ночь, ворочаясь в постели, перебирая в голове движения, которые усвоил, словно записывал в мозг новую программу. Я должен был наконец сделать то, что не удалось в прошлый раз, – убить мимиков, которые остались в живых, спасти друзей, которых я не смог спасти. Я словно делал изометрические отжимания для разума. Моя персональная ночная пытка.

Я просыпался в боевом режиме. Как пилот, бегло проверяющий все рычажки перед взлетом, осматривал себя – по частям, проверял, не свело ли случайно мышцу судорогой за ночь. Я не пропускал даже мозоли на ноге.

Сев в постели, я привычно развернулся на девяносто градусов, спрыгнул с койки и открыл глаза. Затем моргнул. Перед глазами все поплыло. Комната была другой. Голова премьер-министра не пялилась на меня с плаката с красоткой в бикини. К тому времени, как я это заметил, было уже слишком поздно. Нога не нашла платформы, которая должна была быть возле койки, инерция увлекла меня вперед, и я кубарем скатился с постели. Ударившись головой о выложенный плиткой пол, я наконец сообразил, где нахожусь.

Солнечный свет лился сквозь многослойное взрывостойкое стекло в просторную, светлую комнату. Искусственный ветерок из очистителя ласкал мое тело, распростертое на полу. Толстые стены и стекло полностью гасили привычные звуки базы, которые обычно досаждали мне своей громкостью.

Я проснулся в Небесной Гостиной. В здании, где повсюду была сталь и мебель из светлого огнеупорного дерева, только эта комната оказалась полностью доделана и закончена. Изначально она предназначалась для собраний офицеров и заодно выполняла функции приемного зала. Вид на Утибо, открывавшийся из окон, сделанных из многослойного стекла, мог бы стоить немалых денег.

Но каким бы чудесным ни был вид, просыпаться здесь – то еще удовольствие, если только вы не горный козел или решительно настроенный отшельник, любящий высоту. Или же Ёнабару. Я слышал, будто у него есть тайное убежище здесь, этажом выше тех, на которые разрешалось подниматься офицерам. «Гнездышко для голубков», – как мы говорили.

Скорее уж орлиное гнездо.

Смотря на океан, я разглядел мягко изгибающийся горизонт. Побережье Утибо смутно виднелось в утреннем тумане. Треугольнички волн поднимались, превращались в пену и снова рассеивались в море. За этими водами лежал остров, который мимики, так сказать, сделали своим местом нереста. На мгновение мне показалось, будто в волнах прибоя мелькнула мутно-зеленая полоса. Я моргнул. Нет, это просто лучи солнца, играющие на поверхности.

– Ты хорошо спал сегодня ночью. – Рита вошла из другой комнаты и встала надо мной.

Я медленно поднял голову с выложенного плиткой пола.

– Такое чувство, словно прошло много лет.

– Лет?

– С тех пор как мне удавалось нормально поспать ночью. Я уже и забыл, как это здорово.

– Безумный разговор о временных петлях.

– Ну, тебе виднее.

Рита легко взмахнула рукой, выражая сочувствие.

Я ни разу не видел нашу спасительницу, Стальную Суку, такой расслабленной и отдохнувшей, как сегодня утром. Выражение ее глаз казалось мягче при утреннем свете, а на солнце тусклые волосы засияли оранжевым. Она смотрела на меня так, словно я был бродячим щенком, последовавшим за ней домой. Безмятежна, как буддийский монах. И прекрасна.

В комнате стало слишком светло, и я прищурился. Солнечные лучи слепили глаза.

– Чем это пахнет?

Комнату наполнила странная вонь, смешавшаяся с чистым воздухом, поступающим через фильтр. Не то чтобы запах был совсем уж отвратительным, но и приятным я бы его не назвал. Слишком едкий для еды, слишком насыщенный для парфюма. Честно говоря, я понятия не имел, чем это вообще воняло.

– Я всего лишь пакет открыла. У тебя острый нюх.

– На тренировках нас учили остерегаться любых необычных запахов, поскольку они могут означать проблемы с фильтром Доспехов… хотя, конечно, сейчас-то я не в Доспехе.

– Никогда не встречала раньше человека, который может принять запах еды за химическое оружие, – вздохнула Рита. – Тебе не нравится?

– Я бы так не сказал… Просто он очень… странный.

– Где твои манеры? Разве так нужно благодарить за то, что я собираюсь приготовить нам обоим утренний кофе?

– Так это… кофе?

– Так точно.

– Ты ведь не пытаешься мне отомстить этим за умэбоси, верно?

– Нет, так пахнут обжаренные кофейные зерна, собранные с настоящих кофейных деревьев. Ты раньше такого не пробовал?

– Я каждый день пью чашку искусственных помоев.

– Подожди, пока я настоящий заварю. Ты еще толком ничего не почувствовал.

Я даже не знал, где в современном мире можно было достать натуральные кофейные зерна. То есть я, конечно, подозревал, что кофе существует, но не думал, что у кого-то до сих пор сохранилась привычка его пить.

Помои, которые сейчас выдавались за кофе, делались из плодов, выращенных в лабораториях, с искусственными добавками, придававшими им нужный вкус и запах. Но у заменителей он не был таким же резким и насыщенным, как у зерен, которые сейчас собиралась смолоть Рита, он не пробирался в ноздри, не проникал через дыхательные пути в самые легкие. Думаю, с некоторой натяжкой можно сказать, что аромат искусственного кофе хотя бы приблизительно похож на натуральный, но разница между этими двумя запахами примерно такая же, как между десятимиллиметровым патрончиком и стодвадцатимиллиметровым танковым снарядом.

– Он, наверное, стоит кучу денег, – заметил я.

– Я же говорила тебе, мы были на фронте в Северной Африке, пока нас не перевели сюда. Это подарок одной из деревень, которые мы освободили.

– Неслабый подарочек.

– Быть королевой не так уж плохо, знаешь ли.

На стеклянном столе расположилась ручная кофейная мельница. Занятное приспособление с уникальной формой – я видел как-то раз такую же в антикварном магазине. Рядом с ней лежала керамическая воронка, накрытая тканью в коричневых пятнах. Наверное, туда полагалось насыпать смолотые кофейные зерна и затем сверху лить воду.

Армейская портативная газовая плитка и тяжелая сковородка торжественно возвышались в центре стола. В сковородке шумно булькала прозрачная жидкость. Поблизости стояли две кружки, одна треснувшая, с облупившейся краской, вторая – совершенно новая. На самом краешке притулился пластиковый пакет с многоразовой застежкой, наполненный темно-коричневыми кофейными зернами.

Судя по всему, у Риты было не так уж много личных вещей. Почти никакого багажа, не считая полупрозрачного мешка, лежащего на полу у стола, – больше всего он походил на боксерскую грушу. Приспособлений для варки кофе в нем уже не было, и он обвис, почти пустой. Солдатам, которые в любой момент должны быть готовы к внезапному выезду в самые отдаленные уголки планеты, нельзя возить с собой много багажа, но даже по этим стандартам Валькирия путешествовала налегке. И тот факт, что одной из немногих вещей, которые можно было взять в дорогу, оказалась ручная кофейная мельница, только лишний раз убедил меня в том, что Рита довольно странная.

– Можешь подождать в постели, если хочешь.

– Я лучше посмотрю, – отозвался я. – Это интересно.

– Тогда я, пожалуй, начну молоть.

Рита взялась за ручку мельницы и принялась ее вертеть. Комнату заполнил отвратительный скрежет, стеклянный столик задрожал. Короткие кудряшки Риты тоже зашевелились.

– Когда война закончится, я угощу тебя лучшим зеленым чаем, какой только можно раздобыть – в благодарность за кофе.

– Я думала, зеленый чай привозят из Китая.

– Может, он родом из Китая, но до совершенства его довели именно здесь. Прошло очень много лет, прежде чем его разрешили экспортировать. Решить бы только, какой сорт нам взять…

– И его подают бесплатно в ресторанах?

– Точно.

– После войны…

Мне показалось, ее голос был наполнен грустью.

– Эй, война рано или поздно закончится. Я в этом не сомневаюсь. Мы с тобой об этом позаботимся.

– Ты прав. Уверена, ты справишься. – Рита высыпала получившийся порошок на ткань, накрывающую воронку. – Сначала их надо подержать над паром.

– Да?

– Вкус становится совсем другим. Этому меня когда-то научил старый друг. Не знаю, почему так происходит, но он был прав.

Она смочила только что смолотые зерна небольшим количеством воды, чуть-чуть не доведенной до кипения. Там, где вода попала на порошок, с шипением выступили пузырьки кремового цвета. От стола начал разноситься потрясающий аромат, в который вплетались горькие, сладкие и кисловатые нотки.

– Запах по-прежнему кажется тебе странным?

– Чудесный запах.

Рита осторожно, по кругу, продолжила лить воду. Капля за каплей сверкающая коричневая жидкость стала заполнять стальную кружку, стоявшую под воронкой.

Тонкая ниточка пара начала виться над кружкой, когда внезапно раздался оглушительный грохот, проникший даже через толстые стены и взрыво-стойкое стекло Небесной Гостиной. Плитка вздрогнула. Мы с Ритой не удержались на ногах и оказались на полу. Наши взгляды встретились.

Не было звона разбитого стекла, только резкий, громкий хлопок, словно кто-то бросил на пол толстую телефонную книгу. По оконным стеклам паутинкой зазмеились тонкие трещины; в центре получившейся сетки торчало копье песочного цвета. Темно-фиолетовый жидкий кристалл сочился из надломов и капал на пол.

По всей базе запоздало взвыли сирены. За окном от земли повалил дым – из трех разных мест. Вода близ побережья стала молочно-зеленого цвета.

– Это что… нападение? – Мой голос дрожал. Наверное, дрожало и тело. Во всех ста пятидесяти девяти петлях неожиданного нападения не было ни разу. Битва должна была начаться после нашей высадки на острове Котоюси.

Второй и третий снаряды по очереди угодили в окно. Стеклянная панель выгнулась внутрь, но непостижимым образом выдержала. Трещины побежали по всему окну. У меня перед глазами запрыгали светлые точки.

Рита поднялась и спокойно поставила сковородку на газовую плитку. Затем ловко погасила огонь.

– А это стекло – действительно дельная штука. Пока не испытаешь, не поймешь, на самом деле оно работает или это все вранье, – задумчиво протянула она.

– Надо контратаковать… нет, сначала я должен найти сержанта. Нет, стоп! Наши Доспехи!

– Сначала тебе надо успокоиться.

– Но что происходит?! – Яне хотел на нее кричать, но не смог сдержаться. Всего этого не было в сценарии. Я так долго переживал одни и те же события, что сама мысль о новизне меня испугала. И тот факт, что новый поворот включал в себя копья мимиков, взрывающиеся у самых окон комнаты, в которой я сейчас находился, вряд ли мог меня успокоить.

– Мимики с помощью петель пытаются выиграть войну. Не только ты помнишь, что происходит в каждой из них.

– Так это все из-за того, что я в прошлый раз облажался?

– Очевидно, мимики решили, что для них это единственный способ победить. Вот и все.

– Но… база… – произнес я. – Как они вообще сюда забрались?

– Они как-то раз прошли вверх по Миссисипи, чтобы напасть на Иллинойс. Они водные существа. Так что нет ничего удивительного в том, что они сумели отыскать проход через карантинную зону, созданную кучкой людей, способных жить только на суше. – Рита была совершенно спокойна.

– Возможно.

– Переживания оставь штабным. Для нас с тобой это означает только одно: драться будем здесь, а не на Котоюси.

Она протянула мне руку и помогла подняться. Ее пальцы были покрыты мозолями у основания – памятками от контактных пластин Доспеха. Ладонь, которой она только что держала сковородку, была горячее моей. Я почувствовал, как ужас и напряжение в груди постепенно идут на спад.

– Задача оператора Доспеха – убить каждого мимика, попавшего в поле зрения, так?

– Да. Да, это верно.

– Сначала мы пойдем в ангар США. Я надену свой Доспех. Мы оба возьмем оружие. Потом я прикрою тебя на пути в японский ангар. Понял?

– Понял.

– Затем мы выследим сервер-мимика и убьем его. Разорвем петлю. А там останется только подчистить всех, что выживут. – Я перестал дрожать. Рита на мгновение одарила меня жесткой усмешкой. – Жаль, нет времени на утренний кофе.

– Выпью, пожалуй, свой, пока не остыл, – произнес я, потянувшись за кружкой.

– Попытка пошутить?

– Стоило попробовать.

– Это было бы неплохо. Подогретый кофе уже совсем не тот. К тому же, если надолго оставить натуральный кофе в чашке, примерно через три дня в нем заведется плесень. Я допустила эту ошибку один раз в Африке. Готова была себе наподдать.

– И как, вкусно?

– Очень смешно.

– Но если ты его не пробовала, откуда знаешь, что это невкусно?

– Пей плесневый кофе сколько хочешь, на здоровье. Только не думай, что я буду убирать за тобой, когда тебя стошнит. Идем.

Рита двинулась прочь от стола, на котором остался только что заваренный полностью натуральный кофе. Мы едва открыли дверь, как внутрь ввалилась невысокая женщина – по всей видимости, она стояла, прислонившись к стеклу. С головным убором из перьев. Черные волосы были собраны в конский хвост, видневшийся из-под совершенно нелепого приспособления, которое она на себя нацепила. Всеобщая любимица, индианка Шаста Рэйл.

– На нас напали! На нас напали! – выкрикнула она, задыхаясь. На ее лице перемежались полосы красной и белой краски.

Я невольно задумался: а может, и нет никаких временных петель, просто я сошел с ума и доживаю последние секунды где-нибудь в дымящемся кратере?

Рита сделала шаг назад, глядя на обладательницу одного из самых гениальных умов Массачусетского технологического института.

– И какое племя на нас напало?

– Да не племя! Мимики!

– Ты всегда так одеваешься перед боем?

– А что, все так плохо? – спросила Шаста.

– Не люблю критиковать чужие обычаи и религиозные верования, но я бы сказала, что на общий сбор племени ты опоздала. Лет эдак на двести.

– Да нет, ты не понимаешь! – зачастила Шаста. – Меня заставили так вырядиться на вчерашней вечеринке! Что-то подобное всегда происходит, когда рядом нет тебя.

«Что ж, похоже, каждому приходится нести свой крест», – подумал я.

– Шаста, почему ты здесь? – с удивительным терпением спросила Рита.

– Я пришла сказать тебе, что твой топор не в ангаре, а в мастерской.

– Спасибо за наводку.

– Будь осторожнее.

– Что ты собираешься делать?

– Ну, сражаться я не умею, так что найду укромное местечко и спрячусь…

– Останься в моей комнате, – быстро предложила Рита. – Копья не пробьют ни стены, ни стекло. Оно куда крепче, чем кажется. А в ответ сделай мне одно небольшое одолжение.

– Одолжение?

– Никого сюда не впускай, пока либо он, либо я не вернемся.

Рита ткнула пальцем в мою сторону. По-моему, Шаста только в тот момент сообразила, что в комнате есть кто-то еще. Мне показалось, что я слышу, как она хлопает ресницами, кажущимися огромными за толстыми стеклами очков. Инженер уставилась на меня. Я еще не встречал Шасту Рэйл в этой петле.

– А ты?..

– Кэйдзи Кирия. Очень приятно.

Рита шагнула за дверь.

– Никого не впускай, кто бы ни пришел и что бы ни сказал. Мне плевать, даже если сюда заявится президент. Можешь послать его куда подальше.

– Да, сэр!

– Я на тебя рассчитываю. Ах да, и еще кое-что…

– Да?

– Спасибо за талисман на удачу. Она мне понадобится.

Мы с Ритой поспешили к ангару.

4

К тому времени, как мы с Ритой проделали непростой и довольно долгий путь от Небесной Гостиной к нашей цели, спецотряд США успел организовать периметр обороны, в центре которого находился их ангар.

Две минуты на то, чтобы запихнуть Риту в Доспех. Минута сорок пять секунд – добраться бегом до мастерской Шасты. Шесть минут пятнадцать секунд – убить двух мимиков, которых мы встретили по пути к японскому ангару. В общем и целом прошло двенадцать минут тридцать секунд с того момента, как мы вышли из Небесной Гостиной.

База погрузилась в хаос. Языки пламени поднимались в небо, на дорогах валялись перевернутые бронемашины. Переходы между казармами заволокло дымной пеленой, за которой почти ничего не было видно. В воздухе разливался треск выстрелов малокалиберного оружия, бесполезного против мимиков, который периодически тонул в реве гранатометов. Копья сбивали боевые вертолеты, которые пытались подняться в воздух – и в итоге падали с раздробленными винтами.

На каждого человека, бегущего на север в надежде уйти от кровавой расправы, находился другой, бегущий на юг. Невозможно было понять, где безопасней. Неожиданная атака нарушила субординацию, раздробила командование. Офицеры знали о происходящем не больше рядовых.

Тел мимиков практически не было, из десяти тысяч операторов Доспехов, находившихся на базе, я пока не увидел ни одного. Тела убитых вповалку лежали тут и там. С первого взгляда на трупы было понятно: все ребята погибли в бою.

Мертвый солдат лежал лицом вниз на земле в тридцати метрах от нашего ангара. Его торс был порван в клочья, но он по-прежнему обеими руками сжимал журнал. Под тонким слоем пыли с его страниц улыбалась обнаженная по пояс блондинка. Эту огромную грудь я узнал бы где угодно. Парень с соседней койки постоянно пялился на нее, пока мы с Ёнабару вели задушевные беседы в казарме. Это был Нидзю.

– Бедняга. Погиб, листая порно, – произнес я.

– Кэйдзи, ты знаешь, что мы должны сделать.

– Да. Знаю. На сей раз возврата не будет. Кто бы ни погиб.

– Времени мало. Идем.

– Я готов. – И в ту секунду я действительно верил в это. – Черт! Это даже не сражение, а просто резня!

Дверь ангара была распахнута настежь. Судя по отметинам, кто-то успешно сорвал замок ломом. Рита вонзила один из боевых топоров в землю и сняла со спины двадцатимиллиметровую винтовку.

– У тебя пять минут.

– Хватит и трех.

Я помчался в ангар. Это было длинное, узкое здание, по обе стороны от центрального прохода висели наши Доспехи. В каждом ангаре помещались силовые костюмы одного взвода, по двадцать пять вдоль одной из стен. Воздух внутри был тяжелым и душным. Лампы, встроенные в стены, помигивали. Большинство Доспехов остались на своих местах, безжизненные и неподвижные.

Резкий, невыносимый запах крови ударил в ноздри, вонь едва не сшибала с ног. В центре здания собралась большая темная лужа, по всему бетонному полу виднелись потеки. Хватило бы на немаленькую птичью поилку. Две линии выглядели так, словно их нанесли обмакнутой в лужу кистью, которой затем провели по полу до выхода в противоположном конце ангара.

Кто-то здесь получил кошмарную рану, и кто бы ни вытащил пострадавшего отсюда, у него не было либо сил, либо технических приспособлений, чтобы сделать это аккуратно. Если вся эта кровь вытекла из одного человека, то бедняга уже мертв. Несколько Доспехов в беспорядке валялись на полу, как сброшенная кожа неизвестных человекоподобных чудищ.

Доспех во многом походил на один из нелепых, забавных костюмов, в которые обряжались сотрудники тематических парков отдыха, чтобы походить, скажем, на маниакально ухмыляющуюся мышь. Пустые Доспехи просто висят на стене с зияющими дырами на спинах, словно только и ждут, когда кто-то в них заберется.

Поскольку Доспехи считывают едва уловимые мышечные электрические сигналы, каждый нужно было делать на заказ. Сложно сказать, что получится, если надеть чужой Доспех. Может, он вообще не будет двигаться – а может, ты в нем переломаешь все кости, как сухие ветки. Каким бы ни был результат, ничего хорошего можно не ждать. Никто не заканчивал курс базовой подготовки, четко не усвоив хотя бы этого. Доспехи, валявшиеся на полу, были свидетельством того, что кто-то проигнорировал основное правило из-за крайней спешки и отчаяния. Я покачал головой.

Мой Доспех висел на своем месте, никем не тронутый. Я залез внутрь. Из тридцати семи предварительных проверок я пропустил двадцать шесть.

В дальнем конце ангара шевельнулась тень – как раз там, куда вели кровавые следы, в том конце, за которым не следила Рита. Нервная система мгновенно включила режим паники. Я был в двадцати метрах от двери, может, даже меньше. Мимик мог преодолеть это расстояние меньше чем за секунду. А копье – еще быстрее.

Мог ли я убить мимика голыми руками? Нет. Мог бы я с ним справиться? Да. Мимики двигались быстрее, чем люди, пусть даже облаченные в Доспех, но их движения было легко предугадать. Я мог бы уклониться от атаки и впечатать его в стену – это дало бы мне время добраться до Риты. Сам того не сознавая, я принял боевую стойку, повернув правую ногу по часовой стрелке, а левую – против. Затем я наконец сообразил, что там за тень. Это был Ёнабару.

Он был залит кровью от пояса и ниже. Засохшая кровь запеклась на лбу, делая его похожим на неряшливого художника. Улыбка сменила напряжение, читавшееся на его лице, и Ёнабару помчался ко мне:

– Кэйдзи, черт, я тебя с утра не видел! Уже начал беспокоиться!

– Тут мы солидарны. Рад, что ты в порядке. – Я отменил программу уклонения от атаки, в которую само собой перешло мое тело, и перешагнул через одежду, которую бросил на полу.

– Что это ты затеял? – спросил он.

– А на что похоже? Собираюсь пристукнуть мимиков.

– Ты спятил? Сейчас не время.

– Есть предложения получше?

– Ну, не знаю, как насчет организованного отступления? Или, может, найдем место, где мимиков нет, и двинем туда? Или вообще сбежим отсюда на хрен!

– Американцы снаряжаются. Мы должны к ним присоединиться.

– Они – это не мы. Забудь о них. Если мы не уйдем сейчас, другого шанса не представится.

– Если мы сбежим, кто будет сражаться?

– Ты совсем с катушек съехал?! Послушай, что ты несешь!

– Нас для этого тренировали.

– База потеряна, чувак. Мы ее профукали.

– Пока здесь мы с Ритой – не потеряна.

Ёнабару схватил меня за руку, облаченную в Доспех, словно собираясь потащить за собой, как ребенка, который всеми силами упирается, цепляясь за ладонь отца, пытающегося вывести его из магазина игрушек.

– Ты несешь полную чушь, приятель. Ни ты, ни я не сможем сделать ровным счетом ничего, чтобы что-то изменить, – сказал он, еще раз дернув меня за руку. – Может, у тебя такие представления о долге и чести и прочем дерьме. Но поверь мне, никто из нас не обязан умирать просто так. Мы с тобой обычные солдаты. Мы не такие, как Феррел или те парни из спецотряда. В бою мы не нужны.

– Я знаю. – Я стряхнул руку Ёнабару легким движением. – Но бой нужен мне.

– Ты говоришь серьезно, да?

– Я не думаю, что ты поймешь.

Рита ждала меня. Я уже потратил четыре минуты.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Я проигнорировал дурацкое замечание Ёнабару и выбежал из ангара. Теперь мы с Ритой были не единственными солдатами в Доспехах. Мой головной дисплей был сплошь усеян условными обозначениями «своих». Собравшись в группы по двое или трое, они укрылись в казармах или за перевернутыми машинами, откуда то и дело выглядывали и открывали из винтовок огонь короткими залпами.

Неожиданная атака мимиков была безукоризненно спланирована. Солдаты полностью отрезаны от командования. Даже те, кто успел надеть Доспех, не сражались сообща, как единый взвод, и больше напоминали вооруженную толпу. Для того чтобы бронепехота стала эффективным оружием против мимиков, солдаты должны были выйти из укрытия и бросить все силы на противника, стараясь хотя бы замедлить его продвижение. Один на один – и даже двое на одного – у них не было шансов.

Значки, отображающие «своих», на моем дисплее мигнули и погасли. Количество «наших» не уменьшалось исключительно благодаря американскому отряду ВСН. Количество значков, обозначавших мимиков, неуклонно возрастало. Из комма в основном доносились помехи или же испуганные крики и вопли «Черт! Черт! Черт!». Я не слышал, чтобы кто-то отдавал приказы. Зловещее предсказание Ёнабару теперь казалось не таким уж дурацким.

Я подключил к своему каналу Риту.

– И что теперь?

– Будем делать то, что умеем лучше всего. Убивать мимиков.

– Поконкретнее можно?

– Иди за мной. Я покажу.

Мы присоединились к бою. Красный Доспех Риты был знаменем, за которым стала собираться наша разрозненная армия. Мы двигались от одного одинокого солдата к другому, и они вставали за нами. До тех пор пока жив хоть один мимик, мы будем биться в строю.

Валькирия огненной пулей пронеслась от одного конца базы «Цветочная дорога» и до другого, принося безмолвную надежду всем вокруг. Даже японские солдаты, ни разу не видевшие Риту в Доспехе своими глазами, не говоря уже о том, чтобы сражаться с ней бок о бок, обрели чувство цели при виде сверкающей кроваво-красной стали. Куда бы она ни шла, боевой дух следовал за ней по пятам.

В своем Доспехе Рита была непобедима. У ее подпевалы, вашего покорного слуги, может, и имелась пара уязвимых мест, но я был опасным противником для любого мимика. Враг человечества встретился со своими палачами. Пришла пора показать тварям, в каком аду они оказались.

Снимая батареи и боеприпасы с погибших, мы, пинаясь и топча врагов, начали настоящую пляску смерти на поле боя. Если на пути нам попадалось здание, мы прорубали себе путь топорами. Мы взорвали топливный склад, чтобы уничтожить целую орду мимиков. Мы выдрали часть антенной вышки и использовали ее вместо баррикады. Стальная Сука и ее верный оруженосец стали воплощением смерти.

За горящим остовом броневика мы обнаружили спрятавшегося человека. На него надвигался мимик, и я без слов понял, что сам должен с ним разобраться, нанес удар – и мимик упал. Я поспешил встать между мимиком и человеком, чтобы защитить незнакомца от электропроводящего песка, сыплющегося из тела твари. Без Доспеха, отфильтровывающего наноботов, это вещество было смертельно опасным.

Рита зачистила периметр вокруг раненого. Из броневика валил дым, видимость была практически нулевая. В десяти метрах к югу находилась стальная башня, рухнувшая набок. А вот если поднять глаза выше ее, экран Доплера просто кишел белыми точками. Если останемся здесь, нас захлестнет волна мимиков.

Нога мужчины застряла под перевернувшимся броневиком. Он был мускулистым, накачанным парнем, на шее, которая была куда толще моей, висел старый пленочный фотоаппарат. Это был Мёрдок, журналист, который во время физподготовки стоял рядом с Ритой и делал снимки.

Валькирия опустилась на колени и осмотрела его ногу.

– Мне-то казалось, ты не собирался ввязываться в бой.

– Отличный был кадр, сержант-майор. За него я точно получил бы Пулитцера – если бы все-таки удалось его сделать. Только вот я взрыв не предусмотрел. – В уголках его губ собралась сажа и грязь.

– Даже не знаю, что сказать – повезло тебе или не очень.

– Раз я встретил саму богиню Ада, то, наверное, удача еще себя не исчерпала, – усмехнулся он.

– Бронепластина слишком глубоко вонзилась в ногу. На то, чтобы тебя отсюда вытащить, уйдет куча времени.

– И какие есть варианты?

– Можешь остаться здесь и делать свои снимки до тех пор, пока мимики с тобой не разделаются, или же могу отрубить тебе ногу и отнести тебя в лазарет. Тебе решать.

– Рита, постой!

– У тебя на размышления одна минута. Мимики уже близко. – Она подняла топор, даже не выждав отведенных ему шестидесяти секунд.

Мёрдок сделал глубокий вдох.

– Можно тебя кое о чем попросить?

– О чем?

– Если выживу… ты дашь мне сфотографировать тебя как положено? Без высунутого языка и оттопыренного среднего пальца?

– Договорились, – бросила Валькирия. И взмахнула топором.

* * *

Японские и американские войска встретились примерно через два часа после начала атаки. За это время солнце, поднявшееся на востоке, успело войти в зенит и теперь обрушивалось прямо нам на головы. Пехотинцы сумели организовать более или менее четкий строй, который уже можно было назвать фронтом. Битва оказалась жестокой и кровавой, но, по крайней мере, беспорядочного бегства не было. Многие по-прежнему были живы, двигались, сражались.

Мы с Ритой бежали по руинам, которые остались от базы.

5

Линия фронта проходила примерно по середине базы «Цветочная дорога», полукругом выступая к побережью. Особый отряд ВСН США удерживал центр этой жуткой арки, где атаки противника были самыми яростными. Солдаты делали баррикады из мешков с песком, прятались за валунами, при каждом удобном случае осыпая врага пулями, ракетами и бранными словами.

Если бы вы провели воображаемую линию от американских солдат до острова Котоюси, то плац номер три оказался бы ровнехонько посередине. Вот где мимики вышли на сушу. Как правило, они в нападениях особым умом не отличались и были тупы, как садовый инвентарь. Неожиданные атаки, как правило, не входили в их военный репертуар. И можно было не сомневаться в том, что их уязвимое место – сервер, управляющий остальными, – будет под охраной, в окружении многочисленного отряда мимиков. Снаряды, уходящие под землю и взрывающиеся на глубине, кассетные бомбы, распадающиеся на тысячи мин, газовые воздушно-топливные бомбы, сжигавшие все, что оказывалось поблизости… Все высокотехнологичные орудия массового поражения, изобретенные человечеством, были здесь практически бесполезны. Победить мимиков – все равно что обезвредить бомбу; нужно деактивировать каждый элемент в нужном порядке, иначе она взорвется прямо у тебя перед носом.

Наши с Ритой Доспехи прекрасно сочетались – кровь и песок. Один топор прикрывает другой. Мы уклонялись от копий, вспарывая туши мимиков, проделывали дыры в бетоне карбид-вольфрамовыми остриями. Все это в поиске сервера, чья смерть могла остановить кошмар.

Я неплохо усвоил основную последовательность – уничтожить антенну и резервные копии, чтобы мимики не смогли отправить сигнал в прошлое. Я думал, что сделал все правильно в сто пятьдесят девятой петле, и до сих пор не мог поверить в то, что Рита ошиблась. Было здорово узнать ее поближе в этой сто шестидесятой петле, но вышло так, что за это расплачивалась теперь вся база. Будет очень много смертей среди гражданских и персонала – и горы трупов, когда поднятая пыль наконец осядет.

Я сразу понял, что у Риты есть идея. Она прошла больше петель, чем я, и, возможно, поняла что-то, недоступное мне. Я считал, что превратился в ветерана, но рядом с ней по-прежнему был зеленым новичком, только закончившим базовый курс.

Мы стояли на плацу номер три. С одной стороны заграждение из колючей проволоки было прорвано, ограда из натянутых между столбиками цепей с трех других повалилась. Мимики рвались сюда плечом к плечу – словно у них и впрямь были плечи.

Бетон, не выдерживающий такой нагрузки, трескался и проседал под их весом. Солнце начало клониться к западу, отбрасывая ломаные тени на неровную землю. Ветер был таким же сильным, как и за день до этого, но встроенный в Доспех фильтр устранял даже намек на соленый запах океана.

И тут я его увидел. Сервер-мимика. Мы с Ритой заметили его одновременно. Я не знаю, как именно мы поняли, что это он, но мы это знали.

– Я могу вызвать подмогу по комму. Придет группа поддержки. В этот раз с воздуха никто не прикроет.

– Это для меня не новость.

– Ты помнишь, что делать?

Я кивнул.

– Тогда вперед.

Плац площадью в десять тысяч квадратных метров был забит мимиками, ждущими ударов наших топоров, которые отправят их в край вечного забвения. Мы двинулись им навстречу.

Четыре кривые лапки и хвост. Сколько бы мимиков я ни увидел, всегда буду воспринимать их исключительно как раздувшиеся трупики лягушек. Они все казались совершенно одинаковыми, сервер ничем не отличался от клиентов, но мы с Ритой чувствовали разницу.

Они жрали землю и гадили ядом, оставляя за собой безжизненные пустоши. Инопланетный разум, создавший их, освоил путешествия в космосе и научился посылать информацию сквозь время. А теперь они забирали наш мир, превращая его в бледную копию своего, обрекая на гибель каждое дерево, цветок, насекомое, животное и человека.

На сей раз мы должны были уничтожить сервер. Больше никаких ошибок. Если мы этого не сделаем, сражение может никогда не закончиться. Я вложил всю силу, какую осмелился, в удар топором – и срезал антенну.

– Есть!

На меня напали со спины.

Мое тело отреагировало прежде, чем я успел хотя бы задуматься. На поле боя я, как правило, отключал сознание, не давая ему управлять телом. Бесстрастные, холодные расчеты подсознательной операционной системы были куда более точными, чем разум.

Бетон под ногами раскололся надвое, в воздух взлетела серая пыль, словно взорвалась сама земля. Правая нога перекатилась с пятки на носок, помогая сохранить равновесие. Я по-прежнему не видел, кто на меня нападает. Не было времени размахивать массивным топором.

Руки и ноги постоянно двигались, чтобы успевать за непрестанно меняющимся центром тяжести. Дрожь пробегала по нервным окончаниям, которые изо всех сил пытались вовремя реагировать на раздражители, запуская программу уклонения. Если бы мой позвоночник был подсоединен к бронепластине на спине, то сейчас он гремел бы, как гром.

Я атаковал нижним концом топорища. При верном приложении силы удар был сопоставим с выстрелом из молота-пробойника. За возможным исключением в виде броневого лицевого листа на танке, мало что выдержит прямой удар с пробивной силой триста семьдесят килограммов.

Едва задел. Вот черт!

Краем глаза я заметил скользнувшую тень. Не было времени уворачиваться. Я задержал дыхание – вдох я сделал еще до атаки топорищем. Сейчас последует удар. Вот и он. На мгновение тело поднялось над землей, а потом я покатился по ней, перед глазами с бешеной скоростью мелькали земля и небо, небо и земля. Наконец дикая пляска закончилась, и я поднялся плавным, ровным движением. Топор был наготове.

Передо мной, по-прежнему держа одну ногу в воздухе, стоял огненно-красный Доспех. Рита!

Может, она сшибла меня, спасая от нападения, которого я не заметил? Или же я просто ей мешал? Но это определенно она отправила меня в полет.

Какого черта?..

Красный Доспех склонился к земле и бросился в атаку. Лезвие топора ярко сверкало на солнце и больше походило на бритву. Я позволил телу принять бой. Сто пятьдесят девять петель научили рефлексы управлять им с легкостью, и оно выполняло свою задачу. Первый удар обрушился сбоку и скользнул мимо. На волос ближе – и мне конец. От второго я увернулся – коварного, с верхним хватом. Вовремя подставил рукоять топора. Не дожидаясь, пока на меня обрушится третий, я отскочил на несколько шагов в сторону.

Я немного отдышался, и до меня стало доходить, что именно происходит.

– Какого хрена ты творишь?!

Рита медленно двинулась ко мне, держа топор недалеко от земли – он почти касался ее. Она остановилась, и сквозь помехи до меня по комму донесся голос. Ее высокий, нежный голос, совершенно неуместный на поле битвы.

– А на что это, по-твоему, похоже?

– На то, что ты пытаешься за каким-то чертом меня убить!

– Люди воспринимают передачи мимиков как сны. Наш мозг – это антенны, которые их перехватывают. Но связь вовсе не односторонняя. Наш мозг адаптируется – мы сами становимся антеннами. Я ведь сейчас не в петле, но по-прежнему подключена к их сети; я чувствую сервер-мимиков, потому что осталась антенной. Мигрени – это побочный эффект. У тебя ведь они тоже были, верно?

– О чем ты говоришь?

– Вот почему петля в прошлый раз повторилась, несмотря на то что ты уничтожил резервные копии. Ты не уничтожил запасную антенну, то есть меня.

– Рита, я не понимаю.

– Связь работает в обе стороны. Если ты становишься антенной, мимики по-прежнему смогут создавать свои петли. Ты угодил в одну из них. Если убьешь меня, петля наконец разорвется. Если я убью тебя, ты погибнешь на самом деле. Навсегда. Только один из нас сможет выбраться.

Какая-то бессмыслица. Я был новичком, рекрутом, затерявшимся во временной петле, принципов работы которой сам не понимал. Я молился о том, чтобы стать таким же сильным, как Валькирия, которую мне довелось видеть на поле боя. Я бесконечное количество раз становился трупом, пытаясь пройти по ее стопам, и после ста шестидесяти попыток наконец заслужил право встать с ней плечом к плечу. Мы сражались вместе, смеялись вместе, обедали и говорили невесть о чем. Я заставил себя пройти через ад, чтобы приблизиться к ней, и теперь мир вот-вот разлучит нас навсегда. Хреновее ситуацию и придумать трудно. Петля, наконец превратившая меня в воина, в любой момент могла меня убить.

– Чтобы у человечества был шанс победить, нужен тот, кто разорвет петлю. – Голос Риты звучал прохладно и сдержанно.

– Постой, должен быть…

– И мы сейчас узнаем, кто это сделает – Рита Вратаски или Кэйдзи Кирия.

Рита бросилась на меня.

Я бросил винтовку; в бою против Стальной Суки у меня не было времени, необходимого на то, чтобы прицелиться и нажать на спуск. Обе руки крепче стиснули боевой топор.

Наш бой шел по всей базе. С плаца номер три мы, сами того не заметив, перешли на тот, где проводилась физподготовка, затоптав остатки навеса, под которым генерал укрывался от палящих лучей полуденного солнца. Мы миновали дымящиеся развалины, оставшиеся от казармы семнадцатой роты, и скрестили топоры перед ангаром. Лезвия скользнули друг по другу и разошлись. Я пригнулся, избегая следующего удара, и помчался дальше.

Другие солдаты замирали, уставившись на нас, проносящихся мимо. Шлемы надежно скрывали выражения их лиц, но не потрясение. А почему нет? Я и сам никак не мог поверить в то, что это происходит на самом деле. Разум упорно сомневался, но тело продолжало функционировать, безразличное ко всему, как хорошо отлаженная и смазанная машина, в которую оно, по сути, и превратилось. Движения были отточены до совершенства. Я пошел в атаку.

Когда мы приблизились к строю американских военных, на моем дисплее моргнул зеленый свет – кто-то вызывал по комму Риту. Связь между нашими Доспехами ретранслировала передачу и мне.

– Старший Заводчик вызывает Воющую Собаку. – Мужской голос. Движения Риты едва уловимо замедлились. Я предпочел увеличить дистанцию между нами. Голос между тем продолжал: – Сдерживание врага идет успешно. Ты, похоже, занята. Помощь нужна?

– Ответ отрицательный.

– Приказы будут?

– Пусть японцы не вмешиваются. Иначе я не отвечаю за то, что будет, если они встанут у меня на пути.

– Понял тебя. Славной охоты. Конец связи.

Канал снова закрылся, и я заорал на Риту:

– Это все, что ты можешь сказать? Да?! Какого хрена?!

Ответа не было. Красный Доспех снова двинулся ко мне. Больше времени болтать не было. Я был слишком занят спасением собственной жизни.

Я не мог понять, действительно ли Рита пытается меня убить или только проверяет на прочность. Я превратился в хорошо отлаженную боевую машину, у которой попросту не было циклов обработки внешней информации. Рита и любые действия сложнее набора «беги/парируй/уклоняйся» могут подождать. Какими бы ни были ее намерения, атаки от этого менее смертоносными не становились.

Главные ворота базы были справа от меня. Мы сейчас оказались на той самой дороге, по которой я много раз тайком проникал на американскую территорию базы, чтобы раздобыть один из топоров Риты. Линия обороны, которую удерживали американцы, проходила как раз по тому месту, где в петле стояли на посту два здоровяка.

Рита размахивала топором, даже не заботясь о том, кому или чему может достаться. Я не видел причин вмешивать в это дело других, поэтому начал уводить нас прочь от линии фронта. Столовая номер два была метрах в ста от нас. Ей неслабо досталось от копий мимиков, но, вопреки всему, здание каким-то чудом уцелело. Она была достаточно далеко от линии обороны – сойдет. Мгновением позже я уже преодолел расстояние в сто метров и пробрался в здание через дверь на дальней стороне.

Внутри оказалось темновато, света едва хватало, чтобы различать предметы. Столы были перевернуты и сложены в самодельную баррикаду перед входом, противоположным тому, которым воспользовался я. Еда и полупустые бутылки с соевым соусом в беспорядке валялись на бетонном полу. В помещении никого не было – ни живых, ни мертвых.

Здесь я просиживал бесчисленные обеды, наблюдая за тем, как Рита ест. Здесь я дрался с тем гориллой-переростком из четвертой роты и устроил с Ритой дурацкое состязание по поеданию умэбоси. Можно ли найти место лучше для сведения наших счетов в смертельном поединке?

Рыжий свет проникал в дыру в западной стене. Я покосился на хронометр возле головного дисплея и не поверил своим глазам: с момента начала боя прошло уже восемь часов. Сгущались сумерки. Неудивительно, что мне казалось, будто Доспех залит свинцом. Сказывалось отсутствие мышц, способных выдержать такую гонку. Батареи были на исходе, системы вот-вот начнут отказывать. Я до сих пор и четырех часов подряд в бою еще ни разу не проводил.

Красный Доспех Риты тоже проник в столовую. Я заблокировал горизонтальный удар топором; каркас силового костюма жалобно крякнул. Если бы попытался подставить лезвие, крутящий момент приводов разорвал бы Доспех изнутри. Страх того, на что Рита была способна, охватил меня с новой силой. Рита Вратаски была гением в бою – и она научилась просчитывать каждый мой удар, каждую уловку.

В битве все движения просчитываются на подсознательном уровне. Поэтому вдвойне сложно сражаться с противником, который с легкостью читает твои намерения. Рита всегда была на шаг впереди меня, готовясь нанести смертельный удар по тому месту, где я только должен был встать.

Наконец она попала в цель. Я инстинктивно шагнул вперед, ломая замах, с трудом увернулся – и удар получился скользящим, а не прямым. Левая плечевая пластина отлетела. На дисплее загорелся красный огонек.

Рита ударила ногой – и увернуться не было ни единого шанса. Я взлетел в воздух. Посыпались искры, когда мой Доспех проехался по разбитому бетонному полу. Я перевернулся и врезался в прилавок. Мне на голову дождем посыпались палочки.

Но Рита не собиралась останавливаться. Нет времени отдыхать. Голова – в порядке. Шея – в порядке. Торс, правое плечо, правая рука – все в порядке, кроме левой плечевой пластины. Я еще мог сражаться. Я выпустил топор. Вцепившись пальцами в перчатках в край прилавка, я выдрал его и перевернул. Взмахнув топором, Рита с легкостью разрубила его. Щепки и куски металла брызнули во все стороны.

Я уже был на кухне. Передо мной протянулась огромная раковина из нержавеющей стали и промышленная газовая плита. Огромные сковородки и кастрюли, в которых можно было бы целиком сварить свинью, выстроились вдоль другой стены. Горы пластиковой посуды доходили до потолка. Аккуратными рядами стояли подносы с завтраком, успевшим безнадежно остыть.

Я попятился, сшибая на пол тарелки – они посыпались на нас лавиной еды и прессованного пластика. Рита приближалась ко мне. Я швырнул в нее кастрюлю и неожиданно попал в цель. С грохотом, похожим на удар в гонг, посудина отскочила от вишнево-красного шлема. Но, похоже, это ей особого ущерба не причинило. Наверное, надо было выдрать из стены раковину. Взмахнув топором, Рита угробила полстола и укрепленную сталью бетонную колонну.

Я снова попятился – и уперся в стену. Быстрым движением упал на пол, когда топор свистнул в воздухе, направляясь ко мне. Вместо меня досталось лицу бодибилдера, который по-прежнему бездумно ухмылялся, глядя на кухню. Я попытался схватить Риту за ноги. Она отскочила. Отдавшись на милость инерции, я перекатился несколько раз и оказался у прилавка столовой. Мой топор лежал на том же месте, где я его оставил.

Если ты подбираешь оружие, которое не так давно бросил, это может означать только одно: ты готов ответить ударом на удар. Никто не хватается за оружие, не собираясь его использовать. Было ясно, что вечно убегать я не смогу. Если Рита действительно хотела убить меня – а я начал подозревать, что это вполне вероятно, – то бежать попросту некуда. Я старательно избегал ее атак, уклонялся от них, а в результате остался в Доспехе с почти сдохшими батареями. Пора принимать решение.

Была одна вещь, о которой я не мог позволить себе забыть. Кое-что я пообещал себе давным-давно, когда твердо вознамерился выбраться из этой петли. Под перчаткой на левой руке было спрятано число 160. В тот день, когда на его месте еще была «пятерка», я принял решение учиться и использовать полученные знания на следующий день. Я так ни с кем и не поделился секретом этих чисел. Ни с Ритой, ни с Ёнабару, ни даже с Феррелом, с которым я столько раз тренировался. Только я знал, что они означают.

Это число было самым близким моим другом, и пока оно там, на своем месте, я не боялся умереть. Даже если Рита убьет меня, какая разница? Без нее я бы в любом случае не добился таких результатов. И что может быть справедливее, чем отблагодарить мою спасительницу моей же смертью?

Но если я сдамся сейчас, все будет впустую. Кишки, которые вываливались из моего живота на том проклятущем острове, изрезанном кратерами. Кровь, которой я захлебывался. Рука, оставшаяся лежать на земле. Эта чертова петля. Все развеется, как дым, идущий из ствола после выстрела. Сто пятьдесят девять боев, существовавших только у меня в голове, исчезнут навсегда, лишенные всякого смысла.

Если я приложу все силы и проиграю – это одно. Но я не сдамся без боя. Рита и я наверняка думали об одном и том же. Я понимал, через что она проходит. Черт, мы с ней были единственными людьми на этой проклятой планете, которые способны понять друг друга. Я излазил каждый метр острова Котоюси, пытаясь найти способ выжить, точно так же, как Рита на своем поле боя там, в Америке.

Если я выживу, погибнет она, и я больше никогда не встречу человека, похожего на нее. Если она выживет, умереть придется мне. Какие бы варианты ни выстраивались у меня в голове, другого выхода я не находил. Один из нас должен был умереть, и Рита не хотела об этом разговаривать. Она предпочла, чтобы все решало мастерство. Она говорила со мной языком стали, и я должен был дать ей достойный ответ.

Я поднял топор.

Побежал к центру столовой и взвесил оружие в руке. До меня дошло, что я стою на том самом месте, где мы с Ритой на спор ели умэбоси. Жизнь – забавная штука, верно? Это было всего лишь вчера, а кажется, прошла целая вечность. Тогда Рита тоже выиграла… Думаю, можно смело сказать, что у нее был дар побеждать.

Красный Доспех Риты приближался ко мне шаг за шагом, оценивая ситуацию. Она остановилась на расстоянии удара топором, крепко сжимая ярко блестящее оружие.

Звуки боя, донесшиеся снаружи, нарушили царившую в столовой тишину. Раздались взрывы – как грохот далеких барабанов. Снаряды, со свистом разрывающие небо, звучали высокими голосами флейт. Автоматы дополняли ритм-секцию отрывистым треском. И мы с Ритой ударили в тарелки, скрестив два карбид-вольфрамовых лезвия.

На сей раз не было подбадривающих выкриков зрителей в осыпающихся руинах столовой. Груды столов и перевернутые стулья были единственными наблюдателями, молчаливыми свидетелями смертельного танца двух Доспехов – кроваво-красного и песочно-желтого. Мы двигались по спирали, как Рита делала всегда, оставляя характерные следы на бетонном полу. Мы танцевали балет войны, облаченные в доспехи, главное достижение технологий человечества, и наши грубые орудия исполняли древнюю погребальную песнь.

Лезвие моего топора притупилось и покрылось зазубринами. Доспех весь был в царапинах и отметинах, батарея в любой момент могла сесть окончательно. Мышцы повиновались исключительно благодаря силе воли.

Яростный взрыв сотряс столовую. Мы невольно подскочили.

Я знал, что ее следующий удар будет смертельным. И увернуться от него я не смогу. Времени на раздумья нет – размышлять надо на тренировке. В бою – только действовать. Опыт, въевшийся в тело за сто пятьдесят девять боев, будет управлять моими движениями.

Рита занесла топор назад. Замахнулась. Мой топор нанесет удар снизу. Два гигантских лезвия свистнули в воздухе, прошли друг мимо друга. Раздался скрежет вспоротой брони.

Между мной и Ритой было лишь одно различие, но очень существенное. Она училась сражаться с мимиками в одиночестве. Но я научился биться с ними, наблюдая за Ритой. Миг, когда она размахнется, какой сделает шаг – все это было записано в моей операционной системе. Я знал, каким будет каждое ее следующее движение. Вот почему топор Риты едва оцарапал меня, а мой – вспорол ее Доспех.

В алом Доспехе зияла огромная дыра.

– Рита!

Боевой топор дрогнул в ее руках. Доспех Риты работал на пределе, отфильтровывая команды, в случайном порядке подаваемые конвульсивно сокращающимися мышцами. Карбид-вольфрамовая рукоять дребезжала в бронированных перчатках. Кровь, масло и неизвестные жидкости сочились из вскрытого Доспеха. Это зрелище было до жути знакомым, и я почувствовал, как на меня с новой силой нахлынул ужас. Она протянула руку и нащупала разъем у меня на плечевой пластине. Контактный коммуникатор. В моем шлеме зазвучал голос Риты, ясно и четко:

– Ты выиграл, Кэйдзи Кирия. – Красный Доспех тяжело привалился к моему. Голос Риты был сухим – и в нем слышалась боль.

– Рита… Почему?

– Я с самого начала знала об этом. Еще с того дня, как впервые получила сигнал мимиков. Бой всегда заканчивается.

– Что? Я не…

– Из этой петли выбраться должен ты. – Рита закашлялась, и из коммуникатора раздалось механическое дребезжание.

И я наконец понял. Когда мы вчера познакомились с Ритой, она решила, что должна умереть. Я не сообразил, в чем было дело. Думал, что случайно подал какой-то сигнал или неправильно истолковал ее поведение. Я должен был пытаться найти способ ее спасти, но позволил себе напрасно потерять целый день.

– Прости меня, Рита. Я… я не знал.

– Не извиняйся. Ты выиграл.

– Выиграл?.. Но разве мы не можем просто… просто повторять все это? Ну и пусть мы не вырвемся из петли, зато будем вместе. Навсегда. Мы можем провести вместе даже больше чем одну жизнь. Каждый день будет новый бой, но с этим мы справимся. Если мне придется убить тысячу мимиков, миллион, я это сделаю. Мы сделаем это вместе.

– Каждое утро ты будешь просыпаться и видеть Риту Вратаски, которая даже не знает о твоем существовании.

– Мне плевать.

Рита покачала головой:

– У тебя нет выбора. Ты должен вырваться из петли, прежде чем то, что случилось со мной, произойдет с тобой. Закончи эту проклятую эпопею, пока ты еще способен это сделать.

– Я не могу пожертвовать тобой.

– Кэйдзи Кирия, которого я знаю, не стал бы жертвовать человечеством ради себя.

– Рита…

– Времени мало. Если ты хочешь что-то мне сказать, сделай это сейчас. – Красный Доспех осел на землю.

– Я останусь с тобой, пока ты не умрешь. Я… я люблю тебя.

– Хорошо. Не хочу умирать в одиночестве.

Ее лицо было скрыто под шлемом, и я был благодарен за это. Если бы я увидел ее слезы, то никогда не смог бы разорвать эту петлю и оставить Риту навсегда. Лучи заходящего солнца, красного, низко нависшего над землей на западе, играли на темнокрасном Доспехе Валькирии, окутывая ее ярким рубиновым сиянием.

– Долгая битва, Кэйдзи. Уже закат.

– Он прекрасен.

– Сентиментальный ублюдок. – Я понял по голосу, что она улыбается. – Ненавижу красное небо.

Это были ее последние слова.

6

Небо было очень ярким.

Рита Вратаски погибла. После того как я убил сервер-мимика и разобрался с остальными тварями, меня отправили на гауптвахту. Сказали, за нарушение долга. Безрассудно проигнорировав приказы старшего офицера, я поставил под угрозу жизни своих товарищей. И плевать, что не было там никаких старших офицеров, которые отдавали бы хоть какие-то приказы. Они изо всех сил пытались отыскать виновного в смерти Риты. Я понимал, что им хочется найти козла отпущения.

Через три дня после того, как меня посадили под арест, состоялся военно-полевой суд; все обвинения были сняты. Вместо приговора меня решили наградить.

Генерал, тот самый, который приказал нам собраться на физподготовку, похлопал меня по плечу, говоря, как хорошо я поработал. Он разве что глаза от восторга не закатывал. Мне очень хотелось сказать ему, чтоб он засунул эту награду себе в задницу и ею подавился, но я сдержался. Смерть Риты была на моих руках. Нет смысла вымещать зло на нем.

Наградой оказался пресловутый орден Валькирии, которым награждали солдат, убивших больше ста мимиков в одном бою. Награда, изначально созданная для особого человека. Существовал лишь один способ получить более высокую награду – геройски погибнуть в бою. Как Рита.

Я действительно убил много тварей. Больше, чем Рита за всю свою карьеру. Я положил их всех в одном бою. У меня почти не осталось воспоминаний о том, что произошло после того, как я уничтожил сервер. Но, похоже, я нашел сменную батарею для своего силового костюма и продолжил в одиночку косить тварей – на моем счету была примерно половина мимиков, напавших на «Цветочную дорогу».

Восстановление базы шло с лихорадочной скоростью. Половина зданий оказалась сожжена дотла, и разбор завалов сам по себе был монументальной задачей. Казарм семнадцатой роты больше не существовало, а роман, который я так и не успел дочитать, превратился в пепел.

Я бесцельно бродил по базе между снующими туда-сюда людьми.

– Дрался как форменный маньяк, да? Так поступают прославленные герои?

Голос был знакомым. Я обернулся и успел увидеть только кулак, летящий мне прямо в лицо. Левая нога сама собой развернулась. Времени на размышления не было. Я успевал сделать только одно – решить, стоит или не стоит подключать механизм контратаки, укоренившийся в подсознании. Если я щелкну переключателем, за дело возьмутся рефлексы, въевшиеся в мозг за сто шестьдесят петель, и перехватят контроль над моим телом, как над роботом на заводе.

Я мог бы сейчас перенести вес на левую ногу, принять удар на плечо и схватить нападавшего за руку, одновременно шагнув вперед с правой ноги и врезав ему локтем в бок. Так я бы разобрался с первым ударом. Я снова прокрутил картинку в голове и сообразил, что сломаю противнику ребра, не успев даже понять, кто он. Тогда я решил не сопротивляться и принять удар. Худшее, что мне грозит, – это фингал под глазом.

Было очень больно. Я на такое не подписывался. Сила удара оказалась такова, что я не удержался на ногах и приземлился на задницу. Что ж, по крайней мере, ничего не сломал – значит, все идет по плану. Приятно знать, что я всегда смогу сделать карьеру боксерской груши, если вдруг с армией не заладится.

– Не знаю, какой ты там гений в бою, но самоуверенности тебе точно не занимать.

– Оставь его в покое.

Надо мной стоял Ёнабару. Судя по его лицу, он готов был и дальше осыпать меня ударами, но женщина в простой форменной рубашке шагнула вперед и остановила его. Ее левая рука висела на перевязи. Белоснежная ткань резко выделялась на фоне рубашки цвета хаки. Наверное, это подружка Ёнабару. Я порадовался тому, что они оба выжили.

В глазах этой женщины был свет, не похожий ни на что, виденное мною раньше, словно она наблюдала за львом, освободившимся от цепей. Таким взглядом смотрят на высшее существо.

– А теперь бродишь тут, словно ничего не случилось. Меня тошнит от твоего вида!

– Я сказала, оставь его в покое.

– Да пошел он…

Прежде чем я успел встать, Ёнабару и его девушка уже ушли. Я медленно поднялся и отряхнулся. Челюсть ныла не так уж сильно. Сущая ерунда по сравнению с пустотой, которую в моей душе оставила Рита.

– Неплохой удар, – раздалось за моей спиной. Это был Феррел. Он выглядел как обычно, может, только пара морщин на лбу прибавилась – памятка о сражении.

– Вы это видели?

– Прости, не успел его остановить.

– Ничего.

– Попытайся не держать на него зла. Он вчера многих друзей потерял. Ему нужно время, чтобы немного успокоиться.

– Я видел Нидзю – то, что от него осталось.

– Наш взвод потерял семнадцать человек. Говорят, всего потерь около трех тысяч, но официальных данных пока не поступало. Помнишь ту хорошенькую девушку, которая заведовала второй столовой? Она тоже не выжила.

– Вот как?

– Твоей вины тут нет, но в такое время это не имеет значения. Знаешь, ты неслабо приложил подружку Ёнабару. Помимо многих других.

– Других?

– Других.

Видимо, в список людей, по которым я прошелся во время боя, надо включить и Феррела. Кто знает, что еще я натворил. Я ничего не помнил, но одно было ясно: на поле боя я превратился в одержимого смертями маньяка. Может, это из-за меня у подружки Ёнабару рука на перевязи. Неудивительно, что он в такой ярости. Пинок от солдата в Доспехе способен сотворить и не такое. Черт, да можно с легкостью внутренние органы в кашу превратить.

Я надеялся, что Ёнабару запомнит этот страх. Он поможет ему выжить в следующем бою. Может, теперь Ёнабару не считал меня своим другом, но для меня он остался таковым.

– Мне жаль.

– Забудь. – Феррел определенно не злился. Наоборот, он, скорее, казался благодарным. – Кто научил тебя так управлять Доспехом?

– Вы, сержант.

– Я серьезно, сынок. Если бы речь шла о строевой подготовке – не вопрос. Но во всех японских войсках нет ни одного солдата, который мог бы научить тебя так сражаться.

У сержанта Бартоломи Феррела за плечами было больше боев, чем у большинства солдат в CEO. Он знал, что такое воин. Понимал, что, если бы я не отбросил его пинком с дороги, он был бы мертв. Он знал, что зеленый рекрут, стоявший перед ним, отличный боец и у него самого не было ни малейших шансов стать таким же. И еще знал, что в сражении имеет значение только одно: насколько хорошо ты умеешь драться.

Сержант Феррел дал мне основные навыки, которые я развил и отточил. Но я не мог объяснить ему даже малой части происшедшего, поэтому не стал и пытаться.

– Ах да, чуть не забыл. Какая-то мышка из американского отряда спрашивала о тебе.

Шаста Рэйл. Шаста Рэйл, с которой мы перемолвились парой слов в Небесной Гостиной. Мы почти не разговаривали. Та Шаста, у которой я одалживал боевой топор, навсегда исчезла во временной петле.

– А где временные казармы семнадцатой роты? И что с ангаром? Я бы хотел проверить свой Доспех.

– Только что с гауптвахты – и хочешь проверить свой Доспех? А ты серьезный парень.

– Ничего особенного.

– Твой Доспех забрали американцы. И я припоминаю, что та мышка как раз была одной из тех, кто за ним пришел.

– И на кой он им понадобился?

– У командования на твой счет свои планы. Не удивляйся, если вдруг окажешься в Войсках специального назначения США.

– Вы серьезно?

– Им нужен человек, способный занять место Валькирии. Я уверен, ты им прекрасно подойдешь. – Феррел хлопнул меня по плечу, и мы разошлись.

Я отправился к американской части базы – на поиски Шасты и моего Доспеха. Казармы сгорели дотла, было трудно понять, где заканчивалась японская зона и начиналась американская. Даже часовых с огромными мускулами не было на месте.

Я нашел свой Доспех в мастерской Шасты. Сама она тоже была там. Кто-то нацарапал на нагрудной пластане слова «Убийца Кэйдж». «Кэйдж» – так американцы произносили мое имя. Похоже, теперь у меня тоже есть кличка. Времени даром они не теряли. Неплохое имя для засранца, получившего награду за убийство своих друзей. Надо будет поблагодарить гения, который это придумал. В паршивом мире мы живем.

Шаста заметила, что я пристально смотрю на надпись.

– Я старалась глаз с твоего Доспеха не спускать, но они все равно до него добрались. Извини. – У меня возникло странное чувство, что когда-то она то же самое сказала Рите.

– Не беспокойся. Говорят, ты искала меня?

– Хотела дать тебе ключ от Небесной Гостиной.

– Ключ?

– Как и просила Рита. С тех пор как вы ушли, внутрь никто не заходил. Было не так-то легко целых три дня держать оборону, но иногда я бываю очень изобретательной, – произнесла Шаста, вручив мне ключ-карту. – Не обращай внимания на то, что увидишь у входа.

– Спасибо.

– Была рада помочь.

– Можно задать тебе один вопрос?

– Какой?

– Ты знаешь… знаешь, почему Рита красила Доспех в красный? Она ведь не любила этот цвет. Я просто подумал, может, ты знаешь.

– Она говорила, что хочет выделяться. Не знаю, почему человеку может взбрести в голову выделяться на поле боя. Это всего-навсего превращает его в заметную мишень.

– Спасибо. В этом есть смысл.

– Наверное, ты к своему рога прикрутить захочешь? – Видимо, я нахмурился, не осознавая этого, так как Шаста поспешно добавила: – Извини, я пошутила.

– Ничего. Надо будет поработать над выражением лица. Еще раз спасибо за ключ. Пойду загляну в Небесную Гостиную.

– Пока ты не ушел…

– Да?

– Это не мое дело, но мне стало интересно…

– Что именно? – спросил я.

– Ты был старым другом Риты?

Я сжал губы и изобразил кривую усмешку.

– Прости, мне не следовало спрашивать.

– Нет, все в порядке. Вообще-то мы…

– Да?

– Только познакомились.

– Ну конечно. Мы ведь недавно совсем приехали на вашу базу. Глупый вопрос.

Я вышел из мастерской и направился в Небесную Гостиную. Осторожно открыл дверь, хотя прекрасно знал, что никого не потревожу.

Желтая лента с надписью «Биологическая опасность», напечатанной через равные промежутки, крест-накрест пересекала вход. У ног валялся огнетушитель, пол усеивало какое-то зернистое вещество. Видимо, дело рук изобретательной Шасты. База по-прежнему была усыпана проводящими песками из тел мимиков, и обеззараживание менее важных структур вроде Небесной Гостиной не входило в число приоритетных задач. Умно.

Я шагнул внутрь. Воздух был спертым. Запах Риты уже начал исчезать. Все осталось на своих местах после нашего ухода. Упавший на пол пластиковый мешок, кофейная мельница и переносная плита показывали, каким коротким было ее пребывание здесь. Единственные следы ее присутствия. Почти все остальные принадлежности Риты были армейского образца. Набор для приготовления кофе оказался единственной по-настоящему личной вещью. Конечно, она не оставила мне записки – это было бы слишком сентиментально для Стальной Суки.

В кружке на стеклянном столе по-прежнему был кофе, сделанный ею в тот день. Я поднял кружку. Напиток казался темным и неподвижным. Он остыл до комнатной температуры несколько дней назад. У меня дрогнули руки – и по черной поверхности пошла мелкая рябь. Вот как Рита справлялась со своим одиночеством. Теперь я это понял.

* * *

Ты была всего лишь фигурой на шахматной доске, и теперь я тебя заменил. Очередной фальшивый герой, который нужен миру. И этот никчемный мир снова вытолкнет меня на залитое кровью, задымленное поле битвы. Но ты никогда не презирала мир за то, что он делал с тобой.

Поэтому я не позволю миру проиграть. Пусть выбрасывает меня на поле, полное мимиков, с одним лишь карбид-вольфрамовым топором и почти сдохшей батареей в Доспехе, и я все равно выберусь оттуда. Я пройду по пояс в крови через больше сражений, чем все ветераны CEO, вместе взятые, – и выйду из них невредимым. Я стану тренироваться до тех пор, пока не буду знать, в какую наносекунду пора нажать на спуск, в какой миг сделать следующий шаг. Я не позволю копью мимиков даже краску оцарапать на моем Доспехе.

Пока я живу и дышу, человечество не проиграет. Обещаю тебе. Пусть на это уйдут десятки лет, но я выиграю эту войну для тебя. Пусть ты уже этого не увидишь. Ты была единственным человеком, которого я хотел уберечь, и теперь тебя нет.

Глаза наполнились горячими слезами, когда я посмотрел через треснувшее стекло на небо, но я не стал плакать. Ни из-за друзей, которых потеряю в будущих битвах. Ни из-за друзей, которых не смогу спасти. Я не буду оплакивать тебя до тех пор, пока война наконец не закончится.

Сквозь изогнутое окно я увидел небо, кристально-синее, которое тянулось в бесконечность. По нему лениво плыло облачко. Я снова повернулся к окну, и, как сухая губка, впитывающая воду, мое тело словно вобрало в себя чистое, безграничное небо.

Ты ненавидела одиночество, но держалась подальше от казарм, спала и просыпалась в одиночестве, потому что было слишком тяжело смотреть в глаза друзьям, которых ждала смерть. Затерянная в жестоком, бесконечном кошмаре, ты думала только о них. Ты не могла вынести мысли о том, чтобы потерять одного из них, не важно, кого именно.

Красный был твоим цветом – и только твоим. Твоим он и останется. Я покрашу свой Доспех в небесно-голубой. Ты ведь при нашей первой встрече сама сказала мне, что любишь этот цвет. На поле боя я буду выделяться среди миллиона солдат, как громоотвод, притягивая к себе врагов. Я стану их мишенью.

* * *

Я долго сидел там, держа в руках последнюю кружку кофе, которую она сделала в своей жизни, для человека, которого едва знала. Тонкий аромат пробудил во мне невыносимую тоску и печаль. На поверхности кофе качнулось пятно сине-зеленой плесени. Я поднес кружку к губам и начал пить.

Послесловие

Я люблю видеоигры. Я играю в них с тех пор, как был сопливым мальчишкой. Я видел, как они взрослеют вместе со мной. Но, даже пройдя десятки игр в режиме максимальной сложности, я не испытывал особого желания радоваться так, чтобы стены дрожали. Я не смеялся, не плакал, не вскакивал с места, чтобы встать в позу победителя. Моя радость тихо плывет, как лед по тихому пруду, бурлит где-то глубоко в душе.

Возможно, мне так только кажется, когда я смотрю на себя со стороны. Я гляжу сверху вниз и говорю: «Потратив на игру столько времени, я, конечно, должен был победить». Я вижу себя с самодовольной усмешкой на лице – улыбкой ветерана, которую может понять только тот, кто побывал на моем месте.

Концовка никогда не меняется. Староста деревни не может придумать ничего лучшего, чем одна и та же избитая фраза, которую он всегда использует.

«Молодец, ХХХХ, я никогда не сомневался в том, что в твоих жилах течет кровь героя». Что ж, не повезло вам, ребята. Во всем моем теле нет ни капли геройской крови, так что не нужно этих похвал. Я самый обычный парень и горжусь этим. Я достиг этого потому, что потратил свое время. Могу доказать – у меня мозоли на пальцах остались. Совпадение, удача или активация сил моего чудодейственного альтер эго тут ни при чем. Я проходил игру сотни раз до тех пор, пока наконец не сумел провести свою фирменную атаку безукоризненно. Победа была неизбежна. Так что, пожалуйста, не надо этих разговоров о героях.

Вот какие мысли приходили мне в голову, пока я писал эту книгу. Без помощи очень многих людей мой роман никогда бы не увидел свет. Это мрачная история, в которой персонажи умирают налево и направо, но я доволен тем, что у меня получилось.

Мне хотелось бы поблагодарить Ёситоси Абэ за идеальное воплощение мира романа в иллюстрациях; главного редактора Миюки Мацумото, который сделал для книги все возможное и невозможное; Дзуна Масуду и его потрясающих друзей за помощь в проверке всех военных моментов; и наконец, Чохэи Камбаяси за многочисленные и глубокомысленные дополнения.

Ах да, чуть не забыл. Спасибо всем тем славным мальчикам и девочкам, которые посылали мне все те бесконечно мрачные идеи.

Хироси Сакурадзака

Примечания

1

Эггног – напиток из взбитых яиц с сахаром, ромом, коньяком или вином и специями. (Примеч. пер.)

Content

Хироси Сакурадзака
Грань будущего

Глава 1 Рядовой Кирия

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 Сержант Феррел

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3 Стальная сука

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 4 Убийца Кэйдж

1

2

3

4

5

6

Послесловие

Примечания