Ефим Курганов

Воры над законом, или Дело Политковского

(роман, основанный на реальных фактах и построенный на вымышленных документах)

От публикатора: история папки номер «13»

На мусорной свалке, самостийно и вольготно расположившейся прямиком за моим домом, я обнаружил однажды утром старинный кованый сундучок, и в преотличном состоянии, между прочим.

С лёгкостью сбив изящный висячий замочек, я открыл крышку, и увидел, что сундук буквально доверху набит стопкой черных кожаных папок, с аккуратнейшими наклейками на каждой: все папки были пронумерованы.

Сундучок, не смотря на не слишком большие размеры, оказался крайне тяжёлый, да, собственно, и не нужен был мне.

В общем, я его оставил за домом, на свалке, совершенно справедливо полагая, что на него скоро найдутся любители, что, кстати, и произошло. А вот весь ворох папок я оттащил к себе в кабинет, рассчитывая на досуге разобраться в их содержимом.

Я вообще люблю рыться в старых бумагах, так что, забирая домой, заранее предвкушал удовольствие, какое получу от ознакомления с ними.

Первое, что я выяснил, так это то, что вся моя добыча в совокупности представляет собой обширный свод записок некоего Александра Жульковского.

Нет, то была не автобиография господина Жульковского и не его дневник. Вовсе нет.

Это бы своего рода свод досье, в центре каждого из которых находился какой-нибудь общественный скандал. Это были записки, но только они не несли в себе ничего субъективно-личного.

Я начал знакомство с полученными материалами наугад, а именно с папки номер «13». Она меня весьма, и даже чрезвычайно, заинтересовала, показалась в некоторых отношениях необычайно поучительной, и, более того, — жгуче современной.

В итоге я набрал содержимое этой папки на своём ноутбуке и теперь решаюсь предложить вниманию читателей.

Кто же такой титулярный советник Александр Жульковский? И знать не знаю, и ведать не ведаю и вряд ли когда-нибудь узнаю, да, собственно, вовсе и не стремлюсь к этому. Я понял только, что он служил в канцелярии сыскного департамента министерства внутренних дел. Так, во всяком случае, явствует из карандашной пометы на первом же листе предлагаемой вниманию читателей рукописи.

Но главное, что мы имеем теперь наконец-то более или менее связный рассказ о величайшем и хитроумнейшем воре, далеко превзошедшем гоголевского Чичикова, а именно рассказ о камергере императорского Двора Александре Политковском, и об его, так сказать, финансовых похождениях.

Упомянутый только что Политковский как раз и оказался главным героем, — нет, не героем, а персонажем, к которому имеют отношение все бумаги, собранные в папке номер «13». Это я уже их хронологически рассредоточил и распределил по главам, и, там где было необходимо, снабдил моими собственными дополнениями и уточнениями.

ЕФИМ КУРГАНОВ.

г. Париж

18-го мая 2012-го года

АЛЕКСАНДР ЖУЛЬКОВСКИЙ, титулярный советник (старший письмоводитель сыскного департамента министерства внутренних дел) и по совместительству литератор (автор множества самых разнообразных сочинений)

ЗАПИСКИ ДЛЯ ПОТОМСТВА, НЕ ОЧЕНЬ ВЕСЁЛЫЕ, ПОРОЙ СТРАШНОВАТЫЕ, НО ЗАТО ВПОЛНЕ ДОСТОВЕРНЫЕ И ВО МНОГИХ ОТНОШЕНИЯХ, УВЫ, ПОУЧИТЕЛЬНЫЕ (текст составлен в 1867-м году; отредактирован публикатором в 2012-м году)

ПАПКА № 13

Во время Крымской войны государь, возмущённый всюду обнаруживающимся хищением, в разговоре с наследником выразился так:

— Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем.

(Из рассказа А. Я. Бутковой).

Наместник Кавказа князь Александр Иванович Барятинский в отпуск свой прибыл в Санкт-Петербург.

Я пригласил князя к себе на ужин.

Среди вопросов, заданных мною, был, в частности, и такой:

— Князь, вы достигли замечательных успехов в покорении Кавказа, но, сколько мне известно, в администрации вашей господствуют воровство, взяточничество, лихоимство. Отчего вы это терпите?

Барятинский отвечал с присущим ему бесстрашием:

— Будешь искать умных людей, останешься с одними дураками.

(из дневника императора Александра Второго).

Глава первая. Повествующая об одном загадочном военно-судном деле

Петербургскую публику озадачить крайне затруднительно, почти что и невозможно, пожалуй.

Петербургская публика — она ведь привыкшая едва ли не ко всему, к самым невообразимым, фантастическим вывертам властей предержащих. Безо всякого сомнения, особливо касается сие замечаньишко моё царствования незабвенного нашего государя Николая Павловича.

Его Величество не просто отличался натурою совершенно бешеной (от чокнутого батюшки своего), неумеренно злопамятной и мстительной, беспощадной, ибо при этом полностию уверен был, опять же от батюшки своего, в собственной исключительной справедливости, будучи буквально помешанным на идее справедливости. В общем, компот получался весьма и весьма опасным, даже взрывоопасным для окружающих.

Однако же в первую неделю февраля 1853-го года, даже ко всему привыкшей петербургской публике пришлось-таки поизумляться вдоволь.

Судите сами, любезные читатели и читательницы мои, хотя, конечно же, чтобы понять, что происходило при Николае Павловиче, как у всех поджилки тряслись от его «справедливости», надобно было, конечно, там находиться, в том обуянном страхом Петербурге. Однако же приступаю к повествованию.

5-го февраля было затеяно весьма обширное военно-уголовное следствие, и длилось оно до вечера шестого февраля. Скорости какие-то истинно лошадиные, а не человеческие, даже для молниеносного на расправу Николая Павловича. Уж очень не терпелось в тот раз государю, пришедшему в совершенное неистовство.

Да, за два дня виновные были определены. Но при этом главный фигурант дела ускользнул ещё 1-го февраля, и ускользнул на веки вечные, что только усиливало многократно государево бешенство, ибо делало невозможным полное и абсолютное торжество справедливости, к коему неизменно стремился Николай Павлович.

Но ведь при всём своём ужасающем самовластии, государь так и не стал патроном Ангела Смерти.

А главный фигурант дела, о коем настоящая речь впереди, просто вдруг помер, а точнее не просто, а со страху, по всей видимости. Ну как же тут государю не прийти в полнейшее неистовство супротив такой несправедливости?

А кого же тогда подозревали и обвиняли, чьи вины выясняли, ежели главный фигурант вдруг совершенно определённым образом улетучился, в нарушение всех государевых ожиданий и предположений о скорейшем торжестве справедливости?

Ну как тут не прийти в неистовство, и особливо такой вспыльчивой и вместе сверхсправедливейшейнатуре, как Его Императорское Величество?!

К тому же надобно непременно помнить: ежели чего и ненавидел государь сей столь люто, так именно казнокрадство, буквально снедавшее его Россию.

И ежели кого государь Николай Павлович и мечтал казнить, уничтожить, стереть в прах земной в первую очередь, так это предателей короны, а потом сразу же и воров, разграбляющих его империю и являющихся также в некотором роде государевыми изменниками.

Итак, ежели наиглавнейший виновник сумел ускользнуть, то кого же тогда в военно-ссудной комиссии, возглавлявшейся генералом-фельдмаршалом Паскевичем, князем Эриванским, подвергли уголовному преследованию?

Вопросец данный весьма немаловажный, и даже неизбежный, как мне неминуемо представляется — в самом деле, кого?

В открывшемся 4-го февраля 1853-го года следствии обвиняли в том наиспешнейшем расследовании не кого-нибудь, а самых всамделишных генералов и даже одного адмирала. Такого прежде не бывало даже при самом Николае Павловиче. Даже в мятеже 14-го декабря среди обвиняемых щеголяли в основном поручики да прапорщики, встречались полковники да подполковники, попались и два генералишки. Но так, чтобы судили одних генералов и адмирала — такого сроду не бывало!

В общем, было-таки чему изумляться ко всему как будто привыкшей петербургской публике. Но погодите — это ещё не все.

Ежели главный виновник ускользнул от наказания, то за что же был объявлен розыск в отношении почтеннейших генералов и одного адмирала? А обвиняли их в недостаточном усердии, в том, что отъявленных негодяев, воров хитроумных, за шкирку сии генералы не схватили.

И что же, по окончании следствии состоялся суд? Дело и в самом деле дошло до суда?

Да, дошло, и причём мгновенно, можно сказать. Суд состоялся уже 9-го февраля, то бишь чрез два дня по окончании стремительного двухдневного же следствия.

И заслуженные генералы, вкупе с одним адмиралом, понесли наказание. Самое что ни на есть всамделишное. Хотя по-настоящему пострадал лишь один из генералов, герой многих боевых кампаний, прославившийся ещё в войнах и с Наполеоном Бонапартом.

Да, было от чего ко всему привыкшим петербуржцам стать вдруг очень даже озадаченными.

Генералов скопом начали судить за… недогадливость. И было приговорено, дабы они (в совокупности) вернули в казну один миллион двести рублей серебром.

Отчего была указана именно данная сумма — об этом разговор впереди.

И отчего вдруг государь Николай Павлович стал преследовать недогадливых генералов, не могущих распознавать армейских казнокрадов — об этом тоже предстоит разговор. И уверяю: разговор будет наискрупулёзнейший. Но до него покамест далеко.

Итак, милостивые государи и всемилостивейшие государыни, 9-го февраля 1853-го года, в стольном граде Санкт-Петербурге состоялся военный суд, и длился он ровно один день, коий пролетел как единое мгновение. Суд над почтеннейшими российскими генералами и одним адмиралом. Причём все обвиняемые были членами комитета раненых и инвалидов при военном министерстве (комитет сей был учреждён по завершении войн с Наполеоном Бонапартом).

Строго говоря, в феврале 1853-го года военному суду был предан весь комитет в полном составе — опять же случай беспрецедентный для Российской империи того времени; да и для других времён.

Это был самый настоящий скандал, и преграндиозный, скажу я вам откровенно.

По распоряжению государя был арестован комитет военного министерства. И потом уже только было наряжено следствие.

И все члены комитета о раненых в той или иной степени подверглись наказанию, в том числе и тюремному. Ну, слыханное ли дело? Это всё же комитет военного министерства, управляемый высшими офицерами, полководцами нашими, в боевых сражениях доказавшими верность свою престолу.

Тут уж и ко всему как будто привыкшая петербургская публика закипела и задрожала даже. Воображение ко многому привыкших столичных жителей на сей раз было весьма сильно взбудоражено, и не на шутку.

«А уж не хватил ли на сей раз Николай Павлович лишку? Не перегнул ли палку строгий наш государь?» — стали поговаривать в столичном обществе.

И ещё судачили тогда, самые неумеренные прогнозы делая; вот некоторые из сих прогнозов:

«Ежели Николай Павлович засудил целый комитет военного министерства, то что же будет дальше?! Неужто пойдёт Его Величество и другие генеральские головы сносить?»

Но дальше, увы, ничего подобного не происходило в столице империи российской, и в области собственно военного управления.

Надобно признать, к величайшему сожалению моему, что то был всего лишь эпизодец, вызванный наисильнейшим приступом императорского безудержного гнева.

Борьба с военным казнокрадством была после этого оборвана, хотя я лично не сомневаюсь, что строгий государь наш отличнейшим образом был осведомлён в следующем.

Безобразия отнюдь не иссякли, а наоборот, продолжают неукоснительно и беззастенчиво твориться: более того — нарастают подобно снежному кому.

Да махнул, как видно, рукой император, догадался, что из начальничков российских любви страстной к казённым суммам никак не вытравить. Или недосуг Николаю Павловичу стало — забот-то у него было немеряно; забот невпроворот, можно сказать. Ещё бы! Такой громаднейшей империей управлять!

Строго говоря, всё началось и окончилось скандальнейшим делом комитета о раненых. Но страху на генералов государь-таки навёл, что, однако же, следует признать, вовсе не оберегло нас от страшной, позорной крымской кампании.

В общем, военный суд, состоявшийся 9-го февраля 1853-го года, было истинным событием в тогдашней петербургской жизни. То была этакая неожиданно яркая вспышка, много чего неприглядного осветившая.

Тем не менее, вопиющее казнокрадство в армии и при этом на самом военно-командном верху и потом преспокойненько продолжалось.

Так что показательного урока не получилось, увы, а точнее, не получилось показательного процесса. А император всероссийский явно о таковом процессе мечтал, дабы дать острастку, дабы неповадно было лихоимцам свои гнусные дела на Руси творить.

Его Величество ведь был очень большой морализатор, и вместе с тем, можно сказать, великий романтик; правда, он так и не смог научить подданных жить, служить, и командовать, не воруя. Потому, собственно, и не смог, что был романтик. Понял в итоге, что не смог справиться с воровством даже ближайших сподвижников и под конец своей императорской жизни сильно загрустил. Но мы, однако, что-то забежали вперёд.

Остановимся на факте: Император Николай Павлович более всего в приближённых ценил исполнительность, верность и преданность, и получил во многом воров. Интересно, что братец его, Александр Павлович совершенно не был романтик, и был даже циник, в верность и преданность не верил, и при нём воровства как будто было гораздо меньше.

Глава вторая. Непосредственно касающаяся комитета о раненых и его членов

Теперь настал, наконец-то, черёд уведомить любезнейших читателей и читательниц моих, что председателем комитета о раненых был тогда генерал от инфантерии и вместе генерал-адъютант самого императора, Павел Николаевич Ушаков, почтенный и заслуженный полководец, прославивший себя во множестве военных компаний, и отнюдь не сребролюбивый и вовсе не падкий на присвоение казённого. Но подчинённым своим Ушаков вполне доверял, может быть и излишне, правда, но не более того. Других вин за генералом Ушаковым не значится.

Состоявшийся 9-го февраля 1853-го года суд, тем не менее, приговорил генерала от инфантерии Ушакова к исключению со службы (!) и содержанию в крепости на шестимесячный срок (!!!).

Адмирал же Колзаков был также приговорён к исключению из службы, в наказание же ему было вменено содержание под стражей в дни следствия; так что адмирал ещё легко отделался.

Генерал Мардерштерн был приговорён к аресту в крепости на один месяц. Генералы же Арбузов, Граббе и Засс были приговорены к трёхмесячному содержанию в крепости (я потом ещё скажу, что государь потом отменил их содержание в крепости).

Фактически весь комитет о раненых военного министерства оказался под тюремным замком, хотя бы на дни следствия.

Государь Николай Павлович, который всё это дело и затеял, ознакомившись с приговорами, вынесенными военным судом, конформировал их в следующей редакции.

Документик весьма примечательный — вот он (в моём распоряжении находится писарская копия — я приобрёл её за пятьдесят рублей ассигнациями, вручив сию сумму заведующему секретным архивом военного министерства; фамилии на всякий случай называть не буду):

«Приговор суда касательно генерала Ушакова нахожу правильным, но считаю гораздо виновнее в том, что дозволил себе дерзко настаивать на награждении Политковского, несмотря на мои отказы, тогда как отличия нисколько с его стороны не было, но, напротив, ежели б Ушаков исполнил свою обязанность по долгу военной присяги, воровство бы открылось; потому приговор суда утверждаю во всей силе.

Адмирала Колзакова, вменив лишение генерал-адъютантского звания и суд в наказание, уволить со службы.

Генерала Мандерштерна, вменив суд в наказание, возвратить к прежней должности коменданта.

Генерала Арбузова, вменив лишение генерал-адъютантского звания и суд в наказание и приняв в соображение малое нахождение в наличности при Комитете за командировкой к командованию гренадерским корпусом, избавить от дальнейшего взыскания и возвратить к должности инспектора гвардейских и гренадерских резервных и запасных батальонов.

Генерал-адъютантов Граббе и Засса признаю виновными только в том, что, усомнясь в правильности существующего порядка в Комитете, не довели об этом, как генерал-адъютанты, до моего сведения, за что объявить им строжайший выговор и от дальнейшего взыскания освободить».

Да, весьма интересный документик. Конфирмация приговоров производилась ровно через месяц, а именно в апреле 1853-го года, и за этот месяц государь Николай Павлович, кажется, одумался, что генералы-то в этом страшном воровском деле, собственно, и ни при чём. Во всяком случае, Его Величество явно стал смягчать приговоры, хотя он-то этот процесс и затеял.

И ещё. В документе наконец-то названа фамилия истинного героя настоящего повествования.

Это Политковский Александр Гаврилович, тайный советник и камергер, директор канцелярии комитета о раненых военного министерства.

Это именно он и устроил в комитете грандиознейшее и при этом многолетнее воровство, о коем генералы, члены комитета, не ведали ничего, ибо в дела канцелярии не вмешивались и, как чисто военные люди, в канцелярских ухищрениях и хитросплетениях не понимали совершенного ничего.

И вовсе не они, не боевые генералы, должны были выискивать в мириадах комитетских бумаг случаи воровства сумм, отпускаемых на содержание раненых и инвалидов. На это ведь есть специальные люди, аудиторы называются. И при военном министерстве было устроено даже особое аудиторское училище.

Обо всём этом государь Николай Павлович прекраснейше был осведомлён, и гордился даже сим аудиторским училищем, созданным по почину его многолетнего любимца — военного министра Чернышёва.

Однако в случае с делом Александра Гавриловича Политковского Его Величество отчего-то предпочёл преследовать ни в чём не повинных генералов, ну а потом вдруг стал более или менее смягчать приговоры, но всё же не отменять их до конца, хотя совершенно очевидно, что в канцелярскую галиматью они и не должны были вовсе вникать.

А, кстати, существовал государственный муж, и он совсем не помер к тому времени, то бишь к моменту процесса, который-то, собственно, и сотворил Политковского как канцелярского деятеля, и всячески и неизменно покровительствовал ему на протяжении аж целых двух десятилетий.

Собственно, сей государственный муж как раз и возвёл Александра Гавриловича в звание директора канцелярии комитета о раненых и даже исхлопотал собственноручно, дабы Политковский получил придворный чин камергера, звание тайного советника и так далее и тому подобное, ходатайствовал, и весьма успешно, о представлении Политковского ко многим орденам (Святой Владимир третьей степени, Святой Анны первой степени, Святой Станислав первой степени).

Однако буйный неудержимый гнев правдолюбца-императора этого государственного мужа старательно обходил, и на то были, может, вовсе не уважительные, но при этом абсолютно неоспоримые причины.

Вот и пришлось императору Николаю Павловичу налетать на генералов и адмирала, всех членов комитета о раненых военного министерства.

Главного же виновника, а точнее, главного пособника Политковского, Его Величество трогать никак не решался и не хотел, а точнее, никоим образом не желал, об чём мы ещё поговорим, и даже не раз.

Глава третья. В коей появляется собственною персоною светлейший князь Александр Иванович Чернышёв

Государственным мужем, который сделал Политковского тем, кем он стал, был не кто иной, как светлейший князь Александр Иванович Чернышёв, военный министр и председатель Государственного совета.

Был он смолоду преотличнейший танцор, ловкий парлёр, то бишь говорун, большой и даже великий дамский угодник, хотя супруга княгиня Радзивилл не скрывала к мужу своего презрения, и, наконец, сбежала от него в Париж и более никогда не вернулась. На эту тему есть даже известный анекдот, связанный с тем, что Чернышёв славился своим самодовольством и тем, что любил рассказывать о своём значении и своих военных подвигах. Так вот, говорили, что у княгини Чернышёвой-Радзивилл состоялся раз следующий разговор с государем Александром Павловичем:

«— Ваше величество, может ли женщина развестись с мужем, который ежедневно понемногу её убивает?

— Конечно.

— Государь, знайте: Чернышёв морит меня скукой».

Государь Александр Павлович любил с Чернышёвым поболтать на всякие легкомысленные темы (при царе тот, ясное дело, не важничал), весьма ценил как танцора и сделал сначала своим флигель-адъютантом, а потом и генерал-адъютантом, несколько раз посылал курьером к Наполеону Бонапарту.

При этом выполнял Чернышёв по заданию государя и кой-какие шпионские поручения, впрочем, далеко не всегда делал это удачно (провалил по рассеянности одного наиважнейшего нашего агента, работавшего канцеляристом в наполеоновском военном министерстве, и тот был гильотинирован), хотя преподносил свои французские вояжи только как безусловные и даже огромные победы. Потом он командовал довольно небольшим партизанским отрядом, но преподносил себя как истинного полководца.

Однако настоящей военной карьеры сей Чернышёв при государе Александре Павловиче так по сути и не сделал, хотя император как будто вполне благоволил к нему. Как видно, в высшей степени скептичный ум императора сказался и в отношении его к своему флигель, а потом и генерал-адъютанту.

Всё радикальнейшим образом переменилось после кровавого восшествия на престол Николая Павловича. Тогда-то и начиналось подлинное восхождение Чернышёва.

Александру Ивановичу шёл уже 41-й год, и он двинулся ва-банк. Во многом это как раз он и заставил, дабы армия присягнула Николаю Павловичу.

Потом поехал на Юг, во вторую армию, и вёл там допросы бунтовщиков, вёл сурово и жёстко, даже грубо.

Когда подполковник Лорер попросил, дабы его золотые эполеты оставили для его унтер-офицера, то Чернышёв, не говоря ни слова, тут же бросил их в огонь.

Он был введён в Верховный суд над бунтовщиками, и именно он требовал самых беспощадных (до прямой несправедливости) приговоров. Император их потом несколько смягчил.

Во время казни пятерых бунтовщиков Александр Иванович, руководивший сим действием, гарцевал на лошади и хохотал, что даже графу Бенкендорфу показалось совершенно выходящим за пределы приличий.

В общем, Чернышёв из кожи вон лез, дабы понравиться и даже стать незаменимым для сурового и грозного Николая Павловича, дабы показаться для нового императора без лести преданным, верным до конца, преданным именно до забвения буквально всех приличий, о чём как раз и мечтал сей своенравный государь, истинный сын своего отца.

И карьера наистремительнейшим образом тут же пошла в гору, компенсировав всё то, что было недополучено Александром Ивановичем при царе Александре.

Чернышёв приобрёл графский титул, потом и княжеский, потом стал светлейшим князем. Сначала управлял военным министерством (с 1827-го года), а в 1832-м году стал полноценным военным министром российской империи. С 1848-го же года, не оставляя своего высокого министерского поста, получил бразды правления от Государственного совета и комитета министров. Взлёт совершенно феноменальный и при умном проницательном Александре даже немыслимый.

Именно когда Александр Иванович стал военным министром, судьба, видимо, как раз и свела его с Сашкою Политковским., — так Чернышёв несколько фамильярно, но ласково, по-свойски, именовал обычно нашего героя, забубённую и на всё готовую чернильную душу.

И совсем скоро Политковский стал для Чернышёва таким же нужным и незаменимым, каким тот стал для императора.

Александр Гаврилович как раз в 1832-м году перевёлся из Главного штаба военных поселений в комитет о раненых, перевёлся начальником первого отделения канцелярии комитета. Тут Чернышёв и обратил на Политковского своё зоркое министерское внимание. Он только вступил тогда в управление военным министерством и ему чрезвычайно нужны были свои верные и ушлые канцеляристы.

Чернышёв получил домашнее образование, и оно было в его случае довольно-таки лёгким, поверхностным, неосновательным. Военным же наукам сроду не учился. А Политковский закончил, как-никак, Московский университетский благородный пансион, а главное, наловчился необычайно хитро составлять всякие официальные отношения по министерству, готовить красивые, даже изысканные по-своему, поздравительные адреса, делать доходчивые, внятные статистические выкладки. В общем, вскоре Александр Гаврилович сделался совершенно необходим министру.

Вскоре он стал директором канцелярии о раненых. Дослужился сначала до статского, а потом даже и до тайного советника. Но самое главное, что Чернышёв во всю свою бытность министром стоял за Политковского горой и никому не давал его тронуть.

А засылавшиеся время от времени в комитет военные аудиторы, страшась министерского гнева, давали о деятельности канцелярии самые что ни есть восторженные отчёты. О настоящем ревизовании и думать тогда никто не помышлял, ведь Чернышёв являлся для военного министерства тем, кем Николай Павлович был для российской империи, то бишь абсолютным монархом…

Так, под охраною Чернышёва, Политковский и процветал целые два десятка лет, и никто его не смел тронуть. Однако государь Николай Павлович не пожелал потом ничего этого вспоминать, ибо Чернышёв был его личный друг, ибо Чернышёв во многих отношениях усмирил мятежников, когда состоялось восхождение Николая Павловича на престол, ибо Чернышёв был предан государю безмерно.

На самое упоминание имени Чернышёва в связи с делом Политковского было наложено наистрожайшее табу.

Ведь ежели бы пришлось в ходе следствия хотя бы просто назвать, кто именно на протяжении целых двадцати лет выдвигал и пропихивал негодяя Политковского, то пришлось бы отдавать светлейшего князя Александра Ивановича Чернышёва под суд, и никак не менее.

Вот его в 1853-м году и обошёл совершенно стороной грозный и неудержимый императорский гнев. И весь удар за гнусные деяния Политковского пал лишь на одних членов комитета о раненых.

А ведь если бы они в своё время посмели только заикнуться хотя бы, или просто засомневаться в достоинствах или в честности директора канцелярии комитета о раненых, то их ждали бы сильнейшие неприятности и разнос, полученный от самого министра.

И вот члены комитета благоразумно помалкивали, за что впоследствии и пострадали, а председатель комитета даже смертельно пострадал. Да, смертельно пострадал в самом прямом смысле слова.

Однако всё это произошло именно потом, когда Чернышёв уже не был военным министром.

Глава четвертая. В которой светлейший князь Чернышёв бесповоротно исчезает

Светлейшему князю Чернышёву, впрочем, всё-таки тоже достался удар, но то был удар совсем иного свойства, ибо он был апоплексический.

Богатырь, красавец, виртуознейший танцор, гроза замужних дам, самоуверенный говорун, вдруг начал передвигаться с трудом, с усилием закидывая недвижную ногу, и голос его стал каким-то отвратительно-булькающим.

Да и голова Чернышёва уже была совсем не та в смысле внутреннего её наполнения, было уже в ней весьма много тумана, и соображать светлейший стал, ясное дело, крайне туго.

В общем, попросился Александр Иванович в отставку с поста военного министра (произошло это почти что на исходе 1852-го года). Военное министерство — это ведь, строго говоря, целое государство в государстве, туда относятся и резервные части, и военные поселения, и кадетские корпуса и аудиторское училище, да и военная академия, и ещё много чего. Чтобы всем этим управлять, нужна ясная голова и всеобъемлющий ум, и просто физическая подвижность, а всего этого Чернышёв уже лишился.

А вот с поста председателя государственного совета светлейший не ушёл, ведь это была скорее почётная должность, так, для красоты и величия, а с величием своим эта живая развалина расставаться никоим образом не собиралась.

Интересно, что Чернышёв умер от второго удара, когда через пять лет новый император Александр Николаевич возвёл Михайлу Семёновича Воронцова в звание генерал-фельдмаршала. Александр Иванович необычайно сильно разволновался по этому поводу. Тут его и хватил второй и окончательный удар. Так что, даже став живой развалиной, Чернышёв продолжал думать о своей карьере и мечтал о новых восхождениях.

Но вот что сейчас крайне важно для нас: удар, случившийся со светлейшим князем Чернышёвым в конце 1852-го года, означал для нашего Политковского полную и непоправимую катастрофу, кошмарную катастрофу.

Сей апоплексический удар был не чем иным, как прямой дорожкой к концу Политковского, и, позорному концу.

Александр Гаврилович, можно сказать, тут же превратился в дом, открывшийся вдруг всем ветрам, или — можно сказать и так — превратился в сироту, коего каждый может обидеть.

Отныне и самая жизнь Политковского была под угрозой, и весьма осязаемой.

Пять лет Чернышёв управлял военным министерством, потом ещё двадцать лет был военным министром. И 25 лет государственные контролёры даже сунуться не могли в министерство, у коего был свой и бесконтрольный властитель, который обходился силами своих же военных аудиторов.

И вот произошла смена власти. Приход государственных контролёров был теперь уже совершенно неизбежен.

В права военного министра вступал князь Василий Алексеевич Долгоруков, в прошлом — флигель-адъютант Николая Павловича, а в будущем — шеф корпуса жандармов. Но кем бы по своему положению и по связям ни был военный министр, масштабная финансовая проверка была абсолютно неизбежна.

Надо было принимать дела по военному министерству, по всем его отделам и комитетам; военное министерство ведь было как государство в государстве.

Тайный советник Политковский вполне должен был осознавать — не мог не сознавать, — что это его смертный приговор, но сдаваться он всё ж таки не собирался, хоть и понимал, что райской жизни его пришёл конец.

Он-то был боевой петух, но сие уже не имело ровно никакого значения.

Судьба Александра Гавриловича отныне была предрешена полностию, хотя в Санкт-Петербурге поначалу никто ещё об этом не догадывался. Нужно было совершенно особое, истинно фантасмагорическое воображение, дабы представить себе всю грандиозность аферы Политковского, продержавшейся почти что двадцать лет.

Естественно, петербуржцы поначалу не ведали и представить не могли, к чему именно дело идёт, не постигая, как же могло твориться в столице российской империи столь долго такое грандиозное воровство. Но это поначалу. Скоро страшная истина выплыла наружу.

Интересно, как это всё ж таки император Николай Павлович удержался и не прибил любимчика своего Чернышёва, главного и неизменного покровителя Политковского?!

Государь ведь прекрасно бы осведомлён, что Чернышёв давно проталкивал Александра Гавриловича наверх.

Да, военный министр и бывший императорский шпион, похвалявшийся, как он выведывал тайны Наполеона для Александра, оказался истинным ротозеем, честно говоря, даже самонадеянным болваном, другого слова просто и не подберёшь тут.

Это ведь его в первую очередь дурил и подводил под монастырь Александр Гаврилович! Его, своего первейшего благодетеля! Многократно дурил, чуть ли не каждодневно! На протяжении двух десятилетий!

Наживался, и как ещё наживался под светлейшим крылышком. И Чернышёв, многоопытный интриган, ни об чём не догадывался?! На протяжении всего этого времени?

Да можно ли подобное вообразить? Придётся. Во всяком случае Чернышёв не хотел ни об чём догадываться. Военный министр ведь был настоящим властелин, и не мог, как видно, представить, что его гнусно используют. Или закрывал на это глаза.

В результате казна военного министерства была обкрадена Политковским и его сподручными на миллион двести рублей серебром, ежели не более.

И военный министр в итоге вовсе не был отдан под суд. Более того: государь Николай Павлович, в предвестии своей кончины, сделал его своим душеприказчиком.

А ведь на самом-то деле настоящее место сему душеприказчику было на нарах в каземате. Во всяком случае я лично, милостивые государи и всемилостивейшие государыни, в этом свято убеждён.

Но вот государь, тем не менее, рассудил совсем иначе и не пожелал привлекать любимчика своего к какой бы то ни было ответственности, и не дозволил, чтобы на репутацию его любимчика легла хоть какая-нибудь тень.

Глава пятая. В коей всё ж таки опять появляется светлейший Князь Чернышёв

Всё-таки ещё хотя бы разок, но всё ж таки придётся вывести мне теперь на сцену военного министра Александра Ивановича Чернышёва. Уж не обессудьте!

Да, всё-таки как-то выходит, что без этого нам никак не обойтись в настоящем повествовании, хотя я с сей малосимпатичной личностью решил было совсем уж распрощаться. Ан нет! Не получилось.

Итак, опять Чернышёв. Никак не избавиться от него. Но уж в последний раз — обещаю, друзья мои, и самым определённым образом.

Хотя кто знает… Ручаться не могу.

Так уж повелось, что каждый год ровно за два дня до Рождества Христова тайный советник и камергер Двора Его Императорского Величества Александр Политковский неизменно прибывал к десяти часам утра на Малую Морскую 10, и прямиком взлетал по громадной мраморной лестнице особняка светлейшего князя Александра Чернышёва.

Когда-то сей роскошный особняк принадлежал знаменитой Наталии Петровне Голицыной, которую великий наш Пушкин увековечил в образе старухи-графини. Но потом особняк выкупила казна, и он был превращён в резиденцию военного министра российской империи. Но впоследствии, по указанию государя Николая Павловича, бывший особняк старухи Голицыной был отдан Александру Ивановичу Чернышёву и всему его роду в вечное владение.

И за два дня до Рождества Политковский приезжал поздравить своего шефа и благодетеля со святым праздником.

Ничего не изменилось в этом смысле и в декабре 1852-то года. Политковский прибыл минута в минуту — к десяти. Только обычно его маленькая пузатенькая фигурка излучала самоуверенность и веселье, а тут директор канцелярии комитета о раненых чуть не плакал.

Политковский прибыл со своим обычным рождественским даром — белый платок из тончайшего шелка, на коем вышит золотистый лик Спасителя, но только-только народившегося. В сей чудный платок был обернут крошечный портсигар из чистого серебра, весь обсыпанный бриллиантовой крошкой.

Вручив торжественно свой праздничный дар, толстяк вдруг зарыдал: из глаз брызнули слезы, лицо, напоминающее большой белый блин, вдруг сморщилось, плечи задёргались.

Узрев это, светлейший князь даже опешил: такого от вечного бодрячка и весельчака Политковского он никак не ожидал. Да ещё в такой день.

И Александр Иванович загнусавил: говорить после удара ему было крайне тяжело, и звуки с трудом складывались в слова — «Гг…гг…о…лал. уб. ччикк Сс…а. шш. а дд. а чч..т..о ээ. тт… сс тобою… У…сс…пп..о..кк..ой..сс..я».

Но директор канцелярии продолжал неутешно рыдать, голося в том смысле, что он теперь остаётся совсем один, чистым сиротою на белом свете.

Чернышёв был смущён и растерян, что вообще случалось с ним крайне редко или даже практически не случалось, а если учесть, что теперь словопроизводство вообще давалось ему с трудом, а ему надо было утешать Политковского, то ситуация складывалась крайне тяжёлая.

Да, поздравления никак не получалось на этот раз, скорее — наоборот.

Князь даже начал побаиваться нового удара. Всё же он продолжал утешать Александра Гавриловича, говоря, что бояться тому совершенно нечего, что он отличный, преданный Отечеству работник и что новый министр будет его ценить не менее, чем он.

Однако Политковский продолжал рыдать, продолжал оплакивать своё сиротство.

Чернышёвские утешения ничего не давали, да он и не нового министра боялся (он отличнейше знал его — Василий Андреевич Долгоруков был прежде помощником Чернышёва), он боялся, и с полным на то основанием, госконтролёров, появление которых при смене министров было абсолютно неизбежно.

Меж тем Чернышёву становилось уж совсем худо. Видя это, подлетели адъютанты и откатили его в кресле из кабинета. Политковский, заметя это, тут же примолк и отправился восвояси.

На набережной Александра Гавриловича ждала карета (всего их у Политковского в конюшне стояло никак не менее десяти, и все были дорогие, помпезные, а были ещё коляски, дрожки, пролётки, но он предпочитал именно кареты, обитые золотом и серебром, а изнутри обшитые роскошными тончайшими шелками).

Появившись на морозном воздухе, Политковский немного успокоился и тут же отправился на службу — в канцелярию. Настроение было преотвратнейшее, но сдаваться он и не думал. Не из таковских был!

Князь же Чернышёв с большим интересом рассматривал преподнесённый ему портстигарчик, любовно ощупывал бриллиантики, рассыпанные по его поверхности, и заплетающимся языком шептал сам себе:

«Вот чудак человек этот Политковский, Ей-Богу! И чего он так тревожится, это ведь зря совсем. Аудиторы моего министерства многократнейше проверяли отчётность комитета, и никогда никаких претензий у него не возникало. Ну, ни единого разу. А бриллиантики, скажу я вам, пресимпатичнейшие! Чудненький портсигар, ничего не скажешь!»

А Александр Гаврилович тем временем прибыл к себе в канцелярию и тут уже устроил совещаньице закрытое с ближними сотрудниками — помощником по комитету титулярным советником Путвинским, казначеем надворным советником Рыбкиным, и начальником счётного отделения коллежским советником Таракановым.

Совещаньице (то бишь откровенная, живая беседа с сообщниками, которые его подбадривали, как могли), совсем уж успокоило Политковского, и к концу затеянного разговора он приобрёл свой прежний самоуверенно-наглый вид, нахрапистость и какую-то совершенно особую вальяжность.

И после пяти часов пополудни Александр Гаврилович заторопился за очередной порцией любовных утех к очередной своей балеринке.

К девяти надо было ещё ему к себе домой поспеть — у Политковского на тот вечер был приём, а вернее, серьёзная карточная игра. Ожидались гости, и среди них несколько весьма важных птиц из военно-дипломатического мира, и даже сам генерал Дубельт, Леонтий Васильевич.

Неприятное утро как будто стало забываться. И директор канцелярии комитета о раненых опять был, как обычно, необычайно бодр, показывая всем окружающим и себе самому в том числе, что неискоренимо верит в собственную звезду и в благосклонность к себе председателя комитета о раненых Павла Николаевича Ушакова, прославленного военачальника и генерал-адъютанта самого императора.

Но в то же время было совершенно очевидно, что на душе Политковского явно скребли кошки, а в голове роились самые дурные предчувствия.

Ведь не идиот же он был? А был очень даже умным человеком, чрезвычайно умным и многоопытным, хоть и излишне самонадеянным, коему успехи давно вскружили голову.

Глава шестая. Великая канцелярская битва началась

За рождественскими хлопотами плохие предчувствия Александром Гавриловичем, кажется, совсем забылись.

И вообще, по свойству своей необычайно жизнерадостной натуры, Политковский не мог долго отчаиваться. Да он в принципе и запрещал себе волноваться: будучи человеком весьма круглых форм (он был малоросл и очень напоминал шар), чрезвычайно боялся апоплексического удара.

С другой же стороны, Александр Гаврилович не мог не знать, что масштабная и доскональная проверка всей его канцелярии отныне совершенно неизбежна, и этого не личное желание нового военного министра, отнюдь нет, это обусловлено самим порядком вступления его в новую должность.

Но, видимо, Политковский рассчитывал, что приход государственных контролёров не может произойти посредь рождественской суматохи, и наступит уж хотя бы в новом году.

Работа ведь предстояла обстоятельная и кропотливая, и самое малое требовала хотя бы одного месяца. В общем, он ждал некоторой отсрочки. А за это время рассчитывал придумать, как бы выкрутиться из создавшегося катастрофического положения.

Однако ожиданиям Политковского так и не осуждено было сбыться. В самый канун нового 1853 года нежданно-негаданно, без малейшего предупреждения, явилась в комитет раненых целая орава аудиторов. И были они уже не из военного министерства, как водилось при Александре Ивановиче Чернышёве, а из государственно-контрольной службы.

Гражданские. Почти всё титулярные советники, мелочь, юнцы, но какие злые, кидучие, дотошные, и никакого почтения ни к должности директора канцелярии, ни к самому военному министерству. Даже и сам Александр Гаврилович, хоть ему палец в рот и не клади, опешил поначалу.

Что уж об его чиновничьих крысах говорить — дрожали, не переставая. Правда, был у него один смельчак — Путвинский, помощник по канцелярии, но тут и ему привычная наглость вдруг напрочь изменила: побледнел и как в рот воды набрал.

Правда, Политковский очень быстро пришёл в себя. Стал топать ногами, орать, трясти орденами, стал вертеть пред контролёрами своим камергерским ключом, с яростью выкрикивая, что он лично знаком с императором Николаем и пользуется его благосклонностью. И опять топал ногами. Кричал: «Вон! Вон!»

И тут один из контролёров, такой же юнец, как и все остальные, ни слова ни говоря, вручил Политковскому смятый листок. На нём была нацарапана спешно карандашом лишь одна фраза:

«Дозволяю полную проверку всех бумаг, содержащихся в канцелярии комитета о раненых». И подпись: «Павел Ушаков, генерал-адъютант Его Императорского Величества».

Да, сам Павел Николаевич Ушаков дозволил, директор комитета о раненых военного министерства. Политковскому ничего не оставалось, как самому выйти вон из канцелярии, а проверяющие остались творить свои «безобразия».

Правда, они на сей раз были в канцелярии совсем недолго, и добычу забрали с собой совсем небольшую (текущие кассовые книги). Тем не менее Политковский был в бешенстве, которое никак не мог в себе укротить.

Непрошенные гости ушли уже, а он все ещё продолжал изрыгать проклятия в их адрес и доказывать невесть кому, что он камергер Двора Его Императорского Величества и что государь чрезвычайно милостив к нему.

Как я уже сказал, контролёры, в первую очередь, изъяли из канцелярии комитета о раненых текущие кассовые книги.

Буквально на следующий день стало известно, что в арестованных кассовых книгах обнаружена недостача в десять тысяч рублей. Весть тут же облетела всю столицу, но никому и в голову тогда ещё не могло прийти, что имеет место расхищение гигантских казённых сумм.

Поначалу решили, что это случайность, результат нерасторопности чиновников Политковского или путаницы. О том, что имеет место именно воровство, никто не помышлял ещё.

Понимаете, десять тысяч для комитета о пенсиях — это вообще не деньги.

У комитета был колоссальный многомиллионный бюджет, судя по всему.

Кроме выплаты инвалидных и пенсионных пособий, на что выделялись весьма значительные суммы, в комитете ещё и оприходовались поступления от разных благотворительных организаций.

И, кроме того, Политковский мог бы с легкостию покрыть недостачу в десять тысяч рублей, без особого ущерба для себя. Денежки у него всегда водились.

Александр Гаврилович был необычайно удачливый карточный игрок, и все это знали. Частенько выпадали дни, а точнее вечера, когда он выигрывал не менее тридцати тысяч рублей золотом (!!!). Вообще жил он на чрезвычайно широкую ногу, и выложить десять тысяч рублей ассигнациями мог бы совершенно запросто. но он этого отчего-то не сделал.

Сам Политковский недостачу объяснил чрезвычайно просто и убедительно: годовой баланс на момент проверки ещё не был свёрстан, когда же он будет свёрстан, то исчезнет и недостача.

Так, во всяком случае, он заявил директору комитета генерал-адъютанту Ушакову.

— Ну так сверстайте! — сказал Павел Николаевич, энергично потряхивая небольшой лысиной на самой макушке.

Политковский отвечал с не меньшим запалом, а пожалуй, ещё и с большим:

— Но как же мы можем сверстать, ежели кассовые книги за текущий период изъяты у нас?! Пусть вернут то, что забрали, то бишь кассовые книги.

И затем Александр Гаврилович произнёс бурную и гневную филиппику, направленную против государственного контроля, что, мол, они манипулируют цифрами, и не более того.

Генерал-адъютант Ушаков поглядел весьма растерянно на директора своей канцелярии и промямлил, что пробует уговорить, дабы изъятые кассовые книги были поставлены на место. Как видно, речь Политковского на Ушакова произвела впечатление.

И началась самая настоящая канцелярская война, жестокая, беспощадная. Но и бессмысленная.

А на самом деле Политковский просто тянул время, рассчитывая, что пока суть да дело, он наткнётся на какую-нибудь спасительную уловку.

Тем не менее стремительное и катастрофическое падение всесильного директора канцелярии комитета о раненых неотвратимо приближалось.

И Александр Гаврилович это, несомненно, понимал гораздо более, чем окружающие, которые даже и представить себе не могли, что же на самом-то деле происходило в комитете о раненых военного министерства. Понимал-то понимал, но спасительная уловка всё не находилась никак.

В общем, оглушительное падение Политковского и его воровской команды становилось всё более и более осязаемым.

Да, Политковский как бы выигрывал во времени, но это, по сути, абсолютно ничего не давало ему, только совсем чуть-чуть оттягивало катастрофу, сохраняло лишь какие-то дни жизни, но никак не более того.

А настоящего спасения ниоткуда не было, и не предвиделось.

И надо быть форменным идиотом, чтобы не понимать этого. А Политковский был личностью необычайно смышлёной.

Так или иначе, он с упорством бился за каждый день необычайно подлой, преступной своей жизни.

Оттягивал, как мог, неотвратимо приближавшуюся расплату.

Но вот что интересно: готовился к смерти или всё же на что-то продолжал надеяться?

А вот ответа на этот вопрос, пожалуй, что и нет у меня.

Думаю всё же, что, в силу своего предельно жизнерадостного характера, Александр Гаврилович Политковский думал до последнего, что как-нибудь да выскочит из западни.

Он ведь ко всему был ещё крайне самонадеян и верил в свою фортуну.

Глава седьмая. Канцелярские интриги

1

После того, как контролёры изъяли несколько кассовых книг из канцелярии комитета о раненых, Политковский наистрожайше запретил пускать их впредь на порог канцелярии до той самой поры, пока не будут возвращены все изъятые кассовые книги. И никак не раньше.

При этом Александр Гаврилович направо и налево рассказывал всем, что он и его сотрудники не в состоянии сверстать годовой баланс комитета без недостающих — по вине контролёров — кассовых книг. Соответственно получалось, что недостача десяти тысяч рублей не может быть объяснена именно по причине незаконных действий контролёров.

Вообще говорить о недостаче нельзя без сведения годового баланса, а он не может быть свёрстан из-за атаки контролёров, которые и оказывались вдруг во всём виноватыми.

Ничего не скажешь — придумано было весьма ловко.

Но только контролёров этими рассуждениями Политковского о несвёрстанном годовом балансе было не обмануть. Они-то знали, что наличность в кассе всегда должна соответствовать приходно-расходной книге, и никаких исключений тут просто не может быть.

А кассовые книги они отказывались возвращать в комитет, ибо совершенно справедливо подозревали, что, в случае возврата, Политковским и его сподручными в них будут сделаны те или иные исправления, и тогда результат будет подогнан к правильной цифре.

Итак, контролёры наотрез отказались вернуть Политковскому кассовые книги.

На самом-то деле это идеально устраивало Политковского, ибо бухгалтерия комитета о раненых тем самым оказывалась как бы под арестом и не могла продолжать работу.

Все затягивалось, что только радовало Александра Гавриловича, коему надобно было максимально протянуть время. Вот он его и тянул, как мог.

Он-то знал, что свёрстка годового баланса ничего не изменит в судьбе пропавших десяти тысяч. И продолжал играть в оскорблённого, не пуская контролёров к себе в канцелярию.

Итак, суммируя, замечу, что создавалась весьма пикантная ситуация, и она полностию была на руку Политковскому, коему надобно было оттянуть час своей гибели, максимально оттянуть.

Контролёры держали у себя изъятые документы и требовали допуска к остальным, дабы можно было проверить отчётность прежних периодов в деятельности канцелярии. Политковский же не пускал контролёров и требовал незамедлительного возврата кассовых книг, отлично зная, что ничего ему возвращено не будет.

При этом контролёры не могли продолжать проверку, а комитет не мог нормально работать, что делало пройдоху Александра Гавриловича наисчастливейшим человеком. Но временно, временно, конечно.

Эта канитель продолжалась весь январь, за что Политковский благословлял Небо и свой ум.

Он выиграл целый месяц жизни.

Между тем действия Политковского были явным нарушением закона и превышением власти. Он и сам знал это, но до поры до времени помалкивал — это было в его же интересах.

В общем, он не имел никакого права не впускать контролёров. Он обязан был представить все требуемые бумаги, без каких-либо исключений.

Будь на месте Политковского кто-то другой, не покровительствуемый Чернышёвым, хоть и не министром уже, но зато всё ещё председателем Государственного совета, ой досталось бы этому другому. А вот Политковскому сходило с рук аж несколько недель, практически весь январь месяц 1853-го года.

Между государственным контролем и комитетом о раненых возник на сей счёт целый эпистолярный роман, дабы наконец-то можно было выйти из тупика, хитроумно созданного Политковским.

Всё ж таки Александр Гаврилович хитёр был совершенно неимоверно — это приходится со всею откровенностию признать. Однако от гибели это его не спасло.

2

Генваря 3-го дня 1853-году от Рождества Христова

В канцелярию комитета о раненых.

Досточтимый господин тайный советник!

Спешу уведомить Ваше Превосходительство, что Высочайше утверждён план полномасштабного ревизования всех бюджетов и фондов военного министерства нашей великой империи.

В соответствии с этим, надеюсь, Вы, милостивый государь, соблаговолите принять и окажите всемерное содействие посланцам из подведомственной мне службы государственного контроля. Заверяю, что всё это лица достойные, корректные и весьма сведущие в своём деле.

Примите уверения в моем всегдашнем расположении к Вашему Высокопревосходительству.

Алексей Хитрово,

Государственный контролёр,

Сенатор,

действительный тайный советник

Генваря 4-го дня 1853-го году от Рождества Христова

Всемилостивейший государь,

Господин действительный тайный советник!

Спешу уведомить Ваше Высокопревосходительство, что и я и подведомственная мне канцелярия окажут всемерное содействие лицам, посланным к нам из Государственного контроля. Почтём за истинную честь.

Вместе с тем не могу не уведомить Ваше Высокопревосходительство об одном препятствии, возникшем отнюдь не по моей вине. Всё дело в том, что представители Государственного контроля явились ещё до получения послания Вашего от генваря 3-го дня, явились даже ещё до Рождества от 1852-года. При этом были изъяты из подведомственной мне канцелярии несколько кассовых книг.

Покамест сии кассовые книги не будут возвращены нам, мы не сможем сверстать головой баланс комитета, и, значит, не можем покамест оказать содействие Вашему Высокопревосходительству — отнюдь не по нашей вине, подчёркиваю.

Рассчитываю, господин действительный тайный советник, что возникшее препятствие незамедлительно будет устранено.

За сим остаюсь неизменно преданным Вашему Высокопревосходительству

Александр Политковский,

Камергер Двора Его Императорского Величества,

тайный советник

Генваря 10-го дня 1853-го году.

В канцелярию комитета о раненых.

Господин, тайный советник!

Кажется, Вы изволили шутить, или не прошло ещё посленовогоднее похмелье?!

Как бы то ни было, сообщаю и наисерьезнейшим образом.

Сотрудники Государственного контроля ОБЯЗАНЫ проверить ВСЕ кассовые книги в канцелярии комитета о раненых. Без этого не может быть завершена проверка бюджетов и фондов военного министерства, без этого не может приступить к работе новый военный министр.

Кажется, я выразился достаточно ясно. Надеюсь, посланцы мои сегодня же приступят к работе.

А Вам, милостивый государь, рекомендую быть благоразумным.

Примите уверения в моём неизменном расположении.

Алексей Хитрово,

государственный контролёр

Генваря 10-го дня 1853-го году.

Всемилостивейший государь!

Господин действительный тайный советник!

Ежели о чём я и мечтаю, так это о содействии Государственному контролю и Вам лично.

Как только будет устранено не по моей вине возникшее препятствие, так я сразу же и приступаю к совместной работе с посланцами Вашего Высокопревосходительства, а покамест, увы, никак им не попасть в канцелярию комитета о раненых.

Остаюсь неизменно покорнейшим слугою Вашего Высокопревосходительства

Александр Политковский,

тайный советник,

директор канцелярии комитета о раненых

Генваря 20-го дня.

В канцелярию комитета о раненых

Господин тайный советник!

Признаюсь откровенно: Ваши вконец неуместные дурачества просто начинают уже порядком надоедать.

Кажется, мне ничего не остаётся, как довести обо всём этом до сведения государя. Тогда уж не обессудьте, любезнейший. Можете и без головы своей хитроумной оказаться. Впрочем, и сами должны понимать, что с Его Величеством шутки плохи, тем более когда дело идёт о разворовывании казны. Тут он, как Вы знаете, бывает просто страшен.

В общем, рекомендую одуматься, и побыстрее.

Примите моих посланцев, как подобает. И перестаньте, наконец, чинить им препятствия — сие бессмысленно и глупо.

В общем, одумайтесь — иного выхода нет.

А за сим прощайте.

Надеюсь, всё ещё уладится

Алексей Хитрово,

государственный контролёр

Генваря 25-го дня.

Милостивый государь!

Господин действительный тайный советник!

Господин государственный контролёр!

К моему величайшему сожалению, Ваше высокопревосходительство так и не пожелало пойти мне навстречу, не пожелало восстановить справедливость: кассовые книги так и не возвращены на надлежащее им место. Данное обстоятельство огорчает меня просто несказанно, Ей-Богу!

И всё-таки я надеюсь, что Вы наконец-то одумаетесь и скоро прикажете Вашим чиновникам вернуть кассовые книги.

И тогда годовой баланс будет весьма быстро свёрстан, и тогда можно будет составить полноценный финансовый отчёт о деятельности подведомственного мне комитета.

Как всегда, остаюсь неизменным слугою Вашего Высокопревосходительства

Александр Политковский,

тайный советник,

директор канцелярии комитета о раненых

Глава восьмая. Фиаско близится

1

Игра в кошки-мышки продолжалась около месяца, весь январь 1853-го года. Результатом этого было то, что престарелый государственный контролёр Алексей Хитрово окончательно рассвирепел. Но при этом за весь месяц Политковский, бегая по балеринкам, устраивая серьёзные карточные вечера, так и не нашёл выхода из создавшегося положения.

Недостача в десять тысяч так и осталась, и кассовые книга комитета о раненых за ушедший год так и пребывали в государственном контроле. Надо было их директору комитетской канцелярии как-то сжечь или выкрасть хотя бы — ничего этого Александром Гавриловичем сделано не было.

Он весь месяц прогулял, провеселился, стараясь, как видно, забыться в бесчисленных любовных утехах и обильной карточной игре, или же полагая, что спасение придёт само собой. Но оно так и не пришло.

Переписке Политковского с государственным контролем как будто конца и края не было, и вообще Александр Гаврилович отдался ей с чрезвычайно большим пылом.

И вдруг переписка эта совершенно неожиданно была прервана, к великому разочарованию нашего героя, и вот каким образом это произошло.

2

29-го января 1853-го года Политковского вдруг призвал под свои светлые очи прямой начальничек его — генерал-адъютант Павел Николаевич Ушаков, и неожиданно сурово заявил (прежде он к директору своей канцелярии относился мягко, с пониманием и с полнейшим доверием, ценя, что тот пользуется расположением самого Чернышёва), выражая полнейшее недовольство сложившейся ситуацией:

— Всё, голубчик. Более откладывать уже никак нельзя. Полной масштабной проверки канцелярских кассовых книг никак не миновать. И за все годы, без исключения.

Политковский, всегда необычайно розовощёкий, вдруг стал бледен, как полотно. На лбу его выступил холодный пот. Ясные карие глаза подёрнулись мутной влагой.

Однако Александр Гаврилович довольно быстро пришёл в себя и сухо, сдержанно ответствовал:

— Я вынужден подчиниться.

А потом несколько просительно добавил:

— Но, господин генерал-адъютант, дайте хотя бы день, дабы подготовиться к встрече с проверяющими.

Ушаков вполне резонно ответил:

— Времени на это у вас, разлюбезный друг мой, было предостаточно. Нет, только завтра. В 9 часов утра ждите посланцев от господина государственного контролёра.

Завтра — то бишь 30-го января 1853-го года.

Политковский в знак согласия махнул головой, попрощался с генералом-адъютантом Ушаковым и тут же, не заходя даже в свой кабинет, с энтузиазмом отправился собирать балеринок своих на прощальную оргию.

В картишки он в тот вечер не играл: сосредоточился Александр Гаврилович исключительно на любовных утехах — на «играх» с балеринками.

Была у него ещё мысль заехать попрощаться к своему былому покровителю, а ныне полной развалине — светлейшему князю Чернышёву, бывшему военному министру, но потом отчего-то он вдруг раздумал.

Никаких распоряжений после себя (в плане завещания) Политковский не оставил, хотя одна обстановка его квартиры, наибогатейшая, могла быть оценена никак не менее как в сто тысяч рублей, а может даже и более.

А кареты, а коляски его — это же целое состояние! Полагаю, что в совокупности они могли быть оценены в тысяч триста, а может и более.

Предполагаю, что балеринкам своим Александр Гаврилович в тот вечер мог сделать-таки весьма основательные подарочки, а может быть и нет, может, решил сэкономничать, может быть, решил, дабы всё вернулось назад, в казну военного министерства.

Глава девятая. Ускользнул, подлец!

30-го января уже к 8-ми часам утра в приёмной директора канцелярии комитета о раненых толпилась целая свора молодых чиновников, присланных государственным контролёром. Было видно, что всем им не терпится поскорее приступить к делу, ибо они просто источали нетерпение.

Но вот наступило уже и девять часов, а директора всё не было. Между тем ключи от шкапов с кассовыми книгами были только у него.

Наконец, в половине десятого вбежал посыльной с запиской от Политковского, в коей Александр Гаврилович извещал, что болен и прийти никак сегодня не в состоянии.

Когда это стало известно, по всей своре посланцев государственного контролёра Алексея Хитрово прошёл явный ропот неодобрения. Один из явившихся чиновников (как видно, старший по чину) тут же ринулся к генерал-лейтенанту Ушакову, председателю комитета, и без обиняков заявил, что ежели ему и его товарищам не будет обеспечен допуск к финансовым документам, то они взломают замки.

Павел Николаевич Ушаков отправил Политковскому курьера с письмом, в коем приказывал либо срочно явиться в комитет, либо передать с курьером же ключи от шкапов.

Однако на службу Политковский в тот день так и не явился и ключей ни с кем не передал.

Контролёры замки от кассовых шкапов всё же не взломали, рассчитывая, что на следующий день Политковский явится.

Однако на следующий день (1-го февраля) стало известно, что Александр Гаврилович помер.

Весть сия тут же разлетелась по Санкт-Петербургу и даже далее. Скорбь была общей. Говорили, что он преставился от апоплексического удара по причине волнений из-за предстоящей проверки его канцелярии. Государственный контролёр Хитрово чуть ли не открыто каялся в резком тоне некоторых посланий к покойному.

Впрочем, был и слух, что Политковский отравился, и всё по той же причине волнений. Слух этот поддерживал в устных беседах сам Леонтий Дубельт, жандармский генерал, птица чрезвычайно высокого полёта.

Пошёл потом и слушок, что Политковский не отравился, а был отравлен кем-то из чиновников его канцелярии, боявшихся грядущих разоблачений.

Но общее мнение было то, что покойного очень жаль, что он был добр и отзывчив, что был хороший исполнительный работник и принёс много пользы отечеству, особливо раненым и военным инвалидам. Более всех, конечно, горевали балеринки. Ещё бы! Они теряли солидный источник постоянного дохода. Ну и чисто по-бабьи горевали о потере весёлого и ласкового клиента.

Говорили в Санкт-Петербурге повсеместно и о том, что Политковский частенько жаловался на сердце и что надобно было с ним обращаться поосторожней, нежнее, что ли, гораздо более корректно, чем это происходило в последний месяц его жизни, который протекал весьма бурно, в неустанных канцелярских баталиях.

Так продолжалось ровно два дня — первого и второго февраля, а потом вспыхнул и первый скандал: первый, но не последний, надо сказать.

Хор жалейщиков разом умолк, одни лишь балеринки продолжали выть по-прежнему — при их-то закалке да опытности, скандалы это тьфу, и не более того.

Вот что, собственно, произошло после двух дней неутешного общего горя.

Гроб с телом Политковского был выставлен для прощания в самой большой зале его громадной квартиры. Отдать последнюю дань уважения покойному в первую очередь приходили чиновники военного министерства, ну и, естественно, чиновники его канцелярии.

И вот вечером 2-го февраля титулярный советник Путвинский, бывший много лет правою рукою Александра Гавриловича, вдруг отделился от чинно-скорбной толпы посетителей, необычайно резво подбежал к гробу, близко склонился над ним, и вдруг возьми да и хлопни усопшего прямиком по животу.

Ещё Путвинский и воскликнул при этом, достаточно громко:

— Молодец, Сашок! Пировал, веселился вовсю и умер прямо накануне суда и каторги. Вывернулся! А вот мне каторги не миновать.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Все в ужасе задрожали. Приличия были нарушены, да и память усопшего явно оскорблена.

Слова Путвинского чуть ли не мгновенно разлетелись по всей столице нашей империи. Говорили при этом, что чиновник канцелярии комитета о раненых находился в сильнейшем подпитии и даже чуть ли не в белой горячке.

Но тут же поползли слухи и о самом покойном, о том, что он жил не по средствам, имел несколько дорогих экипажей, устраивал роскошные вечера, имел многочисленных любовниц, и всё это при весьма незавидном жалованье.

В общем, скандальное происшествие у гроба покойного прогремело буквально на весь Петербург, и особливо отдалось, конечно же, в военном министерстве.

Это был даже не скандал, а чистый позор, позор, именно для военного министерства. Громко, вслух, было заявлено, что в сём министерстве творились страшные безобразия, что там крали и крали.

Шутка Путвинского была совершенно неуместная, неприличная даже, спору нет, но, как видно, возникла отнюдь не на пустом месте.

И многие сей шутке поверили совершенно полностию. Поверили и доверились.

И отныне неутешными в своём горе по Политковскому в основном оставались, кажется, одни лишь балеринки.

Глава десятая. Отпевание высочайше отменено

Отпевать Политковского должны были в Никольском морском соборе, где, как правило, отпевали всех средних и крупных чиновников военно-морского ведомства.

Усопшего обрядили в парадный камергерский мундир, поместили в гроб в окружении атласных подушечек с многочисленными орденами, водрузили на роскошный катафалк и загодя перевезли в Никольский собор, оставив гроб открытым в ожидании отпевания.

Церемония была назначена на 4 февраля. Всё должно было начаться в четыре часа пополудни.

Однако 4-го февраля около полудня в Никольский морской собор прибыл вооружённый наряд полиции, коим командовал сам обер-полицмейстер столицы генерал-адъютант Александр Павлович Галахов, то бишь дело было в высшей степени серьёзное, а точнее, даже скандальное.

Это был второй скандал, очень далеко превзошедший первый (разумею шутку Путвинского).

Обер-полицмейстер приказал наисрочнейшим образом очистить собор от посетителей.

Да, такого в Петербурге, кажется, ещё не было. Сейчас поймёте, почему я так говорю.

После того, как публика покинула собор, гроб сняли с катафалка, покойного переодели в обычный фрак, переложили в простой сосновый гроб и перевезли в захудалый храм на Выборгской стороне.

Камергерский же мундир Политковского обер-полицмейстер Галахов изъял и самолично отвёз императору Николай Павловичу и в подробности описал Его Величеству, как прошло всё в Никольском соборе.

Вообще вся сия акция было произведена по прямому указанию Его Величества Николая Павловича.

То, что произошло в тот день в Никольском соборе, это уже был такой грандиозный скандал, который, думаю, привлёк внимание всех без исключения петербуржцев.

Вот теперь-то покойный Политковский стал наконец-то истинной знаменитостью.

Между тем, полицейской операции в Никольском морском соборе непосредственно предшествовали кой-какие разоблачительные открытия, сделанные государем буквально днём раньше и даже прямо утром 4-го февраля.

Да, и ещё император Николай Павлович спешно запретил публикацию в «Русском инвалиде» большого некролога Политковского.

Действительный тайный советник и камергер неожиданно, и без каких-либо официальных объяснений, перешёл в разряд государственных преступников.

Можно было только догадываться, почему покойного в спешке вытащили из камергерского мундира и отменили вдруг отпевание в Никольском соборе.

И предположения пошли буквально волнами, а точнее, косяком, однако столичные власти их никоим образом не комментировали и не регулировали; правда, не пытались как будто и заглушить.

Но в любом случае едва ли не всем в столице российской империи было очевидно, что невзгоды, обрушившиеся вдруг на покойного, явно связаны с канцелярией комитета о раненых и с тем загадочным, что там произошло.

Именно к служебной деятельности Александра Гавриловича Политковского прямо уходило то обстоятельство, что спешно прибыл санкт-петербургский обер-полицмейстер Гаалахов с подручными своими и выбросил покойного из парадного камергерского мундира. А ордена выдернули из подушечек, побросали небрежно в мешок, и увезли. Мешок сей также был Галаховым вручён императору.

То была настоящая полицейская операция, произведённая поспешно и даже стремительно, по высочайшему волеизъявлению.

Что же, собственно, случилось?

Я провёл некоторые разыскания, и, кажется, могу теперь с определённою долей точности ответить на сей весьма каверзный вопрос.

Глава одинадцатая. Кое-что о том, что произошло в два утра — 3-го и 4-го февраля

Утром 3-го февраля к генерал-адъютанту Павлу Николаевичу Ушакову вдруг явились без вызова, что явилось полнейшею неожиданностию, всяким нарушением субординации, заведующий счётным отделением канцелярии комитета о раненых коллежский асессор Тараканов и казначей надворный советник Рыбкин.

Генерал-адъютант Ушаков поначалу решил было, что явившиеся к нему чиновники из канцелярии комитета собираются, как видно, внести кой-какие срочные дополнения и уточнения в редакцию некролога, который должен был появиться в «Русском инвалиде» в день похорон. Однако Ушаков ошибся, и весьма сильно.

Тараканов и Рыбкин пришли сделать наиважнейшее заявление. Они прямо с места в карьер сообщили, что в инвалидном фонде комитета есть в наличии крупная недостача денег.

«Каким же это образом, смею вас спросить?» — крикнул, прорычал даже, Ушаков.

Слова Тараканова и Рыбкина его изумили, потрясли и вообще совершено сбили с панталыку. Отныне он находился в перманентном состоянии гнева, ужаса и растерянности.

Прибывшие объяснили председателю комитета, что виною всему покойный Александр Гаврилович Политковский. Именно он многократно побуждал их к подлогу, их обоих, а также ещё и титулярного советника Путвинского, исполнявшего буквально все поручения директора канцелярии.

«Какова же цена исчезнувших сумм?» — в отчаянии прошептал вконец вышедший из себя и обессиленный председатель комитета о раненых. — «Это хотя бы вы можете мне сообщить?»

От тут же прозвучавшего ответа Ушаков буквально рухнул в кресло. Рухнул и застонал, хоть был человек исключительно мужественный.

«Миллион двести тысяч рублей серебром», — промямлил казначей Рыбкин.

Даже не застонал, а зарычал Ушаков. А потом закрыл лицо руками и буквально зарыдал. Да, престарелый генерал, бывший неустрашимым в сражениях, кажется, зарыдал впервые в своей жизни.

Однако Ушаков довольно-таки быстро опомнился: надо было спешить, пока не началось отпевание в Никольском соборе, и, схватив за руки коллежского асессора Тараканова и казначея Рыбкина, ринулся с ними в канцелярию комитета. Там генерал-адъютант приказал немедля опечатать сундук с кассовыми деньгами, да заодно опечатать и само помещение кассы.

Быстро покончив со всем этим, Ушаков призвал к себе остальных членов комитета и с ними бросился на квартиры подозреваемых для проведения там обысков.

Однако прежде он отправил на гауптвахту всю команду Политковского — Тараканова, Рыбкина и Путвинского, что, кстати, было противозаконно, ибо они ведь были гражданскими лицами. Но Ушаков, как видно, был настолько сильно напуган, что уже не думал, что законно в его действиях, а что противозаконно.

Первый обыск был произведён на квартире казначея Рыбкина, и он вдруг породил в голове старого генерала самые неизъяснимые и несбыточные надежды.

Дело всё в том, что в письменном столе Рыбкина было обнаружено 47 тысяч рублей. Ушаков решил, что после всех произведённых обысков можно будет доложить в кассу комитета все недостающие суммы, и тогда крайне неприятную, порочащую честь комитета о раненых историю можно будет хоть как-нибудь замять.

Но сии мечтания оказались чистейшими фантазиями, и не более того. У Тараканова и Путвинского ничего не было обнаружено (так, например, у Тараканова нашли всего тридцать рублей, и это всё). Стало очевидно, что катастрофа неотвратима. Ушаков был в самом настоящем отчаянии, чего даже и не пробовал скрывать. Вообще ему стало совсем не до соблюдения приличий.

Весь день ушёл на эту безумную беготню. К вечеру Ушаков явился, наконец, в министерство и набросал на имя военного министра князя Василия Андреевича Долгорукова краткий доклад, в коем описал суть происшедшего.

На следующее утро, то бишь 4-го февраля, военный министр доложил государю Николаю Павловичу о событиях предшествующего дня.

Его Величество пришёл в неописуемое бешенство, чего и следовало ожидать.

Ещё бы! Страшное воровство обнаружено не где-нибудь, а аж в военном министерстве. Но это не всё. Преступников разоблачила не тайная полиция, не ревизоры их отыскали. Нет! Они сами принесли повинные головы и смели рассчитывать на снисхождение власти. Но никакого снисхождения тут просто не могло быть. Это царь решил однозначно.

И особливо возмутило Николая Павловича то, что главный виновник умер, и, выходит, ускользнул и от монаршего гнева и от суда.

Сверкнув страшно прекрасными своими очами, государь зарычал, требуя немедля арестовать всех членов комитета о раненых и предать их суду.

Своим же генерал-адъютантам Игнатьеву и Анненкову император велел провести тщательнейшее дознание и буквально в кратчайшие сроки.

И ещё Николай Павлович вызвал обер-полицмейстера столицы генерал-адъютанта Галахова и приказал тут же отменить все траурные мероприятия в Никольском соборе, изъять ордена покойного, лишить его камергерского мундира.

А потом Его Величество спросил у князя Долгорукова:

«Слушай, Василий Андреич, а как же этот негодяй был назначен директором канцелярии комитета о раненых, кто же это пропихнул его на такую должность без малейшей проверки? Что за идиот покровительствовал ему? Столь долгие годы. Его надобно разыскать, примерно наказать».

Долгоруков тут же ответствовал, со всею присущею ему прямотою: «Ваше Величество, увы, не могу не признать, что на протяжении многих лет сей Политковский был креатурою светлейшего князя Чернышёва».

«А! Александр Иванович! «— задумался император —. «Нет, его трогать пока не будем. Это было бы подло. Он ведь так болен теперь, ты ведь знаешь. Даже передвигается с трудом, бедняга. Не дай Господь, получит новый удар. И вообще, зачем же попусту пятнать честь столь достойного человека, не правда ли?!»»

Генералы, включая самого Ушакова, были арестованы по указанию государя в тот же самый день.

Но перво-наперво надо было лишить покойника Политковского камергерского мундира и выбросить его из Никольского собора, что, опять же, повелел государь. И сие было стремительно проделано, к полнейшему удовольствию Николая Павловича и к горю балеринок, скорбевших неутешно о своём герое и благодетеле.

Вот и всё, что я могу сказать теперь о страшном утре 3-го и рубежном утре 4-го февраля 1853-го года.

Кажется, теперь бурные события, происшедшие в Никольском морском соборе и буквально потрясшие столицу империи, в общем своём виде полностию объяснены. Во всяком случае, я очень надеюсь на это.

История, как в храме покойного тайного советника спешно переодевали из камергерского мундира в простой фрак, уже более или менее понятна теперь.

Но тогда ещё петербуржцы не понимали, что же такого, собственно, натворил Политковский, и потому захват собора полицейским отрядом во главе с обер-полицмейстером воспринимался как нечто фантасмагорическое. Однако скоро всё всем стало ясно.

И всё ж таки окружение Никольского собора отрядом полицейских, спешное изгнание из него прихожан, спешное переодевание покойника, снятие тела с катафалка и вывоз его в другой храм — это было и остаётся операцией чрезвычайно странной, с трудом укладывающейся в голове. Но государь, как видно, видел в подобных действиях осуществление справедливости, хоть и запоздалое. Бог ему судья!

Глава двенадцатая. От публикатора: царь и его любимчик

4-го февраля 1853-го года, отдав все спешные приказания по делу Политковского, государь Николай Павлович решил написать светлейшему князю Александру Ивановичу Чернышёву и поставить его хотя бы в известность о принятых им мерах.

Как верно заметил господин Жульковский, император решил не привлекать Чернышёва к военно-уголовному процессу, но не сообщить своему любимцу, что такой процесс затевается, он не мог.

При этом император тактичнейше даже и не намекнул, что считает светлейшего князя хотя бы в малейшей мере ответственным за случившееся.

Чудом переписка по этому поводу сохранилась, и мне удалось её обнаружить в одном частном лондонском собрании.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Генваря 4-о дня 1953-го года.

В Аничковом дворце.

Любезный и досточтимый Александр Иванович!

Успел ли, дорогой друг мой, обратить внимание среди неотрывных горестей своих, что преставился тайный советник Политковский, директор канцелярии комитета о раненых?

И ведомо ли тебе, что обнаружены совершенного гигантские растраты в канцелярии комитета, которую возглавлял долгие годы Политковский?

Меня настоящая история огорчает просто до боли сердечной. Признаюсь чистосердечно: я просто в ужасе.

Тебе же желаю здравствовать и быть бодрым.

Николай.

Генваря 4-го дня.

Малая Морская, 10.

Государь!

Здоровье моё в настоящее время оставляет желать много лучшего, увы, но тем не менее я слышал о кончине тайного советника Политковского, кое-что дошло до меня и об начатом следствии по делам подведомственной ему канцелярии.

Обнаруженные безобразия, действительно, ужасны.

Но, признаюсь, дело ведь даже и не в Политковском, который вдруг оказался негодяем и вообще неблагодарной личностью, столь гнусно ответившей на щедроты, которые я рассыпал пред ней многократно.

Государь! Смиритесь с неизбежным. Где у нас в военном министерстве чиновник, распоряжающийся казёнными суммами, там и растраты, и чем выше чиновник, тем выше и растраты.

Увы, это так.

Сию необычайно горькую истину необходимо признать, и чем ранее, тем будет лучше.

Надеюсь, мой государь не рассердится на меня за прямоту.

Остаюсь неизменно преданным слугою

Вашего Императорского Величества.

Александр Чернышёв,

светлейший князь.

Генваря 6-го дня.

В Аничковом дворце.

Любезный Александр Иванович!

Страшные вещи ты мне написал. Спасибо тебе за правду, милый друг. Я бесконечно ценил и ценю твою искренность и преданность мне лично — не сомневайся в этом.

А знаешь, мой венценосный братец Александр вот что любил повторять мне: «Они украли бы все зубы из моего рта, если бы могли сделать это, не разбудив меня во время сна, и украли бы все мои линейные корабли, если бы нашли место, куда их спрятать».

Выздоравливай, дорогой друг. Верю, что ты ещё послужишь мне и великому нашему отечеству.

Николай

Что скажешь на всё это? Разумею, конечно же, вышеприведённую переписку императора Николая Первого со светлейшим князем Чернышёвым.

Человек, который на протяжении двадцати лет не видел, что его ближайший подчинённый грабит Россию и не может удержать в порядке военное министерство, никак не может считаться мудрым государственным мужем и должен быть неминуемо призван к ответу.

Если же этого не происходит, то тем самым совершается не что иное, как уголовное или политическое даже, а точне, государственное преступление.

В данном случае такое преступление совершил сам император, который себя самого почитал образцом строгости и справедливости, был придирчив, въедлив до мелочей, а вот не заметил, что вытворяет его ближайший сподвижник.

Ефим Курганов,

Доктор философии.

24-го марта 2012-го года.

г. Париж.

Глава тринадцатая. Надежды рушатся и вновь возникают

Отдав 4-го февраля приказ об аресте всех без исключения членов комитета о раненых, император Николай Павлович находился в чрезвычайно воодушевлённом настроении. Да, негодяй Политковский таки ускользнул, что совершенно возмутительно, но он всё же не унёс в могилу тайны своей аферы.

«Генералы всё расскажут» — в запале молвил государь. — «Я выдавлю из них правду, выдавлю по капле».

Но члены комитета не только не участвовали в махинациях Политковского, они даже о них не имели не малейшего представления, И сие обстоятельство явилось для Его Величества причиной сильнейшего разочарования. Это произошло в тот же день.

После ужина Его Величество призвал к себе военного министра Василия Андреевича Долгорукова и генерал-фельдмаршала Паскевича. Последний был назначен императором руководить военно-судной комиссией, а военный министр принимал самоличное участие во всех без исключения допросах.

То, что эти двое поведали императору, повергло его в истинное отчаяние.

«Как ничего не знают? Какое право имеют они ничего не знать? Они же члены комитета? Чем же они там занимались, шельмецы?» — обескураженно и вместе необычайно зло говорил император, смутно надеясь, что Долгоруков и Паскевич откажутся от своих слов или хотя бы смягчат несколько их общий смысл. Но те стояли на своём.

«Но как же узнать, что именно происходило в комитете?» — крайне раздражённо осведомился государь.

«Ваше Величество, картина рано или поздно прояснится, всё узнаем, заверяю, но только в этом деле члены комитета о раненых нам не помогут ровно ничем, это уж точно» — заметил военный министр.

«И что же, их зря арестовали? Господа, вы так полагаете? Но кого же тогда было арестовывать?» — государь вопрошал гневно, капризно, с вызовом.

Долгоруков и Паскевич молчали, потупив очи долу.

«Ладно с вами всё ясно. Но я в вашем одобрении вовсе и не нуждаюсь. И их будут судить. Всенепременно. Ежели они не знали ничего, то тем более виноваты. Должны были знать, коли назначили их членами комитета».

Сказав это, император примолк, задумался, а потом уже заметил более примирительно:

«Тогда вот что разъясните мне, голубчики. Этот мерзавец Политковский был сделан директором комитета о раненых ещё в 35-году. Сейчас на дворе 53-й год. Прошло почти что двадцать. Как же он продержался столько лет, получал неуклонно награды, к коим представляло его начальство. Как он мог столько времени обманывать? Как же он удержался? Очень хотелось бы разобраться».

Князь Долгоруков приосанился, расхрабрился, и ответил следующее:

«Ваше Величество. Мне не хотелось бы называть имён и указывать на виноватых. Но у тайного советника Политковского все эти годы был высокий покровитель — сие есть самый непреложный факт».

«Кто?» — прорычал император.

Как бы извиняясь и не очень решительно, Долгоруков молвил: «Ваше Величество, но Вы же и так осведомлены об этом. Светлейший князь Чернышёв все эти двадцать лет благодетельствовал Политковскому, чего и не скрывал никогда. Тайный советник Политковской неизменно находился под прямою защитою военного министра».

Тут император громко захохотал, громко и нервно:

«Ишь, чего захотели, старые ревнивцы. Нет! Чернышёва я вам не отдам, Так и знайте: ни при каких условиях я Чернышёва не трону. Когда в 25-году эти выблядки вышли на Сенатскую площадь, именно Чернышёв привёл армию к присяге, Чернышёв, а не вы. И не надейтесь: не трону я его. Что бы ни случилось… Ладно, поведайте мне вот о чём. Почему за все эти двадцать лет в комитет не смог проникнуть ни один чиновник из госконтроля? Как это могло случиться?»

Князь Долгоруков побледнел и прошептал: «Ваше Величество, не серчайте, но ведь это светлейший князь, как военный министр, не допускал и на порог своего министерства людей из контроля. Он употреблял для проверок своих же военных аудиторов… Простите меня, Ваше Императорское Величество…».

Государь Николай Павлович в бешенстве поднялся и выскочил из кабинета.

Долгоруков и Паскевич сидели растерянные, приниженные и напуганные.

Император ворвался назад через несколько минут и был совсем уже взбешённым. Он стал топать ногами и кричать, что ненавидит, когда одни его приближенные интригуют против других приближенных.

Долгоруков и Паскевич молчали — как в рот воды набрали. Они даже и не пробовали оправдываться.

А вот Чернышёву не было ничего. Интересно, не правда ли? Хотя и грустно.

Да, когда государь вдоволь накричался, Иван Фёдорович Паскевич вдруг попросил слова.

Николай Павлович изумлённо взглянул на своего генерал-фельдмаршала, потом озадаченно крякнул и кивнул в знак согласия, но с гневно-иронической ухмылкой, в которой явно прочитывалась фраза: «Ну, давай расскажи, расскажи, я и так знаю, что соврёшь».

Паскевич вначале повторил слова князя Долгорукова, что от арестованных членов комитета толку никакого нет, ибо они не имеют ни малейшего представления о деле Политковского и о том, что на самом деле вытворял директор канцелярии.

Император сердито насупил брови, в глазах его появились злые огоньки бешенства. Однако Паскевич продолжал говорить, как будто ничего не замечая опасного в царском взоре, и продолжал достаточно радужно и в высшей степени бодро; и ион ужасно торопился, комкал слова, надо было успеть сообщить главное, пока Николай Павлович не оборвал его.

— Но, Ваше Величество, всё тайное рано или поздно становится явным. И для нас истинное спасение — это команда Политковского, а точнее, его шайка: титулярный советник Путвинский, коллежский асессор Тараканов и казначей надворный советник Рыбкин. От них-то и можно узнать, государь, всю правду об интересующем Ваше Величество деле, какой бы горькой сия правда ни была».

— Ладно, голубчики мои, решим так: — буркнул император, явно расслабляясь и светлея, — составьте по их показаниям для меня рапорт. Сделайте выборку — всё самое важное и наиболее достоверное. И представьте мне ровнёхонько чрез два дня. Надеюсь, поспеете?»

Долгоруков и Паскевич, одномоментно, как китайские болванчики, радостно закивали головами. В их глазах сияла самая неприкрытая радость: на сей раз гроза миновала; тяжёлая, долгая, мучительная, с частыми громовыми раскатами императорская гроза…

Хоть на какое-то время можно прийти в себя и вздохнуть более или менее свободно. Но именно на какое-то время. Чтобы они ни делали, приход ужасающей императорской грозы был совершенно неизбежен, и в самое ближайшее время.

Это была именно краткая передышка, и не более, чем надобно срочно воспользоваться. И Паскевич, и Долгоруков отлично это сознавали.

Глава четырнадцатая. Тайиа раскрыта

(первая часть)

Рапорт-таки был составлен и представлен пред высочайшие очи. Произошло это 6-го февраля 1853-года.

Это даже не рапорт был, а весьма объёмистый меморандум, вскрывавший всю подноготную аферистической деятельности тайного советника и камергера Александра Гавриловича Политковского. Попробую в сжатом виде пересказать основные положения сего труда, в некотором роде даже научного.

Итак, история одной великой авантюры, история о том, как можно ограбить бюджет военного министерства.

Да, копия рапорта была для меня сделана писцом архива военного министерства; он взял с меня за сей бесценный документ всего пятьдесят рублей (правда, серебром, а не ассигнациями).

Политковский появился впервые в канцелярии комитета о раненых в должности начальника отделения. Оклад весьма незначительный, место весьма скромное. Да и самый комитет о раненых в большой и разветвлённой системе военного министерства особо тогда не выделялся. Это именно Александр Гаврилович в полной мере оценил роль сего комитета как истинно золотого дна.

В общем, мелкий чиновник, но исключительно деятельный и прекрасный канцелярский работник, судя по всему. Вскорости его вполне оценил сам военный министр, уже известный нам Александр Иванович Чернышёв.

Как видно, уже с самого начала Политковский заимел тёмные помыслы, появившись только в комитете о раненых, но осуществить ничего не мог — в одиночку тут мало чего добьёшься. Необходима команда, нужны сообщники. Формировать же команду он смог начать, лишь став директором канцелярии.

Ежели бы подобранные им люди отказались содействовать в осуществлении его гнусной аферы, у Политковского ничего бы не вышло, и бюджет комитета о раненых так и остался бы нерасхищенным. Но они поддались, и грандиозная афера закрутилась.

Команда Александром Гавриловичем была сколочена совсем небольшая, но действовала она необычайно слаженно и эффективно. Самый механизм аферы работал преотлично.

Имена сих личностей мы уже знаем: Путвинский, Тараканов, Рыбкин. Самый прохиндей из них был как раз Путвинский. Он был сделан помощником директора канцелярии и непосредственно содействовал Политковскому во всех преступных замыслах.

А Тараканов и Рыбкин именно поддались уговорам, были соблазнены, но всё ж таки поддались, и исполняли его преступные указания почти два десятка лет (!).

Коллежский асессор Тараканов был начальник счётного отделения — начислял суммы, а казначей надворный советник Рыбкин выдавал, и это как раз от него директор канцелярии получал украденные у инвалидов и раненых пособия.

В общем, без Тараканова и Рыбкина преступные замыслы Политковского неминуемы бы рухнули, оказались бы совершенно невозможными.

Они же впоследствии, а именно во время следствия, пытались сделать виновными исключительно Политковского и Путвинского и особливо Политковского, ибо он был покойник.

Впрочем, генерал-фельдмаршал Паскевич, как председатель военно-ссудной комиссии им в этом, Тараканову и Рыбкину, очень мало поверил. Не поверил им и император.

А начиналась грандиозная афера Александра Гавриловича очень скромно, крайне осторожно и чрезвычайно сложно, слишком уж хитроумно и трудоёмко. Это потом Политковский пришёл к гениальной простоте.

Вот что я имею в виду под сложностью, хитроумностью и трудоёмкостью его первой аферы на посту директора канцелярии комитета о раненых.

Тогда негласный лозунг Политковского был таков: «завышение расходной части».

В чём же заключался этот тайный лозунг, это исповедание веры начинающего мошенника?

Да, тогда титулярного советника Путвинского ещё не было в канцелярии. Товарищем директора был другой чиновник, формалист и честняга. Положиться на него Александр Гаврилович никоим образом не мог, и должен был всячески сторониться его. Опорой Политковского были тогда лишь Тараканов и Рыбкин.

В общем, тогда не было квартета, а было трио.

Так вот, в эпоху трио сложилось так, что в канцелярии комитета о раненых главенствовал принцип двойной бухгалтерии. Что сие означало? А означало то, что в финансовых документах, предназначенных для внутреннего оборота в военном министерстве, указывались одни нормы пенсионных окладов и инвалидных пособий, и это были завышенные нормы, слегка, но завышенные. А на местах инвалиды и отставники получали чуть меньшие пенсии и пособия, то, что и должны были получать.

Полученный в результате излишек доставался директору канцелярии.

Но, конечно, очень уж завышать оклады было опасно, это могло вызвать подозрения, поэтому барыш был не особенно велик, но он был. Усилия же при этом предпринимались совершенно гигантские, исписывались горы бумаг. Буквально.

Производилась фактически двойная работа. И надо было быть чрезвычайно внимательным, дабы в этой двойной бухгалтерии не запутаться. Тараканов и Рыбкин просто валились с ног.

Расписки же в получении денег фальсифицировались, либо попросту изымались из дела. Так что любая проверка пришла бы к убеждению, что отставник или инвалид получил на руки именно то, что ему причитается.

Все бы ничего, да слишком сложно, слишком трудоёмко, да и деньжат хотелось побольше заграбастывать. Тем более что эти операции производились ведь не с генеральскими пенсиями (это было чревато последствиями, ибо подлог легко мог быть обнаружен), а с пенсиями солдат и унтер-офицеров, а они были не такими уж и большими.

В общем, навар оставлял желать много лучшего. И когда в канцелярии комитета появился титулярный советник Путвинский, в аферистической деятельности Политковского произошёл самый настоящий переворот.

Им было бесповоротно решено перестать осторожничать (настоящие барыши ведь только там, где риск) и полностию отказаться от принципа двойной бухгалтерии, слишком сложного и не слишком продуктивного при этом, ибо даже сто тысяч рублей подобными приписками заработать просто немыслимо.

Требовалось что-то совершенно иное. И негласный лозунг «превышение расходной части» был раз и навсегда отправлен Александром Гавриловичем в самую несомненную отставку, а точнее говоря, был отброшен за полной ненадобностью.

Политковский со своей командой, усиленной прохиндеем Путвинским, двинулся к по-настоящему большим деньгам, к очень большим деньгам, к миллиону серебром.

Итак, на сцене военного министерства, выражаясь фигурально, появился квартет, истинно воровской квартет, с лихвою заменивший собою стыдливое трио грабителей в масках. И квартет заиграл; более того, он играл, не переставая, пока не рухнула сцена и не погребла его в обломках.

Когда император Николай Павлович ознакомился с первой частью рапорта Паскевича-Долгорукова, поданного, как и было высочайше приказано, 6-го февраля 1853-го года, то Его Величество стал рвать и метать в прямом смысле этих слов.

Император рычал даже как-то не совсем по-человечески как будто, так велико было на сей раз его бешенство (всё ж таки сын Павла Петровича), разбил об стену хрустальный графин и стакан, до крови укусил собственный палец, дёргал себя за изрядно поредевшие волосы, и всё никак не мог успокоиться.

Наконец в изнеможении плюхнулся в вольтеровское кресло, и, неизвестно к кому обращаясь, с нескрываемой горечью произнёс следующее:

«О! Как ужасно, что этот мерзавец, этот отвратительный выблядок помер! Я бы самолично казнил его, пойдя по следам Великого Петра! А прежде допросил бы как следует, вытряс бы из него напоследок гнилую душонку! Как следует вытряс!»

И прошептал, уже чуть ли не рыдая: «О! ужас. О! позор. Воры целыми десятилетиями гнездились и где!.. — в военном министерстве империи. Немыслимо!!!».

Потом Николай Павлович всё ж таки успокоился малость, сел к бюро и незамедлительно принялся за изучение второй части рапорта Паскевича-Долгорукого.

Его Величество ждали теперь гораздо большие разочарования. Государь Николай Павлович и представить себе, видимо, не мог, что воровская сага, с коей он знакомился, находится лишь в самом начале развёртывания.

Да, главные сюрпризы были впереди. И значит, впереди был целый каскад царских истерик.

Глава пятнадцатая. Тайна раскрыта

(вторая часть)

Как только в канцелярии комитета о раненых появился титулярный советник Путвинский, Политковский довольно быстро близко сошёлся с ним, оценив в новом помощнике толкового опытного канцеляриста и необычайно сметливого пронырливого человека.

Путвинский довольно быстро обнаружил, что в канцелярии безраздельно царит двойная бухгалтерия и в приватной беседе с Александром Гавриловичем резко осудил её, но отнюдь не из моральных соображений. Он прямо заявил, что сия система слишком трусливая и малоприбыльная, и что надобно её отбросить.

Политковский поначалу держался, но в итоге аргументы, выдвинутые Путвинским, его окончательно сразили.

Титулярный советник убедил-таки директора канцелярии, что страшиться тому совершенно нечего, ибо можно абсолютно безнаказанно забирать из кассы деньги, которые выдавались под любой официально оформленный документ.

«Судите сами, любезный Александр Гаврилович» — горячо доказывал Путвинский — «все официальные бумаги (как то: свидетельства о лечении раненых, расчёты по увольнению, пенсионные документы, все необходимые справки, отношения, выписки) сосредоточены в ваших руках. И они совершив круг свой по различным канцеляриям министерства возвращаются к вам же. И потом вы же оформляете документы, сами их проверяете и сами себе вручаете на хранение. Чего же страшиться тогда? Разве что себя самого».

Ну как же было не сдаться после такой логически выстроенной атаки.

И ещё Путвинский говорил:

«Александр Гаврилович. А какая сумма выплачивается генералу, уходящему в полугодовой отпуск? Не запамятовали ли? Верно. Две с половиной тысячи рублей. Не великие деньги, на них не пошикуешь. Но ведь отпускное или пенсионное пособие унтер-офицера и рядового представляет собой гораздо меньшую сумму. Сущий мизер. Так стоит ли игра свеч? Как бы хитро ни была устроена ваша метода, риск всё равно есть. Так имеет ли смысл рисковать из-за грошей? А?»

Ну как было не сдаться после этого? И Политковский сдался. С двойной бухгалтерией было покончено, и навсегда.

Что же предложил Мефистофель Путвинский, сей чистый дьявол-искуситель?

О, титулярный советник оказался не только дьяволом-искусителем, он ещё и превзошёл в выдумке великого нашего словотворца Гоголя, создателя образа бессмертного Павла Ивановича Чичикова!

Вот до чего додумался Путвинский, сей истинный маг аферы. Он предложил директору канцелярии комитета о раненых фабриковать липовые пенсионные дела и всю выручку забирать и делить между членами квартета.

Не получать барышок сверху, лёгкую прибавку ко вполне реальной пенсии, а наложить лапу на полную пенсию. Лихо, и даже более чем лихо!

Вначале Политковский опешил, но довольно быстро признал новую методу верхом совершенства, тем более что основные манипуляции должен был проделывать сам Путвинский. Задача же Политковского сводилась к визированию официальных бумаг у председателя комитета генерал-адъютанта Ушакова, который весьма благоволил к директору своей канцелярии.

И работа началась, и денежки потекли бурною рекою.

Вообще в некотором роде наш Питвинский был подлинным писателем, литератором до мозга костей. Присущая ему фантазия была по-настоящему творческой.

Каждый день он просматривал роспись военного министерства со списками рядовых, унтер-офицеров и офицеров, даже и пытался выудить что-нибудь подходящее. Чрезвычайно привлекали Путвинского события на Кавказе, ибо там постоянно кого-нибудь убивали, а главное, подстреливали.

Но его не интересовали реальные раненые. Он выбирал из списка соединений какого-нидь Пахомова или Сидорова, который, скажем, служил на Кавказе и, значит, потенциально вполне мог быть ранен, и писал от его имени официальное обращение, своей фантазией превращая того в инвалида.

Обращение мнимо-больного Путвинский клал себе на рабочий стол. На него как-то надо было официально реагировать. И он реагировал. Составлялась кипа документов, из коих было видно, что человек получил увечье, лечился, увольнялся из армии с выходным пособием и отправлялся к месту жительства своего, в какой-нибудь забытый Богом Елец.

После этого вступал в игру уже и Политковский. Канцелярия комитета о раненых вступала в переписку с другими службами военного министерства по поводу судьбы инвалида Пахомова или Сидорова. Все необходимые денежные исчисления производились совершенно официально.

И все денежки прямиком попадали к Политковскому, а он уже распределял меж остальными членами квартета.

Не подступишься. До истины не докопаешься. Никто же не отправится в Елец выяснять, как там живёт-поживает инвалид Пахомов? А он вовсе и не в Ельце, он в действующей армии по-прежнему, и здоров-здоровёхонек. Но никому сие не ведомо.

Все дело-то в том, что сведения, будто Пахомов уволился по инвалидности из армии и живёт-поживает в Ельце, получая пенсию, из стен комитета так и не выходили.

Вот как всё кражство было придумано.

Да, в общем, Путвинский сочинил свои «Мёртвые души». И неплохо получилось.

Надо было только опасаться аудиторов. И тут уже дело Политковского было не подпускать их и близко к канцелярии комитета о раненых. Это Александру Гавриловичу с легкостию удавалось, ведь он находился под защитою военного министра князя Александра Ивановича Чернышёва. И все в министерстве знали, что Политковского и его канцелярию трогать нежелательно.

Так всё и было аж до Рождества 1852-го года, до того грустного момента, когда светлейшего князя Чернышёва хватил удар и он отправился в отставку. Тут-то безукоризненно (можно сказать, математически) разработанная воровская метода и рухнула оглушительно и окончательно.

И лопнули «Мёртвые души» ушлого канцеляриста Путвинского. А казённые денежки, которые прикарманивались квартетом расхитителей в течение двадцати лет, исчезли, как будто их и не было никогда.

Это загадка, которая, однако, вполне разгадывается и достаточно быстро.

Основную сумму, видимо, прибрал сам Политковский, однако на его счета никаких экстраординарных сумм не оказалось. Скорее всего, он не припрятал, а спустил все денежки. На что? На роскошные великолепные вечера, которые устраивал еженедельно, и на многочисленных любовниц, коих менял регулярно, ну и на карты.

Александр Гаврилович был чрезвычайно страстный игрок, и про него говорили, что в картах он был невероятно счастлив. Рассказывали, будто частенько он вставал из-за ломберного стола с выигрышем в 50–40 тысяч золотом. Да тут целая телега нужно, чтобы прихватить с собою все эти сокровища.

Совсем не исключено, что история о баснословных выигрышах Политковского есть плод его собственной выдумки. Нет, он совсем не любил хвастаться. Тут был точнейший расчёт.

Оклад директора канцелярии комитета о раненых был весьма и весьма скромен. А жил он очень даже на широкую ногу.

Дабы объяснить, дабы запудрить, задурить петербуржцам головы, Александр Гаврилович и придумывал истории о своём совершенно особенном исключительном карточном счастье. И им, этим историям, зачастую верили. Как верят обычно чужому нежданному счастью, верят в само существование на свете счастливчиков, которым может что-то вдруг привалить от капризной фортуны.

А на самом-то деле был Политковский, думаю, так себе игрок, скорее даже неудачливый, чем удачливый. Но карты он обожал, — это правда —, так же, как и женщин, среди коих, кстати, более всего предпочитал балеринок, или же, в крайнем случае, певичек, как правило, из итальянской оперы. А главное, был преловкий и пренаглый вор. В противном случае не было бы у него ни роскошных карточных вечеров, ни балеринок, ни всяческих иных удовольствий, до коих был он великий охотник.

Так что исчезновение выкраденных из бюджета гигантских сумм более или менее объяснимо, мне кажется.

В общем, дело было отнюдь не в ласковости фортуны, а в том, что герой наш на протяжении многих лет беззастенчиво крал.

Когда государь закончил ознакомление с рапортом Долгорукова-Паскевича, он уже не рвал и не метал. Совсем наоборот. Скорее император был очень сильно растерян, чего, кажется, с ним сроду не бывало. Растерян и подавлен. Тут уже было не до ярости, на которую частенько он был горазд.

Николай Павлович сидел недвижно, сильно сгорбившись. Даже как-то обмяк, что ли. Вся его атлетическая фигура стала походить в тот момент на надувную игрушку, из которой выпускают воздух.

Большие выпуклые стеклянистые синие глаза подёрнулись вдруг какой-то непонятной мутью. Губы, складываясь в гримаску отвращения, что-то невнятное вышёптывали, невнятное и явно малорадостное.

Но император достаточно быстро справился с овладевшим им небывалым отчаянием, и решительно вскочил, обретя прежнюю уверенность и даже самоуверенность, всем видом показывая, что сейчас будет действовать, ну просто незамедлительно действовать, и весьма решительным образом.

Мускулы в громадном императорском теле налились. Взгляд обрёл всегдашнюю безапелляционность и жёсткость, полнейшее отсутствие сомнений. Даже обозначившаяся лысина обрела прежний блеск, напоминая носок начищенного сапога.

Да, имело место ужасающее воровство, да, оно было регулярным, да главный виновник всего происшедшего исчез. Всё так. Но нельзя сидеть сложа руки, нельзя опускаться.

Ещё остались преступники, остальные члены квартета расхитителей, и они должны быть наказаны в назидание потомству. А генералов-ротозеев, членов комитета, этих престарелых идиотов, просто гнать в шею. И пусть, раз не сумели доглядеть, как их подопечные воруют, сами представят денежки в казну, свои кровные. Всё до единого рублика. Где хотят, но пусть сыщут миллион. Следующий раз будут повнимательней. Нет! Следующего раза для этих болванов не будет.

Так примерно полагал государь в обычном своём бодром тоне. Он опять чётко знал, что необходимо делать, дабы восстановить порядок.

Но как бы государь ни считал, как бы ни бодрился (его мозг имел счастливое, но довольно глупое и опасное обыкновение спорить с реальностью и отбрасывать напрочь неприятные сообщения), афера Политковского нанесла по его внутреннему самоощущению весьма основательный, болезненный удар.

Ещё бы! Это, видимо, был первый такой по мощности и по полной осязаемости сигнал, прямо указывавший на то, что в некоторой части чиновничество нашей великой империи буквально погрязло в воровстве.

И это такой силы и близости сигнал, что его просто невозможно игнорировать. Надо помнить, что император Николай Павлович если за что и радел в первую очередь, так это за военное министерство. Так что нанесённый императору делом Политковского удар был особенно болезненным.

В общем, рапорт Долгорукова-Паскевича, личностей совершенно верноподданных, и даже рабски преданных государю, оказался вдруг, так уж получилось, самым настоящим боевым снарядом, и снарядом вполне разорвавшимся. Во всяком случае, для императора Николая Павловича, для коего как раз рапорт и предназначался, это было именно так.

Правда, оправившись от удара, государь стал вскорости делать вид, что ничего, собственно, и не произошло — так, мелочь, глупости, что-то не слишком значимое.

Однако тут грохнула целая артиллерийская канонада — позорная Крымская война, открывшая в военном министерстве много чего совершенно удручающего.

Интересно, говорят (слышал об этом от нашего министерского архивариуса), что рапорт сей потом куда-то исчез, затерялся среди императорских бумаг. Я обнаружил черновик в архиве генерал-фельдмаршала Паскевича — мне продал копию один из его наследников.

Полагаю, что царь уничтожил оригинал — с глаз долой, чтобы и не вспоминать об нём вовсе, как будто его и не было никогда. Слава Господу, что сохранился хотя бы черновик, хоть это и не окончательная редакция, видимо. Спасибо Паскевичу, что взял, да и не побоялся.

Глава шестнадцатая. Государь за работой

1

7-го февраля император Николай Павлович пригласил к себе на аудиенцию генерал-фельдмаршала Паскевича, вызванного из Варшавы, где он в ту пору был наместником, вершить дела военно-судной комиссии по делу о членах (бывших) комитета о раненых.

Его Величество без обиняков приступил к делу:

«Иван Фёдорович, ты, как видно полагаешь, я буду спрашивать о новостях происходящего ныне дознания? Ан нет. Ошибся, коли так думаешь, а ты ведь думать и не привык — ты привык дело делать, приказы исполнять. Так вот: об этих старых идиотах, которых я нынче погнал из комитета, говорить вовсе не будем. Да и что о них говорить, коли они ведать не ведали, что у них под боком творится? В шею их гнать — вот и всё…».

Паскевич выжидательно молчал, на лице же его не отражалось буквально ничего, только бравые седые усы шевелились. Государь продолжал:

«Меня интересуют гадкие личности изменников-воров, тех, кто под прикрытием этих престарелых болванов возмутительные дела творил. Да, имею в виду канцеляристов при комитете. Я знаю, что всех допросили (рапорт читал), и ты знаешь — тебе совершенно доверяю, но мне охота самолично в их мерзкие рожи поглядеть. Понимаешь меня?»

Паскевич, хитрый хохол, опять же молчал — в выцветших голубых глазах его не отражалось ровно ничего, но голова слегка дёрнулась, как бы в знак согласия, что ли, что можно было понять при очень большом желании.

Государь вдруг улыбнулся, даже хохотнул: «Да, я знаю, что мнение иметь — этот не по твоей части, да мне и не надобно твоего мнения, отнюдь. В общем, завтра утречком свези ко мне, сюда. Я самолично этих подлецов допрошу».

Вдруг в лукаво бессмысленном взгляде генерал-фельдмаршала появилось что-то смутно напоминавшее вопрос. Во всяком случае, так, видно, решил государь, ибо он молвил следующее:

«Когда, спрашиваешь?»

А Паскевич, между тем, не произносил ни слова. Ни единого звука.

Николай Павлович продолжил решительно и чётко, и это уже было понятно генерал-фельдмаршалу:

«Ровно к восьми утра, и ни минутой позже. Всю троицу, отвратительную, богомерзкую. И ты сам их сопровождаешь. Будешь, так сказать, за тюремного смотрителя, хе-хе».

При этом на лице Паскевича появилось какое-то подобие улыбки, впрочем, весьма подобострастной.

Такая вот состоялась аудиенция.

2

Ранним утром следующего дня к заднему крыльцу Аничкова дворца подъехала громадная тюремная карета, напоминавшая гигантский гроб, Из неё выскочил Паскевич, за ним появились трое арестантов, замыкали же шествие три польских улана.

Государь встречал их всех на пороге своего кабинета. Самолично завёл внутрь первого из троицы арестованных (им оказался кассир Рыбкин), а все остальные, включая и самого генерал-фельдмаршала), остались ждать за дверью.

Первые пять минут прошли в томительном молчании. Государь изучал, а точнее поедал глазами Рыбкина. Можно сказать, что не поедал глазами, а чисто испепелял своим огненным взором.

И вот, когда Рыбкин, фигурально выражаясь, превратился в жалкую горстку пепла, Николай Павлович и заговорил:

«Ну, что скажешь, бывший надворный советник Рыбкин?»

Тот вжался в стену и молчал.

«Сладко тебе жилось, поди? В золоте купался?»

Рыбкин решился открыть рот и жалко промямлил:

«Ваше Величество я ведь не по своей воле-то… заставили меня…».

Государь зычно и как-то очень уж демонически захохотал и молвил потом:

«Рыбкин… Рыбкин… А присягу ты государю своему, то бишь мне, давал? Давал, али нет, я спрашиваю?»

Рыбкин совсем уже вжался в стену и жалко пролепетал, весь содрогаясь от ужаса:

«Давал».

И тут Николай Павлович просто зарычал:

«Так ты не токо изменил присяге, ты изменял ей многократнейше. Изменял, почитай, целых два десятилетия? Да за это и повесить мало!»

Казалось, кассир Рыбкин вот-вот грохнется без чувств, но он продолжал жалко, но упорно лепетать:

«Да, государь, я же не по своей воле…».

Николая Павловича это лепетание вдруг стало страшно раздражать. Он близко приблизился к Рыбкину и крикнул ему прямо в лицо:

«Кто же это тебя заставил?»

Рыбкин, находившийся уже на грани полного обморока, прошептал:

«Ваше Императорское Величество, да начальник мой и заставил…».

«Начальник…» — государь уже совершенно был вне себя, в состоянии наиполнейшего бешенства, ну вылитый Павел Петрович, только не курносый:

«Да у тебя же только есть начальник, мразь ты этакая, это я, я, твой император… Понимаешь ли ты это, подлец… Ежели ты кого и обязан слушаться, так меня. Гадина, это мне ты давал присягу, а не директору канцелярии. Мне давал, мне и обязан всегда повиноваться. Мои интересы блюсти. Согласен? Заботиться об моих раненых и инвалидах, жертвующих жизнию для защиты моей империи. Согласен, гнида?!»

Но Рыбкин ничего не ответил государю: он-таки хлопнулся в обморок.

Увидев это, Николай Павлович тут же сел за письменный стол и углубился в чтение каких-то бумаг. На распростёршегося на полу Рыбкина он и не глядел.

«Очнётся — продолжим, а не очнётся — туда ему и дорога», — сказал государь вслух.

Прошло минут с пятнадцать. Рыбкин открыл один глаз, а потом и второй. Допрос был продолжен.

Как видно, бывший надворный советник привык к звериному императорскому рыку и стал говорить как-то более связно, хоть и по-прежнему обмирал от дикого нечеловеческого страха.

Государь же за те пятнадцать минут отдохнул, отдышался, и был по-прежнему свеж. Более того, он, как видно, решил, дабы хоть что-то вызнать у кассира Политковского, не обвинять его только, а задавать в первую очередь реальные вопросы.

Во всяком случае, по окончании перерывчика Его Величество более или менее спокойно сказал:

«Слушай Рыбкин, а разъясни-ка ты мне, как же это всё у вас так шито-крыто выходило? Что-то я в толк не возьму никак. Ну, один раз украли — сошло. Но красть двадцать лет и совершенно безнаказанно… Никак в толк не возьму. Вы ведь в общей сложности наворовали более миллиона рублей серебром».

«Да. Один миллион двести тысяч рублей. Такова точная сумма».

«Как же это удалось? Научи» — государь даже улыбнулся, якобы шутя.

Рыбкин ответствовал так:

«Ваше Императорское Величество, Вам, вероятно, ведомо, что я был кассиром комитета о раненых, то бишь выдавал деньги. Мне представляли официальные документы, в соответствии с коими я и действовал. Так вот, заверяю клятвенно. Все документы были подлинные. Подписи настоящие. Без малейшей подделки. Что же я мог сделать? Я и выдавал.

«Чьи подписи?»

«Ваше Величество! Обычно значились подписи или председателя комитета генерал-адъютанта Ушакова или же самого министра Чернышёва. У меня, конечно, были разного рода подозрения, не скрою. Но это не моего ума дело, что сумм слишком много получалось, то бишь пенсионных дел. А подписи самые настоящие. Что же было поделать? Кому я мог жаловаться? Министру Чернышёву что ли? До Вашего Императорского Величества меня никто бы не допустил».

«Вон!» — зарычал император, войдя в последний фазис совершенно исключительной ярости.

Рыбкин, совершенно счастливый, что страшный допрос закончился, обессиленный, но необычайно счастливый, выполз из царского кабинета, безумно довольный, что наконец-то опять попадёт в тюрьму, которая для него, по сравнению с Аничковым дворцом, была гораздо милее.

3

Следующим был коллежский асессор Тараканов, естественно, бывший коллежский асессор.

Государь ещё не успел остыть после «беседы» с кассиром Рыбкиным и встретил вошедшего зло пылавшим взглядом. И тут же бросил с вызовом и упрёком:

«Сударь, ваш предшественник тут доказывал мне, что он совершенно невиновен. Может, и вы невиновны?»

Тараканов молчал, потупив взор.

«И вы невиновны? И вас зря подвергли аресту? Живо отвечайте — игры в молчанку я не терплю. Так виновны или нет?»

Тараканов поглядел несколько ошарашенно на императора, потрясённый вопросом и той раздражённо-гневной интонацией, в которую он был облечён:

«Ваше императорское величество, и в мыслях не было такое утверждать. Каюсь. Виновен».

«Ну, то-то»

«Но только, Ваше Императорское Величество…».

«Что это ещё за но?… И ты туда же, вслед за этим мерзопакостником Рыбкиным. Да я вижу, вы оба подлецы отъявленные».

Не смотря на уступчивость Тараканова, Государь начинал всё сильнее нервничать и почти бушевал уже, а вот Тараканов не терял спокойствия:

«Ваше Императорское Величество! Соблаговолите выслушать меня. В самом деле, много лет назад поступив начальником счётного отделения в канцелярию комитета о раненых, я был принуждён директором канцелярии сего комитета к участию в противозаконных действий. Да. Так именно и было. Не отрицаю. Но.».

«Опять Но…».

«Ваше Императорское Величество, умоляю: дайте мне возможность высказаться до конца. Сие продолжалось пару лет, не более».

«Ага, пару лет всего. Но что именно продолжалось?»

«Директор канцелярии комитета о раненых принуждал меня к составлению двойной бухгалтерии. Военные инвалиды получали одни пенсии, небольшие, а по министерским бумагам пенсионные оклады были выше»

«О! Вот негодяи и подлецы, и ты первый подлец, что согласился! Слышишь, Тараканов: подлец и преступник».

«Согласен, Ваше Императорское Величество. Но так продолжалось года два всего».

«Ну, продолжай, продолжай оправдываться. Знаю я вас, стервецов. Почему два года?»

«А потом, Ваше Императорское Величество, директор канцелярии комитета о раненых прикрыл сию двойную бухгалтерию».

«Что ты врёшь мне?! Я знаю доподлинно, что воровство в канцелярии не прекращалось ни на один день, до самоей смерти этой твари, Политковского».

«Вы совершенно правы, Ваше Императорское Величество, воровство не прекратилось, а вот с двойной бухгалтерией было решительно покончено».

«Как это так, подлец ты этакой? Да как это так? Объяснись, но только не врать мне! Я этого не терплю».

«Ваше Императорское Величество! У директора канцелярии появился новый помощник, и он завёл совершенно новую методу, и уже без всякой двойной»

«Что же за метода? Разъясни».

«Ваше Императорское Величество, в канцелярии стали фабриковать целиком липовые дела. Пенсионные оклады стали выписывать вовсе не на инвалидов и вовсе не на отставников, а на вполне себе бравых солдат и офицеров, отнюдь не отягчённых никакими болезнями. Но по бумагам выходило, что они больны. Вот так-то. И выручка, то бишь ежегодные пенсионные оклады, вся целиком оставалась у директора».

«Но это, выходит, воровство в канцелярии ещё страшнее пошло».

«Именно так, Ваше Величество, но только теперь всё это уже действовало в первую очередь не чрез меня, как прежде, а чрез Путвинского — помощника господина Политковского, директора канцелярии. Я, конечно, помогал, но уже чисто как исполнитель разных поручений, и не более того. Так что главная вина моя падает лишь на первые два года, а потом в дело вступил только что упомянутый титулярный советник Путвинский, ему и отвечать надобно. Ваше Императорское Величество, как раз при нём-то и совершалось основное воровство».

«Выходит, в итоге ты-таки невиновен, а, мерзавец? Да ты шельма, а не человек! Тараканов, понимаешь: ты истинная шельма. Вот ты кто! И я ни за что не оправдаю тебя. НИ ЗА ЧТО! Даже надеяться не смей!»

«Ваше Императорское Величество, своей вины я не отрицаю, но и чужих вин на себя брать тоже не собираюсь».

«Гадина ты, а не человек! Насекомой! Таракан! Хе-хе-хе! Фамилия-то говорящей оказалась»

«Ваше Величество! Вам не стоит так сильно горячиться и идти по пути личных оскорблений. Скажите лучше. Я готов ответить за то, что заслужил в полной мере. Но почему я должен отвечать за то, что лежит на совести господ Политковского и Путвинского? Ваше Императорское Величество! Будьте же милосердны!»

«Не будь я дворянином и государем задушил бы тебя. Гадина! Гадина! Вон отсюда».

И бывший начальник счётного отделения канцелярии комитета о раненых с громаднейшим облегчением ретировался из императорского кабинета.

4

Когда в кабинете появился Путвинский, последний из допрашиваемых, государь Николай Павлович, обессиленный от снедавшей его ярости, прямо бросил ему в лицо, тихо, но с нескрываемой ненавистью:

«Тут дружки твои утверждали только что, что это ты и есть главный вор, а вовсе не они».

Путвинский, сморщив длинный нос и растянув губы в гармошку, осклабился и заметил совершенно спокойно:

«Государь! Каждый волен говорить, что ему заблагорассудится. Каждый говорит, что ему выгодно. И каждый имеет право на спасение собственной шкуры. Я их не осуждаю. Тем более, что главный виновный ускользнул и был таков. Его уже, Ваше Императорское Величество, не накажешь. А мы так — сбоку припёку. А мы так, мелочь пузатая».

«Постой! Постой! Путвинский! Не дешеви! Ты совсем не мелочь!» — закричал государь.

Император устал невероятно. Всё лицо его было залито потом. А настроение — хуже некуда.

А вот Путвинский не терял присутствия духа. Он засмеялся весьма ровно, и заметил:

«Да, поговаривают, что это я придумал. Но где доказательства? Их ведь нет и в помине. Кое-что мог бы рассказать камергер ваш Политковский, но он будет молчать по ряду естественных причин. А подписи на бумагах… Ваше Императорское Величество, знаете ли, кому они принадлежат? А принадлежат, в основном, Ушакову, председателю комитета, да Чернышёву, военному министру».

При этих словах глаза императора налились кровью, и он понял, что сейчас кинется избивать бывшего титулярного советника. Однако Николай Павлович всё же как-то сумел сдержаться и перешёл на спокойные тона:

«Слушай, Путвинский. Но даже если и нет прямых доказательств, что это именно ты тот человек, который придумал эту страшную воровскую аферу, ты всё ж таки не станешь отрицать, что участвовал в гигантском расхищении казённых средств? Или станешь?»

«Государь, да, не стану отрицать своего участия, но только ведь мы это делали сообща, вчетвером. На данном обстоятельстве я настаиваю. И ответственность должны нести все только сообща, и никак иначе».

Император умолк. Задумался. Слова этого прохиндея поставили Его Величество на какой-то момент в самый явный тупик. Приходилось признать, что бывший титулярный советник рассуждал очень даже здраво.

Придя в себя, Николай Павлович решил воззвать к совести закоренелого негодяя, хотя и считал, что никакой совести у того нет. И всё же, несмотря ни на что, решил воззвать. Вот что сказал тогда государь:

«Ну, ты хоть сознаёшь, Путвинский, лично свою вину пред Отечеством, пред людьми русскими?»

Путвинский не замедлил с ответом, то был даже настоящий спич:

«Ваше Императорское Величество, вину свою сознаю. Каюсь чистосердечно. Но только и тут необходимо внести один маленький корректив. Я грешен пред государством, но только не пред русскими людьми. Ни один инвалид, ни один пенсионер не был при моём непосредственном участии ограблен. Заверяю в этом. Да, бюджет военного министерства мы потрошили, и сильно потрошили, что ужасно, нет сомнения. Но только ни один россиянин при этом не пострадал. Ни в коей мере. Настаиваю на этом, государь. Ни одному россиянину мы не причинили ни малейшего ущерба. Именно так, и не иначе».

Николай Павлович, всегда такой уверенный в себе, всегда отлично знавший, что нужно делать и говорить, как-то вдруг сник, в его выпуклых стеклисто-синих глазах появилось даже что-то похожее на испуг.

Сейчас император не знал, как реагировать, не знал совершенно, что молвить этому возмутительнейшему наглецу. Он опешил сначала, а потом стал кричать, топать ногами и даже делать какие-то угрожающие действия в сторону допрашиваемого. Послышались даже и прямые угрозы, хоть и чисто словесные:

«Негодяй, мерзавец, подлец отъявленный. Ты ещё попляшешь у меня, и как ещё попляшешь. Ты заплатишь за свою вопиющую наглость. А теперь убирайся, Путвинский. Видеть тебя не могу и не желаю».

И Путвинский выскочил вон из императорского кабинета. Сей закоренелый циник совсем не был напуган. На лице его застряла наглая усмешечка.

5

Когда последний допрашиваемый с радостию исчез из императорского кабинета, Николай Павлович сел к письменному столу и обхватил голову руками.

Государь тихо рычал, не в силах преодолеть клокотавшее в нём бешенство. Он не мог даже говорить с Иваном Фёдоровичем Паскевичем, который стоял и с затаённым страхом ожидал за дверью, когда же его призовут.

— Это же надо! — крикнул в сердцах Николай Павлович, ни к кому особому не обращаясь, да в кабинете, кроме него, ведь и не было никого. Но он сам так не думал. Враги стояли пред ним, как живые.

Государь был в истинном отчаянии.

Воры, безбожно грабившие казну, не хотят по-настоящему каяться! Никак не желают становиться на путь исправления! Оправдывают себя, говорят всякие гнусности! И кому! В лицо своему законному императору!

И ещё хотят светлейшего князя Чернышёва оклеветать, к этому постыдному делу притянуть! Ну и что, что он покровительствовал покойному Политковскому, негодяю из негодяев! Да мало ли кому он покровительствовал! К помощи светлейшего прибегало и прибегает великое множество людей, Ну, оказался в их числе вор! И что же! Надобно теперь позорить князя?! Подло это с их стороны! Ужасно подло!

А этот последний — каков наглец-то! Путвинский. Ворюга ворюгой, виселица по нему горько плачет, и имеет ещё дерзость утверждать, что он не ограбил ни одного россиянина. Ну как же быть спокойным после этого!

Да, утро 7-го февраля началось для императора весьма прескверно, хотя Его Величество и имел прежде на это утро особые виды.

Хотелось осрамить этих воров, членов гнусной шайки, как следует, дать им острастку и ещё заронить в них искру божью.

А вышло всё как-то прегадко. И ничего нового Николай Павлович в тот день так и не узнал, хоть и планировал, — только расстроился государь, осерчал даже, и пресильно.

С Паскевичем же император встретился на следующий день, пред заседанием военного суда и призвал генерал-фельдмаршала быть непримиримым и безжалостным по отношению к ворам и к тем, кто им попустительствует.

Глава семнадлцатая. От публикатора: Путвинский и Паскевич

В домашнем архиве семейства Паскевичей, среди бумаг генерал-фельдмаршала Ивана Фёдоровича, мне удалось обнаружить записку титулярного советника Путвинского, адресованную на имя генерал-фельдмаршала.

Датируется записка самым началом февраля 1853-го года, то есть она набрасывалась в самый период следствия по делу аферы Политковского.

Как же этот секретный документ, связанный с деятельностью военно-судной комиссии, оказался в домашнем архиве Паскевичей?

Объяснение есть, и оно весьма просто и одновременно убедительно, как мне кажется.

Полагаю, что Иван Фёдорович, бывший председателем той комиссии, не решился приобщить документ к делу, ибо тогда записка явно попалась бы на глаза императору Николаю Павловичу, и тогда последний точно бы прогневался, и генерал-фельдмаршалу сильно бы досталось, чего он, естественно, никак не желал. Итак, Паскевич припрятал бумагу, и она осела в его домашнем архиве.

Вот этот любопытнейший документ. Привожу его полностью.

Ефим Курганов,

доктор философии,

доцент русской литературы Хельсинского университета.

Председателю военно-судной комиссии, наместнику Царства Польского, генерал-фельдмаршалу, Князю Варшавскому

Ивану Фёдоровичу Паскевичу

Досточтимый князь!

Господин генерал-фельдмаршал!

Ваше Высокопревосходительство изволили всемилостивейше спрашивать меня, как в канцелярии комитета о раненых могло столь широко и легко практиковаться воровство, и главное, что на протяжении столь продолжительного времени, не будучи при этом ни в малейшей степени обнаруженным.

Ответствую Вашему Высокопревосходительству со всею прямотою.

Директор канцелярии тайный советник Политковский сам оформлял все официальные бумаги, сам их проверял и сам себе вручал их на хранение.

Как сие могло быть? — спросите Вы у меня, Ваше Высокопревосходительство.

Сколько мне известно, так повелось с 1819-го году ещё, когда присутствовать в комитете о раненых был назначен генерал-адъютант Александр Иванович Чернышёв, впоследствии светлейший князь и военный министр. Потом Александр Иванович особо занялся комитетом о раненых, когда назначен был управлять военным министерством.

Чернышёв не любил канцелярскую волокиту, плохо в ней разбирался и предложил директору канцелярии комитета о раненых все брать на себя, весь оборот бумаг.

Чернышёв никак не желал наиподробнейше вникать в мириады комитетских дел, полагая это для себя, как министра, чересчур уж обременительным. Вот и дана была им полная воля директору канцелярии комитета о раненых.

И сия престранная система намертво с тех пор утвердилась, чем и воспользовался впоследствии господин Политковский, пойдя с большой легкостию по дорожке разворовывания денежного фонда комитета о раненых.

При иной же системе Александр Гаврилович даже и помышлять бы не стал ни об каком воровстве, честно служа Государю и Отечеству.

Ну, а ежели наш директор воровал напропалую, — что уж нам было сидеть, сложа руки?! И это при том, что все мы знали — господин военный министр и на порог министерства не пустит ни одного аудитора из государственного контроля.

Да как же тут было не осмелеть, коли мы знали доподлинно, что никто никогда нас проверять не станет? Вот мы все и смелели.

При такой утверждённой сверху безнаказанности и пошло бешеное воровство.

Таков будет мой со всею прямотою данный ответ.

Имею честь пребыть преданным слугою Вашего

Высокопревосходительства

Титулярный советник

Путвинский.

Февраля 5-го дня 1853-го года.

Глава восемнадцатая. От публикатора: опять Путвинский и Паскевич

В архиве Паскевичей мною была разыскана ещё одна записка титулярного советника Путвинского.

Как видно, и её генерал-фельдмаршал не рискнул приобщить к делу, страшась августейшего нагоняя.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Господин генерал-фельдмаршал!

Досточтимый князь!

Ваше Высокопревосходительство изволили препроводить ко мне несколько дополнительных вопросных пунктов.

Ответствую неукоснительно.

Прежде всего было испрошено у меня, каков был господин Политковский как директор канцелярии комитета о раненых во мнении окружавших его чиновников и военных.

Александр Гаврилович был самый молодой работник комитета о раненых. Он был необычайно деятелен, энергичен и неизменно откликался на обращения людей, нуждавшихся в его попечении. Военные инвалиды называли его «душа-человек».

А главное, Политковский пользовался всегдашним расположением военного министра Александра Ивановича Чернышёва.

Светлейший князь ставил Политковского чрезвычайно высоко как канцелярского работника и вообще был чрезвычайно расположен к нему, всячески опекал его.

Александр Иванович, сколько я знаю, не раз предлагал Политковскому повышение, но тот всегда отказывался. Ещё бы! Канцелярия комитета о раненых была истинно золотым дном.

Остаюсь неизменно преданным рабом

Вашего Высокопревосходительства

Титулярный советник

Путвинский.

Февраля 12-го дня 1853-го года.

Глава девятнадцатая. Сенатор Брискорн трепещёт

Когда император Николай Павлович решил самолично допросить Рыбкина, Тараканова и Путвинского, то он был абсолютно уверен (и даже страстно желал этого), что морально просто изничтожит сих стервецов.

Однако ж утро 7-го февраля закончилось для Его Величества самым несомненным конфузом. Изничтожения, морального суда, вовсе не получилось. Скорее произошло прямо противоположное. А именно то, что произошло, это был как плевок в грозную императорскую душу, алкавшую одной лишь справедливости.

Его Величество тут же припомнил себе, как почти за тридцать лет до того, как была разоблачена гнусная афера негодяя Политковского, он допрашивал бунтовщиков, вышедших 14-го декабря к сенату, и как те дрожали пред огненным императорским взглядом, а от императорских окриков чуть не в обморок хлопались, и друг дружку выдавали, и каялись, каялись.

А тут эти гнусные воришки чуть ли не гоголем перед Николаем Павловичем ходили в его же кабинете, да, пред императором своим, и чуть ли не первыми хотели себя выставить. Так было 7-го февраля, к величайшей муке государя.

«Стар, я как видно стал, — решил государь, — не иначе, или же ворюги оказались покрепче да поизворотливей либеральных смутьянов».

В общем, в ярость-то император впал, но никто из допрашиваемых его особо не испугался. Да и что пугаться им было? Каторга (или что-то в этом роде) им была обеспечена в любом случае, а главное то, что наглецы они оказались абсолютные, первостатейные и по воровской сути своей к раскаянью совершенно не наклонные.

Да, утро было бесповоротно испорчено. Но государь решил отыграться все же и вернуть себе в течение дня превосходное настроение. Николай-то Павлович полагал себя главным поборником справедливости и намеревался все силы приложить для того, дабы сия справедливость всё-таки восторжествовала. Так что вернуть себе превосходное настроение было ему совершенно необходимо.

К 4-м часам к императору был вызван помощник государственного контролёра сенатор Максим Максимович Брискорн. Тут-то Его Величество и намеревался взять реванш.

Сего Брискорна Николай Павлович знал довольно давно, ещё с той поры, когда был великим князем и об короне даже помышлять не смел, а тот ещё не был ни действительный тайным советником, ни сенатором, ни статс-секретарём. Максим Максимович состоял при особе императора Александра Павловича и сопровождал Его Величество во многих заграничных путешествиях. Тогда великий князь Николай и обратил внимание на этого ловкого и в высшей степени расторопного чиновника. А впоследствии Брискорн состоял и при особе Николая Павловича, уже императора.

После того Брискорн сильно выдвинулся и был назначен директором канцелярии военного министерства. Александр Иванович Чернышёв, военный министр, души не чаял в начальнике своей канцелярии и доверял ему всемерно.

Но вот пришлось Александру Ивановичу отправиться с инспекцией на кавказский театр военных действий. И заместо министра доклады государю стал делать никто иной, как Брискорн.

По возвращении Чернышёва с Кавказа, Николай Павлович стал усиленно расхваливать ему доклады Брискорна, говоря, что тот готовый министр.

И приревновал Чернышёв, настолько приревновал, что стал просить у государя удаления Брискорн с должности директора канцелярии. И Николай Павлович не смог отказать своему любимцу.

Да, Брискорн был отправлен в отставку. Правда, император вполне продолжал благоволить к Брискорну. Был создан пост помощника государственного контролёра и отдан Брискорну.

Чернышёв, как мог, хотел вредить бывшему директору своей канцелярии, но до службы государственного контролёра было ему никак не дотянуться.

Но вот обнаружилась страшная афера Политковского. И Чернышёв напомнил императору, что чиновники государственного контроля ни единого разу не «навестили» канцелярию комитета о раненых, и это при том, что товарищ государственного контролёр досконально постигал канцелярские перипетии военного министерства.

Николай Павлович аж вздрогнул, как услышал это. И вызвал к себе Брискорна на решительный разговор.

И вот 7-е февраля, четыре часа дня. Сенатор Брискорн только что перешагнул порог императорского кабинета. Седовласый, представительный, осанистый, с громадным шарообразным животом. Взгляд серьёзный, вдумчивый, солидный.

«Ну, здравствуй, Брискорн! Что-то ты растолстел, голубчик. Ну, садись, побеседуем».

Сенатор сел в предложенное ему кресло, император — за свой письменный стол, на коем все бумаги были разложены по размеру: большие к большим, маленькие к маленьким.

«Слушай, Брискорн» — обратился к нему император — «насколько я помню, ты служишь в государственном контроле ровно десять лет. Не так ли?»

«Именно так, Ваше Императорское Величество: ровнёхонько десять лет».

«И ты, конечно, знаешь, любезный, что я самолично для тебя создал в 1843-м году пост товарища государственного контролёра?»

«Ваше Императорское Величество, я помню об сём обстоятельстве каждодневно и каждодневно испытываю чувство самой искренной благодарности к своему государю».

«Ну благодарность свою ты можешь доказать исключительно одним — верной службой своей, разоблачением воров, нацелившихся на финансы империи нашей».

«Служу неизменно и истово Вашему Императорскому Величеству».

«Ну, это как поглядеть ещё…» — Николай Павлович при сих словах лукаво улыбнулся.

Брискорн побледнел, вздрогнул, и прошептал весьма испуганно:

«Ваше Императорское Величество, я служу истово, из всех сил своих, и Вам, государю моему, и России».

«Ну, поклясться — это ещё не все. А вот объясни-ка мне, как это ни разу не пришёл с проверкою в канцелярию комитета о раненых? Ни единого разу! А теперь там раскрылись наистрашнейшие злоупотребления».

Брискорн выскочил из кресла, громадный живот его заколыхался в неописуемом волнении, в глазах стоял нескрываемый испуг. Он зашептал со страхом:

«Ваше Императорское Величество… Ваше императорское Величество…».

«Что же скажешь на это? А ведь ты должен был вывести негодяя Политковского на чистую воду? Кому, как не тебе, было это сделать?»

Брискорн молчал. В глазах его стояли слёзы.

«Ну, что?»

Однако Брискорн продолжал молчать. Но что он мог сказать? Правду? О, это было немыслимо. За слово истины его ждали наикрупнейшие неприятности.

Государь знал о вражде меж ним и светлейшим князем Чернышёвым, И ежели бы Брискорн стал говорить Николаю Павловичу, что Чернышёв просто не пускал его на порог своего министерства, когда Брискорн перестал заведывать у него канцелярией, то государь всё списал бы на их вражду, и решил бы, что Брискорн клевещет на своего недруга.

И что же говорить тогда? Обманывать государя?

Этого тоже Брискорн не мог себе позволить. И он молчал.

Однако Николай Павлович не отставал, и голос его становился всё суровей, а взгляд всё строже и строже;

«А я жду ответа, любезный Бритскорн».

И Максим Максимович решился:

«Ваше Императорское Величество, Я пытался много раз проникнуть в военное министерство с инспекцией, но каждый раз натыкался на жесточайшее сопротивление».

«Смеяться изволишь? Кто же это не пускал Вас в военное министерство?»

Брискорн опять замолчал.

«Ну, говори».

«Военный министр, Ваше Императорское Величество. И сие есть чистейшая правда».

При этих словах государь выскочил из-за стола и забегал по кабинету, делая это молча и величайшем раздражении.

И наконец, сказал, не скрывая душившей его злобы:

«Слушай, Брискорн, а ты ведь настоящая шельма. И без малейшего чувства стыда. Я знаю, что Александр Иванович невзлюбил тебя. И как вижу — не зря. Потому что ты подлец. Ты хочешь мстить ему, ты желаешь опорочить его в моих глазах, его, уже тяжело больного человека. Сие недостойно благородного человека. После этого ты никак не можешь быть помощником государственного контролёра».

Брискорн стал бел, как полотно, и он весь дрожал, лоб покрылся бисеринками пота:

«Ваше Императорское Величество, клянусь, что это так. Буквально все мои попытки проверить кассовые книги комитета о раненых наталкивались на категорический отказ военного министра. Князь просто запретил мне и моим людям приходить, мотивируя тем, что у него есть свои военные аудиторы».

«А вот мне Чернышёв говорит иначе, и у меня нет никаких оснований не доверять ему. Что скажешь?»

«Ваше Императорское Величество, я не в силах лгать своему государю. И потому повторю: Александр Иванович прямо говорил, что не доверяет государственному контролю, ибо это служба поклёпщиков и клеветников».

«Брискорн, а ведь ты и правда клеветник, как я вижу теперь. Но тебе меня с Чернышёвым не рассорить, так и знай. А знай также и вот ещё что. Отныне я полагаю тебя лукавым подлецом, негодяем, отвратительной гадиной. А теперь убирайся. Видеть тебя не могу более».

Глаза Николая Павловича налились кровью, голова задёргалась, и он в ярости затопал ногами.

Сенатор Брискорн, тряся животом, испуганно ретировался из императорского кабинета.

Николай же Павлович постепенно утих, но доволен собой не был. Реванша он как-то не ощущал. Прежние самоуверенность и бодрость что-то не возвращались.

Дело Политковского всё ещё снедало его. Он решил, что после суда станет ему неоспоримо легче.

Состоявшийся по делу Политковского суд посчитал, что товарищ государственного контролёра сенатор Брискорн весьма нерадиво относился к прямым своим обязанностям, в силу чего как раз во многом и стали возможны страшные злоупотребления, совершавшиеся Политковским и чиновниками его канцелярии — Путвинским, Рыбкиным и Таракановым.

Брискорн был уволен со службы и по-монаршему соизволению навсегда лишён званий сенатора и статс-секретаря.

Правда, уже через три года, а именно в 1856-м году (вскорости после смерти Николая Павловича) Брискорн был возвращён на службу и опять возглавил канцелярию военного министерства.

Как видно, император Александр Николаевич посчитал неосновательными те обвинения, что предъявил Брискорну венценосный отец его, государь Николай Павлович. Но публично решение вернуть Брискорна совершенно ничем мотивировано не было.

Так что взяли Максима Максимовича Брискорна опять на службу. Отнюдь не извинились при этом (да и что извиняться? Сын за отца не отвечает — это я про двух государей наших), а просто взяли, как ни в чем не бывало, и всё тут. Вернули в родное военное министерство.

И он продолжил служить под началом нового военного министра. И стал ещё более осанистый, важный, солидный, с ещё более разросшимся животом. Об опале Брискорна и об том, что царь Николай был страшно им недоволен и обвинял в попустительству ворам в комитете о раненых, никто уж и не вспоминал.

А вот светлейший князь Александр Иванович Чернышёв начисто увернулся от наказания. Более того, никаких ни монарших, ни судебных претензий к нему высказано вовсе не было, хотя он-таки не пускал государственных контролёров проверять работу канцелярии комитета о раненых, покровительствовал расхитителю Политковскому и был на самом-то деле виноват в сём деле гораздо поболее сенатора Брискорна.

Между прочим, как только Чернышёв ушёл в отставку с поста военного министра, именно Брискорн был тем ответственным лицом, которое тут же заслало в комитет о раненых целый отряд ревизоров.

Однако ж, как я установил, государь Николай Павлович был отчего-то непоколебимо убеждён (и как раз на этом строил своё обвинение), что Политковский стакнулся с Брискорном и даже прикармливал его, то бишь выплачивал ему нечто вроде дани.

ДОБАВЛЕНИЕ ОТ ПУБЛИКАТОРА:

В самом деле, в тайном дневнике царя Николая (хранится в Славянском институте в Париже) мне попалась следующая запись:

«Февраля 12-го дня 1853-го года.

А Брискорн — негодяй каких мало. Этот подлец Политковский просто подкупил его, выплачивал ему раз в квартал премию, а тот заверил, что не будет засылать в комитет своих контролёров.

В общем, погнать Брискорна совершенно необходимо. Ему просто не должно быть места в на государственной службе. А он же ещё и сенатор к тому же. Стыд! Стыд и срам!»

Царь, однако, не указал на источник своей сногсшибательной информации, даже ни единого намёка на сей счёт не сделал. Но если бы были хоть какие-то мало-мальские доказательства, то Брискорна неминуемо отдали бы под суд.

Скорее всего, царь воспылал гневом. Чернышёв для него был неприкасаемым, и признать, что тот не пускал в министерство чиновников государственного контроля, он не мог, вот и навалился на Брискорна, сделав его козлом отпущения.

Глава двадцатая. От публикатора: государь и контролеры

1

В сенатском архиве, в коллекции бумаг Максима Максимовича Брискорна, удалось мне разыскать черновик письма сенатора к государю Николаю Павловичу, датированный 8-м февраля 1953-го года.

Судя по всему, письмо было послано по назначению, но ответа, видимо, не последовало; во всяком случае, в означенных бумагах его нет.

Однако письмо это (фактически оно есть самооправдательная записка), как я полагаю, сыграло свою роль, ведь Брискорна хоть и отправили в отставку с поста товарища государственного контролёра, но к суду так и не привлекли.

Ефим Курганов,

доктор философии.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ СО ВСЕВОЗМОЖНЫМ ПОЧТЕНИЕМ И НЕИЗМЕННОЙ ПРЕДАННОСТИЮ ОТ ПОМОЩНИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО КОНТРОЛЕРА

Всемилостивейший Государь!

Припадая к стопам Вашего Императорского Величества, спешу чистосердечно признаться в следующим.

То обстоятельство, что я на протяжении почти что двух десятилетий ни разу не инспектировал канцелярию комитета о раненых, является исключительно моей непростительной и даже преступной ошибкой.

Каюсь и раскаиваюсь в содеянном вседневно.

Светлейший же князь Александр Иванович Чернышёв многократно предлагал мне явиться с инспекцией в подведомственное ему военное министерство, но я, увы, неизменно отговаривался за недосугом. Тем более что я знал: сию канцелярию неоднократно инспектировали военные аудиторы, коим я вполне доверял, полагая, что более уже ничего и не надобно.

При этом спешу смиреннейше напомнить Вашему Императорскому Величеству, что в январе сего года первыми вскрыли безобразия, творившиеся в канцелярии комитета о раненых, именно чиновники из службы государственного контролёра, и послал сих чиновников именно я.

Но вины с себя за произошедшую волокиту я никоим образом не снимаю, и смею только надеяться на монаршие милость и снисхождение, которые Ваше Императорское Величество мне неизменно оказывали в течение многих лет.

И заверяю, Всемилостивейший Государь, что впредь в исполнении даже мельчайших самых дел по службе своей буду более спор и быстр.

Имею честь пребыть верноподданным слугою

Вашего Императорского Величества

Максим Брискорн,

действительный тайный советник и сенатор.

Февраля 8-го дня 1853-го года.

2

В том же сенатском архиве, но уже в коллекции сенатора Алексея Хитрово, удалось мне обнаружить письмецо Императора Николая Павловича, отправленное государственному контролёру перед самым судом.

Ефим Курганов,

доктор философии.

В Аничковом дворце.

Февраля 8-го дня 1853-го года.

Господину действительному тайному советнику,

Сенатору,

Господину государственному контролёру

Алексею Хитрово.

Как уже вы знаете, милостивый государь, произошли чрезвычайные события — открылось страшное воровство в канцелярии комитета о раненых военного министерства. И самое вопиющее тут то, что преступление творилось безнаказанно на протяжении многих лет.

Исходя из сих чрезвычайно грустных обстоятельств, повелеваю незамедлительно освободить от должности товарища государственного контролёра сенатора Брискорна. Мера сия, увы, совершенно неизбежна, ибо имело место величайшее ротозейство.

Вообще бездействие службы государственного контроля действует на меня необычайно удручающе. Таковое бездействие, надеюсь, впредь более никогда не повторится. В противном случае и вам, господин государственный контролёр, неминуемо придётся покинуть свой пост. Однако надеюсь, что до этого не дойдёт.

Милостивый государь!

Прошу принять уверения в моем всегдашнем благорасположении к Вашему Высокопревосходительству.

Николай.

Глава двадцать первая. Суд

(начало)

9-го февраля открылось первое заседание военно-судной комиссии, то бишь начался суд по делу Политковского. Председательствовал генерал-фельдмаршал Паскевич.

Собственно, сей «хитрый хохол», как любил говаривать в домашнем кругу император, вообще был не по словесной части.

Ругался мастерски, разносы подчинённым устраивал непревзойдённые (те прямо в обморок падали), а так был косноязычен и связно не очень способен выражаться. Особливо Иван Фёдорович робел в присутствии Николая Павловича. И всё-таки Его Величество именно Паскевичу доверил суд по делу Политковского, ему и никому иному.

Раз уж было решено засудить генералов, членов комитета о раненых военного министерства (случай совершенно беспрецедентный), то это должен был делать генерал-фельдмаршал по чину, а таковым тогда был в Российской империи один только Паскевич. Кроме того, Иван Фёдорович всегда неукоснительнейшим образом, до мелочей, воплощал в жизнь все прожекты и предположения императора Николая Павловича.

Так что совсем не случайно 9-го февраля председательствовал Паскевич. Он должен был дать острастку престарелым воякам, не заметившим у себя в комитете совершенно грандиозного воровства.

И Иван Фёдорович свою вступительную речь на заседании начал с оскорблений и страшного рыка (стены дрожали — ей Богу!), как видно подражая диким императорским разносам:

«Господа, мы здесь сейчас, дабы разоблачить гнусные деяния этого мерзавца Политковского, ловко сумевшего ускользнуть от виселицы. Мы сейчас полюбуемся на горе-генералов, под самым носом у коих разворовывали казну. Возьмём хотя бы генерал-адъютанта Ушакова, председателя комитета. Вдумайтесь: это генерал-адъютант самого императора, августейшего монарха нашего! И кем же оказался генерал-адъютант Ушаков: А оказался он чистым болваном, сопливым идиотом. Ушаков! Да ты бестолочь, истинная бестолочь, ты позорище наше, а никакой не генерал. Тебя, придурка, увешанного эполетами и орденами, обвела вокруг пальца жалкая канцелярская душонка. Ну как же ты не дурак стоеросовый после этого? Как же ты терпел под боком у себя столь грандиозное воровство! Заруби-ка ты себе на носу: ты не генерал, а болван, лысый, жирный болван, и более ничего…»

Тут генерал-фельдмаршал Паскевич зашёл совершенно окончательно в тупик и вызвал людей Брискорна (из государственного контроля), которые первые прорвались с проверкою в канцелярию следственного комитета к рождеству 1852-го года.

Эти люди Брискорна рассказали весьма интересную историю, в точности разъяснив, как в текущих кассовых книгах вдруг возникла недостача в десять тысяч рублей. А все дело было-то в том, что воработы, орудовавшие в канцелярии комитета о раненых, исключительно обнаглели, потеряв последние осторожность, скромность и стыд. Феноменальные барыши, столь легко получаемые, окончательно вскружили головы Политковскому и его сподручным.

Итак, воровской квартет фабриковал липовые пенсионные дела. Регулярно в канцелярии комитета о раненых находилось несколько десятков (!) фальсифицированных дел на разной степени готовности.

Так вот, мошенники обнаглели, вконец и, не дожидаясь пока поступят деньги по сфабрикованным пенсионным делам, брали некоторые суммы вперёд (как видно, на балеринок не хватало — Путвинский также был их страстный поклонник), в результате чего как раз и возникла недостача, обнаруженная людьми Брискорна. А с этой недостачи, собственно, как раз и началось крушение аферы Политковского.

Так что именно воровская наглость как раз и поспособствовала первой удаче аудиторского дознания в деле тайного советника Политковского.

Услышав сей поразительный рассказ представителей службы государственного контроля, председательствующий Паскевич совсем рассвирепел и чуть ли не кинулся с кулаками (его удержали с трудом собственные адъютанты) на почтенного и заслуженного генерала Павла Николаевича Ушакова, сидевшего смиренно на скамье подсудимых.

При этом генерал-фельдмаршал яростно кричал, обращаясь непосредственно к Ушакову:

«Идиот! Форменный идиот! Как же ты мог не приметить этого? Как? Надо было только глаза разуть, и всё. У тебя глаз, что ли, совсем нету? Да, вижу, что не только глаз, но и головы.»

Сцена была, говорят, чрезвычайно впечатляющая; целый трагикомический спектакль: представление, так сказать. Только всем тогда было не до смеху.

И Паскевич и Ушаков (оба!) были близки к самому настоящему обмороку, один — от дикого гнева, а другой от — страшных оскорблений Правда, оба от падения оземь, к счастью, а вернее к чести своей, удержались. Но Паскевич был красен, как рак, и его вполне мог хватить удар, а Ушаков был бледен, как полотно бумаги.

Но первое заседание военно-судной комиссии тем временем продолжалось.

Кстати, когда об этой сцене донесли потом императору Николаю Павловичу, тот был очень доволен и даже похвалил Паскевича за истинный раж в обличении ротозеев-генералов, похвалил за «подлинно праведный гнев» (собственные слова Его Величества, повторенные потом им даже публично).

Глава двадцать вторая. Суд

(продолжение)

После того, как были выслушаны свидетели и произнесена Паскевичем прокурорская речь (он был по совместительству и председателем и обвинителем — таково было решение императора), состоящая сплошь из одних ругательств и оскорблений, дали возможность выступить с ответным словом и Павлу Николаевичу Ушакову.

Старик долго каялся, даже прослезился, признался, что во всём, увы, слепо доверял своему секретарю канцелярии.

Услышав последнюю фразу, Паскевич рявкнул:

— А что ж ты, поганец, во всём полагался на него? С какой это стати? Своей головы, что ли, на плечах нету?

Ушаков, не раздумывая, ответил:

— А я, господин председатель, пример брал со светлейшего князя Чернышёва. Александр Иванович самолично не раз мне говорил: «Доверяйся Политковскому всемерно, и будешь как сыр в масле кататься». Сие есть доподлинные Чернышёвские слова.

Тут Паскевич осёкся, сильно побледнел и со страхом оглядел всех присутствующих. Во взгляде его прямо читалась мысль: «А не донесут ли государю? Тот живо за такие речи шкуру спустит, и не с Ушакова, а с него, Паскевича, за то, что дозволил такое публично вслух произносить».

Однако все жить хотели и благоразумно делали вид, что ничего не услышали.

Иван же Фёдорович прошептал, а точнее прошевелил своими пересохшими губами:

— Ну, ты там полегче-то, на военного министра не вали особо. К тому же ведь Александр Иванович до сих пор член государственного совета. Так что думай, что говоришь.

А Ушаков вдруг глянул петухом и крикнул:

— А что теперь таить, ей-Богу?! Чернышёв ведь много лет служил ширмою для сборища воров, расплодившихся под его кровом изумительно и развивших свою наглость до уродливости.

Услышав это, Паскевич просто задрожал, затрясся, и стремительным рывком растопырил пальцы и зажал ими оба своих уха: мол, я ничего не слышал.

Видно было, что генерал-фельдмаршал находится в состоянии подлинного ужаса и почитает свою карьеру окончательно погибшей. Уж этих-то слов государь точно не простит — в лучшем случае, выгонит взашей.

Но опять же в зале никто не пошевельнулся — пуганые да умные. Более того, все скромно потупили взоры, особливо включая всех членов комиссии.

На Ушакова в тот момент никто даже и не глядел, как будто его и вовсе не было тут.

Всё это как-то успокоило Паскевича, и он даже ощутимо повеселел и вполне готов был опять обличать и бушевать по-прежнему, и даже ещё сильнее.

И генерал-фельдмаршал по-прежнему негодовал супротив Ушакова, называя его как минимум «поганцем», а комитет о раненых именуя не иначе, как «ваш говённый комитет».

Военно-судная комиссия единодушно приговорила Павла Николаевича Ушакова к лишению генерал-адъютантского звания, отнятию всех боевых орденов, исключению со службы и к заключению в каземат на шестимесячный срок.

Глава двадцать третья. Суд

(окончание)

Ушакову досталось более всего поношений, и особливо от самого председательствующего, отлично знавшего, что государь в первую очередь недоволен как раз Павлом Николаевичем.

Остальным членам комитета (естественно, бывшим членам) пришлось не в пример легче.

Государь в беседе с Паскевичем накануне судебного заседания несколько раз припоминал, что это именно Ушаков представлял негодяя Политковского к наградам. Это была не совсем чистая правда.

Да, официально представлял Ушаков, но до того, предварительно, просил Его Величество дать Политковскому тот или иной орденок, не кто иной, как светлейший князь Чернышёв. Но, как видно, в царской голове задержалось лишь официальное представление к орденам директора канцелярии комитета о раненых.

В общем, государь был недоволен именно Ушаковым, и Паскевич сие обстоятельство отличнейшим образом запомнил. И на суде отделал престарелого славного боевого генерала, отделал как следует, со всей своей солдафонской беспардонностью и бессмысленной жестокостью.

После Ушакова сразу же пошло обсуждение двух других императорских генерал-адъютантов — Граббе и Засса.

Государь к сим двум был уже вполне милостив, что Паскевич также отлично запомнил и был с ними на суде почти что и нежен.

Николай Павлович отчего-то был убеждён, что эта пара генерал-адъютантов просто не успела раскрыть аферу Политковского, но уже начала сомневаться в правильности его руководства канцелярией. «Ежели бы этот стервец не помер, они бы поймали его с поличным» — говорил император.

И Паскевич как следует намотал это на свой седой ус, и, соответственно, ведомая им военно-судная комиссия постановила следующее.

Генерал-адъютантов Граббе и Засса признать виновными лишь в том, что, усомнясь в правильности существующего порядка в комитете о раненых, не довела об сём до сведения государя императора, адъютантами коего они являются, за что объявляется им выговор. От дальнейшего же взыскания вышеозначенные генералы были освобождены.

Так что из всей троицы генерал-адъютантов, членов комитета, ежели кто и пострадал, так один Павел Николаевич Ушаков.

Между прочим, среди подсудимых был ещё один генерал-адъютант — уже как-то упоминавшийся выше адмирал Колзаков. Государь на него особливо не был сердит, решив сосредоточиться на Ушакове. Ну, соответственно, не лютовал в данном случае и Паскевич, граф Эриванский, князь Варшавский.

Он настоял на том, дабы Колзаков был лишён генерал-адъютантского звания и уволен со службы. И всё. Так что адмирал, благодаря тому, что в чём-то мог услужить императору, счастливо отделался.

И был ещё один генерал-адъютант среди подсудимых — некто Арбузов, бывший прежде инспектором гвардейских и гренадерских резервных батальонов. Сей Арбузов решением военно-судной комиссии был освобождён от дальнейшего взыскания, у него только забрали генерал-адъютантские эполеты.

Да, пострадал, строго говоря, один Павел Николаевич Ушаков. А какую лавину ругательств и оскорблений на себя он принял!

И при этом, несчастный, так и умер в крепости.

А ведь воевал под Аустерлицем, под Фридландом, за Бородино получил Георгия четвёртой степени. Будучи генерал-адъютантом императора, был также удостоен звания генерала от инфантерии.

И вот такой конец! Чистый ужас. И полнейшая несправедливость!

Да, и никого из членов военно-судной комиссии совершенно не смутило, что столько генерал-адъютантов императора оказалось «болванами и ротозеями» (формула Паскевича), а ведь их отбирал сам государь-император. Так что и на нём тут была хоть какая-то доля вины, в том, что не разобрался в людях, коих приближал к себе.

Но об этом, ежели кто и подумал, никто вслух сказать не мог, даже намекнуть не мог.

Тем, как прошло то заседание военно-судной комиссии под управлением Паскевича, сам Николай Павлович был отменно доволен.

Приложение

Императорский рескрипт от февраля 9-го дня 1853-го года.

(писарская копия)

Объявляем монаршую нашу признательность за справедливый беспристрастный суд генерал-фельдмаршалу Ивану Фёдоровичу Паскевичу, графу Эриванскому, князю Варшавскому, неподкупному слуге короны российской.

Да карает беспощадно, неустанно, сурово, он и впредь воров, расхитителей земли русской, а также тех, кто потерял бдительность и способствует всяческому воровству и разгильдяйству в пределах нашей великой империи!

В знак монаршей признательности ныне повелеваем вручить генерал-фельдмаршалу Паскевичу, графу Эриванскому, князю Варшавскому перстень, украшенный осмью бриллиантами.

НИКОЛАЙ.

Глава двадцать четвертая. Справка об генерале Ушакове

(от публикатора)

Павел Николаевич Ушаков происходил из дворян Ярославской губернии.

Родился 2-го ноября 1779-го года. Получил образование в Москве, в знаменитом пансионе профессора Шадена.

С февраля 1799-го года — прапорщик лейб-гвардии Измайловского полка.

С 1805-го года участвовал во всех войнах антинаполеоновской коалиции. Воевал под Аустерлицем. Под Фридландом был ранен штыком в руку, но не оставил своей роты.

В 1812-м году в сражении при Бородино командовал Рыльским пехотным полком; получил Георгия 4 степени. Под Малоярославцем, Вязьмой, Дорогобужем, Красным, командовал бригадой.

Принял участие в заграничных походах: при Люцене и Бауцене, в Лейпцигской битве, при осаде Гамбурга и блокаде Суассона и т. д.

15 сентября 1813-го года за отличие был произведён в генерал-майоры.

При императоре Николае Павловиче командовал всей пехотой гвардейского корпуса. Участвовал в русско-турецкой войне 1828-29 гг. За взятие Варны получил Георгия 3 ст.

С 22-го августа 1826-го года — генерал-лейтенант.

В 1831-м году пожалован в генерал-адъютанты, в 1841-м произведён в генералы от инфантерии.

Впоследствии был назначен председателем комитета о раненых военного министерства.

Умер 1-го мая 1853-го года, в крепости.

Умер в крепости, оболганный и униженный, лишённый воинских званий и орденов, в том числе и двух Георгиев!.

Император Николай Павлович поступил с ним в высшей степени неблагородно, с ним, героем 1812-года и многих других военных кампаний.

Царь избрал Ушакова козлом отпущения, ибо все остальные члены комитета о раненых были после суда отпущены.

Ужасно обидно за прославленного военачальника, прошедшего путь от прапорщика до генерала от инфантерии. И стыдно за российского императора.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Глава двадцать пятая. А воры где?

Среди подсудимых — как сие ни странно звучит — на заседании военно-судной комиссии, состоявшемся 9-го февраля 1853-го года, не было, собственно говоря, буквально ни единого вора. Весьма заманчиво звучит, не так ли?

А всё дело в том. что на том историческом заседании подсудимых обвиняли лишь в том, что они не разыскали воров, не углядели, так сказать. Однако самих воров там не было и в помине. Да, именно так.

Объясняется сия неожиданная как будто ситуация чрезвычайно просто, хотя трудно всё же представить, что членов комитета о раненых лишили воинских званий и отобрали боевые ордена. А боевые-то ордена за что?! Ох, неправосудный был на деле государь Николай Павлович и бесконечно вздорный.

В России, просто изнемогавшей тогда от воровства, судили, оказывается, несколько человек за то, что они воровства не обнаружили.

Ну, не поразительно ли?! И лишали ещё при этом наград, которые они завоевали кровью своей, в бою.

Но возвращаемся к самим ворам.

И титулярный советник Путвиинский, и коллежский асессор Тараканов, и надворный советник Рыбкин, хоть и работали много лет в военном министерстве, являлись при этом самыми настоящими канцелярскими крысами, то бишь сугубо гражданскими лицами, и, соответственно, военному суду никоим образом подлежать не могли. Вот им не досталось прокурорских оскорблений от солдафона и грубияна Паскевича.

Иван Фёдорович, правда, их всё же допрашивал, но, к счастью, не много. Допрашивал их и государь, как мы знаем. Однако ж основное дознание вели два императорских генерал адъютанта — Анненков и Игнатьев.

Судьбу же воровской троицы решил самолично сам государь, насколько я понимаю, не прибегаю к услугам не только военного суда, но и суда вообще. Николай Павлович полагал, что вообще сам воплощает собой высший суд, и юридический и моральный.

Титулярный советник Путвинский был исключён из дворянского сословия, зачислен на воинскую службу и разжалован в рядовые. Надворный советник Рыбкин также зачислен на воинскую службу и разжалован в рядовые.

Надворный советник Рыбкин, хотя он-то как раз и дал следователям самые откровенные показания, и в точности восстановил суммы украденных Политковским из бюджета денег, был тем не менее подвергнут гражданской казни и сослан в Сибирь на вечное поселение.

Так повелел в одном из указов государь Николай Павлович. Его Величество самолично и определил меру наказания для указанных преступников.

Что сталось потом с этой воровской троицей, узнать мне так и не удалось. Во всяком случае, насколько я знаю, следующий император (Александр Николаевич) её так и не помиловал.

Во всяком случае, шайка Политковского исчезла и сообща никогда уже более не действовала.

Может, Тараканов и Путвинский в армии что-то потом и устраивали, идущее в разрез с законами, или Рыбкин, пребывая на поселении в Сибири, занялся незаконной торговлей или незаконными финансовыми оборотами, — этого исключить никак нельзя.

Однако воровской квартет начисто исчез, оставив после себя не много фактов и очень много домыслов, подчас совершенно фантастических. При этом среди фактов, имеющих отношение к афере Политковского, были и вполне достоверные, но казавшиеся порой совершенно невероятными.

Глава двадцать шестая. Ужин у императора и его неожиданные последствия

10-го февраля Паскевич был приглашён на приватный (малый) ужин к государю. Собственно, Николай Павлович был один — он собирался тет-а-тет обсудить со своим верным «отцом-командиром» прошедшее заседание военно-судной комиссии.

«Вот эти ротозеи пусть и вернут украденное со своих доходов» — с энтузиазмом говорил император, энергично потряхивая явно обнаруживавшейся лысинкой. — «И тогда дело Политковского можно будет закрыть, раз и навсегда».

«Ваше Императорское Величество» — резонно заметил Паскевич — «да ведь с их окладов миллиона никак не составишь. Они ведь подобных доходов не имеют. Ушаков — не Политковский».

Николай Павлович задумался — во всяком случае наморщил лоб. И молвил, наконец:

«Паскевич, что же в таком разе делать?»

И опять государь замолчал: как видно, искал выход из сложившейся непростой ситуации, для него неожиданной, ибо он собирался навсегда забыть о Политковском.

Николай Павлович крайне не любил неожиданных затруднений и сейчас был раздосадован. И вообще о деле Политковского лучше было не вспоминать. А тут… и царь с нескрываемым раздражением махнул рукой.

Впрочем, молчание продолжалось недолго, к большому облегчению Паскевича, седой ус коего уже начал было нервически подрагивать.

Голубые стеклянистые глаза императора засветились радостью и он весьма бравурно спросил у тут же воспрянувшего генерал-фельдмаршала:

«Ладно, Паскевич, оставим в покое этих болванов. Ты им вчера уже дал хорошую острастку. Я о другом сейчас. Как мне известно, известно и тебе, подлец Политковский обожал блядей, и едва не каждый день навещал хотя бы парочку из них. Знаешь также ты и то, что у него ещё и был своего рода гарем, который он набирал из наших петербургских балеринок. Так?»

«Именно так, Ваше Императорское Величество» — покорно и даже подобострастно закивал Паскевич.

Государь продолжал с нескрываемым энтузиазмом:

«А список этих балеринок составлен? Их допрашивали? Обыски у них проводили?»

Паскевич аж ахнул от изумления:

«Нет, Ваше Императорское величество… Даже не подумали об этом…».

Государь весело рявкнул:

«Так и ты такой же болван, как твои вчерашние генералы. Не медля составьте списочек и начните допросы и непременно обыски. Почему именно обыски — знаешь?»

Паскевич изобразил на лице растерянность. Николай же Павлович без малейшего промедления сказал:

«А вот почему необходимы ещё и обыски. Помимо проведения допросов, надобно явиться к танцовщицам Политковского на квартирки их и составить также списочки, чем они владеют. Все их побрякушки на экспертизу ювелирам. И всё, что от Политковского было ими получено в дар — конфисковать, заложить, а вырученные денежки вернуть в бюджет военного министерства. Что скажешь? Так мы, наконец, и восполним ущерб, который нанёс нам Политковский».

Паскевич счастливо и заискивающе закивал головой и прошептал:

«Потрясающе, Ваше Императорское Величество! Просто потрясающе! Без сомнения, это сразу надо было сделать».

«Ну, и сейчас ещё не поздно. Возьми петербургского обер-полицмейстера и приступайте. Даю вам сроку три дня, но никак не более».

Глава двадцать седьмая. Император в бешенстве

13-го февраля, ровно в тот же час, что и 10-го, генерал-фельдмаршал Паскевич, как и было уговорено, находился в Аничковом дворце, резиденции Николая Павловича ещё с великокняжеских времён.

Его Величество кинулся навстречу Ивану Фёдоровичу, как только тот появился на пороге императорского кабинета, и крикнул, не в силах сдержать нетерпение:

«Ну что, Паскевич? Рассказывай быстрее, отец-командир, и очень подробно, ни одной мелочи не смей утаить от меня».

«Не сомневайтесь, Ваше Императорское Величество. Ничего не упущу, всё поведаю. Начали мы с танцовщицы Волковой. Именно чрез неё Политковский когда-то и вышел на всех балетных. Сия Волкова давно уж не выступает и живёт на покое во флигельке на Выборгской стороне, который ей когда-то Политковский и подарил. Мы все у неё осмотрели. Вся обстановка — сплошная дребедень, ни одной мало-мальски приличной побрякушки. А денежных запасов мы отыскали у неё 99 рублей, никак не более».

«Может, припрятала?»

«Ваше Императорское Величество, обер-полицмейстер со своими орлами осмотрел всё самым доскональнейшим образом. На правой руке у неё перстенёк с крохотнейшим бриллиантиком. Сказала, что прощальный подарок от Политковского. Попросили отдать нам. Не хотела, но потом всё же отдала, а именно после того, как обер-полицмейстер стал угрожать ей кутузкой».

«Ну, хорошо. Давай дальше».

«Но самое главное, Ваша Величество, что сия Волкова очертила примерный круг танцовщиц, которые потом находились на содержании у Политковского. Находились не один раз, а многовременно. Она насчитала до сорока балеринок».

«Ого! Вот блядун был».

«Ваше Императорское Величество, она назвала пофамильно каждую. Мы все записали. Обер-полицмейстер установил адреса, мы, разбившись на несколько группок, кинулись к бывшим балеринкам Политковского».

«Вот это уже интересно. Рассказывай. Нашли что-нибудь?»

«Ваше Императорское Величество, за последние три дня все сорок балеринок были допрошены и были осмотрены их квартирки».

«Ну?»

«Ваше Императорское Величество, девицы преглупенькие, а слезливые до ужаса, по негодяю Политковскому голосят, жалеют его страшно…».

«А нашли что-нибудь у них?»

«Тут я испытал сильнейшее разочарования, но всё ж таки набрали три саквояжа побрякушек».

«Всего-то… Но всё ж таки покажи».

«Да я притащил с собою. Оставил в караульной».

«О, отлично».

Император тут же кликнул флигель-адъютанта и приказал сбегать в караульную. Минут через десять тот вернулся с тремя громадными саквояжами. Николай Павлович и Паскевич тут же кинулись к ним и стали их потрошить.

Скоро в середине кабинета выросла целая гора «драгоценностей». Царь необычайно живо и даже с энтузиазмом стал в ней рыться. Но уже через несколько минут он выбрался из кучи и набросился на Паскевича с кулаками и стал кричать, рычать даже:

«Да вы идиоты! Что ты притащил мне? Сам не соображаешь? Это же мусор! Самый настоящий мусор, и более нечего! Драгоценностями тут даже и не пахнет!»

«Но это то, что у них было, Государь!»

«Болван, но здесь не то, что на миллион рублей, но и на тысячу даже не потянет».

«Но это то, что у них было, Ваше Императорское Величество! Мы всё обсмотрели, буквально всё, буквально каждый закоулок их убогих квартир и домишек».

«Но это же мусор! Мусор! Жалкий мусор!»

И государь стал в бешенстве пинать сапогом гору жалких побрякушек. Паскевич дрожал от страха. Вдруг Николай Павлович остановился, резко обернулся, подошёл вплотную к Паскевичу и тихо, чётко разделяя каждое слово, сказал:

«А знаешь, ты и в самом-то деле удивительный болван! Ты вмешивался в следствие, курировал его, ну что, что стоило тебе своевременно заняться этими балеринами?! Понимаешь, что произошло, ты хоть понимаешь это?»

Паскевич в испуге отпрянул от императора. А тот продолжал, всё так же тихо и с нескрываемой ненавистью:

«А произошло вот что. Они всё ценное припрятали. Как только этот подлец помер и началось следствие, они всё припрятали, и не у себя дома, отнюдь, а вывезли куда-то, ибо понимали, что рано или поздно к ним придут. Я слишком поздно вмешался, понадеявшись на тебя. О! Какой же ты болван! Господи! Какой же ты болван!»

И тут государь опять повернулся к куче побрякушек и с ещё возросшим неизмеримо бешенством стал пинать её, дико рыча при этом.

Паскевич же, смертельно побледнев, в полнейшем упадке сил прислонился к стене. По лицу сильно струился пот, перемешанный со слезами. Бравые обычно усы вдруг стыдливо опустились вниз. Потом раздался шум от падающего тела. Генерал-фельдмаршал хлопнулся в обморок. Но Николай Павлович не обратил на это ни малейшего внимания. Он всё с тем же бешенством продолжал пинать и даже давил с наслаждением побрякушки, что были отобраны у бывших возлюбленных бывшего камергера Политковского.

Громадная дыра в бюджете комитета о раненых — вот что дико мучало в тот момент российского императора. И была сия дыра заделана лишь в 1855-м году, в Крымскую войну, когда миллионер Яковлев сделал на нужды комитета два пожертвования, по пятьсот тысяч рублей серебром каждое, за что получил звание камергера.

А на Паскевича Его Величество зла не держал. Главное ведь в Иване Фёдоровиче не ум, а верность своему Государю.

И генерал-фельдмаршал преспокойненько явился в Царство Польское наместником, стараясь не вспоминать о безобразной сцене, что произошла в императорском кабинете 13-го февраля 1853-го года, И не вспоминал…

Глава двадцать восьмая. Император все никак не успокоится

(вставка от публикатора)

ЗАПИСКА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА К ПЕТЕРБЕРГСКОМУ ОБЕР-ПОЛИЦМЕЙСТЕРУ А. П. ГАЛАХОВУ

Господин обер-полицмейстер!

Милостивый государь Александр Павлович!

Имею до Вашей милости нижайшую просьбу. Не откажите мне в любезности и отправьте к каждой из танцовщиц (по списочку, которым Вы располагаете) хотя бы по паре полицейских, дабы следить за всеми передвижениями сих малопочтенных и малоприличных красоток.

Меня, в интересах сугубо государственных, чрезвычайно интересует, где они могут припрятывать драгоценности, неправедным путём нажитые.

Работа хлопотная, танцовщиц числом аж до сорока. Но проследить надобно за каждой из них без исключения.

Если чего узнаете на сей счёт, буду премного благодарен.

За сим примите уверения, господин генерал-адъютант, в моём всегдашнем почтении.

НИКОЛАЙ

Февраля 13-го дня 1853-го года.

Двенадцатый час ночи.

В Аничковом дворце.

О результатах розыска, о котором пишет Николай Второй в своей записке к обер-полицмейстеру А. П. Галахову, мне ничего не известно.

Думаю, что для императора итоги розыска были малоутешительны. Всё дело в том, что А. Г. Политковский прогулял буквально всё, что накрал. На подарки же возлюбленным своим был весьма скуп. Зато огромные совершенно суммы тратил на карточную игру.

Текст публикуемой записки мне удалось извлечь из частного архива семейства Галаховых (хранится в Национальной библиотеке Франции).

Ефим Курганов,

доктор философии.

Позднейшая приписка публикатора:

Впоследствии, продолжая рыться в архиве Галаховых, мне посчастливилось наткнуться на ответную записку обер-полицмейстера к императору. Вот этот текст:

Всемилостивейший государь!

Спешу уведомить, что поручение Вашего Императорского Величества исполнено неукоснительно. Однако полученные результаты, увы, совершенно неутешительны, хотя мною были задействованы на поиски не менее ста полицейских чинов.

Все девицы, отмеченные в списке, оказались весьма бедны. Во всяком случае, никаких стоящих драгоценностей у них нет и в помине. Сие абсолютно неоспоримо.

Неизменно остаюсь преданнейшим слугою

Вашего Императорского Величества

Генерал-адъютант

Александр Галахов.

Февраля 17-го дня 1853-го года.

В стольном граде Санкт-Петербурге.

Глава двадцать девятая. После приговора

9-го февраля 1853-го года состоялся суд, а ровно через месяц и один день (10-го апреля) государь Николай Павлович конфирмировал приговор.

Очень интересно! 1-го февраля тайный советник Политковский умер, а уже 9-го февраля состоялся приговор по его делу. Следственный же розыск уложился буквально в считанные дни на первой неделе февраля месяца.

Всё делалось в спешке невероятной, и торопил как раз сам император.

И вдруг в апреле делается месячный перерыв. Это не только интересно, но ещё и в высшей степени странно. Не правда ли? Зачем вдруг такая спешка, если потом можно целый месяц тянуть?

И тут налицо ещё одна явная странность;, для меня совершенно необъяснимая.

Месяц государь раздумывал, хотя задумчивость никогда не была его подругой, и в результате все арестованные члены комитета о раненых военного министерства были отпущены.

В соответствии с конфирмированным приговором в крепости фактически остался один лишь Павел Николаевич Ушаков, самый достойный и самый прославленный из арестованных.

Понять всего этого я никак не могу. Месяц думать, чтобы потом решить дело таким образом? Устраивать горячку со следствием и процессом, чтобы потом практически всех выпустить?!

Сначала арестовать весь комитет о раненых, устроить скандальную свистопляску со сверхспешными следствием и судом, а потом всех отпустить, всех, кроме одного, самого достойного?

И зачем надо было императору публично обнаруживать непоследовательность собственных поступков?

То, что в каземате оставили генерала от инфантерии Ушакова, этой непоследовательности совсем не снимало.

А дело ведь было не просто скандальное, но и общественно скандальное.

Во-первых Ушаков был известной персоной, живым ещё героем 1812-го года. Кроме того, афера Политковского нежданно выплыла с неожиданной смертью Ивана Гавриловича.

И после того, как наряд полиции вынул покойника из гроба, снял с него камергерский мундир, вывез из Никольского морского собора, после того, как была даже отменена публикация некролога — история эта привлекла к себе повышенное внимание.

Признаюсь: всё в царском решении кажется даже и не противоречивым, а глупым, скоропалительным, необдуманным.

Вдруг всех отпускают по решению Государя? Даже если одного, самого известного, оставляют в каземате, это не снимало скандальности, а только, пожалуй, усиливало её.

В данном случае я совершенно не понимаю государя Николая Павловича.

И при этом ведь очевидно, что Его Величество очень хотел предельно замять всё, что было связано с аферой Политковского. Самому забыть об сей афере, и чтоб все забыли. А выходило-то ровным счётом наоборот.

Как будто спьяну действовал государь, а он ведь давно уже в рот ни глотка крепительного не брал.

Да, весьма странно дело повернулось.

Историю с грандиозным воровством в военном министерстве на верху (на самом верху) так и не смогли замять. Реально скорее против своей воли власти способствовали резкому росту в обществе интереса к афере Политковского.

И афера сия засверкала на сером петербургском небосклоне пылающим огненным костром, что совершенно не входило в планы Николая Павловича. Но тут уже поделать он ничего не мог, хоть и был всемогущий самодержец великой империи.

Глава тридцатая. Некоторые соображения публикактора

Итак, первого февраля Политковский умер. 9-го февраля состоялся суд. 10-го апреля приговор был конфирмирован. 1-го мая Павел Николаевич Ушаков умер в каземате.

Такова сжатая хронология стремительно нараставших событий.

Смерть героя 12-го года в каземате ещё подстегнула общественный интерес к афере Политковского. Об Александре Гавриловиче продолжали активно говорить; при этом слухи всё разрастались.

Пошла даже мода на балерин, бывших его возлюбленных. Их с любопытством расспрашивали, любопытнейшим образом выслушивали, их устные мемории буквально передавались из уст в уста.

Много говорили тогда и об карточных вечерах у Политковского и особливо об его баснословных выигрышах.

И, конечно, полно было разговоров о самом «воровском квартете», о разных интригующих деталях знаменитой аферы, даже скандально знаменитой аферы.

А осенью всё того же 1853-го года началась Крымская война. Но при этом об Александре Гавриловиче Политковском вовсе не забыли, скорее наоборот.

В ходе той несчастной войны всплыли всякие безобразия. В частности, стали обнаруживаться целые мириады случаев казнокрадства и разгильдяйства в армии и катастрофические последствия этого для нашей империи.

Ну как тут было не вспомнить о тайном советнике Политковском и его «воровском квартете»?

И вспоминали о нём, и как ещё вспоминали. И во время Крымской войны и после неё. Собственно, «воровской квартет» Политковского зачастую воспринимался современниками как некий провозвестник несчастий Крымской войны.

Но это не просто малоприятная, малорадостная часть нашего прошлого. В каком-то смысле это имеет отношение и к нашему настоящему.

До сих пор сюжет о Политковском в некотором роде знаковый, даже ключевой.

И долго ещё, увы, буквально придётся вспоминать о «воровском квартете» эпохи Николая Первого.

Вот по какой именно причине никак пока нельзя нам обойтись без прохиндея Александра Гавриловича и его малопочтенных сообщников.

Эпидемия воровства среди крупного российского чиновничества впервые столь масштабно проявилась в девятнадцатом столетии, впервые столь резко, выпукло, скандально обнажилась именно чрез дело Политковского, чрез его наглую и виртуозно спланированную аферу, которая оказалась целой конструкцией по выкачке больших масс бюджетных денег.

Вот что я считаю совершенно необходимым добавить к превосходному историческому повествованию Александра Жульковского, которое для своего времени было весьма основательным, смелым и даже дерзким.

Это была сейчас с моей стороны попытка взгляда на аферу Александра Политковского, так сказать, из двадцать первого столетия.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Тридцать первая глава. Обер-полицмейстер в растерянности

1-го мая 1853-го года, вечером, даже поздним вечером, запросил вдруг высочайшей аудиенции Александр Павлович Галахов, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга. Ясное дело, государь принял его незамедлительно, оставив даже семейный ужин.

Обер-полицмейстер столицы такой важности птица, что откладывать с ним встречи не приходится. Да и не станет он просто так являться — раз примчался, значит, это важно для судеб империи российской, ибо от происходящего в Санкт-Петербурге зависит вся империя. В общем, Его Величество тут же принял Галахова.

Александр Павлович, как и положено обер-полицмейстеру, был мужчина бесстрашный и бесстрастный. Никаким приказанием его невозможно было озадачить или смутить. Любое желание императора было для него законом. Не страшился он и императорского гнева — готов был снести от своего государя и командира буквально всё, любую несправедливость даже.

Но в тот вечер первого мая творилось что-то неладное. Явившийся обер-полицмейстер явно был чем-то смущён и расстроен, что, в свою очередь, заставило Николая Павловича крайне изумиться и даже заволноваться, и Его Величество крикнул прямо с порога:

«Стряслось что? Бунт что ли?»

«Да нет, Государь, в столице всё совершенно спокойно».

«Но что случилось, в таком случае? Галахов, живо отвечай мне».

«Меня просто раздосадовало одно обстоятельство. Собственно, я решил, что оно расстроит, видимо, Ваше Императорское величество».

«Да что именно? Говори, не томи же».

«Я только что узнал, что в тюрьме умер генерал Ушаков».

«Ну, во-первых бывший генерал. А почему это меня должно расстроить?»

«Государь, но он ведь должен был отсидеть всего 6 месяцев. Я решил, что Вашему Величеству будет неприятно, ежели старик умрёт в тюрьме. Тут вина падает уже как бы на нас».

«Галахов, ты забыл, видно, что решать вообще не твоё дело. Решаю я один. А старику этому и шести месяцев мало. И никакая вина на нас не падает. Вина на нём одном. Понимаешь?»

Обер-полицмейстер молча кивнул, а император продолжал:

«Он же опозорил меня, этот треклятый Ушаков. А ты ещё жалеть его вздумал. Допустил вокруг себя такое дикое, бешеное воровство. Это же скандал, и какой скандал! Да его четвертовать мало! А лучше его было бы сгноить в тюрьме. Так подняли бы вой: «Герой войны, за Бородино Георгия получил». Вот я с приличия и дал ему 6 месяцев. Ан судьба распорядилась иначе, и по справедливости. Так что нечего этого старого разгильдяя жалеть. Он заслужил свою жалкую смертью. И я тебе честно, открыто говорю: «Туда ему и дорога». Вот так-то любезнейший».

Обер-полицмейстер молчал. Возражать царю было не в его правилах.

Я же от себя замечу следующее. Ежели старый, почтеннейших лет генерал, заслужил наказание за то, что в его канцелярии творились всякие безобразия, то чего заслуживает государь, допустивший в империи своей страшное лихоимство, взяточничество, казнокрадство?! Какой казни заслуживает государь, империя которого столь ограбляема его подданными, его непосредственными подчинёнными?

Но, конечно, подобная мысль никак не могла прийти в голову обер-полицмейстеру Петербурга. Скорее всего, в его голове вообще тогда ничего не шевелилось.

При этом несомненно и то, что сам Николай Павлович считал себя абсолютно правым и на своём невольном попустительстве воровству внимания никоим образом не акцентировал. Хотя знал, не мог не знать, что его любимчик, светлейший князь Александр Чернышёв покровительствует негодяям, к числу коих принадлежал и Политковский. Не мог не знать Александр Павлович и того, что шеф корпуса жандармов граф Алексей Орлов сам вор, и вообще на руку не чист.

И всё же персональной вины за собой император совершенно не чувствовал. А вот против Павла Николаевича Ушакова страстно негодовал и в душе желал тому самой страшной казни.

Что мог делать в этой ситуации обер-полицмейстер? Принять то, что есть. Что он и делал, хотя старика Ушакова и стало ему жаль, но стоя пред императором, старался не подавать виду.

Николай же Павлович, сказав «туда ему и дорога», счёл разговор об Ушакове исчерпанным и перешёл на другую тему. Он заговорил о Политковском, но не об самом Политковском (о нём говорить он вовсе не хотел), а об его балеринках, однако ж отнюдь не в плане собственных любовных притязаний. Николай Павлович всё никак не мог отказаться от мысли раздобыть дары Политковского своим пассиям-танцовщицам.

Вот на это царь и повернул разговор, и говорил весьма обстоятельно:

«Слушай, Александр Павлович, вот о чём я подумал. А может, стоит всё ж таки продолжать присматривать за этими б…, за этими чёртовыми балеринками? Ну, не мог он им одно лишь дерьмо дарить! Никак не мог! Без сомнения, они что-то припрятали, не могли не припрятать, как только выведали, что начинается следствие. А об этом ведь весь Петербург говорил. Так что пройдохи-девицы не могли не узнать. Вот и припрятали проклятые девчонки, ибо знали, скоро к ним явятся с обыском. С обыском-то явились, но слишком поздно — всё было уже припрятано. Надо бы разоблачить и отыскать бриллиантик, колечки, да браслетики — они ведь приобретались на денежки наших инвалидов. Надо вернуть им то, что причитается».

Обер-полицмейстер Галахов в знак полнейшего согласия кивнул головою и коротко, но чрезвычайно деловито молвил:

«Будет сделано, Ваше Императорское Величество. Приложим все усилия».

«Ну, иди, Галахов. Я очень надеюсь на тебя и очень верю, что мы сможем подсобить бедным нашим инвалидам. А то я думал, что мы вычтем украденную сумму из доходов Ушакова, а у старика чистых денег самый мизер оказался на счету. И не то, что миллиона, но и пятидесяти тысяч не наберётся. Вот теперь вся последняя надежда на балеринок. А об Ушакове и не думай — старик полностию заслужил позорный свой конец».

Тридцать вторая глава. В погоне за балеринами

На сей раз обер-полицмейстер Галазов выделил даже не сотню, а полторы сотни полицейских чинов, дабы присматривать за балеринками, бывшими пассиями Политковского.

И кой-какие находки были сделаны, хоть это было совсем не то, о чём мечтал государь император.

Первая удача ждала Галахова у экс-танцовщицы Волковой, чернявой и довольно безобразной дамы средних лет, давно расставшейся с былой своей субтильностью.

Во дворе флигелька Волковой под яблоней был обнаружен деревянный ящичек, а в нем в тряпицу завёрнута целая кучка бриллиантов, гранатов и изумрудов.

Когда полицейские забирали ящичек, Волкова страшно побледнела, а потом грохнулась в обморок. Однако быстро очнулась и стала истошно вопить, что это у неё единственное, что осталось от любимого Сашеньки.

Галахов не медля отвёз волковский ящичек императору. Его Величество был совершенно счастлив и назвал обер-полицмейстера «истинным сыном Отечества». Галахов прослезился при сих словах.

Ещё более приятная находка была обнаружена у балерины Тимофеевой, последней зазнобушки Политковского.

Это была особа чрезвычайно костлявая. но зато с огненно-зазывным взглядом, сверкавшим и сладострастно и недобро. Говорят, что толстяк Политковский из-за неё чуть не с ума сходил.

Так вот, было установлено, что сия красотуля, неизменно задевавшая в мужских сердцах какие-то важные струнки, каждую неделю наведывалась на кладбище — навещала покойную матушку.

Там, на могиле, за большим деревянным крестом, на деревянной приступочке, находилась икона, дешёвая и грубо намалёванная. Сия Тимофеева неизменно обтирала её тряпочкой и как бы прижималась к ней. После её ухода, один полицейских внимательно изучил сию икону, отодрал раму и обнаружил за ней мешочек с перстеньками, и в каждый перстенёк был вправлен бриллиантик и совсем не махонький. Доложили обер-полицмейстеру. Галахов велел ничего Тимофеевой не объявлять, а мешочек изъять.

В тот же вечер заветный мешочек был доставлен обер-полицмейстером государю. Николай Павлович, всегда такой сдержанный, суровый даже, был просто вне себя от восторга. Обещал даже повысить Галахова в чине.

Была сделана ещё одна находка. У балерины Екимовой, в её квартирке, на антресолях, в сундучке, среди ветхой, вышедшей из употребления одежды, был припрятан тонкий малозаметный пакетик от конфет, а в нём целая связка золотых и серебряных браслетиков. Инкрустированных изумрудами и топазами.

Сия Екимова также, как и Тимофеева, была одной из последних пассий Политковского. Александр Гаврилович, по слухам, необычайно сильно обожал её.

Пакетик вместе со всем сундуком был спущен с антресолей, вынут из сундука и изъят, не смотря на бурное яростное сопротивление Екимовой. Однако ж ей ничего не помогло. Он был изъят и доставлен Галаховым государю. Его Величество слёзно благодарил.

Да, находки самые несомненные, но их всего три. А танцовщиц-то было числом аж до сорока. И находки никак не тянули на железный миллион.

Так что в итоге Николай Павлович был разочарован и даже весьма сильно расстроен.

Да, этим путём дыру в бюджете военного министерства было никак не залатать.

Между тем балеринки, у коих были изъяты драгоценности, всюду стали рассказывать, что их грабят полицейские. Галахов опасался скандала и даже прямых неприятностей для себя по службе.

В общем, кажется, игра не стоила свеч. Но было уже поздно. Не возвращать же изъятые перстеньки и браслетики танцовщицам. Государь их оставил у себя покамест. А тем временем Его Величество придумал ещё вот что.

Он предложил Галахову заложить все ордена Политковского и его расшитый золотом камергерский сюртук, приобщив выручку к той сумме, что была добыта у балеринок…

Обер-полицмейстер так и сделал, весьма выгодно продав заезжим голландским купцам орден Святого Владимира третьей степени, Святой Анны первой степени, Станислава первой степени, но всё-таки до миллиона было очень далеко.

Ну как тут было государю императору не прийти в ярость и даже в бешенство?

И Николай Павлович бушевал, да так, что стёкла в кабинете дрожали.

Однако ж надо было что-то делать. И тогда Его Величество решил просить обер-полицмейстера Галахова, дабы тот заложил многочисленные боевые ордена покойного Ушакова, не сразу, но решил.

И это, по слухам, и было исполнено обер-полицмейстером и было исполнено в частном порядке, разумеется. А у Ушакова была целая россыпь ценнейших орденов: орден святого Александра Невского с алмазами, орден Белого Орла, орден Святого Владимира второй степени, орден Святой Анны первой степени, я уж не говорю о двух Георгиях.

Но и тут миллион никак не набирался.

Громадная дыра в бюджете комитета о раненых военного министерства всё ещё продолжала сиять. Она стала казаться вечной., и это крайне раздражало императора, даже бесило.

Но тут неожиданно у Николая Павловича появилась ещё одна надежда покончить с вопиющей дырой.

Так, во всяком случае, представлялось первоначально Его Величеству. Как известно, утопающий хватается за соломинку. Утопающим был царь. А что за соломинка, мы сейчас узнаем.

Тридцать третья глава. Новые ноходки

Охота за балеринами продолжалась, но находки с какого-то момента совершенно прекратились. Однако люди Галахова наблюдения не снимали, а некоторые из них начали и водить знакомство с танцовщицами. Надеясь что-то нужное выведать у них.

Про себя, Политковского и преподнесённые Александром Гавриловичем дары балетные девицы ничего не рассказывали, но вот одна из них проболталась, что когда покойник был переодет из камергерского мундира в простой фрак и вывезен из Никольского морского собора в убогий храм на Выборгской стороне, то в роскошно обставленной и чрезвычайно поместительной квартире тайного советника Политковского стали происходить решительные перемены. Из неё стали исчезать вещи, а там было чему исчезать.

Об этом полицейский чин, с коим разоткровенничалась балеринка, рассказал Галахову, а тот незамедлительно донёс государю.

Его Величество выразило чрезвычайный интерес к этой истории. Николай Павлович приказал: «Все разузнать досконально и сразу же доложить мне».

Галахов перебросил с десяток полицейских чинов, дабы те следили за квартирой Политковского. И буквально через пару дней императору был представлен подробнейший отчёт.

Рассказ болтливой танцовщицы целиком и полностию подтвердился.

Сперва из квартиры Политковского исчезло всё столовое серебро, бронзовые и серебряные канделябры, золотые и мраморные пепельницы. Это произошло уже 4-го февраля 1853-го года. Исчезли десять полных комплектов сервиза севрского фарфора — обеденные королевский и чайный. И это произошло в тот же день.

5-го же февраля, то бишь на следующий день, из квартиры исчезли семь ящиков монет (пять серебряных и два золотых) — карточные запасы Политковского.

И это было только начало. Великолепная обитель директора канцелярии комитета о раненых продолжала катастрофически пустеть. Более того, к тому моменту, когда этим занялась полиция, квартира Политковского напоминала скорее пустыню.

«Черт! Опять опаздываем!» — с досадой крикнул государь. А потом отдал обер-полицмейстеру Галахову три приказа: Первое — разыскать расхитителей. Второе — вернуть украденное. Третье — всё, что удастся вернуть, заложить, а вырученную сумму перевести в фонд военных пенсионеров и инвалидов.

Галахов со своими подручными тут же принялся за работу. И вот что удалось выяснить, довольно скоро.

Общий сигнал к расхищению имущества Политковского дали его супруга законная (у сего закоренелого развратника была и супруга), племянник, а также домашний секретарь и распорядитель его карточных вечеров — Сергей Голованов. А за этой троицей уже последовали лакеи, камердинеры, горничные.

Все указанные лица были тщательно и беспристрастно допрошены самолично обер-полицмейстером Галаховым.

На квартире племянника Политковского был произведён обыск, давший неплохие и даже отличные результаты: там были изъяты один ящик с золотыми и серебряными монетами и один сервиз. Остальные ящики с монетами и второй сервиз был отыскан в ярославском имении вдовы Политковского.

Камердинеры, лакеи, горничные признались Галахову, что отнесли столовое серебро и кой-какие предметы домашней обстановки Политковского на толкучий рынок и там за бесценок продали; вся выручка была пропита. Это вернуть не удалось. Но то, что было изъято у секретаря Политковского, обер-полицмейстер Галахов заложил, а вырученную сумму вручил императору.

Его Величество был доволен донельзя, но довольно быстро радость улетучилась.

Монеты, содержавшиеся в ящиках, — это 35–40 тысяч рублей. Каждый из сервизов был оценён в 70–80 тысяч рублей. Деньги серьёзные, конечно, но до миллиона ещё очень и очень далеко.

А «воровской квартет», как мы помним, похитил из бюджета комитета о раненых один миллион двести тысяч рублей серебром, и никак не менее.

И всё ж таки это была победа. И государь выразил обер-полицмейстеру Галахову всемерную свою признательность. Было это 18-го мая 1853-го года.

Тридцать четвертая глава. Зачем?

(гипотетический ответ на неизбежный вопрос)

Государь Николай Павлович, как видим, в апреле и мае 1853-го года развил вдруг бешеную деятельность, связанную с поиском и продажей браслетиков да колечек.

Странно? Да. Даже фантастично, пожалуй, что царь до такого опустился, чтобы отбирать у бывших возлюбленных бывшего своего камергера Политковского принадлежавшие им побрякушки.

Между тем в действиях императора были чёткая логика и последовательность.

Конечно, Николай Павлович мог где-нибудь раздобыть миллион и доложить его в бюджет комитета о раненых, мог перебросить этот миллион в фонд комитета из другого ведомства. Мог вообще поручиться заняться новоиспечённому военному министру.

Безо всякого сомнения, мог. Но дело в том, что император вышел на поединок с Политковским.

Мало того, что тот умер и избежал суду. Он ещё и утащил куда-то растраченный миллион рублей серебром. И царь решил во что бы то ни стало стребовать этот пропавший миллион именно с Политковского, и ни с кого иного.

Именно по этой причине была развёрнута целая серия полицейских операций, именно по этой причине едва ли не все бывшие возлюбленные Политковского были опутаны целой цепью доносителей. И об каждом шаге беспутных балеринок весною 1853-го года докладывалось царю лично обер-полицмейстером Галаховым.

Конечно, кой-какие суммы были разысканы, балеринок бессовестно ограбили, но миллиона не было и в помине.

Царь чувствовал, что поединок с покойником он проигрывает, а он ужасно не любил проигрывать.

И тогда император пошёл на ещё одну крайнюю меру. Его Величество решил «загнать» ордена «ротозея и подлеца», как он говорил, Ушакова.

С одной стороны, это окончательно должно было уничтожить память об этом вояке (а он хотел этого добиться, хотел чтобы об Ушакове забыли), вытравить память об этом герое многих военных кампаний. Поэтому надо было продать ушаковские ордена каким-нибудь заезжим купчишкам. Тут чувство место, одолевавшее императора, было бы вполне удовлетворено. А он был ужасно мстителен.

С другой стороны, Ушаков ведь стал невольным сообщником Политковского… Более того, Ушаков так же, как и Политковский, нанёс страшный урон комитету о раненых. И значит, будет правильно, ежели его ордена продать, а выручку внести в финансовый фонд комитета.

В этом была гнусная, солдафонская, но всё-таки логика. Царь так рассуждал и так действовал. Он вообще всегда от слов переходил к делу и переход совершался у него крайне быстро. Даже молниеносно.

И самое интересное, на мой взгляд, то, что император Николай Павлович был свято убеждён: отобрать у балерин побрякушки и распродать боевые ордена Ушакова совершенно необходимо ради торжества исторической справедливости. И что только ради торжества справедливости он идёт на это.

Об аморальности своих поступков царь и не думал. Собственно, он считал, что мораль всегда на его, помазанника божьего, стороне. И что может быть выше такой конечной цели, как одоление негодяя Политковского, положившего лапу на государственную казну?! Ради этого, царь готов был на всё, полагая себя абсолютно правым.

Но битва с покойником для царя явно не закончилась победой. А вот балерины лишились единственных ценностей. Павел же Николаевич Ушаков как был, так и остался заслуженным боевым генералом.

Итак, Политковский остался фактически непобеждённым, украденный им миллион исчез, растворился, государь же Николай Павлович получил несколько добавочных приступов бешенства, которых мог бы избежать, ежели бы не ввязался в сражение с покойником.

Вот, пожалуй, и весь плод энергичнейших императорских усилий в феврале — апреле 1853-го года.

Кажется, выиграл один лишь обер-полицмейстер столицы: Его Величество после похорон Политковского и после апрельско-майских розыскных операций стал исключительно милостив к Галахову и доверял ему уже почти что безраздельно.

И, безо всякого сомнения, счастлив был светлейший князь и председатель государственного совета Александр Иванович Чернышёв, бывший покровитель Политковского, что удалось выскочить сухим из воды, совершенно сухим.

Тридцать пятая глава. Наказание для живых и мертвых

Итак, государь Николай Павлович одержим был идеей праведного возмездия и возжелал забрать у живых и мёртвых преступников наворованные ими суммы и вернуть в комитет о раненых.

В ходе следствия обнаружилось, что от наказания ускользнул не один только Политковский.

Два покойных чиновника канцелярии комитета о раненых Горбунов и Васильев, по доношению надворного советника Рыбкина, также крали.

И император в указе своём решил наказать всех — и живых и мёртвых, и у всех, и у живых и мёртвых, забрать всё, что только можно, и вернуть в финансовый фонд комитета о раненых:

1. Подсудимого надворного советника Рыбкина подвергнуть наказанию гражданскою смертью, лишив чинов, ордена Святой Анны второй степени, всех прав состояния, с отобранием грамот и аттестатов и ссылкою в Сибирь на поселение.

2. Подсудимых коллежского советника Тараканова и титулярного советника Путивинского, лишив чинов, орденов и дворянского достоинства, написать в рядовые без выслуги, с определением на службу по распоряжению инспекторского департамента.

3. Тайный советник Политковский за похищение из инвалидного капитала более миллиона рублей серебром, растрату сей суммы, если бы был жив, подлежал бы наказанию гражданскою смертию, то есть лишению чинов, орденов, отличия беспорочной службы и всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в крепостях.

4. Служившие в канцелярии комитета начальником счётного отделения — статский советник Васильев и бухгалтером — коллежскийсоветник Горбунов, в 1849-м году умершие. За содействие Политковскому к сокрытию похищения комитетских сумм подлежали бы, если бы не умерли, лишению по суду чинов, орденов и дворянского достоинства и определения на службу рядовыми.

5. Все имущество, которое окажется бесспорно принадлежащим Политковскому или жене его, равно данное в придание дочери его, также описанное у подсудимых Рыбкина, Тараканова и Путвинского, равномерно имущество жён их, если они законным порядком не докажут, что оно принадлежало им до замужества, а не во время оного приобретено, обратить на пополнение растраченных сумм.

6. Описанное у вдов статского советника Васильева и коллежского советника Горбунова движимое и недвижимое имущество, которое досталось им по наследству после означенных мужей, продать с аукционного торга и вырученные деньги обратить в капитал комитета.

Да, как видим, строгий наш государь и в самом деле решил наказать и живых и мёртвых, и из тех и других извлечь денежные компенсации.

Я специально процитировал текст указа, ибо предполагаю, что иначе мне бы не поверили.

Но царь и в самом деле как решил, так сделал.

Его Величество, как известно, раздумывать ведь особо не любил, сомневающихся и мечтателей не жаловал. А сам действовал всегда решительно, напористо и быстро. Так было и с конфирмацией приговора по делу Политковского и его шайки.

Тридцать шестая глава. Кое-что о Политковском и двух братьях Яковлевых

Как уже было сказано выше, миллион рублей так и не набрался. В этом смысле указ императора себя не оправдал.

И когда стало очевидно, что дыра в бюджете комитета о раненых продолжает зиять, тогда миллион рублей пожертвовал в фонд комитета о раненых Иван Яковлев. Благородство его поступка многих поразило тогда и особо приветствовалось, в частности, генералом Леонтием Дубельтом, начальником штаба корпуса жандармов и заведующим третьим отделением.

Однако эта история очень не простая, и она, между прочим, напрямую связана с Политковским и его аферой.

Генерал Дубельт, кстати, довольно часто посещал карточные вечера Политковского и не раз выигрывал у хозяина весьма большие суммы. По слухам, Политковский играл с генералом в поддавки, то бишь таким изящным способом давал взятки крупному жандармскому чину.

Александру Гавриловичу надо было от Дубельта не так уж и много — чтобы тот приходил, и всё. Выиграв несколько раз, Дубельт стал завсегдатаем вечеров. А это для Политковского играло роль своего рода охранной грамоты. Но до поры до времени, как выяснилось. Когда же дело пошло на разоблачение аферы Политковского, тот стал просто крайне опасен для Леонтия Васильевича.

Государь явно мог бы заинтересоваться странными выигрышами Дубельта на вечерах у Политковского. И тогда уж директор канцелярии комитета о раненых мог бы стать совершенно нежелательным свидетелем. А ежели бы он вдруг ещё признался (а на допросе он явно признался бы во всём), что проигрывал Дубельту преднамеренно, тут пред жандармским генералом вполне могли замаячить каземат или каторга.

Однако возвращаемся покамест к братьям Яковлевым.

Было двое братьев Яковлевых — Савва и Иван, из знаменитой семьи миллионщиков Яковлевых, едва ли не самой богатейшей в России. Им принадлежало на Урале несколько десятков заводов.

С Саввою дружил Политковский. Они оба устраивали разные оргии и всякие скандальные безобразия. Точнее говоря, Савва устраивал (он был большой выдумщик по этой части и имел соответствующую в обществе репутацию), а Политковский, фигура гораздо более скромная, поддерживал, был гостем яковлевских безобразий.

Обожали они, к примеру, забаву «Ловля русалок». Вот в чём вкратце забава сия заключалась.

Со всего Петербурга собирали девок, напаивали их до безобразия и совершенно голыми бросали в Неву, а потом «рыбаки» Александр да Савва и ещё другие их приятели-«рыбаки» сетями сих девиц вылавливали и приводили в чувство шампанским. Неимоверные визги и крики новоявленных и вдрызг пьяных русалок наполняли окрестности.

Пьяная компания любовалась на путавшихся в сетях пьяных русалок. Кто-то, отбросив сети, пытался ловить сих импровизированных русалок голыми руками. Сам же Савва и дружок его из канцелярии комитета о раненых хохотали при этом до упаду, до слёз, радовались, как дети.

Или была у них ещё забава «Патагонская идиллия». Совершенно голые девицы, имевшие только на шее громадные бусы и на запястьях рук широченные браслеты, совершали разудалые пляски-хороводы во дворе дома Саввы Яковлева. Эти пляски и назывались «Патагонской идиллией».

Савва обычно объяснял гостям, присутствовавшим на подобном зрелище (среди сих гостей практически всегда находился и Политковский): «Это значит, что вы находитесь, не выезжая из Петербурга, у дикарей в Южной Америке».

Были у них в ходу и иные забавы, ещё более неприличные.

Но главное для нас заключается совсем не в этом.

Главное заключается в том, что оба, и Савва и Политковский (к ним ещё присоединялся не раз и Иван Яковлев, брат Саввы, также заядлый картёжник), отдавали чрезвычайно много страсти и средств карточной игре.

И именно на игру, видимо, как раз и потратил Политковский большую часть украденных им инвалидских денег.

И вот что ещё крайне важно, ежели учитывать основной ракурс настоящей хроники: Савва Яковлев был постоянным посетителем и участником карточных вечеров у Политковского, на коих часто делались чрезвычайно крупные ставки, и, соответственно, там бывали большие проигрыши, но бывали и чрезвычайно большие выигрыши…

Савва потом обанкротился, и в первую очередь как раз из-за картёжных проигрышей, не то что крупных, а ужасающих, впал в чёрную меланхолию и покончил жизнь самоубийством (было это в самом конце 1848-го года).

Он собственноручно зарядил пистолет пулею, залпом осушил бутылку шампанского, спустил руку, направил дуло в рот и раздался выстрел. — Подобрать убитого! — только и мог произнести смертельно раненый Савва Яковлев и совершенно бездыханный рухнул оземь.

К наследовавшему всё, чем владел Савва, Ивану Яковлеву явился наш Политковский и потребовал уплаты суммы, которую должен был ему покойный.

Никаких расписок Политковский при этом так и не предъявил. А сумма-то была чрезвычайно серьёзная — более миллиона рублей серебром.

Иван Яковлев категорически отказался выплачивать ни эту, ни какую-либо иную сумму, заявив, что сделает это лишь по предъявлении ему соответствующих бумаг, удостоверяющих долг покойного брата, а сомнительные и недостоверные долги он выплачивать решительнейшим образом отказывается.

Политковский, всегда ровный в общении и даже галантный, вдруг весьма сильно осерчал, поднял шум и намеренно способствовал широкой огласке этой истории в столичном обществе.

Думаю, он рассуждал примерно следующим образом: раз многие слышали об этом карточном долге (Александр Гаврилович предусмотрительно о нём раструбил ещё прежде, при жизни Саввы), то должны встать на его, Политковского. сторону. Но директор канцелярии комитета о раненых в данном случае просчитался.

Скандал-то возник, но дело так и не продвинулось ни на йоту в том направлении, на которое рассчитывал наш герой.

Иван Яковлев скандала не испугался и ничего Политковскому не выплатил. Так что скандал делу не помог, разве что привлёк внимание к тому роскошному образу жизни, который вёл Александр Гаврилович, что Политковскому было, на самом деле, совсем не на руку.

Был он всего лишь директор канцелярии (а таких в Петербурге было не счесть, в одном военном министерстве было несколько), а жил меж тем как истинный Крез, побогаче иных аристократов и купцов-миллионщиков.

Однако постепенно об этом грандиозном карточном долге и связанном с ним скандале в Петербурге более или менее как будто подзабыли.

А чрез несколько лет умер вдруг и сам Политковский; умер довольно странно — то ли отравился, то ли был даже убит (отравлен), то ли то был апоплексический удар (вскрытия сделано не было, что только усиливает всякого рода подозрения касательно естественного прекращения жизни Александра Гавриловича).

В ходе спешно начатого по высочайшему соизволению следствия чиновники канцелярии Политковского (и Рыбкин, и Тараканов, и Путвинский) единогласно среди прочего показали, что они многократно слышали от самого тайного советника о том, что Савва Яковлев должен ему громадную сумму.

В частности, Политковский не раз заверял подчинённых, что долг будет погашен, и что сумма эта будет непременно внесена в финансовый фонд комитета.

ВСТАВКА ОТ ПУБЛИКАТОРА:

Кассир Рыбкин показал на следствии: «Хотя я и просил Политковского дать мне о взятых деньгах расписки, но Политковский, таковых не давая, говорил, что эти деньги пополнит тогда, когда получит от Яковлева долг».

Ефим Курганов.

В том же заверял будто бы и сам Савва Яковлев, говоривший чиновникам, что деньги вернёт, но попозже.

При этом коллежский асессор Тараканов утверждал, что речь у буяна-миллионщика шла не об одном, а о целых двух миллионах рублей серебром.

Следователи вызвали Ивана Яковлева, но тот категорически заявил, что об этом долге не знает ровным счётом ничего, что в самом деле сомнительно, ибо и он посещал карточные вечера у Политковского и вообще был в курсе того, что там происходило.

Дело дошло и до самого государя Николая Павловича, ибо Его Величество внимательнейше изучал все материалы следствия по делу Политковского. Ознакомился он и с допросом Ивана Яковлева, оставил на допросном листе свои пометы и поинтересовался потом у следователя генерал-адъютанта Анненкова, о каком же это миллионе речь.

И тут граф Алексей Орлов, шеф корпуса жандармов, приватно порекомендовал Ивану Яковлеву пожертвовать на нужды комитета о раненых военного министерства один миллион рублей серебром, заметив, что сие благое дело поможет сохранить тот священный капитал, коему в своё время (после войн с Наполеоном) император Александр Первый, брат царствующего государя, положил такое благочестивое начало.

Иван Яковлев оказался умным и полностию внял полученному от верховного жандарма совету и пожертвовал-таки на нужды комитета о раненых миллион рублей серебром, хотя до того благотворительностью никогда не занимался. А тут вот пришлось, дабы не нажить неприятностей с жандармским начальством.

Император Николай Павлович призвал Ивана Яковлева к себе, лично сердечно благодарил и наградил званием камергера при своём Дворе.

Именно званием камергера наградил. Понимаете? Оцениваете, друзья мои?

Император в некотором смысле как бы взял Ивана Яковлева камергером к своему Двору взамен выбывшего Политковского; удостоил сей чести Ивана Яковлева, ибо тот вернул царю сумму, которую должен был Политковскому (карточный долг брата Саввы), вернул ту самую сумму, которую Политковский забрал у царя из государственной казны.

И Николай Павлович, безо всякого сомнения, не мог не понимать такого весьма хитрого расклада и всех возможных последствий своего шага и тех оценок происшедшего, которые неизбежно появятся в русском обществе.

Не мог не понимать государь, что, давая Ивану Яковлеву камергера, он делает совершенно двусмысленный поступок, который именно так и будет расценён.

Не мог не понимать, что миллион рублей серебром, внесённый Иваном Яковлевым в фонд комитета о раненых, есть не что иное, как возвращение карточного долга Саввы Яковлева Александру Политковскому. И иначе это никто и не воспримет.

История с яковлевским карточным долгом опять стала в обществе широко обсуждаться, и гуляли самые разные слухи на этот счёт.

Но император ведь был убеждён, что он подлежит отнюдь не людскому, а исключительно божьему суду. Кроме того, это ведь был как бы долг, который должны были Яковлевы вернуть Политковскому, и, выходит, деньги сейчас вытягивались из этого вора, это как бы Политковский возвращал государю, что украл.

А самое главное то, что грандиозная бюджетная дыра, столь мучавшая Николая Павловича, была наконец-то закрыта, несколько скандально, но всё ж таки закрыта.

И тем самым наконец-то завершено было, как самонадеянно полагал император, и дело Политковского. И, значит, грандиозная афера будет наконец-то забыта, вычеркнута из памяти — надеялся Николай Павлович в своей монаршей самоуверенности.

С помощью яковлевского миллиона бюджетную дыру и правда заделали, а вот аферу Политковского забыть оказалось просто невозможно. Тут царские надежды никоим образом не оправдались, скорее наоборот.

Аферу Политковского тем более невозможно было забыть, вычеркнуть, заштриховать, ибо благотворительная акция Ивана Яковлева, столь приветствуемая государем и его ближайшим окружением (в первую очередь, шефом корпуса жандармов графом Алексеем Орловым), по ряду присущих ей нюансов, была во многом не очень-то и прилична, и вот по какой причине: акция сия самым непосредственным образом вытекала из преступных деяний Александра Гавриловича Политковского и воровской шайки его чиновников.

О связи аферы с благороднейшим жертвованием, сделанным миллионщиком Яковлевым, стоит и даже необходимо сказать несколько слов совершенно особо.

Очень надеюсь, любезные читатели и читательницы не осудят меня за это.

В общем, я буквально вынужден сделать небольшое, но совершенно неизбежное добавление к настоящей главке.

Речь сейчас пойдёт всё о той же истории с карточным долгом. Никак что-то мне от него не отвязаться.

Итак, предлагаю несколько уточнений и дополнительных соображений, дабы в итоге прояснить более или менее вопрос с яковлевским пожертвованием, с тем самым загадочным миллионом, который столь жаждал заполучить император Николай Павлович — нет, не для себя, конечно, а только для военных инвалидов, для страждущих защитников отечества, коих посмел на протяжении многих лет обирать Политковский.

Тридцать седьмая глава. Несколько дополнений к главе предыдущей

1

Итак, Иван Яковлев даровал на нужды комитета о раненых миллион рублей серебром. Сей факт требует уточнений и расстановки некоторых наиважнейших акцентов.

Уже было отмечено выше, что сделал он это по совету шефа корпуса жандармов всесильного графа Алексея Орлова. На данном обстоятельстве стоит заострить внимание.

Получается, что это не был порыв души миллионщика Ивана Яковлева, а исполнение совета человека, слово которого было законом, а любой совет с его стороны был прямым указанием, требующим незамедлительного исполнения.

Чрезвычайно интересно при этом и то, что Орлов при этом ещё и порекомендовал, дабы Иван Яковлев написал письмо государю, в коем бы покаялся в том смысле, что сам был должен когда-то Политковскому и что теперь заглаживает свою вину.

Иван Яковлев при этом отвечал Орлову, что никогда не брал у Политковского миллиона, почему в своё время и ответил на требование покойного отказом.

На что, шеф корпуса жандармов резонно сказал миллионщику примерно следующее:

«Государь и не станет разбираться в ваших (яковлевских) карточных долгах Политковскому, но что-то об них он уже слышал. Так что не надо выкобениваться; будьте добры, и покайтесь и подчеркните в послании Его Величеству, что совершаете ныне благороднейший поступок, дабы загладить свою прежнюю вину, дабы откреститься от прежних позорных связей своих с вором Политковским».

И Иван Яковлев написал государю, как и велел ему граф Алексей Орлов, и пожертвовал затем миллион, к полнейшему удовлетворению императора Николая Павловича.

Вот как изложена сия история в дневнике генерала от кавалерии Леонтия Васильевича Дубельта — запись от 17-го марта 1853-го года:

По случаю растраты Политковским огромной суммы из инвалидного капитала, граф Орлов подал мысль Ивану Алексеевичу Яковлеву сделать денежное пожертвование в пользу того капитала. Граф Орлов полагал, что прилично было бы Яковлеву написать к Государю письмо следующего содержания: «В порывах молодости я проиграл Политковскому довольно значительную сумму, и заплатил ему оную. Политковский разгласил, что эта сумма даёт ему возможность вести такую роскошную жизнь, какую он вёл, и, таким образом, я сделался невольною причиною, что его начальники вдались в обман, который не мог бы иметь места, если бы я никогда с Политковским не имел денежных счетов, а потому прошу Ваше Императорское Величество позволить мне внести в инвалидный капитал миллион рублей серебром… И чтобы я сим действием мог выразить мою признательность нашему правительству и Вам, всемилостивейший Государь, за те попечения, при которых возросло состояние моего покойного родителя»

Поразительный всё ж таки документ!

Шеф корпуса жандармов не просто посоветовал Ивану Яковлеву пожертвовать миллион рублей серебром в фонд комитета о раненых военного министерства, но ещё и буквально продиктовал текст письма, которое тот должен послать императору. Сильно, и даже очень сильно, ничего не скажешь!

Так что никакого добровольного пожертвования не было и в помине.

Иван Яковлев в точности исполнял полученное им жесточайшее предписание, и ни малейшей отсебятины не мог себе позволить. Самый тон записи Дубельта показывает, что имело место именно строжайшее предписание, а не совет. Яковлеву был даже продиктован текст письма к государю.

И получается, что миллион у Яковлева просто отобрали, выдрали. Так сказать, дабы пополнить бюджет комитета о раненых, разорённый Политковским.

И пришлось-таки Яковлеву раскошелиться!

Любопытно, не правда ли?!

И любопытно, и поучительно, как мне кажется.

Но история, однако, получилась не очень красивая.

2

Думаю, император Николай Павлович и представить себе не мог, что в данном случае вообще не было никакой благотворительности, а имело место самое чистейшее вымогательство, и совершенно оно было ближайшим его помощником.

При этом граф Орлов, принуждая Ивана Яковлева расстаться с миллионом рублей, думал не о собственной выгоде, а том, чтобы государь пришёл в отличное расположение духа.

Таким именно образом шеф корпуса жандармов заботился о пользе и процветании своего Отечества. Как видно, он был уверен, что без насилия над волей подданных империи эти польза и процветание достигнуты быть не могут.

Так или иначе, а государь, ознакомившись с посланием Ивана Яковлева, и в самом деле пришёл в преотличное расположение духа.

Впрочем, совсем не исключено, что это сам император и подал совет шефу корпуса жандармов Орлову, а тот уже, в свою очередь, обратился с соответствующим предложением, весьма настоятельным, к миллионщику Ивану Яковлеву.

Император Николай Павлович вполне мог знать, и даже должен был знать, что этот яростный картёжник в принципе отрицает какую бы то ни было благотворительность и думает лишь о доставлении себе самому самых разнообразных удовольствий.

И тогда царь как раз и мог решить, что он силой заставит того быть благородным, заставить радеть о бедных военных инвалидах, о коих Иван Яковлев, ясное дело, и думать не думал. Мне кажется, такой ход вполне похоже на Его Величество. Николай Павлович был верный сын своего отца Павла, вбивавшего в российскую знать рыцарство палками.

Впрочем, вполне могла в прихотливом могу императора Николая Павловича засесть и такая шальная мысль:

«А не получить ли мне с него миллион, который он должен был вернуть подлецу Политковскому? Тот так и не сумел стребовать, а я вот сумею. Хитростью выманю. И попугаю одновременно голубым жандармским мундиром. И выложит он сам заветный миллиончик и ещё кланяться с благодарностию будет, от страха околевая»

Возможен был подобный вариант? Вполне.

Поразительно, но все предложенные варианты возможны. Но я лично особливо стою сейчас как раз за последний, и вот по какой причине.

Очень уж император Николай Павлович возжелал вытащить у покойного Политковского украденный им миллион.

Государь наш был натуры злопамятной и мстительной, хотя сам себя считал страстным правдолюбцем.

В общем, император Политковскому мечтал как-нибудь да отомстить, хотя тот успел как-то невовремя помереть. Он полагал, что даже покойник не может уйти от царского наказания, ибо, даже будучи мертвецом, остаётся подданным своего императора.

Таких уж принципов был Николай Павлович, и сие есть чистейшая правда. Он даже и представить не хотел, что от наложенного им монаршего наказания кто-то может увернуться.

Тут как раз миллионщик Иван Яковлев государю и подвернулся. Вот к нему и был подослан с миссией Алексей Орлов, шеф корпуса жандармов.

Впрочем, я на своей версии отнюдь не настаиваю, ибо остальные версии тоже совсем не плохи, и по своему, пожалуй, очень даже весьма убедительны.

Но только, любезные мои читатели и читательницы, вы уж позвольте мне остаться сейчас при моих собственных предпочтениях.

Признать мне возможность того, что очень уж хотелось государю даже и на том свете беглецу Политковскому досадить.

Очень уж не любил император, когда находились хитрецы и стервецы, умеющие избегать положенного им наказания. Собственно, он даже не хотел признавать само существование такой возможности.

А Николай Павлович был не просто мстителен, а мстителен до самой настоящей душевной болезни. Вот и додумался до такого, одержимо гоняясь за справедливостью.

Да ещё и сильно скуповат был сей государь, признаюсь как на духу. И возможность получить дармовой миллион очень даже воодушевляла Его Величество.

Вот, пожалуй, и все мои соображеньица на тот счёт, как возникла идея с яковлевским пожертвованием во славу отечества.

3

Итак. Ивана Яковлева фактически ограбили, вынудили отдать один миллион рублей серебром, и данное вымогательство (а было это самое настоящее вымогательство, и ничто иное) осуществилось то ли по почину шефа корпуса жандармов графа Алексея Орлова, то ли по почину самого батюшки-царя.

И в результате бюджет комитета о раненых военного министерства был спасён, и серьёзный ущерб, нанесённый этому бюджету тайным советником Политковским, к великой радости государя, наконец-то был ликвидирован.

Император Николай Павлович решил, что теперь-то он уже может вздохнуть с истинным облегчением.

И за военных инвалидов теперь можно не волноваться, и о позорном деле Политковского и его воровского «квартета» можно забыть. Так полагал государь.

Настроение Его Величества весьма сильно поднялось. Ненадолго, увы, ибо с некоторых пор неприятности густо облепляли его со всех сторон, но всё ж таки настроение явно поднялось.

Ближайшее же окружение государя было совершенно счастливо: теперь число затрещин и яростных нагоняев должно было серьёзно снизиться.

А в обществе «жертвование» Яковлевым миллиона на нужды раненых и инвалидов было встречено с великим энтузиазмом и даже восторгом, а также и преклонением пред благородным подвигом богача, известного прежде лишь карточными приключениями своими.

То, что в данном случае имело место прямое вымогательство, кажется, мало кто сознавал тогда.

Да, вот, кстати, и объяснение, чем был занят Николай Павлович между судом по делу Политковского в феврале 1853-го года и конфирмацией приговора в апреле.

В марте месяце, как видно, решалась судьба яковлевского миллиона, напрямую связанного с делом Политковского: цитированная выше запись в дневнике жандармского генерала Леонтия Дубельта датируется 17-м марта, а там ведь уже приведён текст письма, продиктованного графом Орловым Ивану Яковлеву.

Тридцать восьмая глава. От публикатора. И опять об карточном долге Саввы Яковлева

(некоторые подробности)

Считаю совершенно необходимым сделать несколько дополнений и пояснений к двум предыдущим главам из бесценных записок титулярного советника Александра Жульковского.

Интересно, что когда в 1847-м году Савва Яковлев свёл счёты со своей земной жизнию, и когда к его брату Ивану явился вдруг Политковский, приятель покойного, а точнее, сподвижник по картам и всякого рода малоприличным забавам, то Иван Алексеевич принял его, сказывают, довольно сухо.

Когда же Политковский стал говорить о громадном карточном долге Саввы, Иван Яковлев сразу заявил, что ничего о подобном не знает и потребовал расписок, оставленных братом.

«Помилуйте, Иван Алексеевич, какие уж тут расписки?» — рассмеявшись, ответствовал Политковский — «Вы же знаете, мы с Саввой были весьма близкие приятели, имели общие интересы, доверяли друг другу, и у нас всё было на честном слове. Сроду не давали друг другу никаких расписок»

«Меня это не касается. О ваших отношениях с Саввою ничего не ведаю. Брат покойный, и ничего подтвердить не может. И я выплачиваю его долги исключительно в соответствии с предъявляемыми бумагами, без исключений. А то каждый может прийти и заявить, что брат ему остался должен. Извольте предъявить расписку, милостивый государь. В противном случае оставьте меня и не отнимайте моё время… Я занят-с чрезвычайно. Вы же знаете: вхожу в права наследства».

Политковский рявкнул в ответ что-то нечленораздельное и явно угрожающее и выбежал прочь, взбешённый до невозможности. Обычно Александр Гаврилович бывал благодушен, и улыбка просто не сходила с его круглого лица.

Между тем, коллежский асессор Тараканов показал следователям, что в своё время Политковский зачитывал им (в канцелярии комитета) вслух письмо Саввы Яковлева, в коем тот обещался заплатить весь долг, но попозже.

Почему Политковский не предъявил этого письма Ивану Яковлеву, не совсем ясно; возможно, потому не предъявил, что это не была расписка как таковая, и что в письме могли быть ещё какие-то подробности, коих он никак не желал разглашать.

Следователи готовы были поверить коллежскому асессору Тараканову (в целом показания он давал вполне правдивые), но Иван Яковлев утверждал, что об этом долге он прежде никогда ничего не слышал.

В петербургском обществе инцидент Политковского с Иваном Яковлевым получил огласку и во многом потому, что Политковский, обычно неизменно сдержанный, не терпевший резких заявлений и характеристик, стал вдруг жаловаться многим на поведение Ивана Алексеевича.

Но многие петербуржцы совершенно не поддержали Политковского, найдя по логике вещей его требования неосновательными.

В самом деле, как можно требовать возврат долга без предъявления расписок? — говорили они, будучи правы по форме, но при этом вовсе не по сути.

Прежде Политковский нечего подобного не выкидывал. Был он натурою излишне самоуверенной (ещё бы! Пребывал под крылышком самого военного министра Чернышёва!), но держался всегда корректно.

Да, жил на очень широкую ногу, да амурничал напропалую, но всё ж таки не требовал ни с кого уплаты карточных долгов, не предъявляя при этом никаких бумаг. И если теперь вдруг пошёл на это, то, выходит, имел какие-то веские причины.

Вообще данная история наблюдательным людям должна была показаться необычайно странной. Но сам тайный советник и камергер Политковский так не думал. Как видно, он был уверен в собственной правоте, когда явился к Ивану Яковлеву, требуя миллион рублей серебром и даже ещё более.

Громадный долг Саввы ему ни с той, ни с другой стороны никогда не скрывался (то есть его открыто признавали они оба) и многие в Петербурге о сём долге не раз слышали, в том числе непременно должен был слышать об нём и Иван Яковлев, сам заядлый картёжник, к тому же не раз посещавший вечера у Политковского, хоть и не столь часто, как Савва.

Так что Александр Гаврилович находил свои требования совершенно обоснованными, действительными; в противном случае, как человек солидный, он никогда и не явился бы к Ивану Яковлеву с требованием возврата денег.

Но, конечно, вполне можно было понять и Ивана Яковлева, который, принимая разорённое братом наследство, никак не хотел лишаться целого миллиона рублей серебром — это ведь было тогда целое состояние.

Однако Иван Яковлев, хоть и не согласился выплачивать долг Политковскому, всё ж таки через несколько лет начисто потерял этот миллион рублей серебром и сам отдал его, вовсе не желая.

Сей миллион, как мы знаем теперь, буквально «вытащил», «выцыганил» у Ивана Яковлева сам российский император, но Николай Павлович думал при этом, естественно, не об своей императорской особе, а исключительно радея лишь об несчастных военных инвалидах. Да, для «торжества справедливости» всё и делалось, нет ни малейшего сомнения.

Так закончилась история того громадного карточного долга, растянувшаяся аж на целых шесть лет (1847–1853).

Между прочим, Политковский убеждал своих чиновников, что когда Савва вернёт ему миллион, он положит его в фонд комитета, дабы заткнуть образовавшуюся там дыру.

Может, Александр Гаврилович просто успокаивал своих, боявшихся, что растрата будет обнаружена. А может и правда сделал бы это.

Однако Савва Яковлев умер, так и не вернув долга; и вообще он был разорён и притом ещё ударился в меланхолию.

Иван же Яковлев, как мы знаем, возвращать долг отказался. И тогда недостающий миллион у Яковлевых фактически забрал сам государь и положил в фонд комитета о раненых военного министерства.

Можно сказать, всё закончилось хэппи-эндом. А на самом деле хочется заметить, перефразировав бессмертного нашего Гоголя: «Грустно жить на этом свете, господа!»

Государь грабил подданных своих, фактически занимался, говоря по-современному рэкетом, и поступал так, ибо отличнейшим образом знал, что по своей воле они ничего не отдадут, более того, сами норовят отхватить куски побольше да пожирнее.

Ну, а отрадно то, что политковско-яковлевский миллион, насильственно захваченный императором Николаем Павловичем, очень даже сгодился. Да, вовремя он был получен. Началась Крымская война, и появилась целая армия военных инвалидов, настоятельно нуждавшихся в пенсиях.

Ефим Курганов,

доктор философии.

Тридцать девятая. Опять о карточном долге, и ещё о том, как жил тайный советник Политковский

ОТРЫВКИ ИЗ МЕМУАРОВ «ЗАПИСКИ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОЙ ДАМЫ»

Вот весьма любопытная, как мне кажется, добавка к предыдущей главе.

В записках одной любознательной дамы я нашёл воспроизведение собственных слов Политковского гостям — это объяснение того, как сам Александр Гаврилович говорил о возникновении миллионного долга Саввы Яковлева. Вот соответствующий фрагмент из сих записок; они именно так и называются — «Записки любознательной дамы», текст анонимный, но вполне, судя по всему, достоверный и довольно-таки живописный:

«— Да, дамы и господа. Я-таки выиграл у отставного кавалергардского штаб-ротмистра Саввы Яковлева более миллиона рублей серебром. Сущая правда. Не преувеличиваю ни на йоту. Прошу уж верить. Он был совсем молодой человек тогда. И я, конечно же, уважил просьбу проигравшего не брать с него всю сумму долга сразу (деньги всё ж таки не малые, а он и в права наследства не вступил тогда). Савва брался выплачивать мне по частям по десяти процентов с миллиона, что составляет сто тысяч рублей серебром. Вот на эти самые деньги я и живу и приёмы мои устраиваю… И этот в том числе» — тут Политковский широко развёл руками и улыбнулся своей обворожительной улыбкою. Одни при этих словах скептически ухмыльнулись, другие же глядели на него с прямым восхищением, они полностию поверили, на что Александр Гаврилович, как видно, и рассчитывал. Весьма интересно, что среди слушавших находился и сам Леонтий Васильевич Дубельт, персона наиважнейшая. Всё ж таки начальник штаба отдельного жандармского корпуса, главный ловец врагов империи нашей. Так вот, сей Дубельт буквально ловил каждое слово, сказанное в тот вечер Политковским, а потом подошёл и громко сказал, что восхищён благородством Александра Гавриловича в отношении к молодому игроку. Но при этом как-то очень уж иронически щурился. Но это я приметила, большинство на прищуривание жандармского генерала внимания не обратило, а было потрясено тем громадным уважением к хозяину дома, что выказал Леонтий Васильевич».

Может, Александр Гаврилович сказал и правду, но только жил Политковский отнюдь не на сто тысяч рублей в год. Тут он точно занизил, и очень даже сильно занизил. Может, спутал год с месяцем? Хе-хе, это я шучу. Просто поскромничал он, не иначе, или забыл пару нолей приписать.

Дабы представить, насколько основательно, мощно и размашисто жил Политковский в последние годы своей жизни, приведу сохранившееся описание его квартирки — это ещё один фрагмент, почерпнутый все из того же источника — «Записок одной любознательной дамы»:

«Жилье Политковского трудно назвать квартирой — это апартаменты аж в три этажа. Покои были меблированы по самой последней моде. Одна гостиная сменяла другую. В них стояли золотые, серебряные, бронзовые изделия, возвышались фарфоровые сервизы, изготовленные известнейшими европейскими мастерами. И все это сверкало и переливалось от сияния свечей многочисленных хрустальных люстр и бра. А в укромных местах манили к себе диванчики и кушетки, самых разнообразных форм кресла и стулья, приглашая желающих отдохнуть, а то и развлечься игрой в карты за ломберными столами. И приёмных дней не было. Все 365 дней в году были приёмными».

А вот чрезвычайно любопытное, как мне кажется, описание того, как Политковский проводил свои вечера, когда находился вне дома, это всё из тех же «Записок любознательной дамы»:

«В то время посетители итальянской оперы в Петербурге не столько слушались и восхищались пением и игрой заезжих звёзд, сколько показывали свои наряды. Но Политковский здесь превзошёл всех и вся. Вообще он во всех театрах столицы имел литерные ложи, а в Большом занимал ложу напротив главной (царской). И по убранству она ни в чём не уступала последней. Ложа была в бархате, дорогих тканях, зеркалах, бронзе и с изысканной мебелью. В прилегавшей к ложе комнате поставлен был стол с серебряным самоваром и всевозможными редкими закусками, дорогими винами, рядом — несколько корзин с шампанским. Все знакомые, бывшие в театре, имели обыкновение обязательно во время антрактов и особенно после спектакля навестить Политковского в ложе, отужинать с ним — стол бывал накрыт до сорока кувертов. После этого гости отправлялись в дом Политковского, дабы продолжить ужин… И там уже начинался настоящий пир, удивительный по роскоши и изобилию. Шампанское же там не кончалось никогда».

Да, Александр Гаврилович проживал отнюдь не на сто тысяч в год! Тут и говорить не о чем.

Шиковал Политковский, надо признать, вовсю, и, конечно же, на инвалидские денежки, а не на карточный выигрыш. Просто сим карточным выигрышем он довольно долгое время прикрывался.

И власти верили или же просто не обращали внимание на то, что великий карточный выигрыш Политковского покинул пределы реальности и обратился уже в какую-то даже мифическую величину.

И всё же разоблачение сверхигрока было не за горами, оно было неминуемо, хотя сам Политковский в самонадеянности своей рассчитывал, как видно, вечно дурачить петербургское общество, председателя комитета о раненых, военного министра и даже обитателей Зимнего, Аничкова и других дворцов.

Неужто он всерьёз верил, что беспроигрышную карту грандиозного карточного выигрыша можно разыгрывать без конца?!

Думаю, что и в самом деле Политковский верил.

Такой уж это был человек, необычайно оптимистический и беспримерно наглый при этом. И вообще слишком долго почивал на лаврах, и слишком долго попустительствовали ему.

Собственно, сомнения в этом уникальном выигрыше в петербургском обществе проскальзывали не раз, хоть и спорадически, разрозненно, и они тонули в гуле доверчиво-восторженных голосов. И все прихлебатели вечеров у Политковского, ясное дело, верили в этот выигрыш, и громко заявляли об этом, своего рода играя роль специально поставленного режиссёром хора (и этим режиссёром был сам Александр Гаврилович), и это оказывало воздействие и на всех остальных.

Однако разоблачение директора канцелярии комитета о раненых всё ж таки неотвратимо близилось, хотя тот в силу самоуверенности своей этого, как видно, вовсе не осознавал.

Да, не могу никак удержаться, и приведу ещё одну зарисовочку из тех же мемуаров, то бишь из цитированных «Записок любознательной дамы».

Прелюбопытнейшая зарисовочка сия представит нам Александра Гавриловича Политковского на даче, развлекающимся на лоне природы:

«Снял как-то он на лето дачу на окраине Петербурга, в устье одного из рукавов Невы. Место это преживописнейшее, я сама там не раз гуляла и помню этот чудный уголок до мелочей.

И явил себя Александр Гаврилович на даче во всем своём новом великолепии, почти что царском, и уж никак не чиновничьем.

На конюшне — представьте себе! — он держал аж 12 лошадей. Карет же и экипажей там имелось до двух десятков.

Однако Политковский превзошёл даже самого себя, когда однажды по его указанию гостей к вилле стали подвозить на двух специально нанятых параходах. А на третьем параходе Александр Гаврилович разместил певцов, танцоров и ТАНЦОРОК итальянской оперы. А время от времени туда подходило ещё одно судно, четвёртое, а на нём — модный хор цыган.

Когда гости, артисты, цыгане сходили на берег, начинался бал.

Как только сгущались сумерки, небо озарялось праздничным фейерверком.

И к довершению этого в воздухе возникали написанные разноцветными огнямиинициалы хозяина бала, то бишь самого Политковского».

Ясное дело, никакой петербургский чиновник, даже самый высокопоставленный, — а Александр Гаврилович отнюдь не был высокопоставленным чиновником, скорее средним — ничего подобного себе позволить никак не мог, да, пожалуй, и не смел даже. Это, между прочим, и не всякий вельможа мог бы себе тогда позволить.

Политковский же и мог и смел себе позволить подлинно роскошный образ жизни.

Он предавался на виду у всей столицы безумно дорогим удовольствиям, устраивал балы, маскарады, разного рода увеселения, нагло и беззастенчиво прикрываясь при этом огромным карточным выигрышем, как своего рода фиговым листом. Но мы этот фиговый листок сейчас смело отбросим.

Сороковая глава. А был ли карточный долг?

(публикация одного документа)

Собственно, этот миллионный карточный долг Саввы Яковлева Политковскому, может, и в самом деле существовал. Такой возможности я совсем не отрицаю.

Но в любом случае Александру Гавриловичу было чрезвычайно выгодно, дабы в обществе слухи на сей счёт активно циркулировали, ведь это сильно бы усиливало его репутацию как удачного карточного игрока и, значит, объясняло бы его широкий, не по средствам, образ жизни.

Выгода выгодой, но карточный долг мог в реальности вполне быть; просто Политковский решил использовать его в своих целях, в целях собственной безопасности.

А могло никакого долга и не быть. Такое тоже возможно.

А что же тогда было? И было ли что-нибудь похожее или то выдумка совершенно на пустом месте?

Один возможный ответ у меня есть, вернее, появился совсем недавно…

Я тут нашёл в архиве министерства внутренних дел один прелюбопытнейший документик.

Это расписка Саввы Яковлева, но отнюдь не в карточном долге.

Это данное Яковлевым обязательство выплатить когда-нибудь Политковскому один миллион рулей серебром в благодарность за оказанные тем весьма специфические услуги.

Привожу документик целиком, тем более что он весьма немногословен, но, как мне кажется, выразителен при этом необычайно.

РАСПИСКА

Сим удостоверяю, что обязуюсь выплатить прохиндею Сашке Политковскому один миллион рублей серебром в благодарность за своевременные регулярные поставки им танцовщиц-блядей для моих потех «Ловля русалок» и «Патагонская идиллия». Срок же выплаты будет избран самолично мною.

Савва Яковлев,

отставной штаб-ротмистр кавалергардского полка.

Декабря 20-го дня 1843-го года.

На полях помета, сделанная рукою императора Николая Павловича: «Оба стервецы».

Сорок первая глава. Два друга — две смерти Савва Яковлев и Александр Политковский

Я вот повторил выше, вслед за многими другими, что Савва Яковлев разорился и покончил жизнь самоубийством. Повторил, а теперь начинаю сомневаться.

Да, Савва куролесил, безобразничал, тратил совершенно безумные, немыслимые суммы. Всё так. Но ведь и богатство его не имело ни конца и ни краю: несколько десятков крупнейших уральских заводов — это не шутка. Даже и Савве не под силу было всё это растранжирить, вот он так и изгалялся.

Нет, умер Савва не от разорения вовсе, и даже не от бешенства, что не в состоянии разориться.

Умер Савва Яковлев, великий мастер злых и даже жестоких шуток, от самой меланхолии. Не выдержал одолевших его настроений и застрелился.

Произошёл такой случай. Был в его свите некто Угрюмов, человек вовсе не угрюмый, весёлый скорее, большой выпивоха и рабски преданный Савве человек.

Взбрело вдруг Яковлеву подшутить над сим Угрюмовым. А шутил Савва всегда жестоко и всласть. Он как бы всерьёз и публично обвинил Угрюмова, что тот подделал его подпись на чеках. А Угрюмов взял да отравился, и, со смертельным исходом.

На Савву история сия произвела просто ошеломляющее действие. И загрустил он с той поры неимоверно. Замеланхольничал вконец.

Между прочим, у Яковлева была такая метода обращения с гостями. После ночной попойки на рассвете зазывал он к себе каждого, в руке при этом держал пистолет, который подносил к физиономии гостя. Лакей же вносил серебряный гроб (такой особый ящик, сделанный из чистого серебра), в коем помещалась громадная бутыль шампанского. Гость должен был всю её выпить до самого дна. Если же гость, опорожнив её, падал навзничь без чувств, Яковлев произносил стереотипную фразу: «Подобрать убитого!»

Так вот, чрез некоторое время после самоубийства Угрюмова, Савва зарядил пистолет пулею, приставил его к виску и осушил залпом серебряный гроб, а затем направил дуло пистолета в рот и успел ещё потом шепнуть: «Подобрать убитого!»

Иными словами, Савва Яковлев поступил напоследок с самим собою столь же жестокосердно, как поступал обычно с многочисленными гостями и сотрапезниками.

Это именно после истории с Угрюмовым в сей забубённой головушке шевельнулось вдруг что-то человеческое. Это несомненно, мне кажется.

А вот в приятеле его Политковском, хоть он как будто с окружающими и не был столь жестокосерд, так ничего и не шевельнулось. При том Савва ничего ведь крал, растранжиривал лично ему принадлежащее, а Политковский крал безбожно все тридцать лет своей службы, да самого последнего дня: уже побывали у него в канцелярии чиновники государственного контроля, а он никак не мог остановиться.

И он всё ж таки вряд ли отравился, до самого конца предполагая как-то выкрутиться.

Апоплексический удар более реален, но я и в него не очень-то верю, и вот по какой причине. Александр Гаврилович положил себе за железное правило: ни при каких обстоятельствах ни за что не волноваться.

А вот прикончить его вполне могли, и такой слух (весьма упорный) гулял по петербургскому обществу.

Жандармский генерал Леонтий Дубельт, управлявший страшным Третьим отделением, фактически находился на содержании у Политковского.

Александр Гаврилович, как я уже выше рассказывал, под видом регулярных карточных проигрышей, давал ему весьма значительные суммы.

Когда дело явно стало идти к аресту Политковского, Дубельт вполне мог отдать тайный указ своим голубомундирным головорезам устранить директора канцелярии комитета о раненых, ибо первый же допрос Политковского мог стоить Дубельту карьеры.

Политковский любой ценой намерен был выкрутиться (таков уж этот человек был) — это как раз генерала Дубельта и пугало в первую очередь, это как раз и могло подвигнуть его на крайние меры, а возможно, и подвигло.

То, что имело место именно убийство Политковского, а не самоубийство — это вполне реально, хоть и недоказуемо: впрочем, недоказуемо и самоубийство Политковского.

Петербургские слухи, между прочим, признавали и то, и другое. Я же теперь более всего склоняюсь к убийству. И вот мой центральный аргумент: очень уж генерал Леонтий Дубельт шуточек не любил и карьерой своей никоим образом рисковать не желал, а Политковский невольно очень даже мог скомпрометировать жандармского генерала.

Однако в любом случае, мне кажется, очевидно одно:

Савва Яковлев, миллионщик и беспутная натура, в конце пути своего хоть как-то да устыдился творимых им безобразий, а вот Политковский так и не устыдился ничего, и в воровстве своём каяться и не помышлял даже.

У Яковлева, видимо, это даже против воли его как бы произошло. Просто меланхолия взяла этого чудовищного безобразника, да и заела вдруг. Слабину дал миллионщик.

Он влез вдруг в шкуру несчастных своих гостей и не выдержал. А вот Политковский, как был. так и остался закоренелым непробиваемым ворюгой и без какой бы тот ни было наклонности к грусти или самобичеванию.

И ведь ежели бы Александра Ивановича Чернышёва не хватил вдруг удар и он не покинул бы военное министерство, Политковский так и был бы всё тем же весельчаком-прожигателем жизни и продолжал бы преспокойненько потрошить денежный фонд комитета о раненых.

Как видим, оба приятеля, два больших картёжника, завершили свои пути-дороги преждевременно, но очень уж по-разному, даже противоположным образом, хотя оба сами свели счёты с жизнью.

Но думаю, что хватит покамест нам сопоставлений. Возвращаемся персонально к тайному советнику Политковскому и его грандиозной и одновременно гнусной афере.

ПРИМЕЧАНИЕ ПУБЛИКАТОРА:

А Дубельт не просто получал от Политковского денежные вспоможения, он ещё и входил на правах пайщика в тайный картёжный притон, который держал у себя Политковский.

Во всяком случае, об этом свидетельствует документ, который я обнаружил в архиве Славянского института в Париже. Я имею в виду «Исповедь Леонтия Дубельта». Изучая её, я наткнулся на следующую прелюбопытную запись:

«Обязанности, взятые мною на себя, требовали постоянных и даже безостановочных трудов. Поднимался я с ночи в четыре часа утра, отходил ко сну после двенадцати ночи. Проснувшись и отзавтракав с поспешностию, тут же мчался к графу Бенкендорфу (а после смерти оного, к графу Алексею Орлову, который заменил Бенкендорфа на посту шефа корпуса жандармов). Как начальник штаба корпуса, я регулярно инспектировал все жандармские округа. А ведь по совместительству я заведовал и Третьим Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии. И мне каждодневно приходилось принимать и инструктировать десятка два-три секретных агентов.

Признаюсь: это была не жизнь, а кромешный ад. И что же? Оклад мой годовой равнялся 3900 рублей серебром — это за то, что я был начальником штаба жандармского корпуса.

Заведование же Третьим отделением государь мне не положил ничего. А я и не смел просить. Но компенсация была необходима за неустанные мои труды, разве не так?

И когда тайный советник Политковский под видом карточной игры стал передавать мне денежные вспоможения, я воспринял сие как акт справедливости со стороны судьбы. Но вспоможения эти были не так уж и велики, на что я и намекнул Александру Гавриловичу. И тогда он включил меня в качестве пайщика в свой тайный игорный клуб. Это и была подлинная компенсация за неустанную подвижническую службу мою Государю и Отечеству».

Ефим Курганов,

доктор философии.

Сорок вторая глава. Совершенно определенный ответ на один коренной вопрос

Кажется, наступает пора постепенно подводить некоторые итоги, более или менее суммировав вкратце всё вышеизложенное.

С 1835-го да Александр Политковский был правителем, а потом и директорствовал в канцелярии комитета о раненых военного министерства (а службу в сей канцелярии он начал ещё в 1831-м году).

1-го февраля 1853-года он умер, и, как мы знаем, произошло это при невыясненных до сих пор обстоятельствах.

То бишь Политковский занимал пост почти что двадцать лет, а в канцелярии комитета трудился даже более двадцати лет.

И все эти годы шло расхищение казны комитета, и шло оно только по возрастающей.

Как могло это случиться? Подчёркиваю!!! Воровство продолжалось около двух десятков лет, и становилось всё более и более крупным.

Как это могло оказаться возможным при государе, который был наистрашнейшим врагом всяческого лихоимства?

Фактически была расхищена четверть всего капитала, который был предназначен для раненых и военных инвалидов.

Ответ более или менее вытекает из всего предшествующего изложения.

Постоянное и неуклонное покровительство военного министра (Чернышёва) и жандармского генерала, самой авторитетной фигуры в сфере сыска (Дубельта) в первую очередь как раз и явились причиною сего узаконенного воровства.

Откуда ж это покровительство? За что генералы Чернышёв и Дубельт столь жаловали Политковского?

Ну, у Чернышёва тут, думаю, не было никаких меркантильных интересов.

Просто военный министр российской империи был сер, малообразован, а сообразителен лишь в карьерных интригах, и в том, как подластиться к государю. А в деле был малосообразителен. Политковский же был умелый канцелярист и ловко, виртуозно всякие бумаги составлял, всё о чём просил его военный министр, а не только что он должен был делать как директор канцелярии комитета о раненых. Вот за всегдашнюю услужливость министр и прикрывал его всегда.

А вот у Дубельта, думаю, были вполне меркантильные интересы — Политковский снабжал генерала довольно-таки крупными денежными суммами и делал это, как уже было отмечено, весьма изящно. Но без сомнения, Александр Гаврилович именно покупал благосклонность высокого жандармского чина и главы высшего полицейского сыска.

Вот такие были в наличии два мощнейших покровителя, два краеугольных камня, на коих и зиждилась райская жизнь тайного советника Политковского.

Деньги вокруг тайного советника лились рекой, никогда не иссякавшей и не замерзавшей.

И что же? Политковский стал владельцем крупного состояния? Ничего подобного! Он, как можно судить, всё обратил на карточную игру.

Деньги раненых и военных инвалидов, в основном, исчезли за ломберными столами в его гостиных (в его «квартирке» была целая сеть гостиных и были даже потаённые гостиные).

Цинизм этого жизнерадостного толстяка столь велик, столь вопиющ, что я не могу прийти в себя от изумления.

Пожалуй, остаётся только вместе с императором Николаем Павловичем горько сожалеть, что Политковский умер и не дожил до каторги, коей, безо всякого сомнения, в полной мере он заслуживал.

И мне лично ужасно обидно, что от возмездия ушли светлейший князь Чернышёв и генерал Дубельт, к моменту суда по делу Политковского ещё вполне живые.

Вообще строгому и даже грозному нашему императору, яростному борцу с казнокрадами и их пособниками, как видно, и в голову никак не могло прийти, что сих двух персон можно преследовать, арестовать, судить. Более того, Его Императорское Величество никогда бы этого не допустил.

Сорок третья глава. Как все случилось

Да, два чрезвычайно высоких покровителя в лице Чернышёва и Дубельта являлись для Политковского в его грандиозном воровстве самым настоящим прикрытием.

Однако это далеко не всё. Тут надобно непременно назвать ещё одно сверхважнейшее обстоятельство, напрямую, кстати, связанное как раз с этим покровительством, и ещё с одной особенностью чиновничьих форм и традиций.

Понимаете, получалось так, что сотрудники канцелярии комитета о раненых контролировали и проверяли сами себя.

Через комитет о раненых проходили поистине громадные суммы, и они требовали тщательного и постоянного контроля за их употреблением. Но ничего этого не было и в помине! Факт немыслимый, невозможный, и при этом абсолютно реальный, увы. Да, совершенно никакого контроля!

Дело в том, что абсолютно все денежные дела комитета о раненых были напрочь изъяты из государственного контроля и проверки. Этим занимались сотрудники канцелярии данного комитета, то бишь сами проверяли свою финансовую отчётность. при этом открывалась такая широчайшая возможность пользоваться всем денежным фондом, комитета, которую трудно вообразить.

А император после этого совершенно бессмысленно отстранил от работы сенатора Брискорна, помощника государственного контролёра. При чём тут Брискорн, если по правилам, утверждённым чуть ли не военным министром Чернышёвым, чиновники канцелярии сами составляли финансовую отчётность и сами же себя и контролировали, то есть им как бы дозволяли расхищать казну комитета, раз проверяющих в принципе не было.

Да, самый настоящий абсурд, но он существовал в действительности.

И тут ещё надобно помнить вот что. У комитета раненых был свой весьма внушительный бюджет, но это не всё. В комитете также оприходовались громадные денежные вливания, поступавшие от разных благотворителей и купеческих обществ.

Иногда в пользу комитета о раненых составлялись целые завещания. Полученные по ним имения часто продавались, а вырученные деньги чиновники комитета помещали под проценты в разные кредитные учреждения.

И при этом совершенно никакого контроля? Понимаете ли? Я лично не понимаю, как такая ситуация могла возникнуть и утвердиться. Что творилось в голове высшего начальства, когда оно допустило это?

Сложившаяся в комитете о раненых метода управления ведь фактически означала призыв, раздавшийся сверху:

«Воруйте!! Воруйте, чиновнички родные!!! Вас никто никогда не проверит! А как попробует кто явиться с инспекциею, так военный министр такую острастку им задаст, что и матерь родную враз позабудут! Так что смелее, ребятки! Хапайте, ничуть не стесняясь!»

Ежели чиновники сами проверяют свои финансовые отчёты, сами приходуют поступающие суммы, сами назначают пенсии, сами их выписывают, так чего же можно ещё ожидать, как ни самого что ни на есть повального воровства?!

И оно, воровство это, явилось, утвердилось, расцвело пышнейшим цветом.

Сорок четвертая глава. От публикатора: несколько принципиальных уточнений

Вот о чём не договорил в своих записках, господин Жульковский.

Комитет о раненых, между прочим, ведь напрямую подчинялся императору! Приходится признать: император Николай Павлович, выходит, и допустил это, прошляпил такую грандиозную аферу. Однако сам Николай Павлович виновным себя отнюдь не считал — упаси Господь!

Можно ли говорить о вине нашего строгого и придирчивого обычно государя, вникавшего до мелочей касательно того, что было связано с военным министерство особенно?

Увы, я просто вынужден признать, что в данном случае вина имела место, и самая несомненная.

В чём же конкретно эта вина?

А вина заключается в том, что Его Величество никоим образом не вдумался, как устроена работа подвластного ему комитета.

А устроена работа комитета была, как я уже сказал, таким именно образом, что чиновники сами себя проверяли. Причём сделалось так как раз в царствование Николая Павловича. Во всяком случае, мне известно, что Александр Иванович Чернышёв, став военным министром, реорганизовал комитет о раненых. Тогда и случилась эта страшная беда.

Чиновникам канцелярии комитета о раненых дали немыслимую свободу, и пошло воровство в страшных размерах. Не был бы Политковский, сидел бы на его месте другой, и творил бы со своими подручными то же самое.

Так что государь Николай Павлович виноват, а с ним и любимчик его Александр Иванович Чернышёв.

Таковы обстоятельства, коих я никак не могу не назвать, публикуя записки титулярного советника Александра Жульковского.

Жульковский эти плачевные обстоятельства, конечно же, отличнейшим образом понимал, но не посмел их упомянуть на бумаге, опасаясь возможных неприятностей по службе, хотя записки им составлялись в счастливые времена императора Александра Второго. Но взрос-то Жульковский в строгие времена Николая Павловича, так что страх в крови у него был, животный страх. И никак не мог он, говоря об афере Политковского, фиксировать при этом вину самого императора, который более всех как будто хотел разоблачить преступников, замешанных в воровстве, и их попустителей.

Вот и приходится теперь мне теперь кое-что договаривать и уточнять.

В целом записки Жульковского крайне любопытны и весьма поучительны. Только они чрезмерно испещрены канцеляризмами, слишком много в них витиеватости, что сильно затрудняет улавливание смысла авторских рассуждений и приводимых в изобилии фактов.

Поэтому канцеляризмы мне пришлось убрать и переменить на современные обороты речи, но при этом не сделано буквально ни единого сокращения, которое бы сказалось на содержательной стороне записок.

Так что, очень надеюсь, у нынешнего читателя особых проблем с восприятием данного текста не должно возникнуть, и давняя как будто афера Политковского будет усвоена во всей своей животрепещущей актуальности.

Ефим Курганов,

доктор философии.

г. Париж.

10-го августа 2012-го года.

Эпилог-двойчатка

1

ПРОЩАЛЬНОЕ ОБРАЩЕНИЕ АЛЕКСАНДРА ЖУЛЬКОВСКОГО КО ВСЕМ, КОМУ КОГДА-НИБУДЬ ПРЕДСТАВИТСЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ОЗНАКОМИТЬСЯ С НАСТОЯЩЕЙ ЗАПИСКОЙ

Вот и кончен, наконец, мой рассказ, любезные читатели и читательницы.

Встретимся мы теперь в другой раз, и, надеюсь, уже с иным совсем героем. Быть может, он не будет таким наглым подлецом, каковым оказался тайный советник и камергер Александр Политковский, дворянин Политковский, напрочь забывший о чести своей.

Отнюдь не все тайны, связанные с сей позорною личностию, выше были мною раскрыты.

Но всё ж таки, как я полагаю, основные перипетии громкого некогда дела Политковского описаны, и я рассчитываю, хочу рассчитывать, что сделано это было мною с надлежащею точностию. Во всяком случае, я неизменно стремился к оной. Стремился писать без явных искажений и без привлечения досужих домыслов, писать думая лишь об истине, да об справедливости.

Но вот довольно многие петербургские сплетни я учитывал, пробуя осторожно вычленить из их состава некое рациональное зерно, а вернее, множество реальных зёрнышек. Сплетням никак не следует слепо доверять, но при этом они есть род особого документа, ибо свидетельствуют, о чём и как говорят в обществе.

Да, и ещё я попытался восстановить кой-какие тайные беседы, весьма важные (скажем, разговоры Его Величества и генерал-фельдмаршала Паскевича), допросы даже (скажем, чиновников, арестованных по делу Политковского), но заверяю, что делал это только на основании достоверных свидетельств и авторитетных изустных преданий.

Опять же анализ поведения государя Николая Павловича был сделан мною не на пустом месте — в первую очередь я пользовался целым рядом секретных записок видных российских сановников, тексты коих, к великому счастью моему, оказались мне вдруг доступны.

Вообще, что касается источников, то мне принесла также неоценимую пользу анонимная рукопись «Записки любознательной дамы». Не исключено, что автором их явилась одна из бывших возлюбленных Политковского, но она явно принадлежала не к актёрскому миру, а к среде аристократии. Но самое главное то, что в сих записках представлены живые зарисовки, как именно жил Политковский, этот негодяй и вор, как он шиковал на деньги инвалидов и раненых.

Закончу же свои беглые заметки вот каким рассуждением, для меня не только очевидным, но ещё и крайне важным.

История о том, как подло, жестоко, бесчеловечно расхищался многомиллионный капитал комитета о раненых, основанного в 1814-м году государем Александром Павловичем, никоим образом не должна быть предана забвению. Забыть её было бы просто преступно. Посему я и почёл долгом своим написать то, что я сейчас написал.

Более того, я неискоренимо убеждён, что именно каждая деталь этой жуткой воровской истории должна быть по возможности сохранена в нашей памяти — сохранена в назидание потомкам нашим.

И вообще надобно непременно знать не токмо своих героев и праведников своих, но и своих мерзавцев, своих исчадий ада, дабы никогда не уставать проклинать их.

Александр Политковский и его гнусная шайка чиновников-расхитителей — будьте же вы все на веки вечные прокляты! И да будут прокляты все, кто попустительствовал им, кто закрыл глаза свои на безобразия, творившиеся в военном министерстве!

А.Ж.

г. Санкт-Петербург.

10-го августа 1877-го года.

2

ОТ ПУБЛИКАТОРА — К ЧИТАТЕЛЯМ

Из записок Александра Жульковского, составленных более или менее скрупулёзно и точно, становится очевидно, что тайный советник Политковский за годы своей службы в канцелярии комитета о раненых похитил из комитетского денежного фонда один миллион двести тысяч рублей серебром.

Всё так. Но хочу сделать одно добавление, мне кажется, немаловажное.

Говоря об украденной сумме, Жульковский, видимо, основывался на показании, которое дал следственной комиссии казначей канцелярии комитета о раненых надворный советник Иван Фёдорович Рыбкин.

Во-первых, приведу соответствующую часть рыбкинского показания (в архиве министерства внутренних дел мне была предоставлена писарская копия допроса):

Рыбкин И. Ф.: «Политковский брал всегда казённые деньги через меня из сумм комитетских. Всего же к 1853-го году перебрано директором казённых сумм до 1.200 000 рублей серебром. Политковский брал у меня деньги не по письменным требованиям, а всегда лично, при начальнике счётного отделения и под особые каждый раз расписки, которые хранились в казённым денежном сундуке обще с комитетскими деньгами. Вместо сих расписок Политковский в 1851-м году выдал мне общую, которая найдена комиссиею в моей конторке. После этой общей расписки хотя и давал Политковскому деньги, но без всяких расписок».

Итак, документально подтверждено, что Политковский взял из денежного фонда комитета о раненых один миллион двести тысяч рублей.

Однако тут возникает одно серьёзнейшее «НО».

Всё дело в том, что когда Иван Фёдорович Рыбкин был принят на должность кассира в канцелярию комитета о раненых, Политковский уже не первый год работал в комитете и давно занимался воровством казённых сумм.

Прежний кассир умер. Им был коллежский советник Горбунов. На его место как раз и был принят Рыбкин.

И Иван Фёдорович, естественно, мог фиксировать лишь суммы, которые брались Политковским, с того самого момента, как был назначен кассиром, но никак не ранее. Как всё происходило при Горбунове Рыбкин не знал, и какие именно суммы тогда изымались, не ведал.

И Рыбкин в своих показаниях восстановил лишь те суммы, которые проходили через него, и никакие иные.

Так что миллион двести тысяч рублей серебром — это только то, что было украдено при Рыбкине и никак не касается предыдущего, горбуновского периода.

На самом деле тайный советник Политковский, неустанно трудясь в канцелярии комитета о раненых, наворовал гораздо больше. Это совершенно несомненно.

И ещё. Речь ведь у нас шла о суммах, которые извлекались из бюджета по самовольному указанию Политковского. А ещё ведь чиновники его (Рыбкин, Тараканов, Путвинский) подворовывали для себя, не ставя об этом в известность своего начальника. Сначала они скрывали это от следователей, валя вину на покойного Политковского, но затем сознались.

Был такой случай, например.

Генерал от инфантерии де Ласси пожертвовал в пользу изувеченных воинов пятьдесят тысяч рублей серебром. В обеспечение этой суммы он представил закладной лист на одно имение. Чиновники канцелярии комитета о раненых сделали так, что этот акт не был зарегистрирован в кассовой книге. Имение было продано, в комитет поступило пятьдесят тысяч рублей. Начальник счётного отделения Тараканов, помощник директора канцелярии Путвинский и казначей Рыбкин разделили эту сумму поровну, и по частям получали её от Рыбкина в течение нескольких лет.

И случай этот, конечно, отнюдь не был единственным: более того, это показательный случай.

В канцелярию комитета о раненых, судя по всему, на раз поступали бумаги с дарственными, которые чиновниками зачастую планомерно и продуманно не учитывались. И Политковский, директор канцелярии, зачастую об этом и не узнавал. И, соответственно, суммы, вырученные по дарственным, не были включены в тот миллион двести тысяч, что был похищен самим Политковским и стал потом предметом розыска назначенной императором Николаем Павловичем следственной комиссии.

То, что самовольно, без согласования с начальником, накрали чиновники канцелярии, это вообще отдельная статья, мало кого тогда интересовавшая.

Следователи были сосредоточены, в первую очередь, на пропавшем миллионе. Им, собственно говоря, было не до сумм, которые вовсе не были учтены в кассовых книгах, но, тем не менее, были расхищены.

То, что не было учтено в кассовых книгах, — решили, как видно, следователи — можно и не искать, ведь этого как бы и не было.

Тем более что кассовых книг за время управления Политковского скопилось много десятков и всех их надо было скрупулёзнейше изучить на предмет поиска растрат, и изучить в наикратчайшие сроки, ибо государь ужасно торопил. Так что работы и так было невпроворот.

А историю с пожертвованием, сделанным генералом де Ласси, узнали совершенно случайно.

Казначей Рыбкин, поначалу всё старательно валивший на покойного Политковского, после многочасовых допросов как-то вдруг сильно пал духом, отчаялся, что сможет отбиться, вот и выложил следователям этот рассказ. Но потом, правда, пришёл в себя и держал рот на замке, когда речь заходила об его собственных финансовых проделках.

Ну, следователи особенно и не настаивали, они ведь еле успевали и в кассовых книгах разобраться, хотя и было очевидно, что случай, о котором проболтался казначей Рыбкин, далеко не единственный.

Идея, что Политковский совратил некоторых чиновников его канцелярии, ставших в итоге исполнителями его преступной воли, вполне всех устраивала, хотя следователи явно должны были понимать, что реальная картина и сложнее и гораздо страшнее. Но времени было мало, да и не стоило расстраивать императора малооптимистическими выводами, а то осерчает, и тогда всем мало не покажется.

Таков, полагаю, был ход мыслей следователей, коих возглавляли ведь два царских генерал-адъютанта (Анненков и Игнатьев).

Так что аргумент «не надо расстраивать императора» был очень важен. Его полностью поддерживал и генерал-фельдмаршал Паскевич, председатель военно-судной комиссии.

И история с пожертвованием генерала от инфантерии де Ласси, и подобные ей другие истории, с громадным облегчением были задвинуты куда подальше, что по последствиям своим просто преступно.

Но зато император не был расстроен больше, чем был уже расстроен, и его приближенным не досталось от него нагоняя больше, чем и так досталось.

Вот из-за этих гнусных подлых соображений пред Николаем Павловичем границы творившегося воровства всё суживались и суживались.

Так как денежный фонд комитета о раненых расхищал не только Политковский, но и другие чиновники его канцелярии, так как документы на пожертвования в канцелярии далеко не всегда официально фиксировались, то естественным образом следует вывод, что полные масштабы украденного тогда восстановить пока что невозможно.

Можно лишь говорить, что КАК МИНИМУМ исчезла четверть бюджета комитета о раненых. Максимум же исчезнувшего нам просто неизвестен. И, судя по всему, этот максимум был, увы, достаточно велик. Раненые и увечные обворовывались совершенно безбожно и дико.

Таков наш неутешительный, но зато честно, непредвзято сформулированный итог, вывод из того, что было собрано Александром Жульковским и заключено им в папку номер «13».

Впрочем, этот итог никак нельзя считать окончательным. Полная и объективная история дела тайного советника Александра Политковского ещё должна быть написана.

Скрупулёзная работа, проделанная много десятилетий назад Александром Жульковским, — это только начало.

Но надо признать и то, что исключительная актуальность для нашего времени работы Жульковского совершенно очевидна. Его папка номер «13» во многих отношениях предваряет некоторые существенные тенденции нынешнего времени.

Россия ныне погрязла в финансовых махинациях, провозвестницей которых во многом как раз и явилась афера Политковского, которая в начале 1853-го года, фигурально выражаясь, взорвала сонный Петербург.

Историю о том, как расхитители десятилетиями орудовали в военном министерстве российской империи нужно помнить и помнить. Даже, пожалуй, назубок знать.

Е.К.

г. Париж.

20-го декабря 2012-го года.

Post scriptum. От публикатора

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА, ИЛИ СВЯЗКА СТАРЫХ БУМАГ

Буквально вдогонку посылаю три презанятнейших документика (и четвёртый дополнительный, на правах постпостскриптума, так сказать), на днях попавшиеся мне в архиве Славянского института в Париже, когда я просматривал коллекцию рукописей из собрания князя Феликса Юсупова.

А документики эти не просто презанятнейшие, а ещё и весьма скандальные — чудо, что вообще сохранились и дожили до наших времён.

Находка была совершенно неожиданная, но доставила мне много радости, даже восторга.

Правда, ничего особо нового я не извлёк из знакомства с этими бумагами, некогда чрезвычайно секретными, но зато подтвердились весьма многие мои предположения и старые петербургские слухи.

Ефим Курганов.

30-го декабря 2012-го года.

г. Париж.

1

Император Николай — Санкт-петербургскому обер-полицмейстеру А. П. Галахову

Мая 18-го дня 1853-го года.

В Аничковом дворце.

Господин генерал-адъютант!

Милостивый государь Александр Павлович!

Прослышал я тут ненароком, что появились в столице нашей весьма грязные слухи, будто бы светлейший князь Александр Иванович Чернышёв покровительствовал много лет подлецу Политковскому, и что ежели бы не было сего покровительства, то воровство из бюджета военного министерства более чем миллиона рублей серебром было бы просто невозможно.

Ежели сия наигнуснейшая клевета на достойнейшего государственного мужа в течение ближайших суток не прекратится, то повелеваю вам, милостивый государь Александр Павлович, незамедлительно сыскать мне зачинщиков и распространителей оной. А уж я их сгною в Сибири, на рудниках, не сомневайтесь.

Так что рекомендую сии отвратительные слухи незамедлительно пресечь.

К тому же светлейший тяжело болен, Вы же отличнейше осведомлены об сём обстоятельстве.

Кидаться злобно на одержимого недугом человека — это какими же мерзавцами надобно быть!!! Да, совсем неплохо бы проучить как следует отвратительных распространителей отвратительных слухов.

Очень рассчитываю на вашу исключительную расторопность, господин генерал-адъютант. Подчёркиваю: ОЧЕНЬ.

А теперь, милостивый государь, извольте принять уверения в моём неизменном благорасположении к вашему превосходительству.

Николай.

2

ИЗ ПРИВАТНОГО ДНЕВНИКА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА

Мая 18-го дня 1853-года.

Братец мой, великий князь Константин Павлович, назвал генерала Клейнмихеля, заведующего у меня путями сообщения, «гадким и низким человеком, недостойным находиться вблизи императора».

Я, согласившись в принципе с этой характеристикою, написал брату в ответ, что, к несчастию, более чем часто бываешь вынужден пользоваться услугами людей, которых не уважаешь, ежели они могут принести хоть какую-нибудь пользу.

Так и с Клейнмихелем, и со многими другими у меня. Знаю прекрасно, что они мерзавцы. Но опираюсь именно на них. Выхода-то нет (у меня, во всяком случае). А процветание отчества поважнее моральных (а вернее, аморальных) качеств тех подонков, что окружают мой трон.

Мая 19-го дня.

Чиновнички наши есть беда, драма (трагедия даже, пожалуй), а главное — несмываемый позор наш. Но других-то у меня нет, не может быть, и не будет уже.

Замените их, говорят горе-советчики. Только ведь шило на мыло не меняют. Я лично сию мудрость хорошо усвоил на практике.

Вот и имею дело с этими ворюгами и на них вынужден полагаться, рассчитывать и пользоваться их услугами и ещё приближать их к себе.

Да, положение безвыходное.

Вот такая судьба горемычная быть российским императором. Жалуйся — не жалуйся, а это так.

А я и не жалуюсь. Царю себе в окружении воров, пресекаю лишь самые вопиющие случаи лихоимства, но никак не более того.

Надеюсь лишь, что Господь хоть когда-нибудь смилостивится над многострадальной Россиею. А ведь может и не смилостивится. Я и такую возможность не хотел бы, конечно, но готов с болью в сердце своём допустить.

Может, и не вырвут никогда воровское семя из чиновничьей среды нашей. Это ведь среда совершенно гиблая, поражённая неизлечимою болезнию. Вот кабы всю её разом изничтожить… Я бы всей душою, так ведь не дадут либеразишки треклятые, в человеконенавистники тут же запишут…

Мая 20-го дня.

Политковский… Дело как будто закрыто, а я вот никак не могу забыть его. И этот подлец толсторожий стоит как живой у меня пред глазами.

Дело даже не в том, что он воровал, Кто же у нас потом не ворует? Я — точно. За остальных ручаться не берусь.

А дело в том, что сей Политковский оказался чересчур уж нагл и глуп. Дело в том, что он, будучи чиновником средней руки, позволил себе жить, как Крез, или как халиф какой-нибудь, буквально обрекая действия свои на неизбежное грядущее разоблачение.

Да ещё и на Чернышёва моего теперь пала тень подозрения. Вот идиот! Кажись, своими руками бы разорвал мерзавца. Но он посмел ускользнуть от справедливого возмездия — а Ванька Паскевич говорит, что, страшась гнева моего, сам отравил себя ядом.

Эх, и отделал бы я его словом своим царским, страху бы навёл дикого, а потом в каторгу. Нет для вора наказания лучшего, чем наша российская каторга. Это будет посильнее, чем ад.

Да, ужасно обидно, что так и не смог поговорить я с ним власть, по душам (хотя какая у него душа? Зловонное болото!), и что в каторгу так и не попал он потом. До слёз просто обидно. Ну ничего…

Зато остальные наши чиновнички-ворюги должны теперь явно поутихнуть, хоть на какое-то время хотя бы. Я весьма сильно на сие рассчитываю. Так что польза от происшедшего точно есть.

Затем, ясное дело, опять примутся за старое и ещё шибче, чем прежде, но покамест хотя бы малая передышка для меня и для России будет.

А вот Чернышёва тронуть никому не позволю — он хоть и болван, и зарвавшийся даже ещё болван, но зато ежели б не он, то совсем неизвестно, сидел ли бы я сейчас на престоле.

Мая 21-го дня.

Позорное дело Политковского подвело к одно истинно страшному открытию, коему, увы, я никак не смогу дать хода, как бы того ни желал.

Лифляндец Леонтий Дубельт — наивернейший слуга моему престолу, истинная опора трона.

Он умница, и прозорливец, и труженик неутомимый.

Леонтий Васильевич и начальник штаба отдельного жандармского корпуса, он же управляет третьим отделением, он же товарищ министра внутренних дел, и он же был… страшно выговорить…

В общем, он оказался пайщиком в игорном притоне у мерзавца Политковского. Более того, в некотором смысле, можно сказать, он был на содержании у сего Политковского.

Всё это я теперь более или менее знаю, но к ответу Леонтия Васильевича призывать ни в коем случае не буду, тем более что негодяй Политковский ведь непоправимо мёртв, а он ведь не только преступник, но и свидетель, и единственный, кто мог бы серьёзно уличить Дубельта.

Дубельт мне страх как нужен для поддержания порядка в обширной и не весьма спокойной империи моей. И это как раз та личность, которая в действительности дирижирует пятитысячной армией агентов Третьего отделения.

Выхода нет: так что придётся уж помалкивать мне, до поры до времени, во всяком случае.

Мая 22-го дня.

А Политковский, сей закоренелый негодяй, главарь шайки чиновников-расхитителей, никак не идёт у меня из головы. Да и ясно, что не идёт. И прогнал бы, да не в моих это силах.

Он ведь нанёс страшный урон и военному министерству, и всей империи, и мне лично. И то был, к несчастию, ущерб отнюдь не только финансовый. Плюнул, можно сказать, в душу русскому человеку.

И вот ещё какая мысль сейчас в голову мне пришла, и именно как раз в связи с Политковским.

Говорили у нас прежде: дуракам закон не писан. А у ведь сейчас у нас на самом-то деле несколько иначе — ворам закон не писан.

Так что эту народную мудрость придётся, как видно, переделать.

Мая 23-го дня.

А проклятый Политковский всё является мне. Ухмыляется, подмигивает наглейшим образом и манит, манит за собой.

После этого я просыпаюсь с каким-то отвратительным чувством тошноты и гадливости.

И он не один. За ним вырисовывается в тумане вся шайка его сообщников и пособников.

3

РАСПИСКА

Сим удостоверяю, что обязуюсь войти на паях в число содержателей клуба азартных игр, действующего под эгидою камергера Александра Политковского и собирающегося в его собственных апартаментах.

Причитающийся с моей стороны взнос согласился представить вышеозначенный господин Политковский (я же при случае всю сумму ему непременно верну, что также удостоверяю).

Я согласился присутствовать в числе руководства клуба лишь по одной только причине: дабы прикладывать, в соответствии с опытом службы моей, все силы к тому, чтобы всё в сём приватном клубе соответствовало законам нашим и не выходило бы за пределы благочиния.

Согласие своё даю по настоятельнейшей просьбе камергера Политковского.

Леонтий Дубельт,

генерал от кавалерии,

управляющий Третьим отделением

собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Февраля 12-го дня 1849-го года.

Удостоверено титулярным советником Путвинским и коллежским асессором Таракановым.

POST POST SCRIPTUM

В завершение же приведу пример одного лживого документа (таких существует много, и в громадном количестве).

Генерал Дубельт прекрасно понимал, что потомки непременно привяжутся к нему за то, что он имел общие дела с Политковским. И вот что умница Леонтий Васильевич придумал.

Он вёл дневник, как видно, рассчитанный на то, что его когда-нибудь прочтут и даже тиснут в печати.

И вот в этом дневнике появляется следующая запись:

«Февраль 4. Скончался тайный советник Политковский. Он был правителем дел комитета 18 августа 1814 года (это день, когда комитет был основан, и эта дата стала его официальным названием — Ефим Курганов). Все инвалидные капиталы переходили через его руки, и по его кончине обнаружилось, что он растратил более миллиона рублей серебром. Члены комитета, генерал-адъютанты Ушаков, Колзаков, Гербель и другие, должны за это ответствовать, и их имение описано. Бессовестно, безбожно! Бедный государь день и ночь хлопочет и старается, чтобы всё было исправно, а тут люди в таких чинах обманывают его доверенность!»

Обратите внимание, что Дубельт пишет о Политковском как о чужом, мало знакомом ему человеке, и об самой афере пишет чрезвычайно отстранённо, как бы не имея к ней ровно никакого отношения… И при этом сообщает о смерти Политковского 4-го февраля.

Между тем, он в любом случае знал, хотя бы как управляющий Третьим отделением, что Политковский неожиданно скончался первого февраля, буквально перед началом аудиторской проверки. И должен был узнать об этом незамедлительно.

Ошибка, ясное дело, преднамеренная, сделанная с тем, чтобы подчеркнуть, что генерал Дубельт к Политковскому ни отношения, ни интереса не имеет и пользуется лишь слухами, когда говорит о нём.

Естественно, в данном конкретном случае дневнику генерала Дубельта никак верить нельзя. Это совершенно подлинный и вместе с тем ложный документ, я надеюсь, что он никого не сможет ввести в заблуждение. Хитроумный Леонтий Васильевич тут — хочется верить — просчитался.

—//—

Content

Ефим Курганов
Воры над законом, или Дело Политковского
(роман, основанный на реальных фактах и построенный на вымышленных документах)

От публикатора: история папки номер «13»

Глава первая. Повествующая об одном загадочном военно-судном деле

Глава вторая. Непосредственно касающаяся комитета о раненых и его членов

Глава третья. В коей появляется собственною персоною светлейший князь Александр Иванович Чернышёв

Глава четвертая. В которой светлейший князь Чернышёв бесповоротно исчезает

Глава пятая. В коей всё ж таки опять появляется светлейший Князь Чернышёв

Глава шестая. Великая канцелярская битва началась

Глава седьмая. Канцелярские интриги

1

2

Глава восьмая. Фиаско близится

1

2

Глава девятая. Ускользнул, подлец!

Глава десятая. Отпевание высочайше отменено

Глава одинадцатая. Кое-что о том, что произошло в два утра — 3-го и 4-го февраля

Глава двенадцатая. От публикатора: царь и его любимчик

Глава тринадцатая. Надежды рушатся и вновь возникают

Глава четырнадцатая. Тайиа раскрыта (первая часть)

Глава пятнадцатая. Тайна раскрыта (вторая часть)

Глава шестнадцатая. Государь за работой

1

2

3

4

5

Глава семнадлцатая. От публикатора: Путвинский и Паскевич

Глава восемнадцатая. От публикатора: опять Путвинский и Паскевич

Глава девятнадцатая. Сенатор Брискорн трепещёт

Глава двадцатая. От публикатора: государь и контролеры

1

2

Глава двадцать первая. Суд (начало)

Глава двадцать вторая. Суд (продолжение)

Глава двадцать третья. Суд (окончание)

Глава двадцать четвертая. Справка об генерале Ушакове (от публикатора)

Глава двадцать пятая. А воры где?

Глава двадцать шестая. Ужин у императора и его неожиданные последствия

Глава двадцать седьмая. Император в бешенстве

Глава двадцать восьмая. Император все никак не успокоится (вставка от публикатора)

Глава двадцать девятая. После приговора

Глава тридцатая. Некоторые соображения публикактора

Тридцать первая глава. Обер-полицмейстер в растерянности

Тридцать вторая глава. В погоне за балеринами

Тридцать третья глава. Новые ноходки

Тридцать четвертая глава. Зачем? (гипотетический ответ на неизбежный вопрос)

Тридцать пятая глава. Наказание для живых и мертвых

Тридцать шестая глава. Кое-что о Политковском и двух братьях Яковлевых

Тридцать седьмая глава. Несколько дополнений к главе предыдущей

1

2

3

Тридцать восьмая глава. От публикатора. И опять об карточном долге Саввы Яковлева (некоторые подробности)

Тридцать девятая. Опять о карточном долге, и ещё о том, как жил тайный советник Политковский

Сороковая глава. А был ли карточный долг? (публикация одного документа)

Сорок первая глава. Два друга — две смерти Савва Яковлев и Александр Политковский

Сорок вторая глава. Совершенно определенный ответ на один коренной вопрос

Сорок третья глава. Как все случилось

Сорок четвертая глава. От публикатора: несколько принципиальных уточнений

Эпилог-двойчатка

1

2

Post scriptum. От публикатора

1

2

3